Перед тем, как отправиться в Чокхэдо

Дисклеймер от переводчика

Уважаемые читатели,

Прежде чем вы продолжите знакомство с этим произведением, я, как переводчик, считаю своим долгом сделать важное заявление относительно его содержания.

1. Отношение к содержанию: Данный текст является художественным переводом оригинального произведения «Чокхэдо» автора Чха Гё. Моя задача заключалась в максимально точной и бережной передаче авторского замысла, стиля и сюжета на русском языке. Содержание новеллы, включая описание криминальной деятельности, изготовления и употребления наркотических веществ, сцен насилия и аморальных поступков персонажей, является исключительно продуктом творческой фантазии автора.

2. Личная позиция: Я категорически осуждаю и не поддерживаю любую деятельность, связанную с производством, распространением и употреблением наркотиков, а также любые формы насилия и противозаконного поведения, описанные в книге. Мои личные убеждения и моральные принципы полностью расходятся с действиями и мировоззрением персонажей данного произведения.

3. Цель перевода: Перевод выполнен с единственной целью — познакомить русскоязычную аудиторию с произведением современной корейской литературы в жанре BL. Он не является пропагандой или оправданием описываемых в нем явлений.

4. Художественный вымысел: Прошу воспринимать эту историю исключительно как художественный вымысел, предназначенный для взрослой аудитории. Все события, персонажи и их поступки не имеют отношения к реальной жизни и не должны рассматриваться как руководство к действию или пример для подражания.

Переводчик не несет ответственности за оригинальное содержание, созданное автором, и призывает читателей к осознанному и критическому восприятию текста.

Спасибо за понимание.

Дисклеймер от автора

Названия корейских регионов, тэнамский диалект, законы и прочее, встречающиеся в произведении, являются вымышленными. Методы изготовления и выращивания наркотиков также описаны с элементами вымысла, поскольку их точное изложение нарушает закон о наркотиках. Надеемся, это не вызовет у вас затруднений при чтении.

Нанум-энциклопедия │ Страница об острове (Автор: antae****)

<Чокхэдо> 赤海島

[Краткое описание] Остров, относящийся к уезду Чокхэ-мён, округа Сопхён-гун, провинции Тэсонам-до.

[Фото] │ Пристань Чокхэсончхан на острове Чокхэдо

· Местоположение: Провинция Тэнам-до, округ Сопхён-гун, уезд Чокхэ-мён

· Площадь: 0.89 км²

Площадь острова составляет 0.89 км², а длина береговой линии — 7.7 км. Название «Чокхэдо» (Остров Красного Моря) он получил потому, что на закате, когда солнце садится, море и горы окрашиваются в багровый цвет, словно солнце тонет в самом острове. Хотя горы и море, образующие остров, невероятно красивы, морской путь к нему изобилует частыми волнами и мелкими скалистыми островками. К тому же, из-за удалённости пассажирские суда сюда не заходят, курсируют только грузовые.

- [1] Чокхэдо (적해도, Jeokhaedo): Название главного острова, на котором разворачиваются события. Состоит из иероглифов 赤 (적, jeok) — «красный», 海 (해, hae) — «море» и 島 (도, do) — «остров». Буквально переводится как «Остров Красного Моря».

Чтобы посетить остров, необходимо сначала связаться и договориться о прибытии, а при отъезде также нужно сделать звонок, чтобы за вами прислали лодку. Местные жители иногда добираются на своих рыболовецких судах. На соседний остров Сопхёндо, популярный летний курорт, часто заходят скоростные катера, но на Чокхэдо они не ходят, поэтому попасть туда можно только через Сопхёндо.

- [2] Сопхёндо (소평도, Sopyeongdo): Соседний с Чокхэдо остров, который служит пересадочным пунктом для путешественников с материка. В отличие от изолированного Чокхэдо, он является туристическим местом.

Путь от порта Чхонпхо до Сопхёндо на скоростном катере занимает 2 часа, а от Сопхёндо до Чокхэдо на грузовом судне — ещё 2 часа, так что общая дорога с материка занимает 4-5 часов. (Грузовое судно доставляет на остров предметы первой необходимости раз в три недели.) Менее сорока жителей острова занимаются рыболовством, сельским хозяйством и скотоводством, обеспечивая себя всем необходимым.

- [3] Чхонпхо (천포, Cheonpo): Название материкового порта, откуда отправляются суда на острова Сопхёндо и Чокхэдо.

— Хм-м...

Мужчина, который использовал набитую деньгами сумку вместо стола и смотрел в ноутбук, равнодушно почесал щеку. Жизнь на острове неудобна, но по части безопасности ему нет равных, что делает его идеальным местом для работы. Это был не первый раз, когда он выбирал остров в качестве мастерской.

Хотя это место ему порекомендовал крупный клиент, господин Кан, сказав, что у него там есть знакомый, мужчина немного колебался, так как добираться туда было довольно хлопотно.

Он ещё раз поискал информацию о Сопхёндо, перевалочном пункте. К счастью, на Сопхёндо была хорошо развита туристическая инфраструктура: имелись гостевые дома, и лодки ходили часто. Он решил, что можно будет оставить своего напарника на Чокхэдо, а самому оставаться на Сопхёндо и в Чхонпхо, лишь изредка наведываясь, чтобы забирать готовую продукцию.

— Решено, едем сюда.

Приняв решение, мужчина повернул ноутбук к сидящему рядом напарнику. Тот, сидевший с идеально прямой спиной, клевал носом, но, даже не взглянув на экран, кивнул.

— Сколько часов добираться?

— Четыре.

— Спать в хижине?

Дремавший мужчина наконец открыл глаза и посмотрел на экран. Его напарник, шире раскрыв ноутбук, чтобы тому было лучше видно, усмехнулся. Хотя он всегда подготавливал мастерскую, тот каждый раз задавал один и тот же вопрос. Года два назад, когда они решили создать нечто новое, они около двух месяцев провели в хижине на острове, где жило всего семь семей. Видимо, теперь при слове «остров» у него автоматически всплывали те воспоминания. Непонятно, почему он так беспокоился, ведь никто его не заставлял, он сам этого хотел.

— Слышал от хёна Кана, что товар, который выращивает здешний староста, — высшего качества в Азии. Раз уж он в этом деле, то, поди, всё сделает как надо. Сейчас позвоню, узнаю, есть ли свободный дом, так что не парься.

- [4] Хён (형, hyeong): Корейское обращение, которое мужчина использует по отношению к старшему по возрасту мужчине (другу или брату). В тексте использована форма «хёна Кана» (강형, Gang hyeong), где Кан — это фамилия, а «хён» используется как уважительный суффикс.

— Высшего качества в Азии? И он растёт здесь?

— Ага. Подлижешься немного к старосте, получишь хорошую дурь покурить, так и время незаметно пролетит.

— Даже если тысячу раз подлижешься, он тебе её не даст. Разве что на обмен предложишь.

Мужчина усмехнулся, закрыл ноутбук и достал телефон. Его напарник снова скрестил руки на груди, выпрямил спину и задремал.

Две недели спустя, в конце марта, на закате к пристани Кихон-ри на Чокхэдо подошло грузовое судно. У ветхой пристани, где были пришвартованы три-четыре маленькие рыбацкие лодки, стояло несколько местных жителей, вышедших встретить капитана.

Едва причалив, капитан, с сигаретой в зубах, тепло поприветствовал встречающих. Перебрасываясь новостями с материка и с острова, он не спешил разгружать ящики, даже когда докурил сигарету.

Когда торговец закурил вторую и начал болтать с хозяйкой магазина, из-за груды ящиков на палубе внезапно показались человеческие фигуры. Двое молодых мужчин. Один был настолько высок, что его голова торчала над остальными, а второй, ростом и телосложением похожий на медведя, выглядел как бандит.

Это были первые чужаки в этом году. При виде неожиданных гостей жители, как по команде, замолчали. Болтливая хозяйка магазина умолкла первой. На этом маленьком острове, где редко видели чужаков, никто не приезжал без предупреждения. Несколько лет назад, правда, нагрянула целая толпа для съёмок фильма или чего-то в этом роде, но даже тогда они сначала связались со старостой через капитана грузового судна. Обычно все посетители Чокхэдо так и поступали. Ведь если приехать без предупреждения, то негде будет ни переночевать, ни поесть.

— Ещё только шесть, а уже так тихо.

— А, волны сегодня просто жесть... Ух... Эй, у тебя таблетки от укачивания остались?

— Ты же последнюю забрал.

— Это была последняя? Блин, твою мать... Реально сдохнуть можно…

Мужчины, сошедшие с судна, не обращали внимания на застывшие лица местных. Жители, перешёптываясь в незнакомой ситуации, вскоре начали толкать капитана в бок, спрашивая, чьи это гости. Староста их не предупреждал, но было ясно, что капитан не привёз бы их сюда без его ведома.

— Чьи это гости?

— Не старосты ли?

— И что это молодым гостям понадобилось на нашем крохотном острове?

— Эй, кто-нибудь, позовите старосту!

Из-за нежданного визита под алым закатом вытягивались всё новые и новые тени. Они громко переговаривались на своём диалекте, непонятном для чужаков, упоминая имена тех, кого здесь не было, и умолкли лишь тогда, когда появился староста и поздоровался с двумя мужчинами. Как и ожидалось, это были его гости.

Когда двое мужчин отошли на приличное расстояние от пристани вслед за старостой, женщина средних лет с собакой на руках громко кого-то позвала. Ящики, до сих пор лежавшие на палубе, начали сгружать только после того, как появился этот «кто-то». Это был худощавый мужчина с холодным лицом, чьи как попало отросшие волосы были прикрыты грязным полотенцем.

— Видел же, что лодка пришла, чего сразу не явился!

— Ай, уши сейчас лопнут. Говори потише, я и так всё слышу. И Мэ, давай, переноси груз.

- [5] И Мэ (이매, Imae): Имя главного героя. В корейском фольклоре «Имэ» (이매, Imae) — это также название одного из видов токкэби (корейских гоблинов) или духов, часто изображаемого как глуповатое и добродушное существо.

Мужчина, которого назвали «И Мэ», безропотно поднялся на палубу и начал перетаскивать ящики. На вид они были большими и тяжёлыми, и казалось, что ему одному с ними не справиться, но благодаря мышцам, развитым за долгие годы труда, он справлялся со своей работой хорошо.

Хозяйка магазина, стоявшая рядом с крикливой женщиной с собакой, тут же принялась искоса поглядывать на И Мэ. У И Мэ из-за аллергии на свет была на удивление белая для островитянина кожа, и среди смуглых жителей он выделялся, невольно притягивая взгляды.

Когда он перенёс пятый ящик, издалека староста позвал капитана. Хозяйка магазина, до этого косившаяся на И Мэ, теперь уставилась на опрятного мужчину, стоявшего рядом со старостой. Молодые гости с материка тоже были светлее местных, и взгляды сами собой обращались к ним.

Пока И Мэ, обливаясь потом, перетаскивал все ящики с судна, жители просто стояли и болтали. Особенно разговорчивыми были хозяйка магазина и женщина с собакой — парочка вдов средних лет. Когда с материка приезжали гости, всегда поднималась такая суматоха. Тем временем вернувшийся с рыбалки тридцатипятилетний глава молодёжной лиги раздражённо рявкнул на их суету.

— Этим тёткам лишь бы мужика увидеть, так сразу с ума сходят. Как вы потом на фотографии своих мужей дома смотрите?

— А почему я не могу смотреть? Я что, преступление совершила? Это я его убила, что ли? Сам пошёл и сдох.

На этом острове молодых мужчин было всего ничего — двое рабов да четверо из молодёжной лиги, поэтому всё женское внимание доставалось им. Но сейчас, когда появились городские парни неизвестного происхождения и тётки засуетились, он начал беспричинно ревновать.

Тем временем И Мэ, перетащив все ящики, молча взял большие сумки, аккуратно сложенные в углу палубы, и направился к дому старосты. Это был багаж гостей.

Часть 1. Раб с острова

Большие угловатые сумки, неизвестно чем набитые, были довольно тяжёлыми. И Мэ, изо всех сил пытаясь унести их все за один раз, только у ворот дома старосты, когда остановился передохнуть, заметил, что у сумок есть колёсики. Он тяжело вздохнул, словно сокрушаясь о собственном невежестве, и снова двинулся в путь. Когда он нёс их, казалось, плечи вот-вот оторвутся, но стоило взяться за ручку и покатить, они оказались не такими уж и тяжёлыми.

Пройдя мимо высокой каменной стены и войдя в распахнутые оранжевые ворота, он услышал, как громкий смех старосты резко оборвался. На самом большом во дворе участке стоял соответствующего размера помост, на котором сидели гости и староста, попивая что-то, похожее не то на напиток, не то на алкоголь.

Увидев И Мэ, староста поставил свою чашу и молча уставился на него. Гости с материка, следуя его примеру, тоже перестали смеяться и обернулись. И Мэ поклонился и аккуратно поставил принесённый багаж у ворот.

— Проводи гостей в Пога и скажи Су Хян, чтобы накрыла стол.

[1] Пога (포가, Poga): Название старого гостевого дома на острове. Как объясняется в тексте, оно происходит от фамилии По (포, Po) первого поселенца.

После короткой паузы староста тихо произнёс слова. Лицо И Мэ застыло.

Су Хян была молодой девушкой, которую староста привёз с материка четыре года назад. Она была на год младше его, так что в этом году ей исполнилось двадцать два. С тех пор как она приехала на остров, её здоровье резко ухудшилось, и она редко выходила из дома, но когда приезжали гости-мужчины, староста всегда посылал за ней. Прекрасно зная, что после ухода гостей она болеет ещё сильнее.

— Чего застыл? Шевелись живее!

Даже после громкого окрика старосты лицо И Мэ не разгладилось. Су Хян была не в том состоянии, чтобы принимать гостей.

Четыре дня назад молодёжная лига вернулась с Сопхёндо и устроила в общинном доме пьянку. На следующий день пришла Су Хян. За последние несколько лет она так сильно похудела, что юбка, в которой она приехала на остров в восемнадцать, спадала с неё. Когда И Мэ спросил, что случилось, Су Хян, вцепившись в подол этой изношенной юбки, рухнула на землю во дворе и разрыдалась.

«Оппа, мне больно. Так больно, что умираю. Кажется, всё внизу сейчас вывалится».

[2] Оппа (오하야, ohaya): В тексте Су Хян произносит «오하야», что является диалектной формой стандартного корейского обращения «오빠» (oppa). Это слово используется девушкой или женщиной по отношению к старшему брату или близкому старшему мужчине.

Не нужно было спрашивать, почему ей больно и где именно. Всего пару дней назад он обмывал её, мазал лекарством и, не зная, что делать с распухшей промежностью плачущей от боли и жара девушки, просто дул на неё.

И Мэ искоса взглянул на двух гостей, которые встали с помоста и направлялись за своим багажом. Оба были широкоплечими и сильными, как глава молодёжной лиги. Он и сам был высоким для этой деревни, но они оба были выше его, а один из них был крупнее даже братьев Пак, самых больших здоровяков в деревне.

Она ведь ещё не оправилась, как же она будет принимать таких огромных гостей? Кулаки И Мэ сжались. Он не мог сдвинуться с места, заранее беспокоясь, что завтра она снова будет, придерживая юбкой распухшую промежность, рыдать.

— Что делаешь? Гости ждут.

— А, ничего страшного. Просто покажите дорогу, мы сами дойдём.

Уже темнеет, как же вы, гости, одни пойдёте по тёмной лесной тропе? Здесь вам не город, по ночам фонари не зажигают.

Но, конечно, это были лишь мысли. И Мэ снова поклонился старосте и вышел за оранжевые ворота. Если бы он высказал то, что хотел, досталось бы не только ему, но и Су Хян. Когда Су Хян только приехала, он, впервые увидев ровесницу и видя, как много она плачет, несколько раз пытался за неё заступиться. Но тогда жители деревни, говоря, что двое молодых рабов, видать, спелись, начинали издеваться над Су Хян ещё больше прямо у него на глазах. После этого И Мэ жестоко избивали и на неделю запирали в пещере.

Каждый раз, когда они пытались помочь друг другу, повторялось одно и то же, и теперь, спустя несколько лет, они не вмешивались, что бы ни случилось с другим на глазах у людей. Ему не было особенно обидно или жаль. Просто иногда становилось грустно. Бывали моменты печали, но и они не длились долго. Он не мог сам судить, что плохо, а что несправедливо, поэтому не чувствовал ни обиды, ни гнева.

«Рабы с острова» жили по законам, где слова островитян были истиной. И Мэ жил так тринадцать лет, Су Хян — четыре года. А Чхоль Хо, который недавно совершил большую ошибку и сейчас сидел в пещере, жил так уже двадцать один год.

И Мэ, несколько раз с тревогой вздохнув, молча пошёл вперёд. К счастью, по дороге к Пога багаж несли сами гости.

Это был старый дом, одиноко стоявший на поляне у холма, в двадцати минутах от пристани. «Пога» — так назывался дом. Старики говорили, что первым на остров прибыл человек из клана По из Пундок, и дом, построенный его сыном, стали называть Пога.

Гости, приезжавшие на остров ненадолго, останавливались в общинном доме или у старосты, а те, кто задерживался надолго, селились в Пога. Похоже, эти гости приехали надолго. Идя по тёмной тропе с двумя гостями за спиной, И Мэ вспоминал всех, кто останавливался в Пога до них.

Самое далёкое воспоминание относилось к детству, когда ему было чуть больше одиннадцати. На острове животные были редкостью, и даже рождение нескольких поросят становилось поводом для деревенского праздника. Но когда родилась корова, что было ещё большей редкостью, устроили большой праздник, и ветеринар оставался на несколько дней.

Потом, когда ему было лет пятнадцать-шестнадцать, один из жителей вернулся с материка, заразившись какой-то лихорадкой, и на остров приехал врач. А затем, вскоре после приезда Су Хян, нагрянула целая толпа людей для съёмок фильма. Они заняли и Пога, и общинный дом, и им даже не хватило места, так что они ставили палатки и пробыли здесь около двух недель. С тех пор это были первые гости в Пога.

Когда он додумал до этого момента, они как раз подошли к дому. И Мэ остановился у ворот, и гости тоже остановились. Он прижался к стене и поклонился. От гостей, чьи ноги он видел, приятно пахло.

Пога был мрачным домом. В отличие от деревни, расположенной у подножия горы, здесь, на холме, дул сильный ветер, и двери скрипели круглый год. Каменная стена, возведённая для защиты от морского ветра, была выше роста И Мэ. Из-за высокой стены и низкой крыши тень была густой, и даже днём во двор почти не проникало солнце.

К тому же, чтобы крышу не унесло ветром, её привязали толстой проволокой к вбитым в землю металлическим кольям, и это зрелище, сколько бы он его ни видел, выглядело жутко. Зимой, когда ветер усиливался, дом целиком укутывали в винил, чтобы не вылетели окна, и тогда он становился в десять раз мрачнее.

В общем, это место, начиная с внешнего вида и заканчивая атмосферой, было совсем не похоже на «место для приёма гостей», но, как ни странно, ни один из приезжавших до сих пор гостей ни разу не жаловался на этот дом.

— О-о, просто отлично. Вид хороший, воздух свежий, людей нет, и двор большой.

И эти гости не были исключением. И Мэ с удивлением слушал слова здоровяка, похожего на медведя, который перебрасывал огромные и тяжёлые сумки, словно бумажные листы, которые сам И Мэ едва мог поднять. И что же здесь, по-вашему, хорошего? Даже ему, прожившему всю жизнь на этом острове, это место казалось так себе. Наверное, на материке эти гости живут в домах пострашнее. И Мэ в душе немного посочувствовал им.

— Какие тут виды, кругом каменные стены. Ничего же не видно.

Но сочувствие тут же улетучилось после слов худощавого гостя, последовавших сразу за репликой здоровяка. И Мэ впервые почувствовал некоторую симпатию к гостю с материка. Впервые гость думал так же, как и он.

— Да ты сядь сначала. Тихо же, хорошо, а? И днём, и ночью никого, можно будет хорошо сосредоточиться.

— Фу, воняет рыбой...

— Да твою мать, заткнись уже. Люди же слушают.

Тот, что с самого прибытия стоял посреди двора, был силой усажен на веранду здоровяком, который уже перенёс весь багаж. И Мэ, навострив уши, тихо подошёл и поставил рядом с ними фонарь. Из-за усилившегося с наступлением ночи ветра их голоса были плохо слышны.

Подождав немного на случай, если они что-то спросят и нужно будет сразу ответить, И Мэ, видя, что гости уже минут пять разговаривают только между собой, начал действовать самостоятельно. Он достал из сарая у кухни три керосиновые лампы, наполнил их керосином и, войдя через боковую дверь в маленькую комнату, примыкающую к кухне, поставил лампу там. Остальные две повесил в туалете и на кухне. Хотя на острове был генератор и электричества хватало, из-за упрямых стариков их с детства учили экономить на всём.

И Мэ заглянул в бак с водой, проверил, не набралось ли пыли на вымытом вчера полу в главной комнате, и суетливо двигался. Нужно было быстро всё осмотреть и пойти передать слова Су Хян. Если завтра гость будет злиться на старосту за то, что его заставили долго ждать, весь гнев выместится на Су Хян. Постелив постель и оставив полотенце у туалета, он быстро подошёл к веранде и поклонился.

— Я скоро вернусь.

— Что, а ты на диалекте не говоришь? Сказал бы раньше. Мы тут и половины слов старосты не поняли.

Ветер как раз стих, и И Мэ впервые отчётливо услышал голос здоровяка, который был таким же басовитым, как и его внешность. И Мэ, до этого смотревший только в пол, слегка приподнял взгляд и посмотрел на колени мужчины. Гости с материка плохо понимали здешний диалект, поэтому троих рабов учили говорить на стандартном языке, и И Мэ учился быстрее и лучше всех. Поэтому, когда приезжали гости, забота о них всегда ложилась на его плечи.

Сегодня староста встречал их лично, поэтому он думал, что можно обойтись без сложных слов, но, видимо, это было не так. И Мэ в душе вздохнул, подумав, что завтра староста может отругать его за несообразительность.

— Зачем возвращаться? Из-за еды?

Когда И Мэ открыл рот, чтобы извиниться, на этот раз заговорил высокий гость. Взгляд И Мэ, до этого устремлённый на широко расставленные мощные ноги, скользнул к длинным, скрещённым ногам.

— Если из-за еды, то не надо. Меня так укачало, что аппетита совсем нет.

— А, прислуживать...

— Может, принесёшь недопитый алкоголь?

Не расслышав слов И Мэ, заглушённых ветром, здоровяк громко рассмеялся и махнул рукой, мол, иди. И Мэ, видевший только их ноги, при виде этого жеста тут же поклонился и вышел за ворота.

Без фонаря он умело сбежал по склону и, выйдя из леса на цементную дорогу, свернул в сторону своего дома. Дом И Мэ был ближайшим к Пога и самым дальним от деревни.

Дома у него было масло, которое несколько месяцев назад купил глава молодёжной лиги. Если им помазать, болело гораздо меньше. Когда его звали жители, он не мог ничего поделать, но когда звали гости, он всегда старался приберечь его для Су Хян, терпя собственную боль. К счастью, он вовремя вспомнил.

Добравшись до дома, он на коленях прополз по комнате, достал из угла шкафа спрятанную бутылочку и, не переводя дыхание, тут же выбежал на улицу. На этот раз он бежал к дому Су Хян. Нужно было двигаться быстрее, пока не стемнело, иначе гости могли рассердиться.

— Су Хян, ты здесь?

— Оппа И Мэ?

— Да, это я.

Узнав голос И Мэ, Су Хян вздохнула так громко, что было слышно даже на улице. И Мэ тыльной стороной ладони смахнул капли пота со подбородка и оглянулся на дальний конец переулка. Когда садилось солнце, ветер становился резким и холодным, и в это время все обычно плотно закрывали двери и сидели по домам, но сегодня во дворе дома старосты всё ещё горел свет. За каменной стеной мелькали головы.

Боясь встретить кого-нибудь по дороге обратно в Пога, И Мэ заторопился ещё больше и, услышав из-за раздвижной двери звук надеваемой обуви, рывком открыл дверь.

— Куда... к кому ты идёшь?

— В Пога приехали двое гостей, велели накрыть стол и прислуживать.

Су Хян сидела на узкой веранде у двери, едва помещаясь на ней, и неловко надевала обувь. И Мэ, просунув плечо в дверной проём, протянул ей принесённую бутылочку. В отличие от неграмотного И Мэ, Су Хян, научившаяся читать на материке, повертела бутылочку в руках, внимательно читая надписи. Затем, фыркнув «пф», она всё же немного улыбнулась.

— Лица видел?

— Лица не видел.

— Голоса тоже не слышал?

— Голоса слышал. У обоих приятные.

Видимо, ей всё ещё было нехорошо. Су Хян, медленно поднявшись, опёршись о пол, протянула руку. «Надеюсь, они красивые. Хотя бы как мой оппа И Мэ», — тихо добавила она. И Мэ, сделав вид, что не расслышал, крепко взял протянутую руку и молча ускорил шаг.

Чуть за пять утра И Мэ проснулся точно по времени без будильника и, не зевнув ни разу, откинул одеяло. Согнувшись, он вышел из комнаты, сильно вздрогнул от утреннего холода и быстро прошмыгнул в туалет.

Туалет был пристроен позже, поэтому вход в него был через раздвижную дверь рядом с маленькой комнатой, и он просто висел на внешней стене. Старая стиральная машина и унитаз занимали всё место, так что мыться приходилось, сидя на корточках у двери. К тому же горячая вода была только с ноября по начало февраля. Было бы гораздо лучше вскипятить немного воды и помыться, но сегодня времени не было — нужно было забрать Су Хян до того, как проснутся гости.

Набирая воду в таз, И Мэ попытался потянуться и ударился головой о потолок. Смущённо потирая кулаком ушибленное место, он подумал, что сборная ванная, хоть и была современной для такого старого дома, имела слишком низкий потолок, так что даже потянуться толком было нельзя. Если выпрямиться и слегка приподняться на цыпочки, макушка касалась потолка.

До начала прошлого года, когда была работа, он жил у хозяев, а когда работы не было — ночевал в общинном доме. Но после смерти бабки Чон, хозяйки этого дома, он, каждый день приходя сюда убираться, как-то незаметно и поселился здесь. Это был маленький домик с гостиной-кухней сразу за раздвижной входной дверью и двумя комнатами по бокам.

Дом был таким же старым, как Пога, с деревянным каркасом, его приходилось часто чинить, и мыши были не редкостью, но это было гораздо лучше, чем жить в общинном доме, где, хоть и было чисто и без мышей, никогда не было спокойно. Он был безмерно рад тому, что у него появилось место, где можно отдохнуть, не оглядываясь на других, и очень привязался к этому дому.

Несмотря на конец марта, вода была ледяной, так что зубы стучали. Кое-как помывшись, И Мэ по привычке посмотрел на стекло над дверью. Матовое стекло над раздвижной дверью служило ему часами. Когда он входил, на улице было ещё темно, а теперь уже посветлело. И Мэ, не вытерев до конца мокрые волосы, бросил полотенце. Нужно было выходить, пока синева не сменилась желтизной.

Сегодня нужно было идти на поле на противоположной стороне деревни, когда солнце будет в зените, поэтому вместо шляпы с широкими полями он надел дождевик. Сложив в плетёную корзину с крышкой полученные вчера продукты и несколько приправ и сунув ноги в потрёпанные ботинки, он увидел, что на улице стало ещё светлее. И Мэ поспешил из дома.

Поднявшись на холм, он услышал громкий шум волн, беспрепятственно доносившийся с моря. Пока он шёл по лесной тропе, ему казалось, что волны сегодня немного сильнее обычного, но, выйдя на открытое место и посмотрев на море, он понял, что они не просто сильные — лодки выйти не смогут.

Остановившись на мгновение у ворот, И Мэ запрокинул голову к небу. Ветер сильный, небо пасмурное. Воздух, который он вдыхал, был влажным — кажется, сегодня будет дождь. В дождливые дни староста всегда заставлял его делать массаж. Сделаешь слабо — скажет, что слабо, сделаешь сильно — скажет, что больно. Если дождь шёл до ночи, нужно было ещё и лодки вытаскивать, поэтому И Мэ не любил дождливые дни. Но было и хорошо — из-за отсутствия солнца не нужно было носить душный дождевик.

Войдя в ворота, он сразу направился на кухню. Дом был очень старым, поэтому кухня с очагом находилась отдельно, снаружи. Хотя здесь и спали люди, но не жили постоянно, поэтому современной бытовой техники не было. Из всего, что было, — холодильник высотой по колено без морозильной камеры и стиральная машина в сборном туалете.

Сев на корточки перед очагом, И Мэ умело разжёг огонь и сразу поставил вариться рис. Его белые руки, быстро двигаясь, привычно разделывали огромную рыбу, о которой он и мечтать не мог. На подготовку ингредиентов для закусок ушло ровно 10 минут. Проверив часы и отряхнув мокрые руки, он вышел на улицу поискать обувь Су Хян. Нужно было отправить её домой до того, как проснутся гости.

— А?..

Но сколько бы он ни искал, обуви Су Хян нигде не было. Он даже заглянул под веранду, подошёл к боковой двери маленькой комнаты, куда можно было войти прямо с кухни, — её обуви нигде не было. Странно. Вчера вечером, когда он уходил, накрыв стол, она точно была с гостями.

С неприятным чувством И Мэ вернулся на кухню. Если её не выгнали гости, она бы не ушла до его прихода, но раз обуви нигде нет, значит, её точно выгнали.

Его руки, мявшие зелень и смешивавшие приправы, двигались всё быстрее. Зная, что она нездорова, он первым делом подумал, что она, возможно, плохо прислуживала гостям прошлой ночью и вызвала их недовольство. Может, её даже ударили. При мысли о том, как здоровяк, похожий на медведя, с огромными руками и басовитым голосом, поднимает руку, он невольно задрожал.

Чтобы как можно скорее узнать, что случилось, И Мэ быстро приготовил завтрак и поставил его на веранду. Сложив в корзину бутылки из-под алкоголя, небрежно стоявшие под верандой, он осторожно постучал в дверь. Из-за старой двери, скрипевшей при каждом открытии, донёсся пугающе низкий голос.

— Кто там?

— А, это... извините, что беспокою во время сна. Я оставил завтрак на веранде, поешьте, пока не остыло.

— Нет... я спрашиваю, кто вы.

Скрип. Вместе с раздражающим звуком старой деревянной двери глаза И Мэ, стоявшего лицом к двери, округлились. Их взгляды встретились в узкой щели приоткрытой двери.

— Ох...

— А.

Испуганный И Мэ, коротко вскрикнув, отступил назад. Мужчина, открывший дверь с некоторым раздражением, узнав его, медленно расслабился. Сразу после того, как их взгляды встретились, он показался ему незнакомцем, и И Мэ сильно испугался, но, отступив и присмотревшись, он понял, что это был худощавый из двух гостей.

Он отступил, но не мог отвести взгляд. Он думал, что раз гость высокий, приятно пахнет и у него приятный голос, то он, должно быть, красив, но не ожидал, что настолько.

Глубоко посаженные глаза и длинный разрез век сразу приковывали взгляд. Высокая переносица была прямой, словно выточенной, а чётко очерченные губы слегка изгибались вверх, и казалось, что улыбка сделает его неотразимым. Он был похож на людей из телевизора, которых он видел краем глаза, помогая по хозяйству в доме старосты.

— Мы вчера виделись, верно?

И Мэ, который почти минуту смотрел на него как заворожённый, вздрогнул и пришёл в себя, только когда мужчина заговорил первым.

— А, я... извините.

— За что?

— За то, что... заставил вас выйти.

Мужчина дёрнул бровью. И Мэ, косившийся на комнату, почувствовав на себе изучающий взгляд, тут же опустил глаза и крепко сжал корзину. В комнате, которую он успел разглядеть через щель, храпел только один здоровяк. Убедившись, что Су Хян выгнали, лицо гостя, которое ещё мгновение назад казалось ему самым красивым из всех, что он видел, теперь выглядело как лицо демона.

— Прошу прощения... я пойду...

— Нет, подождите.

Гость, сидевший в комнате, прислонившись к двери и держась за ручку, медленно поднялся. Его сильно охрипший голос был таким низким, что казался сердитым. И Мэ отступил ещё на шаг. Закрыв дверь, мужчина всего за три шага оказался посреди веранды. У него были невероятно длинные ноги.

— Как вас зовут?

— И... И Мэ.

— Господин И-И Мэ?

— Нет, просто И Мэ.

Мужчина, пройдя мимо накрытого стола, подошёл к И Мэ и сел на корточки. Он достал сигарету из маленькой металлической коробочки, небрежно стоявшей в углу.

— Значит, имя Мэ, а фамилия И?

— Точно не знаю... все называют меня И Мэ.

Мужчина снова дёрнул бровью. И Мэ снова крепко сжал корзину. Ему было не по себе от взгляда, который скользил по его телу при каждом ответе. Вроде бы он не сказал ничего плохого, но мужчина продолжал изучать его прищуренными, словно сердитыми, глазами, и это заставляло его нервничать. Может, извиниться? И Мэ смотрел на клубы сигаретного дыма, рассеивающиеся в воздухе, и размышлял.

— Меня зовут Ки Хён О. Тридцать один год.

Но вместо этого он неожиданно представился. Низкий, с лёгкой хрипотцой голос был на удивление мягким. И Мэ невольно поднял взгляд. Он увидел слегка приоткрытые губы и белый дым внутри.

— А вам, господин И Мэ?

Белый комок, похожий на вату, вырвался из его губ и тут же был унесён сильным ветром, не оставив и следа. И Мэ на несколько секунд потерял дар речи, словно увидел голос мужчины воочию.

— М-мне в этом году исполнилось двадцать три.

— Вот как.

Мужчина слегка улыбнулся. Губы, которые, как он думал, будут красивы в улыбке, изогнулись в широкой дуге, и казалось, что от его лица исходит сияние. И Мэ, смутившись, кивнул.

Прожив всю жизнь среди людей, говорящих на быстром диалекте с резкими перепадами интонаций, речь гостя с материка, плавная и почти без интонаций, казалась ему очень непривычной. Его собственная речь на стандартном языке была грубоватой и неестественной из-за диалектного акцента, но речь настоящего жителя материка была очень мягкой и вежливой.

— Спасибо за вчерашний стол и за завтрак. Но не нужно было присылать человека на ночь.

При упоминании Су Хян лицо И Мэ тут же напряглось, и он опустил голову. Мужчина, видя его напряжённое лицо, продолжил, не обращая внимания.

— Приходить — это одно, но в маленькую комнату не заходите. И хотя я люблю выпить, я не пью, если к столу прилагается человек. Так и передайте старосте.

— А... извините...

— Господину И Мэ не за что извиняться.

В конце его фразы прозвучала лёгкая усмешка, и И Мэ снова поднял голову. Мужчина, затушив окурок в пепельнице, кивком показал ему, чтобы он шёл. И Мэ так низко поклонился, что с него чуть не слетела шляпа, и повернулся, чтобы уйти. «Завтрак мы съедим. Спасибо», — донёсся ему в спину сладкий голос.

Выйдя за ворота, И Мэ прислонился к высокой стене и глубоко вздохнул. Только после нескольких глубоких вдохов, от которых грудь ходила ходуном, его сердцебиение немного успокоилось.

Это был первый раз, когда гость старосты так вежливо с ним разговаривал, и он до сих пор не мог поверить, что видел настоящее человеческое лицо. Странное было чувство.

Успокоив дыхание, он ускорил шаг. Как всегда, сегодня у И Мэ было много дел. Утром нужно было проверить теплицы с коноплёй, в обед пойти к деду Киму, сварить пойло для скота и нарезать корм, а потом получить еду. Нужно было зайти к старосте и передать слова гостя, а также заглянуть к Су Хян и проверить, не побили ли её. После обеда — на поле Янгоми на другой стороне деревни, потом домой, помыться, переодеться и пойти к старосте за продуктами, чтобы приготовить ужин в Пхога. На этом его день заканчивался.

[1] Янгоми (양고미, yanggomi): Вымышленное название растения, которое выращивают на острове наряду с коноплёй. Судя по контексту, оно также обладает наркотическими свойствами.

Тщательно рассчитывая своё время, И Мэ с унынием посмотрел на усиливающийся ветер. Если утром пойдёт дождь, настроение деда Кима испортится, и он, скорее всего, останется без еды.

Если не поесть у него, придётся идти домой и варить рыбную кашу, а это занимало слишком много времени, так что лучше было поголодать до вечера. И Мэ тяжело вздохнул и с укором посмотрел на мрачнеющее небо.

— Если уж лить, так ночью, ночью.

Бормоча себе под нос, он шёл вперёд. Густые тени деревьев постепенно редели. Вскоре показалось открытое поле. Большие теплицы, выстроившиеся в ряд в углу, скрытом высокой травой и каменной стеной, были его утренним рабочим местом. И Мэ, и без того шевший быстро, ещё больше ускорил шаг и вошёл в теплицу.

Внутри, в отличие от погоды снаружи, было душно от влажного тепла. Но И Мэ, вдохнув густой запах влажной земли, наоборот, успокоился. В отличие от Янгоми, которая росла сама по себе, стоило лишь бросить семена, для конопли были важны и температура, и влажность, и во время посева такая лёгкая духота была в самый раз. Он немного волновался, так как из-за подготовки к приезду гостей не был здесь несколько дней, но теперь успокоился. Поставив плетёную корзину, И Мэ умело засновал по теплице.

На пути от дома старосты к дому Су Хян наконец хлынул дождь. Благодаря дождевику, который он всегда носил для защиты от света, он не промок, но настроение И Мэ мгновенно упало до нуля.

Когда он вышел из теплицы после посева, дождя ещё не было, и он поспешил вниз, но капитан грузового судна, приехавший вчера с гостями, попросил его передать им сообщение, из-за чего он потерял время и теперь рисковал остаться без еды. И Мэ, проклиная безжалостный ливень, поплёлся к дому Су Хян.

— Су Хян, ты здесь?

— Кто там? И Мэ?

— ...

Войдя во двор и беззаботно позвав Су Хян, И Мэ вздрогнул, услышав изнутри голос главы молодёжной лиги, и остановился. Этот дом тоже был очень старым и протекал, поэтому крышу полностью покрыли железом, и звук падающих капель был таким громким, что он не расслышал доносившихся изнутри голосов.

Видимо, сегодня был день сплошных неудач. Мало того, что дождь хлынул прямо перед обедом, так ещё и наткнулся на главу молодёжной лиги. И Мэ, прикусив щёку изнутри, осторожно подошёл к двери. Этого человека он избегал больше всех в деревне.

— Да, это я...

Едва он произнёс слово, как раздвижная дверь, на которую он смотрел, с грохотом распахнулась. Глаза И Мэ округлились.

— А, ты как раз вовремя. Эй, кто тебе это дал?

В руках главы молодёжной лиги, вышедшего, даже не застегнув штаны, была бутылочка, которую он дал ему вчера. Невольно заглянув в открытую дверь, И Мэ встретился с заплаканными глазами Су Хян и поспешно отвёл взгляд.

— Я тут по-хорошему с ней обращался, потому что она так берегла это, а оказывается, не так уж и жалко было, да?

— ...

Даже сквозь шум проливного дождя сердитый голос главы молодёжной лиги был словно гром. И Мэ молча опустил голову и отступил на шаг.

Он мог бы объясниться, но есть люди, которые понимают, а есть те, которые нет. Глава молодёжной лиги в основном относился ко вторым.

— Ты сегодня вечером приходи в общинный дом. Всё, что осталось, используем.

— …

— Всё равно чужим отдавать, чего жалеть. Так ведь? Я всё использую.

От ледяной насмешки в голосе главы молодёжной лиги голова И Мэ опустилась ещё ниже. Ту-ду-ду-ду — стук дождя по железной крыше звучал как выстрелы. Последовала короткая пауза, и дверь закрылась. И Мэ молча повернулся и пошёл прочь.

Настроение было не из лучших, но и не таким уж плохим. Глава молодёжной лиги злился не в первый и не во второй раз, и терпеть его гнев было не в новинку. Было страшно, что его могут побить, но в остальном он ни о чём не думал. И Мэ размышлял лишь о том, что значит «вечером».

[1] Совсем забыла указать термин Чхоннёнхве (청년회): Молодёжная ассоциация. Общественная организация в корейских деревнях или посёлках, объединяющая молодых людей для совместной деятельности, проведения мероприятий или поддержания порядка.

Как и ожидал И Мэ, дед Ким был не в духе. Он так громко кричал и злился, что И Мэ приходилось бросать варку пойла и бежать массировать ему колени, а потом бросать нарезку корма и бежать стучать ему по спине.

Кое-как закончив работу под градом упрёков, И Мэ поклонился, чтобы попрощаться, и дед Ким вместо обеда сунул ему в руку купюру. Благодаря этому настроение И Мэ немного улучшилось, и он отправился на поле Янгоми. По меркам И Мэ, одна купюра была довольно большой суммой. За одну услугу он получал три-четыре, а тут получил одну вместо еды.

Усердно шагая, он добрался до поля и, пробираясь сквозь густые, хорошо выросшие стебли, рассыпал сухое удобрение. В мае-июне они зацветут, и тогда работы станет ещё больше. И Мэ, несмотря на проливной дождь, внимательно осматривал каждый стебель.

Сам и Янгоми были самыми ценными и дорогими вещами, которые росли на этом острове. И Мэ занимался ими потому, что с детства был мастеровитым и дотошным, и он так хорошо их выращивал, что даже староста всегда хвалил его за это.

[2] Сам (삼, sam): Корейское слово, означающее «конопля» или «пенька». В данном контексте используется для обозначения растения, которое выращивают на острове в промышленных и наркотических целях.

То, что выращивал он, и то, что выращивали другие жители, отличалось и по качеству, и по количеству. Конечно, чтобы услышать эту похвалу, потребовалось больше двух лет, но И Мэ всё равно был рад.

Он долго сидел на корточках под дождём, перебирая стебли. Только когда он остался доволен, он поднялся и, идя по тёмному из-за дождя лесу, размышлял об ужине для гостей в Пога.

Съели ли они завтрак? Понравилось ли им? Староста всегда говорит, что недосолено, может, стоило добавить больше соли? Непрерывно думая, он шёл вперёд и вскоре оказался у теплицы. Он уже собирался пройти мимо, но внезапно вспомнив лицо гостя, резко остановился.

— Хм...

Немного подумав, он повернул к теплице. Войдя в третью слева, он сел на корточки у деревянной полки, заваленной разным сельскохозяйственным инвентарём, и начал копать землю между железным каркасом теплицы и полкой. В узком пространстве, прикрытом разбитым горшком и шлангом, прямо под каркасом, на глубине около десяти сантиметров, находилась его тайная коробка.

Кан. Кончик лопаты тихо стукнул о коробку. И Мэ отложил лопату и начал разгребать землю руками. Это была коробка, которую оставили в Пога люди, приезжавшие снимать кино. Она была из толстого металла, с крышкой и замком, так что ни насекомые, ни вода не проникали внутрь — идеальное место для тайника.

Достав коробку и отряхнув землю, И Мэ выудил из потайного кармана на подоле дождевика маленький ключик и открыл крышку. Хотя это и был тайник, внутри лежали лишь пачка денег, перевязанная жёлтой резинкой, ещё одна коробочка и стопка нарезанной прямоугольной бумаги. На вид ничего особенного, но это было всё его состояние.

И Мэ, шмыгнув носом, открыл вторую коробку. Внутри были высушенные листья конопли и пакет с прессованным табаком. От густого, затхлого запаха глаза И Мэ томно расслабились.

Взяв коробку и встав перед полкой, И Мэ умелыми движениями нарезал табак и разложил бумагу. Положив поровну листья конопли и табака, он сделал несколько движений руками, и в мгновение ока было скручено десять сигарет.

Жители так не делали, но И Мэ для склеивания бумаги использовал смолу конопли. Если использовать клей, то при курении вкус портился. Снова закрыв коробку и хорошо закопав её, он палочкой, сделанной из расплавленной палочки для еды, плотно утрамбовал верх, а низ слегка защипнул.

Аккуратно скрученные сигареты он спрятал в потайной карман и, выйдя из теплицы, всю дорогу до дома старосты, куда шёл за продуктами, вспоминал лицо гостя, которое видел утром. Он думал, что даже если завтрак ему не понравился, за это он его простит.

То ли из-за того, что момент, когда вырвался белый дым, так похожий на голос гостя, был таким ярким, то ли потому, что это был первый гость, спросивший его имя. Просто почему-то у него была уверенность, что тот с радостью примет это.

Плоская металлическая коробочка размером с ладонь и особенно густой дым. Взгляд, который становился всё более томным с каждой затяжкой. Из-за сильного ветра он не смог почувствовать запах, но И Мэ был уверен почти на 80%. Утром гость курил то же самое, что он сейчас нёс с собой.

Сигарету, которую на острове называли сам, а на материке — тэма, которую на острове называли просто кволлён, а на материке — тэмачхо.

[3] Тэма (대마, daema), Кволлён (궐련, gwollyeon), Тэмачхо (대마초, daemacho): Это всё термины, связанные с марихуаной. Тэма — это более официальное название конопли. Кволлён — это общее слово для «сигареты», здесь используется для обозначения самокрутки. Тэмачхо — это прямое название марихуаны как наркотического вещества. Автор подчёркивает разницу в терминологии между изолированным островом и материком.

Жители Чокхэдо никогда не хвалили рабов, но всегда говорили, что сигареты, которые он сам выращивал и скручивал, — самые лучшие. И Мэ в душе слегка улыбнулся и ускорил шаг. При мысли о том, что то лицо, которое было красивее, чем у людей из телевизора, снова так красиво улыбнётся, ему стало немного радостно.

На ужин были весенние крабы, сезон которых был в самом разгаре. И Мэ, неся ведро, доверху набитое большими крабами, всю дорогу до Пога сглатывал слюну. Пока он мылся перед тем, как подняться в Пога, мысли о крабах не покидали его, и он даже не думал о других закусках.

Хотя они и жили в окружении моря, рабы не могли по своему желанию съесть даже одну пойманную рыбу, поэтому он уже и не помнил, когда в последний раз ел крабов. Наверное, в прошлом году на празднике в общинном доме, когда, просидев полчаса на коленях у пьяного главы молодёжной лиги и массируя их, он получил всего две крабовые ножки.

Пробираясь сквозь кромешную тьму и выйдя из леса, он увидел впереди яркий свет. И Мэ, прижимая к себе ведро, чтобы не вывалились крабы, почти бегом ворвался в Пога, увидев свет, горевший даже во дворе.

— И-извините, что заставил ждать. Я быстро всё приготовлю.

Влетев, И Мэ, с ведром в руках, поклонился и рассыпал половину крабов. Гости в Пога просто вышли на веранду, так как дождь, ливший весь день, наконец прекратился, но И Мэ подумал, что это он опоздал, и они зажгли свет во дворе и ждали его.

— Сейчас... сейчас приготовлю.

Гости в Пога, Хён О и Чон Тхэ, одновременно со странным выражением лица посмотрели на И Мэ, который суетливо собирал рассыпанных крабов в ведро.

Для людей с материка И Мэ был каким-то странным. Мало того, что он был в чёрном дождевике до щиколоток, хотя дождь уже кончился, так ещё и с первой встречи постоянно смотрел в пол. Честно говоря, при первой встрече они даже немного удивились, насколько он был красив, но из-за его вида и манер общее впечатление было не очень хорошим.

— Этот парень, староста же говорил, что он просто посыльный за деньги, а он тут нам прислуживает... Может, мы его наняли, сами того не зная? Деньги ему платить надо?

Когда И Мэ, собрав всех крабов, быстро скрылся на кухне, Чон Тхэ, провожавший его странным взглядом, тихо пробормотал. Хён О, тоже смотревший на дверь кухни, молча отвернулся и стряхнул пепел с сигареты.

— Зато не голодные, и хорошо. Деньги есть, попросит — дадим.

— Эй, на островах цены бешеные. Ты что, вчера не видел? За проживание в этой дыре мы заплатили больше, чем за отель, а кто знает, сколько этот парень запросит?

— Не думаю, что господин И Мэ такой человек.

— Ты хоть лицо его толком видел? Он же головы не поднимает, с чего ты взял, что он не такой... постой-ка. Когда это вы с ним успели именами обменяться?

Чон Тхэ, который с самого утра был раздражён из-за того, что непредвиденный дождь сбил все планы, оторвался от телефона, который всё равно не ловил сеть, и резко поднял голову. Хён О вместо ответа лишь длинно выдохнул облако белесого дыма. Его затуманенный взгляд был молча устремлён на небо, с которого начинали сходить тучи.

— Ты это, когда работаешь, не кури слишком много.

Чон Тхэ, не настаивая на ответе, снова опустил взгляд на телефон и пробормотал.

— Эм...

Пока они молча прислушивались к усиливающемуся стрекоту насекомых и шуму волн, И Мэ высунул голову из кухни.

— Вам суп или на пару?

Оба одновременно повернули головы. И Мэ, держась за дверной косяк и лишь слегка высунув голову, тут же опустил взгляд, как только их взгляды встретились.

— Можно ещё салат... или в соусе.

— Что будешь?

— Я — на пару.

— Почему? Давай острый суп и по рюмочке соджу?

[4] Соджу (소주, soju): Традиционный корейский алкогольный напиток, обычно прозрачный, крепостью от 13% до 45%. Является самым популярным алкогольным напитком в Южной Корее.

— На пару.

— Да почему? Сейчас же сезон, икра должна быть, в панцирь риса ложку, бульона ложку, с икрой перемешать и съесть...

— На пару.

Они, глядя на И Мэ, бормотали между собой, а затем, смерив друг друга взглядом, замолчали.

— Не будешь на пару — ничего не буду есть.

— Вот же ублюдок...

В битве взглядов неожиданно сдался здоровяк.

— Давайте на пару...

И Мэ, осторожно наблюдавший за ними, как только было решено, быстро кивнул и снова скрылся на кухне.

Вернувшись на кухню, И Мэ, пока закипала вода в котле, усердно мыл крабов. На самом деле он мог бы приготовить и то, и другое, но это заняло бы слишком много времени, и он мог опоздать в общинный дом, поэтому промолчал. Было немного жаль. Если бы он приготовил много и гости оставили, он мог бы съесть остатки, когда убирал бы. И Мэ, глядя на котёл, из которого шёл пар, опустил уголки губ.

Сложив готовых крабов на круглый поднос и не забыв поставить несколько мелких закусок, он вышел из кухни. Увидев И Мэ с большим подносом, Чон Тхэ вскочил и взял поднос у него. И Мэ, нервничая, последовал за ним и остановился у веранды.

— А, это... капитан просил передать... что завтра он уезжает рано утром, и как только вы проснётесь, сразу спускайтесь вниз.

Чон Тхэ, сев и поставив поднос, кивнул. И Мэ, немного поколебавшись, не отрывая взгляда от дымящихся крабов, неловко подошёл к веранде. Из потайного кармана, где он хранил ключ, он достал восемь из десяти скрученных сигарет, аккуратно положил их и отступил. Хён О, шедший к столу, резко остановился.

— А это... я тут... подумал, вы любите курить.

— Опа! А вот и оно.

Хотя И Мэ говорил, поглядывая на Хён О, первым отреагировал Чон Тхэ. Он тут же вскочил с места и сел перед сигаретами. Хён О тоже медленно повернулся и сел на край веранды, свесив ноги.

— Он и правда их дал...

— Вот видишь, я же говорил, что можно будет покурить.

Оба, не сговариваясь, взяли сигареты и начали их внимательно осматривать. Особенно тщательно это делал Хён О. Он так пристально изучал каждый уголок, что И Мэ стало не по себе. Он даже развернул кончик, который И Мэ слегка защипнул, чтобы не высыпались листья, и понюхал.

Чёрные глаза, которые довольно долго и внимательно изучали скрученные И Мэ сигареты, внезапно поднялись на него. И Мэ невольно сглотнул.

— Можно просто так взять? Это ведь не остатки... выглядит как товар высшего качества.

— А, это... да. Я утром и вечером был невежлив... извините.

Хотя его лицо было слегка напряжённым, отвечал он совершенно спокойно. Оба с удивлением посмотрели на И Мэ.

— Это вы даёте? А не староста послал?

— Я слышал, ты посыльный, откуда у тебя такая ценная вещь?

Два гостя с округлившимися глазами поочерёдно задавали вопросы. И Мэ, смотревший в пол, бездумно кивнул, а затем, спохватившись, вскинул голову и встретился взглядом с Хён О.

— О-ой, старикам говорить нельзя.

— Почему? Украл?

— Нет, не то... не украл. Староста сказал, что если буду хорошо выращивать, то могу курить сколько хочу. Я-я из своих запасов сделал.

— Вы вырастили?.. И сами скрутили?

И Мэ, боясь, что его заподозрят в краже, быстро кивнул. В то же время у Чон Тхэ отвисла челюсть. Даже всегда спокойный Хён О на этот раз был так удивлён, что это было заметно даже И Мэ.

— Но если я буду давать другим, меня накажут. Если вы сохраните это в тайне...

И Мэ, невольно смотревший прямо в глаза Хён О, спохватившись, покраснел и опустил голову. Оба, ошеломлённые неожиданным открытием, молча смотрели на И Мэ. Хотя он слегка заикался и говорил тихо, его тон был ровным. Было странно слышать, как он, бормоча, словно напуганный ребёнок, говорит на своём грубоватом диалекте с лёгким акцентом.

— Э-э... хорошо.

Первым пришёл в себя Хён О.

— Будем курить с удовольствием. Спасибо.

Когда он тихо прошептал это и мягко улыбнулся, И Мэ, который до этого искоса поглядывал на него, опустив голову, заметно расслабился и несколько раз кивнул. Затем он снова низко поклонился и, словно за ним кто-то гнался, быстро выбежал со двора.

— Ну и тип... странный он.

— И не говори...

Для них И Мэ был действительно странным парнем. То, как он, с вечно унылым выражением лица, которое менялось, только когда он удивлённо округлял глаза, вдруг краснел щеками, было странным. И то, как он, со своим грубым тоном и холодным голосом, говорил, заикаясь от смущения, тоже было странным. Но самым странным для них была, конечно, история с марихуаной.

Хён О молча поджёг сигарету, глубоко затянулся и, слегка нахмурившись, очень медленно выдохнул дым. Выпустив весь дым, он хотел было сделать ещё одну затяжку, но Чон Тхэ, сверкая глазами, начал его торопить, требуя рассказать, чем она отличается от других, и ему пришлось заговорить.

— Похоже, марихуана и правда высшего качества, и соотношение с табаком подобрано идеально. Вместо клея он использовал смолу, поэтому аромат сильный... и бумагу, кажется, тоже сам делает. Постороннего привкуса нет.

— Твою мать, серьёзно? Эй, ты, пока мы здесь, постарайся его хорошенько охмурить. Если вы с ним объединитесь, то, что было просто джекпотом, станет джекпотом в десятикратном размере!

Марихуана с Чокхэдо, ганджа и гашиш, среди наркоманов считались «азиатским товаром высшего качества». Цена за грамм отличалась от китайской, которую выращивали и продавали как попало. Конечно, в наше время её выращивают и продают даже в центре города, так что поставки постоянно появляются, но такое мелкомасштабное производство не может конкурировать с Чокхэдо, где выращивают в больших объёмах, качество высокое, а цена приемлемая.

[5] Ганджа (간자, ganja), Гашиш (해시시, haesisi): Заимствованные слова, обозначающие разновидности наркотиков, получаемых из конопли. Автор использует их, чтобы показать, что на материке эти продукты известны под международными названиями и высоко ценятся на чёрном рынке.

И вот человек, который выращивает эту качественную и вкусную марихуану, живёт как простой посыльный. Они никак не могли этого понять. Марихуана, должно быть, основной источник дохода на этом острове, и И Мэ — незаменимый человек в этом бизнесе. Почему же он не получает должных денег и прислуживает другим? Он ведь знает, насколько это ценно, но почему он не понимает, что без него этого бы не было, и вместо того, чтобы задрать нос, он боится чужого взгляда?

Для них двоих, совершенно не знающих внутренней жизни острова, посыльный по имени И Мэ был абсолютно непонятным человеком.

— Ладно, давай быстро поедим и сходим к старосте.

— Зачем?

— Как зачем! Нужно узнать, где живёт этот парень. Нужно держаться к нему поближе, чтобы было время его обработать. Всё равно он за деньги что угодно сделает. Попросим его помочь нам в качестве ассистента, дадим хорошую сумму, разве он откажется?

Несмотря на полный энтузиазма голос Чон Тхэ, Хён О молча курил. Только когда Чон Тхэ выхватил у него догоревший окурок и выбросил его, он медленно кивнул.

Хотя он уже мылся перед тем, как подняться в Пога, вернувшись домой, И Мэ, сварив нурунджи и кое-как успокоив голодный желудок, снова помылся. Тот сказал, что использует всё оставшееся масло, поэтому нужно было готовиться к прислуживанию, и времени на неспешную еду не было.

[1] Нурунджи (누룽지, nurungji): Традиционное корейское блюдо из поджаренной рисовой корочки, которая образуется на дне котла. Её едят как хрустящую закуску или варят с водой, получая кашу.

После мытья он выбрал из одежды, которую ему купил глава молодёжной лиги, свою любимую: огромную футболку и очень короткие шорты. Сев перед зеркалом, И Мэ расчесал свои вечно взъерошенные волосы и нанёс лосьон. Он также побрызгался ароматной водой, которой тот научил его пользоваться после мытья. Выходя из дома, он не забыл взять две оставшиеся сигареты из потайного кармана дождевика.

Это была своего рода защитная мера. Глава молодёжной лиги приходил в ярость, даже если И Мэ просто показывал кому-то вещи, которые тот ему подарил, а на этот раз он узнал, что он их отдал, так что гнев его, должно быть, был огромен.

Чтобы хоть немного смягчить наказание, И Мэ нарядился во всё, что тому нравилось, и торопливо зашагал по тёмному переулку. За извилистым поворотом показался общинный дом с желтоватым светом в окнах.

Когда И Мэ прошёл мимо забора и оказался перед помостом, его заметили Хён О и Чон Тхэ, которые как раз закончили ужинать и спускались вниз. Чон Тхэ, обрадовавшись, хотел было его позвать, но прежде чем он успел открыть рот, дверь общинного дома открылась. Изнутри вышел крепкий, смуглый мужчина, которого они смутно помнили по пристани.

— Это у того парня сейчас нет штанов, или мне одному так кажется?

— Вроде бы на нём что-то есть...

Они прищурились, разглядывая спину И Мэ в жёлтом свете. На нём была такая большая футболка, что она полностью прикрывала ягодицы, и казалось, будто он без штанов. Хотя он не был хилого телосложения, но из-за своей стройности, стоя в одной футболке перед крупным мужчиной, он издалека походил на коротко стриженную высокую девушку. Его стройные ноги даже в ночи светились белизной.

— Я, конечно, на всяких островах бывал, но к этому никак не привыкну... Дом, который мы сняли за несколько сотен, оказался развалюхой, посыльный выращивает марихуану, а теперь ещё и взрослый мужик по ночам в одних трусах по деревне разгуливает. Ха-ха, ну и дела.

Чон Тхэ, почти не сводя глаз с ягодиц И Мэ, усмехнулся и пробормотал. В ответ на его слова Хён О пробормотал: «Может, мне с завтрашнего дня тоже так ходить», — и снова двинулся вперёд.

И в этот момент крупный мужчина, вышедший из общинного дома, схватил за шиворот застывшего, словно провинившегося, И Мэ и швырнул его внутрь.

— Если провинился, так проси прощения, а не вякай, что голоден!

— Про-простите. Простите.

Это можно было описать только как «швырнул». И Мэ мгновенно исчез в полумраке общинного дома, а мужчина, швырнувший его, заорал так, что было слышно даже им, и с силой захлопнул дверь.

Вздрогнув от неожиданности, они оба одновременно шагнули к общинному дому. Чон Тхэ, возмущаясь, какой сумасшедший так обращается с человеком, который приносит доход всему этому месту, хотел было тут же открыть дверь, но Хён О остановил его, включил диктофон на телефоне и, остановившись у двери, прислушался.

— Я спросил, хочешь ли ты дальги, а не голоден ли ты!

— Простите... простите. Я перепутал. Простите.

— Ты что, сейчас жалуешься мне, что из-за меня остался без еды? А?

[2] Дальги (달기, dalgi): Диалектная форма корейского слова «닭» (dak), что означает «курица». Глава молодёжной лиги использует местный говор, который И Мэ, видимо, не до конца понял.

Раздались звуки пощёчин и глухие удары падающего тела. Как только Хён О услышал звуки избиения, он открыл дверь. Ба-бах! В этот момент И Мэ от сильного удара отлетел в сторону и, сбив груду бутылок, упал.

— Господин И Мэ!

— Ты что за хрен? Какого чёрта ты избиваешь человека посреди ночи? А?

Хён О подбежал к И Мэ, а Чон Тхэ тут же схватил мужчину за плечо и оттащил его в сторону. От мужчины несло перегаром и марихуаной. На полу валялись бутылки, недоеденный дакбэксук, сигареты и пепельница.

[3] Дакбэксук (닭백숙, dakbaeksuk): Традиционное корейское блюдо, представляющее собой целую курицу, сваренную в бульоне с чесноком, рисом, жужубой и женьшенем. Считается полезным для здоровья.

Помогая И Мэ подняться, Хён О оглядел комнату и, увидев почти нетронутый дакбэксук, нахмурился. Похоже, «дальги», о котором говорил мужчина, было диалектным названием курицы.

Мужчина, отступивший под натиском огромного Чон Тхэ, вцепившегося ему в горло, и потока беспощадной брани, внезапно заорал, когда Хён О попытался вывести И Мэ. Несмотря на то, что его застали за избиением человека в уединённом месте посреди ночи, он вёл себя так, будто это они были нарушителями, и, со вздувшимися венами на лбу, осыпал их ругательствами. Поразительная наглость.

От этого Чон Тхэ, который уже начинал закипать, агрессивно толкнул мужчину в плечо и начал похлопывать его по щекам. Чон Тхэ был таким же страшным, каким показался И Мэ при первой встрече. Под его майкой на спине и мощных руках виднелись разноцветные татуировки, а изо рта непрерывным потоком лились такие ругательства, каких И Мэ в жизни не слышал. Честно говоря, в тот момент И Мэ было жальче главу молодёжной лиги, чем себя.

— Парень, ты в порядке?

В глазах И Мэ Чон Тхэ выглядел очень рассерженным, но как только Хён О, вышедший с ним к двери, тихо позвал его, он мгновенно успокоился, отпустил мужчину и вышел из общинного дома, а затем очень заботливым голосом спросил, в порядке ли он. Чон Тхэ за пределами общинного дома выглядел таким спокойным, что можно было подумать, будто его яростная ругань всего лишь приснилась.

— Вы в порядке?

Хён О тоже был на удивление спокоен. Более того, он был спокоен с самого момента, как открыл дверь. Даже местные жители, которые довольно часто видели, как глава молодёжной лиги наказывает его, всегда отворачивались, а эти гости с материка, которые видели такое впервые, казались совершенно невозмутимыми.

И Мэ, в душе немного удивившись, отстранил руку Хён О, державшую его за плечо. Они оба остановились и посмотрели на него. И Мэ рефлекторно опустил голову и, поправив сильно растянутую футболку, отступил на шаг. Отступать и увеличивать дистанцию при встрече лицом к лицу было его давней привычкой.

— Эм. Может, ужин вам не понра... понравился?

— Что?

— А?..

На осторожный вопрос И Мэ, Хён О и Чон Тхэ наконец-то выглядели немного смущёнными.

— Почему вы вдруг об этом?

— Я подумал, может, вы спустились, потому что вам не понравилась еда...

Когда Хён О, прищурившись, переспросил, И Мэ ответил с таким невозмутимым видом, будто то, что с ним только что произошло, его совершенно не касалось.

Для человека с распухшей щекой и растрёпанными волосами он был слишком спокоен. Настолько, что становилось не по себе.

— Мы хорошо поели. Мы спустились, потому что у нас к вам была просьба, но, думаю, это не то место, где стоит об этом говорить, так что давайте сменим обстановку.

И на этот раз первым пришёл в себя Хён О. Чон Тхэ лишь дёргал густыми бровями и строил странные гримасы.

— Просьба?

— Да, просьба.

— А...

И Мэ, который на мгновение замер от слова «просьба», тут же отступил ещё на шаг, когда Хён О снова попытался его поддержать. Поколебавшись и посмотрев то на общинный дом, то на них, он пробормотал, чтобы они немного подождали, и повернулся обратно к зданию. Для двух людей, которые только что вытащили его оттуда, это было поистине абсурдное зрелище. Брови Чон Тхэ, которые и так уже ходили ходуном, задвигались ещё активнее.

Снова открыв дверь общинного дома, И Мэ, кланяясь, долго что-то объяснял и извинялся. Чон Тхэ, не выдержав, хотел было снова его вытащить, но Хён О его остановил. Он молча прислушался к разговору, доносившемуся изнутри. Ему хотелось понять, какое же положение занимает этот посыльный по имени И Мэ на этом острове.

Минут через пять И Мэ закрыл дверь и повернулся к ним.

— И-извините, что заставил ждать. Теперь можно идти.

Он по привычке извинился, поправляя растянутую футболку, которая вот-вот сползла бы с плеча. А затем, как само собой разумеющееся, пошёл вперёд, ведя их во тьму. Идя за ним, они обменялись странными взглядами.

Внутри общинного дома И Мэ, в отличие от того, как он говорил с ними, использовал тот же диалект, что и островитяне. Он говорил тихо, и из-за сильного акцента было трудно разобрать слова, но было ясно, что он просил разрешения и извинялся.

Парень по имени И Мэ извинялся перед человеком, который его избил, и, объясняя ситуацию, спрашивал разрешения уйти у того, кто осыпал его ругательствами и кричал, чтобы он убирался. Когда мужчина, швырнув в него какую-то бутылку, заорал, он, поблагодарив, поклонился и бережно поднял её.

Любой бы понял, что это ненормальные отношения. Странная ситуация. Но благодаря этой странной ситуации они смогли полностью понять положение и сущность «странного посыльного».

Человек, который выращивает азиатскую марихуану высшего качества, но при этом зарабатывает на жизнь, выполняя мелкие поручения по домам. Днём, даже когда нет дождя, он ходит в чёрном дождевике до щиколоток, а ночью в одной большой футболке идёт на встречу с человеком, который его изобьёт. Двадцатитрёхлетний посыльный, которого называют просто И Мэ, без фамилии.

Его положение на этом острове, по-видимому, было положением «раба».

* * *

Ранним утром, проснувшись, как всегда, в одно и то же время без будильника, И Мэ, пошатываясь, пошёл на кухню. Наполнив большой котёл водой и разведя огонь, он сел на корточки и немного задремал.

В те времена года, когда не было горячей воды, таскать кипяток в ванную было целым делом, поэтому он мылся на улице, в большом тазу для хозяйственных нужд. Но из-за того, что он плохо спал ночью, сегодня ему было лень даже тащить этот таз из-за дома. Он втиснулся в маленький тазик, в который помещались только его ягодицы, и, обливаясь водой из ковша, помылся.

Гости, у которых была к нему просьба, лишь узнали, где его дом, и ушли. Именно из-за этого И Мэ плохо спал. Он сказал главе молодёжной лиги, что его позвали гости, но сами гости, которые его вызвали, со странно холодным выражением лица, так и не сказав, в чём дело, просто проводили его и ушли, так что он очень волновался.

Прошлой ночью И Мэ долго бродил по двору, боясь, что глава молодёжной лиги придёт и спросит, почему он дома, раз его позвали гости.

Потом, кое-как успокоившись и лёгши в постель, он не мог уснуть, теперь уже из-за гостей.

Они сказали, что у них есть просьба, и предложили сменить место, но, придя к нему, со страшным видом сказали, что поговорят завтра утром. У него не было других мыслей, кроме той, что они хотят наказать его за что-то. Так он ворочался до самого рассвета и, едва заснув, проспал всего три часа до времени подъёма.

Закончив сборы, он спустился к дому старосты за продуктами для завтрака. Староста, сидевший на веранде с сонным видом, на удивление был в хорошем настроении. Обычно, даже если еда была не для него, он долго ворчал, отдавая продукты, но сегодня он молча всё отдал и, сказав спуститься к пристани, даже похлопал его по заднице. И Мэ, помахивая плетёной корзиной на запястье, быстро сбежал по тёмному переулку.

— А! А вот и он. И Мэ, быстрее! Они тебя ждали, чтобы уехать!

Капитан, куривший и разговаривавший с Чон Тхэ, заметил И Мэ и помахал ему рукой, торопя. Услышав, что его ждут, И Мэ так испугался, что чуть не скатился кубарем. Запыхавшись, он подбежал и остановился перед ними. Капитан, переглянувшись с Чон Тхэ, первым поднялся на борт.

— Простите, вы долго жда... ждали?

Как и ожидалось, И Мэ, не успев отдышаться, тут же поклонился. Чон Тхэ, одетый в такой же безупречный чёрный костюм, как и при приезде, неожиданно обнял И Мэ за плечи и протянул ему белый конверт.

— Парень. Ты с сегодняшнего дня больше ничьи поручения не выполняй, а иди туда... как его... где мы были. Пога? Да, Пога. Знаешь же, что там один остался? С сегодняшнего дня будешь только ему помогать.

И Мэ, не глядя на протянутый ему конверт, тупо уставился на Чон Тхэ. Акцент был другим, и диалект тоже, так что он не сразу понял, о чём речь. Для него слова Чон Тхэ прозвучали как странная мешанина: то не выполняй поручения, то где это место, то помогай Пога.

— Я со старостой уже всё уладил. Так что, как закончишь с полями и своими делами, если останется время, просто корми того парня, и всё. Ничего сложного не будет. Вот, это аванс за неделю, в следующие выходные я снова приеду, если будет мало, тогда скажешь. Понял?

Видя, что тот молча смотрит на него, Чон Тхэ силой вложил белый конверт ему в руку. А затем своей огромной рукой трижды хлопнул его по худому плечу и, не добавив ни слова, запрыгнул на судно и помахал рукой.

И Мэ, растерянно взявший конверт, хоть и понял лишь половину из сказанного, всё равно поклонился. Привычка благодарить за всё, что ему давали, была у него в крови.

Маленькое грузовое судно отдалилось. И Мэ, оставшись один на тихой пристани, где начинало светать, долго смотрел на удаляющееся судно, пока оно не превратилось в точку. Что там, в том мире за морем? — внезапно подумал он.

— Наверное, много всего интересного.

Пять лет назад, в восемнадцать, он ездил на Сопхёндо, и это был первый и последний раз, когда он покидал этот остров. Белый след, оставленный за удаляющимся судном, таял в воздухе. Неприятное чувство, о котором он давно забыл, на мгновение сдавило его плечи.

Он не знал, как назвать это чувство, так что, строго говоря, это было даже не неприятное чувство, а просто непонятное. Немного страшно, и в желудке тяжесть, как при несварении, и тело вдруг застывает.

— Ух.

Простонав, И Мэ с трудом отвёл взгляд от моря и, чтобы не стало хуже, быстро отвернулся и глубоко вздохнул. Белая полоса, разрезавшая синюю воду, стояла перед глазами, и он крепко зажмурился. Сосчитав до тридцати, он медленно открыл глаза и, посмотрев на небо, выдохнул. Тошнота, которую он чувствовал даже на пустой желудок, немного улеглась.

И Мэ, помахивая корзиной, бодро побежал по переулку и поднялся по лесной тропе. Только добравшись до Пога, он снова вспомнил о белом конверте в руке. Ему было интересно, что это и почему ему это дали, но он не мог его открыть, не зная, его ли это и что внутри.

Он долго смотрел на конверт прищуренными глазами, а затем аккуратно положил его на крышку корзины и начал готовить завтрак. Конечно, он не забывал время от времени проверять конверт, суетясь по делам.

Он понял лишь несколько слов, но отчётливо слышал, что нужно помогать в Пога. Значит ли это, что нужно отдать это гостю? И Мэ, неустанно раздувая веером плохо разгорающиеся из-за вчерашнего дождя дрова, склонил голову набок.

Наверное, нет. Если бы это было для его спутника, он бы оставил это ему с самого начала, незачем было передавать через него.

Тогда, может, плата за услуги? И Мэ, продолжая раздувать огонь, чтобы не погасли разгорающиеся угольки, задумался. Но и эта мысль не продержалась и трёх секунд. Он ведь не оказывал никаких услуг, с чего бы ему платить.

— Если и это не то...

Хва! С приятным звуком вспыхнуло алое пламя. Быстро помешав кочергой, чтобы огонь равномерно распределился, И Мэ, потирая покрасневшие от жара щёки, искоса взглянул на конверт. На этот раз мысль была довольно правдоподобной.

Здоровяк ясно сказал, что договорился со старостой, и велел кормить оставшегося в Пога гостя. Если к этому добавить слова о том, что не нужно выполнять чужие поручения и нужно помогать в Пога, то ответ напрашивался сам собой.

Плата за работу. И Мэ наконец с облегчением кивнул. Это определённо была плата. Так же, как он получал обед за помощь по хозяйству, как получал три-четыре купюры за прислуживание, как иногда получал купюры странного цвета после продажи сигарет, выращенных на полях. Конверт от гостя, видимо, тоже был платой.

И Мэ, суетясь на кухне и готовя завтрак, всё время поглядывал на конверт и в душе улыбался. Просьба, о которой они говорили вчера вечером, видимо, касалась работы. Жители редко платили деньги даже за очень тяжёлую работу, а эти гости, которые были так добры к нему, ещё и заплатили, чтобы он на них работал. Ему было приятно. И Мэ готовил завтрак с гораздо большей заботой, чем вчера.

— Господин И Мэ, можете открывать ресторан.

Он как раз посыпал кунжутом нэнги-твенджан-мучим, когда внезапно раздавшийся без всякого шороха голос так его напугал, что он рассыпал весь кунжут на стол.

[1] Нэнги-твенджан-мучим (냉이 된장 무침, naengi doenjang muchim): Корейская закуска (панчхан). Это салат из пастушьей сумки (냉이, naengi), заправленный соевой пастой (된장, doenjang).

Широко раскрыв глаза, он посмотрел на вход в кухню, но там никого не было. Голос был, а никого не видно, и у него по спине пробежали мурашки.

Он вскочил с корточек и, растерянно оглядываясь по сторонам, услышал тихий смешок. Только тогда И Мэ понял, откуда доносился голос. Из боковой двери, ведущей в маленькую комнату.

— Не хотел вас пугать.

— К-к-когда вы начали смотреть?

— С того момента, как вы съели подгоревший тофу.

— !..

И Мэ беззвучно подпрыгнул от удивления и залился краской. Он был так голоден, что съел всего один кусочек, и надо же было, чтобы он увидел именно это. Сердце забилось быстрее. Было и чувство, будто его поймали на чём-то плохом, и страх, что его накажут, и стыд за то, что его увидели в таком виде.

— Вы даже не позавтракали и сразу сюда? С таким аппетитом ели этот чёрный уголёк.

Голос с лёгкой хрипотцой звучал насмешливо. И Мэ, покраснев, крепко сжал губы.

Хотя после готовки и оставались продукты, И Мэ не мог их трогать. Но то, что упало во время готовки, подгорело или осталось после еды, есть было можно.

Он ничего толком не ел со вчерашнего вечера, а из-за того, что пришлось греть воду, чтобы помыться, он не успел позавтракать, и ему казалось, что он не сможет дотерпеть до того, как гость поест. Поэтому, долго колеблясь, он поджарил всего один кусочек тофу, и надо же было попасться именно на этом. Нужно было скорее объясниться, что он не специально его поджарил, но лицо, сияющее даже в этом старом доме, смотрело на него и улыбалось, и у него почему-то пропал дар речи. От мысли, что эти красивые глаза видели, как он торопливо запихивал еду в рот, ему становилось всё стыднее, и лицо горело.

— А почему вы наложили только одну порцию риса?

— Что? А, когда доедите, я ещё принесу...

— Я не об этом, а где ваша порция?

— Что?..

— Судя по конверту, вы согласились на меня работать, значит, с сегодняшнего дня мы работаем вместе и едим вместе.

— Что?..

Хён О, вышедший из боковой двери, поднял накрытый стол и тут же поставил его обратно. И Мэ с недоумением посмотрел на Хён О, потом на конверт на корзине, потом на стол.

Когда он снова посмотрел на Хён О с выражением полного непонимания, тот переспросил: «Верно?», пожал плечами, взял новую миску и наполнил её рисом. Уже ошеломлённый И Мэ, видя, как Хён О, невозмутимо поставив на стол и его миску, уносит его, лишь усердно моргал широко раскрытыми глазами.

Хотя он и оказался за столом, и Хён О тихим голосом уговаривал его поесть, смущение И Мэ не проходило.

Он даже с Су Хян и Чхоль Хо ел за одним столом всего несколько раз, а тут вдруг есть с гостем — такого он и представить себе не мог. Для И Мэ это была совершенно непривычная ситуация.

[2] Кёмсан (겸상, gyeomsang): Корейская традиция совместной трапезы за одним столом. В прошлом и в консервативных кругах кёмсан был показателем социального равенства. Тот факт, что гость (высокий статус) приглашает И Мэ (низкий статус) есть вместе, является значительным нарушением установленного на острове порядка и шокирует И Мэ.

— Почему вы не едите? Вам неудобно?

— Нет, не то чтобы неудобно... Ешьте первым. Я потом...

Хён О, долго наблюдавший за И Мэ, который никак не решался взять палочки, в конце концов, взял свои и, отломив кусочек тофу, который И Мэ так усердно жарил, положил его себе в рот.

— Как это называется? Впервые пробую.

— Тофу... тубу-таллэчжон.

— Немного недосолено.

— Н-недосолено? Переделать?

— Может, только мне так кажется? Попробуйте.

[3] Тубу-таллэчжон (두부 달래전, dubu dallaejeon): Корейские оладьи (전, jeon) из тофу (두부, dubu) с диким луком (달래, dallae).

Он слегка нахмурился и, отломив ещё кусочек, протянул его И Мэ. И Мэ, который от слов о недосоленности уже готов был вскочить и всё переделать, боясь, что его накажут, быстро взял предложенный кусочек. Он ни разу не получал нареканий за еду, кроме как от семьи старосты, которые ели очень солёное, и был очень смущён, что допустил ошибку, готовя для гостя, который ещё и заплатил ему.

Но на вкус И Мэ чжон был идеально посолен. Мягкое, хорошо прожаренное яйцо и тофу рассыпались во рту, добавляя ореховый привкус, а ароматный дикий лук наполнял рот, возбуждая аппетит.

Было немного пресновато, но это потому, что блюдо едят, макая в соевый соус. Тем не менее И Мэ, думая, что, может, это только ему вкусно, не решился возразить и просто подвинул к Хён О соусницу.

— А, это немного солоновато.

— !..

И Мэ, тщательно пережёвывавший и наслаждававшийся вкусом, открыл рот, чтобы извиниться, но на этот раз ему в рот попал кусочек рыбы из острого чоги-ччигэ.

[4] Чоги-ччигэ (조기 찌개, jogi jjigae): Острый корейский суп или рагу (찌개, jjigae) с жёлтым горбылём (조기, jogi).

— Солоно, да? — Хён О, зачерпнув ложку риса из миски И Мэ, пробормотал вопрос. И Мэ, не в силах ответить, лишь усердно жевал. Честно говоря, на его вкус всё было отлично. От давно не еденной рыбы у него чуть слюнки не потекли.

После этого Хён О, пробуя каждую закуску, дёргал бровью и протягивал её И Мэ, чтобы тот попробовал. И Мэ каждый раз, проглатывая еду, которую было жалко даже глотать, хотел извиниться, но как только он собирался сказать «простите» или «я сейчас всё переделаю», Хён О снова клал ему еду в рот, не давая договорить.

— Осталась половина, мне и дальше вас кормить с ложечки?

И Мэ, усердно пережёвывавший и думавший, как это он сам приготовил такую вкуснятину, вздрогнул от удивления, когда Хён О, положив ему в рот большой кусок рыбы, улыбнулся, держа палочки во рту, и посмотрел на свою миску.

Пока он был полностью поглощён вкусной и нормальной едой, которую давно не ел, его миска уже опустела наполовину. Когда я столько съел?

И Мэ одним махом проглотил оставшуюся во рту рыбу и с удивлением посмотрел на Хён О.

— П-простите. Я не заметил...

— А ведь вы и правда могли бы открыть ресторан. Очень вкусно.

— ...

Уши И Мэ вспыхнули. Смущение и страх нахлынули одновременно. Ему и так было трудно сидеть за одним столом, а он даже не заметил, что его кормит тот, с кем ему так неловко. Это был шок. Если бы староста это увидел, его могли бы отправить в пещеру. Причинять вред гостю было очень большим проступком.

[5] Пещера (곶굴, gotgul): Буквально «пещера на мысе». Место наказания для рабов на острове. Упоминается несколько раз как крайняя мера, вызывающая у И Мэ страх.

— Вы сегодня тоже идёте на поле?

Пока И Мэ, погружённый в свои страхи, застыл, Хён О, съев нэнги-твенджан-мучим и тихо восхитившись, задал вопрос. И благодаря этому вопросу И Мэ стало немного легче. Он вспомнил, что гость любит сигареты. Он подумал, что, сходив на поле и скрутив ему сигарет, он сможет попросить его никому не говорить, и тот, как и вчера, улыбнётся и согласится.

— Да... Но сегодня я только осмотрюсь, так что времени много. Сделаю всё, что скажете, и пойду. — Кое-как придя в себя, И Мэ, поглядывая на Хён О, осторожно взял ложку и ответил. Раз уж гость разрешил, то доесть оставшийся рис, наверное, можно.

— А этот дождевик вы носите из-за работы на поле?

Увидев, что он съел только ложку риса и не берёт палочки, Хён О положил ему на ложку закуску и тихо спросил. Увидев нэнги, от которого у него текли слюнки, пока он его готовил, И Мэ невольно сунул его в рот и, дважды кивнув, понял, что снова принял еду из его рук.

Жар в ушах, который ещё не успел спасть, вспыхнул с новой силой. Хотя он и думал о том, что хочет поесть, когда видел вкусную еду, он никогда не позволял себе жадничать, и не понимал, почему сегодня так себя ведёт. Странный день с самого утра.

— Если долго быть на солнце, появляется кожная болезнь. А зимнюю одежду носить жарко...

— А, у вас фотодерматит.

— Фото... да.

[6] Фотодерматит (광 알레르기, gwang allereugi): Буквально «аллергия на свет». Хён О использует медицинский термин для описания состояния И Мэ, который тот, скорее всего, слышит впервые.

Он не понял, что это значит, но раз Хён О так сказал, значит, так и есть. И Мэ доел оставшийся рис меньше чем за три минуты. Хён О, наблюдая, как он, не притронувшись ни к одной закуске, мгновенно опустошил миску, удивлённо округлил глаза. И Мэ, пошевеливая набитыми щеками, взял пустую миску и ложку, вскочил и, не дав себя остановить, спустился с веранды и поклонился.

— Спасибо, хорошо поел.

Его спина, согнувшаяся так, что он чуть не ударился лбом о веранду, выпрямилась так же быстро, как и согнулась. Выпрямившись, И Мэ с таким же невозмутимым видом быстро скрылся на кухне.

Оставшись один, Хён О растерянно моргнул и посмотрел на стол. Его удивлённо округлившиеся глаза начали медленно сужаться.

— Да что же это такое...

Уголки его губ, медленно поползшие вверх, изогнулись в широкой улыбке. Он разломил рыбу в супе, отделил мясо от костей. Зачерпнув большой кусок ложкой, он слегка повернул голову в сторону кухни, откуда донёсся звук сдвигаемого котла, и заговорил.

— Господин И Мэ, осталось много рыбы, не хотите ещё кусочек?

Хотя он сказал это обычным голосом, не повышая его, И Мэ тут же выскочил. Видимо, он уже готовился мыть посуду, так как с его рук капала вода. Хён О, стерев с лица улыбку, протянул ложку. И Мэ рефлекторно наклонился и открыл рот, но, поскольку его руки были мокрыми и он не мог опереться о веранду, он не дотянулся и тут же встал на колени.

Аккуратные белые зубы задели металлическую ложку. Хён О, едва заметно улыбаясь, зачерпнул и ложку риса. И Мэ, поглощённый вкусом острой приправы и рыбы, снова послушно открыл рот. Раздался звук металла, и сомкнувшиеся губы быстро задвигались.

Едва сдерживаемый смех готов был вырваться, и он, прикусив губу, отвернулся. И Мэ, усердно шевеливший набитыми щеками, вздрогнул, пришёл в себя и снова начал кланяться и извиняться.

— Простите, простите...

— А.

Он так усердно извинялся, будто совершил смертный грех, но стоило протянуть ему ложку риса и немного зелени и сказать «а», как он снова с радостью открывал рот. Первое впечатление Хён О об И Мэ было как о собранном и холодном человеке, но эти чёрные глаза, казавшиеся особенно холодными на его аккуратном лице, безжалостно таяли перед едой.

Он, даже пережёвывая, не сводил глаз с руки с палочками, а как только проглатывал, тут же открывал рот, словно ждал.

Было ощущение, будто он папа-птица, таскающий червяков в гнездо.

[7] Папа-птица, таскающий червяков в гнездо: Корейская идиома, описывающая заботливого человека, который кормит другого. Хён О иронично сравнивает себя с заботливым родителем, а И Мэ — с птенцом, который инстинктивно открывает рот при виде еды.

— Чёртов...

В конце концов, не сдержав смеха, Хён О тихо усмехнулся. И Мэ, испугавшись чего-то, вздрогнул и больше не открывал рта, а лишь извинялся, ударяясь лбом о пол. Только когда Хён О сам поднял его за подбородок, он выпрямился, но рта больше не открывал. Хён О с каким-то сожалением доел оставшийся рис.

Хён О сказал, что, когда вернётся, расскажет, что нужно делать. Выйдя из Пога, И Мэ заглянул в теплицу, чтобы проверить температуру и влажность, а затем, закурив сигарету, направился прямиком на поле Янгоми. Это поле не требовало особого ухода — достаточно было уделять ему внимание раз в несколько дней, и оно росло само по себе, так что в отличие от конопли, беспокоиться было не о чем.

Окинув взглядом широкое поле, И Мэ сел на высокий камень с видом на море и неторопливо закурил. Когда было слишком много работы или его часто ругали, он всегда приходил сюда или гулял по укромным уголкам острова, куря сигарету. А когда было совсем тяжело, он курил Янгоми. Янгоми нельзя было курить так же просто, как обычную сигарету, и после неё нельзя было сразу работать, поэтому он не особо этим увлекался и прибегал к ней только в крайних случаях.

Медленно докурив сигарету, он неторопливо поднялся и потянулся. Сегодня почему-то было спокойно. Благодаря гостю ему не нужно было помогать по деревне, так что появилось много свободного времени, а плотный завтрак избавил от беспокойства, что он может остаться без обеда.

Хоть и немного странным способом, но благодаря сегодняшнему утру И Мэ понял, что гость не жалеет для него еды. Так что, по крайней мере, пока он помогает гостю, ему не придётся из кожи вон лезть, чтобы раздобыть себе пропитание. Это была настоящая радость.

Подняв плетёную корзину, оставленную у камня, и спускаясь с горы, И Мэ начал думать о той странной вещи, которую Хён О показал ему после завтрака.

Это был белый порошок с едким запахом. Хён О принёс его из той самой маленькой комнаты, в которую в первый день запретил И Мэ входить. Порошок был в большой стеклянной банке, какие обычно используют для мёда.

Когда И Мэ, понюхав, спросил, что это, Хён О странно-томным голосом ответил: «Это что-то вроде марихуаны». И добавил, что хотел бы, чтобы он помог ему с этим.

И Мэ, никогда не отказывавшийся от поручений, просто кивнул. Возможно, Хён О думал, что он может отказаться, даже получив плату, потому что, когда И Мэ кивнул, он, слегка прищурившись, щекотливо улыбнулся.

[1] 눈가를 살짝 접으며 간지럽게 웃었다 (nuggareul saljjak jeobeumyeo ganjireopge useotda): Буквально «улыбнулся щекотной улыбкой, сложив уголки глаз». Это корейское идиоматическое выражение описывает очень нежную, обаятельную и немного игривую улыбку, от которой у смотрящего могут «побежать мурашки» (в хорошем смысле).

Честно говоря, по запаху это было похоже на стиральный порошок. Или на очень горькое лекарство в порошке, или на инсектицид для полей. Запах был очень слабым, но более странным, чем у конопли или Янгоми. Сложно было описать, но определённо это было что-то, что не предназначено для людей. Однако, когда И Мэ поклонился и сказал, что сходит на поле, Хён О, кивнув и поднявшись, макнул мизинец в порошок, облизал его и ушёл в комнату.

Что-то вроде марихуаны, то есть конопли. И Мэ, спрыгивая по крутой тропе, продолжал размышлять. Хотя, на самом деле, и думать было не о чем. Это был наркотик. Он немного удивился, увидев, как его едят, но ведь и свежие листья конопли иногда жуют, так что большой разницы не было. Правда, он знал только гашиш, который делают в виде порошка, так что увидеть что-то новое было интересно.

Видимо, слухи о том, что староста хвалил его за умение обращаться с коноплёй и Янгоми, дошли и до них. Ему очень хотелось помочь. Даже вечно сердитые жители иногда хвалили его за это, так что если он хорошо справится перед гостем, который ему улыбается, то, возможно, заслужит ещё больше похвалы. Он уже был в предвкушении. В приподнятом настроении И Мэ быстро вошёл в деревню.

Зайдя домой и наскоро смыв грязь с рук и ног, И Мэ снял дождевик, снова взял корзину и вышел. Благодаря гостю он был избавлен от поручений жителей, но поручения старосты всё равно нужно было выполнять. Обычно работой по дому старосты занимался Чхоль Хо, но сейчас он был в пещере, так что до его возвращения уборка и готовка ужина были на совести Су Хян и И Мэ.

— У тебя ж с сегодня времени вагон? Как с уборкой закончишь, приберись в сарае сзади и иди.

Когда И Мэ, обливаясь потом, закончил уборку и вышел во двор за продуктами для гостя, староста, сидевший на помосте с братьями Пак из соседнего дома и обсуждавший картофельное поле, дал ему новое поручение. И Мэ безропотно кивнул и, направляясь к сараю, с тревогой взглянул на часы. Он же обещал вернуться пораньше. Если ещё и сарай убирать, то скоро и вечер наступит.

Уборка в сарае, забитом всевозможными сельскохозяйственными инструментами и приспособлениями для изготовления лекарств, заняла много времени. Повсюду валялись острые предметы, и нужно было быть осторожным, чтобы не пораниться. Хотя он и торопился, но если бы он поранился, то доставил бы гостю ещё больше хлопот. Вместо того чтобы спешить, И Мэ решил работать без перерыва и как можно усерднее.

Уборка, занявшая почти три часа, оставила его всего в поту и пыли. Пошатываясь, он вышел из сарая и увидел Су Хян. На её шее и руках были тёмные синяки, и ему стало не по себе. Наверное, из-за той бутылочки, что он ей дал, ей тоже той ночью сильно досталось. И Мэ, встретившись взглядом с совершенно обессиленной Су Хян, осторожно подошёл.

— Сильно досталось?

— Ага, думала, умру.

— Прости, это из-за меня...

— Почему это из-за тебя, оппа? Это тот ублюдок — сукин сын.

[2] Кэ-сэкки (개새끼, gaesaekki): Дословно «сукин сын». Это одно из самых распространённых и грубых ругательств в корейском языке.

И Мэ молча погладил тёмный, почти чёрный синяк на её предплечье. Су Хян слабо улыбнулась.

— Он и днём приходил. Гости из Пога, говорит, к тебе липнут, гладят, так орал, что у меня чуть уши не лопнули.

— Опять бил?

— Нет, только орал и ушёл. Наверное, собирался курить Янгоми.

Су Хян держалась бодро. Хотя было очевидно, что она не в порядке, она улыбалась и двигалась быстро, как ни в чём не бывало. И Мэ ходил за ней по пятам, разглядывая синяки и раны, и, решив, что лекарство не сможет унять всю боль, незаметно сунул ей в карман три из десяти сигарет, которые скрутил для гостя. Су Хян, проверив карман, хихикнула и помахала ему рукой.

На ужин он получил хидзики и японских сердцевидок. Зайдя домой, помывшись и переодевшись, И Мэ всю дорогу до Пога думал, что приготовить. Шаг, несмотря на тяжёлую корзину, был на удивление лёгким.

[3] Хидзики (톳, tot) и Японская сердцевидка (새조개, saejogae): Виды морепродуктов. Хидзики — это бурая морская водоросль, популярная в корейской и японской кухне. Японская сердцевидка — это вид съедобного морского моллюска.

Впервые чувство вины за то, что Су Хян пострадала из-за него, так быстро прошло. Пока он смотрел на её раны, ему было жаль её, но последние слова Су Хян его успокоили. Когда этот вспыльчивый глава молодёжной лиги накурится Янгоми, он становится тихим, так что они с Су Хян по крайней мере сегодня ночью будут в безопасности.

Оставшийся с утра тофу можно было смешать с хидзики, а сердцевидок отварить в подсоленной воде. Решив, что приготовить на ужин, он пошёл ещё быстрее. Быстрым шагом преодолев лес и добравшись до Пога, И Мэ резко остановился, увидев прямо перед собой Хён О.

Невольно спрятавшись за забором, И Мэ некоторое время наблюдал за двором. Между проволоками, натянутыми перед раздвижной дверью, висела керосиновая лампа, и он, лёжа на помосте в тусклом свете, курил сигарету. То ли из-за привычки И Мэ ходить бесшумно, то ли из-за сигареты, гость, казалось, совершенно не заметил его присутствия.

Его голова была обращена к лампе, и тень от ресниц длинной полосой лежала на щеке. Расслабленное лицо в тусклом свете, доносящийся издалека шум волн и клубы дыма — всё это превращало даже этот мрачный Пога в сцену из телевизионной рекламы.

Все его движения были медленными. Как он стряхивал пепел и снова подносил сигарету ко рту, как моргал и выдыхал дым. Когда он, центр этого зрелища, двигался медленно, всё вокруг тоже казалось медленным. Становилось как-то туманно. Этот момент казался сном.

— Эм...

И Мэ, долго стоявший как заворожённый, пришёл в себя, только когда Хён О, сделав последнюю глубокую затяжку, выбросил окурок. Только тогда Хён О, кажется, заметил его и медленно сел.

— Говорил же, придёшь пораньше, — тихо пробормотал Хён О, взяв новую сигарету. Голос был таким томным, что от него самого клонило в сон. И Мэ отлепился от забора и быстро подбежал к нему.

— Говорил же, с сегодняшнего дня не будешь так занят. — Он хотел было тут же извиниться, но Хён О опередил его.

— А, это... простите. Я заходил к старосте. Быстро... быстро всё приготовлю. Простите.

— Зачем к старосте?

— Помогал с уборкой...

Хён О тут же поджёг новую сигарету и глубоко затянулся. Слегка наклонённая голова, чтобы увернуться от дыма, и прищуренный глаз почему-то притягивали взгляд. Когда другие люди хмурились, он тут же отступал, боясь, что они сердятся, но, как ни странно, его нахмуренное лицо не вызывало отторжения. Странное дело.

— У вас всегда так?

— Что? У меня?..

— Нет, у старосты.

Почему-то Хён О выглядел немного раздражённым. Хотелось бы сразу ответить, но он не понимал, что Хён О имеет в виду под «так».

Разволновавшись, И Мэ, прежде чем тот успел рассердиться, выложил перед ним новые сигареты. К счастью, раздражение с его лица тут же сошло, и он начал их разглядывать. Но, к сожалению, изменилось только выражение лица.

— Я его нанял, почему он заставляет его убираться у себя дома?

— ...

— Сколько ты получаешь за уборку в его доме?

Хён О, затягиваясь так глубоко и быстро, что его лицо скрылось в облаке дыма, спросил.

— Д-денег не получаю. Староста мне как родитель.

Только тогда И Мэ отступил на шаг. Он не кричал, поэтому И Мэ думал, что он не сердится, но глаза, на мгновение сверкнувшие сквозь дым, были страшнее, чем у любого из разгневанных жителей, которых он видел.

— А от кого получаешь? Я слышал, почти всё, что вы делаете, — это по поручению старосты.

— Э-э... когда помогаю другим, получаю.

Напряжение, отпустившее было днём, снова сковало спину. И Мэ невольно напряг расслабленные плечи и ответил как робот.

Хён О, выбросив окурок, спустил ноги с помоста.

— Сколько?

— За поручения в основном едой дают, иногда одну купюру... з-за прислуживание — две или три.

— Прислуживание? Какое прислуживание?

— Э-э, это... доставлять удовольствие. — Не зная другого слова, кроме «прислуживание», И Мэ ответил, немного поколебавшись. В то же время голова Хён О слегка наклонилась.

— А что значит «доставлять удовольствие»?

— Ртом, или рукой, или внизу...

После ответа Хён О ничего не сказал. Молчание затянулось. Когда, по ощущениям И Мэ, прошло уже почти пять минут, он, подняв опущенный взгляд и искоса посмотрев на Хён О, невольно отступил ещё на шаг.

— Ха... твою мать.

Почему-то он выглядел рассерженным. И Мэ снова опустил взгляд в пол. Хён О, усмехнувшись с таким видом, будто не мог в это поверить, снова взял одну из скрученных И Мэ сигарет. И Мэ, наблюдая за его рукой, в душе немного удивился. Даже жители этого острова, где конопля росла повсюду, не курили так много подряд. Он, кажется, очень любил сигареты. Это была уже третья с тех пор, как он пришёл.

В наступившей тишине он, смутившись, лишь перебирал пальцами. Внезапно в поле его зрения, устремлённого на длинные ноги, появилась рука. Холодная, несмотря на погоду, рука схватила его за плечо и потянула в сторону. И Мэ, спотыкаясь, сел рядом с ним.

— Господин И Мэ. В этой сигарете примерно один грамм.

Сигарета, зажатая в губах Хён О, переместилась в его длинные пальцы и слегка качнулась.

— А здешняя марихуана стоит около ста тысяч вон за грамм.

— ...

— Если не считать табак, то в одной такой сигарете около ноля целых трёх десятых грамма марихуаны. Значит, одна сигарета стоит около тридцати тысяч вон. Верно?

[4] 100 000 вон / 30 000 вон: Хён О пытается объяснить И Мэ реальную стоимость его труда в денежном эквиваленте. 100 000 корейских вон — это значительная сумма, особенно для человека, который привык получать за работу еду или одну-две купюры.

— ...

— А вы мне только что дали семь таких сигарет.

Он не знал, что такое грамм, и не знал, насколько велика сумма в десять тысяч вон, а Хён О продолжал говорить о сложных вещах. Хотелось бы всё переспросить, но из-за его низкого, словно сердитого, голоса не хватало смелости. И Мэ, низко опустив голову, лишь кусал губы.

— Не понимаете, о чём я?

Хён О, глубоко затянувшись так, что затрещала бумага, спросил. Было бы хорошо просто поддакнуть, чтобы он быстрее успокоился, но чтобы поддакивать, нужно хоть что-то понимать. И Мэ осторожно поднял на него взгляд и кивнул.

— Это значит, что, продав то, что вы мне дали, можно семь раз с вами переспать.

Облако белесого дыма вырвалось ему в лицо. Перед глазами всё побелело, и в нос ударил сильный запах жжёной полыни, характерный для конопли.

— Это цена одной такой сигареты, — процедил он сквозь зубы.

И Мэ сухо кашлянул.

— Вы и правда не видите ничего странного?

Хён О, снова появившийся из-за дыма, спросил со странно свирепым взглядом. Он понимал, что лучше бы сейчас сделать вид, что всё понял, чтобы ситуация быстрее разрешилась, но, честно говоря, он не понимал, что именно должно быть странным после всех этих сложных разговоров.

Снова наступило молчание. Было приятно, что его не торопили, но он не знал, что ответить. Долго поколебавшись, И Мэ, в конце концов, приготовившись к худшему, ответил, что не понимает.

Тогда Хён О, сделав последнюю глубокую затяжку, выбросил окурок, медленно кивнул и, неторопливо поднявшись, выдохнул очень длинную струю дыма. Он так глубоко затянулся, что не смог выдохнуть всё за один раз. И Мэ с туманным выражением лица смотрел на белую полосу, прочертившую чёрное небо.

— Понятно... Вы, должно быть, голодны, давайте сначала поедим, а потом поговорим.

Шарк, шарк. Звук шлёпанцев, пересекающих двор, медленно удалился. Только когда звук стих за раздвижной дверью, И Мэ поднялся. Он посмотрел на оставшиеся сигареты, которые Хён О не взял с собой. Тридцать тысяч вон — это три, значит, он говорил о трёх купюрах? Он склонил голову, пытаясь понять, но из-за обилия цифр было слишком сложно. Он быстро оставил попытки и пошёл на кухню.

После ужина, в ходе разговора, Хён О быстро понял суть И Мэ. Он думал, что тот притворяется, что ничего не знает, боясь наказания от старосты или жителей, но оказалось, что он действительно «ничего не знал».

Он и правда ничего не знал. Не знал, по какой цене и для чего продаётся выращенная им марихуана, не знал, что принудительный труд без должной оплаты — это плохо. Он даже не знал, что прислуживание за деньги — это проституция, а принудительное прислуживание — это изнасилование.

Когда он спросил, делает ли он это по собственному желанию, тот ответил, что нет, а на вопрос, почему тогда не отказывается, он, широко раскрыв глаза, с ужасом воскликнул: «Так нельзя, отправят в пещеру!».

После долгого разговора Хён О наконец понял, почему тот не понимал его слов. Он и сам во время разговора заметил, что что-то не так, и пытался говорить проще, но тот всё равно не мог его понять, потому что у него не было понятия о деньгах.

Он не знал разницы между тысячей и десятью тысячами вон. Считать он умел, но только до ста. Деньги для него были только купюрами, и он понимал их количество только по числу бумажек. Чем больше он узнавал, тем больше поражался.

Он и сам жил в теневом мире и видел всякое, но даже для Хён О, который с поздней юности и до почти тридцати лет мотался по всей стране и насмотрелся всякого, И Мэ был до абсурда идеально выдрессированным рабом.

Хён О, слушая его, не мог поверить и бессознательно усмехался или качал головой. И Мэ, напрягшись от его реакции, в какой-то момент перестал говорить. Он просто замолчал, опустил голову и повторял «простите». Было видно, насколько тяжело ему жилось, и даже слова утешения казались неуместными.

Однажды насторожившись, И Мэ уже не мог расслабиться. Видя, что он больше не говорит, Хён О протянул ему витаминный напиток и закончил разговор.

И Мэ, крепко сжимая обеими руками бутылочку, вышел из Пога. И тут Хён О неожиданно вышел за ним с фонарём.

— Вы... куда-то идёте? Проводить вас?

— Просто прогуляюсь.

Сказав, что прогуляется, Хён О дошёл только до дома И Мэ и сразу повернул обратно. И Мэ, подумав, что тот так зол, что даже не хочет проходить мимо его дома, чуть ли не подпрыгивал на месте от беспокойства, но немного успокоился, когда Хён О, уже удаляясь, обернулся и помахал ему рукой.

Только когда Хён О скрылся из виду, И Мэ вошёл в дом, помыл ноги и сразу лёг в постель. Своей ошибкой он считал «опоздание». Крепко сжимая бутылочку, он положил её у изголовья и натянул одеяло до подбородка. Нужно лечь пораньше и не опоздать. С этой мыслью он закрыл глаза.

За пару часов было много сказано и услышано, но, лёжа в постели, он думал только об этом. То ли из-за того, что он всё это время вдыхал запах сигарет, то ли из-за сильного напряжения, он почти ничего не помнил из их разговора.

Утром, едва открыв глаза, И Мэ протянул руку к изголовью. К счастью, бутылочка была на месте. Он сладко потянулся, чтобы прогнать сон, и взял её. Хотя это было не для него, но раз гость дал, терять было нельзя. Он наполнил таз в углу кухни колодезной водой, поставил туда бутылочку и пошёл в ванную.

Прошлой ночью Хён О сказал, что если глава молодёжной лиги снова заставит его прислуживать или попытается ударить, он должен дать ему этот напиток. Сказал, что это очень ценная вещь, и ему точно понравится, и что, выпив его, он станет очень довольным, так что не нужно ему мешать, а нужно идти к нему.

И Мэ, моя голову в ледяной воде, думал об этих словах. Он кивнул и взял напиток, но, честно говоря, не понял, что это значит. Если глава молодёжной лиги станет очень довольным, он определённо захочет его потрогать, так что уйти от него — значит «отказать». А если он откажет ему, чтобы пойти к гостю, тот снова разозлится.

Вода была такой холодной, что после мытья у него даже разболелась голова. И Мэ, с посиневшими губами, дрожа, вышел из ванной. Перед выходом из дома он снова зашёл на кухню, чтобы проверить бутылочку, и пришёл к выводу, что, в отличие от островитян, которые, чем лучше у них настроение, тем больше хотят быть с кем-то, люди с материка, наоборот, хотят быть одни. По меркам И Мэ, это было довольно правдоподобное предположение.

В Пога он не опоздал, но сегодня, как и вчера, ему нужно было отлучиться. Спускаясь за продуктами для завтрака, он услышал, что с обеда и до завтра снова будет дождь.

На Чокхэдо часто дули сильные ветры, и если дождь шёл до ночи, лодки нужно было вытаскивать на берег и привязывать. Сильные волны могли их перевернуть.

Было бы гораздо проще вытащить их на задней стороне острова, где меньше скал и есть пляж, но старики считали, что потом идти за лодками на другой конец острова — это лишние хлопоты, и всегда требовали вытаскивать их на дорогу прямо перед пристанью.

Даже самая маленькая рыбацкая лодка — вещь нелёгкая. Поэтому этим занимались молодые и сильные мужчины острова. И это была не работа раба, а обязанность жителя острова, так что нанятый гостем И Мэ не был исключением.

Боясь, что Хён О снова разозлится, если он уйдёт, ничего не объяснив, И Мэ всё утро, готовя завтрак, репетировал свои слова. Чем больше наполнялся стол, тем быстрее билось его сердце. Ему не нравилось, когда его били, потому что это было больно, но он никогда не боялся самих людей. Но перед Хён О, который его ни разу не ударил и, кажется, не ненавидел, он нервничал вдвое больше, чем перед любым другим гостем.

Это было странное, новое чувство, но И Мэ знал, почему оно возникло. Предыдущие гости никогда не платили ему денег и не говорили «просьба», когда давали поручения. После разговора со старостой для них И Мэ всегда был просто работником, которого можно использовать.

Но не для этих гостей. Особенно Хён О, который первым спросил его имя, поделился едой и так ласково улыбался. Естественно, ему не хотелось вызывать его неприязнь.

Сегодняшний завтрак был особенно обильным. Если шёл сильный дождь или дул сильный ветер, электричество часто отключалось, и, боясь, что продукты в холодильнике испортятся, он выложил всё, что было.

Поднявшись на коленях на веранду и поставив стол, И Мэ, глядя на роскошное угощение, сглотнул слюну. Обычно он бы надеялся, что что-то останется, но сегодня ему больше хотелось, чтобы гостю всё понравилось. Накрыв стол скатертью, он поставил рядом кувшин с водой и стакан, быстро надел обувь и постучал в дверь главной комнаты.

[1] 밥상보 (bapsangbo): Традиционная корейская скатерть или покрывало, которым накрывают готовый стол, чтобы защитить еду от пыли и насекомых до начала трапезы.

— Простите, что беспокою во время сна. Я накрыл завтрак, ешьте, пока не...

— У вас, господин И Мэ, с готовкой всё отлично, а вот с памятью — не очень.

Он стучал в дверь главной комнаты, но голос точно раздался из-за спины. Вздрогнув всем телом от неожиданности, И Мэ резко обернулся. Хён О, с полотенцем на шее, вытирая волосы, потянул его за руку. От него, только что вышедшего из душа, пахло невероятно хорошо.

— Я же говорил, будем есть вместе.

— А...

Снова оказавшись за столом, И Мэ с таким же выражением лица, как и вчера, уставился на еду. Хён О, не обращая внимания на его смущение, снял скатерть и, удивлённо вскинув брови, посмотрел на стол.

— Сегодня какой-то праздник?

Тихо восхитившись обильно накрытым столом, он с лёгкой усмешкой посмотрел на И Мэ и пробормотал: «И вы предлагаете мне съесть всё это в одиночку?».

— С-с вечера обещали дождь. Если будет сильный, могут отключить электричество. Я боялся, что продукты испортятся...

Смутившись от его насмешливого тона, И Мэ поспешил объясниться. Это была правда. Конечно, ему хотелось приготовить что-нибудь вкусное, и он мельком подумал, что, может, и ему перепадёт, но главная причина была в возможном отключении электричества.

Однако гость, кажется, ему не поверил. Он странно улыбнулся и хмыкнул. И Мэ, словно требуя, чтобы ему поверили, вскинул брови и широко раскрыл глаза, но Хён О снова лишь усмехнулся.

Даже после того, как Хён О взял палочки, И Мэ долго не решался начать, и только когда тот положил ему на рис закуску, он осторожно взял ложку. Хён О, наблюдая, не будет ли он, как и вчера, есть только рис, с облегчением заметил, что сегодня он понемногу ест и закуски.

— Сегодня тоже идёте убираться?

— Нет, сегодня мне только... на поле сходить.

— Значит, вернётесь пораньше. С сегодняшнего дня я и правда начну давать вам работу.

— А, мне ещё на пристань нужно ненадолго...

За едой они говорили о планах И Мэ на день. Он был так востребован по всей деревне, что даже наняв его за деньги, было нелегко удержать его при себе.

— Зачем на пристань? — спросил Хён О, пережёвывая салат из стеблей миёка, который на удивление не пах рыбой.

И Мэ, который, подражая ему, тоже ел только те закуски, что и он, проглотил непережёванный миёк и быстро заговорил.

[2] Миёк (미역, miyeok): Вид съедобных морских водорослей (ундария перистая). Очень популярен в корейской кухне. Из него часто готовят суп (миёккук), который традиционно едят на день рождения.

— Если будет сильный дождь, нужно вытащить лодки на берег. Э-это не только я делаю, хён-нимы тоже, так что это обязательно. Я вернусь до заката. Можете спуститься и проверить.

[3] Хён-ним (형님, hyeongnim): Более уважительная форма обращения «хён». И Мэ использует её по отношению к старшим мужчинам в деревне, показывая их статус.

На первый взгляд, И Мэ, с его внешностью, голосом и манерой говорить, казался совершенно безразличным и холодным, но если присмотреться, он очень открыто выражал свои эмоции. Конечно, перед Хён О он пока не показывал многого, но Хён О, который десять лет имел дело с сумасшедшими, как никто другой умел читать людей и их эмоции.

Он боялся или нервничал, когда хмурил брови, сжимал челюсти и часто сглатывал, а в обычном состоянии был настолько безразличен ко всему, что казался апатичным. Когда ему было стыдно или неловко, его брови изгибались домиком, а уши краснели. И сейчас И Мэ хмурил брови и крепко сжимал челюсти.

Молча наблюдая за ним, Хён О медленно кивнул. Было очевидно, что тот боится его реакции, так что говорить было нечего. Он отвёл взгляд от И Мэ, который заметно расслабился, и подумал, что и правда стоит сходить на пристань попозже.

Как и всегда с тех пор, как за ними стал ухаживать И Мэ, поля конопли и Янгоми были в полном порядке. Убедившись, что с полями всё в порядке, И Мэ со спокойной душой сел на большой камень у поля Янгоми и неторопливо закурил. Хотелось бы, чтобы прогноз погоды ошибся, но, к сожалению, небо и вправду было затянуто тёмными тучами.

Пока он рассеянно смотрел на небо, его понемногу начал окутывать дурман. Эффект от сигареты у всех был разный: И Мэ становился спокойным и расслабленным, Чхоль Хо тут же начинал клевать носом или засыпал, а Су Хян хихикала.

Большинство расслаблялось, но Хён О, судя по вчерашнему, был не таким. Казалось, он становился более раздражительным.

Размышляя, почему Хён О так отличается, И Мэ вдруг вспомнил белый порошок, который тот ему показывал. Возможно, дело было в том, что он смешивал его с сигаретой. Прокручивая в памяти запах этого порошка, И Мэ, с затуманенным взглядом, почувствовал, как в груди разрастается надежда.

Раз он сказал, что это похоже на марихуану, значит, это тоже что-то очень ценное. Староста, даже после того как И Мэ два года идеально ухаживал за обоими полями, так и не научил его скручивать сигареты и каждый раз, давая ему по одной, делал это с большой неохотой. А тут гость, которого он знает всего несколько дней, обещает научить его обращаться с этой ценной вещью. В это было трудно поверить.

Он и денег дал, и накормил, и не заставляет делать тяжёлую работу, а вместо этого хочет научить обращаться с чем-то ценным. Как он может быть таким добрым? И Мэ, представив лицо Хён О на фоне тёмных туч, слегка покраснел и приподнялся.

Для И Мэ Хён О был удивительным и новым во всём, от внешности до характера. Идя по лесной тропе, И Мэ думал о нелепой идее, что, возможно, он не человек, а ангел.

* * *

Когда он добрался до пристани, начал накрапывать дождь. И Мэ, который днём всегда ходил в дождевике, просто накинул капюшон и тут же принялся убирать верёвки и снасти. Четверо из молодёжной лиги, сидевшие и курившие, что-то ворча, пошли в общинный дом за своими дождевиками.

— Эй, ублюдок, если ты так туго завяжешь, как потом старик вроде меня это развяжет?

— Вот так, полегче... вот так, если так намотать, потом легче будет развязать.

Упрямые старики, пришедшие проследить за работой под большим зонтом, тут же начали ворчать. И Мэ безропотно сменил способ и завязал так, как они велели.

Когда он, убрав и аккуратно сложив все верёвки, поднялся на лодку, чтобы закрепить крюки, вернулись четверо из молодёжной лиги и тоже начали придираться.

— А, этот дурак опять так сделал. Эй, я тебе не говорил так не завязывать?

— Сколько раз повторять, что если так оставить, то ветром всё запутается?

Увидев стопку верёвок, завязанных так, как велели старики, они тут же начали злиться. А старики, которые только что говорили, что способ И Мэ слишком сложен для них, при появлении молодёжи тут же замолчали и сделали вид, что они ни при чём.

Закрепив крюк, И Мэ спрыгнул с лодки и молча снова принялся за верёвки. Было немного досадно, что из-за двойной работы он вернётся в Пога ещё позже, но он не злился и не обижался. Такое случалось часто.

Неважно, шёл дождь или нет, в этом месте всегда дул ветер, и волны уже были сильными. Если бы они начали до дождя, то справлялись бы по двое на лодку, но сегодня на одну лодку навалились все четверо.

— Раз, два, три!

— Раз, два, три!

Волны, идущие с открытого моря, проходя между мелкими скалистыми островками и создавая подводные водовороты, нельзя было недооценивать. Обычная волна сильна как приливом, так и отливом, но волна с подводным течением была гораздо мощнее. Если на мгновение ослабить хватку, волна могла утащить лодку, а за ней и людей, что было очень опасно.

Поэтому на самом близком к лодке месте, у самого каната, всегда стояли Чхоль Хо и И Мэ. Когда И Мэ было семнадцать, во время штормового предупреждения его однажды действительно утащило в море.

Раз, два, три! — механически выкрикивая, И Мэ изо всех сил тянул канат, хмурясь под капюшоном дождевика. Это было очень страшное воспоминание, и он не хотел о нём думать. Но прямо перед ним плескалась такая же тёмная вода, и лодка качалась, так что воспоминания всплывали сами собой.

...Это была летняя ночь. День, когда, едва прозвучало объявление о штормовом предупреждении и необходимости вытащить лодки, хлынул дождь. Ветер был сильнее дождя, и на пристани стоял оглушительный рёв волн. Это случилось, когда, провозившись целых двадцать минут и едва вытащив одну лодку, они взялись за вторую.

От усилившегося шторма волны стали ещё выше и перехлёстывали через пристань на высоту человеческого роста. Ш-ш-шлеп! Огромная волна ударила по тем, кто тянул лодку, и накрыла дорогу.

И Мэ знал, что нужно отпустить канат, прежде чем его смоет, но староста, стоявший на возвышении с мегафоном, кричал, чтобы они держались, иначе, если лодка перевернётся и придёт в негодность, он заставит их возместить её стоимость.

И Мэ, зная, что его унесёт в воду, не мог отпустить канат. То же самое было и с Чхоль Хо, стоявшим рядом.

Чхоль Хо, будучи довольно крупным и тяжёлым, был унесён волной, но зацепился за перила и не упал. Тем не менее он собирался снова прыгнуть в воду. Потому что И Мэ утащило так глубоко, что его совсем не было видно.

Вспомнив этот момент, И Мэ сильно задрожал. Он не знал, сколько воды наглотался, перед глазами была только тьма. Сколько бы он ни барахтался, поверхность не приближалась. Когда он уже думал, что умирает, ударила новая сильная волна, и, прежде чем потерять сознание, его вместе с ней вынесло на поверхность. Если бы Чхоль Хо вовремя не бросил сеть с поплавком и не вытащил его, зацепив за шею, И Мэ в тот день навсегда остался бы в море.

В тот день И Мэ действительно побывал на грани жизни и смерти, но жителям, которые отпустили канат, как только их двоих унесло, было всё равно, выживет он или умрёт. Им было всё равно, плачет ли Чхоль Хо, или И Мэ лежит, как мёртвая рыба, закатив глаза. Они даже не взглянули в их сторону, сосредоточившись на вытаскивании полуперевёрнутой лодки. Это было время, когда он только начал учиться выращивать коноплю и Янгоми, так что его смерть никого не волновала.

— Раз, два, три!

Ш-ш-шлеп! С большой волной им удалось вытащить лодку до самых колёс. От толчка И Мэ пришёл в себя и, убедившись, что колёса на суше, быстро отпустил канат и отступил.

Волны, уже перехлёстывавшие через пристань, со временем становились только сильнее. Хоть и не хотелось, но это нужно было сделать, и закончить как можно быстрее, пока волны не стали ещё больше. И Мэ с бледным лицом тут же побежал к следующей лодке.

Дрожа всем телом от усиливающихся волн, И Мэ кое-как держался. Вытащив все лодки, он тут же подбежал к каменной стене у подъёма, прислонился к ней и сел на корточки. В таких ситуациях его мог успокоить только Чхоль Хо, но сейчас его не было. И Мэ, с посиневшими губами и одеревеневшим телом, без конца кусал щёку изнутри, пока дрожь не унялась. Члены молодёжной лиги, накрывавшие вытащенные лодки и снасти синим брезентом, увидев, что И Мэ сидит, ничего не делая, начали орать на него, но И Мэ, находясь в полупаническом состоянии, не слышал их страшных криков.

Прошло около пяти минут, когда заметно дрожавшие руки немного успокоились, и перед И Мэ появилась тень. В поле его зрения попали тёмно-зелёный дождевик до колен и чёрные сапоги с небольшим разрывом на левой лодыжке.

Знакомый дождевик, знакомые сапоги. Только тогда И Мэ понял, с кем он и что делает. Испугавшись так, что сердце ушло в пятки, он хотел было тут же вскочить, но человек в тёмно-зелёном дождевике сел на корточки быстрее.

Их взгляды встретились, не оставив ему шанса увернуться. Грубая, широкая рука поднялась и схватила И Мэ за подбородок. И Мэ рефлекторно крепко стиснул зубы.

— Ты раб, или я раб?

Шлёп! Едва он успел вдохнуть, как его голова дёрнулась в сторону. Когда он выдохнул, рука, державшая его за подбородок, вернула голову на место.

— Хозяин работает, а слуга отдыхает?

— Про... стите...

Шлёп. Прежде чем он успел договорить, его голова снова дёрнулась. Он говорил в этот момент и чуть не прикусил язык. И Мэ, крепко стиснув зубы, опустил взгляд.

— Что, гость тебя так оттрахал, что стоять не можешь? Поэтому бросил работу и отдыхаешь? — ледяной голос приблизился вплотную. — А? — на переспрос он вздрогнул, поднял взгляд и быстро замотал головой. Похоже, тот неверно истолковал тот факт, что его нанял гость из Пога.

[1] Оттрахал, 쑤셔 가 (ssusyeo ga): Грубое, вульгарное выражение, означающее «трахать» или «иметь половой акт». Глава молодёжной лиги использует его, чтобы унизить и оскорбить И Мэ, намекая на сексуальную эксплуатацию со стороны гостя.

— Н-нет. Такого не было. Нет...

Он тут же возразил, потому что такого действительно не было, но тот, конечно, и слушать не стал. Да и спрашивал он не для того, чтобы услышать ответ.

Глава молодёжной лиги молча смотрел на его белое, казавшееся ещё бледнее из-за погоды, лицо, а затем просто толкнул его в плечо. Сидевшее на корточках тело отлетело назад, и он шлёпнулся на землю. Как только из-под согнутых коленей показались пуговицы, большая рука тут же вцепилась в них и начала срывать.

Чёрный дождевик, всегда застёгнутый до самого горла, с треском распахнулся. Тонкая одежда под ним тут же промокла от дождя. Глава молодёжной лиги тут же задрал её и начал осматривать его тело.

Пока они этим занимались, остальные трое из молодёжной лиги и местные жители стояли у подъёма, курили и обсуждали погоду.

Убедившись, что верхняя часть тела чиста, глава молодёжной лиги скосил на него глаза. С тех пор как он стал достаточно взрослым для работы, он жил как слуга, но каким-то образом умудрился вырасти таким ладным. Он медленно выпрямился. И Мэ, сидя, смотрел на него снизу вверх. Его вид — сидящего под проливным дождём с обнажённой кожей — был довольно жалким.

На самом деле, ему было всё равно, отдыхает И Мэ пять минут или десять. Накрыть вытащенные лодки брезентом — дело простое, вдвоём можно управиться за десять минут, и он прекрасно знал, что И Мэ боится волн. Он и сам тогда там был, так что не мог не знать. Злиться на И Мэ было не за что. А ударил он его, чтобы сорвать злость на городских гостей, засевших в Пога.

Этот красавчик с самого начала перетянул на себя всё внимание баб, отчего у него всё внутри переворачивалось, а потом ещё и неизвестно, сколько денег он отвалил, но староста собрал всех жителей и велел пока не трогать И Мэ.

[1] 귀남자 (gwinamja): Буквально «драгоценный мужчина». Слово, используемое для описания очень красивого, ухоженного и привлекательного мужчины, который кажется особенным или редким, как сокровище.

[2] 배알이 꼬이게 하더니 (bae-ari kkoige hadeoni): Корейская идиома, дословно означающая «кишки перекрутились». Используется для описания сильного чувства ревности, зависти или досады, когда что-то вызывает внутреннее раздражение и дискомфорт.

Из-за этого все четверо из молодёжной лиги, а особенно её глава Чан У, были очень недовольны. Раба, который больше десяти лет ходил за ним как хвост, вдруг отобрал какой-то чужак.

— Готовь задницу и приходи в общинный дом. И чтобы староста не заметил.

— Да...

[3] 뒤받을 준비 (dwibadeul junbi): Буквально «готовься принимать сзади». Это грубое эвфемистическое выражение, приказывающее подготовиться к анальному сексу.

И Мэ, поправив задранную до шеи одежду и застегнув дождевик, поднялся. Он так хотел сегодня пораньше пойти и учиться, а в итоге снова опоздает. Нет, он просто не мог не опоздать.

Кое-как застегнув пуговицы, И Мэ, следуя за удаляющимся Чан У, искоса посмотрел на холм. Дождь и ветер усилились, и собравшиеся жители уже разошлись. Остались только трое из молодёжной лиги в тёмно-зелёных дождевиках. В проулке мелькнул кончик чёрного зонта, но и он тут же скрылся из виду.

Прежде чем пойти домой, чтобы «подготовиться», И Мэ не забыл зайти к старосте за продуктами для ужина. Тяжёлыми шагами поднимаясь домой, он думал только о том, что сказать вечером Хён О. О том, что его ждёт в общинном доме, он не особо беспокоился. Он прекрасно знал, что, хотя их там и четверо, прислуживать он будет только одному главе.

Не сдержать обещание для раба было большим грехом. Настолько большим, что можно было благодарить, если не отправят в пещеру. Если они не выполняли поручение вовремя или опаздывали, их всегда жестоко наказывали, поэтому у рабов вошло в привычку всё делать в спешке, отчего они даже говорили, заикаясь.

И надо же было ему уже дважды опоздать именно к тому гостю, который был так добр к нему. На душе было неспокойно. Сильно ли он рассердится? На этот раз, наверное, и сигареты не помогут. Что же ему сказать?

В тревоге войдя в дом, И Мэ, кусая щёку изнутри, быстро начал готовиться. На душе становилось всё тяжелее.

Закончив подготовку и снова надев дождевик, он вышел из дома. Небо стало ещё темнее, а ветер — очень сильным. И Мэ, крепко держась за капюшон, чтобы его не сорвало ветром, быстро вышел со двора. Но по склону он шёл очень медленно. Он знал, что чем быстрее он придёт, тем меньше ему достанется, но ноги не шли.

Когда он наконец вошёл в переулок, И Мэ тяжело вздохнул и крепко сжал в руке бутылочку. Это была та самая бутылочка от Хён О.

Если он даст её только Чан У, остальные трое могут разозлиться, но если настроение Чан У улучшится, то с остальными можно будет как-то договориться.

Остальные трое из молодёжной лиги — Сынчхоль, Пэкду и Ёндок — были как подчинённые Чан У. По крайней мере, так казалось И Мэ. Они делали то, что он говорил, и не делали того, чего он не велел. С тех пор как И Мэ был маленьким, Чан У всегда таскал его за собой, поэтому остальные трое, хоть и били его и ругались, но до «нижнего» дело не доходило.

Судя по прошлому опыту, Чан У в хорошем настроении не позволял никому, кроме себя, трогать И Мэ, так что, вероятно, и на этот раз, выпив этот напиток и развеселившись, он поступит так же. А если, как сказал гость, его настроение станет очень хорошим, то, может, он ему и вовсе не понадобится. И Мэ, возлагая все надежды на маленькую бутылочку в руке, пошёл к общинному дому.

Когда И Мэ, ускорив шаг, вошёл во двор, он резко остановился от удивления. Такого он никак не ожидал.

И Мэ с глупым выражением лица подошёл к двери. Из-за шума дождя и волн изнутри не доносилось ни звука.

Его широко раскрытые глаза медленно осмотрели четыре пары сапог, стоявших у двери. Четыре пары сапог. На этом всё должно было закончиться. Но сейчас здесь было ещё две пары обуви, которых здесь быть не должно.

— Почему...

И Мэ, уставившись на старые кроссовки и чёрные шлёпанцы, коротко ахнул. Это был не столько шок или испуг, сколько изумление от странной, непонятной ситуации. Судя по всему, это была обувь Су Хян и Хён О.

Поколебавшись у двери почти десять минут, И Мэ наконец взялся за ручку. Он знал, что чем позже он войдёт, тем хуже будет, но мысль о том, что внутри гость, не давала ему решиться.

Он не хотел ни избегать Хён О, ни видеть страдания Су Хян. Но если он с членами молодёжной лиги и при этом не слышно драки...

И Мэ, крепко стиснув зубы и напрягшись всем телом, открыл дверь.

Первое, что он увидел, войдя, — это разбросанные по полу вещи и густой дым. Повсюду валялись бутылки из-под алкоголя, и в воздухе висел густой, мутный дым, похожий на смесь дыма от сигарет и Янгоми. Странные запахи конопли и Янгоми были такими сильными, что перехватывало дыхание, а к ним примешивался ещё и резкий запах алкоголя, так что даже шагнуть было трудно.

— А, господин И Мэ.

Следующим, кого он увидел, был Хён О. Он встретил его с совершенно невозмутимым видом. Он сидел напротив Чан У, а Су Хян, прижавшись к нему, держалась за его одежду. Остальные трое из молодёжной лиги развалились позади Чан У и что-то тихо обсуждали.

Когда он позвал И Мэ, Чан У, сидевший напротив, нетвёрдым взглядом посмотрел на дверь. И Мэ, напряжённо поклонившись, закрыл дверь. Хотя он и готовился к этому, стоя у двери, его тело всё равно застыло. Странно. Не только он считал это странным, вся ситуация была странной.

Поколебавшись у двери, И Мэ вошёл в комнату. Хён О, посмотрев на него, жестом показал ему оставаться на месте и, наклонившись к Чан У, поднял свою левую руку, за которую крепко держалась Су Хян.

Щёлк!

Он щёлкнул пальцами, издав невероятно громкий звук. Чан У и Су Хян, вздрогнув от неожиданности, выпрямились. Остальные трое, до этого безуспешно пытавшиеся налить себе соджу, тоже вздрогнули и повернули головы к Хён О.

Хён О, чтобы снова привлечь их внимание, щёлкнул ещё два раза.

— То, о чём я говорил, запомните. Больше нигде такого не достанете, — прошептал он низким голосом. Четверо, смотревшие на него как заворожённые, глупо кивнули. Они все были в каком-то странном состоянии. Особенно Чан У, который был тише, чем даже под сильным кайфом от Янгоми.

Чан У, издав странный звук и потирая подбородок, оглядел комнату и повернул голову в сторону И Мэ. А затем, словно впервые его заметив, прищурился и поманил его рукой.

На этот зов И Мэ тут же подбежал и по привычке хотел было сесть рядом с Чан У, но, не успев опуститься на колени, был схвачен за руку Хён О.

Его колени снова выпрямились. Он естественно притянул И Мэ к себе и, достав из кармана пиджака бутылочку, подвинул её к Чан У.

— Это сервис. Выпейте и хорошо подумайте.

Чан У, до этого выглядевший равнодушным, услышав шёпот Хён О, тут же оживился и схватил бутылочку. И Мэ, которого поднявшийся Хён О неловко тянул за собой, с растерянным видом смотрел то на Чан У, то на Хён О. Для него эта ситуация была совершенно непонятной.

— Что ж, отдыхайте.

Хён О, невозмутимо попрощавшись, повёл за собой И Мэ и Су Хян. Делать такое перед Чан У было немыслимо, но, как ни странно, тот даже не посмотрел в сторону И Мэ. Он с отсутствующим видом смотрел на валявшегося рядом Пэкду и что-то бормотал, хихикая.

Хотя по запаху Янгоми было понятно, что они его курили, но даже под кайфом Чан У, увидев И Мэ, всегда старался держать его рядом. То, что он, увидев его, просто отпустил, было странным, но ещё более странным было то, что и остальные трое так же просто отпустили Су Хян.

Выйдя из общинного дома, Хён О отпустил руку И Мэ и закурил. Выпустив в дождливую мглу облако белесого дыма, он взял стоявший у двери чёрный зонт и долго молча смотрел на И Мэ. За закрытой дверью было тихо, словно мышь сдохла, пока он не докурил сигарету больше чем наполовину.

[1] 쥐 죽은 듯 조용했다 (jwi jugeun deut joyonghaetda): Корейская идиома. Используется для описания абсолютной, мёртвой тишины.

— Я... я тогда пойду. Спасибо вам большое за помощь. Спасибо.

Наконец, неловкое молчание было нарушено. И Мэ, стоявший в нерешительности, вздрогнул и поднял голову. Су Хян несколько раз поклонилась. Хён О молча кивнул и, взяв ещё один зонт, стоявший у двери, протянул ей.

— Если снова станет плохо или то, что я дал, закончится, приходи в любое время. Если не сможешь идти, передай через господина И Мэ.

— Спасибо. Спасибо...

— Иди, отдыхай.

Только когда Хён О сам раскрыл над ней зонт, Су Хян перестала кланяться и взяла его. С покрасневшими щеками она нежно погладила тыльную сторону ладони И Мэ и попрощалась с ним.

— Волны, наверное, страшные были... Прости, я спала и не знала. Ты тоже хорошо отдохни, оппа. Я пошла.

И Мэ всё ещё был в растерянности, но на прощальный взмах руки Су Хян рефлекторно помахал в ответ. Чап-чап. Старые кроссовки, легко шлёпая по лужам, быстро скрылись из виду.

После этого наступила короткая тишина. Хён О, смотревший в ту сторону, куда ушла Су Хян, медленно опустил голову. Выбросив докуренную сигарету в дождь, он раскрыл свой чёрный зонт.

— Говорил же, придёшь до заката.

Хлоп! Вместе со звуком раскрывающегося зонта взгляд Хён О снова опустился на И Мэ.

— А уже совсем стемнело.

Снова раздался тот же томный голос, от которого у слушателя сами опускались руки. Он посмотрел на распухшую щеку И Мэ таким взглядом, будто знал, почему она такая, а затем медленно отвёл взгляд и шагнул в дождь.

И Мэ, боявшийся, что тот сейчас взорвётся, в тревоге не мог вымолвить ни слова и оказался под зонтом. Длинная, сильная рука тяжело легла ему на плечо.

От него, как и прежде, исходил невероятно приятный аромат. Сладкий, чем цветение Янгоми, и более ароматный, чем та вода, которую Чан У купил ему для опрыскивания после мытья. И Мэ, с трудом переставляя одеревеневшие ноги, низко опустил голову. Сердце почему-то бешено колотилось.

— Простите...

Голос был таким тихим, что его почти заглушил шум дождя. Хён О не ответил. Лишь большая рука, обнимавшая его за плечи, успокаивающе похлопала его пару раз. И Мэ, и так низко опустивший голову, опустил её ещё ниже и крепко сжал в руке бутылочку.

— Н-но я не забыл про напиток. Я хотел сделать, как вы сказали, но...

Молчание казалось признаком гнева, и И Мэ, в попытке хоть немного его смягчить, поспешил добавил. Но и на этот раз Хён О не ответил. Лишь рука, обнимавшая его, снова пару раз похлопала его и, слегка надавив, притянула ближе.

Было странно, очень волнительно. Правое плечо, касавшееся твёрдой, широкой груди... нет, вся правая половина тела, казалось, онемела. Очень странно. Сердце стучало громче, чем дождь.

С тревогой посмотрев на Хён О, И Мэ медленно опустил взгляд на бутылочку. Он опоздал, не сдержал обещание, да ещё и Хён О пришлось самому отдавать напиток. Возможно, он был зол гораздо сильнее, чем он думал.

— ...

Поэтому И Мэ решил просто молчать. Не хотелось лишними словами ещё больше его злить.

Пока они поднимались на холм, дошли до дома и расстались, Хён О произнёс всего три фразы. Перед домом И Мэ он один раз спросил: «Опиум тоже вы делаете?». Когда И Мэ ответил, что не знает, что такое опиум, он просто промолчал. И Мэ, набравшись смелости оттого, что тот заговорил первым, сказал, что может сразу приступить к работе, но Хён О молча проводил его до самой веранды.

Хён О, сильно согнувшись, вошёл в ванную с низким потолком и, выйдя, увидел, что И Мэ всё ещё крепко сжимает в руке бутылочку с напитком, и протянул ему полотенце. И Мэ, не взяв полотенце, продолжал сжимать бутылочку, и только когда Хён О забрал её, он вытер мокрое от дождя лицо.

Маленькая стеклянная бутылочка в его руке была тёплой, как будто её грели. Хён О, зная, что И Мэ нервничает, не мог заставить себя улыбнуться. Он так отчаянно сжимал её, что даже под таким ливнем холодный напиток стал тёплым. Он пару раз взъерошил волосы И Мэ.

— Не нужно приходить готовить. Из того, что получили, приготовьте себе ужин. Сегодня хорошо отдохните, увидимся утром.

Это была вторая фраза. И Мэ, даже сидя, подскочил и замотал головой, говоря, что так нельзя, но, испугавшись странно строгого взгляда Хён О, который молча давил на него, тут же кивнул.

— Если не сможете уснуть, выпейте один глоток.

Третья фраза, сказанная на прощание. И Мэ по привычке вскочил, чтобы проводить его, но тот, надавив ему на плечо, усадил его обратно на веранду и вернул бутылочку. Раскрыв зонт, Хён О быстро ушёл. И Мэ, глядя, как он выходит за ворота, подумал, что кончик чёрного зонта кажется ему знакомым.

От череды невероятных событий всё смешалось в голове. Казалось, от беспокойства он не сможет уснуть, но, видимо, из-за того, что он слишком напрягался, вытаскивая лодки, всё тело болело и было тяжёлым. Когда болели мышцы или суставы, да ещё и шёл дождь, заснуть было невозможно, как бы он ни устал, и это было настоящей мукой.

И Мэ, как он и сказал, выпил всего один глоток витаминного напитка и аккуратно поставил его у изголовья. Раз гость сказал не приходить, он не мог ослушаться, так что сегодня он решил просто сделать, как ему велели.

Хотя и тело, и душа были неспокойны, как ни странно, в ту ночь И Мэ спал глубоким сном без сновидений. Словно пытаясь наверстать весь недосып, он ни разу не перевернулся и по-настоящему отдохнул.

На следующий день дождь так и не прекратился. Проспав столько, сколько, казалось, не спал с самого рождения, И Мэ, проснувшись утром, долго суетился, а выйдя из ванной, увидел на веранде Хён О и, с опухшими глазами, широко раскрыл их и разинул рот.

Хён О, глядя на опухшее лицо И Мэ, по которому было видно, что он хорошо выспался, невозмутимо поздоровался.

— Вышел на утреннюю прогулку и заглянул.

И Мэ с шумом вбежал в комнату и так энергично застелил постель, что звук был слышен даже на улице. А затем, с растрёпанными волосами, выскочил обратно, извинился за то, что заставил ждать, и, открыв раздвижную дверь, поклонился.

Хён О, который медленно поднимался, на мгновение замер от такой реакции, а затем пару раз погладил по волосам низко склонившегося И Мэ, взял его за руку и, подняв, вышел вместе с ним.

— Со мной так не нужно. Мы ведь вместе работаем.

— ...

Честно говоря, И Мэ не мог с этим согласиться, но раз Хён О так сказал, он просто кивнул.

Пока они шли по лесной тропе к Пога, Хён О время от времени, словно от нечего делать, гладил И Мэ по волосам. Каждый раз, когда большая рука опускалась ему на голову, И Мэ рефлекторно вжимал плечи, а когда длинные пальцы нежно перебирали его волосы, у него по спине пробегали мурашки, и он расслаблялся.

Всю дорогу до Пога он, не переставая, искоса поглядывал на Хён О и шевелил пальцами ног. Со вчерашнего дня с ним творилось что-то странное.

* * *

Впервые они сидели вдвоём в доме с плотно закрытыми дверями. Хён О открыл одну из чёрных сумок, которые принёс с собой, и, достав несколько полупрозрачных коробочек размером с ладонь, аккуратно расставил их.

В сумке, которую И Мэ успел разглядеть краем глаза, было больше двадцати таких коробочек, и в них были порошки, таблетки и маленькие стеклянные бутылочки с жидкостью.

На самом деле, прежде чем учиться, И Мэ хотел спросить о вчерашней ситуации, но, судя по его собственному положению и настроению Хён О, сейчас было не время для таких вопросов. Хён О не проронил ни слова, пока они не дошли до Пога и не сели на веранду, и даже не взглянул на И Мэ, который, засмотревшись на него, шёл, не отрывая глаз от его лица. Похоже, он всё ещё был зол.

— Это опиум.

Перед И Мэ, сидевшим на коленях в напряжённой позе, подвинули коробочку с чёрной массой. И Мэ, сжав кулаки на бёдрах, молча смотрел на неё.

— Это очищенный, а это — сырец.

Он поочерёдно постучал по коробочке с чёрной массой и по коробочке с грубым комком. И Мэ прищурился. Из-за матового пластика было плохо видно. Хён О, заметив это, открыл крышки. Прищуренные глаза И Мэ тут же округлились.

— Узнаёте?

И Мэ тут же кивнул. Он не знал самого слова «опиум» и думал, что это что-то незнакомое, но, увидев, сразу всё понял.

— Как вы это здесь называете?

— Янгоми... Янгоми. Называем Янгоми.

— А. Так Янгоми — это опийный мак.

[1] Янгоми (양고미) и Ян-гви-би (양귀비, yanggwibi): Хён О понимает, что местное название «Янгоми» — это искажённое «Ян-гви-би», корейское название опийного мака. Это открытие связывает воедино всю производственную цепочку на острове.

Хён О, пробормотав «понятно», кивнул. Длинные пальцы, державшие коробочку, легко двинулись, и крышка со щелчком закрылась.

— Опийный мак тоже вы выращиваете?

— Д... да.

— И сок сами собираете.

— Д...

— Фильтруете. Растворяете. Сушите. Обрабатываете.

— ...

— Всё делаете вы, господин И Мэ.

Ласковый голос постепенно становился тяжёлым и низким.

— Сбор сока — очень кропотливая работа... вы и правда всё делаете один?

И Мэ послушно кивнул. Сначала они учились вместе с Чхоль Хо, но тот с самого первого этапа — надрезания коробочек — делал надрезы то слишком глубоко, то слишком мелко, и от него не было никакой помощи.

Староста, увидев это, долго ругался и учил его, а когда тот так и не научился, пнул его под зад и прогнал, велев больше не появляться. С тех пор он всё поручал только И Мэ.

— А местные жители, значит, ничего не делают.

Когда он додумал до этого момента, Хён О вдруг пробормотал что-то себе под нос. И Мэ не знал, как реагировать, и просто смотрел на свои кулаки на бёдрах.

Наступила короткая тишина. Прервав её тихим вздохом, Хён О отставил коробочки в сторону и на этот раз подвинул две коробочки с белым порошком.

— Я приехал сюда, чтобы делать вот это и это.

Голова И Мэ, до этого опущенная, тут же вскинулась. Он по тону понял, что сейчас ему объяснят, в чём будет заключаться его помощь. За тринадцать лет рабской жизни он научился читать атмосферу, быть начеку, быстро бегать и готовить.

— Это героин, а... — рука с выступающими венами нежно взяла коробочку и открыла крышку. Внутри был мелкий белый порошок. — У этого пока нет названия, — прошептал Хён О, открывая соседнюю коробочку. Это был тот самый порошок, который он видел в прошлый раз. Тот самый комковатый порошок со странным запахом. И Мэ, сверкая глазами, поднял голову и встретился взглядом с Хён О. Ему не терпелось услышать, что будет дальше. Он хотел много помогать, хотел услышать похвалу, хотел увидеть его улыбку. Его кулаки крепко сжались.

Их взгляды, которые обычно не встречались дольше трёх секунд, на этот раз встретились на целых тридцать. Глаза Хён О, спокойно отвечавшие на пылкий взгляд И Мэ, медленно изогнулись в улыбке. Обычно, будь то разговор или еда, он не смотрел ему в лицо, но сейчас, то ли из-за интереса к наркотикам, то ли просто от любопытства, И Мэ выглядел очень взволнованным. Только когда Хён О улыбнулся, И Мэ вздрогнул и отвёл взгляд.

— Основной ингредиент для этого — опиум. И раз уж я узнал, что вы, господин И Мэ, хорошо с ним обращаетесь, я подумал, может, доверить это вам...

Хён О намеренно оборвал фразу, выдерживая паузу. Лицо, смотревшее на него с блеском в глазах, которые до этого казались безжизненными и холодными, напомнило ему, как он смотрел на еду за столом, и ему с трудом удавалось сдержать улыбку.

Он кашлянул, чтобы скрыть подступающую улыбку, и сделал вид, что раздумывает. И Мэ, испугавшись, что ему не доверят, тут же подался вперёд и выпалил:

— Я... я хорошо справлюсь.

— Правда? Справитесь?

И Мэ быстро кивнул. Хён О, пытаясь сдержать улыбку, прикусил нижнюю губу.

— Я... я очень быстро учусь.

— Но это очень сложно и запутанно.

— Если научите, я никогда не забуду... Я хорошо справлюсь.

От его недоверчивых переспросов И Мэ, испугавшись, что ему не поручат работу, начал говорить всё тише и неувереннее. Его поникшие плечи и тревожный взгляд были такими жалкими.

В конце концов, Хён О, тихо усмехнувшись, кивнул, и лицо И Мэ, которое уже готово было совсем скиснуть, тут же просияло.

Это не было такой уж явной переменой, как у других людей, но Хён О всё видел. Тревожно опущенные брови тут же взлетели вверх, напряжённая челюсть расслабилась. Он не улыбался, но сейчас И Мэ определённо был рад.

Он ведь не предлагал ему ничего особенного, а всего лишь давал работу, так почему он так отчаянно этого хочет? Это было мило, но, честно говоря, для Хён О такая реакция была немного странной.

Он ещё не знал, что И Мэ, который всю жизнь только и делал, что работал, так редко получал похвалу, что изголодался по доброте и одобрению. И ещё не догадывался, что он был первым, кто по-настоящему утолил эту жажду.

Часть 2. Ядовитая карта

[1] Ядовитая карта (독패, Dokpae): термин состоит из иероглифов 毒 (독, Dok) — «яд» и 牌(패, Pae) — «карта». «Ядовитая карта» символизирует человека или ситуацию, контакт с которыми не просто опасен, а фатален. Это игра с заранее предрешённым трагическим исходом для любого, кто в неё вступает, подчёркивая репутацию носителя прозвища как исключительно опасной личности.

Глава 12

Обойдя более десяти теплиц с коноплёй и аккуратно вставив в каждый ряд подкормку, а затем снова отрегулировав температуру, И Мэ заметил, что время обеда давно прошло. Перед уходом из теплицы он не забыл скрутить две сигареты. Ему хотелось скрутить и отдать больше, но Хён О сказал, что не нужно, и велел ему самому потихоньку курить свои, так что он сдержался.

Этот разговор состоялся сразу после завтрака, когда Хён О, закурив, как бы невзначай спросил у И Мэ: «Вы умеете курить?»

И Мэ, который в тот момент разбавлял водой жёлтый сок, данный ему Хён О, чтобы растянуть удовольствие, бездумно кивнул, и Хён О выглядел слегка удивлённым.

Но он тут же, как ни в чём не бывало, спросил, курит ли он и марихуану. И Мэ снова кивнул, и Хён О, томно хмыкнув, протянул ему сигарету, привезённую с материка.

Сигарета с материка была неплохой на вкус. Но чего-то не хватало. Вкус был немного другим, но он не мог понять, в чём разница, и это было так странно, что он всё крутил головой. Тогда Хён О, окутанный белёсым дымом, спросил: «Не очень, да?» — и погладил его по волосам.

— Марихуана, которую продают снаружи, вся такая. Так что свою, господин И Мэ, курите сами, потихоньку.

Он прошептал это очень мягким, успокаивающим голосом. На самом деле, И Мэ было как-то неприятно, что такой добрый гость курит такие невкусные сигареты, и ему очень хотелось скрутить ему свои, но Хён О, поторопив с ответом и сказав: «А?», так ослепительно улыбнулся, что он невольно кивнул. Он чуть слюной не подавился.

Даже после его ответа Хён О продолжал гладить его по волосам. Хоть это и длилось всего мгновение, пока догорала сигарета, для И Мэ это было очень удивительное и приятное время. Казалось, он может пристраститься к этому времени, проведённому в Пога.

Когда его впервые коснулись, он не понял, зачем, и ему было просто странно, но чем больше его внимание было приковано к большой руке, медленно перебиравшей его волосы, тем больше его тело расслаблялось, а по затылку пробегали мурашки. Это было так удивительно и приятно, что ему захотелось, чтобы так делали каждый день.

И Мэ, задумавшийся об утре и рассеянно смотревший на скрученные сигареты, очнулся от желания поскорее вернуться в Пога и быстро вышел из теплицы. Хотя дождь шёл всё утро, он стал значительно слабее.

* * *

Вечером комната, которую показал ему Хён О, стала для И Мэ новым миром. Всё было удивительным. Место, где он делал наркотики, было той самой маленькой комнатой, в которую он запретил ему входить при первой встрече. Уже у двери чувствовался кисловатый запах.

В комнате в ряд стояли большие раскрытые сумки, полные странных приборов. Были ли они прикреплены к дну сумок, или ему просто было лень их вынимать, но на полу ничего не стояло.

Большинство приборов в комнате с бульканьем что-то кипятили. Было много стеклянных колб и чашек странной формы, а в углу у входа лежала груда комков опия-сырца в полиэтилене, хорошо знакомых И Мэ. В сумке у боковой двери стояло множество больших стеклянных бутылок с неизвестными жидкостями. Из всего этого химического оборудования И Мэ особенно заинтересовала пипетка.

Хён О лишь приоткрыл дверь, чтобы показать ему комнату, и, когда И Мэ вдоволь насмотрелся, снова закрыл её. Он не мог впустить человека, ничего не знающего, в место, полное химикатов и где постоянно используется огонь. Да он и не собирался с самого начала поручать ему изготовление.

Пока тот будет набираться знаний, он будет выполнять простую и безопасную работу. Хён О планировал доверить ему только обработку опия-сырца — первый этап изготовления. Хотя инструменты и методы немного отличались, это была работа, которую И Мэ, как и Хён О, делал много раз, так что риск был минимальным.

Поэтому первой работой И Мэ стала расфасовка готового наркотика по десять граммов в пакетики. И Мэ долго вертел в руках мерную ложку, которую дал ему Хён О, с любопытством разглядывая её, а когда зачерпнул из банки героин и высыпал на весы, с умилением сказал: «Похоже на детский половничек».

Из-за этого Хён О чуть не рассмеялся и поспешно прикрыл рот рукой. Знал ли И Мэ, что в его двадцать три года говорить про «детский половничек» — это ещё милее, или нет, но он, даже когда Хён О смотрел на него в упор и смеялся, был полностью поглощён разглядыванием мерной ложки. Как Хён О был для И Мэ, так и И Мэ для Хён О был человеком, который становился всё более удивительным по мере знакомства.

Он был очень дотошным. Как он и говорил, он быстро учился и был расторопен. После всего пяти ошибок И Мэ с шестого раза начал отмерять ровно по десять граммов. Увидев это, Хён О забыл о своих делах, сел рядом с ним и долго восхищался.

На первый взгляд, это казалось простой работой, но на самом деле расфасовка была довольно кропотливым делом. Поскольку счёт шёл на граммы, даже лишняя десятая доля требовала аккуратного удаления и повторного взвешивания. Так поступал не только Хён О — большинство натуральных наркотиков на основе опия и коки, называемых «чистыми», требовали такой же аптечной точности.

[2] 진 (jin): буквально «чистый», «настоящий». В контексте произведения это сленговое название для натуральных наркотиков высокого качества, в противовес синтетическим.

[3] Аптечная точность (칼 같았다, kal gatatda): корейская идиома, дословно «быть как нож». Означает быть очень точным, строгим, пунктуальным или аккуратным. В данном контексте подчёркивает необходимость предельной точности при взвешивании наркотиков.

Конечно, Хён О иногда изготавливал и синтетические наркотики. Но такие вещества, хоть и хорошо продавались из-за дешевизны или силы, были широко распространены, и большинство их потребителей быстро попадались или умирали.

Поэтому он обычно продавал их организациям килограммами. Но «чистые», поставки которых резко сократились из-за ужесточения контроля над опиумом четыре-пять лет назад, он никогда не взвешивал наобум и не продавал организациям. Риск для поставщика был выше, чем для потребителя, поэтому предложение сократилось, и они стали цениться очень высоко.

«Чистые» было гораздо выгоднее продавать командой из мейкера и дилера без посредников. Хён О и Чон Тхэ были такой командой. Они всегда выходили победителями в игре на опережение. Они определённый период времени только производили и накапливали большие партии, а затем, когда цена взлетала до определённого уровня, разом всё распродавали.

[4] Игра на опережение (눈치 싸움, nunchi ssaum): буквально «битва взглядов» или «битва интуиции». Это корейское выражение описывает ситуацию, где участники пытаются предугадать действия друг друга, уловить невербальные сигналы и принять решение раньше оппонента. Это игра на интуицию, наблюдательность и психологию.

Для наркоманов, привыкших к ценам, завышенным на тридцать процентов и более после прохождения через мейкера, дилера, брокера и организацию, даже десятипроцентная скидка была поводом потерять голову, поэтому, быстро всё распродав за короткий срок и умыв руки, они получали отличный доход, в то время как мелкие организации попадались одна за другой. Поэтому для мейкера, который не мог позволить себе потратить впустую ни грамма, расфасовка была так же важна, как и изготовление.

[5] Потерять голову (눈이 돌아 달려들기 때문에, nuni dora dallyeodeulgi ttaemune): идиома, дословно означающая «глаза переворачиваются, и они бросаются». Описывает состояние, когда человек теряет рассудок от сильного желания или жадности и действует импульсивно.

[6] Умыв руки (탁 손을 떼 버리면, tak soneul tte beorimyeon): идиома, означающая «резко умыть руки» или «оборвать все связи». Описывает действие, когда кто-то внезапно и полностью прекращает участие в каком-либо деле, чтобы избежать ответственности или последствий.

Хён О, глядя на И Мэ, который с серьёзным лицом запаивал пакетики, по привычке поднял руку и провёл по его волосам. И Мэ, вздрогнув, остановился, а когда Хён О, улыбнувшись, сказал: «Хорошо получается», — покраснел до ушей и пять раз поблагодарил.

Определённо, для Хён О И Мэ был настоящей находкой. Хён О, который не только производил, но и разрабатывал множество наркотиков, трижды терпел неудачу в выращивании марихуаны, а этот парень не только умел её выращивать и готовить, но и знал, как выращивать, собирать и обрабатывать опиум, который Хён О месяцами искал за границей или с большой наценкой покупал, когда было лень. Чем дальше, тем яснее становилось, что это незаменимый кадр.

[7] Настоящая находка (복덩이, bokdeongi): буквально «комок удачи». Это слово используется для описания человека, который приносит удачу, счастье или большую пользу. Назвать кого-то «бокдонги» — это большой комплимент.

В тот день по дороге домой И Мэ впервые в жизни напевал себе под нос. Он не знал ни одной песни, но мелодия сама собой лилась из него. Настроение было таким же хорошим, как после Янгоми.

Он и работе научился, и много нового увидел, и напиток получил, и похвалу, и наелся до отвала, и его много гладили. Лёгкая походка была такой, будто он вот-вот взлетит. Казалось, если немного подпрыгнуть, то и вправду можно полететь.

Помывшись и лёжа в постели, И Мэ, глядя в тёмный потолок, пережёвывал сегодняшние события. Детским половничком пересыпать на весы, застеленные тонкой бумагой, потом в маленький пакетик, а затем прижать вход горячим прибором, похожим на щипцы. Очень простая работа. И всё равно его похвалили.

[8] Пережёвывал (되새김질 하듯 곱씹었다, doesaegimjil hadeut gopssibeotda): идиома, дословно «пережёвывал, словно жвачку». Означает многократно и тщательно обдумывать что-либо, возвращаться к одним и тем же мыслям или воспоминаниям.

И Мэ это очень удивляло. Когда он хорошо справлялся с чем-то действительно сложным и кропотливым, вроде сбора и обработки конопли и Янгоми, его редко хвалили. А этот красивый гость из Пога хвалил его за очень простую работу.

Хвалил за то, что он делает всё аккуратно, а не тяп-ляп, хвалил за то, как ему удаётся с первого раза отмерить точно, хвалил за то, что благодаря ему работа пошла гораздо быстрее... В общем, хвалил за всё.

В моменты, когда его хвалили, сердце бешено колотилось, и казалось, что уши вот-вот взорвутся, так что он, ничего не соображая, только и повторял «спасибо». Но, придя домой и вспомнив всё заново, он радовался всё больше и больше. Тело словно парило, и в кончиках пальцев ощущалось покалывание.

Потирая бешено колотящееся сердце и шевеля пальцами ног под одеялом, И Мэ, внезапно вспомнив большую руку, перевернулся на бок и попробовал погладить свои волосы так же, как это делал он. Ощущения были похожи, но чувства — нет. Тем не менее И Мэ не расстроился и, чтобы скорее наступило завтра, закрыл глаза.

— Надеюсь, и завтра он так сделает...

До встречи с ним И Мэ каждую ночь, ложась спать, думал о том, чтобы завтра не наступало. Но с сегодняшнего дня всё было иначе. На белой щеке, утонувшей в одеяле, появился лёгкий румянец.

По дороге к дому старосты за продуктами для завтрака И Мэ, сворачивая в переулок, случайно посмотрел в сторону побережья и увидел Хён О.

Он стоял у генераторной, заваленной снастями и огороженной каменной стеной, так что с моря её не было видно. Похоже, он спустился, чтобы позвонить. На этом острове телефон ловил только у генераторной, так что, чтобы позвонить, нужно было идти туда.

О том, что такое мобильный телефон, И Мэ узнал, когда приезжали киношники. Люди в огромных толстых чёрных куртках постоянно им пользовались, и он, проходя мимо, невольно поглядывал на них. Один из них, его ровесник, спросил: «Впервые видишь мобильник?», и так он узнал название этого устройства. Конечно, тогда староста запретил ему с кем-либо разговаривать, так что И Мэ просто сделал вид, что не слышит, и продолжил заниматься своим делом. После этого с ним больше никто не заговаривал.

От радости ему хотелось тут же подбежать и поздороваться, но работа была важнее. Хоть расстояние и было немаленьким, он отчётливо видел, как тот медленно проводит рукой по волосам, растрёпанным морским ветром. По привычке засмотревшись, И Мэ опомнился и отвернулся, только когда Хён О опустил руку, закончив разговор.

На завтрак он получил разную зелень и несколько куриных яиц, а на ужин — ччуккуми. Похоже, их привезли братья Пак, которые в прошлую субботу ездили на Сопхёндо. Взяв ведро с ччуккуми, И Мэ тут же попрощался и хотел было уйти, но староста, вышедший из сарая у кухни, сунул ему в руки бутылку очень крепкой настойки и тихо заговорил.

[1] Ччуккуми (주꾸미, jukkumi): маленький осьминог, популярный ингредиент в корейской кухне. Его часто жарят в остром соусе (ччуккуми-поккым) или добавляют в супы.

[2] Настойка (담금주, damgeum-ju): традиционный корейский алкогольный напиток, приготовленный путём настаивания различных ингредиентов (фруктов, трав, корней, змей) на крепком алкоголе, таком как соджу. Считается, что такие настойки обладают лечебными свойствами.

— Чан У говорит, гость из Пога какую-то диковинную штуку делает. Ты тоже видел?

И Мэ, собиравшийся положить большую бутылку в корзину, замер. Ненадолго. Закрыв крышку корзины, он медленно кивнул. Староста, видимо, спрашивал о том порошке, который он ему показывал. На мгновение ему стало интересно, откуда об этом узнал Чан У, но он решил, что Хён О, гуляя по деревне, мог с ним столкнуться.

— Как она выглядит?

— Как молотый гашиш, мелкий порошок... Запаха нет, цвет белый.

— А из чего делают, видел?

— Т-точно не видел, но он говорил, что там есть Янгоми.

— А делают так же, как ты?

— Нет... варят в маленьком приборе.

И Мэ, чувствуя себя неловко, механически отвечал на все вопросы. Он помнил, что название наркотика, о котором он говорил, было «героин», но об этом умолчал.

— Хм... не знаю, как они это увидели, но парни Чан У со вчерашнего дня требуют денег, орут как резаные. Цена, которую он назвал со скидкой, всё равно выше, чем у конопли... Видимо, штука и правда сильная?

Староста, выдерживая паузу, закурил. И Мэ уже догадался, к чему он клонит, но, сделав вид, что не понимает, отвёл взгляд и промолчал. С того момента, как он дал ему крепкий алкоголь, было ясно, чего он хочет.

Староста был человеком, который делал всё, что попросит его сын, а его сын — это глава молодёжной лиги Чан У. Единственное, в чём он ему отказывал, — это если для выполнения просьбы нужно было нарушить сделку с гостем. Именно благодаря этому условию Чан У не мог отобрать И Мэ.

Так что, если бы он говорил только о наркотике Хён О, староста бы не отказал. Но раз он не идёт покупать его сам, а держит его здесь и разглагольствует, значит, платить он пока не собирается. Тогда остаётся только одно.

— Кан говорил, что этих гостей на материке называют не просто манпхэ, а токпхэ, потому что, связавшись с ними, можно разориться в пух и прах, и велел не трогать их. Покупать у таких по названной ими цене тоже не вариант...

[3] Манпхэ (망패, mangpae) и Токпхэ (독패, dokpae): сленговые термины. Манпхэ можно перевести как «провальная карта» или «гиблая шайка». Токпхэ — «ядовитая карта» или «ядовитая шайка». Староста подчёркивает, что Хён О и Чон Тхэ — не просто неудачники, а опасные люди, связь с которыми может быть губительной.

[4] Разориться в пух и прах (패가망신, paegamangsin): корейская идиома, означающая полное разорение и позор семьи из-за безрассудных или аморальных поступков.

Выменяй или принеси. Одно из двух. А может, и то, и другое. И Мэ, пытаясь скрыть растущее беспокойство и неловкость, прикусил губу и опустил голову.

— Сначала спои его этим, а потом потихоньку уговори обменять на Янгоми или коноплю. Если не будет пьянеть или откажется, выжди момент и стащи немного. Просто посмотреть. А?

— ...

— Судя по тому, как он тебя при себе держит, он не злой, так что, даже если поймает, спишет на твою глупость и простит.

— ...

— Что молчишь? Не хочешь?

— Н-нет... Нет. Я понял.

Едва он неохотно ответил, староста, выбросив окурок, кивком показал ему уходить. И Мэ, поклонившись, вышел за оранжевые ворота.

Ещё недавно, сворачивая в этот переулок, он радовался и спешил в Пога, а теперь, всего десять минут спустя, и настроение было плохим, и идти туда не хотелось. Он не хотел ни воровать, ни, если придётся, быть пойманным, а главное — не хотел злить Хён О.

Если его поймают на таком, то ругань и побои будут заслуженными. Ему так нравилось, когда его гладили по голове, и он был так рад похвале, но если он украдёт, то такого отношения больше не будет. Нет, не «не будет», а «точно не будет».

И Мэ, тяжело вздохнув, поплёлся наверх. Вчерашняя лёгкая походка сегодня была тяжёлой, словно он шёл по грязи. И даже в таком состоянии он не забывал смотреть на ччуккуми в ведре и думать, что приготовить.

[5] В оригинале используется идиома "земля просела" (땅이 꺼져라 한숨을 쉬며, ttangi kkeojyeora hansumeul swimyeo), дословно «вздохнул так, что земля просела». Описывает очень глубокий, тяжёлый вздох отчаяния, горя или усталости.

Из-за мыслей о предстоящем проступке сегодня смотреть в лицо гостю было вдвое тяжелее обычного.

Хён О, наблюдая, как И Мэ за едой избегает его взгляда и почти не ест, немного удивился, а когда тот, помыв посуду, тут же надел дождевик и сказал, что идёт на поле, подумал, не отругали ли его с утра.

Оставшись один, Хён О, чтобы закончить последнюю на этой неделе партию, тут же пошёл в маленькую комнату. Раствор морфина, который он нагревал весь вечер и отфильтровал от примесей ночью, рано утром прошёл последнюю фильтрацию, и оставалось только завершить процесс.

Войдя в комнату, Хён О неторопливо уселся, зажёг огонь и поставил на него стакан с отфильтрованным раствором. Достав из сумки спирт и активированный уголь, он ещё раз проверил температуру и, приоткрыв боковую дверь для вентиляции, начал процесс очистки.

Когда он закончил фильтровать последнюю партию героина и навёл порядок, он вышел из комнаты и сел на помост. В этот момент из-за забора показалось лицо И Мэ, который, видимо, вернулся с поля.

Встретившись взглядом с Хён О, он вздрогнул, поклонился и тут же подбежал, сказав, что готов приступить к работе.

— Вечером после ужина. Сейчас я проветриваю.

В процессе очистки испарялся спирт, поэтому в доме всё ещё стоял резкий запах. Хён О, закурив, похлопал по месту рядом с собой. Но И Мэ не только не подбежал, но и не сдвинулся с места.

— Тогда... пока вы отдыхаете, я накрою вам стол... с выпивкой.

— С выпивкой?

— Да... Староста утром дал... велел накрыть вам стол.

И Мэ, глядя в пол, механически выпалил слова. Он слышал, как дрожит его собственный голос, и, боясь, что его начнут расспрашивать, напрягся, но, к счастью, Хён О, выпустив длинную струю дыма, лишь кивнул, не выказав удивления.

Войдя на кухню, И Мэ, чтобы унять бешено колотящееся сердце, тут же принялся готовить. Его торопливые движения распространялись и на готовку. Это была привычка, выработанная за годы жизни в чужих домах, когда к обеду его постоянно торопили. Но как бы быстро он ни двигался, готовка требовала времени, и, чтобы хоть немного его сократить, нужно было ещё быстрее подготавливать ингредиенты.

[6] Жизнь в чужих домах (남집살이, namjipsari): обозначает практику, когда человек живёт в доме своего работодателя, выполняя работу по хозяйству в обмен на еду и кров. Это подчёркивает зависимое и подчинённое положение И Мэ.

На ужин он решил сделать таллэ-чхомучим, а на закуску к выпивке — острое жаркое. Поставив на огонь котёл с водой, И Мэ сел на корточки, придвинул большую разделочную доску и шлёпнул на неё ччуккуми.

[7] Таллэ-чхомучим (달래 초무침, dallae cho-muchim): острый салат из дикого лука (달래, dallae), заправленный уксусом (초, cho).

Его белые, длинные, но не изящные руки и с ножом двигались быстро. Взяв нож и ччуккуми, он в мгновение ока вырезал глаза, разрезал голову и вытащил икру и внутренности. Удалив чернильный мешок и вывернув, он вырезал клюв и бросил в миску с мукой. На обработку пяти осьминогов ушло меньше трёх минут.

Провозившись на кухне около тридцати минут, И Мэ вышел с идеально накрытым столом. Чтобы придать блюду аромат дымка, он в конце подержал его на решётке, и к пряному запаху острого соуса с нотками кунжутного масла добавился глубокий аромат, от которого во рту тут же набралась слюна.

К счастью, Хён О тоже выглядел довольным. Он сказал, что вкусный запах доносился даже до двора, и щедро похвалил его. И Мэ, который от напряжения, обдумывая предстоящий разговор, весь сжался, даже не смог в полной мере порадоваться похвале, которую ещё вчера так ждал.

Пока они пили, Хён О время от времени спрашивал о работе на поле или о еде. Кажется, он спрашивал и о жителях, но И Мэ от напряжения не запомнил, что и сколько он спрашивал, и отвечал на автомате. Был даже момент, когда Хён О положил ему в рот кусочек острого жаркого, и от его вкуса он совершенно забыл, что должен был сказать.

— Эм...

Наевшись вдоволь, И Мэ наконец пришёл в себя и, увидев, что ему наливают новую рюмку, замотал головой и осторожно заговорил. Хён О, облизав покрасневшие от острого соуса губы, поднял на него взгляд.

— Т-тот наркотик, что вы делаете. Может, вы могли бы обменять его немного... на коноплю или Янгоми...

И Мэ, низко опустив голову, пробормотал. Он ещё не совершил преступления, но если Хён О откажет, ему придётся это сделать, и от этой мысли язык стал свинцовым.

[8] Язык стал свинцовым (혀가 천근만근이었다, hyeoga cheongeunman-geunieotda): идиома, дословно «язык весил тысячу гын» (старая мера веса, около 600 кг). Описывает состояние, когда очень трудно говорить из-за страха, вины или неловкости.

Если бы он не знал, что такое хорошо и что такое плохо, он бы не колебался, но он точно знал, что воровство — это плохо, поэтому чувствовал и вину, и страх.

Когда И Мэ только начинал работать, пьяный Чан У велел ему принести ещё выпивки, и он, так как ближайшим домом был магазин, просто взял оттуда две бутылки соджу и был жестоко наказан. Тогда И Мэ узнал, что брать чужое без спроса — это воровство, и что за воровство бьют так, что задница в кровь.

Значит, если его поймают на краже у Хён О, его тоже жестоко накажут и побьют. Этого он не хотел. Не столько боялся побоев, сколько не хотел вызывать его неприязнь.

— Почему? Кто-то попросил обменять?

— Н-нет. Нет. Это я... я захотел.

— Староста?

И Мэ тут же замотал головой, но в душе удивился, как тот догадался, ведь он не сказал ни слова о старосте.

— Тогда тот, что глава молодёжной лиги?

— Нет...

И Мэ с трудом сдержал удивление и тихо ответил. Он никак не мог понять, как тот догадался. Про старосту ещё можно было подумать, раз он дал выпивку, но про главу молодёжной лиги — это было действительно удивительно.

— Господин И Мэ.

— Да?..

— Скажите честно, и я просто так отдам. Считайте, это плата за марихуану.

— ...

— Это он послал вас с выпивкой, чтобы получить его, верно?

И Мэ с растерянным видом посмотрел на Хён О. Он не знал, как тот догадался, и не знал, как правильно ответить. Он был очень растерян, но, как ни странно, Хён О выглядел совершенно невозмутимым, будто с самого начала всё знал.

Как и всегда, Хён О не торопил с ответом. Но сколько бы времени ему ни дали, для И Мэ это был слишком сложный выбор. Сказать правду — значит пойти против старосты, которого он ни разу в жизни не ослушивался. А продолжать врать гостю, который, кажется, уже всё понял, — значит рисковать вызвать его неприязнь.

И Мэ не мог ответить, пока Хён О не выпил ещё три рюмки. Он пил так медленно, в отличие от жителей, что эти три рюмки растянулись на целую вечность.

— О чём вы так долго думаете?

Когда наливали четвёртую, молчание было нарушено. Хён О, тихо пивший, снова заговорил.

— Боитесь, что я пойду и всё расскажу?

— ...

— Вы мне не доверяете?

Он не то чтобы не доверял, но и не мог отрицать, что боится, что тот расскажет. В голове всё смешалось. И Мэ, прикусив губу, осторожно поднял голову.

Вместо искажённого от гнева лица он увидел расслабленное, и уже было успокоился, но тут чёрные зрачки из-под опущенных век медленно поднялись на него. И Мэ, вздрогнув, напрягся и сглотнул.

— Обидно...

Голос, более протяжный, чем обычно, то ли от алкоголя, то ли от чего-то ещё, тихо прозвучал. Глаза И Мэ, напряжённые от страха, округлились. Как он и сказал, он и вправду выглядел обиженным.

Когда багровый закат сменился вечерними сумерками, Хён О, вместе с напряжённым до предела И Мэ, спустился в деревню. И Мэ, который за последнее время привык к его добродушной улыбке или расслабленному выражению лица, был так поражён удручённым видом Хён О, что тут же выложил всё как на духу.

Меньше всего он ожидал увидеть свирепый блеск в глазах или сведённые в гневе брови. Но стоило Хён О показать подавленное, почти депрессивное лицо, как у И Мэ отвисла челюсть, и слова полились сами собой, без всяких раздумий.

Выслушав всё, Хён О мигом стёр с лица уныние и лучезарно улыбнулся глазами, будто ничего и не было. И Мэ на мгновение почувствовал себя обманутым, но он уже всё рассказал, и что-то менять было поздно — оставалось только верить.

Он четырежды просил никому не говорить, и Хён О даже поклялся на мизинцах, так что, казалось, он сдержит слово, как и в тот раз с сигаретой.

Когда они вошли в переулок, который стал немного шире, и показались оранжевые ворота, и без того скованное тело И Мэ напряглось ещё сильнее. Он боялся, что староста начнёт кричать или злить Хён О прямо при нём. Но перед самыми воротами Хён О потрепал его по волосам, и страх как рукой сняло.

— Здравствуйте.

Войдя во двор, они сразу увидели старосту. Он сидел за пхёнсане, напротив хозяйки магазинчика, и пил макколли с кимчичжоном в качестве закуски. Хозяйка магазина, увидев Хён О, изумлённо округлила глаза и, мигом перестав аппетитно чавкать, поприветствовала его томным голосом.

[1] Пхёнсан (평상): низкая деревянная платформа, похожая на широкий топчан, которую в Корее часто устанавливают во дворах домов или в местах отдыха для сидения или лежания на свежем воздухе.

[2] Макколли (막걸리): корейский традиционный алкогольный напиток, мутное рисовое вино молочного цвета со сладковатым вкусом.

[3] Кимчичжон (김치전): корейские острые блины (оладьи) из теста с добавлением нарезанной капусты кимчи.

Когда Хён О ответил ей лёгкой улыбкой, она воодушевилась ещё больше и, похлопав по месту рядом с собой, сделала приглашающий жест. Хён О, не отказываясь, подошёл к помосту.

— А гость-то какими судьбами к нам пожаловал?

— И правда. Как сюда заявился, так ни разу и не показался толком… Видать, пообвыкся уже, да?

Как только он сел, староста и хозяйка супермаркета заговорили один за другим. Староста запоздало заметил И Мэ, стоявшего за спиной Хён О, и едва заметно нахмурился, но, увидев это, Хён О как ни в чём не бывало подозвал И Мэ и усадил его рядом. Староста тут же скрыл своё недовольство и поставил перед Хён О чашу.

— Было много дел, даже поздороваться толком не смог. Только сегодня появилось немного времени, вот и пришёл, хоть и с опозданием.

Он говорил с крайне неестественной улыбкой и равнодушным тоном, будто общение с ними было ему в тягость.

— Ах да, спасибо за присланный алкоголь. Выпил с удовольствием.

Конечно, это было не так — лишь глаза и уши И Мэ воспринимали всё именно так. Улыбка, которой Хён О одарил старосту и хозяйку, не была той доброй улыбкой, что он обычно дарил ему. И голос не был тем сладким, мягким и томным, от которого по телу растекалась приятная слабость.

И Мэ молча размышлял, как это всё странно, и просто слушал их разговор.

— Времени всё не было, а тут вдруг нашлось? Что… может, пришёл сказать что-то конкретное?

Как и ожидалось, староста тут же показал своё нутро. В тот же день, когда он отправил И Мэ с выпивкой, гость, которого до сих пор и след простыл, внезапно спускается, прихватив с собой И Мэ и неся за собой запах алкоголя. Дальнейшее было очевидно.

Пока хозяйка наливала Хён О макколли, он искоса взглянул на И Мэ. Опущенная голова и напряжённая, как у дохлой рыбы, поза вызывали некоторое беспокойство, но, судя по атмосфере, не похоже было, что его поймали на краже или он пришёл отказаться.

— Вообще-то, я всегда работаю один… но И Мэ такой проворный и дотошный, что я решил доверить ему кое-что, и он отлично справился. Благодаря ему работы стало вдвое меньше, так что у меня наконец-то появилось время.

Несмотря на поведение старосты, настолько прозрачное, что оно казалось почти агрессивным, Хён О оставался невозмутим. От его мягко произнесённого ответа глаза старосты, хозяйки и И Мэ одновременно широко распахнулись. Но даже видя их нескрываемое волнение, Хён О со спокойным лицом осушил половину чаши с макколли и поставил её на место.

Староста и хозяйка удивились тому, что он посвятил И Мэ в «ту самую работу», а И Мэ — тому, что Хён О похвалил его перед другими и впервые назвал по имени без суффикса «-сси». Конечно, он был первым, кто вообще обращался к нему с этим суффиксом, так что не имело значения, когда он перейдёт на более простое обращение, но человек, который до последней секунды перед входом в этот дом использовал вежливую речь, вдруг перед старостой заговорил по-простому, и И Мэ невольно удивился.

[4] -сси (-씨): вежливый суффикс в корейском языке, добавляемый к имени, аналогичный обращению «господин/госпожа». Переход на обращение без суффикса означает сокращение дистанции.

— Так что я пришёл поблагодарить вас за то, что познакомили с таким хорошим работником, ну и за выпивку тоже… — Хён О легко провёл кончиками пальцев по влажным губам и достал из внутреннего кармана маленький пластиковый пакетик. Хозяйка, проворно схватившая палочки и отрезавшая кусок кимчичжона, чтобы протянуть ему, первая округлила глаза. Затем расширились глаза старосты, который как раз запрокинул голову, чтобы допить макколли.

И Мэ тоже удивился. Хён О достал не «тот самый наркотик», который он упаковывал. То, что упаковывал И Мэ и о чём утром рассказывал старосте, был мелкий порошок под названием «героин». А сейчас Хён О достал тот наркотик, у которого, по его словам, ещё не было названия. Порошок был не таким мелким, как героин, и с более крупными комочками, так что он узнал его сразу.

— Кроме наркотиков, мне нечего вам предложить, так что я принёс немного. Попробуете?

Слова Хён О были обращены к старосте, но его сладкая улыбка предназначалась хозяйке супермаркета. Лица хозяйки и И Мэ одновременно вспыхнули. И Мэ поспешно опустил голову и спрятался за спиной Хён О. Он и сам не знал почему, но в последнее время от одной лишь улыбки Хён О у него по телу пробегали мурашки.

— Что ж… кхм. Впервые вижу такое… Покажи хоть, как им пользоваться, — покрасневшая до корней волос хозяйка настойчиво протянула ему кимчичжон, словно говоря: «Ешь скорее», а староста, сделав вид, что ему неинтересно, нарочито кашлянул. Хён О с лёгкой улыбкой взял кимчичжон и, не теряя времени, вскрыл пакетик.

Он взял чистую ложку, лежавшую перед ним, и насыпал в неё немного порошка. Пока трое присутствующих напряжённо и внимательно наблюдали, он один, с нарочито медленными и расслабленными движениями, достал зажигалку Zippo и шприц, добавил в ложку немного воды и размешал порошок. Затем поднёс зажигалку и начал нагревать.

Всё это время трое за помостом сидели не шевелясь, не сводя глаз с рук Хён О. И Мэ смотрел из простого любопытства и желания научиться, но двое других — нет. Если у И Мэ было любопытство, то у них — предвкушение.

Они в основном баловались коноплёй, которая была проще в употреблении и вызывала меньше побочных эффектов, чем опиум, требовавший времени и вызывавший тяжёлые последствия. Хоть они и не были настолько зависимы, чтобы умереть без дозы, но, живя в окружении наркотиков, они всё же подсели, и появление «нового вещества» рефлекторно вызвало у них прилив возбуждения.

— Только… только шприцем?

— Нет, как угодно. Можно мешать с алкоголем, можно курить с коноплёй.

— Ого…

Пока желтоватая жидкость в ложке остывала, Хён О, не отрывая взгляда от своей руки, искоса оглядел двоих напротив и усмехнулся про себя. Ситуация не была смешной, но их реакция была настолько предсказуемой, что его пробило на смех.

Люди, знакомые с наркотиками, всегда жаждут чего-то более сильного и качественного. Даже если человек не был тяжёлым наркоманом, но хотя бы раз испытывал кайф, он, оказавшись в безопасной ситуации, никогда не откажется от нового стимула и загорится интересом.

Для него — такого же наркомана, или, вернее, «мейкера», производящего десятки килограммов героина, называемого «королём наркотиков», и кокаина, «наркотика аристократов», — справиться с такими людьми было проще пареной репы.

Наркоману — наркотик. Если не действует — наркотик посильнее. Только и всего.

Эти старики, возомнившие себя королями на этом ебаном острове, просто смешные. Вообще-то, ещё при первой встрече, когда они начали кичиться и на каждом шагу говорить о деньгах, Хён О счёл их ничтожными и думал просто дать им, что просят, и не связываться до самого отъезда с острова. Но, узнав, что для кого-то другого на кону стоит жизнь, он не смог их проигнорировать.

Конечно, будь И Мэ хоть немного корыстным, Хён О не обратил бы на него никакого внимания. Вне зависимости от обстоятельств, если человек умеет хитрить, он сам о себе позаботится — будь то деньгами, телом или головой.

Но, к несчастью, он оказался именно тем типом людей, к которым Хён О питал слабость. Абсолютно слабый, которого бьют и ругают без всякой вины, который не получил ни образования, ни достатка, ни возможностей, и который, не встретив спасителя, обречён вечно так жить. Вдобавок ко всему — наивность, полное отсутствие хитрости и жадности. Вопреки своему характеру и жизненному опыту, Хён О был особенно уязвим перед такими существами.

Поэтому, как только он услышал, что И Мэ продаёт своё тело за тридцать тысяч вон, он решил держать его при себе. Это было выгодно и ему самому — будь то ради будущего заработка или собственного удобства. А теперь он просто думал, что раз уж начал, то нужно довести дело до конца.

Именно поэтому он перестал использовать уважительное обращение к И Мэ, называл его работником и хвалил лишь сдержанно. Если бы он начал проявлять к нему доброту и использовать вежливую речь на глазах у трезвых жителей, эти извращённые и хитрые старики непременно попытались бы использовать И Мэ как оружие против него. Поэтому И Мэ должен был оставаться в позиции человека, которому просто доверяют выполнять работу.

Тогда они, в надежде, что И Мэ сблизится с ним, будут посылать его к нему. А если он, в свою очередь, будет время от времени передавать через него наркотики или напитки в знак благодарности за то, что работа идёт легче, они постепенно перестанут обращаться с ним так грубо.

Щёлк, щёлк. Хён О, набрав остывший раствор в шприц, легонько щёлкнул по нему ногтем и достал резиновый жгут. Его острый взгляд из-под расслабленных век поочерёдно встретился с глазами двоих напротив.

— Тогда… начнём со старшего.

Прошептав это, он естественно потянул к себе руку старосты. Тот, словно не в силах сопротивляться, протянул ему руку. Пока Хён О перетягивал ему предплечье жёлтым жгутом, староста на мгновение встретился взглядом с И Мэ, затаившим дыхание за его спиной. Он открыл рот, будто собираясь что-то сказать, но в этот момент Хён О хлопнул по вене и ввёл иглу.

Поршень тонкого шприца медленно пошёл вниз. И Мэ, смотревший в глаза старосте, вздрогнул и, вцепившись в одежду Хён О, широко раскрыл глаза. Свирепый взгляд старосты внезапно остекленел, и зрачки закатились под веки.

Староста, чьё лицо превратилось в сморщенную маску, задёргал щеками и издал странный смешок: «Хик, хи-хи-ит». Хозяйка и И Мэ похолодели от ужаса, на их лицах отразился страх.

Староста время от времени подёргивался всем телом и издавал отвратительные стоны. Когда Хён О щёлкнул пальцами, издав громкий звук, тот вздрогнул и повернул к нему взгляд. Хотя уголки его губ подёргивались, лицо выглядело вполне нормальным. Брови наблюдавших за ним хозяйки и И Мэ удивлённо поползли вверх.

— Укол действует мгновенно, держит около четырёх часов. Если через нос — эффект наступает через пятнадцать минут, продолжительность та же, но действие немного слабее. Если смешать с алкоголем или определёнными напитками, эффект почти мгновенный, как от укола, но быстро проходит. В любом случае, поначалу самое сложное — это рассчитать дозу, так что обязательно спрашивайте у меня.

Хён О выпалил это быстрее обычного и вопросительно посмотрел на старосту.

— Понятно?

В ответ тот с затуманенным взглядом кивнул. Но выражение его лица было настолько глупым, что, честно говоря, И Мэ показалось, что он ничего не понял.

Хён О невозмутимо допил остатки макколли из своей чаши и повернулся к хозяйке супермаркета. Та, ошарашенно смотревшая на хихикающего старосту, встретившись с ним взглядом, поспешно замахала руками.

— Ой, ой… я не буду. Я и сигареты-то не курю, а такое, видать, опасно… А если зависимость будет, что тогда?

— Как и у любого наркотика, определённая зависимость есть. Но у этого тяга значительно ниже, чем у других «сильных», так что если не злоупотреблять, побочных эффектов не будет.

Но Хён О, не обращая внимания на её отнекивания, снова вскрыл пакетик и насыпал порошок в её чашу с макколли.

— Кстати, забыл упомянуть… Самый выраженный эффект от этого — эйфория. Он стимулирует ту самую нервную систему, — прошептал он вкрадчиво, легонько размешивая напиток мизинцем.

— Всего один этот стаканчик, и вы испытаете такое блаженство, что и умереть не жалко.

Когда Хён О наклонился и прошептал это ей на ухо, пухлые щёки хозяйки залились густым румянцем. Она рассмеялась, сказав, что «всё это забылось давным-давно, когда помер мой муженёк». Хён О бессмысленно посмеялся вместе с ней, затем передал ей размешанную чашу и демонстративно облизал палец, на котором остался алкоголь.

— Я серьёзно… Поверьте мне.

— Ой, да что вы, старой бабке такое говорить… Ой…

— Какая же вы старая в ваши-то годы. Посмотрите, староста вон намного старше, а…

Хён О, видя, что хозяйка всё ещё отнекивается, одарил её томной улыбкой и кивнул на штаны старосты. Хозяйка, которой из-за стола ничего не было видно, приподнялась, чтобы посмотреть, куда он указывает. Увидев его вздыбившиеся холщовые штаны, она долго обмахивалась рукой, причитая: «Старый дурак с ума сошёл» и «Какая мерзость».

Однако в конце концов любопытство взяло верх, и вскоре она тоже взяла чашу. И с ней случилось то же самое, что и со старостой: она закатила глаза, задрожала и начала издавать странные, томные стоны.

Перед уходом из дома старосты Хён О повторил примерно те же действия, что и в общинном зале. Чтобы привлечь внимание двоих, которые с расфокусированными глазами смотрели в пустоту и тяжело дышали, он щёлкнул пальцами. Когда их взгляды сфокусировались на нём, он несколько раз повторил, что «другим жителям ни в коем случае нельзя рассказывать» и что «это нельзя достать ни в каком другом месте». Он также раза три упомянул, что если они будут хорошо хранить секрет, то время от времени он будет добавлять им бонус.

Вскоре они снова вышли за оранжевые ворота. Едва оказавшись снаружи, Хён О достал сигарету и закурил. И Мэ, которому показалось, что тот чем-то недоволен, искоса поглядывал на него и закрыл всегда настежь открытые оранжевые ворота. Правилом этой деревни было никогда не входить в дом, если ворота закрыты. Конечно, домов островных рабов это не касалось. Но раз уж, по словам Хён О, то, что они принимали наркотики, было «секретом», то следовало поступить именно так.

Чёрт, аж глаза режет…

Сквозь скрип ржавых петель закрывающихся старых ворот донеслось бормотание Хён О. И Мэ не расслышал слов, только голос. Закрыв ворота, он повернулся и почтительно встал рядом, сложив руки.

Он хотел поблагодарить его за то, что тот не выдал его, но Хён О, докурив сигарету и бросив её, снова открыл только что закрытые ворота и вошёл внутрь, заставив И Мэ вздрогнуть от удивления и тут же забыть о своих намерениях.

В тот вечер И Мэ и Хён О ели такпэксук. Курица была из курятника, стоявшего в углу двора старосты.

[5] Такпэксук (닭백숙): корейский суп из целой курицы, которую долго варят с чесноком, зизифусом и женьшенем до очень мягкого состояния. Считается полезным для здоровья блюдом.

Некоторое время назад, открыв ворота и войдя обратно, Хён О осмотрел кухню и веранду, что-то поискал и направился к курятнику. И Мэ, как щенок, которому приспичило, следовал за ним, несколько раз пытаясь его остановить, но Хён О одним махом поймал отчаянно мечущуюся курицу и, подойдя к помосту, положил на него оставшийся пакетик с наркотиком. Затем он небрежно бросил двоим, которые лежали и хихикали: «Вместо платы за наркотик забираю курицу. Приятного аппетита», — и, не дав И Мэ и шанса его остановить, вышел со двора.

Честно говоря, по меркам И Мэ, поступок Хён О был совершенно немыслимым, но тот сказал, что берёт всю ответственность на себя и что нужно просто вкусно поесть, так что ему ничего не оставалось, кроме как готовить.

И хотя сначала он готовил по необходимости, постепенно страх сменился предвкушением. От одной лишь хорошо заправленной зелени у него на лице появлялась улыбка, а от кусочка рыбы текли слюнки от счастья. А тут — курица! Это было похоже на сон.

К тому же, если подумать, он ведь не украл. В понимании И Мэ, воровство — это когда берёшь без разрешения хозяина. А Хён О ясно показал старосте курицу и сказал, что забирает её.

Размышляя об этом, потроша курицу, И Мэ пришёл к выводу, что это не воровство, а плата. Как только он это понял, страх тут же улетучился, и он, сглотнув слюну, принялся разделывать её ещё усерднее.

В результате его стараний Хён О отдал ему обе ножки и оба крылышка. Он трижды погладил его по голове, сказав, что нет никакого постороннего запаха, и пять раз похвалил за то, что даже плотное мясо грудки хорошо пропиталось приправами. Это была невероятно счастливая ночь.

Пока староста не знал, что за наркотик делает гость, он думал, что как бы хорош он ни был, он не может стоить дороже женьшеня или опиума. Но, испытав его на себе, его мнение изменилось на сто восемьдесят градусов. Наркотик гостя был таким, что если бы предложили обменять его на женьшень или опиум, нужно было бы хватать, не раздумывая.

[1] Женьшень (삼, sam): ценное лекарственное растение, корень которого широко используется в традиционной восточной медицине.

В его-то возрасте испытать эрекцию за три секунды и пребывать в экстазе более трёх часов — мог ли семидесятилетний старик о таком когда-либо мечтать? Но этот неведомый наркотик сделал невозможное возможным. Настолько он был эффективен.

В отличие от опиума, который было довольно хлопотно курить и который вызывал тяжёлые последствия, наркотик гостя можно было употреблять так же просто, как сигарету, где угодно и когда угодно, и эффект был превосходным. И, как он сам и сказал, последствий почти не было. Желание повторить возникало, но это было скорее желание снова испытать тот кайф, а не та ломка, когда сходишь с ума без дозы.

Поэтому у старосты больше не было причин сомневаться в наркотике или колебаться. Проблема была одна — деньги. И дело не в том, что он хотел получать его бесплатно, а в том, что цена была слишком высока.

В первый раз, в качестве знакомства, он дал его просто так, но со второго раза бесплатно уже не было. Староста и сам был человеком торговым, так что в таких вопросах не упрямился.

Он, конечно, подумывал о том, чтобы поторговаться, но причин для этого было так мало, что убедить его было практически невозможно. Особенно не прокатила бы отговорка «нет денег». Он и так содрал с гостя немало: за аренду Пога, за поставку продуктов и даже за эксклюзивное право на И Мэ. Стыдно было даже заикаться о скидке.

Как, чёрт возьми, Чан У разузнал про такой наркотик, и как он сам докатился до такого состояния, — староста почти двое суток ломал голову после визита Хён О.

Не то чтобы он не мог себе этого позволить, но когда цена за какие-то сто граммов переваливала за тысячу, было над чем задуматься. Хоть за раз и использовалось небольшое количество, но цена, которую он назвал за десять граммов, была целых триста.

Он даже рассматривал безумную идею подговорить всех жителей деревни и разом нагрянуть, чтобы ограбить его. Но когда он в отчаянии позвонил господину Кану, который его порекомендовал, и высказал ему всё своё раздражение, тот сказал, что эти «мейкеры», которые делают порошки, настолько часто получают угрозы от подсевших наркоманов, что неудивительно, если они ходят с пулемётами. Так что лучше помалкивать и не нарываться на пулю.

Закончив разговор, староста отбросил мысль о налёте и снова погрузился в раздумья. Почему именно такой несусветный тип заявился к ним? И почему этот несусветный тип первым делом предложил наркотик именно ему и его сыну, так что теперь и мысли не было о том, чтобы отобрать его у других жителей? Чем больше он думал, тем запутаннее становилась ситуация.

* * *

В пятницу вечером, на третий день после визита Хён О в дом старосты, в Пога с фонарями заявилась молодёжная дружина. Когда они прошли за забор и вошли во двор, Хён О, который как раз собирался покурить конопли, заметил сквозь стекло раздвижной двери дрожащий жёлтый свет и остановился.

— Господин И Мэ.

— …

— Господин И Мэ, идите в большую комнату.

Жёлтый свет, быстро приближаясь, остановился у помоста. Дверь и помост были недалеко друг от друга, и, боясь, что его услышат снаружи, он прошептал, но И Мэ не расслышал. И Мэ за последние несколько дней так увлёкся работой, что теперь сам искал, чем заняться, даже если Хён О его не просил. А когда он на чём-то сосредотачивался, то не слышал ничего вокруг.

— Эй, если там есть кто, выйди-ка!

Видимо, их раздражало, что за дверью виден силуэт, а никто не выходит. Не выдержав и этой короткой паузы, Чан У рявкнул снаружи. В тот же миг И Мэ, который с самого обеда без передышки занимался упаковкой, резко поднял голову.

— Про… простите. Вы меня звали?

И Мэ испуганно посмотрел на Хён О. Он ничего толком не расслышал, но, видимо, тело среагировало на крик автоматически. Хён О по привычке погладил его по голове и успокаивающе улыбнулся.

— Кажется, это из молодёжной группы. На всякий случай, идите в комнату, — сказал он, доставая из картонной коробки в углу веранды сок и протягивая ему. И Мэ, кажется, только тогда пришёл в себя, поспешно отстранился и взял сок. Хён О дождался, пока тот закроет дверь, и только потом вышел наружу.

— Здравствуйте.

— Короче… мы тут за товаром пришли.

Вместо ответа Хён О кивнул и достал сигарету. Четверо начали нетерпеливо притопывать ногами, не дав ему даже выпустить дым. Нетерпеливость — это что, национальная черта жителей этого острова? Хён О молча сделал ещё одну затяжку.

На четвёртой затяжке в тишине Чан У, который выглядел самым нетерпеливым из всех, раздражённо достал свою сигарету и плюхнулся на помост. Рядом с его ногой глухо упал прямоугольный свёрток, обёрнутый в бумагу. Сквозь щели в бумаге виднелись зелёные пучки.

— Сколько вам?

— Для начала… на шестьсот.

Хён О, не шелохнувшийся на слова «посмотреть товар», сдвинулся с места, только когда убедился, что они принесли деньги. Как только он скрылся за дверью, Чан У выругался. За ним, как по команде, остальные трое, вложившиеся в покупку, тоже начали ворчать и достали сигареты.

Они надеялись, что если он вынесет товар просто так, то можно будет прикинуться, что забыли цену, и сторговать хотя бы несколько десятков тысяч, но, вопреки своему внешнему виду и манерам, которые говорили о том, что ему на всё наплевать, он оказался на удивление дотошным.

Хён О, скрывшийся за раздвижной дверью, вскоре вернулся с двумя маленькими пластиковыми пакетиками, двумя бутылочками витаминного напитка и небольшими электронными весами. Выбросив уже докуренную сигарету, он подошёл и сел на помост рядом с четвёркой дружинников.

— Двадцать граммов, проверяйте.

Поставив весы, он бросил на них пакетик и произнёс безжизненным голосом. Цифры на мигающем дисплее показали двадцать с половиной граммов. Увидев, что Чан У посмотрел на цифры, Хён О придвинул к себе пачку денег и, снова взяв пакетик, начал объяснять, небрежно разминая его в руках.

— Если будете колоться, то вот столько за раз. Если пить — вот столько, если через нос — нужно вот столько. Воды добавляйте ровно столько, чтобы порошок растворился. Остудите и вводите.

Его тихий голос, едва слышный из-за шума ночного ветра, звучал быстро и монотонно. Когда он замолчал, четверо, внимательно слушавших, как по команде уставились на оставшиеся у него в руках бутылочки с напитком.

— Приведёте ещё двоих клиентов, в следующий раз сделаю скидку в пятьдесят.

— А если больше двух?.. Ещё скинешь? — внезапно подал голос невысокий худой мужчина, сидевший справа от Чан У. Судя по информации, которую он за последние два дня окольными путями выудил у И Мэ, этого человека звали Сын Чхоль.

Хён О усмехнулся и протянул Чан У обе бутылочки. Над тёмным помостом, где сидели пятеро крепких мужчин, пронёсся тихий смешок, в котором было не то презрение, не то веселье.

— Нет, только двоих. Если будет больше, мне и продавать будет нечего, какая уж тут скидка.

Его доселе безжизненный голос наконец-то немного потеплел. Хён О мягко улыбнулся, первым поднялся с места и кивнул на прощание.

— Не забудьте про секретность. И добирайтесь осторожно.

Войдя внутрь и закрыв дверь, Хён О сел на краю веранды и молча смотрел, пока жёлтый свет полностью не исчезнет. Жёлтые огоньки немного помедлили у помоста, о чём-то поговорили и, наконец, лениво покинули двор.

Здесь даже на тропинках не было ни одного искусственного источника света, так что, когда садилось солнце и луна скрывалась за тучами, становилось так темно, что даже через приоткрытую дверь было отчётливо видно удаляющиеся огоньки.

— Теперь можно выходить.

Хён О позвал И Мэ только тогда, когда фонари окончательно скрылись из виду. И Мэ, видимо, ждал прямо за дверью, потому что, услышав голос Хён О, тут же распахнул её и выскочил наружу.

И Мэ, до смерти напуганный мыслью, что пришли за ним, встретившись взглядом с Хён О, рухнул на колени и выпалил:

— Они… за… за мной приходили?

— Нет, просто за наркотиками. Но я на всякий случай.

Хён О бросил то, что держал в руке, в угол веранды и по привычке погладил его по голове. И Мэ снова вздрогнул и сжался.

— Благодаря господину И Мэ я заработал.

Длинные пальцы скользнули по кончикам волос и слегка коснулись уха. Плечи, которые начали было расслабляться, снова дёрнулись. Он вздрогнул так сильно, что не смог скрыть, и Хён О это заметил. Он усмехнулся, будто дразня, похлопал его по затылку и легонько по шее.

И Мэ хотел спросить, почему это его заслуга, что тот продал наркотики, но отвлёкся на то, как быстро рука, похлопывавшая его по шее, исчезла, и, провожая её взглядом, забыл свой вопрос.

Сразу после этого Хён О зашёл в маленькую комнату и вышел с белым бумажным пакетом. Он присел на корточки перед тем самым прямоугольным свёртком, который недавно бросил на пол, достал оттуда что-то и набил бумажный пакет так, что тот раздулся и еле закрывался.

И Мэ, собиравший разложенные для упаковки вещи, молча наблюдал за этим и удивился, когда Хён О, аккуратно держа набитый пакет, ногой отшвырнул в угол большой свёрток, из которого только что достал содержимое. Внутри было одно и то же, но маленькое он держал бережно, а то, что больше, пинал ногой — что это за реакция?

Когда И Мэ закончил уборку и, отряхнув руки, выпрямился, Хён О тоже закончил прибираться в комнате и снова вышел на веранду. И Мэ хотел было остаться ещё, но Хён О открыл раздвижную дверь и кивком показал на выход, так что ему пришлось подняться.

Пройдя вместе с И Мэ через двор, он как ни в чём не бывало вышел за ворота. И Мэ удивлённо остановился.

— Вы куда? — спросил он. Хён О с таким видом, будто его спросили о чём-то очевидном, ответил, что проводит его до дома.

Брови И Мэ от удивления взлетели вверх. Слово «проводить» он не только никогда в жизни не слышал, но и не понимал его значения. Долг островного раба — всячески угождать тому, кто даёт ему деньги и еду. С какой стати гость и его наниматель будет делать лишние шаги ради него?

В мировоззрении И Мэ ситуация «хозяин провожает слугу» была абсолютно невозможной.

— Меня… Зачем?

— Ночь ведь.

— Да?..

— Хм?..

Он не понял и переспросил, но Хён О снова посмотрел на него так, будто его спросили о чём-то очевидном, и ответил сразу. Он сказал это очень легко, но от этого само собой разумеющегося ответа в голове у И Мэ стало ещё запутаннее.

Ночью по лесной тропе он ходил куда привычнее и увереннее, чем гость. Особенно тропа между Пога и деревней была не из лёгких. Он, проходивший по ней каждый день, добираясь до полей, мог бы сбежать по ней и без фонаря, а гость и с фонарём мог споткнуться или упасть.

И Мэ, стоя на месте и размышляя, едва заметно кивнул. Сколько бы он ни думал, не похоже, что Хён О провожает именно его.

— Не… не нужно. Дорога плохая, вам опасно ходить по ночам. И насекомых много… — выпалил И Мэ, сжав кулаки, и тут же отступил на шаг, поклонившись. — С-спасибо за сегодня. Хорошо отдохните.

Ошеломлённый такой реакцией, Хён О растерянно смотрел на его склонённую голову. Опомнившись через несколько секунд, когда И Мэ уже выпрямился и собирался уходить, он рассмеялся и схватил его за плечо.

Он хотел пойти с ним, потому что ему казалось опасным, что тот бегает по такой сложной дороге в кромешной тьме без фонаря, но получить в ответ такое же беспокойство было странно. Хён О, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, обнял И Мэ за плечи.

— Ладно. Тогда я просто на прогулку.

— …

И Мэ не мог поверить, что тот так быстро передумал, и недоверчиво дёргал бровями, но Хён О, поймав его сомнительный взгляд, улыбнулся, заранее пресекая все возражения. Как и ожидалось, И Мэ, увидев его улыбку, тут же опустил голову.

Пока они шли по прохладному лесу с одним тусклым жёлтым масляным фонарём, Хён О с трудом сдерживал внезапные приступы смеха. Всё из-за И Мэ. Чем больше он на него смотрел, тем больше тот напоминал ему зверька.

Он так чутко реагировал на каждое малейшее движение, что трудно было поверить, что это тот самый парень, который невозмутимо стоял, когда его вызвали в общинный зал в одной футболке и ни за что ни про что дали пощёчину.

Он храбро шагал один по жуткой, тёмной ночной тропе, где из-за любого куста мог выскочить призрак, но стоило ему встретиться со мной взглядом, как он тут же вздрагивал и отворачивался.

Сидя ночью на помосте при свете фонаря, он мог спокойно прихлопнуть мотылька размером с ладонь, который подлетел ему к самому носу, но, видимо, Хён О был страшнее этого мотылька, потому что, когда он гладил его по голове и случайно касался шеи, И Мэ вздрагивал так, что он сам пугался.

Более того, когда я, видя, как он украдкой поглядывает на меня, словно прося посмотреть, встретился с ним взглядом и погладил по шее, он всего за три секунды покраснел как рак и даже извинился за то, что смотрел без разрешения. Я сказал, что разрешаю смотреть сколько угодно, и он, честное слово, шёл, не глядя под ноги, и смотрел только на моё лицо, пока не споткнулся и чуть не упал.

Благодаря этому Хён О всю дорогу вниз по лесной тропе молча смеялся и дивился И Мэ. С детства он был слаб к милым и беззащитным существам, но никогда ещё не испытывал умиления ко взрослому мужчине. И Мэ был первым.

Не то чтобы он был миниатюрным и миловидным или обладал очаровательным характером, но его поступки были настолько милыми, что, начав думать о нём как о милом, он в какой-то момент стал находить милыми и его белые руки с проступающими мелкими мышцами, и худые ключицы, и холодный взгляд.

Чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее становились эти симптомы. Чем больше он его узнавал, тем интереснее и удивительнее это было.

И Мэ был слишком занят своим смущением, а Хён О — попытками сдержать смех, так что до самого дома они не обменялись ни словом.

Сказав, что идёт на прогулку, Хён О без зазрения совести прошёл с ним через двор и до самой веранды. И Мэ с видом «я так и знал» искоса посмотрел на него и начал про себя беспокоиться. А что, если он упадёт по дороге назад? А что, если заблудится в темноте? Может, проводить его обратно?

В этот момент Хён О протянул И Мэ тот самый пакет, который он набил чем-то на веранде. Когда И Мэ, округлив глаза, не решался его взять, Хён О взял его белую руку, лежавшую на бедре, разжал пальцы и вложил в неё пакет.

— То, что я дал на прошлой неделе, — плата за еду, а это — за помощь в работе.

— Что?..

— Деньги, деньги. Раз хорошо поработал, должен получить деньги.

Глаза И Мэ широко распахнулись. Хён О, стоявший, оперевшись о раздвижную дверь, и тихо говоривший, усмехнулся, глядя на удивлённое лицо И Мэ.

Он попрощался и собирался уходить, но И Мэ, ошеломлённый новостью, что всё это — деньги, с опозданием вскочил и схватил его.

— Н-не нужно так много! Вы же… вы же меня кормите… — выпалил он, взволнованно перейдя на диалект, и попытался вернуть пакет. И Мэ выглядел искренне удивлённым. Я думал, раз у него нет понятия о деньгах, то и чувства отвращения тоже не будет, но, честно говоря, это оказалось немного неожиданным.

— Столько можно взять. За один пакетик, который ты упаковал, я получаю больше, чем здесь, — прошептал Хён О, снова вкладывая пакет ему в руку. Услышав это, И Мэ застыл с открытым ртом. Он знал, что этот наркотик — вещь ценная, но и представить не мог, что настолько, чтобы за один маленький пакетик можно было получить столько денег. С завтрашнего дня я буду бояться уронить даже крупинку порошка.

— Если неловко, я возьму сдачу, — Хён О достал из пакета одну купюру и помахал ею. Глаза И Мэ снова округлились.

— Там внутри… там внутри всё такие?

Хён О перестал махать рукой, слегка наклонил голову и, пожав плечами, улыбнулся. Но И Мэ, вместо того чтобы улыбнуться в ответ, с ещё более окаменевшим лицом уставился на пакет в своей руке.

Он несколько раз переводил взгляд с пачки денег в пакете на купюру в руке Хён О. Толстый бумажный пакет действительно был набит купюрами. Были там и купюры невиданного им цвета. И Мэ осторожно достал одну из них и потрогал.

Привычные для И Мэ деньги были синего цвета, а купюра в руке Хён О и те, что в пакете, — зелёные. Это была не та купюра, которую он всегда получал, а та, которую староста иногда давал ему по одной штуке, когда возвращался с материка, продав выращенный женьшень и опиум. А жёлтые купюры, которые попадались среди зелёных, он и вовсе видел впервые в жизни.

— Господин И Мэ?

Заметив неладное, Хён О тут же стёр с лица улыбку и позвал его. Он думал, что тот обрадуется большому количеству купюр, но реакция И Мэ была совсем не такой, как он ожидал. Он подумал, может, тот просто удивлён такой большой суммой, и понаблюдал ещё немного, но дело было явно не в этом.

Он несколько раз заглянул в пакет, с недоверием поднял глаза на купюру в руке Хён О, а потом снова посмотрел в пакет и потрогал купюру в пятьдесят тысяч вон.

— Господин И Мэ...

Благодаря странной реакции И Мэ, Хён О мгновенно всё понял. Он отвёл взгляд от И Мэ, увлечённого разглядыванием денег, и провёл рукой по лицу. Он только что осознал ещё одну немыслимую правду.

— Ха…

У него вырвался вздох. Сколько бы он ни смотрел, поведение И Мэ можно было объяснить только одним: он не узнавал десятитысячную купюру.

— Эти ублюдки…

Если десятитысячная купюра была ему незнакома, значит, те три купюры, которые он получал за свои услуги, были не тридцать тысяч вон, а три тысячи. Даже когда он услышал, что за использование человека как вещи платят всего тридцать тысяч вон, он счёл это верхом низости, но оказалось, что даже эта ничтожная сумма была преувеличением, а реальность составляла всего десять процентов от неё — три тысячи вон.

Мысль о том, как И Мэ радовался, получая тысячу или десять тысяч вон за выращивание конопли на сотни миллионов, была настолько абсурдной, что вызывала смех.

Думая о том, сколько выгоды они извлекли, пользуясь его невежеством как щитом, слово «низость» казалось слишком мягким. Они были просто отбросами. Сбившиеся в кучу, прогнившие до основания и источающие зловоние отбросы.

Но в то же время они были идиотами, которые вскрыли карту, которую нельзя было вскрывать ни в одной игре. Они предложили сделку тому, кто был искуснее их в манипулировании чужой жизнью, прикрываясь невежеством противника. Игра уже началась, и запретная карта была вскрыта.

В таком случае, простым взысканием долга не обойдёшься. В глазах Хён О промелькнула ядовитая ярость. Он собирался ограничиться сбором долгов, но такое унижение нельзя было искупить деньгами.

Те, кто слаб перед сильными и силён только перед слабыми, были хуже мусора. По крайней мере, по меркам Хён О.

— Господин И Мэ.

А значит, можно и прибраться. Закончив свои размышления, Хён О снова позвал И Мэ.

От его голоса, в котором было куда больше силы, чем обычно, низко опущенная голова И Мэ резко вскинулась. Встретившись с его до ужаса ледяными чёрными глазами, И Мэ вздрогнул и, словно по условному рефлексу, сложил руки и отступил на шаг.

— Про-простите. Я не слышал, что вы меня зовёте… Простите. Пожалуйста, скажите ещё раз.

Растерявшись, И Мэ первым делом бросился извиняться. Он привык к гневным лицам местных жителей, но гнев на лице Хён О был чем-то иным. Его разъярённые глаза были по-настоящему пугающими. Хотя И Мэ жил, ежедневно снося ругань и побои, и в подобных ситуациях не было ничего удивительного, гнев Хён О внушал ему безотчётный страх.

Ударит, сейчас ударит — эта мысль мгновенно заполнила его сознание. Сердце, ухнувшее вниз в тот миг, когда их взгляды встретились, теперь бешено колотилось.

Хён О, как и раньше, смотрел на И Мэ странным взглядом и долго молчал. Чем дольше длилась тишина, тем сильнее становилось напряжение, тело коченело, и выступил холодный пот. Когда его тело начало слегка дрожать от тревоги, только тогда Хён О потянул И Мэ за собой в дом.

— Простите. Я не хотел вас пугать…

Он усадил на веранду И Мэ, который за это время успел побелеть и окаменеть, и, успокаивая его, медленно начал говорить:

— Я не злюсь на вас, господин И Мэ. Просто я долго работал один, и, когда думаю о чём-то другом, то не разговариваю.

И Мэ, застывший от ужаса и прокручивавший в голове лишь его пугающий взгляд, немного успокоился, только когда услышал, что голос Хён О снова стал таким же мягким, как обычно.

Хён О медленно провёл рукой по его напряжённой спине, словно пытаясь помочь ему расслабиться. И Мэ наконец-то смог спокойно вздохнуть и, подняв взгляд, который до этого был устремлён в пол, посмотрел на Хён О. К счастью, выражение его лица снова стало мягким, как всегда.

Хён О молча ждал, пока тот окончательно расслабится, и, когда И Мэ, казалось, был готов к спокойному разговору, положил на пол купюры, которые держал в руке. А затем достал из заднего кармана бумажник и поочерёдно выложил банкноты в тысячу, пять тысяч и пятьдесят тысяч вон. Глаза И Мэ широко распахнулись.

После ухода Хён О И Мэ, поставив в своей комнате керосиновую лампу, долго сидел и смотрел на купюры. Банкноты, которые Хён О оставил аккуратно разложенными на одеяле, казались ему чужими и неприятными. Крепко стиснув губы, И Мэ достал из угла шкафа белый конверт, который получил от здоровяка и ни разу не открывал, и вытряхнул его содержимое.

Из конверта, в котором, как он был уверен, лежали синие бумажки, посыпались жёлтые купюры. В голове всё смешалось, и на душе стало как-то странно. Это было похоже на то чувство, которое он испытал, глядя на белый след, остающийся за грузовым судном, когда то покидало остров.

Тысяча вон, пять тысяч вон, десять тысяч вон, пятьдесят тысяч вон. Только что Хён О научил его этим словам. Он сказал, что так называют достоинство денег. И что в зависимости от достоинства можно купить более ценные вещи.

Он также узнал, что десять купюр по тысяче вон — это десять тысяч вон, и что две купюры по пять тысяч вон — это тоже десять тысяч вон. А пятьдесят тысяч вон — это пять раз по десять тысяч. То есть десять синих бумажек — это одна зелёная, а пять зелёных — одна жёлтая.

И Мэ посмотрел на привычные ему синие купюры и тихо вздохнул.

Тысяча вон. Из всех этих денег это были самые мелкие. Деньги, которые он иногда получал вместо еды после того, как до отёка ног работал в поле, — тысяча вон. Деньги, которые он получал от хозяйки Ким, когда та звала его «сделать дело» и он терпел боль в промежности, — две тысячи вон. Деньги, которые он получал от пьяного Чан У, когда тот внезапно врывался, заставлял бросить еду, лечь ничком и подставиться, а потом истекать кровью, — три тысячи вон.

А?..

Может, я стану богатым. Иногда, глядя на пачку денег в железной коробке, зарытой в теплице, он думал об этом. Если я стану богатым, то, может, смогу отдыхать, когда болею. Может, смогу есть много тёплого риса.

Не зная, что это самые мелкие деньги из всех, он смотрел на пачку, туго перевязанную жёлтой резинкой, и, забывая о больной спине и опухших ногах, думал об этом.

— Тысяча вон…

Но всё оказалось не так. Он всю жизнь так усердно их копил, а оказалось, что сколько бы их ни было, это всего лишь одна-две жёлтые купюры, которые сейчас лежат у него в руке. На синие банкноты разбогатеть было нельзя.

— Две тысячи вон…

И Мэ взял синюю купюру, положил её рядом с зелёной и начал считать. В его мире это были довольно большие деньги, но оказалось, что из всех этих денег они — самые мелкие. По сравнению с пережитой им болью, это была ничтожно малая плата.

— Три тысячи…

Что-то непонятное подступило к горлу. И Мэ быстро закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Ему не нравилось испытывать незнакомые чувства. Хоть он и жил, слыша вместо имени слова «слабоумный», «кретин» и «дурачок», признавать себя таким он не хотел.

Да, он был настолько необучен, что не знал слов, чтобы выразить свои чувства, но если его научить, он мог запомнить и не забыть, так что он не был ни слабоумным, ни кретином. К тому же Су Хян однажды сказала ему, что так пренебрежительно называют людей с больным мозгом, так что к нему это точно не относилось.

И Мэ долго сидел с закрытыми глазами и просто дышал. Он приводил в порядок мысли. Успокаивал себя тем, что, даже если у него будет много денег, ему от этого лучше не станет. Когда он усердно копил и набиралось десять купюр, пять он прятал в коробку, а пять клал в ящик. Деньги из ящика он отдавал Чан У, когда тот уезжал на материк, и просил купить ему рубашку или штаны. Когда одежда была не нужна, он покупал рис. Больше ему деньги были не нужны.

Обувь ему отдавали жители или он получал резиновые сапоги, за которые не брал плату, так что покупать её было не нужно, а рис он собирал, покупая по три синие купюры в каждом доме. Так он жил до сих пор. На синие купюры можно было купить и одежду, и рис. Так что это было не так уж и грустно. И от грусти ничего не изменится. Всё равно ему и дальше так жить.

— Нельзя опаздывать…

Как только эмоции улеглись, И Мэ быстро убрал деньги и лёг в постель. Ему не нравилось долго думать о таком, потому что от этого становилось тяжело на душе.

Он закрыл глаза и накрылся одеялом с головой, но как ни старался, уснуть не мог. Нужно было скорее заснуть, чтобы не опоздать, но мысли о деньгах лезли в голову чаще, чем мысли об опоздании, и сон не шёл. Он ненавидел свою голову за то, что она его не слушалась.

В ту ночь И Мэ не проронил ни слезинки, не выказал ни капли гнева. Он проглотил все подступавшие к горлу чувства, не выпустив ни одного наружу. Он не хотел грустить из-за такого. Если просто перетерпеть это внезапное, безымянное волнение, то скоро всё пройдёт. Такое случалось сотни раз, и это было пустяком.

* * *

Наступившее утро было субботой. И Мэ, помывшись и сразу спустившись к дому старосты, осознал, какой сегодня день, благодаря старосте, который с осунувшимся лицом смотрел в календарь. Гости прибыли на остров в прошлый четверг, значит, сегодня, в конце первой недели апреля, шёл уже десятый день их пребывания.

Как только он понял, какой сегодня день, его охватила необъяснимая тревога. Он вспомнил, что здоровяк, уезжая на прошлой неделе, сказал, что вернётся в следующие выходные. А Хён О говорил, что приехал сюда делать лекарство, и за это время И Мэ упаковал уже огромное его количество, так что, возможно, он уже всё сделал. Тогда, может, на этот раз он уедет вместе со здоровяком.

То же чувство, что он с трудом подавил прошлой ночью, снова охватило его грудь. И Мэ, прижимая к себе корзину с продуктами, поспешно пересёк переулок.

От мысли, что он может уехать, стало так тревожно, что сердце забилось быстрее, а лицо загорелось. И Мэ, не переводя дыхания, вбежал по крутому подъёму и ворвался в Пога.

Но как только он увидел Хён О, сидящего на помосте и вытирающего мокрые волосы, тревога, заполнившая его грудь, резко сменилась необъяснимой тоской. Ему показалось, что за время, проведённое с гостем в комфорте, он забыл своё место и стал слишком жадным.

Что, если я спрошу, уезжает ли он, и он ответит, что да? Даже так, для него ничего не изменится. Будь Хён О здесь или нет, он — раб с этого острова. Этот остров и море вокруг него — весь мир, который он знал, так что, живёт ли он в комфорте или в тяготах, это место, где ему суждено жить.

От того, что последние несколько дней он жил в комфорте, ничего не изменится. Ничего не менялось до сих пор, и ничего не изменится в будущем.

Мгновенно успокоившись, И Мэ, тяжело дыша, тихо вошёл внутрь. Хён О, сидевший лицом к раздвижной двери и вытиравший волосы, только тогда заметил его и едва заметно улыбнулся. От сдерживаемого волнения, которое И Мэ пытался проглотить, немного болело горло.

Он думал, что, как и всегда, скоро всё пройдёт, но, как ни странно, сегодня ему не становилось лучше, даже когда он накрыл на стол и сел есть напротив Хён О.

Во время еды Хён О постоянно спрашивал, не болен ли он, и он кое-как закончил трапезу, не понимая, ест он носом или ртом, а когда, помыв посуду, попрощался, чтобы идти на поле, Хён О сказал, что вечером у него есть разговор, и велел не задерживаться, отчего у него сердце ушло в пятки. Он боялся, что тот скажет, что уезжает.

Работая в поле, И Мэ всё время думал, что с ним что-то не так. Он не понимал, почему тот факт, что гость, приехавший на остров по делам, закончив их, уезжает, вызывает у него такие чувства.

Он был очень добрым гостем. Жаль, что он уезжает. Я был рад, что меня впервые так много хвалили. Обычно он бы на этом и остановился, но не в этот раз. Как бы он ни старался думать о другом, он всё время возвращался к этим мыслям, и ему было всё так же жаль и тревожно. Кажется, ему не нравилось, что тот уезжает.

Пока он обходил теплицы, погружённый в мрачные мысли, а затем, направляясь к полю Янгоми, он вздыхал так, что, казалось, земля просядет, и то и дело похлопывал себя по груди, где становилось всё тяжелее. Даже когда он прибыл на поле и начал рассыпать гранулированное удобрение, вздохи И Мэ не прекращались.

— Оппа, И Мэ-оппа!

После работы в поле, заскочив домой помыться и снова направляясь к дому старосты, И Мэ столкнулся с Су Хян, стоявшей в переулке, ведущем к побережью. Су Хян, с лицом, выражавшим одновременно и радость, и беспокойство, махала ему руками. И Мэ рефлекторно свернул в переулок и направился к ней.

— Что… что-то случилось?

— Чхоль Хо-оппа вышел, я только что видела, когда в магазин за выпивкой ходила!

Глаза И Мэ округлились. Это была новость о том, что Чхоль Хо, который больше недели просидел в пещере за то, что порвал сеть и упустил половину улова, наконец-то вышел на свободу. Су Хян, не сходя с места, топталась на месте и схватила И Мэ за руку.

— Я издалека видела, он так похудел, еле идёт. Что делать… У меня риса нет… Оппа, у тебя есть рис?

— Рис-то есть… но больше ничего нет. Он, наверное, так ослаб. Ему бы поесть хорошо…

Услышав слова Су Хян, И Мэ тут же начал волноваться, топчась на месте. Как же ему было тяжело, как страшно и голодно.

Он почувствовал себя плохим человеком за то, что, увлёкшись добротой гостя из Пога, забыл о страданиях Чхоль Хо.

Пещера была самым страшным наказанием для рабов. Это была пещера в скале у мыса на задней стороне острова, куда совсем не проникал свет, так что там днём и ночью было сыро, а когда дул ветер, гул целый день отдавался в голове. К тому же там было так много морских тараканов, что нельзя было не то что лечь спать, но и нормально сидеть.

[1] Морской таракан (갯강구, гэтгангу): вид равноногих ракообразных, обитающих в приливно-отливной зоне. Внешне напоминают мокриц или тараканов.

Сколько бы дней ни длилось заключение, давали только воду, без еды, так что, выйдя оттуда, нужно было обязательно проболеть как минимум целый день.

— В этот раз и правда долго… Правда, очень долго…

Су Хян дрожащим голосом пробормотала, крепко сжимая руку И Мэ. Подумав, что раз он долго голодал, то сначала нужно сварить ему кашу, И Мэ, прикидывая, сколько риса осталось у него дома, очнулся от встревоженного голоса Су Хян, кивнул и крепко сжал её маленькую руку в ответ.

— Собери остатки зелени, что нарвала, и иди к нему. Если у него остался рис, свари хоть кашу… Я тоже скоро приду.

Отправив Су Хян вперёд, И Мэ поспешил к дому старосты. Сегодня ужин гостя, доверху наполнявший корзину, казался почему-то особенно аппетитным.

Хотя рабы и жили на одном острове, они были так заняты, что редко виделись, но, внезапно осознав своё положение, он почувствовал себя виноватым за то, что в последнее время хорошо ел и спал. На мгновение в его голове промелькнула мысль приготовить им двоим что-нибудь вкусное.

Но брать то, что предназначено для гостя, было нельзя, поэтому он снова заскочил домой и взял полную миску риса. Гость велел прийти пораньше, но, если он придёт, то услышит только то, что тот уезжает, так что сегодня лучше было сначала позаботиться о Чхоль Хо, а потом получить свою долю ругани.

И Мэ аккуратно поставил корзину с продуктами в угол кухни, взял бутылочку с напитком, которую ему дал Хён О, и три самокрутки, которые сделал сам, и вышел из дома.

Чхоль Хо жил в маленьком маяке за каменной стеной у генераторной. Зимой, когда в деревне было много работы, он жил вместе с И Мэ в общинном доме, а когда погода улучшалась и начиналась работа в море, он перебирался на маяк.

Когда И Мэ получил дом бабки Чон, он предлагал ему жить вместе, но Чхоль Хо, который в основном занимался морскими делами, отказался, сказав, что оттуда слишком далеко добираться до моря.

У троих рабов были разные обязанности. И Мэ в основном занимался полями, Су Хян — делами в деревне, а Чхоль Хо, самый сильный и крупный из троих, — работой в море. Поэтому в обычное время они почти не виделись. Но они всё равно сблизились, потому что хорошо знали, что на этом острове некому позаботиться о них, кроме них самих.

Выйдя из переулка на ровную дорогу, И Мэ со всех ног побежал к маяку. Он мигом пронёсся мимо генераторной, резко свернул за каменную стену и схватился за дверь маяка. Он так торопился, что не заметил Хён О, который стоял, прислонившись к стене, невидимой со стороны деревни, и разговаривал по телефону.

Хён О как раз разговаривал с Чон Тхэ, который только что пересел на другой катер на Сопхёндо. Он замолчал, чтобы услышать, всё ли тот привёз из заказанного, прежде чем связь прервётся из-за расстояния, и в этот момент мимо него с огромной скоростью пронёсся И Мэ. Благодаря этому Хён О выглянул из-за каменной стены, куда и не собирался заглядывать.

Там стоял старый маяк, о существовании которого он и не подозревал. За ветхой внешней стеной была пристроена небольшая деревянная постройка, которую можно было бы принять за сарай, но, подойдя ближе, он увидел, что это был туалет с подведённой водой. Маяк, хоть и был маяком, был высотой не больше каменной стены, примерно с двухэтажный дом.

Медленно обойдя круглое здание и закончив разговор, Хён О заметил маленькое окошко у двери и наклонился. Перед винтовой деревянной лестницей, ведущей наверх, сидели трое.

Человек, сидевший спиной к Хён О, был И Мэ, а рядом с ним — Су Хян. Они смотрели на мужчину, которого Хён О видел впервые.

Хотя кожа у него была темнее, чем у островитян, и телосложение крепче, чем у двоих других, он был бледен и сидел, пошатываясь, так что было видно, что он нездоров.

Тихо заглядывая внутрь и размышляя, кто бы это мог быть, Хён О быстро нашёл ответ. Раз двое, которые застывали даже перед ним, не сказавшим ни одного грубого слова, сидели так расслабленно, без всякого напряжения, значит, этот мужчина мог быть только таким же рабом, как и они.

Медленно выпрямившись, он тут же постучал в дверь. Хотя он прекрасно видел, что они сидят прямо у двери, прошло довольно много времени, прежде чем она открылась.

Скрип. Старые петли издали громкий звук, даже когда дверь приоткрылась лишь на небольшую щель.

— Простите, что заставил ждать…

Чхоль Хо, начавший извиняться ещё до того, как дверь полностью открылась, увидел лицо Хён О и замолчал. Хён О, который по привычке смотрел немного вниз, так как редко встречал людей своего роста, наткнулся на полный настороженности взгляд Чхоль Хо, отступившего на шаг, и с небольшой задержкой поднял глаза.

— Здравствуйте.

Он удивился, что в такой глуши есть человек одного с ним роста, и поздоровался. Чхоль Хо был примерно такого же телосложения, как и Хён О.

Хотя его тело не было таким же крепким, как у Хён О, оно было покрыто красивыми мелкими мышцами, и хотя щёки впали от худобы, это не выглядело уродливо.

Даже после того, как Хён О поздоровался и без разрешения вошёл внутрь, Чхоль Хо не ослабил бдительности. Хён О, неторопливо войдя и закрыв за собой дверь, оглядел тесное помещение и поднял голову к деревянной лестнице. Чхоль Хо, ошеломлённо стоявший у столба и наблюдавший за ним, вздрогнул и тоже поднял голову.

— Господин И Мэ, госпожа Су Хян, можете спускаться.

На мягкий голос из-за перил наверху выглянули два белых лица. Хён О медленно опустил голову и снова встретился взглядом с Чхоль Хо. Он молча смотрел, пока звук шагов, спускающихся по скрипучей деревянной лестнице, не стих на полу, и только когда И Мэ и Су Хян показались в поле его зрения, снова заговорил.

— Как вас зовут?

И Мэ и Су Хян почувствовали необъяснимое облегчение, услышав тот же вопрос, что задавали и им. Да и вообще, если бы они знали, что пришедший — это Хён О, они бы и не прятались. Он был гостем, оставившим о себе довольно хорошее впечатление.

Чхоль Хо, который уже кое-что слышал о госте из Пога из разговоров с ними и видел, что они не проявляют настороженности, быстро расслабился. Он поспешно опустил взгляд, который до этого был направлен прямо, и склонил голову.

— Чон… Чон Чхоль Хо… меня зовут.

Голос был немного хриплым, но довольно громким. Хён О медленно кивнул и осмотрел то, что лежало на полу. За столбом лежал старый, потрёпанный спальный мешок, а там, где они сидели, были разбросаны бутылочка с витаминным напитком, который он дал И Мэ, самокрутки, каша только из риса, вода и прочее.

— Меня зовут Ки Хён О. Тридцать один год.

И Мэ и Су Хян тихонько переглянулись и улыбнулись. Видимо, Хён О всегда так знакомился.

— А вам, господин Чхоль Хо?

Следующая фраза тоже была той же. От того, что он задал тот же вопрос, не изменив ни единого слова, им стало смешно. Су Хян, крепко державшая руку И Мэ, тихо хихикнула.

Чхоль Хо был на год младше Хён О. После того как он назвал свой возраст, Хён О тут же заговорил о витаминном напитке. И Мэ, только тогда вспомнивший, что самовольно отдал то, что дал ему Хён О, напрягся, боясь, что его будут ругать, но Хён О сказал совсем другое. Что пить нужно только тогда, когда очень больно или плохо, и совсем не можешь уснуть, и только один глоток, чтобы слегка смочить язык. То же самое, что он говорил и И Мэ.

Закончив короткий разговор с Чхоль Хо, Хён О спросил у Су Хян, сколько у неё осталось лекарства. И Мэ на мгновение сильно удивился, услышав, что тот дал лекарство и Су Хян, но, когда в ходе разговора понял, что это не то драгоценное и дорогое порошковое лекарство, а мазь для интимных мест, он про себя кивнул.

Пока Хён О разговаривал с ними, И Мэ снова охватило странное чувство. Он так боялся идти к нему, что был готов опоздать в Пога, но, увидев его лицо, страх тут же прошёл.

Конечно, тревога от того, что он в любой момент может сказать, что уезжает, никуда не делась, но, в отличие от того, как ему было тоскливо, когда он думал об этом в одиночестве, рядом с ним было не так уж и грустно. Очень странное чувство.

— Если вечером будет время, приходите. Пожарим мяса.

Задав несколько вопросов, словно на допросе, он быстро повернулся, чтобы уйти. В тот же миг И Мэ и двое других с удивлением уставились на Хён О.

Мясо было самой ценной едой на острове, и им показалось, что он сошёл с ума, раз предлагает поесть его вместе с рабами, которых видел всего несколько раз. Они не могли поверить своим ушам.

Зная, что они смотрят на него с удивлением, Хён О не стал ничего добавлять и просто вышел из маяка. Прощаясь едва заметным кивком головы из-за прикрывающейся двери, он заставил троих подбежать к окну. Они ошеломлённо смотрели, пока высокий чёрный силуэт полностью не скрылся из виду.

Грузовое судно с Чон Тхэ на борту прибыло к пристани два часа спустя, когда закат окрасил весь остров в багровый цвет. Он, как и в прошлый раз, едва сойдя с судна, начал давиться рвотными позывами, но, увидев И Мэ, который, с наступлением сумерек, снял дождевик и, накинув на голову полотенце, сбегал по переулку, мгновенно принял нормальный вид и широко раскинул руки навстречу ему.

Чон Тхэ, который уже считал его своим, сделал это в знак приветствия, но И Мэ, вместо того чтобы обрадоваться, вздрогнул и настороженно остановился.

Даже просто стоя, он был огромным, а с раскинутыми в стороны руками казался ещё больше и страшнее. К тому же И Мэ, который никогда в жизни ни с кем не обнимался, даже не понял, что это за поза.

И Мэ, искоса поглядывая на Чон Тхэ, словно тот был бомбой, медленно, нерешительно подошёл. Остановившись на расстоянии, с которого нельзя было дотянуться, даже протянув руки, он поклонился и, поздоровавшись, тут же поднялся на судно.

Хотя его настороженность была очевидна, Чон Тхэ не обиделся и громко рассмеялся, здороваясь.

— А-ну-ка, этот ублюдок, видать, хорошо кушал. Щеки-то как лоснятся.

Капитан, махавший рукой жителям, медленно подходившим издалека, услышав громкий смех Чон Тхэ, тоже оглядел И Мэ. И Мэ, не понимавший, ругают его или хвалят, растерялся, но, увидев, что капитан, оглядев его, тоже рассмеялся, понял, что это похвала, и поклонился в знак благодарности.

— Но всё равно надо бы ещё поднабрать.

Чон Тхэ, стоявший рядом с капитаном и громко смеявшийся, глядя на И Мэ, увидел, как тот, спустившись с судна с ящиком, издал глухой звук, и сам, засучив рукава, поднялся на борт. А затем, перетаскивая ящик, внезапно снова начал давиться рвотными позывами.

Хотя это были лишь последствия морской болезни, И Мэ подумал, что тот, хоть и большой, но выносливости у него меньше, чем у него самого, и, жалея его, начал ещё усерднее таскать ящики.

Чон Тхэ, забрав багаж, пошёл наверх первым, а И Мэ, заскочив домой за продуктами, которые оставил там, поднялся в Пога. Пройдя через ворота и по привычке поклонившись, он, выпрямившись, тут же бросился на кухню.

Судно, приходившее раз в месяц, пришло снова всего через неделю. Гость, оставивший здесь Хён О и уехавший один, вернулся. Наверное, он приехал забрать его.

К тому же, обычно капитан грузового судна, выгрузив товар, тут же уезжал, но не сегодня. В прошлый раз его позвал староста, а на следующий день он остался из-за дождя, но сегодня староста его не звал, и дождя не было, а он привязал лодку и пошёл в дом старосты. И Мэ подумал, что это для того, чтобы у гостей было время собрать вещи и подготовиться к отъезду.

Хотя он и знал, что это самонадеянно, но ему было жаль. Было так хорошо, когда большая, не тёплая, но уютная рука гладила его по голове, когда его хвалили за хорошо сделанную работу, когда он мог сидеть напротив и есть вкусную, дымящуюся еду.

Ему всё время хотелось большего. Мысль о том, что он хочет, чтобы так продолжалось и дальше, не покидала его. Головой он понимал, что ему повезло встретить доброго человека и на короткое время испытать незаслуженное счастье, и что теперь пришло время расставаться, но сердце этого не понимало.

И Мэ собирался сразу готовить ужин, но Чон Тхэ, закончивший разговор с Хён О, внезапно заглянул на кухню и сказал, что поедят они позже, когда придут те двое, и вывел его наружу. Сказав, что закуски он приготовит сам, а он пусть пока поговорит с Хён О, он подтолкнул его, застывшего от страха, в спину.

От сильного толчка огромного здоровяка он вылетел во двор и, не успев морально подготовиться, встретился взглядом с Хён О. Тот кивком головы подозвал его к себе. Сердце, до этого поникшее от тоски, бешено заколотилось. Я ещё не хочу слышать, ещё не время, я не готов.

И Мэ, отчаянно стараясь, чтобы его крепко сжатые кулаки не дрожали, как можно медленнее подошёл к помосту и сел.

— Господин И Мэ.

— Да…

— Я сейчас задам вам несколько вопросов, и, даже если это займёт много времени, не торопитесь, подумайте серьёзно и выберите ответ.

— А?..

Взгляд И Мэ, до этого устремлённый на собственные колени, осторожно поднялся. На этот раз Хён О, вместо своей металлической коробки, открыл белую пачку и достал сигарету с фильтром. А затем со странно холодным выражением лица снова заговорил.

— Я буду называть два варианта, а вы, господин И Мэ, выберете тот, который считаете правильным.

— А…

Было страшно, что он спросит, и непонятно, что происходит, но отказаться он не мог, поэтому просто кивнул. Хён О, дождавшись его ответа, поднёс огонь к сигарете. Из-за уголка его губ, слегка приподнятых, дым, словно змея, медленно пополз наружу.

Пока он, заворожённый, смотрел на удивительно медленно выдыхаемый дым, прозвучал первый вопрос.

— Жители хорошие. Жители плохие.

— !..

Глаза И Мэ широко распахнулись. Он, с таким видом, будто Хён О сказал что-то запретное, испуганно посмотрел в сторону ворот. Ему было страшно, что кто-то мог услышать. Конечно, за воротами никого не было.

И Мэ с напряжённым лицом снова повернулся к Хён О. Тот с ленивой улыбкой переложил сигарету из губ в пальцы.

— Если трудно сказать словами, можете ответить «первое» или «второе».

Первый вопрос был слишком сложным. Не потому, что он боялся выдать свои симпатии или антипатии, а потому, что он никогда не думал об этом.

Не только он, такова была жизнь раба. С самого детства их учили, что нужно беспрекословно подчиняться, поэтому у них не было необходимости оценивать жителей или испытывать к ним какие-то чувства. Нужно было лишь хорошо выполнять поручения и слушаться, вот и вся жизнь.

И Мэ с растерянным видом смотрел на свои сжатые кулаки. У него не было причин их любить, но и ненавидеть их он никогда не думал. Конечно, ему не нравилось, когда его били, но если подумать, ненавидел ли он самого жителя, который его бил, то не совсем. Просто никаких мыслей не было.

Когда за определённый поступок его ругали или били, он понимал, что этот поступок был неправильным, и больше так не делал — так рабы запоминали «плохое». Так его учили, так он вырос.

А тут его внезапно попросили оценить людей, и он растерялся. От растерянности он вдруг запутался, что такое «плохо», а раз запутался, то стало ещё сложнее.

— Слишком сложно для начала?

— …

— Тогда сначала другое.

Подождав некоторое время и видя, что тот не собирается отвечать, Хён О, затушив уже укоротившуюся сигарету, просто перешёл к следующему вопросу. Он и так задавал их, предполагая, что тот, скорее всего, не сможет ответить.

— Хочу жить здесь. Хочу уехать отсюда.

И на этот раз И Мэ подскочил от удивления. Раб не мог и мечтать о том, чтобы уехать с острова. Конечно, он уезжал, но это было пять лет назад, на Сопхёндо, и то потому, что Чхоль Хо, который всегда сопровождал жителей в качестве носильщика, когда те ехали за покупками, простудился, и он поехал вместо него.

Внешний мир, который он увидел впервые, был удивительным. Было много людей, и огромные здания, от которых захватывало дух. Всё, что он видел, было таким удивительным, что ему хотелось посмотреть ещё, но это было просто любопытство к новому.

Тем не менее этот вопрос был проще первого. Вспомнив то необъяснимое чувство тяжести, которое он испытывал каждый раз, глядя на уходящее судно, он примерно понял, что значит «хотеть уехать».

Он хотел уехать. Хотел уехать с острова. Хотел увидеть больше удивительных вещей, посмотреть на большее количество людей.

Но было ясно одно: хотеть уехать не означало хотеть там жить. Старый дом, который он получил после двенадцати лет службы, был для И Мэ очень дорог. Он разжал вспотевшие кулаки, вытер их о бёдра и осторожно открыл рот.

— П… первое…

— Хм.

Хён О легко кивнул. Это был вполне ожидаемый ответ, так что он не удивился. И Мэ, который, отвечая, почему-то сильно напрягся, увидев его спокойную реакцию, в душе немного расстроился. А через три секунды пожалел. Сразу после ответа ему в голову пришла мысль, что, может, тот спрашивал, чтобы забрать его с собой.

— Хочу и дальше работать с тобой. Мне нравится работать с тобой.

— А?..

От следующего вопроса брови И Мэ поползли вверх. Варианты были какие-то странные. Подумав, не ослышался ли он, он украдкой взглянул на Хён О и увидел его губы, изогнувшиеся в озорной, почти лукавой улыбке.

— В этот раз можно выбрать оба варианта.

— …

Видимо, он не ослышался. Уши И Мэ мгновенно вспыхнули. Он отвернулся и попытался отмолчаться, но Хён О, который в прошлый раз быстро перешёл к следующему вопросу, на этот раз долго молчал.

От его настойчивого, выжидающего взгляда в его сжатых кулаках, которые он только что вытер, снова выступил пот. Тук, тук… Сердце забилось быстрее.

— Ай, блядь, что это за дом, где ни одной нормальной кастрюли нет! Пытался сварить один рамен, а в итоге два испортил, потому что воды не смог отмерить.

Когда молчание затянулось почти на пять минут, Чон Тхэ, вышедший с большой миской, из которой шёл пар, громко выругался.

И Мэ, который долго не мог открыть рта, охваченный то ли смущением, то ли удивлением, поспешно заговорил. Ему было бы ещё стыднее, если бы и этот гость услышал его ответ.

— О… оба… оба… оба.

Едва он выдавил из себя ответ, как Чон Тхэ, топая ногами, подошёл и плюхнулся на помост. В миске был красный бульон и жёлтая лапша, а сверху плавали нарезанный зелёный лук и яйцо, и выглядело это довольно аппетитно. От пряного запаха во рту тут же набралась слюна.

Хён О, беззвучно смеявшийся, глядя на И Мэ, который, дав ответ, так его порадовавший, тут же увлёкся раменом, схватил ложку, которую Чон Тхэ принёс с собой.

Чон Тхэ, удивившись, что Хён О, который никогда не ел растворимую лапшу, вдруг заинтересовался раменом, округлил глаза, но, увидев, как тот, зачерпнув лапшу, аккуратно положил её на ложку и протянул И Мэ, он выпучил и так уже большие глаза ещё больше.

— Тогда следующий вопрос.

Чон Тхэ, думая, что И Мэ удивился не меньше его, повернулся к нему, но И Мэ, словно только этого и ждал, тут же съел предложенный рамен и с восторженным видом закивал. От этого у Чон Тхэ и вовсе отвисла челюсть.

— Лёгкая работа, много денег и много еды. Тяжёлая работа, без еды и без денег.

— …

— В первом варианте в качестве бонуса много сладостей и часто кормят таким, а во втором и еду вовремя не дают.

Выпученные глаза и отвисшая челюсть Чон Тхэ сузились. То, как тот ласково шептал и добродушно улыбался, было поразительно. То, как он заботливо, словно ребёнка, кормил его с ложечки, было не просто непривычно, а даже жутко.

Он видел такое не впервые, но обычно такое поведение он наблюдал перед животными, которых тот подбирал чуть ли не каждый день, а с людьми такого не было.

Те, кто не знал настоящего Ки Хён О, всегда считали его довольно добрым и улыбчивым, но девяносто девять из ста его любезностей и улыбок были фальшивыми. Единственным, кто мог это различить, был Чон Тхэ, проживший с ним десять лет. Но, как ни странно, сейчас всё было по-настояшему. Он не понимал, что, чёрт возьми, произошло в его отсутствие.

Чон Тхэ знал Ки Хён О как человека, который за два месяца мог довести до полного разорения, а за четыре — разрушить до основания благополучную семью. Если он всерьёз брался за дело, то всего за месяц-другой мог подбить несколько сотен рабочих и развалить целый завод.

Если человек не бросал наркотики окончательно, он, вцепившись, уже не отпускал. Исключением были социально слабые или милые существа, но, по мнению Чон Тхэ, это был довольно эгоцентричный критерий.

Во время производства он обычно вёл себя тихо и апатично, но, сталкиваясь с наркоманами, Хён О преображался. Само понятие «наркотики» во внешнем мире было злом, так что о дурной славе говорить не приходилось, но в мире наркотиков Ки Хён О был довольно известен.

Людям с высоким положением и настороженностью было проще подобраться к Хён О, чем к Чон Тхэ, который выглядел как бандит, поэтому важными или крупными клиентами всегда занимался Хён О. Если Чон Тхэ был дилером, который бегал, скрываясь от полиции, то Хён О был мейкером и дилером, который сидел в офисе и работал с крупными клиентами.

Ядовитая Карта. Так его прозвали из-за его методов. Сначала он очаровывал приятной внешностью и красивой улыбкой, а затем, незаметно, подсаживал на наркотики. Пока зависимость не становилась сильной, он был ласков и добр, но когда она переходила в среднюю или последнюю стадию, он начинал показывать своё истинное лицо. Конечно, с богачами или олигархами, у которых денег было куры не клюют, он терпел и до необратимой последней стадии.

«Чин» — самый дорогой из всех существующих наркотиков. Особенно «чин» высокой чистоты, то есть созданный рукой опытного мейкера, ценился ещё выше. Когда зависимость от такого дорогого наркотика достигала последней стадии, даже у представителей высшего общества начинали заканчиваться наличные.

Тогда они обычно начинали изворачиваться или умолять, пытаясь не трогать недвижимость, но Хён О, если его не устраивали условия сделки или что-то раздражало, безжалостно обрывал с ними связь, говоря, чтобы покупали в другом месте.

Но он не просто отпускал их, а тут же делал так, чтобы они нигде больше не могли достать наркотики. Сколько бы это ни стоило — тысячу, миллион — он, с его деньгами и наркотиками, мог подкупить всех торчков на рынке и обязательно добивался своего. Это также означало, что он был уверен, что вернёт потраченные деньги.

В итоге наркоман, от которого он отказался, как бы ни старался, не мог достать наркотики. А если и доставал, то это были дешёвые подделки, разбавленные или фальшивые.

В теневом мире не было власти сильнее, чем деньги и информация, а разница в деньгах и информации между ничего не знающим наркоманом, потратившим все свои активы, и человеком, который больше десяти лет был мейкером, была как небо и земля, так что иначе и быть не могло.

В конце концов, отвергнутый наркоман, поняв, что, «однажды пойдя против него, больше никогда не достать наркотиков», обязательно возвращался. Продав даже ту недвижимость, которую не хотел трогать, и собрав наличные по правилам Хён О. С этого момента он уже оказывался за игровым столом, где Ядовитая Карта была перевёрнута.

Таким образом он становился единственным для своей жертвы и вёл её к смерти. Он выжимал из цеплявшихся за него наркоманов всё до последней капли, а когда выжимать было уже нечего, обрывал связь и отправлял их на смерть.

Иногда, когда наркоман на пределе ломки приходил с ножом или пистолетом и доставлял хлопоты, он любезно убивал его сам. Смертью наркомана в последней стадии, который промотал всё состояние, продал все органы, что можно было продать, и даже родителей и детей, и оказался на улице без гроша, никто не интересовался.

А если кто-то и задавался вопросом о чьей-то смерти, его просто усаживали за тот же игровой стол. Незаметно, довольно много наркоманов бесследно исчезли от руки Хён О.

Ослеплённые его очаровательной внешностью, доброй улыбкой и сладкими соблазнами, они, сами того не замечая, быстро переворачивали карту, но на самом деле это была карта, которую нельзя было трогать. Перевернёшь — обязательно проиграешь, и игра закончится только со смертью. Поэтому его и прозвали не Гиблой, а Ядовитой Картой.

— Раз уж на столько ответил, значит, и на то, что не смог, теперь сможешь. Да?

Пока Чон Тхэ, прищурившись, размышлял о человеке по имени Ки Хён О, миска, в которой было два рамена, опустела.

— Блядь… Готовил я, а сожрали они всё…

Чон Тхэ, который застыл с палочками в руке, наконец-то пошевелился, кое-как зацепил одну порцию и, засунув её в рот, еле слышно выругался.

— Жители хорошие. Жители плохие.

— …

Хён О снова задал первый вопрос. Ответы, которые он выудил, потихоньку подкармливая его раменом, уже дали ему ответ, но ему нужно было услышать его из уст самого И Мэ, чтобы действовать было проще.

Получение ответа в определённой ситуации было своего рода правилом и привычкой Хён О. Пройдя через этот процесс, он убеждался, что точно услышал ответ и не лгал, и после этого мог действовать без колебаний. Это правило он соблюдал и с наркоманами в последней стадии, и с верхушкой крупных организаций, и даже с молодёжной лигой и старостой.

Хотя на вопросы о наркотиках, полях или деньгах ответы давались довольно легко, когда вопрос снова коснулся жителей, И Мэ не смог легко ответить и, запинаясь, опустил голову.

— Думайте проще. Вы, господин И Мэ, сказали, что хотите и дальше жить здесь. Так вот, подумайте, хотите ли вы жить здесь вместе с жителями, или только с теми, кто к вам добр.

— …

— Можете не торопиться. Я позже спрошу и у тех двоих, можете подумать вместе с ними и ответить.

Глядя на И Мэ, Хён О чувствовал всё большую жалость. Чувствовать симпатию или антипатию к чему-либо — это инстинкт, присущий не только людям, но и животным. Даже у насекомых есть любимая и нелюбимая еда. Даже растения лучше растут в одной почве и не могут расти в другой.

Но у рабов с этого острова этого не было. Эгоистичные старики этого острова не позволяли им испытывать даже это естественное чувство по отношению к себе.

Рабы росли и жили хуже животных, хуже насекомых, хуже растений.

Из всех живых существ человек обладает самым развитым интеллектом, самыми разнообразными эмоциями и языком для их выражения, но они, родившись людьми, не могли этим пользоваться.

В такие моменты Хён О снова и снова осознавал этот факт, и в нём рос всё больший гнев. Хотя он и настойчиво требовал ответа, на самом деле, чтобы он решил очистить этот остров от гнили, ему не нужно было никаких других причин, кроме того, что «они сгнили». Этого было более чем достаточно.

Пока он думал об этом, И Мэ открыл рот. И очень тихим голосом, который можно было услышать, только если прислушаться, с трудом выдавил из себя каждое слово.

— В… второе… Второе.

Он так нервничал, что, несмотря на тихий голос, было слышно, как он дрожит. Его сжатые кулаки побелели. Но на лице Хён О появилась улыбка. Он накрыл своей рукой его белый кулак, лежавший на бедре, и мягко сжал его.

— Вот так.

Хён О, низко наклонившись и приблизив своё лицо, другой рукой взъерошил ему волосы и тихо прошептал.

— Молодец.

Лицо И Мэ, побелевшее то ли от напряжения, то ли страха, мгновенно вспыхнуло. Чон Тхэ, наблюдавший за ним прищуренными глазами, увидев, как И Мэ, с растрёпанными волосами, довольно улыбается, неожиданно расхохотался так громко, что и Хён О, и И Мэ вздрогнули.

* * *

Су Хян и Чхоль Хо показались лишь глубокой ночью. И Мэ, который так хотел накормить их чем-нибудь вкусным, уже начал ёрзать, раздумывая, не сходить ли за ними, когда они наконец пришли.

Впустив их внутрь, Хён О впервые закрыл ворота Пога. Чон Тхэ, со словами «я думал, помру, пока дождусь, так живот свело», тут же открыл привезённую с материка сумку и начал доставать оттуда всякое. При виде каждой новой вещи трое рабов, словно детёныши сурикатов, вытягивали шеи, и их круглые глаза быстро-быстро моргали.

На портативную газовую горелку водрузили огромную сковороду. Из сумки-холодильника, висевшей на плече Чон Тхэ с самого его схода с судна, появились всевозможные овощи и мясо. Для рабов это было невиданное в жизни количество. Трое, сев на колени в ряд у помоста, сглатывали слюну при каждом шипении, издаваемом куском мяса на сковороде, и шумно втягивали носом аромат.

Как только Чон Тхэ начал выкладывать готовое мясо на тарелку, Хён О, вернувшийся с бутылками соджу, которые он заранее поставил в воду, чтобы охладить, тут же принялся делать ссам. Трое, у которых от слюны, которую они уже не могли сглотнуть, блестели губы, не отрываясь, следили за его руками.

[1] Ссам (쌈, ssam): способ употребления еды в корейской кухне, когда мясо, рис и другие закуски заворачивают в лист салата, периллы или капусты.

Первый большой ссам, сделанный рукой Хён О, достался Су Хян. Как только его рука повернулась к ней, Су Хян тут же подалась вперёд, оперевшись о пол, и широко открыла рот. И Мэ и Чхоль Хо смотрели на неё с откровенной завистью.

Увидев это, Чон Тхэ воскликнул: «Ребята ждут, а ты что сидишь и по одному кусочку их кормишь, у них слюнки же текут!» — и, схватив щипцами, которыми усердно жарил мясо, по три куска, засунул их в рты Чхоль Хо и И Мэ. Вслед за Су Хян, Чхоль Хо и И Мэ тоже от удивления широко раскрыли глаза. Щёки рабов залились румянцем счастья.

Их губы, блестевшие от мясного жира, двигались без остановки. Хён О, забыв про еду, любовался их восторженными лицами и съел свой первый кусок, только когда Чон Тхэ, убавив огонь и отложив щипцы, сделал ссам и протянул ему рюмку соджу.

Они отложили палочки, только когда наелись так, что не могли самостоятельно подняться. Хён О и Чон Тхэ, которые пили соджу, обмениваясь рюмками, наскоро убрали со стола и продолжили пить на опустевшем помосте.

Рабы, сидевшие и с интересом наблюдавшие за гостями, не замечая, как летит время, очень удивлялись тому, что те, в отличие от жителей деревни, во время пьянки не повышали голоса, не швырялись вещами и вообще не буянили.

— Люди с материка всегда такие спокойные? — прошептал Чхоль Хо.

— Тогда те гости, что приезжали до этого, не с материка, что ли? — тихо ответила Су Хян.

Тогда И Мэ, молча слушавший их, встрял:

— Пока хён был в пещере, они нам очень помогали. Они правда очень хорошие люди, — сказал он, невзначай похвалив Хён О.

Сказав это, И Мэ стало неловко оттого, что ему было стыдно за доброту, оказанную только ему, но Чхоль Хо и Су Хян, с блеском в глазах, закивали:

— Да, да. Он же дал нам мяса.

Не зная, какой милый разговор ведут рабы, сидящие совсем рядом, Хён О и Чон Тхэ с серьёзными лицами обсуждали работу.

Чон Тхэ, услышав, что тот уже начал сбор долгов, долго смеялся, хлопая себя по ляжкам. Что ж такого они натворили, чтобы этот ленивый Ки Хён О начал взыскание всего через неделю, — хихикал он, но, внезапно посмотрев в сторону, увидел троих рабов в их убогой одежде, которые до сих пор пили сок, разбавляя его водой, и тут же перестал смеяться.

Сразу после этого он, словно всё поняв, кивнул своим покрасневшим от выпивки лицом. Хотя он и слышал об этом по телефону, и немного после приезда, но, да, в такой ситуации он бы точно взбесился.

Закончив с обсуждением работы, они взяли по одному человеку, кроме И Мэ, и задали им те же вопросы, что и ему. Су Хян, которую допрашивал Чон Тхэ, без всяких трудностей ответила даже на первый вопрос, с которым так долго мучился И Мэ, а вот Чхоль Хо, который, судя по всему, был рабом дольше всех, потратил ещё больше времени, чем И Мэ.

— Если трудно ответить сейчас, можете сказать завтра. Или, вместо ответа, можете рассказать, как вас ругали жители.

Хотя они и сидели на расстоянии, чтобы не слышать друг друга и не влиять на ответы, Чхоль Хо постоянно косился в сторону И Мэ и Су Хян. Казалось, он хотел спросить, что ответили они.

Чон Тхэ и Су Хян закончили разговор быстро. Су Хян, приехавшая с материка в восемнадцать лет, когда уже выросла, определённо выражала свои мысли и чувства чётче, чем двое других. Она очень твёрдо сказала, что хочет всех жителей перебить, что они все изверги, и что она хочет уехать. Это было полной противоположностью И Мэ, который во время разговора с Хён О не знал, куда себя деть, и Чхоль Хо, который и сейчас мучился.

Чхоль Хо так и не смог открыть рта. Единственное, на что он ответил, был тот же вопрос, который не вызвал затруднений и у И Мэ. Хочешь жить здесь или уехать? Чхоль Хо ответил так же, как и И Мэ. Что хочет жить здесь.

Не нужно было долго думать, чтобы понять, почему они сделали такой выбор. Они думали, что, уехав, у них не будет своего «дома», поэтому, хоть им и хотелось уехать, они считали, что жить там не смогут. Поэтому Хён О не стал переспрашивать или настаивать, а просто кивнул.

Если они хотят жить здесь, он позволит им жить здесь. А если не могут уехать, потому что им негде жить, он создаст для них место, где можно жить.

Страница книги Чокхэдо: Остров Красного Моря в интернете

Table of Contents

1 - 0 Перед тем, как отправиться в Чокхэдо

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

О книге