Пролог

В разгорячённой голове вспыхнула молния.

— Беги!

— Нет! Стоять!

Это была не её память. И не её голос. Но почему же всё ощущалось так отчётливо?

Из приоткрытого от боли рта вырвался сдавленный всхлип, и в тот же миг чужие холодные губы мягко легли на её раскалённые уста.

Язык, скользнувший внутрь, принёс с собой сладкую божественную силу.

Роэллия, точно птенец, принимающий еду от матери, жадно сглатывала силу, сосредоточенную на его языке.

Боль, будто мозг вот-вот разорвёт от жара, постепенно утихала. Расфокусированный взгляд обрёл чёткость. Сознание, окутанное дымкой, возвращалось в норму.

Перед взором Роэллии появились ярко-синие, глубоко посаженные глаза.

Хьюго.

Стоило ей распознать его, как разум прояснился, словно от удара молнией.

— …Не подходи! Убирайся!

Она оттолкнула мужчину, дёрнувшись в припадке, и поползла назад. Где она находится, что происходит — ничего не укладывалось в голове.

В её затуманенном от злобы и отчаяния взгляде отразилось лицо мужчины, искажённое горечью.

— Успокойся. Если ты останешься в таком состоянии, нас всех раскроют.

— Не трогай меня! Лучше умереть, чем снова тебе поверить.

Злобные слова оцарапали мужчину. Боль, затянувшая синие глаза, доставила Роэллии удовольствие. Хоть оно и продлилось недолго.

— Ха-а!..

Снова подступила тошнота. Ей казалось, что внутренности рвутся, а затем срастаются вновь, и голова сейчас взорвётся от боли.

Мир перед глазами поплыл, и вдруг сотни бабочек вырвались в воздух. Там, где она корчилась, проросла зелёная трава. Она мгновенно увядала, снова росла — и так по кругу.

— А-а-а-а!

Сильные руки подхватили бьющуюся в судорогах девушку. Он поймал её разлетающиеся руки, обвил ими свою шею и, тяжело дыша, углубился в приоткрытые губы.

Руки, что секунду назад отталкивали его, теперь крепче сомкнулись в объятии. Роэллия, жадно глотая сладкую божественную силу, как долгожданную холодную воду, вонзила ногти ему в кожу.

Не трогай! Убирайся! Я тебя ненавижу!

Пронзительная тоска переплелась с желанием выжить.

Она то отталкивала его, то вновь цеплялась, то обнимала, то царапала. Всё это время он молча вливал в неё свою силу.

Но всё это — лишь временная мера. Чтобы потушить большое пламя, нужна великая вода.

— Оставь меня. Просто дай мне умереть.

— Ты можешь ненавидеть меня. Можешь говорить, что я тебе противен — ничего с этим не поделать. Но… пожалуйста, позволь мне спасти тебя. Иначе нас обнаружат. Я-то смогу сражаться… но твой Дитрих умрёт, пытаясь тебя защитить. Ты этого хочешь?

Ему было мучительно произносить имя другого мужчины, чтобы спасти её. Будто кто-то вырывал у него внутренности. Но важна была не его боль, а её жизнь. Хьюго, кусая язык, назвал его имя ради Роэллии.

Её растерянный взгляд был невыносим. Но, кажется, это сработало: девушка изменилась в лице.

Он не упустил момент и приблизился. Его губы коснулись тонкой шеи, скользнули вверх по линии подбородка. Он осторожно ввёл язык между дрожащих губ и ощутил аромат.

Из широко раскрытых глаз Роэллии градом хлынули слёзы. Стиснутые в холодном поцелуе губы дрогнули.

— Я…

В тот же миг в её глазах, как на листьях в закатный час, блеснули золотые искры — Печать Святости.

— Я не позволю тебе вдыхать мой аромат.

Хьюго замер. Аромат, что он получал через поцелуй, будто отрезали.

После долгой паузы он снова склонился к ней. Их губы были так близко, что почти касались друг друга.

— Мне плевать. Мне не нужен твой аромат. Мне нужна ты.

Он не хотел получать, он хотел отдавать. Любой ценой.

— Тогда умоляй.

Роэллия вновь оттолкнула его. Несмотря на боль, разрывающую тело, несмотря на ту сладость и покой, что дарил его язык, она холодно потребовала:

— Ту самую женщину, которая в твоих глазах была хуже скотины. Ту, чьё жалкое стремление выжить ты называл мерзостью…

— …

— Попробуй умолять меня. Попроси остаться в живых.

Осколки прошлого повисли над ним острыми лезвиями. И всё же в её раненом взгляде он нашёл не упрёк, а повод для покаяния.

Покаяние начинается с признания греха. С того, чтобы самому встать на колени перед ним.

Он сделал шаг назад и опустился на колени перед женщиной, что лежала на разрушенном алтаре. Роэллия застыла, не веря, что он и правда преклонит колени.

Но он не колебался, обхватил её лодыжку и медленно коснулся губами изрезанного грязного свода стопы.

Как будто он касался самого священного: его осторожные прикосновения исцеляли кожу. Губы, ощупывая раны, медленно скользили вдоль тонкой лодыжки вверх по икре.

Он лизнул её грязную ступню и взглянул на Роэллию. Она пыталась выдернуть ногу, но он лишь крепче сжал щиколотку и продолжил подниматься выше.

Тихо, неторопливо, как змея, ползущая по стволу дерева…

— Прошу.

Он целовал её колено, а затем, откинув подол платья, склонился ниже, шепча:

— Прошу тебя, живи.

— Хх… а-а, хн!

Святая сила Хьюго, вливавшаяся в неё приливной волной, усмиряла её пылающую душу.

Каждый раз, когда она проникала в самую глубину, жажда, выжигавшая Роэллию изнутри, исчезала. Боль, казавшаяся смертельной, постепенно притуплялась.

Девушка, не издавая ни звука, вцепилась дрожащими руками в его спину.

Острые ногти оставляли на коже глубокие полосы, но мужчина, казалось, и не замечал боли.

— …Роэллия.

Его голос, всегда сдержанный и ровный, теперь был затянут тёмным, бездонным желанием.

Он уткнулся носом в её шею и жадно вдохнул, однако не уловил ничего. Аромат, дозволенный всем, но только не ему.

Роэллия не знала, как это сводило его с ума.

— Роэллия, прошу.

Он снова прошептал её имя почти отчаянно. Он заполнил её до краёв, проникая между влажных ног.

Хьюго…

Роэллия посмотрела на него заплаканными глазами. Лицо мужчины, всегда казавшееся ледяным и отстранённым, теперь было искажено горячей мукой.

Он и таким бывает?

Его руки, крепко обхватившие её маленькое тело, будто говорили, что он не хочет освобождения.

Святая сила, нахлынувшая в неё из места их соединения, постепенно усмиряла её безумие. Она давала Роэллии возможность дышать, но при этом, возможно, душила Хьюго.

И всё же он не отпускал её.

Даже если бы ему суждено было умереть вот так, он не разжал бы объятий. И это приносило Роэллии мучительное удовлетворение.

Он, кто так ненавидел порок, в итоге пал в её объятия. Он добровольно поддался восторгу и сладострастию, заключив её в себе, и рухнул вместе с ней на самое дно этой бездонной похоти.

О, Священная цепь храма. О, Меч святой войны.

Я низвергла тебя!

— А-а… хн!

Слёзы непонятного толка скатились по щекам Роэллии. То ли от радости, то ли от скорби — она сама не знала.

Хьюго пил её, как умирающий от жажды, и при этом его бёдра продолжали без устали двигаться, не сбавляя ритма.

Раздавались влажные звуки и удары тела о тело.

Тонкие ноги легли ему на плечи. Он крепко сжал её дрожащие бёдра и продолжал яростно двигаться.

В поисках аромата, который был дозволен всем, кроме него, Хьюго зарывался носом то в её шею, то в самый низ живота.

Но возвращалась лишь пустота. И всё же удовольствие, охватывающее его, когда она сжималась вокруг члена, стирало прочие мысли.

Плевать. Даже без этого аромата он уже пал перед ней.

Он звал её блудницей, но для него она была святее любой святой.

Мой цветок.

Моя.

Моя Роэллия.

Он мощно вонзался в неё, выпуская божественную силу глубоко внутрь.

Она пила его силу жадно, будто воду в пустыне, и он смотрел на неё с обожанием.

Теперь ты не сможешь без меня.

Так же, как и я не выживу без тебя…

Эта простая истина приводила его в трепет.

Движения стали ещё яростнее. Он входил в неё всё сильнее. Его член бил в самое нутро, словно разрывая её изнутри.

Роэллия не выдержала и бессильно опустила руки.

Он накрыл её маленькую ладонь своей и, сплетя пальцы, зажал в своей руке. Хьюго продолжал безумно целовать её губы.

Он провёл языком по мокрому от слёз лицу, осторожно облизал дрожащую шею и мягкую грудь.

Все его действия были непристойными, и в то же время — священными. Он осыпал поцелуями белую кожу, будто воздавая хвалу.

Эта маленькая, хрупкая женщина подчинила его себе.

Если Роэллия пожелает, он отдаст ей всё.

— Хьюго…

Если ты хочешь излить на меня свою ненависть, я стану твоей мишенью.

Если хочешь, чтобы я стал твоим мечом, я разрублю перед всё, что встанет у тебя на пути.

Роэллия.

Если ты этого хочешь. Если только ты позволишь остаться рядом и поклоняться тебе.

— Ты ведь говорил, что ради меня сделаешь всё?

Моё божество взывает ко мне — и я, слуга её, внемлю.

— Тогда… прошу…

О, Флона, возьми всё, что пожелаешь.

— Разрушь эту страну.

Я отдам тебе всё, что у меня есть.

Вся эта череда несчастий началась с моего восемнадцатого дня рождения.

Мой отец зарабатывал на жизнь, торгуя мертвецами.

На старом кладбище, что располагалось на окраине, было куда больше тел неизвестного происхождения, чем тех, чья личность была установлена.

Некоторые из них, уже разложившиеся или сильно повреждённые, он сжигал, предварительно отрезав уцелевшие части, которые продавал на корм скоту.

Разумеется, это было незаконно, но когда на фермах не хватало качественного корма для свиней, и за такое с охотой платили хорошие деньги.

Это было мерзко и подло. Пусть и неизвестно, кем были эти мертвецы — так поступать было неправильно.

Но отец, видимо, получал неплохую прибыль, и каждый раз, когда появлялась возможность, возвращался к этому делу.

Мы с младшим братом занимались утилизацией остатков — осколков костей, лоскутов изодранной кожи. Мы аккуратно собирали всё это, сжигали, а пепел закапывали под деревом на солнечной стороне кладбища.

«Вам, щенки, мать вашу, совсем заняться нечем…»

Отец смотрел на нас с неприязнью. Даже несмотря на то, что мы убирали за ним, он срывался и поливал нас бранью без всякой меры.

«Брюхо вам набиваю и даю крышу над головой за счёт этих трупов, а вы даже спасибо сказать не можете, неблагодарные! Смотрите на родного отца, будто он какое-то дерьмо под ногами. Вот же выродки. Чего вылупились? Идите лучше за кладбищем смотрите. Только попробуйте напортачить, я вас урою».

…Но он лгал. Он не кормил нас за счёт денег от продажи трупов.

Мы с братом постоянно голодали. Зимой ходили в одежде с короткими рукавами, а летом задыхались от вони и сдерживали рвотные позывы, стоя по колено в грязи.

И всё же, несмотря ни на что, то место было для меня чем-то вроде убежища.

Мрачный, вонючий, тесный — мой родной угол. Наша крохотная, убогая хижина.

Пока вечно пьяный отец пренебрегал своими обязанностями, мы с братом ухаживали за ветхим, запущенным кладбищем и устраняли последствия его тёмных дел.

Он пропивал и проигрывал все деньги, а вернувшись, лупил нас с братом. Но я всё равно не могла уйти из этой вонючей хижины.

Нет, не «не могла», а не хотела.

Здесь меня мог обидеть только он, а вот снаружи — кто угодно.

Я была пугливой и осторожной. А раз у меня ничего не было, мне приходилось дорожить тем малым, что я имела.

Старым домом. Братом. Работой, которая хотя бы давала еду…

Мне казалось, что я ненавижу это вонючее, тёмное место. Но всё равно оно было мне дорого. Иногда я мечтала о мире за пределами хижины и кладбища, но верила: моё место — здесь.

А потом, на мой восемнадцатый день рождения, произошло то самое.

Будто гром среди ясного неба — вдруг, ни с того ни с сего, оно столкнуло меня в пропасть и вырвало из рук те жалкие обломки жизни, за которые я держалась.

О, Боже.

С того дня я возненавидела Тебя.

— На, держи, сестрёнка.

Я шила, и на колени шмякнулась железная коробочка.

Я удивлённо подняла глаза на Дитриха. Он смущённо почесал затылок, взлохмачивая пепельно-серую копну выцветших светлых волос.

— Сегодня ведь твой день рождения.

Он говорил с таким смущением, что уши у него покраснели. Я даже рот приоткрыла от удивления.

— Это… подарок? Мне?

За всю жизнь мне почти никто не дарил даже простых подарков.

А тут — подарок на день рождения. Меня решили поздравить с тем, что я появилась на свет.

— Ага. Твой подарок. С сегодняшнего дня ты совсем взрослая. Поздравляю.

…

Как назвать это чувство?

Это горячее, переполняющее чувство, вскипающее из глубины груди?

Благодарность, вина, неверие, надежда, что это не сон. Даже страх — а вдруг это и правда сон.

Но если назвать главное…

— Спасибо. Спасибо тебе огромное, Дитрих.

Конечно же, это была радость.

Так вот что ты так усердно полировал прошлой ночью под лунным светом, распахнув окно.

Я вдруг обняла брата, который тёр нос кулаком. Его хихиканье звонко разнеслось по старому дому.

Когда он успел так вырасти?

Хотя разница между нами была всего два года, раньше он казался мне совсем крохой. А теперь Дитрих стал выше меня почти на кулак.

До сих пор перед глазами стоит образ тщедушного мальчишки, которого в одну дождливую ночь отец притащил за руку и бросил мне под ноги… А теперь он стал взрослым. Зарабатывает сам.

Я испытывала гордость и восхищение, но в то же время мне было жаль его — ведь он, должно быть, немало трудился, чтобы купить этот подарок.

— Чего ты вдруг такая? Что с лицом?

— Я счастлива. Очень. Но… всё-таки, давай вернём его. Если ты потратишь эти деньги на что-то нужное для себя, мне будет достаточно.

От этих слов Дит помрачнел. Он сжал губы и недовольно пробормотал:

— А что мне надо? Всё, что было, ты всегда мне отдавала. Мне ничего не нужно.

— Мог бы купить новые ботинки… или одежду, ты ведь всё время из неё вырастаешь…

— Сестра.

Дит крепко, но аккуратно, сжал моё плечо. Его прекрасные, тёпло-карие глаза смотрели прямо в меня.

— Это деньги, которые я сам заработал. Я очень старался, чтобы купить тебе подарок на день рождения.

— Именно поэтому… потому что они достались тебе таким трудом, я и хочу, чтобы ты потратил их на себя…

— Что в них такого? Ты ведь тоже ночами сидишь за шитьём, полощешь вещи в ледяной воде… Ты на меня свои деньги тратила, и тебе это не казалось чем-то особенным.

От его слов защемило в груди.

Конечно, я очень ценила те деньги. Я зарабатывала их с трудом, откладывала, чтобы хоть изредка Дит мог поесть мяса.

Потому-то каждый раз, когда отец отбирал эти крохи, мне казалось, что у меня вырывают сердце.

И вот теперь с таким же выражением лица, как у меня в те дни, Дитрих сказал:

— Я заработал их ради тебя. По своей воле. Старался изо всех сил. Ради этого дня.

— …

— Так что, просто порадуйся, ладно? Что тут такого…

Только что гордо расправленные плечи опустились.

Я растерянно переводила взгляд с музыкальной шкатулки, которую держала в руках, на поникшего брата.

Я правда могу просто порадоваться? Имею ли я право принять такую драгоценность и не испытывать за это вины?

На самом деле… мне просто хотелось радоваться. Нагло, по-детски скакать по комнате, прижимая к груди свой первый в жизни подарок.

Но я боялась. Боялась, что если приму этот ценный дар, купленный таким трудом, Бог накажет меня за наглость и обрушит очередное несчастье.

Я слишком привыкла бояться этого мира, чтобы радоваться без опаски.

Но Дитрих был прав. Что такого — просто порадоваться?

В конце концов, и без того моя жизнь была полна несчастья и убожества. Разве радость от одного подарка — это что-то недозволенное?

Я передумала, крепко прижала шкатулку к груди и широко улыбнулась.

— Ты прав, Дитрих. Я счастлива. Правда-правда счастлива! Спасибо тебе.

Я снова обняла брата и растрепала его сухие волосы, будто мяла солому.

Только тогда он расслабился и, смеясь, позволил утащить себя в счастливый круговорот.

В этой вонючей, старой, тёмной хижине впервые за долгое время раздался смех.

В носу защипало. Я тёрла его тыльной стороной ладони, и тут Дитрих, улучив момент, решил поддеть меня:

— Чё, уже ревёшь? Из-за такой ерунды? Когда я вырасту, вообще буду тебе всё самое лучшее покупать. Новое.

— Обойдусь! Этот подарок уже лучше некуда. Тьфу ты.

— Ну открой. Надо же проверить, как звучит.

— Хорошо.

Какие бы драгоценные камни ни пылились в королевских сокровищницах, какие бы святыни ни хранились в храмах — ничто не могло сравниться с тем, что я получила от брата.

Я осторожно открыла шкатулку.

Медовый, мягкий звук заполнил воздух, и крохотная фея закружилась в танце.

— …Боже, какая красота.

Мой дрожащий голос растворился в её мелодии.

Звуки шкатулки, такие тихие и нежные, словно дождь барабанил по деревянным стенам, задевали что-то в самой душе. Грудь сжималась от переполняющего чувства.

Будто душа расправляла крылья. Будто весь мир становился шире.

И в этот самый миг…

— Мх…

Я вдруг почувствовала, что с телом творится что-то неладное.

Глубоко в животе вспыхнуло странное тепло.

Что-то чуждое, сладкое, напоминающее ласковое покалывание, проникало внутрь.

— Сестра?

Похоже, Дитрих тоже это ощутил. Он посмотрел на меня с растерянным испугом.

— Дит… со мной что-то… что-то не так…

— Сестра? Что такое?! Эй, с тобой всё нормально?!

Я задыхалась и опустилась на пол.

По спине прошёл холодок. Казалось, происходит нечто неправильное.

И в ту же секунду.

В маленькой хижине за трупосжигальней, пропитанной вечной вонью крови и гнили, начал расползаться чужой запах.

Чистый, звонкий аромат, вымывающий всё смрадное, что скапливалось здесь годами.

Я в изумлении посмотрела на брата. Он тоже побледнел, уставившись на меня.

— Д-ди… Дитрих… Что это? Ты тоже чувствуешь?

— Неужели… это от тебя сейчас пахнет?

— Я не знаю. Правда, не знаю, Дитрих.

Я тряслась от страха и мотала головой. Тогда мой брат, на два года младше меня, обнял меня и стал успокаивать.

Аромат — влажный, тревожный, напоминающий запах лилий в дождливый день — расползался вместе с моими сбивчивыми чувствами.

Моё тело начинало источать аромат в такт моему испуганному сердцу.

Дитрих, утешавший меня, тоже вдруг побледнел. Он ничего не сказал, но я поняла.

Мы оба подумали об одном и том же.

Человек, источающий аромат. Аромат, что меняется в зависимости от чувств, покоряет чужие сердца. Святая… или ведьма.

Избранница богини. Плод благословения или проклятия.

— …Флона.

В день моего восемнадцатилетия.

— Этого не может быть…

Я стала…

живым цветком.

На северном континенте, в древнейшем государстве Гарго, передаётся прекрасная и таинственная легенда о его основании.

Первородная молния.

Когда на землю обрушилась гигантская молния, мир, бывший единым, раскололся на три части, и так появились континенты.

Молния вонзилась в самую большую из трёх земель, и из её искр родились двое мужчин.

Один — Адеморс, наделённый силой солнца. Другой — Стеллиос, получивший силу луны и звёзд.

Люди испугались разрушительной молнии и боялись ступить на землю, в которую она ударила. Тогда братья денно и нощно возделывали землю, делая её плодородной и изобильной, и пригласили людей:

«Молния — наш отец. Мы пришли на эту землю, чтобы помочь человечеству. Мы не хотим вам зла. Присоединяйтесь к нам, и мы приведём вас к процветанию».

Но даже после этих громких слов люди продолжали колебаться. Тогда их за собой повела женщина.

«Если не верите им, поверьте мне. Я пойду с ними».

Она назвалась дочерью богини земли и посадила на вспаханной братьями почве дерево, щедро усыпанное прекрасными цветами и плодами.

Соблазнённые ароматом и дарами, люди стекались к земле братьев. Со временем братья и женщина стали почитаться как божества страны изобилия.

Первый человек, что ступил на эту землю вместе с той женщиной, оказался особенно мудрым и прозорливым. Люди избрали его своим вождём и нарекли королём. По легенде, его звали Гарго.

Там, где ударила молния, был воздвигнут храм. В нём стали поклоняться братьям и женщине.

Оставалось одно — расширить земли изобилия и сделать страну сильной и богатой.

Люди ждали потомков богов. Братья любили ту женщину, что принесла с собой аромат.

Люди верили, что она выберет одного из них.

Цветы, плоды, злаки — всё это было символами жизни. Животные, которых она растила, отличались плодовитостью, и потому её считали наделённой благословением.

Цветы расцветают под солнцем, поэтому ходили слухи, что она выберет Адеморса.

Бог солнца тоже не сомневался, что женщина выберет его.

Он пришёл к ней в разгар сияющего полдня, пообещав, что превратит весь мир в цветущий сад.

И тогда весь мир охватило пламя.

В самый жаркий полдень солнечные лучи пожрали цветущий сад, иссушили плоды, а на равнинах, где зрели злаки, разгорелся огромный пожар.

Длилось это десять с лишним дней.

Над местом, куда ударила молния, солнце и ночь сплелись воедино.

Гром, молнии и рёв братьев не утихали больше десяти дней.

Люди, дрожа и рыдая, съёжились от страха в темноте. Они не понимали, что происходит, и в ужасе наблюдали, как плодородная земля превращается в пустошь.

Когда крики голодных детей почти стихли, грохот из храма тоже начал утихать.

И вот над полыхающим храмом появился Адеморс, держащий в руке копьё своего брата.

[ Распутный цветок соблазнил моего брата и обратил его против мира. Отныне день и ночь разлучены навеки, а цветку не дано безнаказанно расцветать среди бела дня! ]

В храм вошли трое, но вышел лишь один.

Людям ничего не оставалось, кроме как поверить его словам.

На земле, некогда пышно цветущей тысячами разновидностей цветов, не осталось ни одного, и люди стали стремиться не к красоте или покою, а к силе, порядку и святости.

Пока светило солнце, никто не смел говорить вслух о ночи и луне.

Но, ложась спать, в укрытии под одеялом, люди шептали друг другу о запретной истине.

Солнце убило луну.

Сильный солнечный свет сжёг луну и цветок, что любили друг друга.

Однако цветок, что носит семя и даёт плод, был символом жизни и плодовитости. А значит, где-то в мире остались их потомки.

Значит, однажды луна вернётся.

Чтобы найти цветок и своё копьё.

— Говорят, этот цветок расцвёл на пустом месте, где исчезла женщина. Известно, что отвар из него, при длительном приёме, успокаивает и лечит воспаления. Но есть то, чего никто не знает. Он помогает зачатию.

Королева Гарго, Ангсгарде Янкальт, зажмурилась и одним глотком осушила чёрный, горький отвар, который принесла ей старшая фрейлина, сопроводив это мифом о создании мира.

Отвратительный запах выворачивал изнутри, но, услышав, что это помогает забеременеть, королева стиснула зубы.

С глухим звуком посуда опустилась на поднос. В глубине её горящих, кроваво-красных глаз вспыхнула злость.

Как ты смеешь говорить такое в моём присутствии?

В ушах всё ещё звучал шёпот, подслушанный ранее на вечернем приёме — сплетни, что ходили среди знатных гостей:

— Не пора ли Его Величеству завести любовницу? Сколько бы он ни любил королеву, если она не может родить наследника — разве любовь так уж важна?

— Говорят, до свадьбы она падала с лошади… может, тогда с детородными органами что-то случилось?

Вторая принцесса Рухильта, Ангсгарде Лудияк, прибыла в Гарго одиннадцать лет назад, когда вышла замуж за короля этого государства, Перфесдо Янкальта.

На тот момент ей было всего девятнадцать. Ему — тридцать семь. Между ними было восемнадцать лет разницы.

Поздний брак монарха, который долгое время вовсе не женился и был полностью сосредоточен на управлении государством, сразу стал предметом всеобщего интереса.

Тем более, что его избранницей стала не кто-нибудь, а вторая принцесса Рухильта — Ангсгарде, прославленная своей силой и красотой. Она была умна, великолепна, амбициозна, обладала крепким телом и потому снискала всеобщее восхищение, став королевой Гарго.

Молодая и прекрасная королева в династии, где так редко рождались дети, — люди ожидали скорого появления наследника.

И вот минуло более десяти лет…

Но вести, которых ждали все без исключения, так и не поступили ни разу.

Не было даже слухов о беременности, и люди начали шептаться:

— Говорят, у них неплохие отношения… тогда почему…

— Да, в королевской семье и без того редко рождаются дети, но чтобы настолько… такого в истории ещё не было!

— Если не будет наследника — кто тогда станет следующим королём? Неужели маркиз Кройсо с северо-запада?

— Чушь собачья! Пусть он и бастард покойного короля, но я не допущу, чтобы трон занял ублюдок, рождённый от танцовщицы из нищего Лухрука!

— Вот-вот. Такими темпами нас ждёт именно это: сын какой-то плясуньи на троне, и всё из-за бесплодной королевы.

— Просто мы слишком многого ждали от Рухильта, вот и всё…

Как водится, всё обвинение легло на королеву. Никто не решался винить короля, и гаргонцы искали причину исключительно в ней.

Впрочем, неудивительно: одной из главных причин, по которой Ангсгарде была выбрана королевой, стало то, что королевская семья Рухильта на протяжении поколений славилась плодовитостью.

На самом деле, Рухильт был страной с богатой историей и обширной территорией, но крайне беден.

Из-за провальной политики предыдущего поколения королевская казна опустела, и нынешний король Рухильта, не раздумывая, стал устаивать династические браки между своими шестнадцатью дочерями и сыновьями, лишь бы пристроить их в богатые страны.

Среди всех принцев и принцесс Ангсгарде выделялась особой красотой и здоровьем. Многие желали видеть её своей невестой, но гордая вторая принцесса заявила, что лучше умрёт, чем выйдет за первого встречного, и упорно отказывалась.

Слухи об этом, по-видимому, дошли и до Гарго.

Заинтересованный король Перфесдо Янкальт запросил её портрет.

Даже сама Ангсгарде, отказывавшаяся от любого, посчитала, что король Гарго — не «кто попало».

Король всю жизнь был равнодушен к женщинам, и вторая принцесса Рухильта стала первой, кто вызвала у него хоть какой-то интерес. А женщины Рухильта славились плодовитостью. Гаргонцы приняли Ангсгарде с восторгом.

Но со временем её происхождение обернулось против неё. Раз уж усомниться в собственном короле подданные не могли, они начали поносить королеву-чужестранку.

Падение самого благородного всегда становилось изысканным угощением для всех, кто стоял ниже него…

Но для Ангсгарде, благородной принцессы Рухильта, всё это было невыносимым унижением и несправедливым позором.

Проклятые отбросы. Думают, раз рот есть — можно нести собачий бред.

От злости у неё скрипели зубы. Не в силах сдержать ярость, она расхаживала по комнате и била себя в грудь.

Девятнадцать лет. Когда она надевала корону королевы Гарго, не сомневалась: она станет идеальной королевой.

Без малейшего изъяна. Она станет королевой, чьё имя навсегда войдёт в историю. Родит будущего короля и с высоко поднятой головой покинет этот мир. Таков был её обет.

Пусть она и проиграла в борьбе за трон Рухильта — здесь, в Гарго, она вырастит собственного ребёнка и сделает его королём.

Но всё это обернулось пустой иллюзией.

Ангсгарде встала, не приводя себя в порядок, взяла маленькую лампу и вышла в коридор.

Сквозь тонкую ночную рубашку угадывался чувственный силуэт её тела.

Ей исполнилось тридцать, но она ничуть не изменилась с двадцати лет, а может, даже стала ещё более соблазнительной.

— Но, Ваше Величество, как бы хорош ни был отвар, если семя не войдёт, как же может появиться плод?

Ангсгарде снова вспомнила голос старшей фрейлины, передававшей ей отвар.

Та, кто знала о ней всё, отлично понимала и то, где на самом деле крылась причина бесплодия.

— Кстати… недавно я услышала один занятный слух. Возможно, он поможет полностью решить… гм… функциональную проблему Его Величества.

— Что за слух?

— Говорят, Флона явилась.

Флона… цветок, значит.

Когда она подошла к дверям королевской опочивальни, один из часовых, стоявший у входа, сразу узнал её и выпрямился.

Величественная королева мягко произнесла:

— Не нужно докладывать. Я войду тихо.

Увидев её наряд, стражники вспыхнули от смущения.

Ночная рубашка, которую она любила носить, не скрывала ничего. Тонкая ткань почти полностью обнажала её тело — смуглые лобковые волоски и соски, твёрдо выступающие под полупрозрачным полотном, были видны так ясно, что простой солдат не знал, куда девать глаза.

Ангсгарде усмехнулась, заметив его замешательство, и, проходя мимо, легко коснулась его плеча.

— Ох… — солдат вздрогнул от испуга и тут же зажал рот, потупив взгляд.

Королева вошла внутрь, как ни в чём не бывало, и закрыла за собой дверь в покои короля.

— …Зачем ты пришла, Ангсгарде.

Мудрый правитель… святой правитель… так говорили о нём. О короле, что ни днём, ни ночью не оставлял государственных дел, правил более усердно, чем кто-либо до него.

Он много думал, и потому уже к пятидесяти его голова покрылась сединой, а тело ослабло. Но ни один человек в государстве не любил страну так, как он.

Совершенный монарх.

Совершенный монарх…

Ангсгарде чуть презрительно приподняла подбородок, обдумывая это словосочетание, и, глядя прямо на него, ответила:

— Обнимите меня, Ваше Величество.

Король замер и вперился в королеву сверкающим взглядом.

Ангсгарде не обратила внимания и продолжила говорить:

— Вбейте в меня свой твёрдый стержень, Ваше Величество, и излейтесь так, чтобы всё переливалось через край. Пусть ваше густое семя укоренится во мне, чтобы я смогла зачать умного, здорового наследника, похожего на вас.

Король в ответ глухо пробормотал её имя:

— …Анс…

— Прошу вас, Ваше Величество.

Ангсгарде села у его ног и подняла на него взгляд. Прижав щеку к его колену, она умоляла влажными глазами, в которых дрожали слёзы:

— Пожалуйста, обнимите меня. Ваша королева так просит вас, вот так низко склоняется к вашим стопам. Разве я не красива?

Она взяла руку короля и положила на свою грудь.

Его холодная ладонь легла поверх пышной груди королевы, соски которой напряжённо торчали сквозь тонкую ткань.

Но на этом всё и закончилось.

Едва слышный вздох сорвался с его губ.

Пальцы, на которых от вечного письма выступили мозоли, смахнули слезу с её глаз — таких же алых, как закатное солнце.

— Прости меня.

Он поднял Ангсгарде и крепко обнял её. Ласково поглаживал дрожащие плечи, будто убаюкивая ребёнка.

Красивая женщина, пленительное тело, благородная родословная… но дело было не в этом.

Половой орган короля не реагировал ни на какую женщину.

Да даже у ледяной статуи он был бы потеплее!

Королева всхлипывала у него на груди и била его по плечу. Король мог только извиняться.

Он ведь всё-таки мужчина. Иногда по утрам член вставал, сам по себе. Но стоило ему попробовать коснуться женщины, коснуться королевы, — всё тут же опадало.

Это была его проблема, но сказать об этом вслух он не мог. Поэтому люди понапрасну винили королеву в отсутствии наследника.

Именно из-за этого он испытывал перед ней вину.

Он даже сказал: если у тебя появится кто-то, кого ты захочешь, бери его без стеснения. И если от него будет ребёнок, я приму его как своего.

Но гордая королева Гарго ответила, что ей не нужен никто, кроме того, кто носит королевскую кровь. И однажды, она непременно добьётся того, чтобы в ней было его семя.

Ангсгарде, прижавшись к плечу короля и всхлипывая, вдруг выдохнула, успокоилась и посмотрела на него.

В алых глазах королевы читалась болезненная одержимость тем, чего нельзя было увидеть.

— Цветок расцвёл, Ваше Величество.

— …Цветок?

— Тот самый, который даже мёртвых заставляет желать.

На лице короля появилось напряжение: он понял, о чём говорит королева.

— Анс… это…

— Женщины, которых называют то святыми, то распутницами, то ведьмами. Именно поэтому с какого-то момента они и исчезли. Больше не показываются.

Ангсгарде была права.

Даже если где-то Флоны и появлялись, их либо тут же ловили, либо продавали — найти их было почти невозможно.

Живой цветок. Человек, источающий аромат.

Флона.

Король тоже видел одну — много лет назад, когда был ещё совсем мальчиком.

«Хорошо. Тогда я прокляну тебя».

Она умирала. Бледное лицо, угасающий голос, глаза, полные злобы, смотрели прямо в него.

«Ты всю жизнь будешь… Проклятый… ублюдок…»

Хоть она и не была особенно красива, он не мог отвести от неё глаз.

Но врезался в память не образ Флоны. А то, как сердце забилось, когда она, вся в крови, с пустым, обречённым взглядом, плакала кровавыми слезами.

Он хотел её… хотел обладать той женщиной.

Грязная мысль, которой он раньше никогда не допускал. Стыд, вина — всё это пронзило его тогда и до сих пор не отпускало.

Флона.

Да. Может быть… может, только это существо и сможет исполнить желание Ангсгарде.

— Мы обязаны оставить наследника. Разве Вы не хотите увидеть, как ребёнок — Ваш и мой — восходит на трон? Или Вы и вправду готовы отдать его грязному бастарду?

Королева была права.

Он сам говорил ей: если появится кто-то, кого ты пожелаешь — бери его. Если родишь от него, я приму этого ребёнка как своего. Но в глубине души он этого не хотел. Одна мысль вызывала отвращение и тошноту.

Внебрачный сын. Такой же ребёнок, которого его отец когда-то завёл на стороне. Такой же, кого он сам всю жизнь презирал.

Если бы существовал способ… если бы было возможно заставить его бесполезный член снова встать. Излить в королеву семя, оставить в ней наследника…

Да. Стоило попробовать. В конце концов, у них ведь есть слабое место храма.

Король, обняв свою любимую, несчастную королеву, наконец разжал губы:

— Похоже, без помощи храма не обойтись.

Чтобы поймать цветок, нужны были цепи храма.

Бомм…

На рассвете колокольный звон, отбивающий точный час, величественно разнёсся над сводами собора. Все рыцари, ожидавшие у флигеля, одновременно подняли головы.

Словно возбудившись от этого звука, кони начали топтать землю, выпуская из ноздрей горячее дыхание.

— У-у, спокойно.

Беатрис, вице-командир Второго рыцарского ордена, обнял за шею своего коня и тихо успокаивал его. Голос его был напряжён, когда он повернулся к остальным:

— Командир скоро выйдет. Готовьтесь.

Рыцари привели себя в порядок, выражения их лиц оставались напряжёнными.

Это задание они выполняли тайно, по поручению королевского двора. В деле участвовали лишь немногие — только лучшие святые рыцари с выдающимися способностями.

«Приведите Флону».

Флона.

Существо, которое церковь издавна называла «ведьмой», и которое по старому порядку следовало казнить на месте.

Последние десять лет не поступало ни одного достоверного свидетельства их появления, и все решили, что они исчезли. Но, похоже, где-то одна всё ещё существует.

Проблема была в том, что Флону, эту зловещую и опасную тварь, желали сам король и королева.

Их приказ не предусматривал немедленной казни — нужно было захватить её и доставить во дворец.

Какие именно сделки заключили королевская семья и папский престол в ходе этого процесса — простым рыцарям было неведомо.

Мидас Блумберг, с самого начала стоявший с выражением крайнего отвращения, не сдержался и сорвался:

— С каких это пор паладины стали псами королевского двора? На побегушках за пару монет!

— Не болтай, Мидас.

Беатрис метнул в него жёсткий взгляд. Лицо его было каменным.

Мидас на миг съёжился под этим устрашающим взглядом, но недовольство у него всё равно не исчезло.

То, что королевский двор пытался использовать священных рыцарей великого храма Адеморса в личных целях, было само по себе возмутительно, но ещё больше он не понимал, почему на это соглашался сам Папа.

Да, у Ордена ослабли позиции, но Адеморс — первый владыка этой земли. Гарго был основан людьми, приглашёнными на эту землю, и с какого-то момента эти гости начали вести себя как хозяева.

— И командир тоже считает, что это нормально? О чём вообще думает церковь? Простите, но привлекать даже Лампеса ради такой мелочи — это уже ни в какие ворота.

Лампес, что значит «факел» — титул, которым называли главу паладинов. Рыцари, правда, для удобства называли его командиром, но по сути он был гораздо выше.

Тот, кто карает любое зло чистейшей разрушительной силой, провозглашённой Орденом.

Цепь Бога. Пламя Адеморса. Символ нерушимой веры.

И такого Лампеса отправляют по заказу королевской семьи не убить, а доставить некую Флону? Это было не просто унизительно — это казалось безумием.

На лице Беатриса тоже проскользнула тень, но выражение осталось твёрдым и непоколебимым.

— Его вера не поколеблется из-за подобного. И если строго говорить, это ведь и есть наша работа. Если не мы, то кто поймает Флону?

— Знаете, вице-командир… а я вообще сомневаюсь, что такая существует.

Флона… Старики, конечно, рассказывали о ней как о ведьме, но никто её ни разу не видел и не слышал. Так что сомнения Мидаса были вполне понятны.

Да, ходили всякие истории. Что стоит лишь взглянуть — ослепнешь. Что вдохнёшь её аромат — умрёшь. Что запах у неё самый божественный из всех, какие есть на свете.

Но всё это были только слухи.

Ему казалось, что просто кучка придурков, опьянённых ароматом какой-то красивой женщины, решили прицепить к этому мистическое объяснение.

— Да у нас руки не доходят, чтобы очищать чёрную землю. Зачем ещё и Флону искать? И вообще, источник надёжен?

Чёрная земля — катастрофа, начавшаяся около десяти лет назад.

Неожиданно появившееся в центре города чёрное пятно размером с ладонь моментально поглощало любое живое существо, наступившее на него, и обращало его в чёрного монстра.

Никакой закономерности — когда, где, как оно появлялось — не было. Предсказать или подготовиться было невозможно. Это была настоящая беда.

Единственное спасение — это то, что незадолго до появления пятна дул так называемый «серый ветер». А ещё, что очищать эти пятна можно было только святой силой.

Магия, огонь — ничто не помогало. Только святость реагировала на метки, как бы подтверждая: эта земля осквернена.

Потому храм и, в частности, паладины были заняты без конца. Они очищали чёрную землю, уничтожали чудовищ, сражались с заражёнными.

Люди стали называть их спасителями. Именно паладины укрепили пошатнувшийся статус Ордена внутри Гарго.

Так что неудивительно, что некоторые из них возгордились.

Да, с прошлого года появление пятен резко пошло на спад. Но всё равно, заставлять паладинов, да ещё и Первого Лампеса, гоняться за какой-то исчезающей Флоной, которую никто не видел… это было унизительно.

— Это прямой приказ Его Святейшества. И командир согласился. Так что хватит ныть.

Беатрис, устав от бесконечного недовольства, сжал губы. От его взгляда голос Мидаса стал тише.

— Да… просто не понимаю, как такое вообще возможно. Отправлять такого занятого человека на поимку того, что никто и в глаза не видел.

И тут, словно долго что-то обдумывая, в разговор негромко вступил Луан Аленски из Второго отряда:

— Знаете… если честно, я однажды видел Флону. Точнее, не её саму, но место, где она, возможно, была.

— Что? Серьёзно?

Другие рыцари, до этого молча слушавшие, заинтересованно повернули головы.

— Да. Мне было лет двенадцать. У нас в поместье был большой скотный двор. И однажды там умерли все работники разом. Случай был странный, началось расследование…

— И?

— В глубине двора нашли запертую женщину. Отец сказал, что это, скорее всего, была Флона.

— И всё? Просто женщина была в загоне, и он решил, что это Флона?

— Да. Я сам её не видел, но отец был уверен. Он сказал, что состояние фермы было ужасающим. Такое только ведьма могла натворить.

— И как же она умерла?

— Ну, это…

Прежде чем Луан успел ответить Мидасу, вновь вмешался Беатрис:

— Все по местам. Командир выходит.

По команде вице-командира все рыцари одновременно вернулись на свои места. Мидас бросил на Луана быстрый взгляд, намекая, что разговор ещё не окончен. Перешёптывания смолкли.

Все взгляды устремились в сторону тяжёлых дверей главного зала, которые медленно распахивались, пропуская внутрь влажный воздух предрассветного тумана.

Издалека мощное, будто высеченное из камня тело уже отбрасывало отчётливую тень сквозь утренний туман — настолько сильным было его присутствие.

Он приближался к рыцарям размеренным, тяжёлым шагом, почти неторопливо, словно не испытывая ни малейшего беспокойства. И чем яснее проступал его силуэт, тем явственнее становилось напряжение на лицах рыцарей, выстроившихся в ожидании.

Он напоминал крокодила, медленно выныривающего из туманного болота. Одним только появлением это человек нарушал неподвижность воздуха.

Будто туман, окутавший святилище, принадлежал ему самому, он пересекал галерею неспешно и уверенно, источая невидимое, но ощутимое давление.

Хьюго Брайтон.

Гордость всех святых рыцарей и их образец.

Предводитель, вызывавший всеобщее восхищение, но не впавший в самодовольство и сохранивший холодную гордость, явился, чтобы повести за собой ожидающих рыцарей.

Глядя на его заслуги и славу, можно было ожидать, что перед ними встанет грозный гигант, размахивающий тяжёлым клинком, но на деле он был стройным, изящным красавцем.

Высокий рост и мощное телосложение производили подавляющее впечатление, но особенно поражала выверенная мускулатура — ни капли лишнего, лишь сухая сила, делавшая его облик резким и внушающим страх.

— Лампес.

В ответ на напряжённый зов Беатриса из-под густых, чёрных, как ночное небо, волос сверкнули ярко-синие глаза.

Глаза, сияющие словно звёзды, холодно, но пристально скользили по лицам рыцарей. Кивнув каждому, он поприветствовал их:

— Простите, что заставил ждать. Молитва перед дорогой затянулась. Всё готово?

— Да. Поскольку миссия должна быть тайной, мы собрали минимальное количество человек.

Хьюго взял поводья, которые протянул ему Беатрис, и окинул взглядом стоящих за его спиной.

Ферриэт, Мидас, Луан и Беатрис — заместитель командира Второго рыцарского ордена. Их было немного, но каждый из них был отборным рыцарем.

Если к ним прибавить ещё и самого командира ордена, то это и впрямь выглядело избыточным для поимки одной распутной ведьмы.

Но лучше уж проявить излишнюю предусмотрительность, чем позволить себе слабину и просчитаться.

Хьюго, не меняясь в лице, кивнул и сказал Беатрису:

— Надеюсь, и в этот раз ты позаботишься обо всём.

— Для меня честь идти с вами, Лампес. Да пребудет с нами сияние Бога, что рассеивает тьму.

— Да пребудет с нами сияние Адеморса, что рассеивает тьму.

Как только рыцари один за другим взобрались на коней, сине-золотые плащи паладинов, накинутые поверх белоснежных доспехов, затрепетали на утреннем ветру.

— Вперёд!

Гул тяжёлых копыт пяти боевых скакунов, несущих всадников, разнёсся по безмолвному святилищу, пронзая его тишину.

Это был грохот, что нёсся разрушить покой одной, кого, хочет она того или нет, скоро станут звать «блудницей».

Шшш.

Снежные ели, стоящие густой стеной, зашумели под порывом ветра, и десятки горных птиц, обитавших в зимнем лесу, разом вспорхнули в воздух.

Роэллия, которая до того увлечённо выкапывала лечебные травы, вздрогнула и резко подняла голову, встревоженная этим пугающим шелестом и взмахами крыльев.

…Что это за звук?

Она повернула напряжённую, затёкшую шею и уставилась в сторону леса, окутанного подозрительной тишиной.

Оцепенев от страха, девушка долго не смела даже вздохнуть, сидела, скорчившись, ни на миг не разжимаясь, но, к счастью, из-за деревьев не доносилось ни звука.

В тот момент откуда-то вспорхнула бабочка и легко скользнула вглубь тёмного леса.

Напряжение оказалось напрасным — в лесу не происходило ровным счётом ничего. Видимо, порыв ветра вспугнул птиц, и они просто вспорхнули разом.

Лишь глубоко выдохнув, Роэллия увидела, что небо успело окраситься в тёплый оранжевый цвет. Она так увлеклась сбором трав, что даже не заметила, как солнце почти село.

— Боже, уже так поздно? Мне нужно спешить.

Надо было выбираться до наступления темноты. Она выпрямилась, разгибая затёкшие колени, и невольно застонала от боли.

— Ай, спина.

Она стянула с головы платок, насквозь промокший от пота, и под ним рассыпались спутанные, испачканные до неузнаваемости волосы неопределённого цвета. Лицо её было усыпано гнойничками.

Когда она машинально потянулась вытереть лоб, рука вдруг остановилась.

Чуть снова не разодрала нарыв.

Она всё ещё не привыкла, и руки сами тянулись к лицу. Осторожно, чтобы не повредить кожу, Роэллия промокнула капли пота, выступившие на лбу. Если потереть посильнее — сразу выступит кровь.

Эти гнойники, изуродовавшие её лицо, были побочным эффектом «лекарства».

Снадобья, что стирало запах тела и скрывало черты лица.

Когда они скитались по разным местам, Роэллия случайно повстречала цыган, и те рассказали ей об этом способе.

Это даже трудно было назвать рецептом — всего лишь отвар из нескольких трав.

Изначально им лечили нарывы, но однажды кто-то обнаружил, что если выпить его без надобности, кожа начинает пахнуть затхлостью, а цвет волос меняется.

«…Ты напомнила мне мою пропавшую сестру. Я расскажу тебе, чтобы ты не повторила её судьбу. Если бы тогда мы знали об этом способе, её бы не поймали».

Пожилая женщина сразу поняла, кто такая Роэллия, и без колебаний дала ей совет.

Всё равно долго прятаться в таком виде у них не получилось бы. А если их найдут — смерть или последующая участь будут куда страшнее. Чувствуя отчаяние, Роэллия и Дитрих отправились на поиски нужных трав и принялись варить отвар.

Результат оказался поразительным.

Каким бы ни был её жалкий вид, тело Роэллии источало лёгкий аромат, но после лекарства он сразу сменился зловонием, а сияющие золотые волосы утратили цвет.

Кожа, прежде гладкая и чистая, почернела, покрылась сыпью, и лицо стало невозможно узнать — его обезобразили гнойники.

Кто бы теперь назвал нечто подобное «цветком»?

Её облик стал безобразен, зрелище было жалкое, но это всё же лучше, чем попасться и умереть.

Дитрих крепко обнял сестру, превратившуюся в жалкую тень, и утешал её в самых надёжных объятиях на свете.

— Всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо.

— …Дит…

— Это не твоя вина, сестрёнка. Не смей так смотреть. Или хочешь сделать это лицо ещё страшнее? Оно и так изуродовано.

— Ты чего…

— Поэтому не плачь. Улыбнись, Элла. Тебе больше не придётся страдать. Хорошо?

Такой маленький, а был надёжным, как стена.

С тех пор Роэллия стала ещё собраннее и вместе с Дитрихом изо всех сил искала способ выжить.

Несколько дней подряд они лежали ничком на улице, выпрашивая милостыню, а бывало, Роэллия всю ночь напролёт сидела за шитьём, хотя знала, что чужакам заплатят втрое меньше.

Так, перебиваясь с места на место, они наконец осели здесь.

Старая лачуга лесника, стоявшая в глубине гор, была настолько ветхой и укромной, что, казалось, она развалится в любую минуту. Но для них, умевших выживать даже в затхлом доме могильщика, это место вовсе не казалось плохим.

Даже хорошо. Чем меньше людей, тем лучше.

С холодной трезвостью подумала Роэллия и с удовлетворением опустила взгляд на полную корзину трав.

Сегодня ей удалось найти особенно хорошие растения.

С такой добычей можно было рассчитывать хотя бы на три золотых, а значит, Дитриху какое-то время не придётся добывать дрова или уходить на охоту.

При этой мысли на душе стало тепло, и онемевшие от холода пальцы больше не так сильно ныли.

Она подула на потрескавшиеся, сухие как трут, кончики пальцев и поспешила вниз по горной тропе.

Пока ещё не стемнело окончательно, нужно было вернуться в хижину. В тот самый момент, когда она ускорила шаг, откуда-то появилась белая бабочка и закружилась у неё над плечом.

Роэллия остановилась и протянула к ней руку.

Бабочка, трепеща крыльями, как распускающийся цветок, плавно опустилась на кончики пальцев.

— И ты иди. Я тоже возвращаюсь домой.

На её шёпот бабочка дрогнула, будто в ответ, потом тихо взмыла в воздух и вдруг рассыпалась на мелкие светящиеся частицы.

Они блестели в воздухе, разлетаясь на ветру, как крошечные драгоценности. Роэллия долго смотрела им вслед.

С какого момента это началось — она не знала, но однажды поняла, что способна вызывать бабочек.

Наверное, это было проявление «той силы», хотя уверенности у неё не было.

В то время она напрочь отрицала всё, что с ней случилось, поэтому не запомнила почти ничего.

Она в спешке уничтожила все следы и сбежала с пропитанного запахом крови кладбища.

Из места, в котором, как ей казалось, она останется навсегда, из которого невозможно было выбраться, она всё же убежала.

Роэллия чувствовала, что вязла в грязи, не видя дороги вперёд — всё, что ждало её в будущем, казалось пугающим и зыбким. Так что появление бабочек никак не могло её обрадовать.

И всё же эти белые бабочки, несмотря на её страх и отвращение, всегда кружили вокруг них с Дитрихом, всегда помогали им.

Они показывали путь к спасению, указывали, где можно напиться воды, куда сбежать, чтобы не попасться на глаза людям.

Даже без горячей молитвы, даже без напыщенных заклинаний, стоило Роэллии просто подумать о том, что ей нужно, и белая бабочка прилетала, чтобы подсказать ответ.

Невозможно было не полагаться на столь чудесный дар. А если это и впрямь способность, пробудившаяся вместе с силой Флоны, тем более стоит использовать её с толком.

Сегодня ведь тоже только благодаря бабочке мне удалось собрать столько трав.

Теперь она уже не отвергала свою судьбу.

Стоило закрыть глаза и просто отгородиться от происходящего, и угроза могла настигнуть их где угодно, в любой момент. Поэтому следовало жить с открытыми глазами и настороженными ушами, быть чуткой, внимательной. Принять своё положение и прятаться как можно лучше. Только так можно было выжить.

А ведь уже целый год прошёл.

…Возможно, об этом никто и не знает.

О том, что на свет появилась новая Флона.

Если она успела сбежать до того, как кто-то узнал её, может, так и Роэллия и останется никем не замеченной. Эта мысль была её последней надеждой.

Так что держись. Осталось потерпеть ещё чуть-чуть…

Роэллия подняла взгляд на небо, всё темнеющее с каждой минутой, и прибавила шаг. Если не поторопиться, она не успеет приготовить ужин до возвращения Дитриха.

Он с самого утра ушёл в город продавать шкуру зайцев, кабанов и оленей, которых подстрелил в прошлом месяце.

Этой зимой в лесу было особенно сурово: она долго не могла собирать травы, и Дитриху приходилось тянуть все расходы на себе. Он охотился, обрабатывал шкуры, разделывал мясо, лишь бы прокормить их обоих.

Год выдался тяжёлый, и, возможно, именно потому плечи юнца, которому недавно исполнилось семнадцать*, стали такими широкими.

Прим. пер: в ориге написано 19, но мы знаем, что у них разница в возрасте 2 года, и если прошел год с др Роэллии, значит, Диту 17.

Теперь он уже и впрямь не выглядел подростком. Настоящий взрослый юноша.

По этой причине многие принимали их за молодую супружескую пару. Но ни Роэллия, ни Дитрих не спешили развеивать это заблуждение.

Пожалуй, если выдать себя за супругов, а не за брата с сестрой, это вызовет меньше подозрений.

Живя в бегах, им приходилось быть осторожными. К счастью, образ семейной пары отлично скрывал всё, что могло показаться странным.

— Слава богу. Дитриха ещё нет.

Вернувшись в хижину, Роэллия поспешно вымыла руки и надела передник. Её руки засуетились — пора было готовить ужин.

В лесу ночь наступала рано.

Гораздо раньше, чем в городе, и оставалась надолго.

В темноте тишина казалась особенно пугающей. Шорохи пернатых в чаще были даже приятны на фоне этой тишины.

Роэллия всегда была пугливой, и в такие вечера она запирала дверь хижины на все замки и просто ждала, когда вернётся Дитрих.

Как бы страшно и неудобно здесь ни было — жить в лесу всё равно было лучше, чем скрываться среди людей.

По крайней мере, звери не рвут цветы.

Тук-тук-тук-тук.

Пока нож ритмично стучал по разделочной доске, в голове Роэллии вспыхнули обрывки того кошмара, что она так старалась забыть.

— Не надо, отец! П-пожалуйста!

— Беги, сестрёнка!

— Чёрт, вы что, сговорились, мрази?!

Отец, пытавшийся продать дочь в бордель. Брат, схвативший отца, чтобы дать сестре сбежать.

Разъярённый тем, что его оттолкнули, отец схватил бутылку и с силой обрушил её на голову собственного сына.

Звон стекла.

Дитрих пошатнулся, кровь залила ему висок и бровь. Увидев, как младший брат качается, Роэллия потеряла голову.

— Нет, отец! Дит!

Она развернулась и рванула обратно, бросившись к отцу. Тот, яростно пиная поверженного Дитриха, даже не обернулся. Роэллия изо всех сил оттолкнула его, но её силы, и в половину не равные его, едва ли смогли хоть что-то изменить.

Раздражённо рявкнув, он швырнул её в сторону и зарычал прямо в лицо:

— Думаешь, тебя я бить не стану? Не вздумай сбегать. Лежи там, где лежишь. Попробуешь убежать — он сегодня сдохнет. Ясно тебе?!

Она лежала на полу, парализованная страхом.

И именно тогда оно появилось.

Ослепительно белая, почти нереальная бабочка… будто вспышка молнии — она вспорхнула над отцовской головой.

Белый свет закружился по затхлой, вонючей комнате и лёгкими взмахами крыла всплыл над отцом.

Он вздрогнул и попятился, будто ослеплённый. Пьяный мужчина морщился, мотал головой и отступал шатаясь.

— Что за… что за хрень, мать твою?

Пока он пятился, Роэллия подползла к Дитриху и обхватила его. Крови было много, но, к счастью, рана оказалась не такой глубокой.

Она прижала ладонь к окровавленному лбу брата и судорожно принялась искать, чем остановить кровь. Девушка схватила с пола грязный передник и тут…

— А-а-а-а!!!

Раздался грохот, будто рухнула мебель.

Роэллия резко обернулась и увидела, что отца больше нет на том месте, где он только что стоял.

Неужели…

Она не помнила, как подошла к лестнице и глянула вниз.

Отец лежал на полу, как бесформенный мешок. Голова неестественно вывернута, тело распластано. Послышался последний судорожный хрип, и наступила тишина.

Каждый раз, когда она моргала, перед глазами темнело и снова светлело, будто Роэллия видела сон.

— …Сбежим, сестрёнка.

Первым пришёл в себя Дитрих.

— Он просто был пьян и упал с лестницы. Такое случается. Никому до этого нет дела. Но ты… отец наверняка где-то проболтался о тебе. Они могут прийти за тобой.

Слова Дитриха, холодные и трезвые, ударили по сердцу. Будущее, что приближалось, пугало до дрожи — всё тело задрожало мелкой дрожью.

— Поэтому сейчас. Прямо сейчас. Надо бежать. Быстрее!

Роэллия следовала за Дитрихом как в тумане.

Они сели на ночную карету, что уходила первой, не зная, куда едут. Когда доезжали до конечной, пересаживались снова, лишь бы сбежать подальше. Если не было кареты, шли пешком.

Когда деньги закончились, попрошайничали. Не брезговали любой работой, за которую могли получить хоть что-то. Когда не оставалось ничего, воровали не задумываясь.

Жизнь у них была отчаянная. Перед лицом гибели не существовало ни морали, ни нравственности.

Так они добрались до Фернадоса.

Крошечный портовый городок на южной окраине страны, у самой границы. Настолько забытый богом, что его едва ли можно было найти на карте.

С той ночи прошёл уже год.

То ли потому, что они выглядели как нежная молодая чета, то ли благодаря приветливому и видному красавцу Дитриху, но в деревне их приняли тепло.

Встречались они с местными редко, но благодаря их доброте беглецам удалось быстро здесь прижиться. Это было поистине счастливой удачей.

Шшш, шорк…

Треск поленьев в очаге вырвал Роэллию из мыслей. Она торопливо взяла половник, чтобы помешать рагу.

Тук-тук-тук.

Её тело замерло, как у сломанной куклы. Словно кровь вытекла, пальцы тут же похолодели. Она медленно обернулась к двери.

Девушка отчаянно молилась, чтобы ей показалось. Но стук раздался снова, и на этот раз отчётливее.

Тук-тук-тук.

Это не мог быть Дитрих. Он бы не постучал, возвращаясь домой.

Значит, кто-то чужой. Да ещё и в такую глубокую ночь.

Холодное предчувствие ползло вдоль позвоночника.

Испуг пронзил её за доли секунды. Роэллия побледнела, поспешно отложила половник и погасила огонь в очаге.

Руки у неё дрожали, но времени медлить не было.

На цыпочках метаясь по хижине, она поспешно запихивала все свои вещи под кровать, после чего вызвала бабочку.

— Про... проверь, что снаружи.

Когда она прошептала это, ослепительно белая бабочка потускнела и растаяла в ночной тьме.

Пройдя сквозь стену, она вылетела наружу, и её зрение наложилось на сетчатку глаз Роэллии. Увидев стоящих за дверью людей, девушка побледнела.

Рыцари…

Пятеро мужчин в серебряной броне с плащами цвета индиго. Из-за плащей доспехи было видно неясно, но от них исходила недобрая, зловещая сила.

Сердце оборвалось от дурного предчувствия.

Роэллия сжала дрожащие кулаки.

Они пришли за мной.

Раз рыцари такого рода явились в глухую деревню, да ещё и в маленькую хижину посреди леса — их цель была очевидна.

По воле Роэллии бабочка медленно, осторожно подлетела ближе к рыцарям.

Мужчины у двери переглянулись, так и не дождавшись ответа, затем повернулись и взглянули на высокого мужчину, стоявшего чуть поодаль. Их лица ждали приказа.

Он главный?

Из-за того, что бабочка облетела хижину сзади, был виден только его затылок. Гладкие чёрные волосы сияли даже в темноте, широкие плечи были укутаны плащом, ноги стояли прямо и прочно.

Даже сквозь плащ чувствовалось: тело у этого мужчины прекрасно натренировано.

Она, жившая в укрытии, не могла знать мужчину с такой внушительной внешностью, и всё же доспехи и тёмно-синий плащ, мелькавшие за его плечом, казались ей смутно знакомыми.

Если подлететь чуть ближе, может, удастся узнать… Не раздумывая, бабочка полетела к нему.

Как только её тень скользнула над головой мужчины, он внезапно поднял взгляд.

Синие глаза, в которых мерцал золотой свет, смотрели прямо на бабочку.

Как будто он заметил присутствие Роэллии, которая наблюдала за ним сквозь бабочку.

Она дёрнулась назад, но было поздно — бабочка оказалась в его ладони.

— Ха!..

Жгучая боль пронзила её глаза. Маленькая, хрупкая бабочка рассыпалась и исчезла на ладони мужчины.

Девушка, сгорбившись, в холодном поту метнулась искать укрытие.

В тот момент, когда Роэллия встретилась взглядом с мужчиной, она вспомнила, кто это был.

Лампес, паладин Святого Ордена.

Хьюго Брайтон!

Человек, известный во всём Гарго не меньше, чем сам король.

Четыре года назад именно он вместе с тысячами рыцарей Святого Ордена положил конец затянувшейся Чёрной войне, приведя войска короля к победе. Она видела его тогда во время торжественного марша возвращающихся тамплиеров.

Как можно забыть тот ослепительный облик, который врезался в память даже с бесконечно далёкого расстояния?

Это ведь он перебил тысячи, десятки тысяч врагов? Он же и вырезал отступников, впавших в ересь?

Синяя цепь Адеморса. Сапфировое пламя!

Когда она слышала об этом в пересказах, казалось, он просто жестокий и страшный мужчина. Но тот, кто тогда шёл по улице, выглядел лишь изящным и благочестивым.

Красивый, как только что срезанная лилия. И он — грозный глава паладинов?

Это казалось настолько невероятным, что она просто стояла и смотрела в растерянности.

С тех пор прошло около четырёх лет.

Он предстал перед хижиной Роэллии в той же самой святой, непоколебимой оболочке, что и тогда.

Почему он здесь…

Она знала, что церковь признала Флону «ведьмой», но ведь не настолько значимой фигурой, чтобы ради неё направлять самого Лампеса.

Ходили ужасные слухи, будто одна из Флон истребила дворянский род, свела людей с ума, заставив их впасть в разврат безумных оргий, но всё это — давняя история, о которой говорили лет десять назад. Теперь люди куда больше боялись чёрных земель и магических чудовищ, чем Флон, которые уже почти исчезли из мира.

Так должно было быть и в церкви. Разве у Святого Ордена не хватает работы по очищению заражённых земель?

Роэллия побелела и уставилась на закрытую дверь.

Толстая деревянная створка, что до сих пор оберегала её от диких зверей и случайных прохожих, теперь казалась ничтожной бумажкой перед лицом Хьюго Брайтона.

Нужно бежать.

Она вдруг почувствовала: по плечу того мужчины к ней карабкается беда, слишком большая, чтобы она могла её вынести.

Это зловещее предчувствие петлёй сжимало ей горло.

— Лучше открой дверь по-хорошему, если не хочешь, чтобы я вошёл силой.

…Мужчина по ту сторону двери заговорил с ней.

...Бабочка?

Хьюго медленно разжал ладонь, но от полупрозрачной бабочки, которую он только что раздавил, не осталось и следа.

Что это было? Слишком мягкое и тёплое прикосновение, чтобы назвать это зловещей силой.

Ни зла, ни холода — лишь чистый свет.

Сначала ему показалось, что она была чёрной, но, подумав ещё раз, он понял: дело было не в цвете, а в самой природе её присутствия. Словно бабочка стёрла своё существование, чтобы слиться с темнотой — как лёгкая тень в завесе ночи...

Сжав ладонь, которой поймал бабочку, Хьюго взглянул на закрытую деревянную дверь.

Это сила того, кто внутри?

Он не видел, но чувствовал. За этой дверью было нечто.

Что-то, что тревожило очищенную, святую силу внутри его тела.

Значит ли это, что Флона действительно там?

Он прищурился, всматриваясь в безмолвную хижину. Затаив дыхание, обострив чувства, он пытался уловить присутствие спрятавшегося внутри. Его пронзительный взгляд вспыхнул синим холодом.

Он никогда не видел «настоящую» Флону, но в прошлом сталкивался со множеством «лжефлон».

Безвкусно одетые, с затравленным взглядом, женщины, изливающие на себя духи и напоказ выставляющие похоть — всё это было её именем.

Настоящая она или подделка — не суть важно. Главное то, что существо по имени Флона развращает людей.

Порождает похоть, возбуждает алчность — демон, сбивающий с пути.

Святой Каллисто говорил в Писании: «Всякий, кто вводит человека в заблуждение и затмевает его разум, рождается из Тьмы». Если Флона существует, её чёрную сущность нужно уничтожить святой силой.

Хьюго поднял холодный и твёрдый взгляд.

И в тот самый момент, когда он уже поднял руку, чтобы силой открыть дверь…

— Вы кто такие?

За его спиной послышался мужской голос.

Но Хьюго не вздрогнул. Он уже давно почувствовал его присутствие и обернулся с невозмутимым лицом.

Из-за границы тьмы к нему шёл мужчина.

— Кто вы, и почему стоите перед моим домом?

Высокий мужчина приближался широкими шагами. Рыцари, стоявшие позади Хьюго, преградили ему путь.

— Назовись. Кто ты такой? — ответил Беатрис вопросом на вопрос.

— Лорд Рубельт, — окликнул Хьюго своего вице-командира и дал знак отступить.

Беатрис сразу отошёл. На его место встал Хьюго.

— Ты хозяин дома?

Мужчина с глазами цвета тёмного болота вежливо ответил:

— Да. Занимаюсь работой вместо лесника, который недавно получил рану.

— Для лесника ты чересчур молод.

Хьюго неторопливо осмотрел его взглядом. Юноша был почти ростом с него, широкоплечий, но в лице ещё оставалась юная неуклюжесть.

— Ты совсем ещё мальчишка?

Он видел таких молодых мужчин бесчисленное количество раз — на святых службах, в рядах рыцарей, на полях сражений. Определить возраст было нетрудно.

— Тебе максимум восемнадцать. От силы — двадцать.

Едва он пробормотал это себе под нос, как на лице незнакомца вспыхнула уязвлённость. Даже в этом проявилась его наивная юность.

— Сколько мне лет — не ваше дело.

Это было верно. Хьюго и не интересовал его возраст.

Когда он усмехнулся и перешёл к сути, в глазах юноши мелькнул лёгкий испуг.

— Мы из Святого Ордена. Получили сведения, что в этом доме скрывается ведьма.

— ...Ведьма? Похоже, рыцари нынче гоняются за миражами.

— Решать буду я. Открой дверь.

— В моём доме нет ведьмы.

— Значит, есть что-то другое?

На колкую реплику Хьюго Дитрих ещё сильнее напрягся.

Рыцари, наблюдавшие за ними, тоже уловили неестественность в поведении юноши и переглянулись между собой.

Напряжение между мужчинами стало почти ощутимым. Юный блондин, который до этого пристально смотрел на Хьюго, ответил сдержанным голосом:

— Я живу здесь один. Что вы надеетесь найти в доме, где живёт один мужчина? Боюсь, вы напрасно пришли. Вам лучше уйти.

— Говорят, здесь живут молодожёны.

На слова Хьюго Дитрих ответил нарочито дерзкой усмешкой:

— Иногда сюда заходит женщина. Видимо, кто-то слишком буквально воспринял объяснение, придуманное для отвода глаз.

— Свет в доме горит.

— Я его сам оставил. Вышел ненадолго.

— И дверь заперли перед уходом?

— Разве не нормально запирать дверь, когда уходишь?

Дитрих ответил с видимым спокойствием и даже хмыкнул, как будто это слишком очевидно, и только глупец стал бы спрашивать такое.

Хьюго молча смотрел ему в лицо. Уголок его губ чуть заметно дёрнулся.

— Любопытный фокус. Будучи снаружи, как же ты запер дверь изнутри?

Дерзко державшийся до этого Дитрих заметно опешил, губы его чуть приоткрылись.

Хьюго, не сводя с него взгляда, поднял руку и подал знак рыцарям.

Раздался холодный звон столкнувшихся лат.

— Взломать.

— Есть!

Но как только рыцари двинулись вперёд, Дитрих попытался преградить им путь.

Он метнул на каждого из них тяжёлый, душащий взгляд и, с голосом, полным ярости, процедил:

— С какой стати вы лезете в чужой дом… кто дал вам право?!

На его вопрос мужчина с тёмно-красными волосами, приближавшийся к дому, усмехнулся.

— Право? Да у нас его с лихвой. Ни один человек, получивший защиту Святого Ордена, не вправе стоять на пути у Лампеса.

Лампес?..

Едва тот договорил, как на ветру взметнулся плащ Хьюго, и под его складками ярко засветился герб паладинов.

Одного факта, что сюда пришли рыцари Святого Ордена, было бы достаточно, чтобы сердце ушло в пятки. Но Лампес... пришёл лично?

Это было немыслимо.

Дитрих побелел, словно с него сошла вся кровь.

Если Лампес явился сам, значит, он уверен — внутри есть Флона. Или даже нечто большее. Такой человек не двинулся бы с места ради пустяков.

Нельзя...

Если их раскроют, всё кончено, её точно уведут.

Он должен был скрыть её любой ценой. Или хотя бы выиграть время, чтобы сестра успела спрятаться.

— Д-даже так… я всё равно не обязан впускать вас в дом!

— Надеюсь, ты понимаешь, что упрямство только сильнее вызывает подозрения?

— Я просто… оскорблён!

Слова простого лесничего, возражающего паладину, вызвали резкое похолодание в глазах собравшихся рыцарей.

В этой стране почти все паладины происходили из знати.

Священная сила нисходила на тех, кто был действительно верующим, но молитвенные залы храма стоили непомерно дорого для простого люда.

Изредка сила пробуждалась и у простых людей, но такие случаи были редкостью. Примерно один из десяти тысяч, если не меньше. И даже тогда таких людей было трудно отыскать: чаще всего они уходили к еретикам или в чужеземные ордена за пределами королевства. Если же кому-то везло заметить такого редкого человека, храм забирал его к себе и воспитывал как священнослужителя.

Чтобы стать святым рыцарем, мало было обладать святой силой — нужно было уметь владеть мечом. А для простолюдина это была почти недосягаемая вершина.

Хотя, конечно, исключения случались везде.

Рыцари, которые сражались и жертвовали собой ради идеалов.

Они получали силу от самого Бога, чтобы истреблять зло, и народ преклонялся перед ними как перед избранниками неба.

Хотя на деле, эти задачи были далеки от возвышенного благородства, которым их окружали.

— Твоё возмущение никоим образом не мешает мне исполнять мой долг. Если ты не собираешься отойти по-хорошему — что ж, другого выхода не останется.

Это означало, что он больше не станет ждать и применит силу. Побелевший от ужаса Дитрих бросился к двери, раскинул руки, заслоняя вход, и выкрикнул:

— Не смейте врываться в мой дом! Так называемая Священная цепь храма собралась штурмовать жалкую хижину деревенского лесника?! Вам не стыдно использовать такую силу ради этого?!

— Вот ублюдок…

Возмущённый крик, полный отчаяния, вызвал у рыцарей порыв ругательств. Но несмотря на ярость от дерзких слов, никто не посмел броситься вперёд.

Потому что тот, кого он оскорбил, — сам командир — оставался абсолютно спокойным.

Хьюго тяжело выдохнул, словно утомлённый происходящим, затем кивнул громиле, который всё это время переминался с ноги на ногу, мечтая ринуться вперёд.

— Ферриэт.

Стоило ему произнести это имя, как Ферриэт Даллас, до того ворчавший и пыхтевший, бросился к Дитриху, загородившему дверь.

В тот самый миг, когда юноша невольно отступил назад, почувствовав, будто на него мчится гигантская боевая колесница, тело Дитриха взмыло в воздух.

Его отбросило метра на два, и он кубарем покатился по земле. Ферриэт не упустил момента и со всего размаху ударил в закрытую дверь.

Деревянная дверь, до того плотно закрытая, распахнулась с треском, словно её проломил бурый медведь.

Дитрих резко поднялся и злобно уставился на Ферриэта, но тот, напротив, метнул гневный взгляд в сторону того, кто осмелился насмехаться над Лампесом.

Рассекая этот напряжённый воздух между ними, в хижину шагнул Хьюго.

Дитрих, в спешке вскочив, оттолкнул рыцарей, пытавшихся войти следом, и первым ринулся внутрь.

Пусто.

К счастью, пока он тянул время, его сестра успела спрятаться в условленном месте.

Незаметно выдохнув с облегчением, Дитрих собрался духом и стал шуметь ещё громче, намеренно привлекая всё внимание к себе.

— Я же говорил! Не знаю, что вы ищете, но тут ничего нет. Это крохотная лачуга — здесь просто негде что-то прятать!

И вправду, укрыть что-то в этом убогом домишке было бы затеей бессмысленной.

Деревянные столбы и стены едва-едва отделяли спальню от кухни...

Холодные синие глаза медленно скользнули по внутреннему убранству.

Хьюго, чьё обоняние было парализовано, не мог понять, чем здесь пахнет, но ощущал, что для пустующего дома воздух внутри был уж слишком тёплым.

Он подошёл к очагу и протянул руку к железному котлу, подвешенному на крюке.

Огонь давно погас, но поднимающийся пар был влажным и обдавал ладонь едва заметным теплом. Было ясно рагу только что закипело и тут же его потушили.

Хьюго заглянул в чёрный тяжёлый котёл и спросил Дитриха:

— Во время готовки вышел?

— …Да.

— Что положил?

— …Простите?

— Если ты сам готовил, то скажи, какие ингредиенты использовал.

— …

— А если не можешь, значит, кто-то готовил здесь до тебя.

Он медленно обернулся и посмотрел на Дитриха, как бы предлагая: давай, расскажи.

Лицо юноши превратилось в камень.

Опознать ингредиенты по запаху было невозможно — аромат трав стоял слишком густой. Даже если Дитрих и привык к нему, пробиться сквозь этот запах и различить ингредиенты было не в его силах.

— Эм… просто… я накидал туда всё подряд, ничего особенного.

Синие глаза Хьюго пристально вгляделись в него. Их ледяной блеск, холодный, как озеро в снегопад, давил сильнее любых слов.

Хьюго чуть ухмыльнулся и медленно двинулся по хижине, осматривая каждый угол.

Доски под тяжёлыми подошвами боевых сапог скрипели и стонали.

Для того, кто затаился, не смея даже дышать, этот скрежет звучал как кошмар наяву.

И вот тогда…

Он остановился перед крохотной кроватью, опустился на колени и вытащил что-то из-под неё. Тонкая, изношенная женская одежда жалко волочилась за его рукой.

Хьюго обернулся к Дитриху.

— …Я же говорил. Иногда сюда заходит одна женщина.

Дитрих изо всех сил пытался не дрожать голосом, но последние слова всё равно предательски дрогнули. Он заорал, надеясь заглушить тревогу:

— Что вы вообще ищете?! С какой стати врываетесь сюда и заявляете про ведьму?! Да кто она вообще такая, эта ведьма…

— То, от чего исходит аромат, — перебил его Хьюго.

Он поднялся и бросил взгляд на своих рыцарей, что ждали у входа.

— То, что развращает людей.

Шаги в тяжёлых сапогах зазвучали громче.

— То, что само по себе — грех.

Хижина дрожала от топота, когда в неё без колебаний ввалились здоровяки. Но уже через пару шагов рыцари резко остановились и поморщились.

— Фу, мерзость! Что за вонь?

— У меня живот крутит… Хочу сбежать отсюда прямо сейчас…

— Вы что, труп тут прячете?

Они, зажимая носы и рты, как будто наткнулись на нечто нестерпимо вонючее, начали обыскивать хижину.

— По-вашему, это похоже на место, где растут цветы?! — прошипел сквозь зубы Дитрих, глядя на мужчин, превращающих дом в руины. Его лицо было полным злобы и отчаяния.

И наконец.

— …Здесь, — тихо сказал Беатрис, обернувшись к Хьюго. Он только что нашёл небольшую потайную дверцу под старым столом.

— Цветы могут расти где угодно.

Хьюго опустился на колени рядом с Беатрисом. Он медленно провёл пальцами по щели между досками и вдруг остановился.

В ту же секунду паладин резко поднял голову и посмотрел на Дитриха.

Лицо юноши побелело, как бумага. Его взгляд дрожал, неспособный скрыть ни страха, ни паники.

Он был слишком молод, чтобы прятать чувства. Отчаяние, с которым он смотрел на пальцы Хьюго, выдавало его с головой.

Тот скривил губы и мягко усмехнулся. Безо всяких сомнений просунул руку в щель и поднял спрятанную деревянную крышку.

В крохотном укрытии под полом, мертвенно-бледная женщина подняла на него глаза.

Хьюго встретился с её чистыми, как весенние побеги, светло-зелёными глазами и коротко приказал:

— Вытащить.

— Пусти! Пусти меня, Дит! Дитрих!

Она закричала так, будто готова была сорвать голос.

Изо всех сил сопротивлялась, девушка напрягла всё тело, чтобы не дать утащить себя, но холодные руки безжалостно вытащили её наружу.

— Тьфу ты, господи. И вот это, по-вашему, Флона?

Один из рыцарей не выдержал вони и процедил слова сквозь зубы. Роэллия, вся в слезах, уставилась на Хьюго Брайтона и закричала:

— Я… я не какая-то там Флона, как вы думаете! Посмотрите на меня — как вообще такая может быть ведьмой?! Да какой из меня цветок?! Я умоляю… пожалуйста, пощадите!

Если бы могла, она бы доказала, насколько грязна и ничтожна.

Цветок? Она в отчаянии твердила, что не может быть чем-то столь прекрасным, но в ледяных глазах, что смотрели на неё, не дрогнуло ни искры сомнения.

— Не поддавайтесь на чары. Увести. Эта женщина — ведьма.

…Почему? Почему ты так уверен, что я ведьма? Почему ты говоришь это с такой уверенностью?

Лицо её побелело от страха.

Она дрожащими губами покачала головой, но никто не посмотрел на неё с жалостью.

Отчаяние подступило с такой силой, что она готова была сойти с ума.

Она ведь спряталась здесь, в глухом лесу, подальше от старого кладбища, потому что не хотела, чтобы её кто-то нашёл.

А нашли именно они. Вытащили на свет и не верят. Не слышат. Почему?

— Нет! Это ошибка! Пожалуйста, прошу вас… пощадите…

Роэллия упала на колени перед ледяными синими глазами, умоляя так жалко, что на неё больно было смотреть.

Если её уведут, она погибнет. Её казнят как ведьму.

В этом государстве Орден обладал безграничной властью. Ещё со времён основания страны проповедовалось, что всё здесь вращается вокруг бога.

Пусть с течением времени королевская власть и стремилась вырвать эту силу из рук церкви, и даже достигла в этом определённых успехов при прошлом монархе, но только до появления чудовищ.

С тех пор как явилась так называемая малая катастрофа — «Чёрная земля», — положение изменилось, и Орден вновь поднялся.

Потому что именно святой силе было под силу очищать мир от скверны чудовищ.

Да, были и маги, но Гарго, изначально основанное как святое государство, развивалось вокруг жрецов и паладинов, а не магов.

Теперь, даже несмотря на то, что государство стало вкладываться в подготовку магов, до других стран им было ещё далеко.

Королевской власти ничего не оставалось, как снова объединиться с Орденом.

Народ преклонялся перед паладинами — рыцарями Солнца, Адеморса. И не зря: они действительно защищали людей от чудовищ, еретиков и войн.

Они жгли тьму, стирали тени. Уничтожали чудовищ и демонов, карали тех, кто соблазнял людей и увлекал их прочь от бога.

Они были воплощением чистоты и холода. Рациональными и слепо преданными. Паладины не щадили даже малейшей скверны.

Для них Флона была ведьмой. Соблазнительницей, затуманивающей разум, заставляющей отвернуться от бога.

А значит, если они уведут меня, я погибну. Обязательно погибну.

…Я не хочу умирать. Мне страшно. Не хочу!

В тот самый миг, когда юноша невольно отступил назад, почувствовав, будто на него мчится гигантская боевая колесница, тело Дитриха взмыло в воздух.

Его отбросило метра на два, и он кубарем покатился по земле. Ферриэт не упустил момента и со всего размаху ударил в закрытую дверь.

Деревянная дверь, до того плотно закрытая, распахнулась с треском, словно её проломил бурый медведь.

Дитрих резко поднялся и злобно уставился на Ферриэта, но тот, напротив, метнул гневный взгляд в сторону того, кто осмелился насмехаться над Лампесом.

Рассекая этот напряжённый воздух между ними, в хижину шагнул Хьюго.

Дитрих, в спешке вскочив, оттолкнул рыцарей, пытавшихся войти следом, и первым ринулся внутрь.

Пусто.

К счастью, пока он тянул время, его сестра успела спрятаться в условленном месте.

Незаметно выдохнув с облегчением, Дитрих собрался духом и стал шуметь ещё громче, намеренно привлекая всё внимание к себе.

— Я же говорил! Не знаю, что вы ищете, но тут ничего нет. Это крохотная лачуга — здесь просто негде что-то прятать!

И вправду, укрыть что-то в этом убогом домишке было бы затеей бессмысленной.

Деревянные столбы и стены едва-едва отделяли спальню от кухни...

Холодные синие глаза медленно скользнули по внутреннему убранству.

Хьюго, чьё обоняние было парализовано, не мог понять, чем здесь пахнет, но ощущал, что для пустующего дома воздух внутри был уж слишком тёплым.

Он подошёл к очагу и протянул руку к железному котлу, подвешенному на крюке.

Огонь давно погас, но поднимающийся пар был влажным и обдавал ладонь едва заметным теплом. Было ясно рагу только что закипело и тут же его потушили.

Хьюго заглянул в чёрный тяжёлый котёл и спросил Дитриха:

— Во время готовки вышел?

— …Да.

— Что положил?

— …Простите?

— Если ты сам готовил, то скажи, какие ингредиенты использовал.

— …

— А если не можешь, значит, кто-то готовил здесь до тебя.

Он медленно обернулся и посмотрел на Дитриха, как бы предлагая: давай, расскажи.

Лицо юноши превратилось в камень.

Опознать ингредиенты по запаху было невозможно — аромат трав стоял слишком густой. Даже если Дитрих и привык к нему, пробиться сквозь этот запах и различить ингредиенты было не в его силах.

— Эм… просто… я накидал туда всё подряд, ничего особенного.

Синие глаза Хьюго пристально вгляделись в него. Их ледяной блеск, холодный, как озеро в снегопад, давил сильнее любых слов.

Хьюго чуть ухмыльнулся и медленно двинулся по хижине, осматривая каждый угол.

Доски под тяжёлыми подошвами боевых сапог скрипели и стонали.

Для того, кто затаился, не смея даже дышать, этот скрежет звучал как кошмар наяву.

И вот тогда…

Он остановился перед крохотной кроватью, опустился на колени и вытащил что-то из-под неё. Тонкая, изношенная женская одежда жалко волочилась за его рукой.

Хьюго обернулся к Дитриху.

— …Я же говорил. Иногда сюда заходит одна женщина.

Дитрих изо всех сил пытался не дрожать голосом, но последние слова всё равно предательски дрогнули. Он заорал, надеясь заглушить тревогу:

— Что вы вообще ищете?! С какой стати врываетесь сюда и заявляете про ведьму?! Да кто она вообще такая, эта ведьма…

— То, от чего исходит аромат, — перебил его Хьюго.

Он поднялся и бросил взгляд на своих рыцарей, что ждали у входа.

— То, что развращает людей.

Шаги в тяжёлых сапогах зазвучали громче.

— То, что само по себе — грех.

Хижина дрожала от топота, когда в неё без колебаний ввалились здоровяки. Но уже через пару шагов рыцари резко остановились и поморщились.

— Фу, мерзость! Что за вонь?

— У меня живот крутит… Хочу сбежать отсюда прямо сейчас…

— Вы что, труп тут прячете?

Они, зажимая носы и рты, как будто наткнулись на нечто нестерпимо вонючее, начали обыскивать хижину.

— По-вашему, это похоже на место, где растут цветы?! — прошипел сквозь зубы Дитрих, глядя на мужчин, превращающих дом в руины. Его лицо было полным злобы и отчаяния.

И наконец.

— …Здесь, — тихо сказал Беатрис, обернувшись к Хьюго. Он только что нашёл небольшую потайную дверцу под старым столом.

— Цветы могут расти где угодно.

Хьюго опустился на колени рядом с Беатрисом. Он медленно провёл пальцами по щели между досками и вдруг остановился.

В ту же секунду паладин резко поднял голову и посмотрел на Дитриха.

Лицо юноши побелело, как бумага. Его взгляд дрожал, неспособный скрыть ни страха, ни паники.

Он был слишком молод, чтобы прятать чувства. Отчаяние, с которым он смотрел на пальцы Хьюго, выдавало его с головой.

Тот скривил губы и мягко усмехнулся. Безо всяких сомнений просунул руку в щель и поднял спрятанную деревянную крышку.

В крохотном укрытии под полом, мертвенно-бледная женщина подняла на него глаза.

Хьюго встретился с её чистыми, как весенние побеги, светло-зелёными глазами и коротко приказал:

— Вытащить.

— Пусти! Пусти меня, Дит! Дитрих!

Она закричала так, будто готова была сорвать голос.

Изо всех сил сопротивлялась, девушка напрягла всё тело, чтобы не дать утащить себя, но холодные руки безжалостно вытащили её наружу.

— Тьфу ты, господи. И вот это, по-вашему, Флона?

Один из рыцарей не выдержал вони и процедил слова сквозь зубы. Роэллия, вся в слезах, уставилась на Хьюго Брайтона и закричала:

— Я… я не какая-то там Флона, как вы думаете! Посмотрите на меня — как вообще такая может быть ведьмой?! Да какой из меня цветок?! Я умоляю… пожалуйста, пощадите!

Если бы могла, она бы доказала, насколько грязна и ничтожна.

Цветок? Она в отчаянии твердила, что не может быть чем-то столь прекрасным, но в ледяных глазах, что смотрели на неё, не дрогнуло ни искры сомнения.

— Не поддавайтесь на чары. Увести. Эта женщина — ведьма.

…Почему? Почему ты так уверен, что я ведьма? Почему ты говоришь это с такой уверенностью?

Лицо её побелело от страха.

Она дрожащими губами покачала головой, но никто не посмотрел на неё с жалостью.

Отчаяние подступило с такой силой, что она готова была сойти с ума.

Она ведь спряталась здесь, в глухом лесу, подальше от старого кладбища, потому что не хотела, чтобы её кто-то нашёл.

А нашли именно они. Вытащили на свет и не верят. Не слышат. Почему?

— Нет! Это ошибка! Пожалуйста, прошу вас… пощадите…

Роэллия упала на колени перед ледяными синими глазами, умоляя так жалко, что на неё больно было смотреть.

Если её уведут, она погибнет. Её казнят как ведьму.

В этом государстве Орден обладал безграничной властью. Ещё со времён основания страны проповедовалось, что всё здесь вращается вокруг бога.

Пусть с течением времени королевская власть и стремилась вырвать эту силу из рук церкви, и даже достигла в этом определённых успехов при прошлом монархе, но только до появления чудовищ.

С тех пор как явилась так называемая малая катастрофа — «Чёрная земля», — положение изменилось, и Орден вновь поднялся.

Потому что именно святой силе было под силу очищать мир от скверны чудовищ.

Да, были и маги, но Гарго, изначально основанное как святое государство, развивалось вокруг жрецов и паладинов, а не магов.

Теперь, даже несмотря на то, что государство стало вкладываться в подготовку магов, до других стран им было ещё далеко.

Королевской власти ничего не оставалось, как снова объединиться с Орденом.

Народ преклонялся перед паладинами — рыцарями Солнца, Адеморса. И не зря: они действительно защищали людей от чудовищ, еретиков и войн.

Они жгли тьму, стирали тени. Уничтожали чудовищ и демонов, карали тех, кто соблазнял людей и увлекал их прочь от бога.

Они были воплощением чистоты и холода. Рациональными и слепо преданными. Паладины не щадили даже малейшей скверны.

Для них Флона была ведьмой. Соблазнительницей, затуманивающей разум, заставляющей отвернуться от бога.

А значит, если они уведут меня, я погибну. Обязательно погибну.

…Я не хочу умирать. Мне страшно. Не хочу!

09

Она не сделала ничего дурного. Она, конечно, не жила, принося пользу окружающим, но и зла никому не причинила.

И теперь, только потому что от тела вдруг пошёл какой-то аромат, меня называют ведьмой? Я-то почему? За что?

Но исхудавшая от лишений женщина не могла противостоять силе взрослых рыцарей. Сколько бы ни вырывалась, она оставалась беспомощной, как ребёнок перед взрослым мужчиной.

— Элла!

Дитрих бросился, чтобы схватить сестру, но был перехвачен Ферриэтом.

— Куда лезешь, сопля наглая?

Мужчина с огромным молотом за спиной выкатил глаза и легко усмирил Дитриха.

Хотя Дитрих и набрал силу за время охоты, рядом с закалёнными рыцарями его мощь была ничтожной.

С грохотом рухнув на землю, он злобно уставился вверх. Глаза у него пылали, дикие, как у зверя.

— И вы после этого называете себя святыми рыцарями? Превращаете обычного человека в ведьму? Вот так, насильно, тащите её с собой?

Он кричал, выплёвывая кровь, и вдруг вскочил и ударил кулаком. Это было неожиданно.

С глухим звуком голова бородача Ферриэта дёрнулась в сторону.

— Вот же… говнюк…

Ферриэт провёл языком по внутренней стороне щеки и фыркнул в изумлении. Похоже, удар по незащищённому лицу задел его самолюбие — он тут же отвесил ответный.

Один удар кулаком, и послышался хруст ломающейся кости.

Роэллия замерла в ужасе и посмотрела в сторону звука, после чего вскрикнула:

— Дитрих!

От мощного удара кожа разошлась, хлынула кровь. Щеку словно вспороли, вся голова залилась кровью.

Когда она увидела брата, рухнувшего на землю, в глазах Роэллии что-то померкло.

— Нет, Дит! Не-е-ет!

Самое дорогое, что у неё было, лежало под жестоким сапогом. Прекрасное лицо брата, то самое, что всегда радовало её, теперь было искажено, залито кровью.

Из-за меня.

Нет, из-за этой странной перемены, которую я никогда не хотела.

Она сбежала той ужасной ночью, когда отец свернул шею, а несчастье всё равно снова настигло их. Словно говоря: ты, ничтожество, никогда не вырвешься из этой судьбы. Оно снова ломало и сковывало её.

Это было несправедливо. Это было неправильно.

Но особенно обидно и горько было то, что у неё не было ни сил, ни способа противостоять всей этой несправедливости и безумному насилию.

— Не бей! Не бей Дитриха! Пожалуйста! А-а-а! Прошу!

Она не смогла сдержать рыдания.

Глаза налились кровью, слёзы текли непрерывно. В какой-то момент Роэллия просто разрыдалась в голос.

— Дит! Дит! Отпусти, отпусти! Пожалуйста-а-а!

Но как бы она ни вырывалась, ни кричала — никто и бровью не повёл. Если бы они хоть посмотрели на неё, она могла бы встретиться взглядом и умолять. Но они даже не смотрели.

Горе было острым, как лезвие, а злость клокотала внутри, как кипящая вода, обжигая лёгкие.

Горло саднило, пока она кричала, захлёбываясь гневом.

Не хочу, не хочу, чтобы меня уводили. Не хочу умирать! Я не хочу, вот так, чтобы меня уводили!

Раздирающая сердце ярость и боль взорвали её изнутри.

И в тот самый миг, сквозь головокружительный хаос в голове, донёсся шелест крыльев бабочки.

Когда шум тысяч бабочек, вылетающих прямо из сердца в голову, заполнил пространство, её тело, преодолев воздействие трав, источило странный аромат.

Рыцари, тащившие её прочь с каменными лицами, внезапно остановились, поражённые этой невообразимой вонью и неожиданным сопротивлением.

— Что за… почему в такую ночь вдруг тучи бабочек?

Одна, две, три, четыре… со всех сторон слетались бабочки, неизвестно откуда взявшиеся.

Сначала их было всего несколько, и вот уже десятки, сотни, вспорхнули и закружились над головами рыцарей.

Они светились тонким сиянием и были по-своему прекрасны, но при этом вызывали какое-то необъяснимое, зловещее чувство.

Хьюго прищурился, уставившись на вихрь над головой. Он тут же отдал приказ:

— Это не просто бабочки. Всем собраться!

Но, кажется, было уже поздно: глаза рыцарей, смотревших на них, начали затуманиваться. Среди шелеста крыльев расплылся изысканный, неописуемый, аромат.

Аромат, заставляющий сердце биться быстрее, наполнявший грудь тихой нежностью. Рыцари закрыли глаза и на миг замерли, внимая запаху, и их сердца заколотились всё сильнее.

— Что за… Что со мной? Почему… почему мне так… грустно?

Первым среагировал Мидас.

Мужчина с довольно суровым лицом оказался чересчур чувствительным. Глаза у него налились красным, и по щекам скатились слёзы.

— Ах, чёрт… с чего это вдруг… слёзы…

Он ошарашенно смотрел в воздух, а затем вдруг зарыдал навзрыд, слёзы хлынули сами собой. Из его рта срывалась брань, но он уже не мог справиться с чувствами и продолжал рыдать.

Остальные паладины тоже изменились. Загипнотизированные пляской бабочек, они, как один, уставились в небо.

Даже Беатрис, что до последнего пытался удержать рассудок и прогонял наваждение тряхнув головой, в итоге зажал лоб рукой и крепко зажмурился.

Плечи рыцарей, что сражались с демонами и шагали сквозь битвы, не зная страха, теперь бессильно опустились.

Танец бабочек становился всё ярче, а аромат, разносившийся с каждым взмахом крыла, всё гуще.

Растерянная и испуганная Роэллия пришла в себя посреди охваченных внезапной апатией рыцарей.

Она сама не поняла, как это произошло, но чувствовала — это была сила Флоны. Та сила, которую она так проклинала, теперь спасала её.

Это мой шанс.

С этой мыслью она бросилась к поверженному Дитриху.

— Дит!

Юноша, всё ещё в полубреду, вздрогнул от её крика и распахнул глаза.

Он не успел даже вытереть окровавленное лицо и просто протянул руку к сестре.

— Бежим.

— У тебя... твой глаз...

— Бежим!

От левого края брови до щеки тянулся порез, словно кто-то провёл когтем. Кожа была тонкая, потому крови вышло много.

Она волновалась, но времени разглядывать рану не было.

— Куда же вы...

Беатрис, до этого пребывавший в ступоре, наконец хоть немного пришёл в себя и потянулся рукой.

В тот момент Дитрих выхватил нож для свежевания, что был у него на поясе, и резко взмахнул им.

— Чёрт... ублюдок!

Это был нож для снятия шкуры. Хоть он и был небольшой, наточен он всегда был идеально, и потому в ближнем бою мог нанести серьёзные повреждения.

Пока Беатрис инстинктивно хватался за рассечённую руку, Дитрих со всего плеча оттолкнул его и рванул к привязанной лошади.

— Живо, Элла!

На его крик Роэллия тоже напряглась, собираясь с силами. Она крепко сжала ладонь брата и уже было сделала шаг вперёд...

Земля вздрогнула, и тьму рассекла вспышка ярко-синего света.

Бабочки, что кружились за спиной Роэллии, в одно мгновение рассыпались прахом, а густой аромат, что растекался по лесу, улетучился с порывом ветра.

Резкий звон металла с шипением метнулся в её сторону. Она почувствовала, как звук впивается прямо в неё, но обернуться не успела.

— Нет, Элла!

В тот миг Дитрих толкнул сестру в плечо. Она пошатнулась, упала в сторону, и на её место бросился он.

Священная цепь, наполненная божественной силой, на бешеной скорости пронеслась мимо её щеки, оставив в воздухе синий след, и вонзилась в Дитриха.

Время замедлилось.

В сердце? В плечо? Или где-то между?

— Дитрих!

Она не знала, куда именно пришёлся удар, но видела — это была смертельная рана.

Нет... нет! Нет, пожалуйста!

Глаза, расширенные от ужаса, вновь наполнились слезами.

Девушка протянула руки, чтобы поймать падающего брата, но цепь, которая вырвалась из его тела, тут же обвилась вокруг неё.

— А-а-а-ах!

В тот миг, как цепь, напитанная божественным светом, оплела её тело, в голове Роэллии разразился гром.

Дит...

Сквозь расплывшееся зрение она увидела побелевшего Дитриха с пробитой грудью. Ей хотелось выкрикнуть его имя, но губы не слушались.

Сознание померкло, и Роэллия тяжело повалилась на землю.

10

Паладины, укрывшиеся в соседней деревне, как только взошло солнце, раздобыли небольшую повозку, погрузили на неё женщину в бесчувственном состоянии и помчались без оглядки.

Лютый ветер пробирался сквозь их плащи, вонзая в тела ледяные иглы. Даже если жестокий холод сковывал их до костей, в мыслях у них была лишь одна забота:

«Что это вообще было прошлой ночью?»

Никакие коварные чары, никакие хитроумные магические уловки не могли сломить паладинов так легко. Бог хранил их, а стены их разума были крепче, чем у кого бы то ни было.

И всё же в ту ночь души святых рыцарей рухнули в одно мгновение.

Даже если они ослабили бдительность — ни яд, ни наркотик, ни магия не могли разбить их так легко…

Шедший позади Беатрис холодным взглядом уставился на деревянную повозку, в которой лежала женщина.

Та потеряла сознание из-за священной силы Лампеса и не очнулась даже на рассвете. Её дыхание было горячим, будто она перенесла сильный удар. Её надо было отнести, но вонь, исходившая от тела, была такой омерзительной, что Мидас, с его слабым желудком, не смог подойти к ней. Даже Ферриэт то и дело шумно втягивал воздух и суетился, а Луан побелел.

Хьюго, не в силах больше видеть это жалкое зрелище, сам поднял женщину. Остальные только и могли, что наблюдать за ним, беспомощно ёрзая. В тот момент рыцари впервые всерьёз позавидовали тому, что их командир лишён обоняния.

Но несмотря на гнилой, невыносимый смрад, невозможно было отрицать: перед ними та самая Флона.

Прошлой ночью они пережили нечто ужасающее.

Их глаза ничего не видели, и защититься они не могли. Те, кого превозносили как великих рыцарей, лишились сил лишь от одного аромата, щекочущего кончик носа.

Называть то, что способное на такое, просто «живым цветком» было глупо. Теперь, пережив это на собственной шкуре, они понимали: Флона — существо, которого следует опасаться гораздо сильнее. Единственное утешение — таких, как она, рождается всего несколько за поколение, а живут они недолго.

Пока Беатрис мрачно смотрел на повозку, к нему осторожно подъехал Ферриэт и спросил:

— Вице-командир, как ваша рука?

Беатрис безразлично поднял руку и сжал кулак. Кожа на тыльной стороне была содрана до кости, но он не из тех, кто ноет из-за такой мелочи.

— Впрочем, командир лично исцелил вас, так что ни воспаления, ни яда там не точно осталось.

Хотя паладины и не были магами или жрецами, они всё же обладали некоторой способностью к исцелению. Они не могли излечить болезни, но с физическими ранами, ядами и проклятиями справлялись без проблем.

Жаль только, что эту силу нельзя использовать на себе. Святая энергия действовала лишь тогда, когда её направляли во благо другого.

И, разумеется, чем выше уровень святой силы — тем выше способность к исцелению. Так что для Хьюго вытянуть яд из руки Беатриса было плёвым делом.

— Но, вице-командир… То, что с нами произошло ночью… Это ведь была чёрная магия Флоны?

Мидас, приблизившись к Беатрису и Ферриэту, краем глаза косился на Хьюго, что ехал впереди.

— Разве это не жутко? Сначала стоял ужасный смрад, а потом вдруг потрясающий аромат…

— Вот-вот! Я вообще впервые в жизни понял, что значит быть околдованным.

— У меня всё в голове помутнело, а потом сердце в пятки ушло.

— У тебя тоже? У меня всё внутри сжалось. Как вообще аромат может так выворачивать душу?

— Заткнитесь уже! Что вы тут разболтались? Вам бы каяться, а не трепаться!

— Да потому что это странно! Странно же, ну! И вообще, тогда я просто немного расслабился. Больше такого не будет, теперь точно не попадусь, — Мидас самоуверенно выпятил грудь.

Ферриэт фыркнул и язвительно добавил:

— Тот, кто ревел в три ручья, теперь говорит, что не попадётся? Не верится как-то…

— Заткнёшься ты или нет?

— Нет, не заткнусь. И не собираюсь. Не заткнусь я-я-я.

— Я тебя прикончу.

Мидас побагровел, и в тот момент, когда он уже потянулся к оружию, лежавшему на седле, Беатрис грозно оборвал их:

— Эй, засранцы, сейчас время шутки шутить? Только вам чуть полегчало, и языки за зубами уже не держатся, да?!

После этого окрика Ферриэт и Мидас мигом заткнулись и вернулись на свои позиции.

Но Ферриэту никак не удавалось унять бурю внутри. Сколько бы он себя ни сдерживал, он буквально сгорал от желания понять, что же с ним произошло прошлой ночью.

Что это было?

Опустошение? Беспомощность? Горе? Ярость? Ощущение утраты? Или всё сразу, перемешанное в одно вязкое отчаяние?

И всё это из-за запаха? От какого-то аромата, который вдруг захлестнул чувства. С ума сойти. Разве у эмоций бывает запах? Он такого никогда не слышал.

И всё же, Ферриэт клялся Богом, что в тот момент, когда он вдохнул этот аромат, силы покинули его, и он провалился в бездну отчаяния.

…Как она это сделала?

Склонив голову набок, Ферриэт уставился на повозку, в которой везли Флону.

Такая замызганная с виду — и это Флона?..

Скорее похожа на бродяжку или ведьму из сказок — слишком неухоженная, вся какая-то серая и маленькая. Настолько тщедушная, что вызывала жалость…

Хьюго и это называл её чародейством — велел не поддаваться. Говорил, что подобные существа даже жалость используют, чтобы манипулировать людьми.

Лампес прав. Раз нельзя точно определить, каким способом она ввергает людей в погибель, с самого начала следует держать клинки наготове.

Ферриэт снова поймал себя на том, что в нём зарождается жалость к ней, и резко отвернулся. Он усилием воли выкинул из головы всё, что касалось Флоны, и задал Беатрису другой вопрос:

— Но, кстати… Как так вышло, что командиру вообще всё нипочём было вчера?

— Потому что глубина его священной силы иная. Не зря он достиг четвёртой звезды. Даже третью получить — это каторжный труд на грани жизни и смерти. А уж четвёртая…

Среди всех прошлых понтификов тех, кто достиг уровня четвёртой звезды, можно было пересчитать по пальцам. И то большинство добиралось до этого уже в шестьдесят, а то и после восьмидесяти лет — это был почти недосягаемый, нечеловеческий предел.

А Хьюго Брайтон перешагнул за три звезды в двадцать лет, а четвёртую получил уже в двадцать четыре.

Даже предыдущий понтифик говорил, что представить, до каких высот сможет дойти этот человек, невозможно.

Святые рыцари гордились, что их возглавляет такой паладин, но в то же время им было горько от того, что столь выдающийся человек родился в неподходящую эпоху.

После восшествия нынешнего понтифика многое в Ордене изменилось.

Молодой папа был по-своему талантлив и амбициозен. Он многое хотел сделать для церкви, но и жадности в нём было немало.

Он желал, чтобы Священный Орден Адеморса обладал собственной, независимой Святой землёй. Честолюбивая мечта, но слишком уж нелепая для храма, который должен служить людям.

И, кроме того… уместно ли использовать святую силу в личных поручениях?

Можно ли прикрываться интересами церкви, чтобы выполнять поручения королевского двора или частных организаций?

Даже сейчас, когда из Чёрных земель бесконечно появляются люди и звери, обращённые в монстров… Неужели создание нового храма важнее?

Беатрис глубоко вздохнул, не отрывая взгляда от спины Лампеса — человека, чья священная сила не имела аналогов в истории.

Мальчик, чьё сияние в тёмном переулке разглядел бывший Папа и взял его под своё крыло.

Тот, кто рос, почитая прежнего Папу как отца, впитывая мораль и доктрины Адеморса, изучая добро и зло, стал самым великим святым рыцарем.

Он был несгибаемой справедливостью, защитником Ордена, факелом, к которому стремились все, кто тренировался во владении святой силой.

Гордость паладинов, слава всей церкви. Человек, который не дрогнет под натиском всего зла этого мира.

И то, что даже аромат Флоны не смог поколебать Лампеса, лишь доказывало его величие.

Вот почему для такой грязной миссии, запятнанной частными договорённостями между дворцом и храмом, не могло быть лучшего кандидата, чем Хьюго Брайтон.

Пусть даже весь мир падёт перед Флоной — этот мужчина не преклонит колени.

Да, я верю в него. Я верю только в Лампеса. И последую за ним.

Глазами, полным веры, Беатрис смотрел в спину Хьюго, уверенно идущего впереди, но вдруг его взгляд устремился в небо.

— Проклятье…

С губ сорвались слова досады.

Перед тёмно-карими глазами Беатриса поплыла белая тень. Снежинка, на первый взгляд тёплая, белая и круглая, медленно кружилась в воздухе.

Это было предвестие метели.

11

— Чёрт побери! С какой стати в это время года такая метель?!

— Брр, холод жуткий. Я уж и забыл, когда в последний раз было настолько холодно... Даже как-то непривычно. Прямо бодрит. Бррр...

Снег валил наискось. Видимость была почти нулевая, и в этом неистовом буране даже лошади тяжело дышали, выпуская густой пар.

Хьюго поднял голову и уставился в небо.

За завесой метели не было видно ни солнца, ни даже облаков. Белая тень накрыла весь мир, оставив лишь мрачную, сгущающуюся тьму.

Если они не найдут укрытия как можно скорее, он и его рыцари рискуют навсегда остаться погребенными под этим смертоносным снежным покровом.

— Ху-ху... Странно, конечно. В Фаруэе сейчас не сезон таких снегопадов...

Мидас, родом из Даренста, что неподалёку от Фаруэя, хмуро вглядывался в серое небо.

И даже несмотря на то, что ещё стояла поздняя зима, для южных окраин такая снежная буря — большая редкость.

— Мой дед всегда говорил: если так валит снег, значит, там наверху кто-то рвёт облака... Значит, всё это и есть облака? — сказал Мидас.

От столь поэтических слов Хьюго, всё ещё смотрящий в небо, усмехнулся.

— Ну не знаю... Если это падают хлопья облаков, разве небо не должно быть ясным?

— Тоже верно. Никогда бы не подумал, что буду так скучать по чистому небу без единого облачка… Апчхи!

— Твой дед — полная противоположность моей бабки. Как только начинался снег, старуха всё ругалась, что на небе кто-то срёт белым дерьмом. — Ферриэт захохотал и тоже поднял глаза к небу. — Какая разница, рвет ли небесный бог облака или жопу, давайте уже замок искать. А то замёрзнем и отправимся к моей бабке раньше времени.

Ферриэт резко дёрнул головой, стряхивая с волос налипший снег, и прищурился, оглядываясь вокруг.

Но зрение у него было так себе, и он не увидел ни единого намёка на строение.

— Да как идти-то, если ничего не видно? Мы даже не поймем, на восток движемся или на запад. Так дело не пойдёт. Придётся разбиться на группы и искать дорогу, или кто-то один пусть пойдёт вперёд и разведает обстановку.

Выслушав предложение Ферриэта, Хьюго обернулся и посмотрел на повозку.

Старая, телега дрожала под завыванием метели. Внутри без сознания лежала Флона.

Неизвестно, когда она очнется… или, может, уже пришла в себя и просто выжидает подходящего момента….

После короткой паузы Хьюго отдал распоряжение Беатрису.

— Я останусь здесь и буду охранять повозку. А вы разойдитесь и осмотритесь — где-то рядом должен быть монастырь. По карте нам осталось не больше ста метров. Посчитайте про себя до ста и если ничего не найдете, возвращайтесь

— Есть!

Рыцари дружно ответили и мгновенно рассредоточились.

Хьюго, проследив за удаляющимися фигурами, высоко поднял древко с привязанным к нему алым флагом и вонзил его в землю.

Кроваво-красное знамя развевалось ярко в ослепительной белизне вьюги.

В идеале на разведку следовало идти ему самому. Его зрение и слух значительно превосходили остальных рыцарей.

Люди считали, что с тех пор как в нём пробудилась священная сила, у него исчезли обоняние и притупилась чувствительность, а вместо этого усилились зрение и слух. Но на самом деле все было немного иначе.

На самом деле, они покинули его ещё тогда, когда Хьюго впервые вошёл в храм вместе с предыдущим понтификом Люциулом. Точнее, с того самого момента, как он принял крещение Адеморса.

Люциул тогда сказал: «Похоже, Бог хочет, чтобы ты был свободен от соблазнов и боли. Несомненно, это благословение».

Но сам Хьюго, ещё будучи мальчишкой, чувствовал иначе.

Ему казалось, что Бог хочет отрезать все нити, связывающие его с этим миром.

Он стал молиться ещё усерднее, стремясь найти причину. Тренировался, пытаясь постичь волю Бога.

Ведь если с самого рождения на нём была Печать Святости, значит, Господь избрал его не просто так.

Но даже с ростом священной силы обоняние и чувствительность не возвращались.

Бог не дал ему ответа. Взамен он обрёл лишь обострённые слух и зрение.

Люди говорили, что притупление чувств означает освобождение от боли, и что это, дескать, благо. Как же легко им было рассуждать.

Но для Хьюго невозможность чувствовать стала настоящей мукой. Ведь теперь он был лишен даже тех мелких радостей, что поддерживали его в детстве.

Язык, обожжённый горячей пищей и огрубевший, больше не ощущал вкуса.

Он не мог вдыхать запах приближающейся весны, и потому больше не делал глубоких вдохов. Из-за этого и радости в жизни поубавилось, да и поводов для счастья почти не осталось.

Он пытался принять это, стать безразличным, но раздражение и нервозность только копились, не находя выхода.

Развитие одних чувств и исчезновение других — вся эта перемена означала лишь одно: «Откажись от удовольствий, смотри далеко и слушай внимательно».

Так повелел ему Адеморс, и он подчинялся. Таков был его предначертанный путь, естественный порядок вещей.

Возможно, именно поэтому аромат Флоны не оказал на него никакого влияния.

Грррр-тук.

Хьюго машинально обернулся на звук. Метель, бьющая в убогую деревянную повозку, звучала как мрачный смешок призрака.

Повозка обросла белым снежным мхом и выглядела жалкой. Тонкие деревянные доски, едва защищавшие от ветра, не могли спасти от лютого холода.

Но Хьюго не спешил жалеть женщину, лежавшую внутри.

Эта женщина каким-то странным способом в одно мгновение нейтрализовала его рыцарей. Та, что казалась беспомощной и бесконечно рыдала.

Но паладины не были слабыми. Они были рыцарями, в совершенстве освоившими могущество бога солнца, Адеморса.

И всё же она в одно мгновение лишила их разума.

Если то была сила Флоны, если именно это и доказывало, что она и есть то существо, то такая ничтожная стужа ей не страшна.

А даже если с ней что-то случится — это будет трагедией, вызванной бурей. Но точно не его виной.

И всё же...

Тот абсолютный, чувственный аромат, пробуждающий алчность и влекущий к наслаждению, будил в нём любопытство.

Какой же это должен быть запах, если он сводит людей с ума?

Он никогда не чувствовал ничего подобного, и потому даже представить себе не мог.

Всё, что он знал о «запахах», ограничивалось зловонием больной матери в детстве и ароматом свежеиспечённого хлеба, который он приносил ей. Да и те воспоминания уже стёрлись.

Что же это за благоухание, способное ослепить и оглушить?

Хьюго вспомнил лица рыцарей, потерявших волю. Но по их выражениям ничего нельзя было понять.

«……»

Хьюго хмуро уставился на повозку, в которой была заперта женщина.

Маленькое семя любопытства, начавшее прорастать в его сердце, было предвестником падения. Не зря её называли ведьмой. Даже он, Лампес, на миг ощутил к ней искру интереса.

То, что отбирает у людей разум, — есть тьма и развращение, и потому должно быть уничтожено.

Слабое тело, опускающееся на землю, спутанные, жёсткие волосы, тщедушная и голодная. Даже этот жалкий, болезненно-уязвимый облик наверняка был частью коварного замысла ведьмы. Как и её глаза, блестевшие несчастьем и слезами.

Колдовская сила. То, как она оставляла после себя навязчивые образы — это было по-настоящему искусно. Она с лихвой заслуживала звание вестницы падших.

И потому не стоит жалеть эту, на вид хрупкую, фигуру.

«……»

Хьюго уже хотел снова повернуться к скрипящей повозке, но вместо этого оглянулся на возвращающихся рыцарей.

Среди них — Беатрис, который ушёл на запад, громко закричал:

— Сюда! Это монастырь Фаруэй!

— Добро пожаловать. Я Филипп Хейст, настоятель монастыря Фаруэй.

Мужчина средних лет с золотым поясом, символизирующим звание старшего жреца, склонил голову, приложил руку ко лбу и сердцу, затем соединил ладони в почтительном приветствии.

По бокам от него стояли молодые послушники, очевидно сопровождающие настоятеля и готовые принять паладинов.

Хьюго Брайтон, всё ещё покрытый снегом, вошёл на лошади по подъёмному мосту, после чего легко соскочил и ответил на приветствие Филиппа:

— Да пребудет с вами сияние Адеморса, что рассеивает тьму.

Даже спешившись, он всё равно возвышался над настоятелем. Пожилой Филипп едва доставал ему до плеча.

Несмотря на рост, он не казался массивным — скорее, статным и крепким. Плечи его были настолько широки, что взгляд задерживался, пока пересекал их от одного края до другого.

Филипп Хейст удивлённо смотрел на мужчину, стоящего перед ним.

12

Боже правый… он куда красивее, чем я слышал.

Чем больше накапливалось святой силы, тем сильнее тело очищалось от токсинов, и потому жрецы и паладины всегда отличались особенно ясными, благородными чертами.

Неважно, мужчина, женщина, старик или юнец — все они были прекрасны каждый по-своему, но этот мужчина выделялся даже среди них.

Густые брови, глубоко посаженные глаза, изящный и мужественный нос, тонкие губы — всё вместе складывалось в черты, поразительно совершенные. Он был красивее любого, кого Филипп встречал прежде.

Неожиданно ему вспомнилась статуя, которую он однажды видел в храме. Творение великого скульптора Пана — Стеллиос, бог луны и звёзд, близнец Адеморса.

Молодой бог, разгневанный на брата, что погубил его возлюбленную, метнул чёрное копьё в солнце. Говорили, что рана от того копья осталась на солнце в виде чёрного пятна…

— Рад встрече. Я — Лампес Хьюго Брайтон. Прошу прощения за внезапный визит.

— А… ох, простите! Я даже не заметил, как уставился…

Филипп, сам того не осознавая, всё это время смотрел мужчине в лицо и теперь неловко извинялся. Лампес мягко улыбнулся.

Вопреки грозной репутации и зловещим слухам, у него было открытое и приветливое лицо.

— Всё в порядке. Это мы должны извиниться за визит без предупреждения: вам и без того нелегко.

— Хе-хе… Благодарю за понимание. Главное, что вы добрались до нас, пока снег не замел дороги. Это благословение Адеморса.

Старый жрец смущённо улыбнулся и почтительно склонился ещё ниже.

Паладин, да ещё Лампес — его статус был куда выше, чем у обычного старшего жреца.

Если паладина уровня заместителя командира ещё можно было сравнить со старшим жрецом, то Лампес стоял вровень с кардиналами.

Элита среди святых рыцарей.

Обычные паладины сражались с демонами, полагаясь на силу святого дара, но Лампесы владели способностью очищать саму демоническую скверну. Это говорило само за себя.

Каждый раз, когда из-за Чёрных пятен начинались бури, Лампес объезжал земли, истребляя одержимых демонами людей и зверей, очищая проклятую почву.

В этом, двадцать седьмом созыве епископата, было назначено лишь трое Лампесов, и одним из них был Хьюго Брайтон.

Однако, несмотря на то, что Лампесов было трое, их сила и слава разнились.

Один — сын герцога, чья священная сила была слаба, но он купил должность за баснословные пожертвования. Другой действительно мог очищать Чёрную землю, но его сила меркла в сравнении с Хьюго.

Так что, если бы кто-то задался вопросом, кто сейчас сильнейший в Ордене, ответ был бы один — Хьюго Брайтон.

Бывший Папа, Люциул Рохистер, наткнулся однажды во время паломничества на мальчишку-сироту, слоняющегося по улицам.

Святой Люциул тогда сказал, что увидел в его глазах Печать Святости.

В тех холодных, циничных для ребёнка синих глазах он увидел отсвет света Адеморса и сам не заметил, как протянул к нему руку.

«Если возьмёшься за эту руку, отныне ты будешь идти со мной путём Адеморса. Готов ли ты?»

Мальчик изучающе посмотрел на понтифика, протянувшего ему руку. Смотрел пристально, почти вызывающе, как будто хотел испытать того, перед кем другие склоняли головы, моля о благословении. Он не торопился, а затем задал вопрос.

Что это был за вопрос, никто не знал, но Папа мягко улыбнулся и кивнул.

С того дня мальчик стал его тенью и сыном солнца и в итоге занял своё место здесь.

Он был спасён от нищеты и уличной жизни, а храм обрёл рыцаря с беспрецедентной святой силой — разве это не благословение?

И вот такой человек явился в местный храм всего лишь с четырьмя паладинами. Очевидно, он выполнял задание, требующее тишины и скрытности.

Значит, то, что я тогда услышал — правда?..

Около пяти дней назад в храм заглянул высокопоставленный дворянин, у которого был особняк в Фаруэе. Он зашёл на мессу, но, как оказалось, хотел кое-что выяснить.

— Случайно не появлялся тут где-нибудь поблизости Лампес?

— …Лампес? Здесь, у нас?

— По словам одного моего осведомителя, он должен был проезжать неподалёку. Говорят, король поручил ему одно дело.

— Но… Лампес — не тот человек, которого можно просто так вызывать даже по приказу короля.

— Потому я и спрашиваю. Не было никаких указаний из главного храма? Насколько я знаю, королева поручила ему кое-что найти.

— Что?.. Вы хотите сказать, королева призвала Лампеса ради какой-то вещи?

— Это не просто вещь.

— Что вы имеете в виду?..

— Цветок.

— …Цветок?

— Именно. Она приказала ему добыть Флону. Источник очень надёжный — моя младшая дочь служит в королевском дворце.

Тогда Филипп решил, что это просто чушь, но вот Лампес и правда здесь. Более того, собирается остаться на какое-то время… вместе с «преступницей».

Жрец глубоко вдохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, и украдкой посмотрел на повозку, которую вкатили рыцари.

Невысокая тележка была закрыта со всех сторон — содержимое не разглядеть. Вероятно, именно там и находилась та самая «преступница».

Неужели… это оно?

Цветок. Он слышал лишь слухи, но никогда не видел воочию.

Такие существа были редкостью, а если где-то и находились, их тут же забирали влиятельные особы. Простому человеку не то что прикоснуться — взглянуть на Флон за всю жизнь было почти невозможно.

Человек, чьё тело источает аромат… Неужели такое существо и правда существует?

Говорили, что этот аромат сводит с ума всех существ, способных чувствовать запахи.

То, что пробуждает алчность и похоть… Настоящий демон, не иначе.

Оно должно исчезнуть из этого мира, но, раз уж родилось человеком, это проклятое любопытство не унять.

Хотел бы я взглянуть на неё… или хотя бы уловить этот аромат…

Филипп родился в захолустье и с малолетства жил при храме. Как и подобает третьему сыну небогатого барона, у него всегда было больше того, чего он не имел, чем того, что имел.

Когда он получил сан, поездка в главный храм стала самым волнующим событием в его жизни. И кто бы мог подумать, что на склоне лет этого жреца ждёт нечто, от чего сердце будет биться ещё сильнее.

Филлип даже не уловил её аромата, но уже не мог отвести взгляд, будто был загипнотизирован самим её существованием

Как бы мне заглянуть внутрь… Как подойти ближе к повозке?..

Суетливые мысли затуманили голову. Он совсем перестал контролировать взгляд, и не заметил, как тот стал откровенно навязчивым.

В какой-то момент он почувствовал ледяной холод на спине. Жрец поднял глаза и столкнулся с ледяными синими очами, смотрящими прямо на него.

Старик так испугался, что сердце с грохотом рухнуло в пятки. Он тут же опустил взгляд, но не мог ничего поделать с холодным потом, стекающим между лопаток.

— А, я… э… Если… если всё уже выгрузили, я провожу вас в комнаты.

Филипп поспешно повернулся к дверям, ведущим вглубь святилища, но всё ещё ощущал на себе этот пронизывающий взгляд.

Он ведь всего лишь проявил немного любопытства, но ощущение было таким, будто его поймали на месте преступления.

Надо быть осторожнее.

Любопытство — основа соблазна, а потому всегда было тем, чего должен остерегаться служитель веры.

Да, это человеческое чувство, но раз уж ты посвятил себя Богу — такие вещи положено скрывать.

Филипп спрятал смущение за натянутой улыбкой и, делая вид, будто ничего не произошло, обратился к рыцарям:

— Прошу прощения за скромное жильё — готовились в спешке. Если вы голодны, могу распорядиться подать вам горячий суп.

Стоило прозвучать слову «суп», как один из рыцарей, — здоровяк, похожий на медведя, — тут же оживился и подскочил:

— Еда! Есть что поесть?!

— Д-да, конечно. Вы проделали долгий путь в такую стужу, я велю принести что-нибудь тёплое.

— О, да вы просто дар небес, святой отец! А если уж вы так добры, может, найдётся что-нибудь пожевать?

— А… у нас есть немного копчёной утки…

— О-о-о! Мясо?! Благослови вас Господь!

Ферриэт радостно воскликнул, а Хьюго лишь устало покачал головой.

— Зимой еда — на вес золота. Нам не стоит разорять запасы. Супа будет достаточно, не беспокойтесь.

Нет… моя уточка… почему-у-у-у…

Ферриэт беззвучно застонал, но перечить командиру не посмел.

Однако Филипу, которому нужно было заручиться их расположением, было жаль упускать такую возможность.

— Что вы. Если мы не можем достойно угостить Лампеса, проделавшего такой путь — это будет для нас позором. Прошу, позвольте нам оказать вам радушный приём.

— Но…

— Если вас это обременяет, может быть, вы завтра обойдёте окрестности по периметру, когда снег немного утихнет? У нас нет рыцарей со святой силой, и если вдруг случится беда, мы не сможем защититься.

Предложение было разумным. Хьюго немного подумал и кивнул:

— Хорошо. Посмотрим по погоде и отправимся в патруль.

— Благодарю. Мы позаботимся о вас как следует!

Лицо Ферриэта, только что полное скорби, тут же прояснилось. Он расплылся в улыбке, а Мидас тяжело вздохнул и покачал головой.

Филипп, продолжая добродушно улыбаться, осторожно добавил:

— Тогда… как насчёт узницы в повозке? У нас есть старое подземелье, ещё с тех времён, когда шли охоты на ведьм. Идеально подходит для заключения тех, кто практикует чародейство…

В тот же миг атмосфера, только что потеплевшая, снова стала ледяной.

13

Паладины, только что перешёптывавшиеся между собой, разом замолчали и уставились на Филиппа.

Будто под действием заклятия, воздух в зале мгновенно похолодел, обдав старого жреца ледяной стужей. В замешательстве он отступил назад:

— П-почему вы так смотрите?..

Уголки губ Хьюго, не отрывавшего от него взгляда, медленно искривились в улыбке. Его голос стал заметно ниже.

— Забавно.

— Что… что вы имеете в виду?..

— Вы будто намекаете, что преступница, которую мы сопровождаем, — ведьма.

Хьюго Брайтон шагнул к Филиппу. В тишине гулко раздался зловещий лязг доспехов.

Филипп побледнел и попятился, но в следующее мгновение попал в стальные тиски Лампеса — вырваться было невозможно.

— Кх… что вы… делаете!..

Он взвизгнул, будто его схватил за горло дикий зверь. Мощная рука стиснула дряблую шею, и Хьюго медленно начал приподнимать жреца над полом.

— Если не скажете правду сразу, я не смогу обращаться с вами так… вежливо.

Уму непостижимо, но, даже сжимая ему горло, этот человек говорил так, словно и вправду сохранял вежливость.

Филипп, налившись багровым, вцепился в руку Хьюго обеими ладонями и забился, но не мог пошевелиться, будто его сковали стальными цепями.

— П-пустите… кх!..

— Н-настоятель!

— Да что вы себе позволяете, Лампес! Немедленно отпустите его!

Молодые послушники, следовавшие за настоятелем, бросились было его спасать, но паладины перегородили им путь.

Под натиском их грозной, ледяной ауры юные священнослужители оцепенели. Им оставалось только смотреть, как настоятель висит в воздухе в лапах Лампеса.

Лицо Филиппа Хейста, наполовину поднятого над землёй, становилось всё бледнее. Носки едва касались пола. Давящая сила сжимала его горло с неумолимой жестокостью.

— Ч-что… говорить… кхх!

Железная хватка не знала милосердия. По спине Филипа струился пот — ещё немного, и он мог задохнуться насмерть. Наконец, Хьюго, выжидавший всё это время, тихо и неторопливо спросил:

— От кого и что именно вы услышали?

— Э-это… кха!..

— Имя.

Голос звучал спокойно, но пальцы стискивали шею всё яростнее.

— Назовите имя.

Хьюго Брайтон был действительно безумен.

Даже будучи Лампесом, всесильным паладином, он всё равно без колебаний душил старшего жреца, настоятеля целого монастыря.

— Д-дышать… не могу… отпустите!..

— Считаю до трёх. Если не ответите, потом даже при желании не сможете.

Тон был всё такой же ровный и оттого вдвойне страшный. Филиппа охватила дрожь.

Хватка усилилась. Ему действительно стало нечем дышать.

Конец. Этот человек вырвет ответ, даже если придётся разорвать мне рот.

Граф Брутун, от которого он услышал ту историю, жертвовал храму огромные суммы, но никакие деньги не стоили его жизни.

— Ха… Хаген! Его зовут Хаген Брутун… кхх!

Стоило Филиппу назвать имя, как пальцы, сжимавшие его горло до хруста, тут же разжались.

Жрец повалился на пол, судорожно хватая ртом воздух. Его старческое тело дрожало от ужаса.

Филипп закашлялся, жалко всхлипывая, но так и не осмелился поднять глаза. Он дрожал, уткнувшись лбом в пол, не в силах взглянуть на громадную тень, нависшую над ним.

Как такое чудовище может называться посланником Бога?! Ему хотелось закричать, но духу не хватило.

Ледяные глаза смотрели на него так, словно разрывали старое тело на части.

— Приказ пришёл с самого верха. Мы действовали в строжайшей тайне, узким кругом… И вот оказывается, что в таком захолустном монастыре уже знают о моём задании.

Хьюго, не сводивший глаз с задыхающегося Филипа, опустился на одно колено, чтобы посмотреть ему в лицо.

Услышав вновь ставший вежливым голос и увидев мягкую улыбку, жрец побледнел.

— Разве я не вправе удивиться, святой отец?

— Я… я ошибся! Простите меня, прошу вас! Это… это один прихожанин, он слышал что-то — смутные слухи из столицы… Я сболтнул не подумав…

— Всё в порядке. Но могу ли я рассчитывать, что о нашем визите больше никто не услышит?

— Да, конечно! Разумеется! Я запомню, обещаю!

— Отлично. Тогда я могу быть спокоен.

Исходившая от паладина убийственная аура наконец рассеялась.

Филипп и его ученики осмелились перевести дыхание. Молодые послушники вытерли потные ладони о рясы и поспешно кинулись к настоятелю, чтобы помочь ему подняться.

— Что касается преступницы…

Хьюго сделал шаг назад, и его взгляд лёг на убогую повозку, стоявшую за плечом у Филиппа.

Он молча уставился на неё, на ту, что находилась внутри, и, будто не выдержав, вдруг заговорил:

— Отправьте её в мою комнату.

Изумлённые паладины резко обернулись к Хьюго, но его глаза по-прежнему были прикованы к покрытому испариной Филиппу, который не знал, куда себя деть от ужаса.

— Я сам прослежу за ней.

Голос прозвучал отчётливо как предупреждение.

Жар разливался по телу, словно изнутри её заливали раскалённым свинцом. Лоб горел, а в горле будто плескался кипящий суп.

Роэллия попыталась сглотнуть и сморщилась, едва слышно всхлипнув. Казалось, горло вот-вот разорвётся.

Лихорадочное тело металось из стороны в сторону, и из приоткрытых губ вырвался тихий стон:

— Мамочка…

Слово, сказанное так по-детски, так жалобно, ни разу не звучало из её уст с шести лет.

Почему вдруг вспомнилась мать, лица которой она едва могла припомнить?

Подсознательная попытка изгнанной души найти хоть кого-то, к кому можно прижаться? Или, может, душащая тревожная жизнь дала трещину?

Изгнанной?.. Почему? С чего бы вдруг?..

В тумане сознания внезапно прозвучал громовой голос:

«Роэллия, дрянь такая! Ты что, решила утаить такую тайну? Всю жизнь сидела на шее у отца, так хоть сейчас расплатись! Куда это ты собралась?!»

Её дёрнули назад за волосы. Боль вспыхнула в голове, в глазах потемнело.

В следующее мгновение по полу глухо покатилось тяжёлое тело. Она обернулась и увидела отца, рухнувшего наземь, с неестественно вывернутыми конечностями.

Прежде чем осознать случившееся, она заметила белую бабочку, порхающую над его головой.

Тонкая, изящная, ослепительно белая бабочка…

Откуда она в доме, где нет ни единого цветка?..

Всё это казалось сном. Бабочка скользнула в воздух и растворилась в свете. Почти в тот же миг кто-то схватил её за руку.

«Бежим, сестрёнка».

Она схватила несколько серебряных монет из отцовского кармана, немного одежды и побежала. Оглянувшись на тёмный дом, увидела за дверью его вывернутую лодыжку.

Над головой мёртвого отца всё ещё парила белая бабочка.

Тогда она не поняла, но теперь знала точно: та бабочка была её.

Значит… отца убила я?

— А-ах!

Роэллия резко открыла глаза, жадно глотая воздух.

Яркий свет на секунду ослепил её, всё расплылось, но потом зрение прояснилось.

Она провела дрожащей рукой по глазам и почувствовала на пальцах мокрые пряди, прилипшие ко лбу.

Вся кожа была покрыта потом. То ли от жара, что сжигал тело всю ночь, то ли от слишком живого, до жути реального сна.

Где заканчивается сон и начинается реальность?.. Сердце колотилось так, что было трудно прийти в себя.

Соберись. Возьми себя в руки.

Она крепко зажмурилась, пытаясь вернуть ощущение реальности, как вдруг…

…шурх.

Послышался едва различимый звук переворачиваемой страницы.

Она вздрогнула и резко подняла голову.

14

В расширенных от испуга зрачках отразился мужчина, прислонившийся к свету камина и читающий книгу.

Даже призрака она бы не испугалась так сильно. Казалось, вся кровь разом отхлынула от тела.

Хьюго Брайтон!

Сердце колотилось так сильно, будто вот-вот проломит грудную клетку. Дрожащей рукой Роэллия поспешно прикрыла рот, но прерывистое дыхание всё равно выдавало её.

Паладины… Святой Орден…

И Дитрих!

У неё потемнело в глазах. Она судорожно зажмурилась.

«Элла!»

Голос брата, зовущий её по имени, прозвучал в ушах так отчётливо, словно он был рядом. Одновременно перед глазами вспыхнули фейерверком капли его алой крови.

Что с Дитрихом? Неужели он… мёртв? Нет, пожалуйста, пусть он будет жив…

Стоило представить, как он лежит на той холодной земле, и грудь сдавило болью. Глаза наполнились слезами, но она поспешно смахнула их тыльной стороной ладони.

Ей отчаянно хотелось броситься к брату, проверить, жив ли он, но она даже не понимала, где находится.

Роэллия сжала зубы, сдерживая подступающие рыдания, и осторожно осмотрелась.

Сначала нужно понять, где я. Даже если удастся выбраться, если пойду наугад, меня тут же поймают.

Она сглотнула и, съёжившись, словно дикое животное, прячущиеся в кустах, начала изучать окружение.

Мужчина, похоже, не заметил, что она пришла в себя — он всё так же был поглощён чтением.

К счастью, паладин сидел не прямо перед ней, что позволяло хоть немного изучить обстановку.

В поле зрения попали старая, но добротная кровать, камин, в котором ровно горел огонь, и деревянная статуя Адеморса на стене.

Похоже, она в каком-то монастыре неподалёку.

…Жюнас? Фаруэй?

Даже предположить не получалось.

Из-за тяжёлого гобелена на окне нельзя было понять, день сейчас, ночь, утро или вечер.

Может, позвать бабочку?

Нет. Нельзя. Тогда он может что-то заподозрить.

Роэллия, яростно покусывая губу, скосила взгляд на холодные цепи, обвивавшие её лодыжки.

В таком состоянии всё равно не сбежать. Оставалось только притворяться спящей и наблюдать.

Всё хорошо, всё хорошо… Спокойно. Плакать ещё рано.

Но, вопреки этим мыслям, сердце продолжало громко стучать.

Казалось, страх вот-вот задушит её, но она сжала кулаки и сделала глубокий вдох. Ногти впились в холодные ладони, оставляя болезненные следы.

Шелест.

Тем временем мужчина перевернул ещё одну страницу. Пламя в камине дрожало, мягко озаряя его сосредоточенное лицо.

В этой тишине он казался полностью погружённым в чтение и совершенно невозмутимым.

Паладин облокотился на подлокотник кресла, провёл пальцами по лбу и нахмурился. Невозможно было понять, что именно он читал, но выглядел мужчина крайне сосредоточенным.

Несмотря на то что рядом с ним человек, прикованный цепями.

Роэллия, наблюдавшая за ним дрожащим взглядом, вдруг осознала, насколько абсурдна эта ситуация.

Да, она с рождения привыкла к грязи и лишениям, но как оказалась в незнакомом месте, закованная в кандалы, лежащая на полу и украдкой разглядывающая этого мужчину?

Мужчину, сильного, как солнце, и стоящего особняком, как пламя в камине.

— Если очнулась, лучше поешь рагу: оно стоит на полу.

Роэллия вздрогнула от внезапного голоса и резко втянула воздух, судорожно зажмурившись.

Сердце опять бешено колотилось, будто пыталось проломить рёбра.

Он заметил? Неужели…

С тихим стуком книга захлопнулась.

Послышался скрип отодвигаемого кресла. Приоткрыв один глаз, она увидела, как его тень приближается.

Притворяться спящей больше не имело смысла. Роэллия резко поднялась и попыталась отползти назад, но он уже оказался прямо перед ней.

Холодные, как поверхность замёрзшего озера, глаза долго смотрели в её настороженный взгляд.

Грязные, спутанные волосы, лицо, покрытое следами лихорадочного жара, потрескавшиеся губы. И только глаза цвета зелёных молодых побегов дрожали, словно болото, вобравшее в себя дождь.

И это…

Хьюго стиснул зубы, стараясь задавить поднявшиеся в груди мысли, но тщетно.

…называют цветком?

Падшее существо, вызывающее в живых жажду обладания.

Для столь громкого имени она была слишком жалкой, слишком невзрачной. Даже в глазах Хьюго, которому нет дела до чужих судеб, она выглядела жалобно.

Он ясно видел, как она сдерживается, сжимая зубы, но в уголках глаз всё равно собрались слёзы.

Дыша прерывисто, будто только что выбралась из воды, она с трудом выдавила:

— …Что с Дитрихом? Где я? Что это за место?

Первый вопрос, прозвучавший дрожащим от страха голосом, был о нём.

Дитрих…

Видимо, так звали молодого охотника, которого пронзила моя цепь. Теперь он вспомнил, что и в хижине она взывала к этому имени с отчаянной страстью.

Кто же он ей? Тайный возлюбленный? Брат?

Но если родственник, то они вовсе не похожи. Да и в голосах их было слишком много тоски и муки, когда они звали друг друга.

Тогда, может, он очередная жертва — слабый, одураченный мальчишка, попавший под её чары?

Хьюго с холодным интересом смотрел на жалкую девушку, распростёртую у его ног.

Он ничего не понимал в плотских утехах и не разбирался в женской красоте, но даже ему было ясно — сейчас эта ведьма выглядела так, что в неё невозможно было влюбиться.

Нет, если уж в таком состоянии ей удалось одурманить мужчину, неудивительно, что её зовут ведьмой.

В этом случае всё становилось на свои места. Взгляд Хьюго, и без того преисполненный презрением, стал ещё холоднее.

Девушка, сжавшись и прижавшись к стене, украдкой поглядывала на него влажными глазами, а потом вдруг бросилась ничком на пол и начала умолять.

— По-пожалуйста… Прошу вас, отпустите! Я не ведьма. У меня нет ни способностей, ни амбиций. Я обычный человек.

Она судорожно сжимала маленькие ладони. Кончики пальцев покраснели.

Чувствует ли она холод?.. — мелькнула у него мысль, но он тут же отогнал её как ненужную.

— Пощадите… Пожалуйста… Если вы пощадите меня, я… я буду жить в тени, никогда не покажусь на глаза… Всю жизнь буду благодарить вас, рыцарь…

Хьюго опустился на колено и протянул к ней руку.

Кончиком пальца он приподнял её дрожащий подбородок. Женщина вздрогнула и посмотрела на него.

В глазах, напоминающих трясину, в которую впитался солнечный свет, отразилось его лицо. Взгляд, полный жажды свободы, вызывал жалость.

Смешно. Свобода — не для таких, как ты. Как ты смеешь желать её?..

Он, глядя прямо ей в глаза, тихо спросил:

— И какая мне польза от твоей благодарности?

— …Что?

Её глаза округлились, словно она не понимала его слов. Выглядела Роэллия на удивление наивно.

Ведьма — и такое невинное выражение лица? Это, конечно, тоже было притворством, но сыграно настолько хорошо, что он почти поверил.

Женщина, потеряв дар речи, растерянно смотрела на него снизу вверх, а потом часто заморгала.

Когда наконец до неё дошёл смысл сказанного, она опустила мокрые ресницы, и свет в её глазах медленно угас.

Дрожащие губы шевельнулись, и она прошептала растерянно:

— Тогда… что мне ещё остаётся? Что я могу вам дать, кроме благодарности?

— Думаю, найдётся кое-что.

Он проговорил это, провоцируя её, и она подняла на него потухшие глаза.

Под тонкими ресницами скрывался зелёный цвет — свежий, живой, совсем не подходящий распутной ведьме.

Уголки его губ медленно изогнулись в насмешке, и он прошептал вызывающе:

— Покажи мне тот самый дар, что околдовал моих рыцарей. Призови бабочек. Заставь аромат расцвести.

— Я… я не понимаю… хн… Я не умею!

— Все вы поёте под одну шарманку. Сам дьявол шепчет вам сначала сказать «я не понимаю»?

Рука, державшая её за подбородок, внезапно вцепилась в волосы. Роэллия застыла от испуга, когда он носом скользнул по её шее.

Хьюго приблизился вплотную и глубоко вдохнул.

15

Однако он по-прежнему не чувствовал никакого запаха. Не то что аромата — даже смрада не было. Виднелась лишь тонкая, дрожащая шея...

Звук, с которым она судорожно сглотнула слюну, в тишине прозвучал особенно громко. Острый взгляд медленно скользил по изящной линии шеи, вздымающейся от напряжения.

Он придвинулся ближе, как будто хотел что-то обнаружить, как будто надеялся уловить хоть намёк.

Кончик носа коснулся её кожи. Она была тёплой и нежной, словно у новорождённого. И этого тепла и мягкости было достаточно, чтобы пробудить плотское влечение…

В этот момент Хьюго злобно нахмурил брови. Он резко отбросил зажатые в руке волосы и раздражённо произнёс:

— Я ожидал чего-то большего от ведьмы, которую сам король разыскивает... Но ты просто жалкое ничтожество.

Он презрительно посмотрел на Роэллию и отступил назад.

Вытащив из-за пояса платок, паладин вытер нос и губы, а потом швырнул ткань в пламя камина.

Белоснежный платок моментально вспыхнул, охваченный огнём. Искры взметнулись в воздух и погасли.

Роэллия безучастно смотрела на это и вдруг залилась краской унижения. Ей было невыносимо не только от того, что её называли ведьмой, но и от того, что она чувствовала себя грязной.

Если я для них настолько отвратительна, зачем было вытаскивать меня из укрытия? Чтобы унизить вот так?

Я ведь просто хотела жить тихо, подальше от посторонних глаз... Они сами вытащили меня наружу.

— Если бы я правда была такой уж могущественной ведьмой...

Слова сорвались с губ прежде, чем она успела подумать. Крупные слёзы катились по осунувшимся щекам. Она смотрела, как белоснежный холщовый платок окончательно исчезает в пламени, и медленно подняла голову, глядя на Хьюго.

— …Я бы начала с вас, рыцарь.

Только договорив, она поняла, что именно сказала. Но было уже поздно.

А затем пришёл страх. Сжав дрожащие губы, она встретилась взглядом с его холодными, словно синее пламя, глазами.

Как ни сжимала она зубы, челюсть всё равно тряслась.

На самом деле Роэллия всегда была трусихой. Она не любила громкие звуки, не умела мстить даже в ответ на обиду, потому что боялась, что обидчики ударят сильнее.

Девушка родилась маленькой и худой, так что даже лёгкий толчок отца оставлял на теле синяки. Если её били по щеке, опухоль держалась неделю, и она не могла нормально есть. Тело у неё было слабое, и лучший способ защититься — затаиться и молчать.

Для такой, как она, — закатить глаза и огрызнуться было немыслимо. Но сейчас Роэллия была не в себе.

То, что её схватили и приволокли сюда только потому, что от неё вдруг начал идти какой-то аромат — при том что она даже не знает, жив ли её брат, — казалось чудовищно несправедливым.

Настолько, что даже перед этим пугающим мужчиной хотелось выпрямиться и смотреть ему в прямо глаза.

В этот момент взгляд синих глаз скользнул по ней, словно облизывая. В них мелькнуло что-то вроде интереса, еле заметный отблеск возбуждения.

Так смотрят на добычу? Или на игрушку?

Что бы это ни было, Роэллии было ясно одно: если она посмеет ещё раз напасть, её ждёт суровая расплата.

Беспощадная правда заключалась в том, что Роэллия с самого начала была обречена на поражение. Она стояла на коленях, упираясь руками в каменный пол, белые костяшки сжатых кулаков дрожали. И тогда, помимо воли, с глаз упали слёзы.

Хьюго, всё это время не сводивший с неё взгляда, медленно усмехнулся.

— Жаль. Было бы куда веселее, если бы ты и вправду оказалась ведьмой.

Он, отступивший на шаг, снова оказался перед Роэллией.

Его взгляд скользнул по её опущенной голове, затем он лениво пнул миску с рагу, стоявшую на полу.

— Ешь. Ты должна добраться до эшафота живой.

Даже приговорённых к смерти не морили голодом — таков был закон церкви.

Хотя ей этого не сказали, на самом деле пленницу должны были отправить не на эшафот, а к королю и королеве.

Но эта женщина, высохшая до состояния ходячего трупа, казалась настолько слабой, что могла рухнуть в обморок от малейшего напряжения.

Даже демону нужно есть. Хьюго и так уже проявил милосердие, потому что ему не хотелось, чтобы такая редкость, как Флона, просто сдохла по дороге.

Роэллия посмотрела на рагу. На её лице мелькнуло выражение полной растерянности.

Плотно сжав пересохшие губы, она отвернулась от еды.

Эта крошечная попытка сопротивления показалась ему забавной.

— Кричала, что хочешь жить, а теперь от еды отказываешься?

Она подняла на него взгляд, полный немых вопросов, но на этот раз не открыла рта.

— Не понимаешь, в каком положении находишься?

Он смотрел на неё как на неразумное существо и нарочно пнул миску так, что та опрокинулась.

— Видимо, ты не голодна.

Миска с лязгом покатилась по каменному полу, а алое от томатов рагу размазалось грязной лужей. Оно потекло прямо к её сжатым кулакам. Густые слёзы капали вниз из дрожащих страхом и унижением глаз.

Он и правда не считал её за человека.

Для него она была просто мерзостью. Ни больше, ни меньше.

Сжав зубы, Роэллия прошептала подавленным голосом:

— …Даже скотина не станет есть из рук того, кто держит над ней нож. А я должна? Кто знает, что там намешано?

Хьюго вдруг тихо усмехнулся. Голос его звучал неуместно мягко, почти ласково.

— Думаешь, ты лучше скотины?

Она побагровела от оскорбления и хотела что-то возразить, но, встретившись с ледяными глазами, не смогла вымолвить ни слова.

Роэллия ошиблась.

Этот человек уже определил её как «зло». Что бы она ни сказала, для него она была преступницей перед его святой верой.

Роэллия проглотила горькое чувство привычного отчаяния. Оскорбления этого человека можно было просто проигнорировать.

Куда важнее было другое…

— …Дитрих. Скажите только одно — что с ним? Разве паладины могут нападать на невинных людей?

— Тот, кто укрывает ведьму, невиновным быть не может.

— Я не ведьма!

— Ты использовала колдовство, а теперь притворяешься невинной? Это уже слишком нагло.

— Я знаю, вы мне всё равно не поверите. Но это правда. Просто скажите, что с ним… Вы же не оставили его там?

Её голос дрожал, в нём звучала мольба. Глаза не отрывались от его губ. Она надеялась получить хоть каплю надежды.

Белое, как лист бумаги, лицо и взгляд, полный отчаяния. Как будто эта ведьма и вправду способна любить.

Впрочем, Хьюго уже понял, что между ними что-то было, когда она бросилась под его цепь, чтобы прикрыть лесника.

Юное лицо того парня могло ввести в заблуждение, но мальчишки и помоложе шли на войну или женились.

Хьюго пристально всматривался в её лицо и вдруг понял: вот её слабое место.

Неужели она и вправду верит, что сможет вернуться к нему? Или что этот щенок придёт её спасать?

Выходит, в этом юнце — вся её привязанность, вся её надежда.

Значит, надо уничтожить это. До основания. Чтобы она даже не мечтала о побеге.

— Похоже, вы очень любили друг друга. Он ведь с готовностью умер за тебя.

Она моргнула, не сразу поняв, о чём он. Растерянное лицо вдруг исказилось.

— …Что?

Роэллия, не веря своим ушам, переспросила. А Хьюго, словно вбивая последний гвоздь, ответил:

— Он мёртв. Погиб на месте. Даже если вернёшься, тела ты не найдёшь.

16

Женщина глубоко вдохнула. Он никогда в жизни не видел, чтобы у кого-то так сильно дрожали губы. В приоткрытом рту беспомощно-растерянно металась алая плоть языка.

Слёзы, ненадолго остановившиеся, вновь стремительно наполнили глаза.

Похоже, она была из тех, кто умеет плакать навзрыд. По раскрасневшимся уголкам глаз скатилась тяжёлая слеза, и в этот момент женщина закричала в истерике:

— Как ты мог!

Она стиснула зубы и, не веря в происходящее, продолжала кричать:

— Как ты мог! Как?! Он же ничего не сделал, он обычный человек! Как ты смеешь! Как ты смеешь Дитриха…

Даже когда он унижал её, она лишь кусала губы и молчала. А теперь — плакала как ребёнок.

Хьюго смотрел, как хрупкое лицо заливают слёзы. Нежные, как молодая трава, зелёные глаза налились кровью. Её голос дрожал, срываясь от напряжения.

— Нет… нет! Дитрих! Отпустите меня! Мне надо к Дитриху!

— Ну что ж… даже если вернёшься, там уже никто тебя ждать не будет. А, может, ты хочешь забрать хотя бы его тело?

Рыдания оборвались, и она взглянула на Хьюго с неожиданной яростью. Попытка внушить страх была настолько жалкой, что даже насмешки не заслуживала.

— Верить или нет — твоё дело. Но запомни одну вещь: никто не придёт тебя спасать.

Голос, спокойный и потому особенно холодный, прозвучал в последний раз, и Хьюго вышел из комнаты.

За закрывшейся дверью снова послышался приглушённый всхлип. Его шаги эхом отдавались по коридору.

Всю ночь она рыдала, пока голос не сорвался окончательно, и в конце концов упала в обморок от изнеможения.

Её дыхание, прерывистое и сиплое, с трудом пробивалось сквозь воспалённые, потрескавшиеся губы.

Хьюго нехотя поднялся с места. Он тяжело вздохнул и, словно выполняя неприятную обязанность, подошёл к женщине, прикованной к полу.

Флона. Ведьма, которую называли цветком, лежала на каменном полу, будто тряпичная кукла.

Её лицо, покрытое ссадинами и струпьями, пересекали дорожки грязных слёз. Жалкое зрелище.

Разве могут существовать такие ведьмы? Он был готов поклясться — перед ним самая никчёмная из всех.

Трудно было поверить, что эта измождённая, обессилевшая от слёз женщина, которая вот-вот сгорит в лихорадке, и есть та самая развращённая тварь.

Он холодно наблюдал за этим отвратительным зрелищем. Королевский двор, решивший использовать такое существо, явно лишился рассудка.

Согласно канонам Церкви, её следовало бы казнить на месте. Но из-за сделки с короной её оставили в живых.

Таков был приказ нового Папы — Тухрескана.

Хьюго нахмурил брови. Он начинал с самого низшего сана и пользовался уважением среди жрецов…

И всё же Тухрескан вызывал немало подозрений.

После возвращения Тухрескана из паломничества здоровье Люциула, предыдущего Папы, вдруг резко ухудшилось. Корона, ранее не вмешивавшаяся в дела Церкви, начала проявлять активность. А ещё были прочие, мелкие, но не дающие покоя сомнения.

И всё же Хьюго продолжал повиноваться Тухрескану по одной причине: последние слова Папы Люциула, которого он почитал как отца.

«Следуй за тем светом, в который веришь. Даже если он померкнет, верь в путь, которым ты шёл. Никто не понимает Адеморса лучше тебя».

То, во что он верил…

Хьюго, по сути, следовал не столько догматам Адеморса, сколько самому святому Люциулу.

Тому свету, к которому тот стремился, тем догмам, что он оберегал, тому пути, что укреплял в Церкви. Но теперь его больше не было, и не осталось никого, за кем Хьюго мог бы идти.

Он по привычке выполнял приказы Папы, но где-то внутри продолжали тлеть неразрешённые сомнения и раздражение.

…Может, просто взять и убить его.

Мысль о нынешнем Папе мгновенно разозлила его.

Неизвестно, сколько корона ему заплатила. Но если Хьюго провалит это задание, Тухрескану придётся вернуть втрое больше.

Хотя, нет. Дело было не в деньгах.

Хьюго не знал, на что именно обменяли эту женщину Папа и король. Но чувствовал — чтобы докопаться до истины, лучше оставить её в живых.

Он молча смотрел на неё и протянул руку. Тень от широкой ладони накрыла всё её лицо.

Пальцы скользнули над шеей, словно змея, приближающаяся к добыче, и замерли.

Хьюго задумался, глядя на неё. Затем изменил направление ладони и положил руку ей на лоб.

Он не коснулся её кожи, а удерживал пальцы чуть в воздухе, выпуская из себя святую силу.

В этот момент…

Странное ощущение заставило его резко сжать кулак и отдернуть руку.

Что это было?..

Святая сила, которой он коснулся её, не просто передалась ей, а втянулась внутрь тела.

Не столько он дал, сколько она взяла.

Невероятно.

Хьюго снова презрительно посмотрел на её лицо: щёки горели, лоб блестел от пота, из опухших губ вырывались горячие, прерывистые вдохи...

Похоже, она спала. Но верить этому просто так он не мог.

Паладин медленно потянулся к ней. В этот раз он не просто приблизил руку, а уверенно положил ладонь прямо на лоб.

Как только ледяная ладонь коснулась раскалённого лба, женщина вздрогнула и слабо застонала.

— Мх…

Не отрывая взгляда от её пылающего лица, он попытался вновь направить в неё священную силу. Но в этот момент она судорожно схватила его руку и прошептала:

— Мама…

Её голос был тонким, полным детской тоски.

— Я… виновата… Пожалуйста, не уходи…

Она извинялась, но при этом сжимала его руку изо всех сил — хотя силы в слабых пальцах едва хватало, чтобы удержать его.

Как можно принять его грубую, покрытую мозолями руку за материнскую?

Это было настолько абсурдно, что Хьюго на мгновение оцепенел.

Она прижалась мокрой щекой прямо к его ладони и тихо всхлипнула.

Хьюго застыл с хмурым лицом. Мягкое тепло, поднимающееся по его руке, было отвратительно. Он хотел тут же отдернуть руку, но почему-то не мог пошевелиться.

…Ха. Всё-таки ведьма и есть ведьма.

Зря он считал её ничтожеством. Слишком самонадеянно.

Он уже собирался вырвать руку, но вдруг передумал. Раз уж прикоснулся — следовало завершить начатое. Он начал понемногу вливать святую силу.

И снова…

Едва сияние коснулось её щеки, она начала впитывать его энергию до последней капли, словно голодный младенец.

— …Занятно.

Для чудовищ и тварей вроде Уробороса святая сила была ядом. Особенно для тех, кто связан с тьмой: ведь бог солнца Адеморс и тьма несовместимы. И даже исцеляющая энергия для таких существ равносильна удару.

А эта ведьма, Флона, не только не отторгала его силу, а, напротив, жадно поглощала её, будто просила ещё.

Я предполагал, что у неё человеческое тело, а значит, лечение подействует… но чтобы поглощать?..

Интересное явление.

О подобных существах почти ничего не было известно. В храме такие, как она, считались под запретом. За пределами храма — наоборот, желанной добычей.

Кто получал Флону в руки, уже не отпускал. Потому само её существование окутано тайной.

Цветок? Скорее, ядовитый сорняк.

Интересно узнать о ней больше… но даже это любопытство может быть её ядом.

По мере поглощения энергии её дыхание выравнивалось. Всё ещё крепко сжимая его руку, она уткнулась лицом в ладонь и прошептала:

— Дит…

Сначала «мама», теперь любовник.

Не руку, а универсальную замену себе нашла.

Хьюго фыркнул и резко отдёрнул ладонь.

Он смотрел на неё, потом перевёл взгляд на свою руку, на которой всё ещё чувствовалось тёплое прикосновение. Паладин потянулся к внутреннему карману за носовым платком и замер.

Тот единственный уже был использован и сожжён.

Тяжело выдохнув, он провёл рукой по лбу.

Раз нельзя вытереть, придётся смыть.

Он откинул волосы со лба, недовольно скривившись, и вышел из комнаты. На дворе стоял рассвет, и в его распоряжении была лишь ледяная вода. Но Хьюго это не волновало.

Наоборот — чем больнее, тем яснее становится голова.

Очистив тело, он вернулся и погрузился в тишину.

17

Хотя жар уже спал, женщина будто нарочно не хотела открывать глаза и пролежала в горячке ещё целый день. Но даже если бы она не пришла в себя, это мало что изменило бы.

Снег, что без остановки валил три дня подряд, наконец-то остановился — пора было готовиться в путь.

— Прекратился. Чёрт, наконец-то!

— Уже достало, если честно… Хорошо хоть, до четвёртого дня не дотянул.

Паладины, которые всё это время страдали из-за вынужденного бездействия, не зная, сколько ещё пробудут взаперти, сбились кучкой у окна и радостно загомонили. Окно было откровенно тесным для четверых здоровенных мужиков, но после долгих пасмурных дней солнце светило так приветливо, что невозможно было не высунуться наружу.

— Ха, и ведь красиво здесь, если приглядеться.

— Уютное очарование провинциального монастыря, так сказать.

Здание, хоть и старое, местами даже обветшалое, стояло на просторной земле у самого фруктового сада, и всё вместе выглядело по-настоящему живописно.

Мидас, всё это время заворожённо смотревший на бескрайнюю снежную равнину, вдруг поморщился с явным отвращением, покачал головой и уставился в сторону монастырского двора.

— Наш командир даже здесь умудряется вставать на утреннюю молитву? Восхитительно, честное слово. Кто не знает, решит, что он не паладин, а самый настоящий жрец.

— Так он тело и душу в чистоте держит. Не зря же он в свои годы уже рыцарь четвертого ранга. Разве можно так просто заслужить внимание Адеморса?

— Кстати, вице-командир, а правда, что наш командир уже в двенадцать лет получил Печать Святости?

Когда сила святой энергии поднимается выше определённого предела, вокруг зрачков проявляется золотая отметина — Печать Святости. Золотые линии, расходящиеся от центра зрачков, то напоминают молнии, то кажутся легкой дымкой. Чем ярче и чище цвет, тем сильнее передана благодать. В обычное время печать не видно, глаза сохраняют естественный цвет. Проявляется она лишь при использовании святой силы, чаще всего в бою. У юных паладинов и жрецов она не появляется: сил не хватает. Но про Хьюго говорили, что когда его нашёл предыдущий понтифик, печать у него уже была.

— Да, я тоже слышал. Но сам не видел — познакомился с ним, когда ему было шестнадцать, — ответил Беатрис.

— Ну а тогда? Видели?

— Конечно. Мы вместе выезжали на место резни в Хаделисте.

Массовое убийство в Хаделисте — так называли бойню, устроенную восемь лет назад сектой Акселдеон. Еретики — странные твари, искренне верящие, что без человеческой крови невозможно собрать силу. В тот раз они собрали сотню юношей и девушек, не старше двадцати лет, и устроили кровавую резню. Кровавый ритуал всё же сработал: в округе в огромном количестве появились демонические твари и уроборосы.

А в самом эпицентре бойни стоял измазанный кровью глава секты, торжественно заявивший, что обрёл бессмертие… пока процесс превращения в чудовище не зашёл слишком далеко, и его не разрубил пополам Хьюго Брайтон. Тот говорил что-то о «нетленном теле», но, видимо, рассечение надвое — это уже слишком даже для него.

Так или иначе, именно тогда Беатрис впервые увидел в глазах Хьюго золотую Печать Святости. Глаза его сияли такой изумительной чистотой, таким таинственным светом, что казались вовсе не его глазами, а чем-то божественным.

— До того яркие… Одним только взглядом ясно давали понять, как сильно Адеморс любит своего сына.

Ни одна тёмная сущность не могла уцелеть перед этой подавляющей священной силой.

Чёрные следы, оставшиеся после того, как всё было очищено, были так же чисты, как белый свет. И Хьюго, стоящий один на этих пепельных руинах, с мечом Адеморса в руке. Беатрис до сих пор не мог забыть эту картину.

— Командир и есть единственная надежда для нашего приходящего в упадок Ордена.

Это была критика в адрес нынешнего порядка, при котором Церковь всё больше погружалась в мирское. Сближение Папского престола и светского мира — не плохо. Но вот желание возглавить его — уже да. Потоки паломников, священные войны во имя Адеморса, Земля поклонения, полная независимость Ордена… Утверждения нынешней Святой Кафедры, приправленные красивыми словами о «великой цели» и «благородном пути Адеморса», вызывали у Беатриса лишь раздражение.

В чём разница между церковью и торговым домом, если они наживаются на чёрных кристаллах, добытых из тел уроборосов и демонов, и продают святую силу королевской семье? Храм должен быть объектом поклонения, символом чистоты. Но разве можно назвать чистым то, что управляется деньгами и интригами?

Многие священники восстали против нынешнего курса Папского престола. Чтобы подавить эти выступления, участились внутренние распри. Священный Орден, который должен быть благочестивым, сейчас шумел как никогда.

— Да уж, сейчас у нас бардак, и это видно невооружённым глазом, — опустил язвительный комментарий Мидас.

— Цыц. Следи за языком, — зыркнул на него Беатрис, но и в его голосе слышалась горечь.

Чтобы разрядить обстановку, Луан хлопнул в ладоши:

— Ах да! Мы же сегодня на разведку отправляемся? Все пойдём?

Они договорились, что в обмен на еду проверят окрестности монастыря, чтобы убедиться, нет ли поблизости угроз. Да и перед возвращением в путь неплохо было бы размять затёкшие тела.

— Наверное. Нас всего-то пятеро…

— Нет. Идут только трое.

Неизвестно, когда он закончил молитву, но Хьюго вошёл внутрь, принеся с собой холодный воздух.

— Командир!

— Только трое? Почему не все?

— Потому что двое останутся следить за преступницей. Нельзя же оставлять её одну — кто знает, что она может выкинуть.

Паладины вспомнили тот самый момент, когда они схватили женщину. Цветочный аромат, от которого кружилась голова, и волна необъяснимой, захлёстывающей скорби и ярости.

— …Тогда кто остаётся, а кто идёт?

— Беатрис и Мидас остаются следить за ней. Остальные — со мной.

Хьюго кивнул в сторону своей комнаты, запертой на замок, давая понять Беатрису и Мидасу, где им надо находиться. Мидас резко побледнел. Приказ «охранять женщину» означал караулить у этой двери. Той самой, из-под которой сочился тот отвратительный запах.

Чёртова жуть…

Обоняние у Мидаса было особенно острым, и запахи действовали на него сильнее, чем на остальных. Может, поэтому той ночью в лесу, когда в воздухе разлетелись бабочки и расплылся незнакомый, невообразимый аромат, он первым потерял контроль. Он сорвался и разрыдался на глазах у товарищей. Та ночь осталась в памяти Мидаса позором и унижением.

— Что с лицом, Мидас? Не хочешь оставаться? — спросил Хьюго.

— …Никак нет.

Именно поэтому он не мог возразить. Он уже показал слабость, и если теперь ещё и попытается уклониться от задания, это будет чистейшим признанием собственной несостоятельности. Для гордого Мидаса подобное было немыслимо. Пришлось стиснуть зубы и терпеть.

— Уф… Меня уже сейчас подташнивает. Если вырвет, что тогда?

Он буркнул это так тихо, что услышал только Беатрис, оставшийся с ним. Тот весело фыркнул и локтем пихнул его в бок, принимая происходящее за очередную шутку. Именно это и бесило Мидаса больше всего.

Тем временем Хьюго и остальные уже закончили подготовку — накинули непромокаемые мантии и взяли оружие.

— Будьте настороже. Неизвестно, на какую хитрость может пойти эта женщина, — Хьюго бросил взгляд на плотно закрытую дверь спальни.

Даже в беспамятстве женщина рыдала так, словно слёзы её не иссякнут никогда, Но когда зажглась утренняя звезда, она, потеряв сознание, наконец затихла.

Можно было заставить её замолчать и раньше, но из гуманности он позволил ей эту маленькую слабость. Пусть оплачет всё сполна — тогда осознание собственной участи ударит куда больнее.

Хьюго ещё раз посмотрел на дверь, затем развернулся и пошёл первым. Нужно успеть закончить до заката — а значит, медлить нельзя.

Во сне Роэллия прижимала к себе Дитриха.

Он был выше её на целую голову, но сейчас его вес совсем не ощущался. Будто это была пустая оболочка, из которой ушла сама жизнь. От этой мысли у неё внутри всё оборвалось.

Нет… Дитрих, открой глаза!

Обхватив брата, чьи веки намертво сомкнула пронзившая их цепь, она изо всех сил бежала сквозь лес.

Я спасу тебя. Я тебя обязательно спасу. Я не дам тебе умереть!

В её объятиях Дитрих начал меняться: взрослый мужчина обращался в ребёнка.

В того самого семилетнего мальчишку, которого отец однажды привёл в дом, назвав её младшим братом.

18

— Сестра...

Милый мальчик с вьющимися светло-каштановыми волосами глубже зарылся в её объятия. Слёзы подступали к глазам, но она стиснула зубы и изо всех сил бросилась к свету, видневшемуся впереди. Казалось, стоит только выбраться из этого леса, только войти в тот свет — и Дитриха удастся спасти.

Ещё чуть-чуть, совсем немного, пожалуйста!..

Она оттолкнулась, вложив все силы в один прыжок. Сквозь затуманенное слезами зрение сверкнул свет.

Вот и всё. Почти пришли. Мы выберемся отсюда!

Тёплый свет обволок всё тело. Щеки, промокшие от слёз, ощутили прикосновение солнца. Улыбка распустилась на её лице в ту же секунду, когда пришло осознание: они выбрались из тёмного леса.

— Думала, тебе удастся сбежать, ведьма?

Солнечные лучи сгустились, приняв форму огромной мужской фигуры. Его горячая рука схватила её за плечо. Тихий голос прозвучал прямо у уха:

— Нет. Ты никогда не вырвешься из моих рук.

Роэллия в ужасе распахнула глаза.

— Ха-а... ха-а...

Она дышала так тяжело, будто и правда только что бежала из лесной чащи. Зелёные, широко раскрытые глаза дрожали от слабости. По мере того как затуманенное зрение прояснялось, дыхание тоже постепенно выравнивалось.

— Это был сон, — бессильно пробормотала она и уставилась в незнакомый потолок.

Картины из сна мелькнули перед глазами, и они снова затуманились. Слеза тяжело скатилась по щеке.

Тот мужчина сказал, что Дитрих мёртв.

Но Роэллия не могла в это поверить. Пока она не увидит тело Дитриха собственными глазами, не примет смерть брата.

Мёртв? Какой бред. Ты бы знал, какой он у меня. Мой брат сильный. Очень сильный...

Глаза снова предательски наполнились горькими слезами. Казалось, кто-то изнутри сжимает её сердце в кулаке — настолько ей было больно.

Свернувшись калачиком, Роэллия повернулась на бок и уткнулась лицом в сгиб локтя Неизвестно, сколько времени она так проплакала. В какой-то момент слёзы закончились, и девушка просто уставилась в пустоту, осознав, что человек не может рыдать вечно.

Душа всё ещё хотела утонуть в горе, но тело отказывалось продолжать. Слёзы высохли, осталась только апатия, и Роэллия, потерявшая много жидкости, отчаянно желала воды.

Она медленно моргнула опухшими веками и заметила опрокинутый кувшин с водой рядом с перевёрнутой миской. Девушка сухо сглотнула и медленно приподнялась с холодного каменного пола.

— Ох...

Роэллия издала болезненный стон. Болело буквально всё. Казалось, при малейшем движении кости будут скрипеть. Но, как ни странно, несмотря на все бесконечные рыдания, голова не болела. Напротив, после того как она выплакала всё до последней слезы, мысли прояснились.

Роэллия, потирая ноющее плечо, с опаской огляделась по сторонам и осторожно потянулась к кувшину. Из-за того, что она ничего не ела и не пила, у неё не было ни капли сил, и кончики пальцев дрожали.

Только бы там была вода.

С трудом протянув руку, она подняла кувшин — послышался плеск жидкости. Девушка припала к нему и принялась пить. Прохладная влага, скользнув в горло, пробудила к жизни всё тело. Роэллия пила так жадно, что кувшин быстро опустел. Вытирая капли с губ, она вздрогнула и посмотрела на закрытую дверь.

Снаружи начали доноситься голоса.

— …а когда же командир...

— Полдня, не больше...

— Этот запах... тьфу... ужас, сейчас… буэ!

— Эй! Не блюй тут, придурок!

Вслед за этим раздался громкий звук рвоты.

Мужские голоса стихли прямо перед дверью, за которой сидела Роэллия. Внизу, под щелью, замелькали две массивные тени.

Похоже, они пришли охранять дверь вместо того мужчины. А это значит… он всё-таки ушёл.

Она уже догадывалась об этом. С момента пробуждения не было ни малейшего признака его присутствия. Ей ничего не было видно, но Роэллия чувствовала, что проснулась она на рассвете. Запах раннего утра, тусклый свет, пробивавшийся из-под тяжёлого гобелена, сотканного из бордовых нитей, и тишина, повисшая в воздухе — всё говорило об этом.

С тех пор, как она очнулась от кошмара и долго рыдала, свернувшись на полу, он так и не появлялся.

Куда же он ушёл?

С одной стороны, она была рада, что того паладина нет. Но в то же время это вызывало ещё большее беспокойство.

Роэллия опустила взгляд на валяющуюся рядом миску и сжала кулаки. Стоило ей отказаться от еды, как он с усмешкой пнул рагу прямо у неё на глазах.

Мерзавец.

За этой благородной и прекрасной внешностью скрывался отвратительный характер. Она ненавидела себя за то, что когда-то восхищалась им, считая его великим паладином.

На самом деле она всегда чувствовала восторженный трепет перед святыми рыцарями, идущими под дождём из цветочных лепестков. Они истребляли демонов, разрывающих людей на части, и защищали их от ужасающих уроборосов.

Тогда они не казались ей страшными. Напротив, их существование вселяло уверенность и даже гордость за человеческий род.

А теперь...неужели для них я и правда демон?

Ей было до слёз обидно, но пожаловаться было некому. Она уже была готова уткнуться в пол потемневшим от отчаяния лицом, как вдруг из-за двери донеслись знакомые слова:

— Но всё же, вице-командир, если мы пойдём через каньон на северо-восток, это займёт как минимум две недели…

— Королева велела доставить Флону, так что нам приказано возвратиться как можно скорее…

Королева приказала привести Флону? Но почему паладины подчиняются её приказу?

Роэллия не могла этого понять. Пусть она была невежественна, но даже ей было известно, что королевская власть и Папский престол существуют раздельно. Их отношения всегда балансировали между сотрудничеством и противостоянием, и именно поэтому они оказывали друг на друга огромное влияние. Королевский двор сдерживал церковь, но в то же время остро в ней нуждался, а церковь, пусть и казалась покорной, сохраняла надменность.

И хотя всё, что Роэллия знала, она почерпнула из разговоров горожан, посещавших кладбище, в её представлении отношения между церковью и королевской властью выглядели именно так.

Зачем королева ищет Флону?..

Она внимательнее прислушивалась к разговору за дверью. Голоса звучали негромко, но если сосредоточиться, можно было всё разобрать.

Минуты, может, часы… Она потеряла счёт времени, но успела выудить несколько ценных сведений.

Первое — паладины должны доставить её ко двору по приказу королевы. Второе — из-за метели они застряли здесь. Видимо, поэтому окно было завешено плотным гобеленом.

Вот почему так зябко…

Она поёжилась и потёрла плечи. Даже несмотря на камин в комнате, холод пробирал до костей. А ослабленное голодом и жаждой тело с трудом переносило этот мороз.

Третье — от неё действительно исходил невыносимый запах.

— Ургх!

Снаружи опять послышался рвотный спазм и сдавленные ругательства.

Роэллия вспыхнула от стыда и потянула край одежды к носу, чтобы проверить запах. Даже для неё самой он был настолько отвратителен, что она невольно поморщилась.

Жуть. И правда воняю...

Раньше с ней такого не бывало, и это немного смущало.

Почему запах стал настолько резким? Ведь с момента последнего приёма лекарства прошло уже две недели...

Обычно после одного приёма зелья запах трав перебивал исходящий от её тела аромат примерно на два месяца. Хотя со временем дозу приходилось увеличивать, он никогда не становился настолько тошнотворным.

Раньше это было странное, но терпимое сочетание дыма и трав, а не вонь гнили или разложения. А сейчас запах был таким, что даже привыкшая к смраду смерти Роэллия едва не зажала нос.

…Почему? Почему вонь вдруг стала такой жуткой?

Размышляя об этом, она вдруг вспомнила, как святая сила Хьюго коснулась её тела. Чистая, светлая энергия, разливавшаяся внутри...

Теперь она понимала: когда его цепь схватила её, она ощутила на себе колоссальную мощь священной энергии — настолько сильную, что даже потеряла сознание.

Сила, которая исцеляла людей и уничтожала нечисть.

Что, если она вытесняет из её тела травяной состав, маскирующий запах Флоны?..

19

Гной бывает самым густым перед тем, как рана начнёт заживать. Если зловоние усилилось потому, что все токсины разом выходят наружу — значит, всё гораздо серьёзнее, чем она предполагала.

От напряжения пальцы стали ледяными. Она сжала кулак, потом разжала, но тепло так и не вернулось.

Нельзя. Если аромат Флоны станет заметен, я не смогу никого переубедить.

И это ещё не всё. Даже если удастся сбежать — проблемы не закончатся. Роэллия не раз попадала в беду из-за запаха, пока продиралась сквозь столицу в поисках убежища.

— …Вы не чувствуете? В повозке пахнет чем-то очень приятным?

— От той девушки, кажется…

— Что за мыло она использует? Хотя вид у неё…

Особенно опасными оказались дилижансы. В тесном пространстве, где все сидели плечом к плечу в невыносимой духоте, спрятаться было невозможно. Стоило кому-то уловить, что от неё исходит аромат — даже несмотря на присутствие Дитриха — сразу находились наглецы, которые начинали к ней приставать.

Из-за этого им приходилось часто менять экипажи, тратя на это деньги, но выбора не было — с каждым разом запах привлекал всё больше внимания, и Роэллии грозила настоящая опасность. Она даже пробовала мазаться навозом, присыпать тело золой, но липкие взгляды всё равно находили её, стоило им остановиться.

— Хочешь помыться у меня дома? Я приготовлю тёплую воду. Думаю, ты будешь очень красивой, если умыть тебя.

— Ты что творишь? Проваливай, живо!

— Это ещё что за молокосос? А ну отдай девку и проваливай.

— Иди к чёрту. Давай, нападай, мразь!

Дитрих не раз оказывался на мостовой. Драка за дракой… Иногда он получал раны, иногда наносил их.

И всё всегда заканчивалось одинаково.

— Б-бежим! Быстрее!

Виной всему был этот проклятый аромат.

Пока она не встретила ту странную старуху и не начала принимать травы, им пришлось пережить немало подобных моментов. И тогда Роэллия поняла: её эмоции усиливают аромат, а родные его почти не ощущают. Вот почему отец не сразу догадался, а Дитрих мог оставаться рядом.

Но самое главное — ей нужно было контролировать свои чувства. Никакой радости, никакой грусти, никакой ярости. Для Роэллии, привыкшей находить счастье в мелочах, это было мучительно трудно. Но раз тело изменилось — пришлось меняться и ей.

Она глубоко вдохнула, сжалась от холода и попыталась обдумать последнее, что знала. Самое важное. И то, о чём она уже начинала догадываться.

Хьюго Брайтон, — тот, кто притащил её сюда, — не чувствует запахов.

«Я ожидал чего-то большего от ведьмы, которую сам король разыскивает... Но ты просто жалкое ничтожество».

Невзирая на её убожество, где вонь перебивает любое благоухание, он без колебаний уткнулся носом ей в шею. Каждый раз, когда его дыхание касалось напряжённой кожи, ей казалось, что он вот-вот начнёт её душить. Она так нервничала, что сама едва могла дышать.

В тот самый момент Роэллия тонула в воображении, представляя, как этот мужчина заживо рвёт её зубами. Хотя он был рыцарем Бога и не мог быть чудовищем, одна лишь его свирепая аура заставляла её тело содрогаться в страхе.

Но теперь она поняла: он искал её запах.

Роэллия машинально потёрла шею, где прошлась его переносица. Ощущение, будто кожу чем-то резануло, не проходило. Даже спустя время та резкая, колющая острота всё ещё жила в теле, как холодный отпечаток.

Когда он касался меня, я чувствовала что-то странное…

В первый раз, когда командир паладинов схватил её за подбородок, она была слишком напугана, чтобы что-то понять. Но во второй раз, когда его нос и пальцы коснулись шеи, она ощутила это предельно ясно.

Мороз, исходивший от мужчины, остужал жар внутри неё.

Это и есть священная сила?

Пронизывающий холод прилипал к коже сладковатой прохладой. Тот самый жар, мучивший Роэллию с момента пробуждения аромата, под воздействием этой силы стал тепловатым, почти комфортным.

Когда его цепи сдавили её, она потеряла сознание от боли — будто удар ледяной молнии расколол её надвое. Но, очнувшись, она почувствовала… облегчение.

…Может, моё тело реагирует на его святую силу?

Если так, это было поразительно. Ведь все они утверждали, что Флона — «ведьма», но она не воспринимает святую силу паладина как враждебную. И это сводило Роэллию с ума от радости.

Видишь? Флона не ведьма. А значит, и я не какая-то там ведьма.

От простоты и ясности этой мысли у неё побежали мурашки.

Священная сила — это дар богов, не так ли? Если эта сила не может причинить ей вреда, значит, она не проклятое зло, обречённое на смерть.

По крайней мере, Роэллия решила в это верить.

Нет. Даже если бы эта сила и в самом деле пыталась её уничтожить — Роэллия бы всё равно боролась до последнего, пока есть силы. Она не позволит незнакомцам решать, что она «должна умереть», только потому, что они так сказали. Значит, она должна выжить.

Роэллия хотела жить так отчаянно, что сама не понимала, откуда это в ней. Просто жить. Обычной, мирной жизнью.

А для этого…

Дит.

Она должна узнать, жив ли её брат.

Он ведь не умер, правда?..

Роэллия резко замотала головой.

Нет. Этого просто не может быть. Дитрих никогда не был слабым.

Пусть он и не владел магией или святой силой, она знала: её брат — человек поразительной силы духа. Она верила, что он не из тех, кто мог так просто умереть. Но если... если всё же случилось самое худшее, она должна была найти его тело.

Но как? Как мне вообще добраться до него?

Даже если ей чудом удастся сбежать, она ведь не знает, где находится. Куда идти? Как пробиться сквозь эту метель?

В отчаянии Роэллия схватилась за голову. И в тот самый миг перед ней начали собираться тусклые огоньки. Она оторвала взгляд от пола и увидела, как свет собирается в крошечную бабочку, которая закружилась прямо у неё перед лицом.

Вскочив, Роэллия тут же сомкнула ладони, поймала бабочку и напряжённо уставилась на дверь. Сердце грохотало, перед глазами всё дрожало.

К счастью, за дверью по-прежнему звучали спокойные голоса — паладины были заняты разговором.

Прислушиваясь к каждому звуку, Роэллия наконец разжала ладони. Бабочка вспорхнула. Она была самой маленькой особью, которую девушка когда-либо видела.

Малюсенькое создание, не крупнее ногтя на мизинце, закружилось у неё перед лицом и плавно опустилось прямо на кончик носа. И в ту же секунду Роэллия поняла: бабочка пришла, чтобы вместо неё отправиться к Дитриху.

— Ты... ты правда сможешь добраться? На улице метель, а ты такая маленькая...

Бабочка затрепетала крыльями и уверенно взмыла вверх. Казалось, это хрупкое создание точно знало, куда лететь.

Роэллия, глядя, как её силуэт исчезает в щели у стены рядом с окном, почувствовала, как сердце заколотилось сильнее.

Пусть она доберётся до Дитриха… пусть этот белый снег спрячет её крошечное тело…

Из-за того, что она стала Флоной, всё в жизни Роэллии пошло наперекосяк. Однако, как ни парадоксально, способность вызывать бабочек оказалась спасением.

Она была благодарна этим бабочкам. Сколько раз они выручали её в самых опасных ситуациях… Мысли о бабочках медленно проясняли её разум. И тогда её осенило:

А что, если… использовать бабочку, чтобы сбежать отсюда?..

До сих пор она могла лишь смотреть их глазами на расстоянии... но вдруг можно применить эту способность иначе?

И вскоре судьба предоставила ей шанс.

20

— Буэ-э!

Его вырвало уже в третий раз.

Беатрис, дежуривший рядом, с видом глубочайшего презрения пнул Мидаса под зад.

— Иди уже. Выблюй всё где-нибудь в другом месте.

— У-у-уп… я… мигом…

Тоже мне, рыцарь. Даже с вонью справиться не может. Слабак.

Беатрис цокнул, но, по правде говоря, и для него это было сущим адом.

Зловоние, что просачивалось сквозь плотно закрытую дверь, было настолько мерзким, что даже ему, хоть и не такому сильному, как Хьюго, но всё же не пренебрегавшему физическими тренировками, приходилось тяжко.

Он сделал ещё несколько глубоких вдохов, потом не выдержал и распахнул окно в коридоре.

Внутрь ворвался ледяной воздух, но без проветривания было не обойтись. Хорошо хоть метель утихла. Иначе окно открыть бы не удалось.

Тем временем измождённый Мидас, извергнувший всё что мог, вошёл в коридор. Неизвестно где раздобыв тонкое полотенце, он прикрыл им половину лица, которое стало землистого оттенка, и встал рядом с Беатрисом.

— Уф… Даже разлагающийся труп не так воняет. Что за кошмар? Командир убил ту бабу, что ли?

— Ты и мозги выблевал? Что за бред.

— Живое существо не может так пахнуть… Укх…

— Хватит. Иди вон, у окна стой. Чтобы не пришлось снова бегать блевать.

— Спасибо… Спасибо.

Мидас побрёл к окну. Он и представить не мог, что обострённое обоняние может доставлять столько неудобств. Как бы ни был чувствителен его нос, но с запахом разложения и вонищей от чудовищ Мидас ещё как-то справлялся. А вот от зловония Флоны его выворачивало наизнанку.

— Как командир вообще с ней в одной комнате сидел? Ох, серьёзно, как такое возможно?

— Говорят, у него обоняние напрочь отсутствует. Я думал, это просто выдумка.

— Подожди, ты хочешь сказать, всё из-за четвёртой звезды? Если перейти порог, то исчезают вкус и запах? Проклятье, и как тогда жить? Вкусную еду не есть?

— Тот, кто тренирует силу духа, должен быть аскетом. Судя по тому, как ты языком чешешь, значит, уже отпустило. Отлично. Иди сюда. Теперь ты тут постоишь.

— Эй, за что?!

— Из-за тебя мне с места не сдвинуться, болван. Я в туалет схожу.

Видимо, ему действительно было невмоготу, потому что Беатрис рванул, не дожидаясь ответа Мидаса.

Мидас, всё ещё бледный, с отвращением уставился на тёмно-коричневую дверь, потом медленно подошёл ближе.

— Что за цветок такой… Пахнет как куча дерьма. Ах… Чёрт, реально сдохну. У-укх.

Бормоча недовольные слова себе под нос, Мидас вдруг поднял взгляд. Он не сразу её заметил: в коридор впорхнула невиданной красоты синяя бабочка.

— Что? Откуда бабочка зимой…

Он пробормотал это почти машинально, а тем временем бабочка открыто приближалась, как будто нарочно демонстрировала свои яркие крылья.

Она летела не спеша, но не вяло — её полёт был чарующе плавным, словно юбки соблазнительной танцовщицы.

Неосознанно следя за бабочкой, Мидас почувствовал, как его взгляд становится расфокусированным.

Вот же красота… с ума сойти.

Он следил за тем, куда она направляется. В этот момент даже зловоние, так мучившее его, отступило, а в ушах стало тихо.

— Куда ты… Подожди…

Когда-то в детстве он так же, пошатываясь, шёл за бабочкой по берегу, играя с матерью у ручья.

Его ноги двинулись сами собой.

Бабочка закружила у него над головой, и в тот самый миг, когда он почти дотянулся до неё, юркнула в щель плотно закрытой двери.

В тот же момент зрачки Мидаса расширились.

— Командир!

Хьюго, очищавший Чёрную землю, обернулся на громкий окрик Луана.

— Здесь ещё один фрагмент! Хотите посмотреть?

Закончив с очищением, Хьюго подошёл туда, где стоял Луан. Кусок тела, отлетевший в сторону, был размером с ладонь, но если какой-нибудь голодный зверь случайно его проглотит — беды не миновать.

— Сам справишься, Луан?

Хьюго не мог взять на себя всё очищение. Не то чтобы ему было в тягость, но если поручать всё тому, кто справляется лучше остальных, другие никогда ничему не научатся.

— Конечно! Положитесь на меня.

Глаза Луана загорелись. Он вонзил тяжёлый меч в извивающийся, пытающийся регенерировать кусок плоти, зацепившийся за ветку, и призвал святую силу.

— [Священный свет Адеморса очистит всё сущее.]

С коротким заклинанием вырвалось золотое сияние. Вскоре земля, почерневшая от крови, вытекавшей из куска тела, очистилась от тёмной ауры.

Луан поднял меч, сияющий пламенем, и с чуть напряжённым видом взглянул на Хьюго. Тот кивнул, и только тогда плечи Луана расслабились. Он всё ещё считался младшим среди паладинов и всякий раз нервничал, когда ему поручали дело.

— И всё-таки не ожидал, что Чёрное пятно окажется в таком глухом месте.

— Как свет проникает повсюду, так и тьма может просочиться куда угодно, Луан.

Чёрное пятно было признаком земли, осквернённой магией.

Звери, ступавшие туда, преображались в нечто демоническое и пожирали людей. И если «повезло» погибнуть, просто будучи съеденным таким чудищем, — это ещё полбеды. Но если человека кусали — то было куда хуже.

Таких называли Уроборосами: они не умирали с первого раза, постоянно регенерировали и вновь нападали на людей. Их смерть была отвратительной: тела раздувались и взрывались, а в кусках плоти скрывались яйца. Стоило случайно прикоснуться, и ты становился новым живым носителем.

Вот так, бесконечно возрождаясь и перерождаясь, Уроборос и плодился. Подобно древнему змею из легенды, пожирающему собственный хвост, этот демон вечно воскресал и расползался дальше.

Храм уже долгое время упорно и неустанно охотился на Уроборосов. Мало того, что они превращали людей в звероподобных тварей, так ещё и распространяли всевозможные болезни. Изучением их происхождения и способов распространения также занимался храм. Правда, без особого прогресса.

Так или иначе, тот факт, что за последние годы Чёрные пятна, которые практически исчезли, снова начали проявляться, не сулил ничего хорошего.

— У-у-ух. Неужели эти твари опять начали вылезать?

— Луан, такие мерзости даже вслух не произноси. И вообще… чёрт подери, почему только храм должен возиться?! Это же, мать вашу, вопрос безопасности нашего государства! Этим вся страна должна заниматься, а не мы одни. Не так ли, командир? — Ферриэт высказался раздражённо, хотя прекрасно знал причину.

Священная сила Адеморса, бога солнца, была противоположностью Уроборосам. А значит, уничтожать их и очищать землю эффективнее всего было с её помощью.

Конечно, очищение тьмы соответствовало воле Адеморса, но несправедливо было возлагать всю ответственность на церковь. В какой-то момент они начали получать деньги от короны за истребление Уроборосов, но…

— Сраное золотишко, чтоб его! Интересно, чья задница на нём жиреет, а?! Да она ж скоро лопнет к херам собачьим!

Хьюго усмехнулся, услышав, ворчание Ферриэта.

В ордене паладинов почти все были из знатных семей, а Ферриэт был редким выходцем из простолюдинов. Речь его была грубоватой, но инстинкты и чутьё — отменными. А ещё, несмотря на дерзкий язык, он славился исключительной верностью товарищам: никогда не бросал своих. Хьюго считал его одним из лучших рыцарей.

— Всё, поворчал и хватит. Пора возвращаться. Луан, запиши координаты Чёрного пятна.

Коротко отдав распоряжения, Хьюго принялся собираться. Когда их отряд вышел из монастыря, прошло уже четыре часа. Учитывая, что им удалось обнаружить Чёрное пятно, разведывательная вылазка прошла на удивление быстро. Отчасти благодаря простому рельефу, но в основном — потому что Хьюго торопился.

Его не отпускало беспокойство: он оставил ту женщину на попечении всего двоих людей. Хьюго не думал, что Мидас и Беатрис проявят беспечность. Но с самого начала у него было нехорошее предчувствие.

21

— Поехали.

Он торопливо вскочил в седло. Ледяной взгляд упёрся в шпиль монастыря, едва видневшийся вдали.

Даже в обмороке женщина не переставала плакать. Беззвучно всхлипывала, сдерживалась, а потом начинала задыхаться от рыданий. Словно она и правда была обычным человеком, её дрожащие звуки вызывали в нём смуту.

Да, её положение, пожалуй, и впрямь было несправедливым. Всё это время она скрывалась, жила тихо — и вдруг её схватили. Но порой само существование становится преступлением. Как у таракана, что шляется в темноте и разносит заразу.

Хьюго понимал природу тараканов лучше, чем кто-либо. Он знал, как они выжидают. Как упрямо цепляются за жизнь, даже находясь в самом низу…

Вот почему их нельзя недооценивать. Особенно если сам был ближе всех к тараканам, что копошились на дне.

Люди боготворили его как великого, доблестного паладина, но он вовсе не был достоин их почитания.

Я всего лишь лицемер, отчаянно пытавшийся скрыть свою грязь за показной чистотой. Просто мне хватило сил до смерти стараться, чтобы никто ничего не заподозрил.

Пока Хьюго холодно иронизировал над собой, он незаметно для себя добрался до монастыря. Не медля, рыцарь спрыгнул с коня.

На сердце скребло. Промелькнуло зловещее предчувствие. Но Хьюго даже не попытался разобраться, откуда в нём это чувство. Он просто ускорил шаг и направился к восточному флигелю, где обосновались паладины. Длинные ноги быстро несли его по галерее. Солнце уже клонилось к закату, и тень за спиной вытянулась длинной полосой.

Огненно-оранжевый свет разрезал шпиль монастыря. Белоснежные сугробы на крыше, окрашенные в багрянец, казались объятыми пламенем. Вокруг флигеля стояла гробовая тишина. Поскольку никто, кроме паладинов, не смел здесь появляться, не было не только следов присутствия людей — даже голосов.

И всё же Хьюго навострил уши. Тогда-то он и уловил: где-то совсем рядом кто-то судорожно втянул воздух. Он уже собирался войти в здание через галерею, но резко развернулся. Шёл не бегом, но быстрее обычного.

И когда мужчина достиг входа, то увидел у окна второго этажа, на противоположной стене, нечто огромное, трепыхающееся как лепесток.

Тело среагировало быстро. Он отбросил всякую сдержанность и бросился вперёд. Одним прыжком достиг нужного места и широко раскинул руки. Обтрёпанный подол, похожий на увядший лепесток или порванные крылья бабочки, трепыхнулся и рухнул прямо к нему в руки.

Глаза цвета бледной листвы расширились, едва она его увидела. В зрачках заиграли солнечные отблески — они стали настолько прозрачными, что в них, как в водной глади, отражалось его собственное лицо.

Испуганный цветок смотрел на него, искривившись в лице от отчаяния. Он ухмыльнулся и, наклонившись, прошептал ей на ухо:

— Куда это вы собрались?

На хрустальной поверхности её глаз дрогнула, словно круги на воде, изломанная улыбка Хьюго.

— …Простите. Да будь у меня десять ртов — и то сказать было бы нечего.

Мидас, белый как полотно, стоял с руками за спиной и низко опущенной головой. Сжатые кулаки едва заметно дрожали.

Хьюго молча смотрел на него, сидя на массивном дубовом столе.

Их командир был бесстрастен.

Впрочем, когда он вообще выражал хоть какие-то эмоции?..

Обычно это невозмутимое, всегда спокойное лицо вызывало у него лишь восхищение и уважение, но сейчас, стоя перед ним в роли провинившегося, Мидас едва мог дышать.

Их командир без единого слова давал понять: страх можно вселить не только насилием.

— В этом вина не только Мидаса. Я должен был прийти раньше, но всё как-то пошло наперекосяк, и… — вице-командир Беатрис тоже склонил голову.

Стоило ненадолго отлучиться, как произошло невообразимое. Запертую дверь открыли, и Флону выпустили…

В голове не укладывается. Беатрис сердито взъерошил волосы, а потом вместо Хьюго набросился на Мидаса:

— Ты совсем рехнулся? Как ты вообще снял с неё цепи?!

— Я правда не снимал! То есть… не помню точно. Проклятье… Не знаю. В тот момент в голове была только одна мысль: надо помочь…

— Ты же сам воротил нос от вони! Какого дьявола вообще туда зашёл?!

— Вот именно! Поэтому всё и кажется таким странным…

Мидас, в сердцах ударив себя в грудь, вдруг замолчал. Что-то щёлкнуло в голове. Лицо, багровое от злости, в один миг побелело.

— Дрянь… Ведьма меня околдовала. Я поддался чарам. Она точно околдовала меня!

В глазах Мидаса, с его вытянутым лицом и хищными чертами, вспыхнула ярость.

Только-только став рыцарем второго ранга, он не мог стерпеть, что пал жертвой какого-то колдовства. Самолюбие его было задето.

— Точно! Вспомнил! Перед тем как память помутнела, я видел бабочку. Она использует бабочек, чтобы контролировать людей!

Хьюго прищурился.

Бабочка…

Когда он ловил ту женщину, тогда тоже появился рой бабочек. Белые, светящиеся, они вспыхнули в чёрном лесу ослепительным маревом.

Сотни, тысячи порхающих созданий взмыли вверх над её телом, будто притянутые запахом мёда. Их трепещущие крылья были так прекрасны, что напоминали весенний вихрь из лепестков.

Остальные рыцари были опьянены ароматом и едва ли помнят, что произошло. Но Хьюго помнил. Он ясно запомнил ту пугающую, нечеловеческую красоту. И крик женщины, звучавший в самом её центре.

Околдовала, значит… Да. Вполне возможно.

Такова уж природа существа, называемого Флоной.

Но паладины не должны поддаваться. Даже если весь мир падет к её ногам, они обязаны устоять.

— Вперёд.

Хьюго негромко позвал Мидаса, который всё ещё тяжело дышал от ярости. Вздрогнув, тот робко шагнул вперёд. В тот момент, когда он напряжённо встал по стойке «смирно», крепкая ладонь со всей силы ударила его по щеке. Звук был громкий, и здоровенный мужчина впечатался в стену.

— Кх!

Перед глазами всё побелело, будто его ударили кувалдой. Мидас, рухнувший на пол, мгновенно вскочил и снова встал в строй.

Ещё одна пощёчина, и он полетел в другую сторону.

— Мидас.

Оглушённый паладин второго ранга лежал на полу, не в силах собраться с мыслями, но при звуке голоса Хьюго резко поднял голову.

— Да, командир!

Мидас снова встал на место. Теперь его лицо, ещё минуту назад искажённое злобой на Флору, было бледным и строгим.

— Дорога нам предстоит долгая, потому ограничимся таким наказанием. Но отныне ты не приближаешься к заключённой. Следи за тылом, помогай остальным рыцарям и занимайся мелкими поручениями.

— Понял, командир.

Учитывая тяжесть проступка, это было милосердное наказание.

У них не было времени на долгие разбирательства, да и магия Флоны оказалась непредсказуемой, потому Хьюго остановился на этом.

Он всё понимает. Да, понимает…

Мидас молча сжал кулаки, опустив голову. Вспомнив мелькнувшую перед глазами бабочку, он сжал зубы. Было унизительно осознавать, что он пал жертвой такой… такой женщины.

— Флона — существо, что соблазняет. Жалостью, красотой, страхом… Чем угодно. Если поддашься её чарам, тебя сожрут. Запомни это.

Не удостоив Мидаса даже взглядом, Хьюго вышел из зала.

Только после этого остальные рыцари, затаившие дыхание в ожидании приговора, наконец громко выдохнули.

— Ох, дьявол… У меня яйца до горла поднялись! Тьфу, кишки дрожат!

— Ферриэт.

Беатрис начертал в воздухе светящийся след от лба к сердцу, коротко прошептав молитву. Лицо у него при этом было строгое — вице-командир явно сделал паладину замечание за грубость.

— Ну что? Я тут свою тушу чуть не сжёг, чтоб выколотить из чудовищ всю дрянь, а теперь, значит, за пару крепких словечек меня сам Адеморс изгонит? Чёрт, да оно само из меня лезет!

Ферриэт, бурча напоследок, всё же повторил за Беатрисом: начертал в воздухе знак света и обратился к своему богу с просьбой о прощении.

Учитывая его грубый хриплый голос, сложно было сказать, было это покаянием или угрозой… но формально он всё же извинился.

22

— С ума сошёл.

Беатрис, покачав головой, посмотрел на спину Мидаса, который сидел, низко опустив голову.

Второй сын влиятельного дома Руверти. Хоть он и не наследник, но уже получил титул графа. Своими выдающимися способностями заслужил признание даже среди паладинов, но семья его, как говорили, поклонялась магии.

Возможно, именно поэтому он так фанатично предался вере. Чем больше становилась чаша его святой силы, тем сильнее было чувство удовлетворения. И вот такой человек оказался унижен Флоной. Неудивительно, что его трясёт от злости.

К тому же Мидас был известен в рыцарском ордене как ярый поклонник Хьюго. А теперь этот самый командир отвесил ему пощёчину…

Беатрис лишь цокнул языком и решил не читать ему нотации. Вряд ли иное наказание было бы горше того, что он уже получил. Больше и говорить-то нечего.

— Ну-ка, быстро всё собираем! Осталось совсем немного времени, чтобы спокойно отмокнуть в тёплой воде и лечь спать. Не тупим — марш!

Как будто только и ждали этого приказа — все, кто лениво мялся на месте, тут же поднялись.

Я ведь могла сбежать…

Из губ, напряжённо сжатых в линию, вырвался беззвучный смешок. Роэллия всё ещё смотрела в пол.

Если бы не тот мужчина…

Чем дольше она об этом думала, тем мучительнее становилось.

Надо было торопиться. Надо было идти быстрее. Надо было попробовать выбраться не через окно, а пойти в другую сторону…

После бесконечных сожалений Роэллия резко мотнула головой. Бесполезно терзать себя, это только разъедало душу. Главное ведь в другом… Попытка побега оказалась более реальной, чем она думала.

Одна лишь загвоздка. Если бы не он.

Она подняла голову с колен, осторожно вытянула вперёд ладонь и мысленно призвала ту самую бабочку.

Крупицы света, колыхавшиеся в полумраке, начали собираться в её руке. Мягкий свет постепенно скатался в шар и превратился в бабочку.

Сначала она была такой же белой, как и всегда, но вскоре облик начал меняться. Крылья, сиявшие белизной, приобрели насыщенный синий цвет, на них проступили чарующие геометрические узоры.

…Получилось.

Ей снова удалось вызвать синюю бабочку.

В темноте её глаза, мерцающие, как фосфор, устремились на бабочку, и она протянула к ней руку. Бабочка будто прочитала её мысли и осторожно опустилась на подушечку пальца, и в ту же секунду сердце девушки забилось как бешеное. Так сильно, что казалось, сейчас вырвется наружу, пробив грудную клетку.

Роэллия тихо застонала, схватившись за грудь. И только тогда, с опозданием в один удар, поняла: она думала, что это просто испуг, что сердце стучит от волнения. Но то была настоящая боль.

— Ауч… Почему вдруг…

Когда она, тяжело дыша, сжалась в комок, бабочка, всё ещё порхавшая над её головой, рассыпалась в воздухе белой пыльцой. И вместе с бабочкой, как по волшебству, исчезла и боль.

Неужели управление бабочкой вредит моему телу?

Но если так, почему раньше, когда я призывала белых бабочек, ничего подобного не случалось?

Неужели именно синий вид причиняет вред?..

До сих пор ей удавалось вызвать только белых бабочек. Даже та крошечная, что полетела к Дитриху, хоть и была размером с ноготь, всё же светилась тем же белым светом.

Но эта синяя бабочка определённо была другой. Её крылья, такие утончённые и прекрасные, напоминали подол платья королевы, которую она однажды видела издалека, а лёгкие взмахи словно манили: «Иди сюда».

И пусть побег провалился, именно эта бабочка сыграла в нём ключевую роль.

Пока запах не вернулся, нужно было бежать. Прислушиваясь к разговору за дверью, она ждала подходящего момента. Ждать пришлось недолго. Один из двух стражников, дежуривших у двери, ушёл.

Хьюго Брайтона нигде не было видно, и вместо двух охранников у двери остался один. Идеальный шанс, который мог не повториться. Сердце заколотилось от нетерпения.

Надо избавиться от оков…

Цепь, что сковала лодыжку, не позволяла сдвинуться с места. Роэллия внимательно осмотрела замок. Такой формы ей ещё не доводилось видеть, но казалось, его можно открыть.

Среди тел, доставляемых на кладбище, нередко встречались закованные в цепи. Если личность покойного была неизвестна, конечности просто отрубали, чтобы снять оковы. Кузнец мог переплавить их и использовать повторно.

Но если личность была установлена или покойника сопровождал кто-то из ответственных, конечности не трогали, и цепи приходилось снимать иным способом.

«Смотрите внимательно, щенки. У всех замков один принцип. Надо найти выемку и крошечные шестерёнки. Запоминайте на ощупь. Только так научитесь».

Навык взламывать замки был, пожалуй, единственным полезным умением, которое передал ей отец. Правда, ей требовались хоть какие-то инструменты. Например, тонкая проволока, шпилька… или, на худой конец, брошка.

Оглядевшись, Роэллия заметила на стене небольшой подсвечник. Осторожно подтянувшись к нему, она вытащила почти полностью растаявшую свечу. Под ней обнаружился тонкий металлический штифт, удерживавший её на месте.

Есть.

Дрожащими пальцами она достала оба штифта. В спешке уронила один, но со второй попытки сумела справиться. С лязгом кандалы, сжимавшие лодыжки, раскрылись. Но теперь встала новая проблема.

Как открыть запертую дверь и обмануть рыцаря?

Роэллия подошла к окну, скрытому за гобеленом. Как и ожидалось, оно было перекрыто решёткой.

Попробовать позвать его? Но тот, что за дверью… он же блюет от вони. Зайдёт ли он внутрь? Может, прикинуться больной и, когда приблизится, ударить по голове? Но чем?..

Она украдкой взглянула на сброшенные цепи. Единственное, что хоть отдалённо напоминало оружие — они. Тяжёлые, прочные…

Получится ли?..

Побледнев, Роэллия уставилась на цепь как на заклятого врага. Для её ослабевших рук они были слишком тяжёлыми — даже замахнуться было трудно, не то что ударить. К тому же противник — обученный рыцарь. Он мог увернуться или даже контратаковать. А главное, она никогда не нападала на живого человека.

Но если это единственный способ…

Роэллия уже потянулась к цепи, как вдруг перед ней появилась бабочка. Та самая, синяя особь, сверкала холодным светом и с чарующей грацией кружила над её головой. Прежде чем она успела протянуть руку, бабочка исчезла, юркнув в щель под дверью.

Девушка судорожно зажала рот, чтобы не вырвался вскрик.

Почему она внезапно вылетела наружу — было загадкой. Впервые бабочка её не слушалась. Торопливо прижав ухо к двери, Роэллия услышала голос стражника.

— Что за… Бабочка? Зимой?

От его бормотания сердце Роэллии упало в пятки.

Что делать… что теперь делать?!

Лихорадочно схватив с пола цепь, она вцепилась в неё дрожащими руками и уставилась на дверь.

Да… Может, так даже лучше. Если мужчина, заподозрив неладное, войдёт внутрь — тогда я смогу ударить по голове. По голове…

Она снова и снова прокручивала фразу «по голове», как вдруг синяя бабочка, вылетевшая наружу, вернулась. И в ту же секунду дверь, до этого плотно запертая, распахнулась. В комнату вошёл стражник.

План нанести удар тут же пошёл прахом. Роэллия только начала поднимать цепь, чтобы размахнуться, но потеряла равновесие и рухнула на спину.

Чёрт!

Всё насмарку. Я всё испортила… — пронеслось в голове, пока она с мёртвенно-бледным лицом смотрела на рыцаря.

Но тут произошло нечто странное.

…Что?

Мужчина прошёл мимо лежащей на полу Роэллии. Не веря своим глазам, она обернулась: паладин шёл к синей бабочке, присевшей на стену. Он шёл к ней, заворожённый, будто Роэллии и вовсе не существовало.

Это шанс. Она не понимала, что происходит, но одно знала точно: упускать его нельзя.

23

Роэллия смутно догадывалась, что та бабочка околдовала мужчину, но не хотела вдаваться в подробности. Да и некогда было раздумывать. Надо было спешить, пока не пришёл товарищ того рыцаря.

По лестнице идти было рискованно — можно было столкнуться с кем-нибудь, поэтому девушка кинулась к окну в коридоре на втором этаже.

За узким оконным проёмом, в который она с трудом могла протиснуться, виднелось чистое небо, так и манившее её.

Наконец-то свобода. Но прыжок оказался фатальной ошибкой. Пытаясь вырваться с вражеской земли, она угодила прямиком в объятия вражеского полководца.

«Куда это вы собрались?»

Голос прозвучал так близко, что она почувствовала дыхание мужчины. Низкий, спокойный, искажённый смехом — от этого звука сердце провалилось куда-то под землю.

Когда она подняла голову, то встретила его взгляд, полный отвращения и презрения. Будто он смотрел на нечто, чего не должно было существовать. Одного воспоминания об этих глазах хватило, чтобы её бросило в дрожь.

Дочь мрачного могильщика. Торгашка трупами. Плебей ниже прочих плебеев...

Ничего нового. Она давно привыкла к насмешкам и отвращению. В неё кидали камни, крича, чтобы она не смела вылезать с кладбища, а когда Роэллия повзрослела, к отвращению добавились похотливые взгляды мужчин, желавших её «попробовать».

Так что насмешки, ненависть и презрение уже не ранили Роэллию. Пока ей не угрожали напрямую, она могла вынести даже самые гадкие взгляды.

…Но этот мужчина смотрел иначе.

От его взгляда она невольно съёжилась и застыла. Пронзающее презрение в этих ярко-синих глазах обжигало.

Почему? Почему именно он внушает такой ужас? Она размышляла над этим, когда в тишине вдруг раздались шаги. Тяжёлые, властные — это мог быть только он.

Роэллия в страхе вжалась в угол комнаты. Цепь, прикреплённая к ошейнику с тяжёлым звоном потянулась следом. Прежде сковывавшая её ногу, теперь она украшала шею в наказание за попытку побега. Из-за её веса голова постоянно клонилась вниз, а плечи ныли от боли.

В следующую секунду дверь распахнулась, и в комнату легла высокая тень. Роэллия не отрываясь смотрела на неё, уставившись в пол.

Когда его сапог остановился перед её босыми ногами, он резко схватил девушку за волосы.

— Что ты сделала с моим рыцарем?

Тощее тело пошатнулось под звон цепей. Шероховатая кожаная перчатка впилась в пряди, и она резко наклонилась вперёд.

Синие глаза, контрастирующие с чёрными волосами, пристально смотрели прямо на неё. Глаза этого мужчины напоминали замёрзшее озеро. Казалось, лёд толстый и прочный, но стоило сделать неверный шаг — и он треснет, поглотив неосторожного зеваку.

Холодная острота этого взгляда сковала Роэллию, но в то же время… странным образом ей захотелось разбить трещины в его глазах, разрушить их полностью.

Мужчина, убивший Дитриха.

Нет. Нет… Дитрих наверняка жив. Он не убийца, он лишь поставил Дитриха на грань смерти.

Сдерживая рвущийся наружу стон, она с трудом отвела взгляд и ответила:

— Ничего.

— Ха.

Из его губ вырвался презрительный смешок: такой ответ был просто нелеп.

Пальцы, вцепившиеся в волосы, сжались сильнее. Тонкая шея выгнулась до предела, она могла сломаться от малейшего усилия.

— Ты ничего не сделала, а паладин вдруг сошёл с ума и сам открыл дверь заключённой? Да ещё тот самый, которого тошнило от смрада, что исходил от тебя?

Он допрашивал её сладким голосом, и Роэллия вспыхнула от стыда. Но всё же внутри у неё всё протестовало — обвинения действительно были несправедливы. Появившаяся из ниоткуда синяя бабочка явно действовала не по её воле, и Роэллия сама до конца не поняла, что тогда произошло.

— …Он сам открыл дверь.

Её глухой голос лишь усилил ледяную стужу в синих глазах.

— Сам.

Хьюго прошипел это слово с омерзением. Повторив его несколько раз, он вдруг наклонился к её уху и холодно прошептал:

— Позови бабочку.

Не надо было реагировать, но она, как дура, вздрогнула. Роэллия стиснула зубы, опустив глаза.

— Не могу.

— «Не могу», «не знаю», «не так». Это весь твой словарный запас?

Уши пылали от язвительного тона, но губы оставались сжатыми.

Он фыркнул и резко отпустил её волосы, оттолкнув от себя. Потом схватил гремящую цепь, и, рассеянно перебирая звенья, сказал лениво:

— А снимать кандалы у тебя хорошо получается. Где научилась? Ах да, опять скажешь, что не знаешь?

Она не могла сказать правду, потому и молчала. Девушка не поднимала глаз, поэтому не видела, с каким выражением паладин на неё смотрит, но его взгляд жёг кожу.

— Ты источаешь странный аромат, призываешь загадочных бабочек, соблазняешь и одурманиваешь моего рыцаря, а потом ещё и сбежать пытаешься. И при этом смеешь говорить, что ты не ведьма?

Его бесстрастный голос контрастировал с жестокостью, с которой он натягивал цепь. Он отлично видел, как её тело слабо дёргалось каждый раз, но это его не останавливало.

Собрав последние силы, Роэллия подняла голову. В её влажных глазах отразилось бесстрастное лицо мужчины.

— …Я человек, — с трудом сдерживая рычание, процедила она. — Я родилась человеком. Выросла как человек.

Она выплюнула это в лицо мужчине, чьи глаза не выражали ни капли понимания.

— Вы получили силу от Бога, но это не делает вас богом… Я тоже просто человек.

Губы дрожали, но она не отводила взгляда. И эти глаза цвета молодой листвы, блестящие от слёз, были полны отчаяния. Она смотрела на него с вызовом, но в её взгляде не было ни капли угрозы — только беспомощность.

Вот такими глазами она и морочит головы мужчинам.

Тем, у кого разум помутнён, наверное, всё равно, как она выглядит. Грязь, рвань — всё прощается, если есть этот взгляд.

Он не знал, как Флона скрывает свой аромат, но был уверен: когда понадобится, она точно вызовет его по собственной воле.

Нет. Даже если не аромат — в ней точно есть что-то, что будит желание. По крайней мере, для Хьюго это были глаза.

— Знаешь… по-моему, ты уже не человек.

Те самые глаза — дрожащие, перепуганные, и в то же время пытающиеся дерзить и бросать ему вызов — вот они и задевали.

— Ты была человеком.

В ответ на его ледяные слова по влажным изумрудно-зелёным глазам пробежала лёгкая рябь. Именно этот взгляд пробуждал в нём садизм, который он годами прятал под личиной святого служителя.

Хьюго резко дёрнул цепь, которую до того лениво перебирал пальцами. Женщина пошатнулась, словно марионетка.

— Ч-что вы…

Как собака на привязи, она покорно поплелась за ним, не в силах вырваться. Он потащил её, не оборачиваясь. Сопротивление было бесполезно.

— Пу… пустите! Пожалуйста, нет!

Она крикнула, но голос звучал слабо, а вокруг не было ни души. Единственное, что утешало — Хьюго увёл её недалеко. Комната, куда он направлялся, была рядом с его собственными покоями.

Когда они вошли в мрачную, сырую комнату, в нос ударил запах влаги. Лампа на стене, крошечный заброшенный камин и жалкий лучик света из окна размером с ладонь — это была простая умывальная для гостей флигеля.

Увидев посреди комнаты наполненную до краёв деревянную бочку, Роэллия побледнела. В её испуганных глазах вспыхнула искра. Как загнанная в угол крыса, готовая укусить, она оскалилась и напряглась.

— Если тронешь меня… я не с-стану просто терпеть!

Угроза из уст девушки с цепью на шее звучала почти жалко.

Мне полагается изображать испуг? Холодная усмешка скользнула по его лицу, прежде чем Хьюго резко дёрнул цепь и прошептал:

— Если душа твоя осквернена, хотя бы тело должно быть очищено. И этот отвратительный смрад… возможно, он тоже часть твоих уловок.

Она не успела осознать, что он имеет в виду, как в следующий момент тело рванулось назад — Хьюго неожиданно выпустил цепь из рук.

24

Тело, сопротивлявшееся до последнего, не выдержало и секунды и рухнуло в бочку. Из-за железного ошейника ей было трудно удержать равновесие.

Падая навзничь, она с грохотом врезалась в стенки бочки, вздрогнула от ледяной воды, подпрыгнула и резко вскочила. Её лицо побелело, а дыхание стало прерывистым.

Губы дрожали. Она в ужасе уставилась на Хьюго.

— Чт… что ты, что ты делаешь…

— Раз уж ты сама мыться не собиралась, вот я и помог. Неужели…

Бам! Хьюго резко ударил по краю бочки ладонью, подался вперёд и прошептал хриплым голосом:

— …Неужели мне придётся ещё и мыть тебя своими руками? Даже для меня это слишком жестоко.

Роэллия вздрогнула и резко отпрянула.

— Н-не смей… не прикасайся ко мне…

Её смертельно бледное лицо, — как будто девушка и правда верила, что он способен на что-то подобное, — показалось Хьюго абсурдным. Настолько, что только сильнее разозлило его.

Он посмотрел на неё с откровенным отвращением, скользя взглядом по промокшей насквозь фигуре.

Старое зимнее платье с ватной подкладкой тяжело облепило худые, дрожащие плечи. Дыхание сбилось, и в углублении между ключицами скапливались капли воды. Ни в одной её черте не было ничего, что могло бы возбудить похоть или вызвать развратные фантазии.

Поверхность воды, некогда прозрачная, была теперь покрыта мутной грязью — отвратительно и только. Выглядела она как промокшая мышь, но в глазах всё ещё теплился слабый огонёк. То была жалкая злость и ничтожная решимость.

Злишься на меня? И как ты, ничтожество, посмела?

— Думаешь, я ради тебя плюну на свои принципы и полезу лапать? Слишком много ты о себе возомнила. Перестань корчить из себя невесть что и двигайся сама. Если не хочешь, чтобы стало ещё хуже.

Роэллия судорожно сжала губы, стараясь не задохнуться. Что же теперь делать…

Вода постепенно темнела. Время шло, и жидкость становилась всё холоднее. Хьюго Брайтон, казалось, не собирался уходить, пока она не помоется. Прислонившись к стене, он не сводил с неё глаз.

Губы всё ещё подрагивали, но Роэллия злобно глянула на него и процедила:

— Красивый, да пустой…

Голова Хьюго чуть наклонилась в сторону. Он непонимающе приподнял бровь.

Ему ответил тонкий, почти прерывающийся голос:

— Даже если кто-то кажется красивым и благородным — это не значит, что он хороший.

— Демон для паладина — злейший враг.

Роэллия опешила и резко парировала:

— Сначала ведьма, теперь демон? С какой стати?! Я ведь ничего дурного не сделала!

— Разве демон становится демоном только после совершения злодеяния?

— …Что вы сейчас сказали?

— Если ещё ничего не совершил и невиновен, зачем тогда ловят крысят?

— То есть… в ваших глазах я — крыса из сточной канавы?

— Ты же сама называла себя скотиной. А быть крысой тебе не по нраву?

Голос его был ровен и холоден, и оттого ранил ещё сильнее.

Роэллия молча смотрела на него, глаза её налились красным. Она злобно прищурилась, вцепилась пальцами в край бочки и резко поднялась. По мокрому телу заструилась вода.

На лице Хьюго промелькнуло напряжение, но Роэллия ничего не заметила.

Она вышла из бочки и зашагала к нему. Если это можно было назвать шагом: девушка почти бросилась на него. С лицом, перекошенным от боли, она схватила мужчину за руку, прижала его ладонь к своей шее и закричала:

— Давай! Трогай! Разве моя кожа холодна? Разве я бесчувственная тварь без крови и слёз?! Вы заклеймили меня ведьмой и демоном, а теперь ещё и обвиняете в том, чего я не делала! Не вы ли тогда настоящие злодеи?!

В её крике слышалась не только ярость, но и отчаянная, горькая обида.

Мужчина, обладая достаточной силой, чтобы стряхнуть её одним движением, не двинулся с места. Только спокойно наблюдал за истерикой, цепко следя за каждой чертой её лица, искажённой гневом.

— Я человек! Как и ты! Ты же считаешь себя человеком, хоть и машешь цепями с помощью своей «священной силы»! Я… я тоже человек! Никому не делавшая зла, невинная…

Её крик внезапно оборвался. Взгляд дрогнул, и перед глазами невольно возник образ. Отец, упавший без сознания. Бабочка, кружившая над его телом. И они с Дитрихом, бросившие его.

Губы, только что твердившие о невиновности, онемели.

Хьюго внимательно следил за каждым движением, за малейшим изменением в выражении лица и вдруг слегка наклонил голову и тихо произнёс:

— Не существует безгрешных людей.

Шёпот, скользнувший в ухо, задел её чувство вины.

Он не отводил взгляда от застывшего лица и вновь заговорил почти ласково:

— Потому и нужно покаяние.

По-ка-я-ни-е.

Всего лишь одно слово из пяти слогов, но они больно вонзились в сознание. Бурный поток слов Роэллии иссяк.

— Нет…

Не зная, что именно отрицает, она замотала головой.

Покрасневшими глазами девушка уставилась на того, кто так безжалостно загнал её в угол. Хотя именно она вырвалась из воды и набросилась на него, но больно сейчас было только ей.

Роэллия попыталась отступить. Она хотела держаться от него подальше, что-то в нём пугало и отталкивало.

Но в тот самый миг он сильно стиснул шею, которую она сама ему подставила.

— Хн!

Хьюго, до этого лишь пассивно позволявший ей прижать руку к шее, внезапно сжал пальцы. Грубая текстура кожаной перчатки беспощадно впилась в хрупкую шею. Нежная кожа исказилась под давлением, повторяя форму пальцев.

Испуганная Роэллия задергалась, вцепившись в его руку.

— Д-дышать… не могу… ха-а…

Она забилась, царапая его запястье, пыталась оторвать руку, сдавливавшую горло. Он слегка ослабил хватку, будто это было всего лишь предупреждением. На тонкой шее, которую, казалось, можно сломать одним движением, яростно пульсировали вены, словно сама жизнь отчаянно боролась за существование.

— Истинное зло не приходит с чужим лицом — оно прячется за знакомым.

Он медленно провёл пальцем по бешено колотящемуся сосудику и посмотрел ей прямо в глаза. В глаза демона, что смотрит так наивно и по-детски чисто.

— Тёплая плоть — не доказательство невинности. Времена нынче такие: люди становятся демонами, а демоны надевают человеческие маски.

Он толкнул её назад, а сам плавно приблизился.

Его голос, тихий и размеренный, проникал в сознание подобно молитве, обращённой к грешнику. Сердце Роэллии сжалось, будто она и вправду была виновна.

— Вот почему человек обязан всегда быть начеку.

Она, кто секунду назад сама бросилась к нему, теперь спешно отступала. Пройдённый с яростью путь обратился дорогой страха.

— Именно поэтому нужно очищать тело и душу от скверны.

Не желая отступать дальше, она замерла, а он вплотную приблизился, подавляя её своим присутствием. Тело Хьюго было словно камень: огромное, плотное, тяжёлое. Против него Роэллия была просто ничем, и он мог раздавить её, даже не заметив.

Он слишком близко.

И хотя он больше не сжимал ей горло, дыхание всё равно перехватывало. Чем ближе он подходил, тем сильнее ей казалось, что она задыхается. В момент, когда она в ужасе попыталась отступить ещё дальше, пятка наткнулась на что-то.

Прежде чем Роэллия осознала, что это бочка, из которой она вышла, рука мужчины скользнула вниз по её шее. Пальцы прошли по ключице, трепещущей от прерывистого дыхания, и остановились на костлявом плече.

— И держаться подальше от таких грязных существ, как ты.

Он подтолкнул её. Роэллия отлетела, наткнувшись на край бочки. Неудачный наклон — и равновесие было потеряно.

В этом замедленном падении мир перевернулся вверх дном, и вода приняла её тело.

25

Падаю. Нет, не просто падаю — проваливаюсь.

В страхе перед падением Роэллия беспомощно замахала руками, но ухватиться было не за что.

Плюх! Она упала головой вниз, и дыхание полностью перехватило. Из-за перевёрнутой перспективы казалось, будто она не в бочке, а в бездне, засасывающей в глубину. Звуки остались на поверхности, а её тело тонуло в глухой, звенящей тишине. Бочка, рассчитанная всего на одного человека, пожирала её без остатка.

…Спасите меня!

В панике Роэллия замахала руками, пытаясь нащупать спасение. Сквозь брызги и рассыпавшиеся во все стороны капли она увидела холодные глаза, спокойно наблюдающие за ней. Даже ребёнок, который смотрит на муравья, застрявшего в капле воды и медленно умирающего, не был бы таким бесчувственным. Эти пустые глаза были холоднее отвращения и презрения.

В тот момент, когда она это осознала, что-то шевельнулось в сердце Роэллии, стиснутом страхом смерти. Бесцельно метавшиеся руки и ноги нащупали край бочки. Слабые пальцы не раз соскальзывали, но в конце концов она сжала их из последних сил и ухватилась. Мягкое тело билось о стенки, но, пробиваясь сквозь сопротивление воды, она изо всех сил вытащила голову наружу.

— Ха-а… ха-а!

Воздух и вода одновременно хлынули в дыхательные пути. По её лицу струилась влага, и она не могла понять — то ли это слёзы, то ли вода. Отдышаться не получалось, грудь быстро вздымалась и опускалась. Протерев глаза, она прошептала дрожащим голосом:

— Вы… вы и правда… ужасный человек.

— Если раб Адеморса остаётся «добрым человеком» перед Флоной или кем-то вроде неё, разве это не есть настоящее падение?

Равнодушный ответ Хьюго прозвучал без тени раскаяния. Эта непробиваемая враждебность, не оставляющая ни малейшего просвета, повергла Роэллию в отчаяние.

Столкнувшись с этой безоговорочной убеждённостью в том, что она — «зло», девушка почувствовала, что даже её собственная вера в себя пошатнулась. В душе вскипело возмущение.

Сквозь посиневшие от холода дрожащие губы прорвался голос, сдавленный от гнева:

— Если я зло… тогда зачем Бог вообще позволил мне родиться?

Хьюго, не ожидавший такого вопроса, удивлённо уставился на Роэллию. Но уже в следующую секунду паладин ответил холодно и невозмутимо:

— Даже Бог не может остановить чьё-то рождение.

— Раз Он не может остановить рождение, то почему вмешивается в смерть?

— Чтобы искоренить вред. Как отсекают гниющую конечность, чтобы спасти тело.

— И какой же вред, по-вашему, приношу я?

— Флона развращает людей. Разжигает распри, пробуждает алчность.

Опять то же самое. Флона развращает. Флона подстрекает к войнам. Флона рождает алчность и ведёт людей к погибели. Поэтому её нужно уничтожить.

Он подавлял само её существование, обвинял в разврате, которого даже не видел.

Роэллия, сжав онемевшие от холода синие губы, зло перебила:

— А вы сами это видели?

Её дерзкий вопрос на миг остановил его.

Роэллия не упустила момент и быстро продолжила:

— Видели ли вы, как я развращаю людей? Если вы про тот день, когда пришли за мной, то это плохой пример. Кто тогда дрался? Дитрих с вашими людьми? Нет. Это была не битва. Это была односторонняя резня.

Её голос дрожал, будто вот-вот прервётся, но она не замолкала. К счастью, он не мешал ей говорить. Не поднял руку, чтобы ударить за дерзость, не пнул ногой. Паладин лишь смотрел на неё с нечитаемым выражением лица. Холодные синие глаза и тяжелое молчание давили на неё, но Роэллия всё же нашла в себе смелость продолжить.

— А если… если вдруг мы не зло? Если мы невиновны? Тогда выходит, вы убили невинных, лишь потому что подозревали нас в грехах. Разве можно это простить? Или достаточно просто прикрыться именем Бога и уже можно устраивать резню?!

Она стиснула зубы. Холод воды сковал ноги, голова кружилась, но она не отводила взгляда, выдерживая его молчаливое давление.

Несмотря на полные ярости слова, он оставался безмолвен. Хьюго просто разглядывал её, будто собирался содрать кожу и мясо до костей. После долгой паузы он наконец заговорил:

— Сеять сомнение в Боге — вот дело зла. Точно так же, как ты сейчас пытаешься поколебать меня своими словами.

— Если ваша вера может пошатнуться от слов обычной еретички… можно ли вообще назвать это верой?

Грешница посмела поставить под сомнение «абсолютную веру».

В её налившихся кровью глазах пульсировала безысходность, и в этом было что-то жалкое. Но, странным образом, именно это задело в нём какую-то мазохистскую жилку. На лице Хьюго, до того бесстрастном, появилась холодная улыбка.

— Ты и правда ведьма.

Слова прозвучали как приговор. Всё равно кто она — теперь он решает: она ведьма.

Роэллия почувствовала, как силы покидают тело.

Неужели всё бесполезно? Сколько ни кричи, ни бейся в отчаянии — всё как писк загнанной в угол крысы? Просто раздражающий, отвратительный шум?

Запоздало накатило головокружение. Или, возможно, это была обида. Роэллия зажмурилась и судорожно вдохнула. В голове стоял хаос, мысли крутились одна за другой, но, стиснув зубы, она всё же нашла, что сказать:

— Кто-то однажды сказал: «Справедливость принадлежит победителям». А значит… сильные утверждают, что есть добро?

Мёртвые не могут говорить, а мнения побеждённых ничего не стоят перед лицом победителей. Сколько женщин, наречённых «Флонами», вот так умирало раньше? Возможно, не все из них были добры, но уж точно и не все порочны…

Об их жизнях не рассказывали славных историй, относились к ним как к сиюминутной забаве. Люди посмеялись, посудачили и забыли. Точно так же, как забудут сейчас и меня.

До того как Роэллия стала Флоной, в её картине мира они были просто «распутницами» из слухов. Таинственные, чарующие и чуть пугающие — такие, о ком говорили вполголоса, слышали случайно, передавали из уст в уста.

Истории в историях, предмет интереса среди потока равнодушия. Не более.

Никто не пытался услышать, что они хотели сказать. Их голосов нигде не было. Если всё, что о них говорили, превращалось в истину, то, может, именно поэтому они и становились ведьмами?

Если их сделали ведьмами потому, что они оказались побеждёнными...

Роэллия подняла горящий взгляд и встретилась с высокомерными синими глазами, что смотрели на неё свысока. В жарком полубреду язык вдруг вышел из-под контроля.

— Тогда если выиграю я… я стану добром?

Голос был тонким и дрожащим, но слова — дерзкими.

Гарго — страна, где религия определялась с рождения даже для королевской семьи. Здесь, где паломничество к святыням, мессы и молитвы были повседневностью, осмелиться рассуждать о добре, установленном Богом… Это уже не смелость. Это дерзость, безрассудство, достойное глупца.

Но это безрассудство задело что-то, скрытое глубоко внутри Хьюго. Её тон, взгляд, слова, гнев — всё раздражало притуплённые нервы. Как кремень, ударяющийся изо всех сил о твёрдый камень, между ними высеклась маленькая искра.

Хьюго скривил губы в странной усмешке и неторопливо пошёл мимо Роэллии.

— Мой Бог лишил меня чувств. Теперь я не ощущаю запахов, вкуса, холода.

Его голос тихо прозвучал в сырой комнате для омовений. Роэллия, застыв, с тревогой проводила его взглядом. Он подошёл к стене, снял с крюка масляную лампу.

Что он делает?..

Пока она недоумённо смотрела, паладин вытащил сухую траву, сложенную в камине, и перенёс на неё огонь. Бросив маленькую искру в кучу дров, он подложил смолу и раздул пламя кочергой.

В прохладной комнате начал распространяться жар.

Неужели он развёл огонь для меня?.. — удивлённо подумала она, уставившись на него. Но тут Хьюго, бросив растопку, вдруг голыми руками полез в костёр и стал переворачивать поленья.

Роэллия в ужасе прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.

Сначала пошёл запах горелой мокрой ткани, затем — обугленной плоти. Но он, как ни в чём не бывало, вытащил руку из огня. Покрасневшая, обожжённая кисть была ужасна.

Роэллия, и так едва державшаяся на ногах, почувствовала, как они затряслись.

26

— Ч-что… что ты… делаешь…

— Не надо корчить такое лицо. Пламя не может причинить мне боль, — безразлично пробормотав это, он сосредоточил священную силу в руке.

В его ладони вспыхнуло голубоватое, чистое, как лунный свет, сияние — расплавленная плоть восстановилась, будто ничего и не было.

При виде этого невероятного зрелища в глазах Роэллии вспыхнул ужас.

Он называл меня ведьмой, но разве тот, кто способен на такое, может считаться человеком?

Она слышала, что жрецы, обладающие большой священной силой, могут приживить отрубленную руку или восстановить обожжённую кожу. Но слышать — не то же, что видеть собственными глазами.

Тем более, он сам нанёс себе рану и сам же её исцелил… Разве священная сила не бессильна против собственных ран? Неужели этот человек уже перешагнул даже этот предел?

Роэллия побледнела.

Увидев такое, никто не смог бы усомниться в существовании «Бога». Даже она, почти не верившая, ощутила: тот самый бог, которому они так слепо поклоняются, вдруг стал пугающе реален.

Убивать или нападать мог каждый. И женщина, и мужчина, и бандит, и рыцарь — неважно кто. Даже если этот человек размахивает оружием, в котором струится голубая сила, даже если управляет цепями — в этом ещё нет ничего невозможного.

Но исцелять раны, восстанавливать расплавленную плоть — это совсем другое.

Чудо…

Да, чудо.

По крайней мере, для Роэллии сила «исцеления» не могла быть ничем иным.

И тот, кто это чудо ей показал, — посланник самого Бога — вдруг повернулся к ней и заговорил:

— Возможно, он создал меня таким, чтобы я мог покарать подобных тебе: тех, кто дурманит людей своим ароматом.

Мой Бог велел мне убить тебя.

Сердце в груди глухо упало. Слово «покарать» прозвучало так, будто у неё над головой занесли топор.

— Может, ты и права: победитель становится правым. Идеология сильного может стать добром.

В камине горел огонь, в комнате стало теплее, но Роэллия дрожала сильнее, чем прежде.

Мужчина сжал и разжал ладонь, на которой не осталось ни следа повреждений, и взглянул на неё.

— Даже если это и правда… думаешь, ты сможешь победить меня?

…Нет. Не смогу. Как можно превзойти само чудо?..

Немыслимо. Но язык оцепенел от шока, и она не смогла выдавить из себя даже это.

— Если настанет день, когда ты превзойдёшь моего бога… тогда я первый преклоню перед тобой колени и поцелую твои ступни.

Как хищник, загнавший добычу в угол, он неторопливо подошёл к ней. Роэллия отшатнулась, но в тесной комнате некуда было отступать.

— Так что попробуй. Покажи, на что способна.

Голос мужчины с пронзительными, сияющими синим глазами спокойно разнёсся по влажному, тёмному помещению.

— Блудница, именуемая Флоной.

Роэллия вдруг снова почувствовала, как горло сдавливает невидимая петля.

В мире было две вещи, которые Хьюго Брайтон ненавидел больше всего.

Первая — шлюхи. Вторая — прелюбодеяние.

Потому что его первое убийство было связано именно с ними.

Банальная история. Отец, таскавшийся по борделям, в конце концов вернулся домой с венерической болезнью и заразил мать.

До тошноты мерзкая история.

— Любимый, прошу, хватит… Помоги мне…

— Грязная мразь! Кха! Тьфу! Не смей ко мне прикасаться!

Даже когда его жена умирала из-за его же грязи, мужчина обвинял её в неверности.

Отец, брызжа слюной и крича, что у него нет никакой болезни, ушёл из дома и в конце концов был найден мёртвым у реки: сутенёр забил его до смерти за то, что тот совал свой вонючий член шлюхам.

— …Не подходи, Хьюго.

Мать, назвав сына в честь святого и желая ему благословенной жизни, оттолкнула ребёнка, когда тот потянулся к ней.

На самом деле, смерть отца не тронула его. Он даже считал это благом.

Но потом состояние матери резко ухудшилось после «лечения» у шарлатана, обещавшего избавить её от болезни.

Что-то пошло не так, и с тех пор она больше не вставала с постели.

От пролежней на спине пахло гноем, а из нижней части тела, неспособной к движению, шёл резкий запах нечистот.

Со смирением на лице, уже ни на что не надеясь, она обратилась к сыну, свернувшемуся клубком в углу:

— В нижнем ящике комода… есть немного денег.

Голос был еле слышным. Мальчик лежал, уткнувшись лбом в колени. Он не шелохнулся, будто ничего не услышал.

— Этого мало, но всё равно лучше, чем оставаться здесь…

Но она знала, что сын слышит, и потому из последних сил прошептала эти слова.

— …Не хочу.

— Иди, Хьюго.

— Не хочу!

Женщина, почувствовав приближение собственной смерти, из последних сил гнала ребёнка прочь, уговаривала его уйти как можно скорее. Но мальчик заткнул уши, не давая словам проникнуть внутрь.

Не хочу. Не хочу. Не хочу.

Он не хотел бросать мать. Даже в этой грязной и вонючей подворотне её объятия были единственным уютом, единственным ароматом, который он знал.

В этом мире, полном злобы и жестокости, только мать была к нему добра.

Его родина была в её объятиях.

Она, поверженная блудом мужа и лежащая без сил, была для него всем сущим. Его раем.

Даже живя в этом аду, она оставалась набожной. Каждое утро тщательно мыла руки и ноги, очищала тело, неустанно молилась.

«Однажды всё станет лучше».

«Мир, в котором будет жить мой сын — ребёнок, носящий имя твоего любимого святого, — пусть он будет хотя бы немного добрее».

Жаль, что эти молитвы были не для неё. Что даже самое малое она просила не для себя, а всё посвящала сыну.

И, может быть, поэтому её тело разрушалось, а сын ни разу серьёзно не болел. Хотя голод был обычным делом, он рос крепким и удивительно красивым.

Мальчик ненавидел себя за это.

Божье благословение должен был получить не он, а его мать. Вся эта бедная, достойная жалости женщина — только она и должна была его получить.

Но мольба безбожника не может превзойти молитву истинной верующей.

И потому его мать — самая прекрасная из всех несчастных — с каждым днём всё больше разрушалась и угасала.

— Уходи, прошу тебя!! Прочь! Исчезни! Хьюго, исчезни с глаз моих!!

Опираясь на локти, она подняла своё измученное тело и, чтобы выгнать сына, швыряла в него всё, что попадалось под руку.

Мальчик молча принимал каждый удар, а когда бросать стало нечего, просто посмотрел на неё.

В синеве его глаз отражалось её лицо, искажённое отчаянием. В тот момент Хьюго почувствовал, что скоро его накроет огромное, невыносимое горе.

Он поднялся, подошёл к комоду и открыл нижний ящик, как говорила мать.

Там оказалось лишь несколько монет — хватило бы разве что на пару буханок хлеба.

Наверное, мать прятала их изо всех сил, чтобы отец не отобрал.

Хьюго сжал монеты в кулаке, посмотрел на мать в последний раз и вышел из дома.

Сухая, как скелет, женщина с впалыми щеками пристально смотрела ему вслед, пока он не закрыл за собой дверь.

Мальчик ошибался.

Этих денег не хватило бы даже на один хлеб.

Особенно на тот, который он искал: мягкий, ароматный, тающий во рту. За несколько жалких монет его не купить.

Но он не мог отказаться от мечты. Хьюго бродил по улицам, помогал другим, терпел побои и понемногу собирал ещё.

Когда нужная сумма, как ему казалось, была собрана, он отправился в самую известную пекарню на рынке. Но хозяин оказался холоден и непреклонен.

— Денег не хватает, малыш. За них ты этот хлеб не купишь. Зато могу дать тебе полбулки ржаного — бери, если хочешь.

— Я… я потом принесу остальное! Пожалуйста, только сегодня…

— Эй, ты! Нет у тебя денег — и думать о еде нечего!

Хозяин уже собирался выгнать его, как вдруг замер.

Он замахнулся широкой, грубой ладонью, но внезапно схватил мальчика за щёку и резко приподнял лицо.

В глазах мужчины вспыхнуло что-то отвратительное, жадное.

— Ты... лицо у тебя такое миленькое, прямо как у девчонки. И кожа белая...

Шершавые пальцы медленно скользнули по щеке.

Мальчик поморщился от омерзения, но не успел отпрянуть, как хозяин крепко сжал его запястье и тихо сказал:

— Дам тебе две булочки.

Когда Хьюго вздрогнул, распахнув глаза, хозяин уже склонился ближе и прошептал:

— Хочешь... зайдём внутрь?

27

Сейчас для мальчика самым насущным был хлеб. Мягкий, тёплый, ароматный хлеб.

И за эти две буханки владелец пекарни пытался его купить.

Сумасшедший сукин сын!

Грубая брань сама рвалась наружу. Он готов был обругать этого ублюдка, вылить на него поток грязных слов.

Если бы только в этот момент перед глазами не всплыло лицо умирающей матери.

Если бы только не вспомнились влажные, полные мольбы глаза несчастной женщины, с отчаянием провожающей взглядом сына, уходящего за дверь.

Мама.

Слово, слишком горькое, чтобы даже произнести его вслух, заполнило голову мальчика. Он так сильно сжал челюсти, что послышался хруст зубов. Из желудка, пустого уже несколько дней, поднялась желчь, глаза налились кровью.

— Да, да. Ты ведь тоже ничего, правда?

Зловоние изо рта взрослого мужика ударило прямо в нос. Отвратительный, тошнотворный смрад, хуже, чем запах испражнений больной матери.

Но даже тогда мальчик не смог сразу оттолкнуть эту руку. Руку мужчины, покрытую мерзкими, похожими на гусениц, чёрными волосами.

Хьюго был в шоке от самого себя. Ему стало так отвратительно, что подступила тошнота. Даже если он умирал с голоду и был загнан в угол, он не хотел продавать себя, чтобы выжить. Ни при каких обстоятельствах он не желал уподобляться тем, кто вверг их с матерью в эту бездну несчастья.

В дрожащих синих глазах заискрилась ярость.

— Убери руки, поганый ублюдок!

— Ч-что?! Я, видите ли, пожалел тебя, а ты!..

Грубая рука замахнулась, чтобы его ударить, но Хьюго с силой пнул мужчину по голени, и тот повалился.

Хотя он был мал и давно толком не ел, Хьюго с ранних лет отличался крепким телосложением. Не раз он дрался с хулиганами, которые считали его слабым из-за возраста.

— Угх! Ты, ты, ты... паршивец!..

Хьюго ударил по голове булочника, который пытался подняться, без колебаний поднял ногу и наступил ему на пах.

Под подошвой мальчика противно смялось что-то мягкое.

— А-а-ах! Кх…

Когда боль становится невыносимой, человек теряет сознание. Хозяин пекарни, который ещё минуту назад ласкал его руку, пытаясь затащить внутрь, не был исключением.

Хьюго, тяжело дыша, смотрел на потерявшего сознание мужчину и лишь потом до него дошло.

Чёрт… что я… что я наделал…

Не то чтобы его шокировало, что он раздавил пах уроду, который пытался купить ребёнка. Хьюго волновало другое: если сейчас поднимется шум, его схватят, и тогда о хлебе можно забыть.

Он побледнел и нерешительно отступил назад.

И в тот же миг чья-то холодная рука схватила его за запястье.

— Беги. Если попадёшься, тебя убьёт патруль.

Шёпот, доносившийся откуда-то сбоку, пах резким, терпким парфюмом. Не раздумывая, он рванул за незнакомкой.

Развевающееся платье, бледная кожа, густой шлейф духов — всё это мелькало перед ним, пока они бежали.

— Пусти!

С опозданием осознав, что женщина — «одна из них», Хьюго резко остановился и вырвал руку.

— Не прикасайся ко мне своими грязными руками. Шлюха.

С пылающим взглядом он уставился на женщину, губы которой были ярко накрашены красным. Она стояла в тени переулка и, тяжело дыша, смотрела на него сверху вниз.

Она не разозлилась. Не вспылила. Просто смотрела молча. Потом достала из кармана несколько монет и бросила их Хьюго.

— Бери. Надеюсь, ты не отказываешься от денег только потому, что они от шлюхи?

— …Мне не нужно.

— А придутся кстати.

— …

— В ту лавку тебе теперь дорога закрыта. Иди на Роуэлл-стрит. Там есть другая пекарня. Купишь тот хлеб, который хотел.

Она следила за мной? Женщина точно знала, чего он хотел.

Было мерзко. Получать сочувствие от неё… от женщины, похожей на ту, что соблазнила его отца и разрушила жизнь его матери.

— Это… на похороны.

Но следующие её слова заставили все его мысли остановиться.

— Хотела бы дать больше… да я сама почти без гроша.

Похороны? Что это значит?

Хьюго прежде никогда не видел эту женщину.

Для кого эти деньги? Для мамы? Но мама ещё не умерла. Хотя выглядела так, будто может перестать дышать в любую секунду.

Значит… всё-таки для того ублюдка, которого даже отцом называть не хотелось?

Над застывшим мальчиком прозвучал нерешительный голос:

— …Я тоже не мечтала о такой жизни. Просто… даже когда умирала, всё равно не хотела умирать. Вот и вцепилась в это жалкое существование. А потом поняла, что в жизни куда чаще всё идёт не как ты хочешь, а как попало.

Мальчик не понял, о чём она говорит.

«Даже когда умирала, всё равно не хотела умирать. Вот и вцепилась в это жалкое существование»? Детский разум отказывался это осознавать.

Он уже хотел крикнуть, что такие речи — не оправдание, но женщина к тому моменту уже уходила прочь почти бегом, оставив его одного.

На земле валялись брошенные ею монеты. Их было больше тех, что он держал в руке. Мальчик молча смотрел вниз, потом сжал кулаки.

Браслет, что качался на её запястье, вдруг показался ему знакомым, и внезапно Хьюго вспомнил.

Он видел этот браслет в маминой шкатулке с сокровищами, что лежала под кроватью. В той самой шкатулке, которая теперь была пуста…

Хьюго поднял голову и снова посмотрел в сторону, куда ушла женщина. Бежать за ней уже было поздно.

Тем более что упомянутая ею Роуэлл-стрит была в часе ходьбы отсюда. Пекарня могла скоро закрыться. Медлить было нельзя.

Похороны. Похороны. Похороны…

Повторяя это слово, Хьюго собрал все рассыпанные монеты. Она сама их бросила. Деньги не виноваты. А они ему были отчаянно нужны.

Если бедняк из гордости не подберёт брошенные деньги — значит, он ещё не достаточно беден.

Значит, он ещё не настолько голоден. По крайней мере, для Хьюго это было так.

Он побежал на Роуэлл-стрит и купил самый мягкий хлеб из оставшихся.

Когда аромат хлеба ударил в нос, живот болезненно сжался от голода. Желудок, усохший за несколько дней без еды, взвыл от боли.

Мальчик проглотил слюну, уткнулся носом в пакет с хлебом и глубоко вдохнул. Он не мог съесть его, но хотя бы запах хотел почувствовать. Закрыв глаза, Хьюго вдыхал его снова и снова.

— …Мне и этого хватит.

Мальчик, удовлетворённый аппетитным ароматом сливочного масла и муки, крепко прижимал хлеб к груди и бежал, не разбирая дороги.

Нужно успеть. Пока не стало слишком поздно. Пока не остыло тепло свежеиспечённого хлеба.

Перед смертью мама говорила, что хочет попробовать мягкий хлеб — такой, чтобы не больно было жевать. С насыщенным сливочным ароматом, от которого на душе становится тепло.

Хьюго тоже долго голодал, но не так, как его мать. Даже тяжело больная, она изо всех сил старалась отдавать ему всё…

Впереди оставалось ещё столько же пути, сколько он уже пробежал, но мальчик не останавливался. Потому что волновался за оставленную мать. Тот тоскливый, пронизывающий взгляд, которым она провожала его уходящую спину, леденил душу и не давал покоя.

И вот, сбив дыхание, он добежал до дома. Не желая терять ни секунды, распахнул дверь и увидел…

— Мама!

В нос ударил резкий запах крови. Мать, у которой не хватало сил держать нож, бессильно уронила изрезанное запястье, а вокруг были брызги засохшей крови.

И всё же она была ещё жива. Жива и плакала, мучительно умирая.

— П-почему… почему ты… почему ты вернулся…

Увидев Хьюго, в её глазах смешались надежда и отчаяние.

— Не... не надо было... у-ух... возвращаться...

— МАМА!!!

Хьюго снова бросился вперёд на подгибающихся ногах. Туда, где всё смешалось: запах мочи, гноя, пролежней и крови.

К матери, которая застряла между жизнью и смертью.

— Хю… Хьюго…

Женщина смотрела на сына заплаканными глазами. В потухшем взгляде читалась мука, сознание уже затуманилось.

Потрескавшиеся, пересохшие губы дрожали от холода. Слёзы, густые как сукровица, текли по щекам, когда она прошептала:

— Больно… Хьюго… маме так больно…

— Мама! Я спасу тебя, я спасу, правда!

— ...Очень... больно. Хочу... чтобы перестало...

— …Мама…

— Не хочу… больше болеть…

Худая, окровавленная рука со всей силы сжала ладонь Хьюго. И тогда мальчик…

28

Хьюго вынырнул из раздумий и посмотрел в сторону окна, за которым занималась заря.

Добро далеко, а зло — рядом.

Он был сыном Папы и потому почитаем, но сам родом из сточной канавы. И именно поэтому лучше других понимал грязь Роэллии. Но только понимал — не более.

Возможно, она и правда невиновна, как утверждает.

Но… и что с того?

Если крыса выбралась из помойки, она перестаёт быть крысой?

Если облить грязную крысу водой, разве она станет кроликом или коровой? Нет. В основе она всё та же крыса. Так же, как и он — в основе всё тот же, кем был.

Покойный Папа, взявший его под опеку, с болью смотрел на ту яростную ненависть, с которой Хьюго относился к себе.

Когда в детстве он говорил, что не понимает, зачем жить, будучи таким грязным, Люциул внимательно выслушал этот холодный цинизм и указал ему путь.

«Твоя ненависть — то, что заставит тебя жить. Всю жизнь ты должен следовать за добром и истреблять зло. Только так ты сможешь очиститься».

Человек рождается чистым и взрослеет, покрываясь грязью. Хьюго понял: как святой рыцарь, он должен очищать всё нечистое — это и есть его предназначение.

А чтобы собирать грязь, нужно самому испачкаться. И, быть может, именно потому, что он уже был запятнан, он лучше всех подходил на роль меча Божьего.

Чистота — это слабость. Как белоснежная бумага пачкается быстрее всего, так и невинность рушится от малейшего воздействия. Адеморс стремился защитить его именно это.

Флона, что совращает невинных и толкает их в пучину разврата, нарушила и исказила цель, что была священна и благородна. Похоже, королева нашла этой женщине некое «применение». Но это было недальновидно.

Таким, как она, не место в этом мире. Их следует как можно скорее стереть.

«Если я выиграю… Значит, я тоже смогу стать добром?»

Она, дрожащая даже от холодной воды, осмеливается сказать, что победит Бога?

Нахалка. Дерзкая, беспардонная.

Её безрассудство вызывало у него усмешку.

Ну что ж. Тогда я стану для неё первым и последним испытанием.

Демоны, Уроборос, блудницы и шлюхи, а ещё мужчины, жаждущие их оседлать…

Милосердие не нужно тем, кто оскверняет этот мир.

Паладин был готов к отъезду ещё до рассветного крика петуха.

Настоятель и братья монастыря, всё это время державшиеся тише воды, ниже травы, с первыми проблесками зари впопыхах выбежали проводить его, сияя облегчёнными лицами.

Всего за три дня у и без того пожилого настоятеля лицо заметно осунулось.

— Вам предстоит долгий путь, а мы не смогли подготовить всё как следует. Простите нашу неподготовленность. Надеюсь, ваше пребывание здесь было комфортным?

Филипп произнёс эту любезность с подобострастной улыбкой. Хьюго, осенив себя крестным знамением, ответил с той же формальной вежливостью:

— Что вы. Благодаря заботе монастыря и я, и мои паладины превосходно отдохнули. Даже… эта преступница.

В отличие от напряжённого Филиппа, улыбка Хьюго была почти умиротворённой.

И тут взгляд его, скользнув вдоль сопровождающих, зацепился за женщину — ту, что шаткой походкой выходила наружу в кольце рыцарей.

Услышав слово «преступница», Филипп украдкой бросил взгляд за спину Хьюго, делая вид, что просто осматривается.

Неужели… наконец увижу Флону? — мелькнуло у него с затаённой надеждой, но она тут же растаяла.

Тьфу. Как и думал, укутали с ног до головы.

Женщину вывели, завернув в большое чёрное покрывало, с трёх сторон её обступили рыцари.

Всё, что мог разглядеть Филипп — это маленькие, изящные ножки, спотыкающиеся под тканью, скрывающей её до икр. На хрупких, будто готовых переломиться лодыжках, виднелись синюшные кровоподтёки.

Филипп попытался уловить хотя бы её аромат, но вместо цветочного запаха в нос ударил резкий, лекарственный смрад. Он поморщился и резко отвернулся.

Похоже, братья были правы: вместо благоухания в этом крыле стояла невыносимая вонь.

И эта женщина — та самая Флона? — недоверчиво подумал он, глядя, как её сажают в повозку. Но поймав на себе пристальный взгляд Лампеса, жрец тут же отвёл глаза.

— Кхм… Что ж, пусть дорогу вам освещает благословение Адеморса.

Хьюго слегка склонил голову:

— Пусть и монастырю Фаруэй сопутствует мир.

Развернувшись, он вскочил на хорошо отдохнувшего коня. Тут же к нему подошёл Луан, осматривавший повозку, и доложил с притворным огорчением:

— Командир, замок, похоже, сломан. Придётся заменить, и тогда поедем.

Хьюго повернулся к повозке.

Забравшись внутрь тесной повозки, Роэллия стянула с себя чёрную ткань и швырнула её на пол. Она тяжело опустилась на скамью, прислонившись к стенке.

…Сил больше нет.

Пальцы бесцельно теребили влажную от пота тонкую рубашку.

Прошлой ночью её насильно заставили мыться, а потом выдали монастырскую одежду. О верхней одежде, конечно, не могло быть и речи, но и то, что дали, было слишком тонким.

Нижнее бельё или хотя бы нижнюю юбку ей не дали, поэтому она просто отжала мокрую ткань, что была на ней, и снова надела. В итоге — даже сухое стало сырым.

Холод пробирал до костей, зубы стучали. Дрожа всем телом от жара, она выдохнула горячий, прерывистый вздох.

Перед глазами плыло, сознание затуманивалось. Не было сил, во рту пересохло, и только едкий запах, исходивший от её тела, казалось, немного ослаб. Однако это не приносило облегчения, лишь усиливало бесконечную тревогу.

Что теперь?

После неудачного побега она оказалась в руках Хьюго Брайтона, была вынуждена мыться, была унижена… Теперь казалось, что надежды больше нет. Всё поглотила тьма.

У неё не было ни умений, ни силы, ни особых способностей, а на плечи вдруг легло испытание, непосильное даже для опытных. И если она снова потерпит неудачу, единственной наградой будет смерть.

Прикусив губу, чтобы не сорвался стон, Роэллия со стуком опустила голову на пол.

— …Пить хочу.

От долгого голодания чувство голода притупилось, а вот жажда становилась всё мучительнее. Возможно, из-за лихорадки.

— Хоть бы глоток воды…

Бормоча это, она вдруг осознала всю нелепость своего положения и горько рассмеялась.

Сбежала, оставив умирающего отца. Теперь даже не знает, жив ли брат, который пострадал, пытаясь её спасти. И вот она, упрямо продолжая цепляться за жизнь, жалуется на жажду.

Может, лучше просто умереть?

Если перекусить язык и истечь кровью, не придётся терпеть унижения во дворце или сгореть на костре инквизиции.

Роэллия не знала, зачем королева ищет её, но и представить не могла, что тот мужчина будет изо всех сил стараться сохранить ей жизнь, если она сама решит умереть.

В памяти вновь возникли те холодные синие глаза, наблюдавшие, как она барахтается в бочке с водой.

Взгляд, наполненный презрением и отвращением. Он назвал её блудницей, но в его глазах она была шлюхой.

…Почему? Что я такого сделала?

Это было несправедливо. Как ни крути, перебирая в голове снова и снова, она не находила вины за собой.

Она — преступница, хотя ничего не совершала. А те, кто хотел её убить, — невиновны?

Привели её, нацепили на шею ошейник преступницы и всё равно остались безгрешны? Этого она понять не могла.

Все мы люди… Почему тогда…

Глаза горели, но слёз не было — может, потому что не ела и не пила, а может, потому что за последние два дня уже всё выплакала.

Хочу пить… ненавижу всё это…

На самом деле, перед тем как выйти из комнаты, она уже просила воды. Хьюго Брайтон как раз вышел, и снаружи доносились суетливые звуки. Услышав чьи-то шаги, Роэллия набралась смелости и позвала:

— Простите… Можно воды? Я ничего не пила…

Неизвестно, кто это был, но он на секунду замер.

Прежде чем она успела повторить просьбу, мужчина снаружи резко пнул дверь и прошипел:

— Кого ты опять хочешь выманить своими фокусами?

В его голосе сквозила ярость.

Она вздрогнула и застыла, не осмелившись больше ни слова сказать. Кто бы ни стоял у двери, он вскоре ушёл. Спустя какое-то время в комнату ворвались Хьюго Брайтон и рыцари.

Её руки заковали в цепи, на голову накинули чёрную ткань, — и вот она здесь. Снова в повозке. В этом тесном пространстве.

Покрасневшие веки задрожали. Девушка подняла закованные в тяжёлые цепи запястья и надавила на глаза, но это не помогло. Слёзы, которые, казалось, уже не должны были прийти, затуманили взгляд.

Нельзя. Только не сейчас. Нельзя плакать.

Её иссохшее тело и так потеряло слишком много влаги, нельзя тратить её на слёзы. Роэллия сжала веки, уставилась вперёд, будто силой воли могла всё остановить.

Когда она уже почти успокоилась, снаружи вдруг раздался голос того самого мужчины.

29

— Эй ты… Что ты там делаешь?

— А? А, это… просто немного воды осталось, я подумал, можно и сюда налить…

Вода?

Уши сами по себе навострились. Лишь от мысли о воде горло сжалось от жажды.

— Кто приказал?

— Э-э… Никто не приказывал. Просто раздавал фляги рыцарям, и немного осталось… Даже если она преступница, вода ей всё равно нужна…

Верно. Очень верно сказано.

Роэллия, с жадным ожиданием глядевшая в ту сторону, откуда доносились голоса, непроизвольно кивнула.

Разве сам Хьюго Брайтон не говорил, что она должна оставаться живой, пока её не доставят на казнь?

Неизвестно, правда ли это, но Роэллия отчаянно надеялась, что воду всё же принесут.

— Такими вещами должны заниматься рыцари. Отдай и иди.

Злобный паладин отобрал у послушника воду.

Когда девушка, не скрывая разочарования, прикусила обветренные губы и злобно уставилась сквозь закрытую дверь, словно могла прожечь её взглядом, та внезапно распахнулась.

Она замерла, уставившись прямо в лицо Хьюго Брайтона.

Его прищуренные синие глаза медленно скользнули по ней.

Как птичка в клетке, она съёжилась под этим ледяным взглядом.

— Лучше не пытайся ничего выкинуть.

Интересно, что можно выкинуть, сидя взаперти? Если бы у меня был такой талант, я бы уже давно сбежала отсюда.

Хотя внутри всё кипело от возмущения, губы её оставались сжаты.

Он, по-прежнему недовольно глядя на неё, перевернул чашку, служившую крышкой фляги. Глаза сами собой устремились на тонкую струйку воды, стекавшую в чашу.

Кап-кап-кап…

Он поднёс к ней жалкую порцию воды.

Можно?..

Она с опаской посмотрела на него, и Хьюго, вскинув бровь, отвёл руку назад.

Испугавшись, что он сейчас отберёт и это, она судорожно потянулась вперёд, но тяжёлые цепи не позволили поднять руку. Покраснев от стыда, Роэллия попыталась снова, но слабая рука тут же упала.

В гнетущей тишине раздался вздох. Пока она кусала губы, опустив глаза, кружка коснулась её рта.

Она вздрогнула и подняла глаза — Хьюго с тем же бесстрастным лицом спокойно смотрел на неё.

Неужели… разрешает пить?

Не будучи уверенной, она продолжала вглядываться в него, пока он не вдавил чашку в её губы. Она вздрогнула, и рот непроизвольно открылся.

Как ручей, журчащий меж камней, холодная вода потекла в рот Роэллии. Такая ледяная, такая сладкая… Не удержавшись, она сама шире разжала губы и жадно впустила в себя этот живительный глоток.

Она пила аккуратно, стараясь не расплескать, но вода всё равно просочилась сквозь губы и стекала по подбородку.

Жадно вытянув шею, она провела языком по краю кружки, подбирая последние капли.

Когда влажный красный язык, высунувшийся сквозь приоткрытые зубы, коснулся кружки — взгляд мужчины приклеился к нему.

Она старалась пить экономно, но вода закончилась слишком быстро. Когда она с тоской подняла глаза, он снова наполнил чашку и протянул ей.

В отличие от первого раза, Роэллия без колебаний открыла рот. В этот раз она пила так, что вода стекала по губам.

Когда хоть немного влаги попало в пересохший, слипшийся живот, ей впервые показалось, что можно выжить.

Неосознанно Роэллия прикрыла глаза и с облегчением выдохнула. Она совсем забыла, кто только что поил её этой водой.

Спохватившись, она резко распахнула глаза и тут же встретилась взглядом с Хьюго Брайтоном, который всё так же молча смотрел на неё исподлобья.

Его колючий взгляд, полный недовольства, заставил её инстинктивно опустить глаза, но затем она передумала и встретилась с ним взглядом.

Так же, как он смотрел на неё, она тоже не прятала чувств: глядела в упор, без прикрас.

И дрогнул не её, а его взгляд.

Сначала между бровей пролегла складка, потом дёрнулась одна бровь.

Что это за взгляд?..

Ей вдруг захотелось разгадать его, но в тот же миг рука в перчатке резко закрыла ей лицо. Ладонь, обтянутая кожей, провела по лицу, заслонив обзор. Роэллия рефлекторно отпрянула и открыла глаза.

Когда она уставилась на него в недоумении, раздался ледяной голос:

— Я предупреждал: никаких уловок.

— …Я ничего не делала.

— Конечно.

На его насмешку у неё не хватило слов: Роэллия только злобно покосилась. Он даже не обернулся и повернулся спиной. Дверь повозки с грохотом захлопнулась.

— Что с ним?..

Слабый шёпот затерялся в воздухе. Она снова медленно закрыла глаза.

Всё происходящее было слишком утомительным.

Снег больше не падал, но ветер всё ещё завывал, как бешеный.

Роэллия, дрожа от холода, в конце концов натянула на себя чёрную ткань, которую до этого отбросила в сторону.

Холодно.

С каждым выдохом изо рта вырывался белый пар. Одежда, влажная от пота, не высохла и теперь покрылась ледяной коркой. Казалось, было бы теплее без неё.

Замёрзну насмерть… Если умру вот так, может, станет легче?..

С отсутствующим взглядом она смотрела на луч света, пробивавшийся сквозь щель в двери, и горько усмехнулась.

Если бы смерть была избавлением — она бы умерла ещё тогда, когда закапывала трупы на кладбище вместо отца.

Да уж. Когда моя жизнь не была болью?..

И всё же она цеплялась за каждый новый день в надежде, что однажды дверь откроется, и войдёт тот, кто принесёт свет.

— Ха-а…

Роэллия выдохнула горячий пар и слабо улыбнулась.

Надежда внутри неё всё ещё не сломалась.

Пусть другим её мечта и могла показаться ничтожной, она всё ещё верила в это «однажды» и продолжала ждать.

«Сестрёнка, а ты знала? Если жить у моря, то хотя бы от голода не умрёшь. А давай когда-нибудь уедем жить на море, а?»

Так что я ещё не умерла. И не могу умереть.

Как только горячие веки опустились вниз, по раскрасневшимся щекам покатились слёзы. Заложенный нос предательски хлюпнул. Но какая разница? Всё равно никто не услышит.

Цепи, обвивавшие её шею и запястья, были такими тяжёлыми, что Роэллия рухнула на пол. Зачем сидеть с прямой спиной, если никто не увидит? Только позвоночник зря напрягать.

Она беспокоилась: бабочка, которую она отправила к Дитриху, всё ещё не вернулась.

Может, крылья у неё слишком слабые? Или ветер слишком сильный? А может… это я слишком ослабла?

Сколько ни старалась, Роэллия не могла установить связь с бабочкой, не удавалось разделить с ней зрение, как прежде.

Где она сейчас? Сколько ещё ждать? Ответа не было, и от этого внутри всё горело тревогой. Лишь слабый след её присутствия давал понять, что та не исчезла в пустоте.

Дрожь вымотала её. Может, поэтому даже в этой трясущейся до абсурда повозке Роэллия снова безмятежно уснула.

— Тпру!

Хьюго, ехавший впереди, резко остановил лошадь перед ущельем, и рыцари, следовавшие за ним, тут же замерли следом.

Он поднял голову и взглянул в небо.

Белое дневное солнце уже сменилось закатным багрянцем и клонилось к горам Макгиллиаса. Зимой дни коротки — пора готовиться к ночёвке.

— Сегодня остановимся здесь. Мидас, Луан — осмотрите местность и проверьте, нет ли опасностей. Остальные со мной — найдём укрытие, разведём огонь и поставим палатки.

— Есть!

По команде Хьюго рыцари тут же разошлись по своим задачам. Все были настолько привычны к лагерной жизни, что не требовались ни подробные объяснения, ни повторения.

— Здесь! Тут хорошее место!

Беатрис нашёл подходящее укрытие: под массивной скалой пряталась неглубокая пещера, а рядом возвышалась каменная глыба примерно ростом с самого Хьюго. Идеально, чтобы укрыться от ветра и остаться незаметными.

Хьюго, Ферриэт и Беатрис быстро соорудили укрытие между скалой и пещерой, развели костёр и начали готовить незамысловатый ужин.

Когда они останавливались, небо ещё хранило остатки света, но стоило немного замешкаться, и над землёй уже опустилась ночь.

30

К счастью, луна была большой и яркой, так что тьма не полностью поглотила ночь.

Мидас и Луан, которые проверяли, нет ли поблизости дичи, вернулись, неся в обеих руках что-то увесистое.

— Здесь водятся кроличьи уши!

Луан с ухмылкой поднял за задние лапы двух огромных грызунов. Им уже перерезали горло и спустили кровь — туши безжизненно свисали.

— О, да это ж оллунгусы! О-ох, жареные они просто объедение!

Оллунгус, которого охотники называли «кроличьими ушами», выглядел как помесь кролика и крота. Это был хищник, питавшийся мышами и рыбой.

— Давайте быстрее снимем с них шкуру и зажарим! Мясо, приготовленное на углях, — это ж сказка!

Вдохновлённый Ферриэт достал из рюкзака нож для свежевания и облизнулся. Уже почти воткнув лезвие в тушку, он спросил у Мидаса:

— А ты его освятил?

Орден Адеморса не запрещал есть мясо, но всякий раз, убивая ради охоты, следовало вознести молитву за душу убитого.

Добыча становилась частью рыцарей, чтобы те несли волю Адеморса и истребляли зло. Мясо ели с благодарностью и благоговением, чтобы смерть не была напрасной.

— Ещё до того, как спустили кровь. Не волнуйся.

Ферриэт коротко перекрестился и принялся снимать шкуру. Привыкшие к ночным вылазкам, паладины быстро закончили все последующие работы.

Оставалось только нарезать зачищенное мясо, посолить и зажарить. Чтобы поскорее поесть, рыцари резали куски помельче. А чтобы в холод согреться, достали маленький котелок, что всегда носили с собой, и сварили рагу. Ингредиенты были самые простые, но когда оно закипело над костром, мясной аромат разнёсся во все стороны.

— Приятного аппетита!

Холодная погода только сильнее будоражила голод. Хьюго машинально жевал жёсткое, как волокно, мясо, но вдруг поднял голову и уставился на старую телегу, стоявшую в стороне.

И тут он подумал: когда в последний раз та женщина нормально ела?

Память услужливо подсунула картину, как он пнул ногой миску с её рагу.

Неужели с тех пор она совсем ничего не ела…

Глухо звякнув, телега резко качнулась от порыва ветра. Этот бессильный, дрожащий скрип был зловещ и жутковат, словно танец мертвеца.

Хьюго с досадой швырнул миску и уже собирался подняться, как вдруг…

…дзынь.

Раздался звон от ловушки, установленной неподалёку от убежища.

Запах жирной еды вытащил сознание из глубины сна.

Пахло мясом. Точно так же, как тогда, когда они с Дитрихом изредка жарили пойманного за кладбищенским лесом кролика.

Роэллия сухо сглотнула и с трудом разлепила веки, но перед глазами ничего не было.

Качка исчезла, и, судя по доносившимся голосам, наступила ночь и они разбили лагерь.

Стоило ей уловить запах мяса, как желудок заныл, будто по нему провели вилкой. Ей хотелось постучать в дверь и потребовать порцию, но не осталось сил даже пошевелить пальцем.

Безвольно лежавшее тело затряслось. Было слишком холодно. Словно кто-то распорол Роэллии живот и набил его льдом — дрожь не унималась.

Одежда… такая холодная.

О надежде можно было забыть: если так и дальше будет продолжаться, она точно умрёт. Нужно было выжить, даже если придётся умолять о спасении.

Роэллия хрипло дышала, когда, пытаясь поднять тяжёлое тело, вдруг услышала, как дверь с грохотом распахнулась.

Кто там…

В глазах мутнело от головокружения.

Снова он?.. Она напрягла затуманенный взгляд, вглядываясь в силуэт вошедшего мужчины.

Нет. Это был не он. Этот был мельче и худее, и теперь, стоя в дверях, прожигал её свирепым взглядом.

Фокус в глазах то пропадал, то возвращался. Голова кружилась так сильно, что казалось — стоит лишь чуть повернуть голову, и мир перевернётся.

— …Грязное дьявольское отродье.

От внезапно обрушившейся на неё злобы Роэллия вздрогнула, её плечи содрогнулись.

Мужчина, не стесняясь, выругался и смотрел на неё взглядом, в котором за отвращением и презрением скрывалась жажда убивать.

Кто он… где-то я его уже видела…

С усилием покопавшись в мутной памяти, она вспомнила: это был тот самый мужчина, что в день её попытки побега открыл дверь, ведомый бабочкой.

Он смотрел на неё с застарелой злобой и процедил:

— Ты… стоит тебе только… и я тебя… С твоей этой омерзительной вонью… хотя вряд ли даже Флона… согласится принять…

Голос мужчины долетал до неё обрывками. Может, и к лучшему — так его слова не воспринимались как ругань.

Она моргала затуманенным взглядом, когда тот, выдав целую тираду, швырнул что-то на пол. Затем плюнул и начал это топтать.

Что он творит…

Сквозь зыбкий, расплывшийся взор происходящее казалось нереальным. Она не понимала, чем он так занят, но всё же протянула руку.

Помоги мне.

Однако запястья, закованные в цепи, безвольно упали, а голос, застрявший в горле, утонул в горячем, прерывистом вздохе.

Какое-нибудь лекарство… если нет — воды… или хотя бы… переодеться…

Слова, так и не слетевшие с губ, вырвались наружу вместе с кашлем. В этот момент мужчина, яростно шевеливший ногами, наклонился, поднял то, что топтал, и швырнул ей под ноги.

Оно было так густо облеплено землёй, что невозможно было понять, что именно перед ней упало. Роэллия напрягла глаза, и тогда он сказал:

— Жалко тратить хорошую еду на таких, как ты. Хочешь жить — жри это. Или просто сдохни с голоду.

Еда… Это то мясо, которое они жарили?

Но кусок, облепленный грязью, невозможно было есть, как бы ни мучил её голод.

Ситуация, наверное, должна была казаться Роэллии оскорбительной и унизительной, но в голове, раскалённой от жара, всё было притуплено, и здраво мыслить она не могла.

Опустив голову, девушка прерывисто дышала, а мужчина опять что-то грубо пробормотал. Она только на миг закрыла глаза, а когда открыла — его уже не было.

Нужно было попросить о помощи. Неизвестно, помог бы он или нет, но сказать всё равно стоило.

— Эй… подожди…

В тот же миг Роэллия рухнула лицом вперёд.

— Это была стая волков, что обитает поблизости. Видимо, их привлёк запах мяса.

Беатрис, который поднялся на утёс проверить, почему сработал колокольчик, встретился с Хьюго, возвращавшимся с разведки по окрестностям, и коротко доложил ситуацию.

— Стая волков? Сколько их было?

— Около двадцати. Северо-западные волки. Стоило показать им святую силу — сразу ушли.

Волки не нападали на паладинов. Как, впрочем, и дикие медведи или лоси. Ведь не зря говорят: враг моего врага — мой друг.

У них была своя стратегия выживания: раз уж есть общий враг — «Чёрное пятно», — то лучше не атаковать тех, кто способен уничтожить её с помощью святой силы.

Так или иначе, ночная суматоха быстро улеглась. Хьюго и остальные рыцари, вернувшись в лагерь, как раз столкнулись с Мидасом, который выходил из повозки.

— Вы вернулись! Значит, ничего серьёзного не произошло. Какое облегчение.

В руках Мидаса, быстро подбежавшего к ним, была пустая тарелка.

Взгляд Хьюго упал на посуду.

31

Мидас, поняв смысл этого взгляда, тут же ответил:

— Не знаю, в купании ли причина, но запах стал определённо слабее, так что терпимо.

Его голос звучал бодро, а выражение лица было серьёзным. Казалось, паладин был крайне доволен тем, что сам вызвался принести той женщине еду.

Незадолго до этого, сразу после звона колокольчика.

Пока Ферриэт и Луан собирались подняться на скалу, Мидас быстро подошёл к Хьюго и Беатрису.

— Пока вы будете обходить окрестности, я здесь всё приберу. По плану я и так должен заниматься мелочами и подстраховкой.

Уроборосов и чудовищ манил свет. Если они где-то рядом, то могут прийти на костёр, поэтому его следовало погасить.

— Делай как знаешь.

Когда Беатрис уже взял свои вещи и собирался идти, Мидас, помедлив, быстро добавил:

— Вы ведь хотели отнести еду пленнице?

Беатрис остановился и обернулся к нему. Тогда Мидас поспешно заговорил:

— Я отнесу. Командир всё равно будет неподалёку, а мне стоит почаще сталкиваться с ней… полезно для тренировки…

Хьюго скользнул взглядом по Мидасу и повозке и молча кивнул. Сейчас важнее было не накормить женщину, а узнать, есть ли поблизости угроза или нет. Впрочем, он всё равно должен был начать доверять своему провинившемуся подчинённому.

Хьюго отвёл взгляд от довольного лица Мидаса и посмотрел на повозку.

Почему-то ему захотелось подойти и проверить самому, поела ли узница, но он понимал, что это будет лишним, и остался на месте.

Он лишь несколько секунд наблюдал за притихшей повозкой, а потом дал последние указания рыцарям.

День выдался тяжёлым. Перед дальней дорогой важно было как следует отдохнуть.

Паладины быстро уснули. Для тех, кто привык к ночёвкам в суровых краях, шум ветра был сродни колыбельной. Но, как быстро они провалились в сон, так же быстро могли проснуться от малейшего шороха.

Хьюго, окинув взглядом спящих подчинённых, выбрался из укрытия и направился к реке.

Раз поблизости было логово оллунгусов, значит, где-то должна быть вода. Его чуткий слух уловил плеск в ночной тишине.

Там.

Круглая луна указывала путь сквозь дрожащие от ветра ветви деревьев.

Когда он миновал ущелье и вошёл в лес, ветер стих, а шум воды стал громче. Следуя за ним, он вскоре вышел к реке.

Хьюго, словно разгоняя застоявшийся в груди воздух, глубоко вдохнул и, скинув с себя всю одежду, прыгнул в воду.

Всплеск разрезал ночную тьму.

Ледяная, как колотый лёд, вода коснулась плотной кожи, но он ощутил лишь лёгкую прохладу.

…Ещё. Ещё немного.

Чем выше становилась его святая сила, тем сильнее притуплялись ощущения, и это душило его.

На словах всё выглядело красиво: мол, он избавился от страданий и соблазнов, а его очи и уши открылись для высшей цели. Но утрата контроля над собственным телом была ему крайне неприятна.

И потому Хьюго нарочно бросался в объятия боли.

Он с готовностью принимал даже слабые её уколы и жадно искал новых встрясок. Хьюго Брайтон хотел, чтобы в его жизни всегда были новые удары и страдания.

Он отдавал себе отчёт, что это — мизерный бунт против дарованной Им привилегии.

А разве это вообще привилегия?

Исчезновение чувств вовсе не радовало. Это не наполняло его ощущением особенности, а наоборот — оставляло липкую тревогу, будто он теряет нечто важное.

Тревога? Слуге божьему не положено так выражаться.

Адеморс указал ему путь и дал смысл. Вложил святую силу в руки, которыми он отнял жизнь у собственной матери, и озарил дорогу вперёд.

Это и держало Хьюго всё это время.

Сомнения и вопросы о Боге были ему не нужны.

Цепь Адеморса, меч Божий — он был орудием Бога, а орудие не возражает хозяину.

Однако…

«А если ваша вера может пошатнуться от слов обычной еретички… можно ли вообще назвать это верой?»

Вдруг всплывший в памяти дерзкий окрик Флоны несколько мгновений звенел в голове.

Хьюго, бормоча строки из Священного Писания, попытался вычистить запачканные мысли. Но когда и это не помогло, он направился к самой глубокой и тёмной части реки.

Он задержал дыхание и поплыл всё глубже, пока не дошёл до предела, за которым уже невозможно было терпеть. Добравшись до дна, рыцарь резко оттолкнулся ногами и стелой устремился к поверхности.

Боль, что оставалась едва заметной даже когда ему отрубали конечности, теперь с силой давила из-за нехватки воздуха. В смешении головокружительной муки и восторга он вырвался на поверхность.

— Ха… ха…

Откинув с глаз мокрые волосы, мужчина жадно хватал ртом воздух. Сердце колотилось так, будто готово было вырваться наружу. Лунный свет дрожал на его груди, что тяжело поднималась и опадала.

Только несколько раз повторив это упражнение до изнеможения, Хьюго направился к берегу, где оставил одежду.

Вода в реке отражала яркий и чистый лунный свет. Вытерев мокрое тело и натянув вещи, он пошёл обратно.

Когда рыцарь вернулся в лагерь между скал, налетел пронизывающий ветер. До него донёсся скрип повозки. Хьюго машинально посмотрел в ту сторону и прищурился.

Невзирая на ветер, маленькая бабочка легко опустилась на крышу повозки и бесшумно скользнула внутрь.

Роэллия судорожно дрожала. От жара голова будто варилась в кипятке, но руки и ноги оставались ледяными. Не в силах совладать с пробиравшим до костей ознобом, она невольно поёжилась.

— Ха… ха-а…

Сбивчиво дыша, девушка крепко зажмурилась.

Ей казалось, что всё тело объято синим пламенем. Было до ужаса холодно, и при этом жгло изнутри.

Дрожащими пальцами она царапнула пол.

Хоть бы кто-нибудь… кто угодно… открыл дверь и помог… кто бы это ни был…

И в тот миг, словно чудом, плотно закрытая дверь отворилась.

Она вздрогнула и распахнула глаза.

Может, это тот самый мужчина, который недавно меня унижал? С усилием подняв взгляд, Роэллия посмотрела на силуэт в лунном свете.

К счастью, это был не он. Это был Хьюго Брайтон.

…К счастью?

Можно ли назвать это счастьем? Заторможенные мысли медленно ворочались.

В её жизни не было ни одного момента, который можно было бы описать так — почему же сейчас она мысленно использовала именно эту фразу?

Ведь этот мужчина, как и тот, что был до него, не раз унижал её и насмехался над ней. Он точно не станет жалеть дрожащую перед ним женщину. И всё же ей ничего не оставалось как ухватиться за него. Потому что она не могла умереть вот так. Не могла закончить свою жизнь здесь.

— Почему ты так выглядишь?

Роэллия не смогла ответить на его вопрос. Сознание, которое она с трудом удерживала, раз за разом то соскальзывало в темноту, то возвращалось.

Вырывающийся из носа и рта жар был невыносим. Цепи, звеня, волочились по древесному полу. Она с трудом вытянула руку и схватила его за край одежды.

— Спас…

В тот миг, когда пальцы уже соскальзывали на пол, мужская рука подхватила её ладонь.

Будучи на грани обморока, Роэллия почувствовала его прикосновение. На пылающий лоб легла холодная ладонь. Ей захотелось открыть глаза от неожиданности, но сил поднять веки не было.

И странно — тяжёлая, затуманенная голова прояснилась, едва он коснулся её.

Что… происходит?..

Сил всё так же не было, но жар и звенящий шум исчезли сразу же. Рваное дыхание стало медленно выравниваться. Роэллия чувствовала, как через лоб в тело входит чистая сила.

Прозрачная энергия, проникавшая в неё через соприкосновение их кожи, была сладкой. Как холодная вода, выпитая взахлёб после долгого зноя, она жадно впитывала её, но ей всё равно было мало.

Так вот что… такое святая сила…

Сравнивать происходящее с теми редкими мимолётными прикосновениями его руки было бессмысленно — сейчас это было несравнимо слаще. Стоило ей хоть на миг потерять контроль, как казалось, что с губ вырвется капризная просьба: «Ещё»…

Затрепетавшие ресницы приподнялись, и в мутном поле зрения проступило лицо Хьюго. Под мокрыми прядями волос — холодное, отстранённое выражение.

Он решил, что она уже пришла в себя, и хотел убрать руку со лба, но Роэллия судорожно перехватила её.

Прим. ред: после этой сцены становится чуть яснее, что там в прологе у них происходило. Сила Хьюго остужает жар, который плавит нашу гг постоянно, поэтому у них и правда судьбоносная привязанность: Роэллия просто сгорит без этих синих прекрасных глааааааз

32

— Одеж… кхе-кхе!

Слова застряли в горле и рассыпались, так и не оформившись в звук. Неужели сказать одно слово так тяжело…

— Ха-а… одежду… пожалуйста… хн…

Роэллии всё-таки удалось выдавить фразу, но тут же её сотряс приступ кашля, и дальше говорить она уже не смогла. Мужчина нахмурился, потому что не расслышал её хриплый голос.

— Что ты сказала?

Решив, что так проще будет понять, он наклонился ближе и подставил ухо.

Гортань, будто забитая песком, содрогнулась, когда она сухо сглотнула. Жадно хватая ртом воздух, девушка с усилием раскрыла губы ещё раз.

— Холодно… прошу… дайте пере-… ха-а…

Дайте переодеться…

Не договорив, она потеряла сознание.

— Попросила переодеть её?

Она рехнулась? Женщина выдала какую-то нелепицу и свалилась без чувств.

Хьюго уже было подумывал снова вдохнуть в неё божественную силу и привести в чувство, но передумал и осмотрел край её одежды, о которой она настойчиво твердила.

Под тонкой стёганой одеждой всё было холодным и твёрдым. От заледеневшей ткани непрерывно исходил холод, так что неудивительно, что она замёрзла.

Почему одежда обледенела?

Осматривая подол юбки, он обнаружил мокрую нижнюю сорочку.

Он ей её не давал — значит, эта женщина была в ней с самого начала. Из-за того, что она зачем-то надела мокрую нижнюю сорочку, промокла и вся остальная, сухая одежда.

Хьюго тяжело выдохнул и провёл пальцами по напряжённому лбу.

Что же делать…

Как она и сказала, ей срочно нужно было переодеться, но в отряде рыцарей не водилось женской одежды. Да и кто станет таскать с собой сменный гардероб для преступницы?

Но и оставить её в таком состоянии, когда она едва дышит, Хьюго не мог.

Пока он обдумывал, что предпринять, и поднимался с места, под ногой что-то мягко хлюпнуло. Мужчина замер, опустив взгляд — на полу валялся кусок мяса, покрытый песком и грязью.

Хьюго встал на одно колено, пристально разглядывая находку. То, что он не мог чувствовать запахи, не означало, что он был настолько глуп, чтобы не понять, что за мясо лежит перед ним.

Взгляд синих глаз задержался на отчётливых следах, оставленных на грязном полу. Он ещё мгновение смотрел на них, затем лёгким пинком отшвырнул валявшийся кусок мяса и вышел из повозки.

Её тело слегка вздрогнуло от толчка, и сознание Роэллии, блуждавшее в туманном сне, медленно начало пробуждаться.

По коже, покрытой мурашками, скользнуло чьё-то прикосновение. Горячие, твёрдые пальцы с шершавыми подушечками медленно прошлись по чувствительной коже.

Она попыталась сжаться, уклониться от назойливой руки — и вместе с этим с дрожащего тела сползли холодные края одежды.

Кто-то снимал с неё промокшие вещи.

Дитрих?

Она с трудом разлепила глаза и увидела в тесном нутре повозки мужчину с чёрными, как смоль, волосами.

У Дитриха были волосы тёплого, светло-каштанового цвета — мягкие, как сухая, прогретая солнцем земля. В темноте этот цвет не мог стать таким мрачным.

Перед ней был мужчина с самыми чёрными волосами из всех, кого она знала.

Чересчур высокий и широкоплечий: от него веяло угрозой, но при этом лицо было удивительно красивым для такого телосложения.

Увидев Хьюго Брайтона, Роэллия нахмурилась.

Ей показалось, что совсем недавно она уже видела его… или, может, это было во сне? Граница между сном и явью расплывалась.

Хьюго Брайтон снимает с меня одежду? Невозможно. Значит, это нелепый, дурной сон.

— П… перестань. Не трогай…

Он коротко посмотрел на неё, недовольно поморщился и продолжил стаскивать одежду.

И без того холодно, а он ещё и раздевает. И впрямь бессердечный, жестокий человек.

Ну почему даже во сне мне достаётся такая пытка… На уголках глаз выступили слёзы.

Отстань. Уйди от меня…

Роэллия попыталась оттолкнуть его дрожащей рукой, но сил не было. Мужчина из её кошмара, глядя на эту жалкую попытку как на нечто смешное, резко сорвал прилипшую к телу сорочку.

Обнажённое худое тело осталось беззащитным. И тогда руки, до этого действовавшие без колебаний, замерли.

Она же безвольно следила, как его глаза медленно проходят по её телу.

Тонкие плечи и руки. Небольшая, но упругая грудь с остро вставшими от холода сосками. Впалый живот. До того тощая, что рёбра проступали сквозь кожу. Именно на них задержался его взгляд.

Он болезненно скривился.

В глазах, в которых всегда горели лишь презрение и отвращение, мелькнула едва заметная тень сострадания.

Выдохнув что-то сквозь зубы, Хьюго поднял взгляд к потолку. На массивной шее дёрнулся кадык, и тихо прозвучала фраза на непонятном ей языке.

Поначалу показалось, что это ругательство, но, прислушавшись, она поняла — это молитва. Та самая, что последователи Адеморса читают утром и вечером.

Смешно… Думаешь, твой бог ответит, если пробормотать пару заученных слов? Тот самый бог, что велит сжечь меня заживо и пытать…

Роэллия слабо усмехнулась, подняла дрожащую руку и сжала его кадык. В этом сне она не чувствовала даже веса цепей.

Её ногти, неровные и сломанные, впились в нежную кожу, и мужчина вздрогнул. Она полоснула изо всех сил. На шее выступили алые линии.

Когда Роэллия увидела, как лицо мужчины искажается, на её щеке слабой тенью обозначилась ямочка от улыбки. С лицом, раскрасневшимся от жара, она коротко хохотнула и снова потеряла сознание.

— …Ха.

Хьюго с кривой усмешкой потёр саднящую шею. На ладони осталась тонкая полоска крови.

Вот так… Ухаживаешь за преступницей, которую хоть сейчас следовало бы казнить, а она царапает в ответ.

Чувство это нельзя было назвать приятным… но и неприятным оно тоже не было, что само по себе странно.

Похоже, всему виной была её сухая, измождённая фигура, которая напомнила Хьюго о прошлом.

«Со мной всё будет в порядке, Хьюго. Только держись подальше. Прошу».

Шарлатан, пообещавший вылечить венерическую болезнь, «продезинфицировал» мать раскалённым железным прутом, после чего она уже никогда не смогла ходить.

Игнорируя все просьбы держаться подальше, Хьюго каждый день обтирал её лихорадочное тело.

Он собственноручно стирал те немногие вещи, что у них были, и всякий раз, когда появлялся запах крови, помогал ей переодеться маленькими, но уверенными движениями своих крепких рук.

В его памяти до сих пор стояло раскрасневшееся от стыда лицо матери и хрупкое тело, худевшее с каждым днём.

Сколько бы он ни пытался вычеркнуть детские воспоминания, каждый раз они возвращались всё отчётливее — и не как тёплые воспоминания, а как горький осадок ярости и боли.

И когда он стянул с Флоны мокрую одежду, её сухое, измождённое тело напомнило Хьюго ту самую женщину, которую он в детстве бережно любил и жалел.

Даже несмотря на то, что перед ним была та, кого он должен был презирать и ненавидеть, он не мог подавить нахлынувшее чувство жалости.

…Жалость?

Хьюго коротко усмехнулся.

В мире полно голодных людей. Есть и худее. И всё же — стоило увидеть обнажённую, костлявую женщину, как в груди поднималась жалость.

Смешно.

Непозволительно испытывать подобное к женщине, которую ждёт казнь.

Он сжал кулак, стряхивая ненужные мысли. Мгновенная слабость в глазах исчезла, уступив место холодной сосредоточенности. Лицо вновь стало безразличным, движения — быстрыми и уверенными.

Он набросил на сухое тело запасную мужскую рубашку, а сверху — гамбезон, что обычно носил под доспехами. Ему он доходил до середины бёдер, а ей — почти до колен.

Хьюго сперва хотел оставить юбку, но, коснувшись, понял, что ткань насквозь мокрая. Не колеблясь, он стянул и её.

Обнажились худые, но ровные, длинные ноги. Женщина мелко вздрогнула и, почти по-детски, пробормотала:

— Холодно… Дитрих… печь… быстрее, печь…

Опять это имя. Как только засыпает, так сразу зовёт его.

От этого великого, пылкого чувства у Хьюго криво дёрнулся рот.

Если он так морил её голодом, значит, был никудышным добытчиком. И всё же эта женщина продолжает с нежностью тянуться к нему.

— Этот юнец мёртв.

Она нахмурилась, губы дрогнули, и слёзы медленно скатились по щекам.

33

— Забавно.

Он насмешливо скривил губы, а потом, едва повернулся, и женщина почти прижалась к нему.

Нахмурившись, Хьюго оттолкнул её, но та, будто ища тепла, торопливо вцепилась в края его одежды.

Вот уж чего-чего, а такого я ещё не видел…

Сколько он ни пытался убрать её руки или оттолкнуть тело, она цеплялась за него упорно и без стыда.

Сначала грозила, чтобы он не смел прикасаться, а теперь вдруг, прикрываясь бредом, лезла сама, будто в нём утопала.

— Тепло… хорошо…

Не поймёшь, то ей жарко, то холодно.

А может, эта женщина просто реагирует на святую силу, что исходила от него, ведь каждый раз, когда она прижималась к нему, её лицо разглаживалось и становилось спокойным.

И дрожь в теле, и жалкие слёзы, катившиеся по щекам, будто рукой сняло.

Как только мы прибудем во дворец, всё закончится.

Выживет она там или умрёт — ему не было дела.

Но Хьюго, поддавшись порыву, решил проявить последнюю милость. Он снова вынул руку из перчатки и коснулся её лба. В темноте повозки через его ладонь в неё проникла мягкая, голубоватая святая сила.

— А-а…

Она, застонав, ещё сильнее прижалась лбом к его ладони. И, будто этого было мало, обхватила её обеими руками и стала жадно тереться лицом. От мягкого, тёплого прикосновения кожа на ладони, казалось, вспыхнула, и рука у Хьюго невольно окаменела.

Что она ещё удумала? Он всмотрелся в неё, но понял, что в беспамятстве она действовала неосознанно.

Мужчина снова взглянул на её лицо: теперь оно было чистое, без корост.

Когда он заставил её помыться, волдыри и струпья, сплошь покрывавшие кожу, почти наполовину исчезли. Пусть до идеальной гладкости было далеко, но в сравнении с тем, как она выглядела в их первую встречу, с неё будто сорвали целую маску.

Сколько же ещё она скрывает, помимо этого лица? Хотя… настоящее ли оно вообще? Острый и тяжёлый взгляд настойчиво скользил по её чертам.

Насытившись его святой силой до предела, женщина наконец дышала ровно.

За его спиной глухо и зло тряслась плотно закрытая дверца повозки.

Самой красивой постройкой дворца считалась оранжерея из стекла — нынешний король возвёл её для королевы.

Круглый год здесь зрели душистые апельсины, а любимые ею цветы самых разных видов раскрывались в каждое время года.

Королева Ангсгарде любила купаться в огромной ванне, устроенной в одном из углов оранжереи.

Здесь было тепло, пахло цветами, и, будучи местом, предназначенным только для неё, оно подходило идеально, чтобы она могла раздеваться догола.

За матовыми стёклами оранжереи находился кабинет короля, и порой королева нарочно выставляла своё обнажённое тело ему на показ.

Пусть у короля были проблемы с эрекцией, но всё же он оставался мужчиной, способным находить разные способы доставлять ей удовольствие.

До сих пор её лишь раздражало отсутствие непосредственной близости, но вскоре и эта проблема будет решена.

Надежду принесла маленькая записка, привязанная к лапке голубя, который без отдыха пролетел сотни километров.

[Мы её пленили. До весны доставим во дворец.]

Слова были коротки, но в них содержалось всё, чего она желала.

Получив весть, королева настолько обрадовалась, что забыла о приличиях и тут же разразилась звонким смехом.

Ещё бы — разве это не повод для радости?

Наконец-то эта прославленная Флона сама катится к ней в руки — как тут не улыбнуться?

Ангсгарде плескала ногами по воде в белом мраморном бассейне, а из-под её губ вырывалась веселая мелодия.

— Похоже, настроение у вас сегодня чудесное, Ваше Величество, — ласково сказала графиня Аберто, поливая тёплой водой её изящные плечи.

— Да? Так заметно?

— Да. Вы и так прекрасны, но сегодня — словно цветок в полном расцвете.

— Забавно. Вот уж действительно: скоро к нам явится живое воплощение цветка. Как думаешь, перед ней я тоже буду выглядеть как цветок?

— Разумеется. Каким бы ни был цветок красивым, он не сравнится с вашей благородной красотой и изяществом. Всё-таки род имеет значение: цветок, выросший у дороги, и королева, взлелеянная при дворе, — это не одно и то же.

От её мягких слов улыбка на губах королевы стала ещё глубже.

Она, брызнув в сторону старшей фрейлины водой с плавающими лепестками, кокетливо посмотрела на неё.

— Вот умеешь ты говорить так, что я, каждый раз заслушавшись, даю тебе всё, чего ни попросишь. Большая это беда.

— Это лишь потому, что вы столь милосердны и не можете пройти мимо моих трудностей.

Графиня Розена Аберто была с Ангсгарде с самого её прибытия в эти земли. Род у неё был некрупный, но за десять с лишним лет при королеве она сумела значительно приумножить его влияние. Теперь её семья прочно входила в число центральных сил, и за этим стояла Ангсгарде.

Розена Аберто — умная и честолюбивая женщина.

Будучи второй дочерью небогатого виконта, она завоевала место графской супруги благодаря благородной внешности, но в душе мечтала о большем.

Выжидая момент, она оказалась при молодой и красивой иностранке-королеве, приехавшей сюда по брачному союзу, и дала ей всё, что той могло понадобиться: связи с дворянскими домами, сплетни, знание культуры Гарго, непонятной для чужестранки.

О Флоне королева тоже узнала от Розены.

Та умела ладить с людьми и была искусна в добыче сведений — качества, что делали её идеальной приближённой Ангсгарде.

Глядя на неё, королева вновь чуть заметно улыбнулась.

— Я многим тебе обязана. Ах да, ведь твой двоюродный брат недавно приехал в столицу? Говорят, он был способным управленцем на родине?

— Да, он как раз прибыл на прошлой неделе и сейчас осваивается. Кстати, его жена из Рухильта. Кажется, в прошлом году они навещали её семью.

— Вот как? Жена из Рухильта — приятно слышать. Пригласи их завтра во дворец, хочу наконец-то услышать истории о родных краях.

— Будет исполнено.

Прямых слов не прозвучало, но во взглядах двух женщин уже прошло немало разговоров.

Двоюродный брат Розены, скорее всего, в ближайшее время будет официально назначен придворным управляющим. Положение Розены в семье неизбежно вырастет, и в доме графа Аберто она займёт фактически более высокое место, чем сам граф.

Вознаграждение за верность королеве было поистине сладким.

Королева знала, чего хочет Розена, а Розена знала, чего хочет королева — и потому они помогали друг другу.

Две женщины с чётко очерченными желаниями были, на первый взгляд, удивительно похожи.

— Наконец-то у нас будет наследник. Кстати, как обстоят дела с клеткой?

— Несколько кузнецов работают над ней без отдыха, Ваше Величество. Сделаю так, чтобы вы получили её не позднее чем через десять дней.

— Прекрасно, прекрасно. Хотя… раз уж в ней будет цветок, «клеткой» это называть нельзя. Горшок… Да, горшок. Для моего драгоценного цветка нужно сделать самый красивый горшок.

— Да, Ваше Величество. Прикажу, чтобы сделали без малейших изъянов.

Услышав ответ Розены, Ангсгарде довольно улыбнулась и поднялась.

Молочные капли, насыщенные благовониями, стекали по чувственным линиям её тела.

— Такой радостной вестью я не могу наслаждаться в одиночку. Пойду к Его Величеству.

Розена тут же позвонила в колокольчик. Ждавшие поодаль служанки подошли, неся наряды и украшения. Платье, усыпанное сотнями мелких сапфиров, обвило стройную фигуру.

— Не утруждайтесь сушить волосы. Его Величеству нравится, когда они чуть влажные.

Криво усмехнувшись, Ангсгарде накинула на плечи белоснежную накидку из норки.

Перед самым выходом из оранжереи её взгляд зацепился за белую хризантему, распустившуюся не по сезону.

Помедлив, она протянула руку и сорвала упругий цветок, воткнув его в волосы.

А за её спиной, там, где она прошла, надломленный стебель обмяк, повиснув, как обезглавленное тело.

34

Беатрис Рубельт распахнул глаза ещё до рассвета. Стоило уставиться в тёмный потолок, как он понял. Вот оно. Сегодня он и вправду проснулся первым. На заросшем щетиной лице мелькнула улыбка.

Каждый раз Беатрису казалось, что он ленится больше командира, и это грызло его изнутри, но сегодня наконец-то можно восстановить уроненную честь.

Отлично. С чувством торжества Беатрис поднялся и потянулся. В приподнятом настроении паладин схватил сухое полотенце и, сделав шаг наружу, в тот же миг услышал за спиной холодный голос.

— Доброе утро, Беатрис.

— Уо-ох!

Даже если бы перед ним вдруг возник Уроборос, он не вздрогнул бы так сильно. Подпрыгнув и прижав ладонь к бешено колотящемуся сердцу, Беатрис обернулся к Хьюго.

— Чуть не… чуть не помер от страха! Ох ты ж!

— Чего так перепугался? Собрался закаляться холодной водой?

— А, д-да! Тут, кажется, рядом река… Командир, вы уже вернулись? — изумлённо выдохнул Беатрис, увидев мокрые волосы Хьюго.

Хотя прошлой ночью он заснул позже всех, сегодня умудрился проснуться раньше и уже успел искупаться в ледяной воде. В очередной раз стало ясно: место лучшего святого рыцаря достаётся не каждому.

— Как и ожидалось от командира… вы действительно потрясающий.

Хьюго, отряхивавший рукой мокрые волосы, на миг замер. Беатрис думал, что он просто встал пораньше и сходил к реке, но на самом деле всё было не так.

После того как он отдал свою священную силу, тело вдруг вспыхнуло жаром, будто заразилось от женщины лихорадкой. Жар, поднявшийся от самого пупка, мгновенно распространился по всему телу. Палящее ощущение, выжигавшее внутренности, вызывало отвращение, но одной лишь силой воли его нельзя было сбить.

Поначалу Хьюго решил потерпеть, но вскоре снова направился к реке. С каждым размашистым шагом пламя вздымалось внутри.

Причин он не знал. Да и знать не хотел.

Поэтому просто снова бросился в воду.

Он долго плыл, пока холод не пробрался сквозь кожу. Только когда температура тела немного спала, паладин выбрался на берег — и вот уже наступило раннее утро.

Поглотив всё это, Хьюго лишь указал рукой в сторону, откуда пришёл.

— Если идти прямо, увидишь реку. Течение сильное, будь осторожен.

— Вице-командир, вы тоже идёте купаться? Уа-а-а! Я с вами!

Постепенно рыцари начали просыпаться. Разминая затёкшие плечи, Луан схватил сухое полотенце и вышел наружу.

В дороге никогда не знаешь, когда выпадет шанс помыться. Поэтому, как бы ни лютовала зима, для священных рыцарей чистота оставалась добродетелью и частью тренировки: если рядом была вода, они непременно ею пользовались.

— Ладно, тогда разделимся на две группы. Одна остаётся готовить завтрак, а та, что вернётся первой, займётся уборкой.

Когда Беатрис подвёл итог, все рыцари, разминавшиеся и потягивавшиеся, согласно кивнули и разошлись. Среди них оказался и Мидас, который последним выбрался из спального мешка.

— У-у-у-ух! Вот это я вы-ы-ыспался!

Он потянулся, и лицо его сияло, как ни в один момент за всё путешествие.

— Эй, там же осталось мясо со вчера? Давай сюда.

Насвистывая себе под нос, Мидас достал мясо.

А Хьюго молча смотрел ему в спину.

Завтрак был готов на удивление быстро. Впрочем, утром ничего особенного и не требовалось, но, думая о предстоящем пути, нужно было поесть как следует. Следовало и перекус для дневного перехода заранее собрать.

Мидас зашевелился только тогда, когда вернулись Беатрис и Луан, а торопливый Ферриэт, прихватив сухое полотенце, уже успел уйти далеко вперёд.

— Эм… командир? Я отнесу, — он поднял миску, указав на телегу с пленницей.

Как и вчера, Мидас собирался сам отнести еду заключённой и был уверен, что возражений не последует. Но…

— Мидас, дай-ка сюда, — Хьюго окликнул его.

Внезапный приказ тревогой отразился на лице Мидаса. Чтобы не показать растерянность, он прикусил язык и быстро взглянул на командира.

Хотя встал сегодня раньше всех, лицо его, как всегда, оставалось ясным. Ровные черты, которые всякий раз вызывали невольное восхищение, при бесстрастном выражении напоминали отполированную статую. Лишь взгляд был остр, как наточенный клинок…

Зачем вдруг позвал? Неужели что-то понял?

Мидас с беспокойством скользнул глазами по миске с рагу.

Рагу из мяса и томатов было густым и тёмным, так что разглядеть содержимое толком не удавалось. Да, теперь оно выглядело гуще и темнее, чем вчера, но ведь это всего лишь остатки из котла.

Прикусывая губу изнутри, Мидас сделал вид, что остаётся спокойным, и подошёл к Хьюго.

— Вот. Но… в чём дело?

Хьюго посмотрел на деревянный сосуд. Там плескалось то самое рагу, сваренное чуть раньше, только ещё более загустевшее.

— Остатки соскрёб?

— А? А, да. Всё равно немного вышло…

Он ответил растерянно, но Хьюго вдруг слегка улыбнулся.

— Самое вкусное как раз на дне, а такое мы не можем отдать пленнице. Садись, Мидас. Ты почти не ел, пока готовил, так что доедай.

— Ч-что? Мне?

Мидас невольно переспросил, ошеломлённо округлив глаза. Но Хьюго лишь приподнял бровь и посмотрел на него испытующе.

Только смотрел — а от этого спину пробрала стужа, словно он был на допросе.

— Почему так удивился? Будто я велел тебе есть что-то запрещённое.

— Ха-ха! Что вы, конечно, нет. Просто я и так уже сыт…

— Дорога длинная, Мидас. Неизвестно, как будет с обедом, а идти придётся долго, да ещё на холоде. Нужно поесть. Иди, садись, — Хьюго позвал его мягким голосом и глазами указал место рядом. — Живо.

Мешкать дальше было ещё подозрительнее. Нехотя опустившись рядом, Мидас скривил лицо. На самом деле он подмешал в рагу несколько листков синежгучки.

Если растолочь свежие листья и приложить к ране под повязку, они останавливают кровь, но при приёме внутрь вызывают сильную головную боль и тошноту. Не смертельно, но в трясущейся телеге можно вдоволь намучиться.

Чёрт…

Ему всего лишь хотелось, чтобы пленница валялась без сил и пялилась на него не так дерзко.

Лучше бы она вообще не поднялась и, шатаясь, умерла сразу по прибытии в столицу.

Она — злобная ведьма. Мидас сам был живым свидетелем её козней. Те отвратительные и унизительные воспоминания, всё ещё вызывали мутное головокружение, словно он вдохнул споры ядовитых грибов. Пока он сам не столкнулся с Флоной, не считал её настолько опасным существом. Но теперь понял: это зло, которому не место в мире.

Будь он на месте Хьюго, убил бы её, притворившись, что всё произошло случайно. Но раз она осталась жива, её следовало довести до такого состояния, чтобы ей самой захотелось умереть. Не сейчас, пока они везут её по долгу службы, а когда она окажется в руках королевы.

Словно варёная в тёплой воде лягушка, эта ведьма медленно дойдёт до того, чтобы принять смерть как избавление…

— Что застыл? Почему не ешь?

Хьюго протянул ему ложку. В ситуации, когда командир так настойчиво предлагает, отказываться было странно.

— Пока Ферриэт не отобрал, ешь. Вон, уже бежит.

Сказанное вполголоса, так, чтобы услышал лишь Мидас, сопровождалось лёгкой улыбкой. Хьюго даже дружески ткнул его локтем в бок.

— Нет, правда, я достаточно…

— Ешь, Мидас.

Мидас, натянуто усмехнувшись, хотел снова мягко отказаться, но в этот миг выражение лица Хьюго изменилось. Словно и не было прежде улыбки, он взглянул холодно и резко сказал:

— Ты что, не понял, когда я сказал — ешь?

35

Взгляд глубоко посаженных холодных синих глаз впился в Мидаса, сжимая его в тиски.

Он что-то знает.

Мидас побелел. Тишина затянулась, и взгляд командира не отпускал. Застыв, словно камень, Мидас выдерживал взор Хьюго, пока не поднял ложку.

Деревянный черпак дрожал в его руке.

Да. В конце концов, это ведь не смертельный яд. В отличие от той, я здоров, может, и выдержу.

Стиснув зубы, он зачерпнул холодное рагу и сунул в рот. Травы не испортили вкус — оно почти ничем не отличалось от того, что он ел вчера.

С тревогой он зачерпнул ещё, и побольше, отправив в рот. Хьюго, глядя на него с видом человека, которому приятно видеть такую покорность, наклонил голову и тихо произнёс:

— Если во время перевозки с узницей что-то случится, на ком будет вина?

— …

— Не смей трогать мою пленницу. Личные счёты своди только тогда, когда она будет вне моей руки.

Рагу, набитое за щеки, рванулось в горло, обдирая его изнутри. Дыхание перехватило. Мидас низко склонил голову, скрывая бледное лицо. Широкие плечи крупного мужчины заметно затряслись.

Хьюго, продолжая с лёгкой улыбкой смотреть на съёженного паладина, поднял свою миску, что до этого отставил в сторону, и поднялся.

Роэллия растерянно смотрела на деревянную миску, стоявшую на полу. Глаза, едва открывшиеся после сна, были ещё мутны. Она не сама проснулась — её грубо вырвал из сна звук распахнувшейся двери.

Вошедшим без предупреждения оказался Хьюго Брайтон.

Она, в полудрёме решив, что это, возможно, сон, уставилась на него затуманенным взглядом. Хьюго молча посмотрел на неё и поставил на пол миску с едой. Затем, пинком выбросив за дверь грязный кусок мяса, валявшийся на полу, вышел и плотно захлопнул дверь.

Что это вообще значит?

Смущённый взгляд метался между миской и закрытой дверью, пока она вдруг не заметила, что на ней другая одежда. Вздрогнув, девушка резко села и посмотрела на то, что было на ней надето.

На мне… мужская одежда?

Рукава оказались такими длинными, что полностью закрывали кисти, а подол доходил до колен. Снизу — рубашка, сверху — стёганая куртка незнакомого фасона.

Что это за одежда? Кто вообще снял с меня платье?

И в тот миг в голове вспыхнули воспоминания прошлой ночи. Она, дрожа и царапая пол, металась в жару, когда вдруг, так же внезапно, как и сейчас, вошёл тот мужчина. Кажется, не выдержав холода, она жалко повисла на нём.

«Одежду… прошу… другую, одежду…»

Его нахмуренный взгляд был холоден, словно в нём и следа милости не могло быть. Грохот закрывшейся двери окончательно подтвердил это.

Дальше воспоминания уже были смутнее. Осколками вставали картины, и она не могла понять, были они явью или сном.

Вспомнилось, что во сне она видела Дитриха. Ей было лет двенадцать, и та зима выдалась особенно суровой.

Сестра и брат коротали ночи в каморке с одним крошечным камином. Огонь в нём обычно гас до рассвета, и тогда кто-то должен был проснуться и поддержать тепло.

Поскольку Роэллия слишком крепко спала под утро, это часто выпадало на долю Дитриха. Взамен она подметала и убирала бутылки, разбросанные отцом.

«Холодно, Дитрих… камин… скорее камин…»

Слова сорвались с её губ бессознательно, по старой привычке. Сонный Дитрих лишь усмехнулся. Он подшучивал, что порой и сам не знал, она ему старшая сестра или всё-таки младшая. И Роэллия, кажется, тоже невольно улыбнулась.

Если бы не тот голос, ворвавшийся внезапно.

— Этот щенок мёртв.

В ту же секунду уютный, хоть и холодный сон разлетелся в щепки.

Тело брата, распростёртое на земле. Врывающиеся паладины. И шипы, вырастающие из её собственного тела.

Она задыхалась, рвалась из темноты, и, в панике, бежала, бежала изо всех сил к далёкому свету. И только когда наконец вырвалась из тьмы, жар, сковывавший тело, спал.

Дальше — пустота.

Вероятно, она просто рухнула и заснула без памяти. Настолько крепко, что даже не почувствовала, как кто-то снял с неё одежду и переодел в другую.

Кто же это сделал? Неужели Хьюго Брайтон?

Омерзительная мысль.

Дошло до того, что девушке казалось: уж лучше самой раздеться догола и выскочить перед всеми, чем позволить его рукам раздевать её.

И всё же… отрицать было невозможно: эта отвратительная рука всё-таки помогла ей.

Сквозь обрывки памяти пробивалось ощущение святой силы, переданной его ладонью.

Он презирает меня, но при этом не хочет, чтобы я умерла?

Нет. Скорее всего, сейчас моя смерть ему просто невыгодна. Вот и присматривал за мной ровно настолько, чтобы не дать сдохнуть.

И думать больше не о чем.

Хотя и правда думать о другом не получалось. Перед глазами стояла миска с рагу, и оно выглядело слишком соблазнительно. Измученное болезнью тело жадно требовало еды. Роэллия подтянула к себе рагу.

Гордость гордостью, но тело ослабло так, что отказываться от пищи было уже невозможно. В таком состоянии даже если представится шанс бежать, она просто не сможет идти.

Значит, нужно есть. Есть и набраться сил.

Она взяла деревянную ложку и размешала густое, тёмно-красное рагу, полное тяжёлых кусков мяса.

Томаты? Мясо, похоже, осталось со вчерашнего ужина, но томаты? На склоне горы их откуда взяли?

Вяло перебирая в голове эти пустые вопросы, она осторожно зачерпнула ложку. Капли густого бульона падали обратно в миску. Голодный желудок дёрнулся, завидев еду. Роэллия, поколебавшись, всё-таки поднесла ложку к губам и сначала отпила только бульон.

Кисловатый, в меру приправленный вкус разлился во рту, но стоило пище попасть внутрь, желудок болезненно сжался.

Она медленно ела, чтобы не вырвало. Иногда осторожно отправляла в рот по маленькому кусочку мяса и долго-долго жевала.

Даже при всём старании Роэллия не осилила и половины. Сжатый голодом желудок просто не мог принять больше.

С досадой она покопалась в мясе, пытаясь впихнуть ещё хоть кусочек. Кто знает, когда эти сволочи снова принесут еду.

И всё же тело не принимало её. Тогда…

Спрятать.

Роэллия осторожно поставила миску к стенке повозки, подложила сложенную чёрную ткань, чтобы она не перевернулась, и прикрыла сверху.

Так сойдёт.

Но в тот же момент за дверью раздались шаги. Она напряглась и подняла глаза — дверь распахнулась, и снова вошёл он.

Уже не в полусонной прострации, как прежде, а собравшимся, жёстким взглядом она уставилась на мужчину. Он медленно скользнул по ней сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло любопытство.

— Где миска?

Она вздрогнула, но изо всех сил старалась не выдать себя. И, вместо ответа на вопрос, спросила другое:

— Вы меня переодели?

Уголок его губ перекосило в усмешке.

— А кто ещё посмеет прикасаться к такой?

— С какой стати вы распоряжаетесь моим телом!

— Вижу, дерзишь, неблагодарная, значит, уже достаточно окрепла?

Она вспыхнула, и на лице проступил румянец. Впрочем, в этом даже было что-то обнадёживающее — по крайней мере, кровь вернулась к щекам.

Для той, что вечно валится от слабости, восстановление идёт на удивление быстро.

Хьюго медленно окинул её взглядом, задержавшись на глазах, полных упрямого протеста, и вдруг усмехнулся.

— Значит, ты умоляла о помощи, я вынужден был дать тебе одежду, — а теперь что? «С какой стати вы распоряжаетесь моим телом!» Привыкла всех вокруг обвинять?

Женщина распахнула глаза, не в силах поверить услышанному. Уж слишком открыто отражалось всё на её лице.

— Я… я умоляла вас?

— Я проявил снисхождение, а ты в ответ только жалкие обвинения бросаешь. Ах, впрочем… может, сама одежда тебе не по вкусу? Следовало поискать платье?

От его издёвки лицо её ещё сильнее запылало. Растрескавшиеся губы, ободранные и шершавые, она прикусила так, что тут же проступила кровь.

То ли совесть взыграла, то ли просто поняла, что дальнейшие слова лишь истощат её силы, но она молча кусала губы и смотрела на него исподлобья.

Думает, что если так уставится, то хоть немного напугает меня?

Хьюго едва удержался, чтобы не усмехнуться, и снова протянул руку.

— Миска.

36

Она дёрнулась, и по лицу было ясно, что женщина что-то прячет.

Зачем? Все приборы деревянные, так что вряд ли их можно использовать как оружие. Разве что сломать и вонзить себе в горло…

Неужели, вот оно.

Лицо Хьюго в одно мгновение окаменело.

Только что изо всех сил цеплялась за жизнь, а теперь, значит, захотела умереть?

Он уже собирался схватить её за горло.

— …Я ещё не доела.

Женщина резко обернулась и, запинаясь, выпалила какую-то нелепицу. Лицо у неё пылало так, что покраснели даже мочки ушей — то ли от стыда, то ли от унижения…

Хьюго на миг лишился дара речи.

То есть, она спрятала миску потому, что не доела?

Столь неожиданный ответ смутил его, хотя его редко удавалось сбить с толку. С ошарашенным видом он уставился на женщину и шагнул в повозку. Деревяшки жалобно заскрипели, и тесное пространство качнулось.

Женщина в панике обернулась, испуганно глядя на приближающегося паладина. Чем ближе он подходил, тем сильнее она вжималась в стену, судорожно зажмурившись.

Хьюго протянул руку ей за спину. Под чёрной тканью он нащупал посуду. Одним рывком мужчина вытащил её, и в руке оказалась миска со рагу.

Съела меньше половины, мясо почти не тронула. Судя по лицу, она не то чтобы отказывалась есть, скорее просто не успела.

— Не забирайте!

Женщина в отчаянии вцепилась в край его одежды.

— Я, я доем и тогда отдам.

Та самая, кто презрительно говорила, что даже скот не притронется к пище, которую подаёт палач, теперь умоляла не забирать еду.

И в её облике что-то вдруг совпало с образом мальчишки, подбиравшего с земли рассыпанные монеты.

Тогда у него не было даже гордости: он лихорадочно собирал деньги, которые бросила шлюха, носившая браслет его матери. Ради матери, голодавшей до смерти, он купил хлеб на эти грязные монеты, брошенные женщиной, отнявшей у него всё.

Глядя на худую руку, сжимающую его одежду, Хьюго едва заметно дёрнул бровью. Скрытая на краю души тень мальчишки подняла голову из-за этой женщины. Его лицо перекосилось, и он рывком высвободил плащ из её пальцев.

— Хотела есть, но желудок не принял, вот и не доела. Не цепляйся за жалкое, отпусти. Всё равно, как только повозка тронется, тут всё будет трястись, и ты миску не удержишь.

— Я… я прижму её к себе!

— …

— Так что просто, просто…

Он не мог больше это слушать. Сжимая в руке вырванную миску, Хьюго спрыгнул с повозки. В щёлке закрывающейся двери мелькнуло лицо женщины — отчаянное, словно у неё отобрали самое дорогое, но дверь с грохотом захлопнулась, и она исчезла из вида.

— Вот уж поистине связь, сотканная самими богами. Как это называется? Суд… судник? Ах нет, судьба! Верно ведь, Карлайл? Зимой! В такой холод! Бабочка привела нас к мужчине!

— Да-да, конечно. Вот уж подарок судьбы — встретить незнакомца, который валяется на дороге с рассечённым плечом.

— «Рассечённым плечом»? Почему ты так говоришь? У него было скво-зно-е ранение! И, между прочим, всё уже залечено!

— Ага-ага. Если туго забинтовать, значит, лечение можно считать завершённым. А я и не знал.

Гул шёпота становился всё громче.

Каждый раз, когда высокий женский голос взлетал на последней ноте, Дитрих вздрагивал.

Замолчи, Элла. С кем ты там болтаешь…

Сморщившись от нестерпимой головной боли, он блуждал в полубессознательном тумане.

Голос, чуть выше по тону, менее чёткая дикция, чем у сестры, но Дитрих в дремоте всё равно подумал, что это Роэллия. Юноша просто не мог вообразить, что он принадлежит другой женщине.

Но вскоре повозка резко тряхнулась, и его тело с грохотом ударилось об пол, отчего мутное сознание мгновенно прояснилось.

— Ай, Карлайл! — женский голос взвился возмущённо.

Дрогнувшие веки Дитриха приподнялись.

…Кто это?

Ни имя Карлайла, ни сам голос были ему не знакомы.

Медленно моргнув, он уставился в потолок, который видел впервые в жизни. Низкий потолок, стены со всех сторон и постоянная тряска под спиной.

Карета… Нет, грузовая повозка. Но почему я здесь?

В этот миг в сознании вспыхнуло последнее воспоминание.

«Роэллия!»

Глаза распахнулись. Дитрих рывком сел и схватился за голову.

Он не смог спасти сестру, когда её уводили, тело его обмякло, плечо горело болью… Так, в синей цепи, он и потерял Роэллию.

От сильнейшей кровопотери он отключился, а когда очнулся в ледяной стуже, всё уже было кончено.

Чёртовы паладины. Ублюдки из Ордена…

Дитрих обнаружил, что рана на плече аккуратно перебинтована. До полного заживления было далеко, но и калекой он не остался.

Будто паладины милость ему оказали: чуть подлатали и исчезли, забрав сестру.

В то утро, когда он очнулся в холоде возле хижины и понял, что всё пропало, он бросился бежать за ними в чём был, едва держась на ногах.

Из-за слухов и легенд для одних Флоны становились объектом вожделения, для других — существами из сказок. Но на деле они были всего лишь «коллекционными вещами».

Сестра, выросшая возле кладбища на окраине города, этого не знала. Стоило появиться женщине, наделённой хоть чем-то необычным, её тут же называли «Флоной» и продавали.

Не имело значения, настоящая она или нет. Красивую, благоухающую женщину нарекали «Флоной» и с лёгкостью выставляли на торги.

Хотя почти всегда она оказывалась подделкой, ставки зашкаливали. Украшенные, проданные по принципу «а вдруг» — у таких «лотов» конец всегда был ужасным.

Однажды, ища подработку, чтобы купить сестре подарок ко дню рождения, он согласился на поручение в трущобах, за которое щедро платили. Как же потом Дитрих жалел.

Тогда он узнал то, чего знать не хотел: что есть жизнь ещё ниже, чем та, в которой они сами влачили своё существование. И узнал он об этом впервые именно тогда.

Роэллия…

Лицо Дитриха омрачилось.

Его сестра выглядела хрупкой, но внутри была крепче камня. Она легко пугалась, легко смеялась, легко плакала, но никогда не ныла и не жаловалась на судьбу.

Даже когда отец, получив деньги, сваливал на плечи детей чужие трупы, сестра, дрожа и рыдая, всё же поднимала топор, решив во что бы то ни стало защитить брата.

«Я… я в порядке. Ты, ты ещё ма… маленький. Позволь старшей… разобраться».

Разница-то была всего два года. К тому же тогда Дитрих уже перерос Роэллию. Но, уверяя, что она взрослее, она прятала его за спиной и сама справлялась с телами.

Он никогда больше не видел, чтобы Роэллия искала «Бога» так отчаянно, как тогда.

«Господь, прими этого мёртвого в свои заботливые руки. Господь, прости мою руку, что оскверняет его плоть. Господь, даруй ему покой. Господь…»

Сколько бы она ни взывала, ответа не было. Девочке пришлось самостоятельно спасать себя. С того дня богом Дитриха стала Роэллия.

«Не смотри, Дитрих. Ты ещё… ещё…»

Слишком мал.

Когда сестра, вся в слезах, всхлипывая и захлёбываясь, пыталась одна справиться с этим грязным, отвратительным, жестоким делом, она показалась мальчику святее любой святой, величественнее любого священника.

«Давай вместе, Элла. Я тоже смогу».

Он знал свою сестру: она непременно выдержит.

Паладины не казнили Роэллию на месте. Это было и счастьем, и несчастьем. Ему они без колебаний проткнули плечо насквозь, а её — целую и невредимую — погрузили в повозку. Будто нельзя было допустить ни царапины, ни пятнышка.

И в этом считывался очевидный смысл.

Они нашли её не для того, чтобы казнить. Они нашли её, чтобы увезти.

37

Раз подняли на ноги Великий орден рыцарей, значит, за этим стоял как минимум сам Папа или королевская семья.

Откуда, чёрт возьми, они узнали о нас? Я ведь прятался как мог, тщательно скрывался, но всё же…

Нет. Если подумать, мы всё время рисковали. Сначала я не знал, как скрывать запах Эллы, и всякая мелкая шваль бесконечно тянулась к нам …

Менять повозки и измазывать себя навозом было далеко не безупречным способом спасения. Но они были слишком юны, да и денег почти не водилось, так что лучше способа брат и сестра придумать не могли. Сожалеть не имеет смысла — всё уже прошло. Гораздо важнее…

— О? Очнулся?

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге показалась кудрявая черноволосая женщина с широкой улыбкой.

— Ух ты, я же говорила, у меня глаз намётан! С открытыми глазами ты ещё красивее!

…понять, где я очутился и кто, дьявол тебя за ногу, эта женщина.

— Моё имя — Самира Хасан. Я пришла из-за пустыни, из Лухрурка. Старшая дочь торгового дома Хасанов. Сейчас я веду караван вместо отца и направляюсь в столицу Гарго. А это Карлайл. Мой проводник, переводчик и телотрахитель…

— …Те-ло-хра-ни-тель, Самира. Телохранитель.

Когда мужчина поправил её, женщина, назвавшаяся Самирой, обиженно выпятила губы и повторила за ним.

— Тело-хра-ти-тель.

Но от перемены мест слагаемых ничего не изменилось, и Карлайл только покачал головой.

Иностранка?

У Самиры была странная, непривычная речь и особая интонация. Синий платок, обмотанный вокруг головы, тоже бросался в глаза, да и черты лица слегка отличались от гаргонцев.

Смуглая кожа, словно поджаренный миндаль, густые чёрные волосы и редкой красоты бирюзовые глаза…

Она была лухрурчанкой, о которых ему прежде лишь доводилось слышать.

— А ты? Как тебя зовут?

— …«Как зовут вас».

— А я не люблю почтительные обороты! Он же мне не родитель, чего я должна возвышаться в словах? Неправильно! Глупо! Нет, не хочу!

— Но вы, госпожа, хозяйка каравана. При торговых сделках полагается соблюдать вежливость…

— Чёрт, да какая ещё вежливость при сделках? Один продаёт, другой покупает, довольны оба — вот и вся гармония!

— Чтобы оба остались довольны, сначала нужно соблюдать этикет. Сколько раз мне повторять?

— Я вежливая! Достаточно вежливая! — стукнув себя в грудь, Самира вдруг повернулась к Дитриху. — Мне с тобой нужно на «вы» говорить?

— …Нет. Мне всё равно. Я не в том положении, чтобы спорить с человеком, который спас мне жизнь. Меня зовут Дитрих Дюнор. Спасибо, что помогли.

— Ага, это я, Самира, вытащила тебя из сугроба. Почему ты там торчал?

— А… Сестру потерял. Пошёл искать и вот…

— Что? Почему? Её сожрали? Монстр?

— Нет. Похитили. Увели в столицу.

— О боже! Мерзавцы! Значит, и тут работорговля есть? Всюду эти торговцы рабами, сукины сыны! Ни совести, ни морали! Вот бы эти мрази все передохли!

— …Госпожа, ваш гаргосский звучит бегло, только когда вы ругаетесь.

— А ты сам говорил, что ругательства быстро учатся.

— Ну да, ученица превзошла учителя. Скоро вы меня перегоните.

— Ха-ха! Я быстрая ученица, — самоуверенно кивнув, Самира с сожалением посмотрела на Дитриха. — Так ты в столицу? Голым, вот так?

— …Не голым, а просто без поклажи.

— Голый — не голый, какая разница!

— Разница большая, госпожа.

— Закрой рот, Карлайл.

Самира сверкнула на него глазами, и Карлайл устало провёл ладонью по лицу, бормоча:

— Ха, ну точно, тупица. Только словарный запас ругательств растёт…

Самира не обратила внимания и продолжала глядеть на Дитриха. Для хозяйки и телохранителя они вели себя чересчур свободно.

Бирюзовые глаза, устремлённые на него, сверкнули живым любопытством.

— Дитрих, да? Тогда ты и правда в столицу идёшь?

Разговор снова вернулся к нему. Дитрих, внимательно слушавший их перебранку, кивнул.

— Да. Надо идти. Искать…

— Отлично! А я как раз туда еду. Давай с нами!

От столь щедрого предложения и Дитрих, и Карлайл замерли с ошарашенными лицами.

Вот дурында, ну правда же! Выругавшись себе под нос, Карлайл настороженно посмотрел на Дитриха:

— Первый встречный с колотой раной, ещё и валялся на дороге. Как можно ему доверять? Госпожа, вы в своём уме?

— Ага! Не станет же он врать про семью.

— …Ушам своим не верю.

Мужчина был категорически против, но для Дитриха это был шанс.

Он выбежал без ничего, слишком далеко ушёл, чтобы возвращаться. Ни денег, ни знакомых у него не было. И вдруг нашёлся человек, готовый помочь. Отпустить такую возможность он не мог.

— Я согласен на любую работу, хоть самую грязную. Немного умею готовить, хорошо охочусь. Мне нужно как можно скорее добраться до столицы. Прошу, возьмите меня с собой.

Дитрих опустился на колени. Его отчаянный жест заставил Карлайла замереть и уставиться на него. Самира же с явным состраданием взяла его за руку.

— Встань, Дитрих. Всё равно хозяйка здесь я. Я сказала, что ты едешь, значит, едешь. Не переживай так. Отдохни.

Схватив Карлайла за руку, чтобы потянуть за собой, Самира бросила на него многозначительный взгляд. Телохранитель вздохнул так тяжело, что почти застонал, и собрался уже выйти из повозки, как вдруг…

— А?

Между ними легко пролетела бабочка и, не торопясь, залетела прямо внутрь.

— Это же та бабочка, которую я тогда видел…

Слово «бабочка» заставило Дитриха резко поднять склонённую голову.

Маленькое белое создание закружилось вокруг него и легко опустилась прямо перед глазами. Зрачки Дитриха дрогнули.

Это бабочка сестры. Та самая, что с какого-то момента неотступно вилась вокруг неё.

Элла послала её? Или она всё это время была рядом?

От внезапной надежды дыхание сбилось.

Самира, наблюдавшая необычную реакцию Дитриха, с любопытством сказала:

— Твоя бабочка? Может, поэтому она привела нас к тебе?..

Она утверждала, что именно эта бабочка спасла его, когда он, зарывшись в снег, замерзал.

Дитрих, не в силах вымолвить ни слова, осторожно протянул руку. Бабочка, трепеща крылышками опустилась ему на палец.

— Ты прямо как Итиша.

— «Итиша»?

— Так называют дочерей, следующих за богиней Земли. Говорят, возле них всегда кружат бабочки. Но ведь ты мужчина…

Дитрих переменился в лице. Он не удержался, резко поднялся и, схватив Самиру за плечи, выпалил:

— Расскажите подробнее!

Тошнота подступала. Будто что-то встало колом в груди, к горлу поднималась рвота. Острая боль в животе заставила Роэллию тихо выдохнуть.

Всё из-за него.

Почти уткнувшись лицом в миску, она украдкой подняла глаза и посмотрела на мужчину, загораживающего собой вход.

Хьюго Брайтон, опершись плечом о распахнутую настежь дверь, скрестив руки на груди, неотрывно наблюдал за ней. Из-за тесноты повозки его присутствие казалось почти нависающим.

Зачем он так делает? Хочет, чтобы я подавилась?

Для Роэллии, и без того медленно и с трудом принимавшей пищу, само ощущение, что кто-то следит за каждым её движением, было сущим мучением.

Она помешала ложкой жидкое рагу из выдержанного козьего сыра, сушёного лука и грибов, и снова украдкой глянула на мужчину.

Ох… встретилась глазами.

Поспешно опустив взгляд, девушка плотнее натянула на лицо чёрное покрывало, которое носила как капюшон. Казалось, он и сегодня будет стоять так до тех пор, пока она не съест всё до последней ложки.

Шёл уже третий день. С того самого раза мужчина лично без лишних слов приносил ей еду. Удивительным было и то, что тот рыцарь, что цеплялся к ней, больше не показывался.

Но это не значило, что ей стало легче.

Теперь ей приходилось встречаться с этим мужчиной как минимум дважды в день и каждый раз выдерживать его пристальный взгляд.

К тому же, даже когда желудок ещё не переварил предыдущую трапезу, он всё равно приносил еду в часы приёма пищи, и сама необходимость есть превращалась в настоящую пытку.

Неужели мстит за то, что я сказала ему не отбирать у меня еду?

38

Хочет, чтобы я больше не просила еду и не проявляла к ней такой жадности?

Нет. Ради такой мелкой мести он вряд ли стал бы каждый раз терпеть все эти неудобства.

Каковы бы ни были его намерения, у Роэллии не хватало сил выдержать его тягостный взгляд и при этом спокойно доесть. Особенно сегодня — будто камень застрял в груди, так тяжело было на душе, что она вовсе не могла проглотить ни крошки.

В конце концов, едва осилив и половину, Роэллия опустила ложку, и в тот же миг следивший за ней Хьюго нахмурился.

— Почему не ешь?

Вопрос до абсурда нелепый. Неужели он и правда не знает причины?

Помедлив, Роэллия, не желая больше терпеть этот взгляд, ответила откровенно:

— Когда вы так пялитесь, я уже не понимаю, глотаю я пищу или она мимо рта стекает.

Хьюго фыркнул.

— Для преступницы ты чересчур многого хочешь.

С какого чёрта я преступница? Слова застряли в горле, но вступать в очередную перепалку ей совсем не хотелось, и она сдержалась.

Вместо этого девушка зло посмотрела на паладина ожившими глазами и протянула миску с недоеденной едой.

— Больше не буду.

— То просишь слёзно, то нос воротишь.

— Слишком большая порция.

Хьюго с недоумением посмотрел на миску, которую она отставила.

Порция была смехотворно мала — одним глотком осилить можно. Учитывая, что в первый день девушка оставила почти всё, он отмерил ей лишь чуточку, но и этого оказалось «слишком».

— У тебя что там вместо желудка? Даже крыса ест больше.

Лицо Роэллии мгновенно окаменело. Сравнивать человека с крысой — мерзко, и слышать это каждый раз было отвратительно.

Однако… внутренне она вынужденно согласилась.

Она выросла во тьме и в ней же находила покой. Она не воровала и не распространяла заразу, но жила за счёт чужих смертей, так что её положение не так уж сильно отличалось от жизни крыс. И всё же, если бы ей позволили и дальше жить во тьме, она не возненавидела бы свою «крысиную» участь, не стала бы проклинать её.

Роэллия ненавидела не то, что была «крысой». Она терпеть не могла, что её силком выволокли наружу, выставили на всеобщее обозрение и стали глумиться.

— Мне тяжело, не могу есть.

А больше всего она ненавидела мужчину, чья рука схватила её за волосы и вытащила наружу.

— Скажи уж лучше, что еда не по вкусу. Это куда правдоподобнее жалоб, что тебя раздуло от одной ложки.

— А если мне тяжело, что я ещё должна сказать? Вы-то дышите свежим воздухом, скачете верхом, поэтому и еда вам в радость. А я весь день в тесной трясущейся клетке, даже ноги вытянуть не могу. Как мне переварить пищу? Хорошо ещё, что не вырвало.

Не накормишь — валится с ног. Накормишь — не может есть.

Женщина, которая совершенно не знает меры. К тому же теперь и в ответ огрызается.

Пухлые от слёз веки придавали её глазам мягкость, но это оказалось лишь обманом. Стоило ей встретиться с Хьюго взглядом, как они мгновенно темнели и сверкали злостью.

Слишком уж нелепо и смешно она выглядела, чтобы он захотел по-настоящему сломать её сопротивление.

Стоит чуть припугнуть, быть с ней построже — и она упадёт без сил. А её упрямство — сущий пустяк. Не женщина, а одна головная боль.

Хьюго недовольно смотрел на неё, укрывшуюся чёрным покрывалом. Даже в его гамбезоне её знобило, и она всё время пряталась под чёрной тканью. Он не видел, было ли бледным её лицо, какую гримасу она сейчас корчила, и уж тем более не видел, сверкают ли её непокорные глаза.

Слабачка…

Впереди оставалось чуть больше десяти дней пути. Если она и дальше будет так есть и валиться без сил, дорога лишь сильнее затянется. Отдавать ей свою силу ради скорого восстановления Хьюго вовсе не хотел.

Он тихо вздохнул и потёр лоб.

До чего же надоела. Проще всего было бы убрать её с глаз, но он не мог так поступить.

Опустив длинные ресницы, он шумно выдохнул, откинул волосы назад, сделал шаг в сторону и произнёс:

— Выходи.

— О? Командир вывел преступницу? — сказал Ферриэт, собиравший остатки со стола.

Все головы разом повернулись.

— И правда. Куда он её ведёт?

— Может, отмыть? Слишком уж грязная. Командир ведь последние дни чуть не каждый час к ней заглядывал. Наверное, его уже тошнит.

— Да ну? Ведь сейчас почти не пахнет. Раньше такая вонища сквозь закрытые двери пробивалась, а теперь хоть перед повозкой стой — ничего.

На самом деле запаха не то что не было — иной раз даже тонкий аромат чувствовался, но Ферриэт нарочно упустил эту деталь.

В глубине души ему хотелось отправить к повозке Мидаса, который особенно остро реагировал на запахи, но что бы там ни произошло, тот теперь держался подальше не только от повозки, но и от самого командира.

Всё ясно. Опять какую-то глупость выкинул и схлопотал по первое число.

Все так и подумали, но вслух ради гордости Мидаса никто ничего не сказал.

Парень был из хорошего рода, да и силы хватало, но порой его в самые неожиданные стороны перекручивало. В такие периоды он вечно влипал то в пустяковые, то в серьёзные истории, но всё же такие, которые можно было уладить самому. Пусть иногда и балансировал на грани…

— Неужели потащил её на пытку?!

— Эй, охренел? Ты за кого командира принимаешь! Головы рубит — да. Но пытать? Наш командир не такой.

Ферриэту немедленно прилетел звонкий удар по затылку. Беатрис отреагировал так резко, что тот недовольно надул губы уточкой и пробурчал:

— Да шучу я, шучу! Я же не всерьёз говорил!

— Он так о ней заботится, какая уж тут пытка, — внезапно вставил слово Мидас, и Беатрис нахмурился.

— И ты туда же? Как можно такое молоть! Командир нежно относится к преступнице? Он сам присматривает за ней, чтоб нас, слабаков, её морок не прельстил.

— А с каких пор за пленницей так ухаживают, еду каждый раз вовремя приносят? И зачем самому сидеть и смотреть, как она ест? По-моему, командиру стоило бы держаться настороже.

— Командир не бездумно поступает. Всё с умыслом. А если она сломает деревянную ложку и вонзит себе в горло?

— Тогда пусть голодает.

— Ты вроде бы Богу служишь, Мидас, а в тебе ни капли милосердия.

— С каких пор мы ведьмам милосердие оказываем? Честно, разве это не странно? Мне кажется, что командир сам под её чары попал!

— Вот ведь… Совсем нюх потерял! Несколько дней бок о бок пожил — и уже вообразил, что Лампес тебе друг? Вы все последние мозги потеряли?!

Грянувший рёв Беатриса разогнал всех — не только Ферриэта и Мидаса, но и молчаливого Луана, который просто убирал за собой.

— Вот и зачем ты языком чешешь, бесишь вице-командира?

Ферриэт недовольно ткнул Мидаса локтем в бок, но на лице мужчины не мелькнуло ни тени раскаяния.

— Я не чесал, — раздражённо бросил Мидас и уставился в сторону леса, где скрылись Лампес и Флона.

Впервые за долгие дни она по-настоящему почувствовала землю под ногами. Сквозь ступни в тело вливался трепетный отклик земли, пробегал по икрам и разливался по всему телу.

Медленно, осторожно переставляя одну ногу за другой, Роэллия шагала всё быстрее. Дыхание перехватило. И дело было не столько в усталости, сколько в сердце, невольно сжимающемся от нахлынувшего волнения.

Она и подумать не могла, что этот ледяной воздух покажется ей таким сладким. Холод, заполняющий лёгкие, пах свободой. Пусть на руках всё ещё звенели цепи, а за спиной шёл надзиратель, но так было несравненно легче, чем сидеть взаперти.

Горный ветер, насквозь пропитанный морозом, скользил по обнажённым ногам, подхватывал подол платья. По тонким икрам и бёдрам пробежала дрожь, поднялся пушок.

Роэллия не обращала внимания на холод и продолжала идти. Белые облачка сбившегося дыхания таяли перед лицом.

И когда солнечный свет мелькнул за плотной стеной елей, что не шелохнулись под ветром, она невольно остановилась.

39

Этот пейзаж… я где-то его видела…

Хотя место было ей совершенно незнакомо, казалось, где-то когда-то она уже встречала нечто похожее. Но, вместо того чтобы пытаться припомнить, Роэллия поспешно шагнула к свету. Из-за резкого движения по ослабевшим ногам пробежала колкая дрожь. Чем сильнее они подгибались, тем упрямее она шагала.

Звук её прерывистого дыхания гулко отдавался в заглушённых ушах, а чёрное полотно над головой сужало обзор, отрезая боковое зрение. Роэллия шла, словно необъезженный жеребёнок, что несётся только вперёд, устремляясь прямо в сияние.

И наконец, когда она, прихрамывая, сделала шаг к солнечному просвету меж деревьев…

— А!

Крепкая рука резко схватила её за запястье и, дёрнув на себя, мужчина рявкнул:

— Жить надоело?!

Она вздрогнула и обернулась: святой рыцарь, который, оказывается, всё это время шёл за ней по пятам, теперь смотрел на неё с лицом, искажённым злостью.

Его глаза были до того прозрачны, что она увидела собственное испуганное отражение.

Пока девушка, окаменев от непонимания, не могла даже сообразить, зачем её схватили, у ног скатился вниз маленький камешек. Сердце сжалось, она посмотрела под ноги и резко отшатнулась назад.

С её движением поднялась бледная пыль, и комья земли медленно покатились в сторону склона, а потом сорвались вниз с обрыва, в двух шагах от того места, куда она собиралась ступить.

Только теперь Роэллия осознала: земля, казавшаяся ровной, была на самом деле под уклоном. Один неверный шаг — и она скатилась бы вниз, подобно песку и пыли.

Сердце замерло, а потом бешено заколотилось. Девушка, запутавшись в собственном страхе, попятилась, и рыцарь ещё сильнее дёрнул её назад.

Она неосознанно вцепилась в его запястье. Её побелевшие пальцы не могли обхватить всю толщину его предплечья, и оттого его хватка стала ещё крепче.

Лишь когда они отошли достаточно далеко, сознание стало постепенно проясняться. И вместе с тем пришло понимание, кого именно она так отчаянно держит. Роэллия поспешно разжала пальцы, но мужчина всё ещё не отпускал руку.

Почему… он не отпускает?

Обернувшись, она увидела: он хмуро смотрел на её запястье. Морщины на переносице легли так сурово, что выражение лица стало почти угрюмым.

Раз уж так сверлит взглядом, лучше бы отпустил… чего упрямо держит?

Стараясь не выдать смятения, Роэллия осторожно вывернула руку и освободилась из его хватки. Несмотря на силу, с которой он сжимал её, вырваться оказалось удивительно легко, и всё же запястье болело, будто его до сих пор стискивала мужская рука.

Она сжала и разжала пальцы, испытывая жгучую боль, и наконец губы дрогнули.

— Спасибо.

Слова давались тяжело: ей было мучительно неприятно благодарить этого человека. И всё же, кем бы он ни был, сколько бы ни называли её ведьмой, Роэллия знала — она не злой человек. Даже врагу, если тот спас твою жизнь, нужно сказать спасибо. Такова человечность, которую она не хотела терять.

Но он никак не отреагировал на её с трудом вырвавшееся «спасибо». И Роэллия больше ничего не сказала. Она повернулась и, прислонившись к дереву, взглянула на открывшуюся за обрывом ширь.

Под ослепительно чистым небом растянулся пейзаж такой красоты, что в груди теснилось от переполняющего чувства. Вдали вырастали острые, ослепительно белые вершины горного хребта Матиас, а ниже, переплетаясь, открывались ущелья, ручьи и леса — столь таинственные и призрачные, будто нарисованные рукой волшебника.

Роэллия невольно ощутила себя подавленной, стоя перед столь величественной красотой.

На верхушках остроконечных деревьев таявший снег искрился в солнечных лучах, словно кристаллы, а огромная река, что текла меж горных вершин, отражала прекрасный и мощный хребет.

Зимний ветер, пронёсшийся сквозь ущелья, налетел с такой силой, что, казалось, вот-вот сорвёт с неё чёрное покрывало, но Роэллия, упершись ногами, осталась стоять неподвижно, впитывая в себя увиденное.

Возможно, это — первое и последнее великолепие, которое мне довелось узреть при жизни.

Она не могла оторвать глаз от пейзажа.

— Призовёшь бабочку?

Когда девушка глубоко вдохнула прозрачный воздух, мужской голос вдруг прорезал тишину и остриём вошёл в грудь.

Роэллия уже хотела, как обычно, притвориться, что ничего не знает, но передумала и обернулась.

Хьюго Брайтон, прислонившись к дереву напротив, смотрел на неё. Ни на миг не отводя глаз, он пронзал её своим прямым и холодным взором.

Её сила уже была раскрыта. Сколько бы Роэллия ни делала вид, будто не понимает, это ничего не меняло.

Тогда, может, лучше спросить, почему быть Флоной — преступление, чем упираться и отрицать?

Если вдруг, хоть на миг, он сумеет её переубедить… тогда, возможно, и она смиренно примет свою судьбу.

Они встретились взглядами, и лишь спустя время Роэллия медленно скользнула глазами в сторону. В тот же миг, когда её взгляд зацепился за его ухо с изящной линией, за плечом вспорхнула бабочка. Удивлёнными глазами он проследил за её полётом: та кружила вокруг его головы.

Белокрылая бабочка, чьи крылья напоминали тонкий шёлк, трепетала у него возле лица и вдруг мягко опустилась прямо на переносицу. Он уставился на неё, как на нелепую дерзость, и в ту же секунду бабочка сорвалась, задев кончиком крыла его чёлку, и улетела в сторону.

Невольно с губ Хьюго сорвался смешок, полный бессилия и досады.

Он даже подумал, не схватить ли её и не раздавить в ладони, но бабочка уже кружила далеко, возвращаясь к своей хозяйке.

Женщина подняла в воздух сухую руку. На тонкие, бледные пальцы, похожие на прутики берёзы, опустилась белая бабочка. Играючи постукивая по крыльям кончиками пальцев, она спросила:

— А, по-вашему, эта бабочка похожа на существо, которое может пожирать людей?

Что она хочет этим сказать? Опять будет твердить, что не ведьма?

Эта банальная речь не вызывала у него ни согласия, ни интереса, и всё же Хьюго пристально следил за её губами.

— Или, может… она пробуждает в вас желания?

От её сухих, нелепых слов Хьюго резко скривился.

Хотелось зло выпалить, что она несёт бред, но он прекрасно понимал: именно такого ответа она ждёт. И потому, стиснув зубы, он проглотил сарказм.

— Так что ты хочешь сказать? Что твоя бабочка невинна? А значит, и ты, кто ею владеет, тоже?

Женщина решительно покачала головой.

— Нет. Я хочу услышать ваши рассуждения. Правда ли я настолько опасна, как вы утверждаете? Мне самой любопытно, — её голос был тихим и усталым. — Говорите. Вы ведь великий паладин Лампес. Люди вас превозносят, Орден называет своим клинком. И по-вашему… эта бабочка, или нет, я… правда могу разрушить Гарго и обмануть самого Бога?

Тишина леса сомкнулась вокруг них.

Он хотел бы ответить на вопрос женщины, но в голове звучали лишь сухие догматы.

Флона — ведьма. Так постановил Крестовый поход, и потому многие Флоны были казнены именем Ордена. Ведьма должна умереть. Следовательно, и Флона обязана умереть.

— Если моё существование и впрямь таково… то почему мне так мучительно?

Но правда ли, что все Флоны — преступницы? Ведь и не каждый человек грешит, значит, возможно, и не каждая Флона виновна.

С чего же началась вся эта история? Кто первым назвал Флону «ведьмой»?

А я сам…

С какой стати меня вообще стали терзать такие мысли?

Хьюго так и не смог произнести ни слова и молча смотрел на вопрошающую женщину.

Холодный зимний ветер обрушивался на лес, закручивая вихрь вокруг двух фигур, что безмолвно смотрели друг другу в глаза.

40

Ночь становилась всё темнее.

Дитрих лежал в тёмной повозке без единого огонька и, опершись спиной о жёсткую стенку, смотрел на бабочку, покоящуюся у него на ладони.

«Итиша — прозвище, которое дают жрицам богини земли Темере. Полное название — дочери Темеры, или же де Итиша Темера».

Итиша.

Отличается от Флоны, и всё же слишком много общего.

«Лухрурк — страна многобожников. Там богов — без счёта! Темера — одна из них. Ах! И ещё — она связывает Лухрурк и Гарго. Говорят, её любимая дочь ушла в Гарго. Помнишь вашу легенду об основании? Речь именно о той женщине».

То, о чём говорила Самира, было легендой о создании Гарго — сказанием, которое каждый житель этой страны слышал с самого детства.

О «дочери богини, пришедшей из чужой земли».

О женщине, что принесла в эту страну цветы, плоды и злаки, а потом исчезла в раскатах грома, из-за рассорившихся братьев.

Люди говорили, что она — предшественница Флон, что её дочери стали Флонами и по сей день блуждают по этой земле в поисках того, что утеряно.

«Говорят, Темера так любила эту дочь и, оплакивая её, и велела, чтобы старшие жрицы хранили её аромат. Поэтому верховные жрицы известны тем, что от их тел исходит благоухание. Их и зовут Итишами. Но десятки лет назад в храме случился пожар, большинство жриц погибли, и с тех пор их сила угасла, почти никого не осталось…»

Дитрих был потрясён рассказом Самиры.

Если его подозрения верны, то Итиша и Флона — это одно и то же существо.

Там, в Лухрурке, их чтут как дочерей богини, а здесь, в Гарго, называют ведьмами и блудницами, изгоняют и проклинают. Хотя сама их родословная восходит к женщине, принесшей в эту землю чудо…

Что-то в этом не то. Даже в голове простоватого Дитриха рождалось это чувство.

Где и когда всё исказилось? Чья воля стояла за этой неправдой?

А может, воли-то и не было ни у кого, и всё же никто не захотел исправить эту несправедливость, потому всё и дошло до такого.

И теперь это клеймо грозит поглотить его сестру.

Нет. Никогда. Я вырву её. Обязательно.

Дитрих крепко зажмурился, потом раскрыл глаза, осторожно прикрыл ладонью бабочку, сидевшую у него на руке, и поднёс её к самому лбу.

— Передай Роэллии, что я жив. И скажи ей подождать немного… я приду за ней. Пусть только держится. Пусть живёт…

Когда он разжал руки, бабочка, трепеща крыльями, неспешно поднялась в воздух.

Кому-то эти трепещущие крылья могли показаться бесконечно хрупкими, чтобы выдержать вьюгу, но Дитрих верил: крошечная бабочка долетит до сестры. Ведь несмотря на побои и голод брат и сестра всегда оставались только вдвоём.

В те дни, когда зубы стучали от холода, Роэллия снимала с себя носки и надевала их на маленького брата. Такая она добрая, такая ласковая.

Тогда тепло её маленьких рук спасло его. А теперь он обязательно спасёт свою сестру.

Обязательно.

— Наконец-то этот проклятое Лугесское плато подходит к концу!

— Теперь осталось пересечь то ущелье и последний хребет — и столица, правильно? Постойте, разве на склоне нет деревни?

— Ага, есть-есть. То есть завтра, когда доберёмся до деревни, наконец-то хоть ночь проведём в нормальной постели.

— А от деревни до столицы путь займёт около недели. Значит, всего неделя — и можно спать в кровати сколько душе угодно?

— Во-во!

Одна лишь мысль о мягких одеялах поднимала им настроение, и голоса рыцарей звучали куда оживлённее обычного.

И без того громогласные мужики ещё и развеселились, так что их голоса отчётливо долетали даже до Роэллии, сжавшейся в тесной повозке.

Неделя…

Она сглотнула.

Услышанный срок, в отличие от смутных предположений, делало близкий конец почти осязаемым.

Страшно.

Она должна бежать. Прежде чем они достигнут столицы, прежде чем пересекут этот последний хребет.

Но как?..

Её руки всё ещё были закованы в цепи, а рыцари окружали повозку и сопровождали её повсюду. Даже если попытаться сбить их с толку бабочками, там был тот мужчина.

Их предводитель. Человек, на которого её сила не действовала вовсе.

Все эти дни в дороге она твердила себе: шанс обязательно будет. Хоть раз, но представится. Обязательно… обязательно… хотя бы один раз.

Так, выжидая момент, она и дотянула до этого места.

Но закалённые воины были куда опытнее, чем она, наивная деревенская девчонка, и проявляли неожиданную предусмотрительность. Они приносили ей еду трижды в день и не сводили глаз.

И пусть она не знала, тот ли это мужчина, но на рассвете каждый раз слышала, как кто-то из паладинов обходит повозку.

Однако она больше не могла просто сидеть и ждать. Оставалось всего ничего — всего неделя…

Роэллия крепко зажмурилась. Перед глазами всплыл взгляд бабочки, которая следовала за повозкой на расстоянии. Тайно выпущенное создание заменяло Роэллии глаза: обозначала дорогу, открывала ей то, что было далеко впереди.

В поле зрения бабочки, взлетевшей высоко в небо, показался тот самый горный хребет, о котором говорили рыцари. И посреди него виднелась небольшая деревня.

Роэллия усилием воли сосредоточила взгляд, всматриваясь в деревню на склоне.

Вот оно, то поселение.

Если и выпадет шанс, то только там. Через бабочку она внимательно изучала окрестности деревни. Роэллия настолько увлеклась, что даже не заметила, как повозка остановилась.

Ещё немного… ещё чуть-чуть…

И как раз в тот миг, когда бабочка достигла окраины деревни, за закрытой дверью послышались шаги.

Она вздрогнула, и дверь распахнулась настежь.

Чтобы не выдать себя, Роэллия ещё крепче вжалась в чёрное покрывало, натянув его до самых щёк, и с каменным лицом взглянула на вошедшего.

Он, держа кувшин с водой, медленно окинул её взглядом и недоуменно произнёс:

— Зачем ты всё время прячешься под этим тряпьём? Неужели холодно даже в такой куче одежды?

Роэллия залилась краской. В самом деле, как и сказал Хьюго, на ней сейчас было слишком много всего.

Всякий раз, как они проезжали мимо селения или людного места, Хьюго Брайтон приносил ей какую-нибудь вещь. Тёплую нижнюю юбку, чулки до бёдер, шерстяные носки, даже женское бельё.

В итоге из-за этого мужчины, постоянно приносившего бог весть что, Роэллия оказалась буквально закутана в слои одежды. Так что стоило ей лишь немного пошевелиться, и становилось жарко.

Тело, неспособное вынести даже такую слабую стужу. Что за жалкая немощь.

Роэллии казалось, что Хьюго был крайне недоволен её хилым здоровьем. Каждый раз, когда она падала в бессилии, его страшно раздражало, что за её жизнью приходится следить.

По нахмуренному лицу легко было подумать, что её слабость была ему в тягость, и всё же Роэллия не могла избавиться от ощущения, что паладин всё же о ней заботился.

…Нет, не может быть. С чего бы ему? Просто если я вдруг слягу и умру, это создаст ему лишние проблемы. Вот и приходится следить за мной.

Иного объяснения не было и быть не могло.

Она прогнала тяжёлые мысли, упрямо натянула покрывало глубже и прижалась к стенке повозки. Он фыркнул себе под нос от абсурдности её жеста.

Пока Роэллия, застыв, упрямо смотрела в пол, перед глазами возник стакан с водой. Горло и правда пересохло, и она уже потянулась, чтобы взять его, но стакан вдруг плавно отодвинулся.

Не успев ничего сообразить, Роэллия потянулась дальше. Но цепи на запястьях были слишком тяжёлыми: руку трудно было держать долго и высоко, хотелось поскорее схватить стакан.

И тогда он вновь двинулся — на этот раз вверх.

Не сумев дотянуться, рука задрожала и бессильно упала на пол. Роэллия, стиснув губы от унижения, шумно и нарочито тяжело выдохнула.

41

— И долго вы собираетесь держать меня в кандалах?

— Хм. Пока не доберёмся до места назначения.

Роэллия побледнела. Она провела пальцами по железу, врезавшемуся в запястья, и, украдкой взглянув на мужчину, осторожно произнесла:

— …Я всё равно не смогу разбить повозку и убежать. Может, снимете их? Слишком неудобно… и больно.

Она прекрасно понимала, что требование звучит дерзко, и всё же. В прошлый раз, когда её скрутило после еды и она в отчаянии пожаловалась на тошноту, он неожиданно пошёл навстречу и выпустил её на прогулку.

Почему бы не попробовать ещё раз?

Он молчал. Роэллия подняла на него глаза, в них смешались тревога и робкая надежда. Хьюго только фыркнул и шагнул ближе, и вдруг она ощутила резкий щелчок по лбу.

…Что это сейчас было?

Теперь уже Роэллия застыла ошеломлённо, прижав ладонь ко лбу. Мужчина спросил:

— До конца пути недалеко. Как там твоя подготовка к битве, которую ты так хотела выиграть?

Удар по лбу сам по себе показался ей унизительным, но из-за столь откровенно насмешливого тона она вспыхнула злостью. Девушка вскинула голову, чтобы посмотреть на него самым свирепым взглядом, на какой только была способна, и замерла от увиденного.

…Он улыбается?

Уголки его губ мягко изогнулись. Не насмешка, не ирония, не издёвка, а лёгкая и тёплая улыбка, которую он сам, казалось, выдал неосознанно.

Роэллия моргнула, потрясённо уставившись на него, не в силах поверить. Но уже в следующее мгновение улыбка растаяла, будто мираж.

— …Осталось меньше десяти дней. Попробуй. Хотя вряд ли у тебя получится.

Хьюго вернул лицу ещё более холодное выражение, словно не улыбался секунду назад, и с грохотом захлопнул дверь.

— Думаешь, если я захочу попробовать, у меня не получится?

Роэллия прикусила губу, вспомнив его слова.

Как он и сказал, это почти невозможно, но не значит же, что совсем невозможно? Должен быть какой-то способ…

Она затаила дыхание и ждала наступления глубокой ночи.

Пока рыцари, стерегущие повозку, не уснули, пока вокруг не воцарилась тишина, она беззвучно сидела внутри, не шелохнувшись.

Луна поднялась высоко, костёр в лагере догорал, слабо тлея. Спрятавшаяся во мраке бабочка вдруг взмыла в темноту.

Сначала нужно найти деревню.

Ночь была кромешной, но бабочке всё было видно так же ясно, как днём, ведь смотрела она не настоящими глазами. Долго кружившее в темноте создание наконец заметило маленькую деревушку на склоне горы.

Раз, два, три…

Едва ли насчитывалось и сотня строений. Виднелись кое-где хлева с козами и коровами, небольшой яблоневый сад.

Деревня казалась маленькой и мирной, ничем не отличающейся от прочих.

Какой же переполох здесь можно устроить? Так, чтобы как следует сбить рыцарей с толку и при этом не причинить большого вреда жителям.

Она тяжело вздохнула, но сдаваться не могла. В крайнем случае оставалось спугнуть коз, чтобы они разбежались по всей деревне.

На всякий случай она запоминала всё, что могло пригодиться для побега: узкие улочки, поля вокруг и реку, неторопливо текущую рядом с селением…

Постой, пещера?

Её скрывал выступ скалы, но если смотреть сбоку, из заросшего лесом места, в скале у обрыва можно было заметить маленький грот.

Вот оно. Там можно укрыться, пока рыцари не оставят поиски. Осталось понять, как туда добраться…

Не то чтобы пещера была слишком далеко, но вплавь путь точно не преодолеть, да и плавать Роэллия не умела. К тому же вода холодная, и долго держаться в ней у неё бы не вышло.

К счастью, у берега было привязано несколько рыбацких лодок. Впервые на лице Роэллии мелькнула надежда. Она прикинула расстояние до грота: если грести изо всех сил, можно доплыть меньше чем за десять минут.

Она уже хотела разузнать, что там внутри, но бабочка вдруг замерла на месте.

…Почему не летишь?

Она подгоняла её, но та всё кружила перед входом и не решалась влететь внутрь.

Может, темноты боится? Роэллия усилила едва тлеющее свечение бабочки. Всё равно она не двигалась.

Может, света мало? Она сделала сияние сильнее, ярче светлячка, чтобы было видно всё вокруг.

И когда она, уговаривая всё ещё колеблющуюся бабочку, направила её внутрь пещеры, в тот самый миг нечто резко повернуло голову и посмотрело прямо на неё.

Не успела Роэллия испугаться, как стремительно вытянувшаяся рука схватила бабочку.

— Ай!

Глаза обожгло изнутри, и она потеряла связь с бабочкой. Роэллия надавила ладонью на горячие глазницы и растерянно уставилась в пустоту.

— Что это было?

Всё произошло слишком быстро, но она успела заметить: там был силуэт человека, вытянутый, с длинными руками и ногами. Только вот в темноте сверкали глаза, и они были не человеческими.

Ледяная дрожь пробежала по спине.

Неужели… Уроборос?

Она никогда их не видела. Но в королевстве не существовало никого, кто бы не слышал о них.

Всё начиналось с Чёрного пятна. Оно возникает без всяких закономерностей и предупреждений — прямо во влажной земле возле городских окраин.

Словно почва начинает гнить: тьма сгущается, расползается и в конце концов превращается в «Чёрную землю». Звери и люди, случайно ступившие туда, в течение полудня обращаются в чудовищ.

Чудовища пожирают всё живое, но лучшей добычей были люди. Они жили кучами, были слабее чудовищ и не так уж быстры.

Насытясь человеческой плотью, чудовища устраивали «обкусывание»: обгладывали жертву так, чтобы она не умерла, и выплёвывали обратно, превращая её в нового Уробороса, который затем охотился на людей.

Если простой человек сталкивался с чудовищем или Уроборосом, его обязанностью было сжечь его дотла. А если это невозможно — оставалось лишь бежать, пока не прибудут рыцари из храма или стражи.

Но я слышала, что Уроборосы боятся воды?.. Выходит, нестыковка: как мог Уроборос прятаться в пещере у речного обрыва?

Конечно, он мог спуститься по скале, но какой смысл рисковать сорваться в реку ради того, чтобы укрыться в этой дыре?

…Значит, это просто зверь?

Да, глаза, блеснувшие в темноте, были жуткими, но у зверей, обитающих в пещерах, они всегда такие.

Может, это медведь. Как раз сейчас время, когда красные медведи просыпаются от зимней спячки. В темноте силуэт медведя легко можно спутать с человеческим.

В любом случае ясно одно: пещера отпадает. И это после того, как я, наконец, нашла путь к бегству…

Роэллия тяжело выдохнула.

По правде говоря, она лишь обнаружила место, где можно спрятаться, но как выбраться отсюда, всё ещё оставалось неясным.

Бегство… неужели с самого начала оно было лишь пустой надеждой?

Ну вот я заметила лодки, нашла укрытие — и что дальше?..

Смогу ли я, волоча за собой эти цепи, в которых заключена сила того мужчины, и вправду ускользнуть от глаз рыцарей?

Когда Роэллия увидела лодки, на миг ей показалось, что появилась надежда, но теперь уверенность тут же улетучилась.

…Но просто сидеть сложа руки я всё равно не могу.

Она не собиралась умирать вот так.

То, что её везут не в храм, а во дворец, само по себе внушало слабую надежду, но нет гарантии, что её не казнят.

Вполне возможно, их заинтересует Флона, и они сперва понаблюдают, а потом отправят её в храм. Или решат, что пытать Флону должны во дворце лично в присутствии короля и королевы.

Воображение упрямо рисовало худшие варианты. Роэллия ещё сильнее тревожилась после того как узнала, что до столицы семь дней пути.

А что с бабочкой? Почему от Дитриха всё ещё нет вестей?

В тот миг она ощутила знакомое присутствие — возвращалась бабочка, которую она послала к Дитриху.

Забыв даже о цепях, Роэллия вскочила и напрягла внимание, уловив, как бабочка приближается.

Ещё немного, ещё чуть-чуть ближе…

Её лицо постепенно озарялось радостью.

…Есть!

Наконец в поле зрения проступила картинка: бабочка высоко поднялась в небо, и на тёмном восточном краю показался бледный голубоватый свет.

Успей до восхода, скорее, скорее…

Маленькая бабочка, изо всех сил хлопая крыльями, долетела до того места, где находилась Роэллия. Она протянула ладонь, и бабочка опустилась прямо ей на руку.

Девушка, сдерживая слёзы, прижала её к сердцу. Маленькая бабочка рассыпалась в её ладонях на крошечные осколки: на самом деле она не исчезла, а вернулась к ней.

С дрожью в груди Роэллия углубилась в воспоминания бабочки.

И в её полёте, уходящем всё дальше, наконец появилось лицо Дитриха.

42

Впереди всех по извилистой горной тропе шёл Луан. Заметив знак у реки, паладин громко выкрикнул:

— Ещё пятьсот метров — и будет деревня Харперс! Почти пришли!

Хьюго достал из внутреннего кармана часы и сверился со временем.

Только-только перевалило за полдень.

Останавливаться ещё рано, но раз уж впереди последняя деревня, проходить мимо не имеет смысла. Похоже, сегодня придётся устроить привал пораньше.

Паладины, предвкушая нормальную еду и ночлег, заметно ускорили шаг.

Чтобы добраться быстрее, они свернули с привычного пути и пошли по суровой дороге в глубине Лугесского плоскогорья. А так как деревни здесь встречались редко, большую часть пути им приходилось ночевать под открытым небом и добывать пищу охотой. Потому на лицах рыцарей уже сквозила усталость.

— Пошли, пошли.

— Я правда как дойду — сразу и рухну. А-а-а! Кроватка! Там ведь есть кровати, да?

И вот, когда они достигли околицы, жители деревни, которые издали пристально всматривались в путников, гурьбой бросились к ним навстречу.

— Наконец-то вы прибыли!

Словно ждали их именно в этот день, десяток человек выбежали навстречу паладинам. Даже те, кто был занят где-то в стороне, завидев шум, постепенно подтягивались к толпе.

Случалось, что маленькие деревушки радовались визиту святых рыцарей, но чтобы жители заранее знали об их приходе и так радостно встречали, бывало редко. Паладины разом опешили.

— Ч-что такое?

— Вы… знали, что мы придём?

Спросили сбитые с толку Ферриэт и Беатрис, пытаясь удержать напиравших селян.

А жители, на лицах которых чуть ли не проступали слёзы, вместо ответа обрушились на них с упрёком:

— Да уж сколько можно тянуть! Мы ж давным-давно людей в церковь отправили, а вы только сейчас явились?!

— Неделя целая прошла. Вы не считаете, что запоздали?!

— Эй, перестаньте! Господа знатные, у них могли быть дела, вот и задержались! Но, но… добро пожаловать! Мы, конечно, всё в извещении уже написали, но лучше бы объяснить…

Слушая слова селян, Беатрис вдруг почуял неладное. Он прервал мужчину средних лет, который явно собирался увести рыцарей за собой, и поспешно уточнил:

— Постойте. Вы говорите, что послали людей и ждали… Так это не нас. Мы — лишь путники, что идут через эти горы в столицу и по дороге зашли в вашу деревню. Церковь нас сюда не направляла.

— Ч-что? Но… у вас же герб… — растерянный селянин указал на их плащи с вышитым символом.

— Верно, это Святой знак, но ещё раз повторю: мы прибыли не по вашей просьбе.

Селяне переглянулись. После короткого совещания вполголоса, они, собравшись с духом, крепко ухватили паладинов и почти в один голос сказали:

— Неважно, вы пришли по зову или нет. Раз уж вы — рыцари Храма, пожалуйста, помогите нам.

— Помогите, умоляем!

— Разве не служители церкви всегда разбирались с чудищами? Чудище объявилось. Настоящее чудище!

Рыцари разом обернулись к Хьюго.

Соскочив с коня, он подошёл к старику, что, похоже, вёл за собой жителей, и сказал:

— Мы — паладины. Объясните всё подробно.

Селяне засияли при слове «паладины».

Седовласый мужчина, который представился старейшиной, повёл их в часовню у деревенской площади.

Постоянного священника или церковных рыцарей здесь не было, лишь один юноша, недавно получивший сан, исполнял обязанности настоятеля.

— Д-да пребудет с вами свет Адеморса, что рассеивает тьму. Я — Хендерсон Ховер. Добро пожаловать!

Войдя внутрь скромной часовни, паладины увидели молодого мужчину в сутане; он с испугом и восторгом бросился их встречать.

Священнослужитель не мог не узнать паладинов по одежде: у них отличались и плащи, и наплечные знаки. Уставившись во все глаза, он дрожащим голосом спросил:

— Неужели… вы паладины?

— Паладин Лампес, Хьюго Брайтон.

И если слово «паладин» само по себе поразило молодого священника до выпученных глаз, то упоминание звания «Лампес» заставило его едва не рухнуть от изумления.

Хьюго заметил на его поясе золотой шнур.

Один виток. Значит, с момента посвящения прошло меньше трёх лет. И вправду новичок, которому редко доводилось видеть паладинов и высших жрецов кафедрального собора.

— Чтобы на священника с выслугой меньше трёх лет возложили целую часовню — случай редкий.

— Ах, я — «священник тишайших земель». Меня направили сюда в рамках миссии по освоению окраин.

«Священники тишайших земель» — это те, кого церковь посылала в глухие деревни и горные посёлки. Обычно туда направляли священников с двумя золотыми шнурами, имеющих уже три-четыре года службы за плечами, и потому назначение почти неопытного юнца выглядело странно.

— Вам поручили нелёгкую миссию. Значит, Орден даже о таких отдалённых местах заботится. Где вы получили посвящение?

— Да, я… я из Лугесского храма…

Он неуверенно замялся, но тут из-за открытой двери послышалось ржание и топот коней, и священник с испуганным видом поспешил наружу.

— У вас, должно быть, много поклажи! Позвольте сначала проводить вас в пристройку. Я сам живу внутри часовни, а флигель оставляю для гостей.

Суетливость его несколько задела Хьюго, но, в целом, для неопытного священника подобная растерянность была естественной.

Услышав про флигель, рыцари обрадованно направились за ним, но Хьюго остановил их.

— Подождите. Сначала — рассказ, а не баулы.

Священник, спохватившись, оглянулся на селян, ждавших их с напряжёнными лицами внутри часовни. Он смущённо почесал голову и поспешил пригласить паладинов:

— Сюда, прошу. Хоть холодной воды вам поднесу.

— Значит, десять дней назад на деревню напал заражённый оллунгус?

— Да. Того оллунгуса мы сами кое-как убили и сожгли. Но раз уж зверь обернулся чудищем, значит, надо искать Чёрное пятно. Мы разделились: одни отправились на поиски, другие — в храм за помощью.

— Но люди, что ушли в храм, не вернулись. А тут ещё как назло — один из пятерых, кто пошёл в горы на поиски, пропал.

— Кто именно?

— Джейсон. Он пас овец. Крепкий и надёжный парень.

Рыцари на всякий случай попросили подробно описать его. Его друг, знавший Джейсона с детства, с отчаянным видом рассказал обо всём до мелочей, так что представить мужчину было нетрудно.

— Чёрное пятно нашли?

— Да. Мы собрали людей, обыскали округу. Отец Хендерсон добыл святую воду, и мы окропили место, чтобы звери туда не сунулись.

Староста вывел их наружу и указал на середину горного хребта за колокольней.

— Там, у большой скалы. То ли расширялось, то ли сжалось потом — но земля вокруг обуглилась.

Хьюго окинул взглядом указанное место. До него, по словам старосты, было около часа пути.

Недалеко.

— Что скажете, командир? — спросил Ферриэт.

Но Хьюго и не колебался. Раз появились Чёрное пятно и чудовище, очищение — священный долг паладинов. Только одно его смущало…

Разве Чёрные земли не должны возникать только в местах большого скопления людей?

Теперь же, напротив, они появлялись без всякого порядка.

Церковь утверждала, что не знает, откуда берутся Чёрные земли, но Хьюго не верил. Он был уверен, что-то они скрывали правду. Кардинал Персоцио и прочие сторонники Папы держали сведения о Чёрных землях и Уроборосах под строжайшим замком.

Паладинов выставляли гордостью Ордена, но относились к ним лишь как к клинку, наточенному для боя. Они рисковали жизнями, добывая информацию в поле, но с ними никогда не делились результатами исследований.

Хьюго это раздражало и казалось подозрительным; он даже подослал своего человека в исследовательскую группу, но из-за её закрытости сведений почти не добыл.

В следующий раз, оказавшись в кафедральном соборе, я ещё раз всё проверю.

Стерев с лица сомнения, Хьюго коротко приказал рыцарям, ждавшим его решения:

— Распакуйте вещи, возьмите оружие — и в горы. Тянуть нельзя, выманим чудовище и закончим до наступления ночи.

Рыцари разом отправились за своими вещами.

Хьюго же, выйдя следом и оглядев селян, подозвал поближе отца Хендерсона. Скосив взгляд на повозку, стоявшую в стороне, он понизил голос:

— Есть просьба.

— Да, конечно, говорите.

— Сможете сразу накрыть нам ужин? И если найдётся — принесите вина покрепче.

43

Сквозь щель между перекосившимися досками глухо пробивались людские голоса. Роэллия, прильнув к стене, прислушивалась к разговорам снаружи и заметно побледнела.

Говорят, чудовище?.. Значит, то, что я вчера видела в той пещере, и впрямь было чудовищем?

Она-то думала — Уроборос или крупный медведь, а выходит, могло оказаться и чудищем.

Нужно рассказать об этом Хьюго? Но тогда он станет допытываться, как именно я его увидела…

А это означало — признаться, что она выпускала бабочек и искала пути отхода. То есть, собственными устами выдать, что думала о побеге.

И тогда оставшуюся неделю её наверняка будут стеречь так, что и дышать позволят под надзором.

Что же делать… Сказать — плохо. Промолчать — тоже плохо.

Дитрих просил её только об одном: выжить. Только дотянуть, пока он не придёт за ней. Конечно, лучше всего — бежать. Но возможно ли выбраться живой, не имея ни единого союзника?

Даже если вырвусь, как пройти эти горы без еды? Что если наткнусь на чудовище? А если повстречаю красного медведя или волков?

Когда её только схватили, разум помутился, и в голове был один лишь побег. Но теперь всё стало иначе: если цель — выжить, то бегство не всегда выход.

Неизвестно, зачем её везут во дворец. Но по крайней мере до тех пор она останется живой…

Что же мне делать?

Сколько Роэллия ни ломала голову — впереди зияла темнота. Они видели в ней какую-то великую злодейку, а сама она чувствовала только собственное бессилие.

Вот бы действительно оказаться такой, как они думают… Хотя бы суметь вырваться, сопротивляться, бороться до конца…

Она безвольно уставилась в пол, когда голоса за стеной стихли. Люди, похоже, вышли.

Плечи, было опустившиеся, вновь напряглись. Она вгляделась в просвет между дверью и косяком, откуда пробивался свет, и тут к ней приблизились шаги.

Глухой тяжёлый топот по земле. Слишком знакомый. Хьюго.

Роэллия поспешно накинула на голову спущенную чёрную ткань. В тот же миг щёлкнул замок, дверь с грохотом распахнулась.

Увидев фигуру, с головы до ног укутанную в чёрное, Хьюго нахмурился.

— Ты ещё долго собираешься сидеть под этой тряпкой?

— …Я просто очень мёрзну.

Он недоумённо усмехнулся. На ней три слоя одежды, жаловаться на холод — это уж слишком.

Женщина уткнулась подбородком в грудь, и не думая показывать лицо.

Что у неё за внешность такая, что прячется так отчаянно? Но, вспомнив светло-зелёные глаза, сиявшие под капюшоном, Хьюго понял — прятать их, пожалуй, действительно стоило.

Только взглянет прямо, и даже без всяких ароматов внимание неизбежно будет приковано к ней.

Тишина затянулась. Роэллия, дрожа, чуть приподняла голову и поймала его взгляд. Он смотрел на неё сурово, словно снова был недоволен.

Неужели… прикажет снять?

Пальцы крепче сжали ткань под подбородком. Без зеркала она не могла представить, как сейчас выглядит. Чёрные разводы, что покрывали лицо, исчезли, но осталась ли прежняя краснота?

Но главная беда — волосы.

Пепельные, словно посыпанные золой, теперь они очистились и сверкали мягким золотым светом. У неё не было ни расчёски, ни масла — а они всё равно струились лёгкими волнами, подобно водопаду. Ещё не до конца вернули цвет, но уже были слишком заметны. Сам по себе блонд редкостью не считался, но её роскошный, будто с примесью серебра, оттенок встречался редко.

Она кое-как связала длинные пряди в пучок, но стоило чуть пошевелиться — и он рассыпется. Роэллия судорожно сжала чёрное покрывало над головой.

— …Выходи. Пора идти.

Он долго смотрел на её сжавшуюся фигуру, потом тяжело вздохнул, отступил в сторону и выпустил её наружу.

Зачем выводить её из повозки, в которой держал запертой? Но, как бы там ни было, Роэллию радовала сама возможность выйти наружу. Она послушно выбралась. Яркое солнце заставило зажмуриться, но вскоре зрение прояснилось.

Мужчина придержал её, когда она пошатнулась, и, не отпуская, повёл дальше. Роэллия едва не оступилась, но ноги уже не ныли, как в первый раз. С тех пор он время от времени заставлял её выходить и ходить, и, похоже, это помогло.

Для человека, который называл её ведьмой, достойной смерти, и унижал как последнюю скотину, обращение было странно щедрым.

Хьюго привёл её к бедному и покосившемуся двухэтажному дому за часовней. Дверь была уже открыта, и он, отпустив её руку, первым поднялся по лестнице.

Роэллия, прячась под покрывалом, украдкой взглянула на его спину. Слишком широкую, словно гора.

Боялся ли он когда-нибудь за свою жизнь? Знал ли ту же беспомощность, отчаяние, страх, что сейчас разъедали её?

Почувствовав её взгляд, он остановился и обернулся. Их глаза встретились. Она поспешно склонила голову под стальным холодом синих глаз. Он замер, и Роэллия чувствовала на макушке его пристальный взгляд.

Когда тишина стала невыносимой, скрипнули ступени, и мужчина продолжил подниматься. Роэллия, с трудом сглотнув, последовала за ним в дальнюю комнату на втором этаже.

— Сегодня будешь ночевать тут.

Комната была крошечной, но с кроватью и окном.

Да, за окном — решётки, но по сравнению с душной повозкой она казалась дворцом.

Паладины, спеша пересечь горы, почти всё время разбивали лагерь. Иногда им на пути попадались дома, но они редко могли найти свободные комнаты сразу для пятерых рыцарей.

Ей же позволяли оставаться только в повозке.

А теперь — комната? Конечно, это было неожиданно.

Снаружи слышались голоса паладинов. Она скользнула взглядом к окну с решёткой и вздрогнула, когда за спиной хлопнула дверь. Роэллия оглянулась: того мужчины уже и след простыл.

…Ушёл? Просто так?

Они и не привыкли прощаться, но всё равно Роэллия растерялась. С его уходом давящая тяжесть в комнате сразу рассеялась, дышать стало легче.

Девушка глубоко вздохнула и осторожно подошла к кровати. Сердце радостно забилось.

Жалкий человек, что радуется простому ложу.

Она протянула руку к постели, и в тот же миг дверь снова открылась. Вошёл он, держа поднос с едой.

Роэллия застыла в неловкой позе, касаясь покрывала. Он усмехнулся, поставил поднос на кровать.

Снова еда? Она устало посмотрела на поднос.

— Я… не голодна.

— Всё равно ешь. Времени мало.

Она покосилась на него недовольным взглядом, но спорить себе дороже. Нехотя Роэллия зачерпнула ложкой суп. Он был пресным, луковым, но тёплым, и потому терпимым.

Мужчина, как обычно, и не собирался уходить, пока она не съест. Тогда она поспешно осушила миску до конца. Девушка потянулась к соку, но вкус показался странным.

Проведя языком по нёбу, Роэллия удивлённо выдохнула:

— Неужели… это вино?

44

— Не просто вино, а высшего качества. За всю жизнь ты бы и глотка не попробовала, так что пей, пока дают.

Она так и не поняла, почему вместо воды он подал ей вино. Иногда отец приносил домой дешёвый алкоголь, но она ни разу не осмелилась его попробовать.

В Гарго было много рек и озёр и вода считалась чистой, поэтому здесь, в отличие от других стран, не пили вино также часто.

Роэллия колебалась, но мучимая жаждой, подняла кубок. Девушка попробовала языком и не ощутила ничего странного: послевкусие было слегка жгучим, но в целом сладким.

Она осторожно поднесла кубок к губам и пригубила вино. Держала во рту, пила медленно и вдруг уловила приятный аромат, который показался ей довольно приятным.

Не успела она оглянуться, как осушила кубок и поставила его обратно. Роэллия заметила, что во взгляде мужчины мелькнуло удовлетворение при виде опустевшего подноса.

Померещилось?

Но… от вина всегда так быстро клонит в сон? Впрочем, отец, бывало, тоже приходил пьяный и тут же засыпал…

В глазах темнело.

Хьюго Брайтон ещё даже не вышел из комнаты, а она уже не могла сосредоточиться.

Что со мной…

Девушка моргнула, пытаясь прийти в себя, но перед глазами уже сгущалась темнота.

Ах, да. В той пещере… что-то странное… сказать… надо бы сказать ему…

Мысль пришла слишком поздно: её тело уже безвольно повалилось на кровать.

Когда Хьюго спустился на первый этаж, рыцари были полностью готовы. Стоило ему появиться, как дожидавшийся у дверей священник поспешно запер вход на засов.

Хьюго, убедившись, что дверь крепко заперта, подошёл к рыцарям и старосте. Беатрис подал ему длинные кожаные перчатки, на тыльной стороне которых в несколько рядов шли тонкие металлические полосы, и тревожно спросил:

— Правда можно оставить её одну?

Натягивая перчатки, Хьюго скользнул взглядом к дальней комнате на втором этаже, где была заперта женщина.

Казалось, она спала, опьянённая вином, но на деле в том вине было довольно сильное снотворное. Хьюго, извлёкший урок из прошлой ошибки, заранее подмешал его, чтобы женщина не могла прийти в себя.

Без сознания она не наделает глупостей.

После этого снадобья даже здоровенный рыцарь спал не меньше восьми часов; значит, такая слабая женщина проспит добрых полдня.

Ему было смешно, что даже падая без сил на постель, не справившись с действием снотворного, она всё равно крепко сжимала в руке тот чёрный платок.

Хьюго пытался отнять — пальцы не сдвигались, словно закостеневшие, как у человека в посмертном оцепенении. Он уже было решил стянуть платок силой, но, побоявшись разбудить её, ограничился тем, что снял цепь с запястья, а ткань оставил.

Странная всё-таки женщина.

— Отец Хендерсон, вы запомнили, как пускать сигнальную ракету?

Полностью вооружившись, он обратился к священнику, что стоял чуть поодаль с напряжённым лицом и внимательно следил за ним.

— Ч-что? А, да, конечно! Не беспокойтесь. Всё помню. Если что случится — сразу запущу!

Священник, явно взвинченный, ответил без заминки. Хьюго кивнул и поднял голову, глядя на небо, окрашивавшееся в оранжевый — солнце клонилось к закату.

Скоро стемнеет.

Ночью чудища не видят дорогу, и потому прячутся. Людям это тоже мешает, но как раз заманивать их легче именно в тёмное время: светом можно выманить наружу.

«Есть один, Джейсон, пастух. Крепкий и надёжный парень».

Тот единственный, кто ещё не вернулся…

Если бы его попросту сожрали чудовища или он сорвался где-то и погиб, так было бы даже лучше; но если он наступил на Чёрное пятно или был укушен и в нём начался процесс превращения в уробороса, то ситуация становилась опасной.

Хорошо хоть эти твари не быстрые и без света слепы.

Странные они — любят свет, но не переносят воду.

Не зря говорили, что если что, прыгай в озеро или реку. Монстры никогда не заходят в воду: стоит им провести в ней долго, как кожа начинает гнить и разлагаться.

По той же причине зимой, во время снегопадов, уроборосы и прочие чудища почти не показывались. Зато летом, когда дни были длинными, а солнце поднималось высоко, они появлялись часто.

То, что они прибыли именно сейчас, — настоящая удача: один уроборос может поглотить всю деревню.

Закатное сияние окончательно скрылось за горизонтом. Хьюго, следивший за тем, как над землёй поднимается лиловая тьма, повёл рыцарей.

— Вперёд.

Звяк. Когда он достал цепь святой силы, вокруг неё вспыхнул яркий свет, сиявший как никогда прежде.

Рыцари наполнили свои оружия той же силой и двинулись к скале, о которой говорил староста.

Когда я в последний раз так сладко спала…

В истомлённое тело наконец пришёл долгожданный покой. Огромная кровать, на которой можно вытянуться во весь рост, мягкое одеяло, нежно обнимавшее её — всё это окутывало Роэллию непривычным блаженством.

Хорошо. Как же хорошо…

Ей хотелось, чтобы сон не кончался. Она не желала просыпаться в той холодной, трясущейся повозке.

Какое же это счастье — просто спать с вытянутыми ногами. Счастье, которое она бы и не узнала, если бы не оказалась в такой беде. И потому оно было до одури сладким, почти затягивающим. Настолько, что ей хотелось навечно остаться в этом сне.

Погоди-ка…Кровать?

В полудрёме она вдруг ощутила укол тревоги и свернулась клубком.

Да, перед тем как заснуть, она ведь точно видела кровать. Значит, это не сон. А если не сон — зачем тогда просыпаться?

На миг дремота уже готова была рассеяться, но Роэллия изо всех сил сопротивлялась. Ей совершенно не хотелось вставать. Ведь стоит открыть глаза окончательно — и придётся покинуть настоящую кровать, а она хотела оттянуть этот момент как можно дольше.

Но что-то назойливо щекотало лицо: касалось век, кончика носа, уха.

— …Эй. Уйди.

Она замахала рукой, словно отгоняя назойливых мух. Но от неё не отставали и продолжали цепляться то к волосам, то к ресницам.

Ах, нет. Нет. Нет… Прекрати, пожалуйста!

Она поморщилась и резко распахнула глаза — и тут же перед ней взмыло облачко бабочек.

Роэллия ахнула, позабыв даже о досаде. Взгляд метнулся к потолку. С десяток бабочек метались по узкой комнате, хаотично порхая в разные стороны.

Они и трогали её волосы и ресницы.

Я во сне их вызвала?

Лениво потерев глаза костяшками пальцев, Роэллия приподнялась и вдруг ощутила странную пустоту на запястье.

— …Цепей нет?

Тех самых оков, что не снимали с неё даже в повозке, не было. На месте, где они впивались, остались лишь синеватые следы.

Роэллия недоумевающе огляделась. Мягкая кровать, крепкое вино, исчезнувшие цепи… Казалось, всё вокруг было устроено так, чтобы она могла спать спокойно.

Неужели…

Она обернулась к окну с решёткой.

— А-а-а-а-а! Чудовище! Чудовище пришло!

С улицы донёсся пронзительный визг.

Роэллия вздрогнула и бросилась к окну. На улице суетились люди, они бежали куда глаза глядят.

Чудовище? Неужели то самое, что я видела прошлой ночью?

Хотелось разглядеть получше, но окно было слишком маленьким. И тут бабочки, кружащие у её лица, вдруг взмыли вверх. В тот же миг её зрение слилось с их полётом.

Вот оно.

Вопли становились ближе — и действительно, чудовище было рядом.

Огромное тело с оленьими рогами, хребет прорезали костяные отростки, а из дёсен наружу торчали уродливые клыки. А ещё — труп, волочащийся за ним, зажатый в лапе…

Ма… ма! Чудовище!

Роэллия закрыла рот ладонями, чтобы не вскрикнуть. Такое страшилище явилось — а паладинов нигде нет. Где они? Почему не появились?!

Её била дрожь. И вдруг со стороны храма грянул взрыв, и в небо взметнулся огненный снаряд.

45

— Командир! Сигнальная ракета!

Взгляд Хьюго, следивший за тварью, устремился в небо. Над деревней ярко вспыхнул световой сигнал.

— Чёрт! Флона снова сбежала! — закричал Ферриэт.

Хьюго внимательно посмотрел вниз, на деревню, откуда взмыла ракета.

…Нет. Бегство Флоны не могло вызвать такой переполох в деревне.

Между тёмными домами пылали языки пламени, раздавались крики в ужасе бегущих людей. Обострённый слух и зрение Хьюго говорили ему: это не просто сигнал о побеге Флоны.

— Беатрис! Остаёшься с Мидасом, добьёте ту тварь! Остальные — со мной, возвращаемся!

— Есть!

По приказу Хьюго рыцари тут же разделились на два отряда.

Признаки заражённой земли были хуже, чем он ожидал. Жители говорили, что пятно просто «под скалой», но беда была в том, что скала стояла у ручья.

Звери неизбежно тянутся к воде. К тому же именно под этой скалой узкая струйка становилась шире, и следы показывали: там бродило немало животных. Единственное утешение — их размеры. Судя по следам, здесь бывали лишь олени да оллунгусы.

Звери, обращённые в чудовищ, сначала пожирают подобных себе по размеру. Но чем больше едят, тем стремительнее разрастаются. А путь верховных хищников всегда один: к человеческим деревням, где добычи вдоволь. То, что с поселением до сих пор ничего не случилось, было сродни чуду.

Хьюго ускорился. Раз ракета взлетела, твари, завидев свет, повалят в деревню. Приманить их и собрать в одном месте было не худшим решением, но беда в том, что в деревне сейчас не было никого, кто смог бы дать им отпор.

Нужно спешить.

— Я иду первым.

Хьюго оторвался от Ферриэта и Луана, которые с трудом поспевали за ним, резко влив силу в ноги. В одно мгновение он вырвался вперёд.

Ферриэт, поражённый его рывком, тоже попытался добавить ходу, но Хьюго уже исчез.

Грох! Ба-бах!

Роэллия со всей силы навалилась на дверь, но та, наглухо запертая, даже не шелохнулась. Дрожащими руками она дёргала за ручку, но без толку — замок не поддавался.

Лучше бы на мне висели цепи. Тогда я смогла бы придумать, как с их помощью выломать дверь…  Впервые за всё время ей до боли не хватало тех проклятых оков.

— Откройся… откройся же!

Говорили, твари идут на свет? Может, поэтому от пожара, вспыхнувшего у часовни, все с рёвом неслись сюда. От безобразно искривившихся крыс до уродливо воющих оллунгусов и огромных лосей… Чудовища ломали запертые двери и превращали деревню в ад.

Роэллия слышала про Уробороса, повелевающего чудовищами, но видела подобное впервые.

Да, кладбище, где они жили, находилось на окраине, но всё равно оставалось за крепостной стеной столицы, а в больших городах патрули и храмовые рыцари куда строже охраняли покой жителей. Катастрофы предотвращали, Чёрные пятна уничтожали сразу же, как только они появлялись.

По этой причине Роэллия с Дитрихом, выросшие в неведении, без страха согласились жить в лесу. Они не понимали, почему все сторонятся этой работы, как именно погиб прежний лесничий. Наивные.

«На этой службе всегда случаются несчастья. Ты, деточка, будь осторожна. И мужу говори, чтобы под ноги всегда смотрел…»

Звероподобные твари рвали людей в клочья, мелкие — но не менее опасные — обнажали острые зубы и обгладывали тела. Впервые в жизни перед её глазами развернулась столь жуткая и кровавая картина, и ноги у Роэллии задрожали.

Почему рождаются такие чудовища? Почему боги, которым все молятся, попросту позволяют этому случаться? Или никаких богов на самом деле и нет?

Нет. Так говорить нельзя. Сила того мужчины, разящая врагов светом, была слишком реальна. Значит, они и правда апостолы богов, исполняющие волю небес, карающие всё, что противно миру.

И если в их глазах Роэллия — такое же чудовище, пожирающее людей, как и эти твари…

— Нет… Я не такая. Я…

Её охватил страх. Она боялась, что придётся отрицать саму свою сущность. Боялась умереть здесь, беспомощная и никому не нужная.

Нет. Не смей. Дитрих сказал: живи. Что бы ни случилось, держись, он придёт за тобой. Живи, пока снова не встретишь брата. Сомневаться в себе будешь потом, когда выживешь.

Она снова навалилась на дверь всем телом, и та наконец поддалась. Роэллия сломя голову бросилась вниз по лестнице. Про чёрное покрывало, что скрывало её тело, она и не вспомнила. Главное — выжить.

Но когда дверь, ведущая наружу, не открылась, перед глазами всё потемнело. Изнутри открыть было невозможно: замок отпирался только снаружи.

Всё… вот так и умру, взаперти…

И вдруг — щёлкнул замок. Роэллия, вся в слезах, резко подняла голову.

— П… помогите! Помогите мне!

Она забила кулаками по двери, и та распахнулась. На пороге стоял мужчина в старой рясе и уставился прямо на неё глазами, вытаращенными от шока.

— Э…

Вопреки спешке, с которой он отпер замок, выражение лица у него было растерянным, будто он напрочь забыл, где находится и что происходит.

— Я… то есть…

Но позади раздались крики, и он, спохватившись, торопливо вылил ей на голову целый кувшин святой воды.

— Е-если так облиться, можно избежать нападения тварей. Но… только пока святая вода не высохнет. Следуйте за мной!

Он рванул к часовне, и Роэллия кинулась за ним. Добравшись до молитвенной комнаты, священник отодвинул плиту и открыл люк. Под ним обнаружилось просторное подземелье.

— Отсюда можно выйти к окраине деревни. П-пойдёмте скорее!

Сначала Роэллия облегчённо вздохнула, думая лишь о том, что осталась жива, и поспешила вслед за мужчиной по узкому тоннелю.

Но чем дальше бежала, тем сильнее её терзали сомнения.

У него за плечом висел полный бурдюк той самой «святой воды». Под часовней тянулся длинный ход, где могли бы укрыться не меньше сотни человек. Чудовища нахлынули с западных гор, а часовня стояла на северо-востоке, так что спрятать жителей и выиграть время вполне возможно.

Но этот человек никого из жителей не взял — привёл сюда только её.

Когда Роэллия уже начинала ощущать дурное предчувствие, он вдруг оглянулся и спросил:

— В-вы ведь Флона?

— …

— Какой… чудесный аромат.

Сердце у неё ухнуло вниз. Случилось то, чего она боялась: запах трав, въевшийся в тело, исчез, и теперь от неё исходил аромат Флоны.

Пальцы похолодели. Ей хотелось снова накрыться чёрной тканью, но она обронила её, и теперь было поздно.

Священник, не решаясь встретиться с ней взглядом, украдкой косился на неё и добавил странные слова:

— Не тревожьтесь. С-сверху приказали, что бы ни случилось, вас нужно беречь.

«Сверху»?

Не назвал ни паладинов, ни Лампеса — значит, приказ поступил напрямую из Церкви. И сказано было: прежде всего спасти Флону. Это звучало подозрительно.

Что за чушь?

Она должна была радоваться спасению, а вместо этого в груди вырос липкий ком настороженности.

Роэллия вгляделась в спину бегущего впереди священника: потрёпанная одежда, бисер пота на лбу, но шаги — решительные, будто он точно знал дорогу.

Всё казалось ей неправильным. Но почему — она понять не могла. Да и времени об этом думать не было.

— Мы почти пришли. Вон там выход…

Вскоре они достигли конца тёмного прохода. Деревня была небольшой, и подземелье тянулось недалеко.

— Погодите. А если просто остаться здесь? Зачем обязательно выходить наружу…

— Чудовища-оллунгусы и крысы роют землю, поэтому могут пробиться сюда. Этот ход — лишь временное укрытие, да и строили его наспех. Пока всё внимание тварей направлено на сигнальную ракету, безопаснее уйти к окраине.

Он взбежал по каменным ступеням и толкнул наглухо запертую дверь. С сухим треском посыпались камешки и песок.

46

— Кхе-кхе, кхе-кхе-кхе!

Закашлявшись, Роэллия с трудом выбралась наружу. Она замахала рукой, рассеивая пелену пыли перед глазами, жадно втянула воздух и вытерла пот со лба.

Как и сказал мужчина, они выбрались к окраине деревни: крики ужаса и рёв чудовищ звучали теперь глуше.

Жива. Роэллия с облегчением перевела дух и вдруг уловила сырой запах. Она вздрогнула от леденящего, дурного предчувствия и в страхе оглянулась вокруг.

Почему оно никогда не обманывает? Перед ней был тот самый берег реки, который она видела глазами бабочки. Сердце ухнуло вниз.

— Идём к реке. Переправимся на лодке на другой берег и переждём там, пока паладины не разделаются с тварями…

Река. Роэллия побледнела, будто увидела мертвеца.

— Н-нет!

— Что?

— Туда нельзя. Там…

— Я понимаю, вы напуганы, но у нас нет времени. Бежим!

Она отчаянно замотала головой, упираясь изо всех сил, но мужчина схватил её за запястье и потащил.

— Нет, стойте! Туда нельзя, там оно!

— Оно? Что — «оно»?

— У-уроборос!

Священник скривился, будто услышал полную нелепицу. Но тут он увидел: люди тоже кинулись к реке.

— Так у нас лодку отнимут! Ладно, оставайтесь здесь! Я окропил это место святой водой!

Он побежал, боясь остаться без лодки. Бросив Роэллию, рванул к переправе так стремительно, что даже отпихнул маленьких мальчика и девочку, которые оказались впереди.

— Ай!

Мальчик упал, а вместе с ним полетела вниз и худенькая девчонка, которую он держал за руку.

— Сестра!

— Ах, Авель!

Священник, грубо растолкав детей, первым вскочил в лодку. Девочка подняла изодранное о землю лицо и отчаянно закричала:

— Это наша лодка! Мистер Хендерсон, это же наша…

Но её голос оборвался. Она замерла, язык онемел от ужаса, и только сиплое «о-о…» сорвалось с губ.

— О-он… вон…

Дрожащая рука девочки указала за лодку, к середине реки. Роэллия обернулась и широко распахнула глаза. С губ сорвался крик:

— В лодку нельзя!

Из глубины, против течения, с ужасающей скоростью поднималось что-то огромное и уродливое.

Поздно спохватившийся Хендерсон тоже увидел это и завопил:

— У-уроборос!

Он попытался выпрыгнуть на берег, но оступился и рухнул в реку. Выбрался кое-как, и в тот же миг чудовище ударом перевернуло лодку.

— А-а-а!

Раздался треск костей: страшная пасть сомкнулась на голове Хендерсона.

Чудовище, чьё тело таяло и расползалось, будто гнило живьём, сжало человеческий череп и раскусило его. И, несмотря на собственную муку, оно с алчностью вгрызлось в Хендерсона, начиная с головы.

Роэллия, охнув, попятилась. Первой опомнилась маленькая девочка. Она рванула к брату.

— Бежим! Живо!

Дети и Роэллия ринулись назад по склону. Но их ноги не слушались после недавнего падения: мальчик снова упал, подвернув лодыжку, а девочка кубарем покатилась вниз.

— Сестра!

Мальчик завопил, лицо исказилось болью — нога явно была сломана. Девочка же, ударившись головой, лежала без сознания.

Роэллия, бежавшая впереди, остановилась и обернулась.

Уроборос шёл к ним. Даже насытившись взрослым мужчиной, он не остановился.

— Сестра! Очнись! Сестра-а! — Авель полз к ней.

«Сестра!»

И в её голове крик мальчика слился с голосом Дитриха. Вспыхнуло воспоминание: брат, умирающий от раны, пронзившей плечо, — и его глаза.

Она должна бежать. Так было правильно. Уроборосу хватит добычи, он не погонится за ней.

Там двое детей. Пока он будет их жрать, я успею снова укрыться в подземелье.

Мужчина говорил, что крысы и оллунгусы могут прорваться, но… может, и нет. Логика подсказывает: бежать.

— Сестра-а-а!

…Но иногда тело опережает разум.

Глупо. Так нельзя. Никто меня не спасёт, надеяться можно только на себя. И даже если брошусь туда — шансов вытащить их почти нет. Верная смерть.

Но ноги уже не слушались. Крик ребёнка, зовущий сестру, гнал её вперёд.

— Нет!

Она схватила мальчика в охапку.

Чудовище было уже в десяти шагах. Вонь гнили, крови и тухлой воды обжигала ноздри. Роэллия зажмурилась, прижала дрожащего ребёнка к себе и закричала:

— Не подходи! Уходи! Уходи прочь, прочь, прочь!!!

И в её вопле родился свет: сотни белых бабочек взметнулись вокруг.

Страх обернулся отчаянием, что переплавилось в жар. Огонь разлился по венам. Перед глазами всё залилось белым.

Сердце горело, будто она прыгнула в расплавленный металл. Жар разливался по венам, превращая мозг в пылающее месиво.

Ветер завихрился, или это трепет крыльев бабочек?..

Земля вокруг неё начала зеленеть. Из ниоткуда распространился пьянящий аромат цветов. Ребёнок понял: запах идёт от самой женщины, что обнимала его. Он перестал плакать и с изумлением поднял голову.

В сиянии сотен бабочек сидела женщина такой красоты, какой он никогда не видел. Волосы — словно сотканные из лунного света, кожа — чистая, как свежее молоко, дрожащие алые губы и святой аромат, струившийся от всего её тела.

В детских глазах она была как…

— …Ангел.

Он сам не заметил, как выдохнул эти слова, и, уткнувшись лицом в её грудь, зарыдал. Её объятия были тёплыми, а аромат сводил с ума — и всё же сильнее всего Авеля потрясло то, что этот запах был похож на запах его умершей матери.

Мальчик знал: мать не любила цветы, от неё никогда ими не пахло, и всё же аромат женщины обжёг тоской по утраченному.

В её объятиях я точно в безопасности.

Слёзы снова хлынули из глаз. Мальчик вцепился в неё, решив, что готов умереть у этой ангельской женщины на руках.

Роэллия крепко прижала ребёнка и подняла взгляд на Уробороса.

Тот, что только что раздавил череп Хендерсона, теперь замер перед ней, глядя в упор чёрными, прогнившими глазами.

Ах… таков, должно быть, лик дьявола.

От одного его вида нутро выворачивало, мороз шёл по спине. Но бабочки вокруг рассеяли зловоние гнили и крови.

Роэллия встретила его взгляд — чёрные глаза, гниющие во впавших глазницах.

И чудовище, долго её разглядывавшее, наконец протянуло к ней руку.

47

Роэллия боялась, но не хотела лишним движением спровоцировать монстра.

Больше всего её удерживала на месте уверенность в том, что он не станет нападать на неё.

Почему — объяснить она не могла. Просто знала: оно лишь стремилось познать её, и вместе с тем до ужаса страшилось чего-то.

Длинный коготь, с засохшей кровью и ошмётками плоти, медленно потянулся к её лбу. Роэллия, захлёбываясь страхом, наблюдала, как он вот-вот коснётся её раскалённого лба.

И в тот миг.

Воздух пронзил стремительный свист.

Пронесшаяся над её головой синяя цепь насквозь пронзила шею Уробороса. Во все стороны хлынула вязкая кровь.

Роэллия, поражённая, сжалась, чтобы прикрыть ребёнка, но в глубине души знала: слишком поздно.

Оно меня коснётся.

Говорили, что в останках Уробороса всегда есть «яйца». Были ли то настоящие яйца или же просто зараза, распространяющаяся, словно болезнь, — она не знала, но ясно было одно: от соприкосновения с этой кровью добра не жди.

Однако мерзкая жидкость так и не пролилась на неё. Приподняв голову, она увидела, что с головы до пят укрыта сияющим синим плащом.

Синий…

Синий был его светом. Холодный, чистый, обжигающе-ледяной, способный заморозить саму душу.

Свет, к которому невозможно притронуться. Свет, который запрещено касаться.

Сердце бешено застучало.

Дрожащий взгляд скользнул по плащу к его владельцу. Когда он успел оказаться здесь? Мужчина, заслонив её своим широким телом, поднял голову.

— …Ты не ранена? — спросил он низким голосом.

Хьюго Брайтон обнял Роэллию левой рукой, прижимая вместе с ребёнком к груди, и в то же время правой поднял плащ над её головой, защищая от брызг.

Она ошеломлённо посмотрела на него и покачала головой. Мужчина несколько секунд пристально вглядывался в её лицо, затем отвёл взгляд.

Когда его рука опустилась, Роэллия увидела: Уроборос, пронзённый цепью, отлетел далеко в сторону. Он корчился на земле, сдавленно хрипя, судорожно дёргал цепь, пытаясь вырвать её.

— Крэ-э-э-эк!

Из места, где вонзилась цепь, шёл запах горящей плоти.

Уроборос исступлённо метался, но, поняв, что не может избавиться от оружия, вдруг замер. А затем его тело начало стремительно раздуваться.

— Как ты смеешь, — скривив губы в усмешке, Хьюго влил густую синюю святость в цепь.

Сила, сверкнувшая, словно удар грома, прошла по металлу и ударила в тело монстра. Пылающее сапфировое пламя в одно мгновение поглотило раздувшееся тело Уробороса.

— Кк… ккгха-а-ак!

Огонь пылал не как всё сжигающий, а будто превращал всё в лёд.

Таким, наверное, был удар молнии, выкованной из лунного света?

Тело Уробороса обуглилось и рассыпалось в прах. Даже увидев это собственными глазами, Роэллии было трудно поверить в столь разрушительную силу.

А ведь это чудовище было настолько сильно, что в два счёта размозжило череп взрослого мужчины, окроплённого святой водой. Оно жевало голову, впихнув её в уродливую пасть. Оно в одно мгновение пересекло глубокую реку, несмотря на боль от плавящей кожу воды, и обрушилось на дрожащих от ужаса Роэллию, священника и детей.

И всё же этот мужчина расправился с ним одним ударом.

«Вы получили силу от Бога, но это не делает вас богом… Я тоже просто человек».

Она ошибалась. Не зря его называли посланником Бога, — он обладал силой, о которой человек не мог и помыслить.

Переступить через такого?

«Если я выиграю… значит, я тоже смогу стать добром?»

Какая нелепость, это невозможно. Бог не собирался делать меня «победительницей». С того момента, как я стала Флоной, я лишь грешница.

Как будто быть рождённой крысой — уже преступление.

Она горько усмехнулась и закрыла глаза. Её накрыло колоссальное изнеможение. Обессиленное тело рухнуло, словно опавший лист.

Хьюго подхватил её, когда она обмякла. Тело, лёгкое, как бумажный лист, почти не ощущалось в руках, будто он и не держал её вовсе.

— В-всё?

Мальчик, прижавшийся к женщине, робко высунул голову. Хьюго снял с себя плащ, укрыл им женщину и, поправив её в объятиях, коротко кивнул ребёнку.

— Авель!

Сестра, отброшенная в сторону, только сейчас очнулась и кинулась к брату. Девочка раз за разом спотыкалась и падала на колени, но, убедившись, что брат цел, разрыдалась.

— Дурак! Я думала, ты умер! Нога? Нога в порядке? Не сломана?

Мальчик зашипел, когда сестра дотронулась до вывихнутой лодыжки. И тут его ноги коснулся прохладный поток. Он вздрогнул и посмотрел вверх: рыцарь с синими глазами наполнил ладонь священной силой.

— С-спасибо.

— Пока паладины не расчистят деревню, сидите дома и не шатайтесь. Иначе только мешать будете.

— Д-да! — ответила зарёванная девочка, а мальчик промолчал.

Сестра посмотрела на него и заметила, что он смотрит в другую сторону: туда, где ещё недавно лежало тело Уробороса, превратившееся в пепел.

— Дяденька.

Услышав, как его окликнули, Хьюго проследил за взглядом Авеля.

На том месте, где лежала чёрная куча пепла, теперь клубилась туча белых бабочек. Женщина потеряла сознание, а бабочки не исчезли — это было странно.

…Что они делают?

Бабочки, до этого беспорядочно трепещущие крыльями, вдруг разом поднялись в воздух. Их полёт напоминал белые лепестки, унесённые стремительным вихрем.

Но поражало вовсе не их призрачное великолепие.

На том месте, где бабочки поднялись, не осталось ни следа чёрного пепла. И вместо него распустился…

— Если вы рыцарь, дяденька, тогда она — святая, да?

…белоснежный цветок энотеры на длинном зелёном стебле, тянущийся к звёздному небу.

— Правда ведь, дяденька?

Хьюго не смог ответить.

Он лишь сильнее прижал к груди «грешницу».

прим. пер: Энотера, «цветок, встречающий луну» — весьма символично, если вспомнить легенду о Женщине и Луне, что полюбили друг друга)

Благодаря тому, что Хьюго и паладины вовремя вернулись в деревню, чудовищ удалось быстро перебить.

Но без жертв не обошлось. Погибло семеро, двенадцать были ранены. Пострадавшие получили травмы, убегая от чудищ: кто-то сломал рёбра, кто-то скатился кубарем и отделался лишь синяками. И всё же на всякий случай каждого раненого окропили святой водой и провели обряд очищения.

— Соберите трупы чудищ и сожгите. Места, где остались кровавые пятна, вымойте и освятите. Справитесь сами?

Хьюго, не выпуская женщину, укутанную синим плащом, быстро отдавал распоряжения и скользнул взглядом вниз.

Та, что рухнула без сил, теперь в его руках непрестанно стонала в бреду, охваченная жаром. Похоже, она надорвалась, пытаясь использовать силу.

Поняв, что дело принимает серьёзный оборот, он ещё раньше начал понемногу передавать ей собственную святость — и женщина, вцепившись в него, жадно поглощала всё. Но и этого явно не хватало: её лихорадочные стоны не стихали.

— Ы… ы-ых…

Беатрис, поняв, что Хьюго держит в руках, побледнел и спросил:

— Неужели… она вышла из-под контроля?

— Похоже на то.

— Проклятье! А я-то всё думал, почему этот приторный запах не уходит… вот оно что!

Он торопливо отступил на несколько шагов и прикрыл нос рукавом, словно опасаясь, что потеряет над собой контроль.

— И что вы собираетесь делать?

48

— Надо остановить её. Если она вырвется прямо здесь, неизвестно, чем всё обернётся.

— Тогда идите скорее. Мы останемся здесь и сделаем всё, что в наших силах.

Если к монстрам добавится ещё и Флона, последствия будут ужасны. Беатрис резко развернулся и громко крикнул деревенским жителям и рыцарям:

— Раненные и больные, немедленно в часовню! Лечение эффективно только сразу, если тянуть — пользы будет меньше! Мидас, займись теми, кто уже в храме!

— Есть!

Хьюго, понимая, что больше нет смысла задерживаться, тут же двинулся вперёд, держа женщину на руках.

На пути через центральную площадь ему попадались жители с усталыми, потерянными лицами. Одни сидели прямо на земле, другие рыдали над мёртвыми, а кто-то, обняв близких, плакал от облегчения.

Деревни, в которые проникали чудовища, всегда выглядели одинаково. Как бы ни спешили рыцари, жертв избежать не удавалось. Не от войны и не от стихийных бедствий, а просто так, ежегодно погибали тысячи.

Почему же храм не раскрывает сведений о Чёрных пятнах? Они наверняка знают больше меня. Почему же…

Погружённого в мысли Хьюго вдруг остановил старик, выскочивший навстречу.

— Э-эй, рыцарь… Что это у вас на руках?

Старик, у которого почти не осталось зубов, чавкая губами, заговорил с отчаянной мольбой:

— Такой сладкий запах стоит, я не выдержал и пошёл за вами. Если не в тягость, дайте хоть немного. Откуда вы принесли мешок таких душистых фруктов? Умоляю, поделитесь. Зубы плохие, есть не могу, сил нет совсем…

Хьюго застыл. Он обвёл взглядом округу и заметил ещё нескольких селян, что уже подняли головы, уловив запах.

Настолько сильный аромат?..

Он сам не мог ощутить его силу, потому и не представлял, насколько тот разрушителен. Но глаза старика всё блестели всё лихорадочнее, и становилось ясно: это не просто приятное благоухание.

— …Фрукты ищите на площади. Я тоже там взял. Поторопитесь, иначе разберут.

— Н-на площади, значит? Спасибо! — старик, радостно кивнув, поспешил прочь.

Хьюго, ещё крепче прижимая женщину, устремился к реке, которую недавно заприметил.

Стоило напрячь мышцы ног, и в один миг он оказался у окраины. Он не сбавляя шага рванул вверх по течению, туда, где вода била особенно бурно.

— Хн… жарко… — женщина застонала и ещё теснее прижалась к его груди.

Она тёрлась о него, словно искала материнского тепла. Хьюго вздрогнул и, стиснув зубы, опустил её на землю.

— Хн… прошу…

Он быстро стянул с неё плащ и осмотрел состояние. К счастью, заражения кровью Уробороса не было, но она выглядела тревожно.

— Н-не хочу… горячо… спаси…

Её всхлипы усилились, и вокруг снова закружились белые бабочки.

Флона… что же это за существо?

В памяти всплыл образ белых бабочек, осевших на пепелище, где пал Уроборос. То место должно было превратиться в чёрное выжженное поле. Земля, отравленная кровью Уробороса, даже после очищения не сразу возвращала себе жизнь.

Но бабочки этой женщины превратили мёртвую почву в живую в одно мгновение. Чёрная земля покрылась зеленью, а на тонком стебле распустился белый цветок.

Какая «тьма» в силах породить жизнь?

Этой силой обладала лишь святость. И она была у этой женщины.

Хьюго уже собрался возложить ладонь ей на лоб и влить свою силу, но передумал. Он хотел понять, что такое Флона и что произойдёт, если её сила вырвется из-под контроля.

Женщина, скорчившись на земле, извивалась и всхлипывала, и возле неё начали пробиваться зелёные ростки. Хотя вокруг были только камни и галька, вдруг расползлась мягкая трава, вспыхнули полевые цветы.

Голая земля за считанные мгновения превратилась в ковёр зелени, словно кто-то пролил яркую краску. Изумрудный ковёр травы и беспорядочно распустившиеся цветы — зрелище казалось столь волшебным, словно к нему прикоснулась рука божества.

Хьюго замер поражённый и глядел на женщину, вершившую это чудо. Трава уже доставала ему до икр и колыхалась, окружая её.

Она то скрывалась, то вновь показывалась среди качающейся зелени. Сотни неведомых ему растений и цветов рождались и увядали в ритме её мучительных стонов. И в этом зрелище было такое необъяснимое, головокружительное таинство, что он не находил слов, как объяснить происходящее даже самому себе.

С холодным лицом Хьюго впитывал взглядом каждую деталь стремительно меняющегося вокруг пространства. И вот, в тот миг, когда он, задержав дыхание, не сводил глаз с женщины, чтобы запомнить всё собственными глазами…

Со всех сторон начали стекаться существа. Чуткий слух уловил: со склонов и полей кто-то стремительно приближался к ним.

Хьюго выхватил цепь, прижал женщину к себе и насторожённо огляделся.

Вскоре стало ясно, что происходит: к реке спешили они. Сначала с деревьев взметнулись стаи птиц, затем со всех сторон потянулись звери, насекомые, твари — все к женщине.

На её аромат стекались все подряд.

Он сам не чувствовал запаха, но понимал: они явились на зов Флоны.

Похоже, больше нельзя просто наблюдать.

Хьюго сорвал зубами перчатку и поспешно возложил ладонь ей на голову. Синий свет его силы медленно проник в неё.

Сила, влившаяся через лоб, пролилась на Роэллию благодатным дождём.

Но как иссохшей земле требуется ливень, так и святость, падавшая на неё редкими каплями, не утоляла, а лишь сильнее разжигала жажду.

…Мало.

От медленно просачивающейся голубой энергии её мучения становились ещё невыносимей. Как если бы она просила целый кубок воды, а ей дали лишь слизать редкие капли с края.

Этого катастрофически не хватало.

Она в отчаянии потянулась руками. И нащупала ту самую ладонь, что по капле дарила ей силу.

С жадностью Роэллия прижалась к этой большой руке, уткнулась лицом, тёрлась лбом, но сколько ни прижималась, ни искала близости, жажда не отступала.

Её душа горела, и чтобы утолить этот пожар, нужно было больше. Гораздо больше святости.

— Хн… хык…

Она раздражённо оттолкнула руку и, с трудом поднявшись, пошатнулась. Рядом пахло водой. Погрузиться в реку казалось ей единственным спасением. Она поползла к воде, но крепкая рука схватила её.

Роэллия с досадой сбросила её, отталкивала, билась, показывая всем телом отвращение. И тогда, словно помогая ей вырваться, налетел порыв ветра и отшвырнул мужчину. Она вскочила и бросилась в реку.

Шлёп-шлёп.

За несколько шагов вода поднялась ей до бёдер.

Как растение жадно пьёт корнями, так и её тело впитывало силу реки, и жгучая жажда на миг ослабла.

Ещё, ещё больше… Пока не уйду с головой. Пока дыхание не перехватит. Больше!

Охваченная безумием, она шагнула в глубину, но крепкая рука схватила её за плечо и дёрнула назад.

— С ума сошла?! Куда лезешь?!

49

Резкий, гневный окрик пронзил её, подобно холодному лезвию.

Роэллия подняла затуманенный взгляд и уставилась на мужчину, что кричал на неё. Даже среди кромешной ночи глаза, светящиеся холодной синевой, выделялись предельно отчётливо. Точно так же, как святая сила, которой он её одаривал…

Она сухо сглотнула и, будто загипнотизированная, потянулась к его лицу. Обжигающе горячая рука нерешительно скользнула по застывшей, бледной щеке.

— Дайте ещё. Вы ведь можете дать больше.

Затуманенный взгляд был прикован к мужчине. Как дикий зверь, загоревшийся перед сочной добычей, она не могла скрыть алчности, и её взгляд сверкнул жадным блеском.

Сила, с которой она тянула его, была ничтожной, и всё же он безвольно подался вниз. Не успел Хьюго опомниться, как дыхание женщины коснулось его губ.

— Взамен я тоже дам вам желаемое.

Он не успел осмыслить эти слова, как что-то мягкое и влажное приоткрыло его губы.

Хотя сила была на его стороне, он вдруг оказался задавлен этой нежностью, этой слабостью. Дыхание перехватило.

Сладко. До невозможности сладко. Трудно поверить, что в мире может существовать нечто столь сладкое и благоухающее.

В спешке вдохнув, он ощутил, как в давно умершие чувства ворвался яростный, головокружительный аромат.

Нет, разве можно назвать подобное всего лишь сладким запахом?

Аромат всех цветов, дыхание влажных лугов, морозная свежесть зимней реки… и женщина, источающая дурманящий, сладостный запах…

Все утраченные ощущения хлынули на него волной с такой силой, что едва не уничтожили рассудок.

Он не мог прийти в себя.

Сквозь это опьянение где-то вдалеке, словно колокольный звон, доносились предвестия его падения, но он не мог превозмочь наваждение, стиснувшее нёбо и язык.

В безвольно приоткрытый рот втиснулось нечто маленькое и мягкое. Тёплая, словно мёд в сотах, слюна женщины обвилась вокруг его языка сладостным касанием.

Разум, логика, сомнения — всё, что его удерживало, испарилось и растаяло на кончике её языка.

Нельзя. Так нельзя.

Даже если в её устах сокрыт благоухающий и сладкий плод, стоит принять его — и душа моя навсегда будет низвергнута в необратимое падение.

Стиснув зубы, Хьюго резко схватил за плечи женщину, что пыталась прижаться ближе, и отвернулся.

Но её слюна липкой сладостью томилась на языке, точно сок, оставшийся после надкушенного плода. Воспоминание о только что испытанном блаженстве вновь качнуло сознание.

Он зажмурился, пытаясь нащупать в памяти строки Священного Писания, но ничего не всплыло.

Проклятье. Чёрт возьми!

Судорожно сжав крохотные плечи, он услышал слабый стон. Хьюго невольно ослабил хватку, и в тот же миг женщина, словно только этого и ждала, снова схватила его за щёку и заставила посмотреть на неё.

— Стоя под лунным светом, вы всё ещё страшитесь солнца?

Глаза, в которых стояли слёзы, сверкнули вызовом.

— Спасите меня. Не оставляйте умирать вот так…

В хрипловатый голос вплелось сладкое дыхание. Холодные пальцы скользнули по его лицу. Как лунный свет, притягивающий волны, её слабая сила превращала его тело в беспомощный камень.

Боже.

Господи.

Почему же Ты отнял у меня это?

Дурманящий аромат вновь проник меж их соприкасающихся губ.

Их взгляды встретились и сцепились в пустоте. Зелёные глаза были затуманены бредом, и всё же в них ясно отражался его облик.

Ах.

Даже если это падение — так тому и быть, я должен вкусить его. Ведь вот он — отнятый у меня рай.

Хьюго сжимал кулаки так сильно, что кости едва не трещали. Но в следующий миг он крепко взял её за талию.

— Ах…

И когда эта хрупкая, прекрасная женщина обвила его шею руками, он понял: Адеморс похитил у него не только чувства.

Радость. Потрясение. Восторг. Блаженство. Экстаз.

Всё лучшее, чем человек имеет право наслаждаться, было заключено в этом крошечном, сладком рте.

Господи… Здесь, в этих губах — врата Эдема, что Ты навеки закрыл для меня. Как же я могу не войти?

Я не грешу. Я лишь возвращаю то, что было украдено.

— Ха… мм, хн…

Поцелуй мужчины становился всё более поспешным и грубым, язык — жёстким. Он рыскал им, как змея, жадно исследуя каждый мягкий уголок её рта.

— Ха… мм…

Она охотно отдавалась, впуская глубоко проникший язык и жадно его всасывая.

Чем плотнее соприкасались влажные губы, тем сильнее их накрывала эйфория. Опьянение росло, и никто из них не мог очнуться.

— Ещё. Ещё. Дайте ещё.

Поддавшись её шёпоту, Хьюго выпустил наружу самую густую, самую насыщенную свою святость. Она, задыхаясь, сосала его язык, а он с силой обнимал её хрупкое тело и раскрывал рот до предела.

— Хорошо… да… ещё… хорошо.

Они целовались без памяти. Лизали и пожирали друг друга с такой жадностью, что казались безумными.

Словно вовсе не существует холодной речной воды, и даже если их тела разобьются вдребезги — будет не страшно, лишь бы продолжать жаждать друг друга.

Так быть не должно.

Мы обязаны остановиться хотя бы сейчас.

Разум знал это. Но Хьюго даже слушать его не хотел.

Если прежде он давал ей ровно столько, сколько она просила, то теперь сам овладевал её губами настолько, насколько жаждал.

Он всасывал её язык, кусал губы, снова и снова проталкивал тяжёлый язык глубоко, до сужающегося горла, и вырывал его обратно.

— Хм… ммф… хх… дыш… зады…хаюсь…

Наслаждение, жадность, ненасытность — она была их воплощением. Теперь он понял, почему её называли источником вожделения.

Как можно устоять перед таким ароматом? Ни одно живое существо не сумеет противиться ему.

Как звери, что мчались по склону, заворожённые сладким запахом.

Хьюго скрипнул зубами.

Мысль о том, что весь мир впитал этот аромат, едва не выворачивала его наизнанку.

Все. Все чувствовали его, кроме меня.

Слепая ярость залила глаза алым светом. Это было ненормальное чувство. Он опьянел, рассудок был парализован.

Если уж не удаётся очнуться, лучше окончательно сойти с ума.

Он снова прижал её лицо ладонями и впился в приоткрытые губы, не отрывая взора от горящих зелёных глаз, смотрящих на него.

Избавившись от зловония и вернувшись к истинному облику, женщина оказалась настолько прекрасна, что у него перехватило дыхание.

Золотистые волосы, словно налитые влагой колосья, вились по её лицу. Ресницы дрогнули и поднялись, открывая светло-зелёные глаза, сверкающие звёздным светом. Влажные от его слюны алые губы были так чувственны, что он не мог оторвать взгляда.

Вот почему она скрывала себя чёрным покрывалом?

Если в его глазах, равнодушных к красоте, она была ослепительно прекрасна, значит, всё, что обладает вкусом к прекрасному, не могло не пасть перед ней ниц.

Ни за что. Она моя.

Зловещая жажда обладания, свернувшаяся кольцами в сердце, шептала ему это у самого уха, а он делал вид, будто не слышит, и продолжал жадно терзать её дрожащий язык.

Слишком слабая для его натиска, она отшатнулась назад.

Хьюго обхватил её талию и прижал к себе, унося из реки.

— Скажи, что тебе всё ещё мало. Скажи, что тебе нужно больше, что ты должна сожрать меня целиком.

Прижав женщину к мягкой траве, выросшей из её же жажды, он выдавил эти слова низким, хриплым голосом.

Женщина, глядя на него затуманенным взглядом, обвила его шею и прошептала:

— Всё. До последней капли…

Из её губ, шевелившихся в мольбе, вырывался дурманящий сладкий аромат.

Не в силах выдержать, Хьюго оставил след от зубов на тонкой шее, что столько раз дразнила его. Сжав в ладони гладкие золотые пряди, он сосал и кусал нежную кожу. Как бешеный пёс, ведомый лишь инстинктами, он уткнулся лицом ей в шею и жадно впитывал запах.

Он втягивал её аромат, словно хотел присвоить его себе одному.

Хорошо. Слишком хорошо. Так хорошо, что даже если прямо сейчас явятся твари — я не смогу её отпустить.

Вот оно — безумие.

Он должен был опомниться, хотя бы чуть-чуть сдержаться, но тело откликалось с неистовой, неуправляемой страстью.

— А…

Маленькая рука бесстрашно скользнула под рубашку. Дрожащая ладонь ощупывала его обнажённую кожу, будто желание большего жгло не только Хьюго.

Вспыхнув, он зажмурился. Тяжёлое дыхание вырвалось наружу. Грудь торопливо вздымалась, пресс стал каменным, и он ощутил налитый до предела член.

Никогда прежде он не чувствовал столь яростного отклика.

По правде говоря, с того самого момента, как Хьюго вкусил её губы, он уже наливался, едва сдерживая изливающуюся влагу. То, как он толкал язык в её узкий рот, и было доказательством этого порочного вожделения.

Он хотел было воззвать к Богу, но стиснул зубы и проглотил слова молитвы. Такую низкую, развратную жадность нельзя обращать к Богу. Это были распутство и порок, не заслуживавшие прощения.

И всё же у него не возникло даже тени колебания…

— Рыцарь…

Потому что на языке этой блудницы, что смотрела на него умоляюще и тянулась к нему, было именно то, что он искал. Даже ценой того, чтобы скрыться от взора Господа.

«Если настанет день, когда ты превзойдёшь моего Бога… я буду первым, кто охотно склонит колени и коснётся губами твоих ступней».

Неужели это и есть то, что превзошло моего Бога?

Прим. пер: просто напомню, что Хьюго все еще не знает имя той, кого целует так дико, хо-хо-хо

Слишком очевидная уловка. Настолько нелепая, что даже радости никакой не вызывает.

Отодвинув шкаф, он нащупал пальцами участок с едва заметной разницей по весу и надавил. Дверь без ручки легко приоткрылась, обнажив тёмное внутреннее пространство.

Староста был прав: тут в самом деле нашлось нечто подозрительное.

Он зажёг лампу и неторопливо осмотрел помещение — в отличие от убогой спальни, тут было на что взглянуть.

Первое, что бросилось в глаза — огромная карта на стене.

Такая карта была непозволительной роскошью для обычного новоиспечённого священника. Особенно такого размера: дело было не только в цене — самих мест, где подобное продавали, почти не существовало.

Сама по себе бумага тоже была очень дорогим товаром, и даже те, чья работа требовала постоянных передвижений, редко могли позволить себе карту — вместо этого они годами заносили сведения в особые записные книги.

Карты подобного типа обычно поступали лишь в армию, королевский двор или к высшему духовенству.

Хьюго нахмурился и подошёл поближе, чтобы внимательнее разглядеть карту.

Вокруг горного хребта Матиас, где они находились, густо рассыпались Чёрные пятна, а рядом были вписаны непонятные цифры.

Цифры вызывали вопросы, но больше всего настораживало именно расположение пятен. На первый взгляд — хаотичное, но в нём проступала некая структура.

Словно кольцом вокруг Лугесского плато…

Лугесское плато находилось примерно в трёх днях пути от столицы, в третьем по величине городе Гарго — Лугесе. Местность высокогорная, однако пейзажи были столь прекрасны, а высокогорные культуры столь обильны, что население там было отнюдь не малочисленным.

Там же располагался Второй храм Адеморса. Это был любимый город нынешнего папы, который наведывался туда при всяком удобном случае.

Если точки на карте и впрямь указывали на участки заражённой земли, орден не мог об этом не знать.

Чтобы очистить мёртвую землю, обязательно направляли паладина или жреца. Если заражённых мест было так много, Хьюго никак не мог бы об этом не знать.

Но если это утаили намеренно?

Что, если Папа наведывается в Лугес не из-за любви к этому месту?

С этим подозрением, осевшим в груди клубком, Хьюго вновь окинул взглядом комнату. Подозрительным была не только карта.

На противоположной стене тянулись секции длинной настенной полки, напоминающей книжный шкаф, и на каждой из них стояли гладкие, аккуратно отполированные камешки — примерно сотня штук.

Формой они напоминали камни молчаливой молитвы. Такие использовали для поминовения безымянных верующих — на камень читали молитву и освящали его.

Но войны ведь не было. С чего вдруг здесь почти сто таких камней?

Осмотрев их цепким взглядом, Хьюго наконец подошёл к стоящему в углу письменному столу.

В выдвижном ящике, аккуратно организованном, лежал толстый дневник в кожаном переплёте. Он раскрыл его — страницы были исписаны расплывчатыми, порой туманными фразами.

[Он избрал меня. Я — избранный.]

[Созидать новый храм собственными руками…]

[Миссия паломника.]

[Великое дело требует жертв…]

[Мне тяжело. Хочу увидеть дочь.]

[Осталось три года. Обратного пути нет. Остаётся только держаться.]

[Эта командировка тоже подходит к концу. Скоро увижу дочь.]

[Куда направят в следующий раз?]

Сами по себе эти туманные записи несли мало смысла, но несколько слов всё же зацепили взгляд.

«Дочь»? Значит, он женат? Как так?

Мирянину вступать в брак дозволено, но рукоположённому священнику — нет. Предположить, что он обманул церковь, чтобы пройти посвящение, было трудно — выражения вроде «новый храм», «паломник», «великое дело» совсем не вязались с таким планом.

Похоже, у этого человека было куда больше тайн.

Хьюго как раз снимал карту со стены и закрывал дневник, когда снаружи раздалось ржание лошадей.

В клубах пыли показались всадники — рыцари из Второго храма, расположенного на Лугесском плато.

Услышав топот копыт, Беатрис вышел из флигеля, и, заметив знакомого рыцаря в седле, нахмурился с явным раздражением.

— Что ты здесь забыл, Сильмир Раффель?

— Это я должен спросить. Что здесь вообще делает заместитель командира Второго рыцарского ордена?

Сильмир Раффель спрыгнул с лошади. Его взгляд скользнул от Беатриса к вышедшему следом Ферриэту, после чего он нахмурил брови.

В его высокомерных глазах откровенно сквозило презрение; он цокнул языком, даже не пытаясь это скрыть, и Беатрис шагнул вперёд, преграждая ему дорогу.

— Я спросил, зачем ты здесь.

— Пришёл по донесению: говорят, тут объявился Уроборос. Но, как вижу, ни следа зверя. Зато полно святых рыцарей, позорящих имя паладинов.

— Позор — это твой прогнивший культ превосходства рода и твой бесстыжий язык. Приполз к утру только и ещё рот открываешь.

— Всё так же защищаешь низших, Беатрис.

Оба они были заместителями командиров — один Второго, другой — Седьмого ордена. Сила их была сопоставима, и влиятельность семей также не уступала друг другу. Со времён академии они были заклятыми врагами.

Между ними не случалось особых инцидентов, просто бывает же, что с первого слова человек вызывает отторжение. Так было и с ними. Единственное, в чём Беатрис и Сильмир сходились — это в искренней, лютой ненависти друг к другу.

Враги, как известно, встречаются на узком мосту — и вот, не где-нибудь, а в таком забытом богом селе, столкнуться вот так лоб в лоб… Обоим это показалось одинаково отвратительным.

— Что Седьмой орден делает здесь?

Голос раздался внезапно и без всякого предупреждения. Мужчины, напряжённо глядевшие друг на друга, тут же разорвали зрительный контакт и одновременно обернулись.

Сильмир Раффель, заметив появившегося человека, поспешно опустился на одно колено, с явным замешательством на лице.

— Седьмой орден паладинов. Вице-командир Сильмир Раффель приветствует Первого Лампеса.

Хьюго мельком скользнул взглядом по мужчине, стоявшему на колене, затем взглядом подозвал Ферриэта и передал ему свёрнутую карту.

На лице Ферриэта читалось, что он хотел спросить, что это но, заметив взгляд Хьюго, рыцарь благоразумно отступил назад, не сказав ни слова.

— Земля холодная. Встань.

— Благодарю.

В настоящий момент в Ордене паладинов было три Лампеса. Первый Лампес обладал высшей властью. Его избирали внутренним голосованием пропорционально заслугам и силе, а паладин, имевший возражения, мог в регламентированном, рыцарском порядке вступить в поединок и занять первое место.

Но что по части достижений, что по силе — в церковных кругах не нашлось никого, кто мог бы сравниться с Хьюго Брайтоном.

Нынешний Папа явным и негласным образом сваливал на Хьюго все хлопотные дела, но ирония заключалась в том, что это лишь укрепляло его репутацию среди простого народа.

Седьмой рыцарский орден подчинялся напрямую Второму Лампесу — Кролу Хэтсу.

Крол Хэтс, Второй Лампес, хоть и уступал в боевых навыках, был искусным политиком при дворе и среди аристократии, действовал в безопасных и почётных сферах, а прежде всего был человеком, безоговорочно преданным Папе Тухрескану.

И тот факт, что заместитель командира Седьмого ордена, верного Хэтсу, оказался здесь — вызывал недоумение.

— Его Святейшество находится сейчас на Лугесском плато?

— Нет. В последнее время рядом с плато участились инциденты, связанные с заражённой землёй, потому сэр Хэтс и приказал нам осмотреть местность.

— Когда именно и кто об этом сообщил?

—…Прошу прощения. Об этом мне ничего не известно. Я прибыл лишь по приказу сэра Хэтса.

— Как удачно совпало. А сообщение о появлении Уробороса вы откуда получили?

— Пару дней назад в храм Логена пришёл зов о помощи. Случайно узнали об этом и направились сюда.

— Любопытно. Потому что староста этой деревни просил нас о помощи совсем по другому поводу — говорил, будто в окрестностях появился чудовищный зверь, а не Уроборос. Между тем как вы утверждаете, что те, кто отправился за помощью несколько дней назад, сообщили именно об Уроборосе…

Сильмир Раффель заметно напрягся, услышав слова Хьюго Брайтона.

Прим. пер. Корейская пословица: 원수는 외나무다리에서 만난다 — буквально «враги встречаются на мосту из одного бревна». Смысл такой: рано или поздно неизбежно столкнёшься с тем, кого меньше всего хочешь видеть, да ещё в месте, где невозможно разойтись.

53

Хьюго, не сводя глаз с лица, на котором слишком уж явно проступали все мысли, криво усмехнулся.

— Раз уж Седьмой орден прибыл, остальное оставлю вам. Мне нужно как можно скорее предстать перед Его Святейшеством. Подробности вчерашней ночи узнаешь у Беатриса.

Хьюго прошёл мимо Сильмира и направился к флигелю. Сильмир, нервно прикусив губу и уставившись в землю, поспешно преградил ему путь.

— Если… если вы заметили в деревне что-то странное или подозрительное, прошу сообщить нам заранее! Мы передадим всё командованию в полном объёме…

Хьюго остановился как вкопанный и обернулся. Его взгляд был холодным и тяжёлым. Он молча уставился на Сильмира Раффеля. Наблюдавший за этим в нескольких шагах Беатрис приложил ладонь ко лбу, словно в безмолвной дани уважения врагу, допустившему невероятно идиотскую ошибку.

— Ты.

— Д-да, говорите.

— К какой структуре ты принадлежишь?

— Что? Эм… к Седьмому рыцарскому ордену…

— А Седьмой орден — часть какой структуры?

Только сейчас до Сильмира дошло, что он ляпнул. Он стиснул зубы и перекосился в лице.

— Ордена Святого воинства паладинов.

Хьюго медленно пошёл прямо к сэру Раффелю. Всего два шага, но давление было таким, будто горло стянула невидимая петля. Сильмиру стало трудно дышать. Он побледнел, сжал кулаки, чтобы не отступить, и в этот момент ледяной голос Хьюго обрушился на него, как клинок.

— Если я что-то упустил и теперь у Ордена новое высшее командование — скажи. Тогда я лично отправлю туда рапорт.

Чёрт побери… Поторопился. Совершил худшую ошибку. Сильмир Раффель сжал кулаки, опустил голову и с мрачной гримасой стоял, проклиная себя.

«Хьюго Брайтон — дикий, потому что знает, что такое дно. Если он стал твоим врагом — может разорвать живьём. Будь с ним осторожен».

Слова лорда Хэтса оказались правдой. Стоило Первому Лампесу заподозрить неладное, и атмосфера тут же поменялась.

Сильмир понял: это и есть жажда крови. Отвечу не так, и меня могут убить.

— Всё, что ты здесь увидишь, ощутишь и соберёшь, составишь в полный отчёт и предоставишь мне. Если твои сведения будут расходиться с тем, что известно мне, я спрошу с тебя по всей строгости, Сильмир Раффель из Седьмого рыцарского ордена.

—Понял. Будет исполнено.

Только после этого Хьюго Брайтон отвернулся и ушёл.

Сильмир Раффель исказился в лице и крепко зажмурился.

Давно она не чувствовала себя так легко.

Уткнувшись лицом в мягкую подушку, Роэллия невольно вздохнула с восхищением.

Сколько же времени прошло с тех пор, как я вот так по-человечески высыпалась?..

С приятным стоном открыв глаза, она бездумно уставилась в потолок и тут же нахмурилась. Потолок был незнакомый. Хотя… где-то я уже видела нечто похожее?

Моргнув ещё сонными глазами, она вдруг резко села, пробуждённая леденящим чувством дежавю. И правда — это была не та комната, в которой Роэллия проснулась прошлой ночью. Она была немного больше, просторнее и светлее.

Это… сон? Или наоборот, вчерашнее было сном?..

Ошеломлённо озираясь по сторонам, она вдруг увидела на стене синий плащ. И в тот же миг все воспоминания прошлой ночи обрушились на неё, прорвавшись сквозь остатки сна.

Стая чудовищ, подозрительный подземный проход, священник, которого сожрали прямо у неё на глазах, дети, и… владелец того самого плаща.

— Я с ума сошла…

Прижав ладони ко рту, она почувствовала, как вспыхнули щёки.

То, что случилось дальше, не поддавалось объяснению. Этому не могло быть места в реальности. Даже если я была не в себе — как можно было поцеловать его?!

Зажмурившись, Роэллия уткнулась лицом в край одеяла. Воспоминания, которые хотелось бы забыть, всплывали с обидной ясностью.

«Ещё… Вы ведь можете дать больше…»

Она сама вцепилась в него и умоляла поцеловать. Чем была вызвана такая безумная жажда, она не понимала.

Когда она увидела его жёсткие, прямые губы, гладко поблёскивавшие в лунном свете, у неё пересохло во рту. Она не сомневалась, что эти губы способны утолить боль и жгучий жар, разрывающий тело изнутри.

Остатки здравого смысла испарились, стоило ей увидеть, как его лицо исказилось растерянностью после её слов.

Он, кто вечно глядел на неё свысока, будто на насекомое, вдруг дал трещину. И она не могла оторвать глаз от этой трещины — такой сладкой и манящей.

Она обвила его шею руками, наклонилась и с наслаждением впилась в язык, скрытый за плотно сжатыми губами.

— Да я и правда сошла с ума…

Роэллия обхватила голову руками и начала мотать ею из стороны в сторону, чтобы стряхнуть с себя невыносимую реальность. Она пыталась заставить себя не вспоминать, но это было бесполезно.

Языки, сцепившиеся друг с другом, всё шире раскрывающийся рот, боль от бесстыдных, до изнеможения долгих поцелуев. И та безумно сладкая сила, что вливалась вместе с его поцелуями. Она висла у него на плече, выпрашивала ещё и ещё, чтобы глотнуть хоть каплю больше.

Каждый раз, когда Роэллия ощущала святую силу Хьюго Брайтона, душа, которая, казалось, вот-вот треснет от перенапряжения, медленно возвращалась в равновесие, словно делала глубокий вдох.

То ощущение было слишком опасным и упоительным — и она, одурев, снова и снова жадно целовала его, выпрашивая святую силу. Тогда у неё не хватало рассудка осознать, насколько это безумно.

Странным было другое: она-то могла всё списать на потерю разума, но почему он поддался?

Сначала твердил, что я отвратительна, что я даже не человек… а потом вот так с такой «грязной женщиной»…

И вдруг взгляд зацепился за локон, обвившийся вокруг пальцев. Только сейчас она заметила, что цвет волос вернулся. Да что там, сиял ярче прежнего, ослепительным золотом.

Кончики, что раньше были ломкими, блестели, словно их пропитали ароматным маслом. Кожа на пальцах, раньше грубая и потрескавшаяся, была нежной, розовой — словно у знатной дамы, не знавшей тяжёлой работы. Даже тот тягучий гнилостный смрад бесследно исчез. Роэллия сама не ощущала разницы, но, наверное, теперь вместо вони появилось то, что они называли «ароматом».

Глаза, нос, губы — ничего кардинально не изменилось. И всё же девушка чувствовала: она стала другой. Не только потому, что сила Флоны вышла из-под контроля, но и потому, что тело отозвалось на святую силу того мужчины.

Почему моё тело так остро реагирует на его силу? И вообще, сила Флоны всегда была такой нестабильной?..

— Что со мной происходит…

Чтобы остановить того ужасного монстра, появились бабочки. То было проявление силы Флоны — и она точно помнила, что это произошло по её воле.

Роэллия не понимала, каким образом, но Уроборос прекратил нападать и стал наблюдать за ней.

Говорят, Уроборос — человек, обращённый в чудовище. Неужели тогда в нём отозвалось что-то человеческое?

Когда он протянул к ней руку, Роэллия не ощутила ни малейшей угрозы. Было чувство, что и он сам напуган и просто тянулся к ней в растерянности.

Почему? Что он пытался проверить?..

Она жутко хотела знать ответ, но вновь встретиться с этим созданием не хватило бы духу. Даже воспоминание о том, как размозжило голову священнику Хендерсону, вызывало рвотный спазм.

Ладно. Наверное, мне просто улыбнулась удача. Если столкнусь с ним снова — в следующий раз может не повезти, и тогда размажет уже мою голову. Хруст черепа и запах крови до сих пор забыть не могу.

И даже если вдруг повезёт ещё раз — что дальше? Роэллия не хотела снова терять контроль над телом.

Словно опьянённая крепким алкоголем, она желала того мужчину. Но то была не похоть, а скорее голод или жажда, животная потребность.

Чтобы выжить, нужно было впитать его святую силу. Как будто в тот момент не имело значения, что произойдёт, даже если они вместе будут кататься по траве и натворят что угодно.

В голове вспыхнуло последнее воспоминание перед тем, как она уснула: их тела, слипшиеся без единого зазора, трение…

И в этот момент дверь отворилась, и в комнату вошёл мужчина из её воспоминаний.

— Проснулась, значит.

Роэллия тут же вспыхнула и поспешно укрылась одеялом с головой.

54

Как только он вошёл, женщина тут же накрылась одеялом и долго не показывалась наружу.

Вид её был и смешон, и нелеп, и потому Хьюго подтянул к кровати стул, сел и молча наблюдал, сколько она выдержит.

Через большое окно солнечный свет проходил сквозь листья деревьев и мягко ложился на округлый край одеяла.

Хьюго вынул из внутреннего кармана часы и посмотрел на время. С момента, как он вошёл в комнату, прошло десять минут. Полдень только что миновал.

Пора было выдвигаться, но её комичная, свернувшаяся поза гусеницы настолько его забавляла, что он решил проявить терпение и подождать.

В конце концов она то ли не выдержала духоты, то ли поняла, что всё равно придётся столкнуться лицом к лицу — и осторожно вынырнула из-под одеяла.

Сделав вид, будто ничего не произошло, женщина свесила ноги с кровати и, откидывая со лба спутанные, как солома, волосы, тихо попросила воды.

Хьюго усмехнулся в неверии и поднёс воду этой соломенной кукле, что не решалась поднять на него взгляд.

То, как она принимала стакан, стараясь ни в коем случае не коснуться его руки, почему-то неприятно задело, но, видя её напряжённый вид, он сдержался.

Она не осилила и половины и начала суетливо оглядываться, не зная, куда поставить стакан. Хотя прямо рядом со стулом, где он сидел, стояла тумбочка, женщина изо всех сил делала вид, что её не замечает. Тогда Хьюго протянул руку.

— Спасибо, — она осторожно передала стакан, пролепетав благодарность.

При ярком дневном свете было ясно видно, насколько эта женщина изменилась. Волосы, отливавшие мягким золотом, блестели, словно колосья пшеницы перед жатвой. Щёки и тыльная сторона ладоней сияли молочной белизной, как у человека, никогда не державшего в руках ничего тяжелее пера.

Гной и сыпь, что вздулись на теле, давно исчезли, но кто бы мог подумать, что даже пепельные волосы были поддельными.

— Всё это время ты маскировалась?

Роэллия вздрогнула от неожиданного вопроса и резко отвела взгляд, опустив голову. Теперь, когда всё уже случилось, она прекрасно понимала: прятать лицо бессмысленно. Но от стыда взглянуть на этого мужчину никак не могла. Его спокойствие и полное отсутствие смущения только сбивали с толку.

Он же святой рыцарь… Как можно быть таким наглым? Неужели даже лицо у него из брони выковано…

Не зная, куда деть глаза, она уставилась на колени, и тут, чуть приглушённый голос прорезал тишину:

— Сначала набросилась на меня, а теперь прикидываешься скромной.

— Я не прикидываюсь. Просто не могу быть такой же бесстыдной, как вы. И вообще, честно говоря…

Роэллия резко подняла голову, собираясь возразить, но, встретившись глазами с мужчиной, который оказался куда ближе, чем она ожидала, тут же осеклась.

Она не хотела отводить взгляд, но он был прав — именно она первой потеряла контроль и бросилась на него. И потому ей было нестерпимо неловко и тревожно, мысли путались.

— …Не только я набросилась, если на то пошло.

Она упрямо закончила начатое, будто в этих словах заключалась её последняя капля достоинства.

Раздался тихий смешок.

Уши Роэллии запылали, и она ещё ниже опустила голову.

То, что произошло прошлой ночью, не было результатом трезвого расчёта. И уж точно не было её волей. Она бежала от чудовища, видела, как умирал человек, а неукрощённая сила Флоны подчинила её себе без остатка.

Так что… то, что я натворила прошлой ночью, по крайней мере частично, должно считаться непреднамеренной ошибкой. Я была не в своём уме.

Но этот мужчина ведь совсем другой. Он не боялся чудовища. Он не был пьян. Его не охватила лихорадка, способная разрушить разум. Тем не менее он поцеловал меня.

В здравом уме. В полной ясности.

А теперь смотрит так, будто вся вина лежит на мне одной. И от этого начинало подступать лёгкое чувство несправедливости. Хотя оправдываться она всё равно не собиралась.

— Хочешь сказать, что за то, что случилось прошлой ночью, ты не в ответе?

— Я думаю, это была… ошибка.

Ошибка.

Слово было не совсем неверным, и всё же неприятно задело его.

Хьюго, раздражённый её упрямым нежеланием смотреть ему в глаза, схватил женщину за подбородок. Он намеревался вести разговор по-рыцарски, её настойчивое избегание действовало ему на нервы.

— Тебе разве не объясняли, что во время разговора надо смотреть в глаза?

Она растерянно моргнула, её светло-зелёные глаза на миг встретились с его — в них читалось искреннее недоумение.

— Это вы называете разговором?

— Сейчас начнём беседовать. Для начала расскажи, что ты со мной сделала.

— Я… я ничего не делала!

— Когда ты набросилась на меня, я почувствовал аромат. Хочешь сказать, это не твоих рук дело?

Слова Хьюго смутили Роэллию.

Он почувствовал… аромат?

— Я… не знаю. Э-это была не я. Правда.

Роэллия вспомнила, как тогда в монастыре он уткнулся носом ей в шею. От неё воняло так сильно, что даже самой было тяжело, а он будто ничего не замечал — вдыхал запах у самого затылка.

В купальне он сказал, что Бог лишил его чувств. Что он не ощущает запахов, не чувствует вкуса, и даже не ощущает, как обжигает огонь. А теперь вдруг говорит, что почувствовал аромат? Действительно странно…

«Ты сможешь победить моего Бога?»

…Если, конечно, не произошло нечто невозможное.

Бред. Сила Флоны умеет только вызывать бабочек и цветочный аромат.

Роэллия отчаянно пыталась это отрицать, но сердце билось неровно.

— Может быть, сила просто вышла из-под контроля?

С трудом она нашла более-менее правдоподобную причину.

Хьюго, всё так же спокойно глядя на неё, повторил её слова:

— «Вышла из-под контроля»?

— А разве может быть другая причина? — проговорила она устало и снова отвела взгляд.

В ту же секунду пальцы, всё ещё державшие её за подбородок, сильнее надавили на неё. Губы женщины, сжатые в линию, распахнулись от боли, и жёсткие кончики его пальцев скользнули в образовавшуюся щель.

Роэллия вздрогнула и в ужасе посмотрела на него.

— Знаешь, а я думаю иначе.

— Что вы…

Она хотела переспросить, что он имеет в виду, но в этот момент снаружи послышались шаги — кто-то поднимался по лестнице.

Неосознанно задержав дыхание, Роэллия перевела взгляд на закрытую дверь. Сердце колотилось, как у вора, застигнутого на месте преступления.

Нельзя, чтобы кто-то увидел нас вот так. Пусть я и так уже считаюсь преступницей, но этот мужчина — их командир. Если кто и должен нервничать, то он.

Но мужчина выглядел совершенно невозмутимым.

Тук-тук. Кто-то постучал в дверь.

И пока она в панике попыталась отпрянуть назад, её запястье сжала крепкая рука.

— Командир, всё готово, — знакомый голос одного из святых рыцарей донёсся сквозь дверь.

Она боялась, что даже писк вырвется наружу, и потому лишь беззвучно шевелила губами — и в этот момент он заговорил.

— Значит, нужно сперва проверить, было это из-за всплеска силы или нет.

И в беззащитную щель её рта ворвались его холодные губы.

С безмятежным лицом, не отводя взгляда и даже не моргнув, он поцеловал её в растерянно раскрытые уста. Он не ввёл язык, не кусал губы, а лишь приоткрыл глаза и медленно втянул её дыхание.

На миг он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, а когда открыл — в уголках пролегли тонкие, хмурые морщинки. Он смотрел на неё с видимым раздражением и неторопливо ввёл язык.

Окаменевшая Роэллия отпрянула назад, но далеко уйти она не могла. Мужчина всё так же крепко сжимал запястье и потянул её обратно, ещё ближе.

И в тот момент снова раздался стук в дверь.

Сердце с грохотом рухнуло вниз, губы у неё задрожали.

— Командир?

Казалось, рыцарь за дверью войдёт сию же секунду. В панике она резко отвернулась и попыталась оттолкнуть паладина, но в этот момент прозвучал его низкий голос:

— Я же говорил: если ты победишь моего Бога, я с готовностью поцелую твои ступни.

Судорожно сглотнув, она медленно повернулась к нему, белая как полотно.

Его глаза горели, подобно синим языками пламени — такие же, как его святая сила.

— Открой рот. Сотрудничай.

Его тень легла на неё, становясь всё плотнее. Роэллия не могла пошевелиться.

Но его следующие слова окончательно заставили её замереть.

— Я тоже помогу тебе.

И снова холодные губы сомкнулись с её губами.

55

Хьюго и его рыцари, оставив деревню на попечение Седьмого ордена, собрались в дорогу. Однако один из них должен был остаться, чтобы следить за действиями Седьмого ордена, и по итогам совещания выбор пал на Мидаса.

— Почему я? — Мидас, которого единогласно назначили на эту роль, посмотрел на них с недоумением.

— Потому что ты больше всех на них похож. Так будет проще понять их повадки.

— Что за объяснение такое?

— Это правда. Наблюдай за ними. Если что-то покажется подозрительным, делай вид, что ничего не заметил, но запомни всё и сообщи.

Мидас, крайне недовольный приказом командира, молча развернулся и направился обратно в деревню.

Следующими были Ферриэт и Луан. Хьюго отправил их во Второй храм на Лугесском плато. Именно там эти двое проходили обучение в качестве рыцарей-послушников, так что лучше них местность не знал никто.

— Времени мало, вернитесь не позднее чем через две недели.

— Сделаем всё быстро, командир.

— Выдвигаемся в путь!

Всё происходило организованно и чётко.

На самом деле ещё до выхода из деревни они заранее обсудили все действия. Перед тем как зайти в комнату, где спала Роэллия, Хьюго собрал рыцарей и показал им карту, которую нашёл в потайной комнате Хендерсона Ховера.

«Ходят слухи, что в этом регионе участились несчастные случаи, люди покидают дома. Но все происшествия странно совпадают по времени… и ещё Чёрная земля… Выглядит слишком подозрительно».

Хотя все они служили Хьюго верой и правдой, делиться непроверенной информацией он не стал, поэтому дневник оставил при себе, показал только карту и велел каждому разъехаться и собирать сведения. Желательно — до прибытия в столицу.

«Нам нужно выяснить всё до встречи с Его Святейшеством…»

Наконец, он передал саму карту Беатрису, после чего оседлал коня.

— Беатрис, поезжай вперёд и передай карту Патрику. Сделай так, чтобы никто тебя не заметил.

Патрик был его самым давним помощником и человеком, которому Хьюго доверил присматривать за Орденом и Первым храмом Адеморса в своё отсутствие. Они прошли вместе долгий путь, и, может, другим он бы не доверился, но Патрику — да.

— Тебе придётся ехать без сна.

Беатрис взял поводья самого быстрого и выносливого коня, которого отдал ему Хьюго. Он на мгновение с тревогой взглянул на повозку, но так и не осмелился высказать свои опасения.

— Я всё понял. Берегите себя, командир.

Последний из отряда Первого Лампеса, выехал в путь.

Хьюго ещё некоторое время смотрел, как он уносится прочь, поднимая клубы пыли, а затем направился к стоящей посреди пустого двора повозке.

Причин, по которым он так спешил отправить рыцарей, было несколько. В частности, он заметил в дневнике такие слова, как «расформирование Ордена» и «второй паладин». Пусть на первый взгляд записи Хендерсона Ховера и не казались достоверными, отмахнуться от них он не мог.

Неужели Папа хочет распустить нынешний Орден Паладинов? Или… готов уничтожить весь Орден, лишь бы убрать меня одного?

Хьюго и раньше знал, что Папа Тухрескан не питает к нему симпатий, но не думал, что это может перерасти во враждебность ко всему Ордену. А ведь Орден Паладинов возник под именем Адеморса. Он был щитом веры, охранявшим как церковь, так и весь Гарго со времён основания государства. И был главной причиной, по которой народ Гарго доверял Папскому престолу.

Раз не может избавиться от меня одного — решает уничтожить всех?..

Кроме недавно созданных Седьмого и Восьмого орденов, которые подчинялись Третьему Паладину Севера, все остальные Ордена находились под Хьюго. Особенно учитывая, что все три ключевых Ордена — Первый, Второй и Третий — состояли из преданных Хьюго людей. Даже если он покинет свой пост, многие последуют за ним. Если же Первого Лампеса решат насильно устранить, святые рыцари могут поднять восстание. Переманить его не получится. Возможно, именно поэтому кто-то решил, что проще уничтожить Хьюго Брайтона, несмотря на большие потери.

Впрочем, это его не слишком волновало. С внутренними конфликтами он справится. Проблема заключалась во внешнем факторе.

Что Папа Тухрескан предложил королю Перфесдо в обмен?

Именно поэтому он поспешил отправить Беатриса во дворец.

Что Папа продал, чего добивался, насколько далеко зашёл? Есть ли у короля слабые места, о которых Папа умолчал? Если найти их — сделку между короной и Папским престолом можно будет разрушить.

Это означало, что он сможет контролировать судьбу Флоны. Подсунуть труп женщины, признанной «ведьмой», и выдать её за казнённую преступницу — не такая уж трудная задача. Только вот времени оставалось слишком мало. Хьюго приходилось учитывать и то, что за неделю он может не успеть найти ответ. Именно поэтому он предложил ей «сделку». Чтобы даже если она попадёт во дворец, у неё был шанс выстоять.

Хотя… если в процессе я сумею получить желаемое, всё может обернуться иначе. Например, если я пойму, как вернуть себе чувства. Тогда даже желания короля и королевы перестанут иметь значение…

Хьюго, который уже ушёл в своих размышлениях в далёкие дали, невольно нахмурился. Одна только мысль об этом вызывала отвращение.

Королевские особы благородны, но жестоки. Это люди, стоящие над другими, — те, кто ради простого любопытства или прихоти способен без колебаний творить такое, чего ни один человек не должен делать другому. Нетрудно представить, какой соблазнительной добычей будет выглядеть эта женщина в их глазах.

Как долго женщина, которая падает в обморок от малейшего дуновения холодного ветра, может продержаться в тисках таких людей? Поэтому ей нужно было стать хоть немного сильнее. Достаточно, чтобы продержаться, пока он не получит над ней полные права.

Единолично обладать ею…

Он остановился перед повозкой и медленно провёл большим пальцем по пересохшим губам. Хьюго казалось, что на коже всё ещё сохранилось ощущение той нежной плоти, что таяла и расплывалась под его прикосновением.

После того поцелуя он окончательно убедился. Его догадка была верной. Это произошло не из-за того, что Флона потеряла контроль над силой.

Как только их губы соприкоснулись, он почувствовал лёгкий, едва уловимый аромат, словно с далёкого склона подул ветер. Тонкий запах, который едва коснулся его ноздрей, тут же стал почти осязаемым, в пределах досягаемости… и в тот же миг отдалился, как испарившееся зелье. Аромат, что дразнил, тревожил, исчезал на кончиках пальцев, не даваясь в руки.

При том, что вкус её губ, бархатное прикосновение тающей плоти — всё оставалось прежним… почему же этот тягучий, пряный запах так и не приближался?

Вглядываясь в распахнутые от удивления глаза цвета молодой листвы, он открыл её уста, чтобы снова найти ответ. И как исследователь, что бродит в поисках истины, поймал её дрожащий язык — и в тот миг понял. В голове зазвенело, когда густой, пьянящий аромат вновь обрушился на него, затмевая всё.

В этот момент, когда в дверь постучал кто-то из паладинов — Беатрис ли, Ферриэт — он ощутил, как женщина, до этого замершая, вздрогнула всем телом. Хьюго сдержал порыв заорать на рыцаря за дверью, чтобы тот немедленно проваливал, и только сильнее сжал её руку. Когда их губы разъединились, он понял: вот оно. То, что он всё это время бессознательно искал.

Существо, что возвращало его к жизни. То, что Бог отнял у него, теперь возвращалось через неё. Поэтому он не мог её отпустить. Если это было его испытание, то он хотел обладать самим испытанием.

Потому что только она заставляла его чувствовать себя живым.

Пусть она ведьма. Пусть блудница. Или даже нечто более тёмное и ужасное — неважно.

Если держать её в пределах своей ограды — разве она сможет натворить что-то по-настоящему злое?

Если её существование угрожает миру — значит, надо запереть её так, чтобы угроза стала невозможной.

Страница книги Тебе, кто называл меня блудницей в интернете

Table of Contents

Пролог

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 53

1 - 54

1 - 55

1 - 56

О книге