Ты был одержим, спасибо за старания

Пролог

― Фьюю, фьюю.

Ветер просачивается через щели в комнате. Свет мерцает, тени извиваются, словно живые. Но их источник — тонкие, сухие, как мертвые ветки, руки. На полу, где оно спит, лежит футон, похожий на рисовый крекер. Вокруг — ткацкий станок, прялка, свисающие с потолка шелковые нити. Вещи, без которых невозможно работать.

Трудно сказать, день сейчас или ночь. Не имеет значения. Только нити, только прясть — вот единственная работа, что мне дана. Раньше я думала о разном. Но со временем поняла — в этом нет смысла.

Я стала ткать только для того, чтобы поесть.

― Тон-тон-каран, тон-каран.

Этот звук не покидает мои уши. Колышется пламя. Тело хочет спать, но сознание отказывается.

『…』

Что-то отзывается в моей голове.

『Эй, впусти меня, а?』

Ласковый голос, мурлыкающий, скользит в мысли.роооо

«Нельзя. Меня накажут. Бабушка говорила, что я не должна тебя впускать».

『Всё будет хорошо.』

Лежа на своем жёстком футоне, я украдкой смотрю на вход. Старая дверь прочна и не сломается, сколько бы вы по ней ни стучали. Открыть дверь невозможно.

Так что впустить кого-то — тоже. Это всего лишь тюрьма.

『Я выпущу тебя отсюда』

«Как? Это невозможно».

『Возможно. Это просто.』

Что-то покидает моё тело. Холодный воздух становится еще холоднее.

『Эй, ты можешь меня впустить?』

Что-то мягкое окутывает меня. Нити шуршат, обвиваясь вокруг. Я не могу говорить, не могу двигаться. Будто я сама стала коконом, из которого пряла шёлк все эти дни.

『Нет, не так』

Голос поправляет себя. Позади медленно тянутся руки. Длинные, холодные пальцы ласково скользят по щеке. С нежностью. Окутывают. Оплетают.

『Прими меня. Ведь с самого начала… я всегда была внутри тебя』

Я вижу алые губы. Они появились передо мной, медленно изгибаясь в улыбке. Это лицо… Оно притягивает, завораживает, но… Оно знакомо.

Это было моё собственное лицо.

『Спи. Всё плохое я заберу себе』

Не в силах устоять, я закрываю глаза. Длинные пальцы скользят по щеке. Медленно, нежно, словно

убаюкивая младенца.

『Я заменю тебя』

Это были последние слова, что я услышала.

[П.п:Урико-химэ — героиня японской народной сказки, наиболее известной как «Принцесса Урико и Амандзяку»

Сюжет

Давным-давно пожилые супруги, у которых не было детей, нашли в реке большой спелый дынный плод (или арбуз, в некоторых версиях). Они принесли его домой, разрезали, и внутри оказалась прекрасная девочка. Старики назвали её Урико-химэ (что значит «Принцесса-Дынное Зёрнышко») и воспитали её как родную дочь.

Со временем Урико-химэ выросла и стала неописуемо красивой. Многие мужчины хотели на ней жениться. Однако однажды, когда старики ушли из дома, к ней пришёл злой Амандзяку — коварное существо, которое любит делать всё наоборот и обманывать людей. Он хитростью заставил девушку выйти из дома, похитил её и переоделся в её наряд, притворившись принцессой.

Когда женихи Урико-химэ пришли к ней, Аманодзяку пытался их обмануть. Однако его коварство было раскрыто, и он понёс заслуженное наказание. В некоторых версиях сказки настоящая Урико-химэ погибает, но затем её чудесным образом воскрешают.

Глава 1: Нурикабэ

[П.п.:Нурикабэ — ёкай или дух из японского фольклора. Проявляется как стена, которая встаёт непреодолимой преградой на пути прохожего или странника, путешествующего ночью.

Обойти её невозможно — она бесконечно распространяется во все стороны. Согласно поверьям, если постучать по нижней части нурикабэ деревянной палкой, дух пропустит путника.]

―Тон-тон-каран, тон-каран.

Она держит в руках челнок и ловко скользит им между натянутыми основными нитями. Он обмотан утком и блестит тёплым янтарным светом, показывая, насколько часто им пользуются. Гребёнкой, похожей на соединённые друг с другом тонкие бамбуковые палочки, уток приводится в порядок. Она нажимает на педаль, заставляя основные нити двигаться вверх и вниз.

―Тон-тон-каран, тон-каран.

Такой простой, но повторяющийся труд создаёт полотно с характерной для шёлка прохладной на ощупь текстурой. Натуральный неотбелённый цвет придаёт ей естественную белизну.

Сейчас шесть утра. Если кто-то спросит, чем она занималась в такую рань, то ответ прост — ткачество. В современном мире, где даже традиционные ремёсла стали механизированными, работать вручную, начиная с подготовки сырья, можно назвать устаревшей причудой. Но для тех, кто вырос с этим ремеслом, это обычная повседневная рутина.

Ткачиха, известная как Кинуко. Проведя пальцами по только что сотканной ткани, она оценивает результат.

― Ну, вполне неплохо.

С момента начала работы прошло два часа, а ткань вытянулась менее чем на десять сантиметров. И всё же, учитывая плотность узора, это довольно быстрый результат. Хотя ткань ещё не окрашена, благодаря особенностям плетения на ней проявляются причудливые узоры.

Кинуко отложила челнок и поднялась со стула. Её наряд был довольно необычным — белое кимоно и белые же хакама. В её деревне ткачество всегда выполнялось в таком наряде, и эта традиция сохранилась до сих пор. Её одеяние напоминало наряд жрицы — и, в сущности, это было недалеко от истины.

Желудок Кинуко громко заурчал после долгой работы за ткацким станком. Она прижала руку к животу и решила переодеться.

***

Когда Кинуко вышла из хижины, где стоял ткацкий станок, перед ней раскинулся двор храма. Особенностью этого святилища было то, что там, где обычно располагается павильон для ритуальных танцев кагура, находилась ткацкая мастерская. Если бы её хакама были красного цвета, её легко можно было бы принять за жрицу, исполняющую кагура.

Переодевшись в простое платье, Кинуко, подгоняемая урчанием желудка, направилась к храмовой канцелярии. Перед старинным зданием с белыми стенами и крышей, крытой черепицей, в воздухе витал аппетитный запах жареной рыбы. Она невольно сглотнула слюну и поспешила в прихожую.

― Что сегодня на завтрак?

Зайдя внутрь, небрежно скинув обувь, Кинуко тут же почувствовала на себе сверлящий взгляд из кухни. Это была девочка-подросток, выглядевшая примерно на возраст ученицы средней школы — лицо ещё хранило черты детской мягкости. В руках у неё была тарелка с омлетом. Судя по аромату, именно она жарила рыбу.

С первого взгляда можно было принять её за мальчика, но Кинуко знала, что это не так.

― Обувь поправь. Завтрак — только после этого.

― Поняла, Куро-кун!

Встретившись с её суровым взглядом, Кинуко поняла, что лучше не спорить. В конце концов, в этом храме только она готовила еду.

Кинуко называла её Куро. Суффикс «кун» она использовала потому, что Куро терпеть не могла, когда её называли с «тян». Можно было бы просто звать её по имени, но для Кинуко это было бы неестественно.

Поправив обувь, Кинуко прошла в застеленную татами гостиную, где уже были расставлены подносы с едой. Один стоял у стены, остальные восемь — друг напротив друга, а ещё один — как будто в запасе.

— Ну же, неси, неси.

Куро легонько толкнула Кинуко головой и протянула ей поднос с отварными овощами, щедро посыпанной стружкой кацуобуси. Вкусный запах тут же пробудил аппетит. Кинуко, не споря, начала помогать, и в качестве награды получила миску, доверху наполненную рисом.

— В наше время кто-то ещё такие огромные порции ест…— с полуприкрытыми глазами пробормотала Куро.

Кинуко только хихикнула в ответ.

В просторной гостиной за столами сидели только они вдвоём. Хотя перед другими подносами уже стояла еда, места оставались пустыми. Однако это не вызывало у Кинуко никакого беспокойства — так было всегда.

А если точнее, эти подносы больше для вида, чем для реальных людей. В этом храме была особая традиция, частью которой и являлись эти незанятые места.

Хотя обычно одно место всё же не оставалось пустым.

— А где Широ-кун?

Человек с именем, противоположным имени Куро, ещё не появился. Чёрный и белый

— Спит во второй раз.

Получив такой лаконичный ответ, Кинуко понимающе кивнув, сложила ладони перед собой и принялась за еду.

— Кстати, у тебя же сегодня занятия в университете? Ты точно всё подготовила?

— Да, всё в порядке. Всё, что нужно, я собрала ещё вчера.

С важным видом Кинуко выпятила грудь и гордо подняла голову, но Куро посмотрела на неё с недоверием.

— Вот именно потому, что ты так уверена, наверняка что-нибудь забыла.

С этими словами Куро принесла из кухни свёрток, завёрнутый в фуросики.

— Это…

— Твой обед. Не забудь.

— Ты как мама!

— Кто это тут мама?!

Куро резко отвернулась, но Кинуко не удержалась и хорошенько потрепала её по голове. Ну, разве она не заслужила это? Конечно, заслужила. Она продолжала гладить Куро до тех пор, пока не услышала угрожающее:

— Лишу тебя ужина!

***

Кинуко спускалась по каменным ступеням, наслаждаясь лёгким, приятным ветерком. Храм, в котором она жила, располагался на возвышенности, откуда открывался великолепный вид. Город, основанный великими правителями древности, до сих пор сохранял свою строгую, аккуратную планировку в виде сетки. Чтобы не испортить вид, здесь не строили небоскрёбы и не устанавливали электростолбы, поэтому с территории храма можно было охватить взглядом весь город.

Вдали можно было разглядеть знаменитые храмы и святилища, ещё больше подчёркивающие атмосферу древнего города. Сезон цветения сакуры уже закончился, и природа постепенно окрасилась в насыщенные зелёные оттенки.

Университет, куда направлялась Кинуко, находился немного в стороне от идеально ровных кварталов. Пройдя через алые тории у выхода из храма, она спустилась к дороге. Там находилась старая автобусная остановка.

На табличке значилось: «Остановка перед святилищем Тамамаю». Автобусы ходили всего два раза в час, что было довольно неудобно. Однако, когда Кинуко впервые увидела расписание, она была тронута до глубины души.

«Автобус ходит не два раза в день…»

С этой мыслью Кинуко погрузилась в размышления. Она приехала в этот старый город девять лет назад. В первое время вела себя, как типичный провинциал, но со временем освоилась. Однако такие моменты, как этот, до сих пор вызывали у неё удивление.

Едва успела она сесть на скамейку, как подъехал автобус. Зайдя в почти пустой салон, Кинуко приложила проездной к считывателю и села на двухместное сиденье. Поставила рядом большую сумку с бэнто, зевнула. Она прекрасно знала, что даже половина мест в этом автобусе не заполняется, так что смело занимала два.

На автобусе значилось: «До Университета Сайто». Так как конечная остановка — её пункт назначения, водитель разбудит её, если что. С такой спокойной, беззаботной мыслью Кинуко прислонилась лбом к стеклу и закрыла глаза.

Хотя это и часть её повседневных обязанностей, вставать в четыре утра и ткать ткань — это всё-таки тяжело. Её голова начинала клевать в такт мягким покачиваниям автобуса.

***

Университет Сайто.

Как и многие в стране, этот университет носил имя своего города. Это был старинный частный университет, предоставляющий образование в самых разных областях. Возможно, из-за самой атмосферы древнего города, здесь делался большой упор на гуманитарные науки и культуру.

Сегодня Кинуко направлялась в корпус общих искусств. Её занятие начиналось в девять утра, и вокруг неё сновали студенты на велосипедах, обгоняя её одного за другим.

«Как вообще можно ездить на этих штуках», — подумала Кинуко, с отвращением глядя на велосипеды. В этом году ей исполнилось двадцать четыре. Она уже вполне взрослая, но не умение ездить на велосипеде её совершенно не беспокоило. К тому же, когда она пробовала, ноги только запутывались, так что лучше обойтись без этого. Но стоило ей сказать об этом кому-то, все реагировали одинаково: «Что?! Ты серьёзно?» — и начинали смеяться.

Она решила, что о велосипедах больше думать не стоит.

Двигаясь своим размеренным шагом, Кинуко вошла в старое кирпичное здание. Стены были оплетены плющом, окна имели массивные рамы, будто перенесённые из другой эпохи. Если говорить красиво, то здание было «историческим», а если честно — просто старым.

Коридоры были заполнены самым разным хламом: запах масла от масляных картин, на полу валялся порошок от разбитых гипсовых слепков, пыльные рамы для картин. Голые бетонные стены только подчёркивали атмосферу этого места. Пройдя по загромождённому коридору, Кинуко, наконец, добралась до своей аудитории.

Открыв старую, скрипучую дверь, она сразу же оказалась в гуще свисающих нитей, напоминающих традиционный японский занавес норэн. Вместо модных белых досок тут висела старая классическая чёрная доска. В аудитории стоял один большой ткацкий станок, точно такой же, как тот, за которым Кинуко работала утром. Позади него располагалось десять небольших станков размером примерно 50×50 см.

Перед большим станком стоял мужчина средних лет. На вид ему около пятидесяти, одет в элегантный костюм-двойку, который подчёркивал худощавое телосложение. Для своего возраста он в хорошей форме.

― Доброе утро, — Кинуко поспешила поздороваться, ещё до того, как он повернулся к ней.

― Доброе утро, Тамафуса-сан.

Тот, кто назвал её по фамилии, был профессор Саноу, — преподаватель, отвечающий за эту аудиторию. Хотя он находился в корпусе искусств, его настоящая специальность — фольклористика, и он преподавал именно её.

― Какая ты сегодня унылая. Ты расстроена, что здесь только я? — с лёгкой улыбкой спросил он.

— Нет, что вы...

Если честно, да, разочарована. В классе должно было быть столько же студентов, сколько и настольных ткацких станков, но пока не пришёл ни один. Видимо, профессор это заметил.

— Не стоит переживать. До начала занятия ещё десять минут. Если уж на кого и злиться, то на администрацию, которая поставила это занятие первым в понедельник.

Профессор сказал это в шутливом тоне и сел на стул у кафедры.

Сегодня было второе занятие курса. Видимо, он снова решил остаться, чтобы следить за процессом. Что ж, это приятно, но, возможно, это означало, что он не слишком ей доверяет.

***

В этом университете существовал список обязательных дисциплин, которые студенты должны были пройти за первые два года обучения. В этот перечень входил и предмет «Искусство», в рамках которого и проводился этот курс.

Только на прошлой неделе Кинуко узнала, что в этом регионе первокурсников и второкурсников называют «первогодками» и «второгодками».

Обычно для преподавания в университете требуется докторская степень. Однако Кинуко никогда не училась в университете. Её назначили внештатным преподавателем, но возраст её был слишком молод для такой роли.

И всё же с этого года Кинуко стала преподавать в этом университете, потому что её попросили обучать студентов практическим навыкам ткачества. Это было неожиданно, но, получив поддержку и совет принять этот вызов как полезный опыт, согласилась и теперь находится здесь.

Казалось, что её ждёт несколько неловких минут наедине с профессором, но тут дверь в аудиторию с шумом распахнулась.

— Ой, да я слишком рано пришла! А, профессор, сенсей, доброе утро! — энергично поздоровалась вошедшая студентка с каштановыми, завитыми волосами.

Она была одета в простую рубашку и шорты, но благодаря аксессуарам выглядела стильно. Её звали Сакимори Аяне. Она была настолько шумной, что Кинуко запомнила её имя ещё на первом занятии.

— Доброе утро.

Кинуко вежливо ответила на приветствие. Профессор также коротко поздоровался, после чего достал из сумки специализированную книгу и углубился в чтение.

Сакимори лишь мельком взглянула на профессора, после чего подошла ближе к Кинуко. К тому моменту Кинуко уже сидела перед ткацким станком и продевала нити основы через ремизки.

— Сенсей, а когда мы, наконец, начнём делать «тон-тон»? Как в сказке «Журавлиная благодарность»?

Сакимори лениво прислонилась к станку, выражая своё нетерпение. Она была второгодкой. Обычно этот предмет выбирали первогодки, а раз она оказалась здесь, значит, в прошлом году не смогла набрать баллы по курсу искусства. Преподаватели уже предупреждали Кинуко, что такие студенты часто выбирают предметы, которые кажутся лёгкими, чтобы без проблем получить зачёт. Конечно, их забота объяснялась тем, что Кинуко ещё молода и её могут не воспринимать всерьёз. Но одновременно с этим было понятно, что и сами преподаватели недооценивали её..

Кинуко была человеком мягким, поэтому подобное отношение не удивляло её. Однако у неё были свои причины, чтобы оказаться здесь в роли преподавателя.

— Прежде чем ткать, нужно сначала натянуть нити основы и продеть их по порядку, — ответила она.

Студенты использовали настольные станки, которые можно было разместить на парте У них было всего две ремизки, что было досадно. Чем больше ремизок, тем сложнее и красивее можно делать узоры. Изначально университет хотел закупить станки с четырьмя ремизками, но из-за бюджета пришлось отказаться от этой идеи. Даже такие простые настольные станки стоили несколько десятков тысяч йен.

«Развод чистой воды», — подумала Кинуко.

Они позволяли ткать только простые узоры, но Кинуко решила компенсировать это игрой с цветами утка.

— Не могли бы вы подготовить всё это заранее? Тогда было бы точно веселее.

Кинуко склонила голову набок, недоумевая. Сакимори то и дело косилась на профессора и говорила достаточно тихо, чтобы услышала только Кинуко. Видимо, она намекала, что хочет получить зачёт без особых усилий.

Если учесть, что пряжа уже была спрядена и окрашена, то без подготовки нитей основы почти вся работа теряла смысл. Кроме того, если начать с более позднего этапа, то в первом семестре останется слишком много свободного времени. А так как администрация университета настаивала, чтобы студенты посещали занятия регулярно, то излишек свободного времени стал бы проблемой для Кинуко.

— Я не хочу проводить лекции, — Кинуко невольно высказала своё истинное мнение.

— Лекции?

— Ты что, хочешь сидеть с конспектами? Хочешь сдавать тесты?

Кинуко никогда не преподавала теорию, да и записывать что-то на доске не входило в её привычки. Практике она могла бы научить, но вот подготовка полноценного курса требовала напрячь неиспользуемые отделы мозга, а это было слишком утомительно.

Профессор Саноу тогда заверил её, что, если понадобится, всё возьмёт на себя, но полностью передоверить ему курс тоже было нельзя. Однако тестовые задания он пообещал составить. Кинуко также сказали, что если у студентов возникнут претензии, можно просто сослаться на тест профессора Саноу.

— Если что, тест составит профессор Саноу.

— Тест от Саноу?!

— Ага.

Кинуко автоматически ответила в расслабленном тоне. Она ещё не привыкла к роли преподавателя. Когда она жила в деревне, чаще сталкивалась с домашним скотом, чем с людьми, так что разговорная практика у неё была слабая.

— Ужас… Нет, нет, только не тесты от Саноу!

Увидев, как Сакимори схватилась за голову, Кинуко подумала, что, возможно, та уже когда-то проходила курс у профессора. Несмотря на его добродушную улыбку, интересно, какие же садистские тесты он составляет? Размышляя об этом, Кинуко продолжила выравнивать нити основы.

— Занятие скоро начнётся, пропустить какие-нибудь шаги?

— Нет, спасибо!

Сакимори резко отказалась и заняла место у стола с оранжевыми нитями. Тем временем, в класс начали заходить другие студенты, приветствуя преподавателей.

— Эй, а как вообще вышло, что вы взялись за эту работу?

После занятия Сакимори осталась в классе, продолжая сидеть рядом с Кинуко. Профессор Саноу и остальные студенты уже разошлись. Кинуко никогда раньше не общалась с таким типом людей, и тот факт, что Сакимори, ухмыляясь, задавала ей этот вопрос, был не особо приятен.

— В каком смысле?

— Ну… Скажи честно, как тебя вообще сюда взяли?

— Что?..

— Сколько тебе лет, сенсей? Даже если за тобой стоит профессор Саноу…

Вопрос повис в воздухе. Кинуко примерно поняла, к чему клонит Аяне, и нахмурилась. Чуть надув губы, она начала рыться в сумке и достала из неё рулон ткани, сотканный совсем недавно.

— Держи. Только не запачкай.

— А это что?

— Это ткань, сотканная в технике «тиримэн». Я собираюсь отправить её на окрашивание. Если из неё шить кимоно, оно будет стоить не меньше пяти миллионов йен.

— Пять м… что?!

Пока Сакимори не уронила рулон от шока, Кинуко поспешила его забрать. С учётом затраченного труда, цена даже низковата. Обычные покупатели предпочли бы аккуратное и доступное машинное ткачество, но есть и те, кто готов платить за такую работу. Это подтверждало, что ткань Кинуко действительно имеет ценность.

Кинуко понимала, что она ещё молода и что её работа преподавателя может выглядеть странно. Но если студенты будут относиться к её занятиям как к детским играм, это её по-настоящему разозлит.

— Не хочу хвастаться, но мастеров, способных соткать такое, очень мало.

Особенно среди людей её возраста. Она выросла среди ткацких станков и занималась ткачеством всю жизнь. Это было для неё делом чести.

— Наша техника ткачества зарегистрирована как нематериальное культурное наследие. Но, конечно, большинство людей знают только такие крупные бренды, как «Нисидзин»…

Многие покупатели оценивают ткань только по её названию, а не по качеству. Скорее всего, ткани Кинуко тоже недооцениваются по сравнению с известными марками. Когда она жила в деревне, она вообще не знала цен на ткани, её изделия просто покупали по установленной цене. Только после переезда в город она начала понимать, как именно оценивают её работу.

— Вбей это в поиск.

Она достала из футляра небольшую визитку. На ней был написан милым, округлым шрифтом текст: «Антенна-магазин „Тамамаю“». Адрес — святилище Тамамаю. Так как магазин находился буквально рядом с храмом, покупателей там было очень мало. Даже если Кинуко целыми днями преподавала в университете, это никак не отражалось на продажах.

В углу визитки находился QR-код. Сакимори, привычно достав смартфон, отсканировала его.

— «Одежда, отгоняющая демонов, в наличии»? — Сакимори нахмурилась, разглядывая страницу, что открылась на экране.

Кинуко лишь натянуто улыбнулась. Каждый раз, когда она видела этот рекламный слоган, ей становилось не по себе — ну кто вообще додумался до такого?

— Игнорируй это. Это просто рекламное преувеличение.

Кинуко заглянула через плечо Сакимори, наблюдая, как та быстро листает сайт. Магазин работал и как интернет-магазин, основные продажи шли именно через него. Помимо тканей и изделий, там продавались вещи, связанные с храмом Тамамаю. Самым популярным товаром был амулет «Тамамаю», который использовали как оберег на удачу в любви.

Название звучало дорого, но на самом деле это было отбракованное шелковое волокно. Когда две гусеницы шелкопряда одновременно плетут один кокон, он становится больше обычного. Однако из-за этого волокна спутываются, и такую нить нельзя использовать для качественных тканей.

Но благодаря своему происхождению его стали связывать с богами любви и использовать как символ удачных отношений. В магазине также продавались сплетённые вручную шнурки, резинки для волос, кошельки и другие вещи.

— Ух ты, да это ж какие цены! Просто грабёж!

Один только брелок стоил больше двух тысяч йен. Наверняка в магазине «всё по 100 йен» можно найти что-то похожее. Но далеко не каждый способен оценить текстуру ткани и труд, вложенный в создание таких изделий. И всё же снижать цену — это было бы предательством ремесла. Пусть это и старомодно, но именно так работают настоящие мастера. Возможно, однажды это ткачество и вовсе исчезнет. В конце концов, даже в родных местах Кинуко почти не осталось молодых мастеров, владеющих этим искусством.

Единственная причина, по которой её дело ещё живёт — это узкий круг состоятельных клиентов, которые понимают ценность её работы.

— Слушай, а что-то я никогда не слышала про святилище Тамамаю.

В старинном городе было много храмов и святилищ, но святилище нельзя сравнить с известными храмами Инари и Тэммангу.

— В этом городе вообще есть только один филиал, так что это неудивительно. В общей сложности их всего два. Если я скажу тебе, что главная богиня — это Вакахирумэ-но-Микото, ты же всё равно не поймёшь, о ком речь?

— Это же богиня сватовства, да?

Неожиданно она знала ответ. Кинуко искренне удивилась.

— Ну, в том числе.

Обычно её считают покровительницей ткачества и мореплавания, но так как Кинуко жила в горах, осталась только первая роль.

— Слушай, если в названии есть «отгоняющая демонов», значит, вы проводите обряды очищения?

Только что её тон был шутливым, но теперь в голосе зазвучала серьёзность В её глазах было волнение, даже страх. Что же она хочет?

На мгновение в классе воцарилась тишина. Только приглушённый звук старых часов наполнял пространство.

— …Что-то случилось?

Стоило Кинуко задать этот вопрос, как напряжение спало. Лицо Сакимори немного расслабилось.

***

Кинуко шла по сумрачному коридору. Старое здание храмовой канцелярии раньше находилось в другом месте, но его перенесли сюда. Гостиная и кухня были переделаны, но напольные доски в коридоре остались оригинальными. При каждом шаге они зловеще скрипели.

В конце коридора находился отдельный домик. Кинуко постучала в дверь.

— Эй, ты там? Не спишь?

Убедившись, что ответа нет, она раздвинула створки.

Несмотря на дневное время, комната была мрачной. Она была большой, не меньше тридцати татами, но в центре располагалась только небольшая зона размером четыре с половиной татами, окружённая бамбуковыми занавесями мису. Всё это напоминало что-то из эпохи Хэйан, словно Кинуко попала в прошлое.

Окна были плотно закрыты, единственным источником света была небольшая масляная лампа в центре. Колеблющееся пламя только подчёркивало странную атмосферу комнаты. Кинуко молча прошла по деревянному полу и приподняла занавес.

Внутри, на расстеленных футонах, в позе лотоса сидел мужчина. У него было бесстрастное лицо, словно у театральной маски, белое традиционное кимоно и чёрные волосы, собранные на затылке. Его черты были безупречно красивыми, но сам он выглядел… зловеще.

Но больше всего Кинуко удивило то, на что он так сосредоточенно смотрел. Этот предмет совершенно не вписывался в мрачную атмосферу комнаты.

— Это новый выпуск?

— Вчера пришёл.

Мужчина постучал ладонью по картонной коробке с логотипом интернет-магазина. Кинуко, усевшись на футоне, начала копаться в коробке.

— О! Этого я ещё не читала!

Она достала новый том популярной манги.

— Ну, это же последний выпуск.

Он ухмыльнулся, из-за чего стал выглядеть намного моложе своих лет. Говорят, ему уже за тридцать, но сейчас он вполне мог сойти за двадцатилетнего.

Хотя его наряд казался совершенно устаревшим, если бы он смог прилично носить хотя бы костюм, то наверняка пользовался бы популярностью, подумала Кинуко. Разумеется, у этого мужчины вряд ли когда-либо появится такая возможность.

Большую часть дня он проводил в этой комнате и даже не удосуживался прийти нормально позавтракать. Несмотря на то, что мужчина вёл практически затворнический образ жизни, у него всё же была определённая должность.

Кинуко с предвкушением собиралась открыть мангу, но вдруг остановилась.

— Подожди… не об этом речь!

— О чём тогда?

Мужчина недоумённо посмотрел на неё. В комплекте к его наряду полагались хакама, но раз он почти всё время сидел взаперти, то и не утруждал себя их надевать.

— Говорят, оно появилось.

— Что появилось?

Он лениво почесал затылок, явно не придавая значения её словам.

— Ну что, догадайся сам! Ооя! Там появилось привидение!

— Привидение? Сколько тебе лет?

В его голосе прозвучали нотки насмешки. Кинуко упомянула слово «Ооя», но это было не имя, а статус. Она снимала жильё в храме Тамамаю, а тот, кто сдавал ей это жильё, был именно этим мужчиной. Если смотреть с этой точки зрения, его старомодный вид уже не казался таким странным.

Мужчина отложил мангу, провёл рукой по волосам и с недовольным выражением посмотрел на неё.

— Привидения не появляются просто так.

Он не отрицал их существование, потому что, по его словам, даже самые странные вещи могут существовать хотя бы на «микроскопическом уровне».

— Такие вещи не должен говорить человек, занимающийся храмовыми делами, — Кинуко сердито посмотрела на него.

Если он скажет такое прихожанам, доверие к храму рухнет. Тот же магазин амулетов в храме приносил важную прибыль. Без доверия к храму и продажи в антенна-магазине резко бы упали. Кинуко не просто жила здесь, она также работала в храме как мико.

— Что ты имеешь в виду под «привидением»? Фотографию сделали? Что-то странное на ней появилось?

— Не совсем, но одна студентка хочет провести у нас обряд очищения.

Речь о Сакимори. После того разговора она попросила Кинуко провести для неё обряд. Разумеется, Кинуко не могла сделать ничего подобного, поэтому пришла просить об этом Ооя. В университете Кинуко не всегда могла свободно выражаться, но перед Ооя, к которому уже привыкла, чувствовала себя гораздо свободнее.

— Хм… Ладно, тогда для неё будет специальная скидка — двадцать процентов.

Он тут же проявил деловую хватку. Однако выглядело это так, будто он скорее хотел отказать, чем действительно взяться за дело.

— Ты вообще собираешься этим заниматься?

— Я хотя бы выслушаю.

Ооя был реалистом. Он не верил на слово в призраков, ёкаев и всякую потустороннюю ерунду. В этом плане он вызывал доверие — он никогда не использовал рассказы о проклятиях и духах, чтобы выманивать у людей деньги.

Сакимори обратилась к Кинуко именно потому, что та была преподавателем. Если бы здесь пытались её обмануть, она могла бы пожаловаться в студенческий отдел.

Оказалось, что Сакимори уже несколько раз становилась жертвой мошенников, торгующих «магическими услугами». Хотя в городе хватало других храмов, она предпочла обратиться к Кинуко именно потому, что опасалась попасться на удочку мошенников.

Когда Кинуко рассказала об этом Ооя, он только усмехнулся.

— Ну-ну… Разве можно доверять временным преподавателям?

Кинуко почувствовала себя неловко и отвела взгляд. Сакимори всё же была не настолько наивной.

— Она предложила, чтобы первый раз был бесплатным…

— ЧТО?!

Ооя взорвался настолько грубым возгласом, что его сложно было принять за голос священнослужителя. Его красивое лицо исказилось от возмущения.

***

На следующий день Сакимори, одетая немного сдержаннее, чем в университете, пришла в храм Тамамаю. Длинное платье из шифона, волосы завитые мягче, чем обычно. Макияж тоже был более приглушённым, из-за чего её обычно строгий образ сменился на мягкий и женственный.

Кинуко не смогла удержаться от усмешки, посмотрев на своё обычное повседневное платье. Волосы просто собраны лентой, без особых ухищрений. Хотелось бы выглядеть чуть более стильно, но что поделать — с детства она не привыкла к западной одежде. Если бы Сакимори не была знакомой, Кинуко надела бы традиционное облачение мико. Но Сакимори точно захотела бы сфотографировать её в этой одежде, поэтому она решила не рисковать.

— Дорогу нашла без проблем?

Так как храм находился в глуши, Кинуко немного беспокоилась, не потеряется ли девушка. Она даже хотела встретить её у подножия лестницы, но Сакимори уже добралась до территории храма.

— Ага, всё нормально! Меня подбросил кохай, у него есть машина с навигатором.

Она улыбнулась, но в её выражении чувствовалось некоторое напряжение. Кинуко кивнула, но Сакимори добавила:

— Он особо не интересуется такими вещами, так что просто высадил меня и потом заедет обратно. Кстати, ты его знаешь — он ходит на лекции вместе со мной.

Кинуко склонила голову, пытаясь вспомнить, о каком студенте идёт речь. Единственная второгодка в группе — Сакимори. Значит, это кто-то из первогодок…

Сакимори оглядывала храмовый двор. Пройдя через алые ворота тории, она вышла на главную дорогу к святилищу. По обе стороны каменной дорожки в идеальном порядке стояли фонари торо. Вместо традиционных каменных собак-комаину, охраняющих храм, здесь были каменные кошки. Это объяснялось тем, что в храме использовали шёлк, а кошек издавна держали, чтобы они защищали тутового шелкопряда от мышей. Сакимори слушала объяснение с интересом, а затем её выражение стало серьёзным.

— На мгновение я подумала, что здесь поклоняются Ицуки-сама…

Итсуки-сама — местное божество, довольно необычное, иногда его называют «живым богом». Согласно легендам, его посланцы — кошки, и Сакимори, похоже, провела параллель. Хотя она не была родом из этого города, возможно, ей всё же была знакома эта вера.

— Нет-нет, это не так, — ответила Кинуко, ведя её к Тэмидзуя, павильону для омовения.

Сакимори взяла в руки кофш-хисяку, нахмурив брови.

— Эээ, как это делается?

Омовение следовало проводить в определённом порядке. Сначала нужно взять хисяку правой рукой и набрать воду, чтобы вымыть левую руку. Но Кинуко не считала это чем-то обязательным. В других храмах, возможно, её бы и ругали за это, но в этом храме правила поведения в таких случаях не так строги. В главном храме Тамамаю не было такого места для омовения, вместо этого использовали родниковую воду. Но раз Сакимори так сосредоточена, Кинуко решила объяснить классический ритуал.

— Сначала берёшь хисяку правой рукой и наливаешь воду на левую ладонь. Потом меняешь руки и промываешь правую. Затем снова меняешь руки, наливаешь воду на левую ладонь и используешь её, чтобы прополоскать рот.

Когда Сакимори неуклюже совершила омовение, Кинуко повела его к храму.

— Здесь гораздо просторнее, чем я думала

Красные колонны храма, перила и ткани с узорами, свисающие с крыши, создавали особую атмосферу. Вместо обычных штор использовались бамбуковые мису, создавая некий барьер между внешним миром и храмом. Площадь в храме равнялось около двадцати татами, в центре располагался алтарь, на котором стояли подношения, сокровища и музыкальные инструменты для кагуры. Но в самом здании не было божественного предмета. Главным объектом поклонения здесь был шелковичный тутовник, растущий в глубине святилища.

Хотя храм не считался выдающимся среди других святилищ этого города, по факту он был вполне внушительным. Раньше он был менее примечательным, но девять лет назад его перестроили, и теперь он выглядел очень достойно.

В передней части храма, сидя на полу в позе сэйдза, находился Ооя. На этот раз он был в официальном облачении жреца. Он носил белое каригину и пурпурные хакама с узорами. Его чёрные волосы были спрятаны под шапку эбоси.

Хотя обычно он был ленивым человеком, скрывающимся в своей комнате, в этом наряде он выглядел довольно достойно. Его лицо оставалось таким же безэмоциональным, как маска Но, но он медленно поклонился. Сакимори растерянно зашептала:

— Эй… что мне делать?

Кинуко положила ей руку на плечо.

— Он ведь человек, просто веди себя естественно.

Сакимори, дрожащей рукой, всё же поклонилась и села перед Ооя. Лицо Ооя оставалось бесстрастным, и только его губы слегка шевельнулись.

— Что вас беспокоит?

Хозяин храма спокойным голосом произнёс свой вопрос. Он не использовал слово «очищение», потому что никогда не подтверждал существование сверхъестественного так просто. Поэтому он воспринимал эту ситуацию как «консультацию», а не ритуал изгнания злых духов. Тем более, что первый раз был «бесплатным».

— Ну… не совсем проблема, но…

Сакимори замялась, подбирая слова.

— Если я скажу, что меня прокляли… Вы мне поверите?

Её глаза были полны серьёзности, это не было шуткой.

Ооя кивнул:

— Продолжайте, пожалуйста.

***

Сакимори Аяне никогда не видела призраков, но с детства что-то странное происходило вокруг неё.

Когда она была в детском саду, на экскурсии, она играла в прятки с близкой подругой. Но «ведущий» долго не мог её найти. Не выдержав, Аяне вышла из своего укрытия. Время для игр давно прошло, и учителя искали их, ведь дети не возвращались.

Когда Аяне вышла, она заметила, что ещё один ребёнок отсутствует. Учителя сказали ей подождать, но Аяне вспомнила того ребёнка. Точно, это была девочка, с которой она была до определённого момента. Они расстались, когда нашли место для пряток.

Аяне хотелось быстрее вернуться домой, и она, нарушив указания учителей, направилась в то место, где только что пряталась. Подруга пошла ещё дальше. Пролезая через траву, Аяне позвала её.

Шур-шур-шур.

В листве что-то зашевелилось. Может, это насекомое? Или маленькое животное? Аяне вздрогнула, но посмотрела в ту сторону. Она заметила белый шарф, который носила её подруга.

«Вот она, спряталась здесь», — подумала Аяне и подошла.

Но когда она приблизилась тело девочки медленно покачивалось, зацепившись за ветку дерева. В лесу, там был обрыв. Высота в два метра была достаточной для маленьких детей, и когда она упала, случайно её шарф зацепился за ветку дерева, и она повисла в воздухе. Её ноги обмякли, и по ним стекала жидкость — она потеряла контроль над собой в момент смерти.

Это был несчастный случай.

Игравшие дети не виноваты. Газеты потом писали, что виноваты воспитатели, которые не доглядели за детьми. Но именно после этого случая Сакимори начала замечать странные вещи.

У неё часто бывали плохие предчувствия в некоторых местах, и если по какой-то причине она шла туда, обычно это заканчивалось чем-то плохим. В начальной школе она дважды находила места самоубийств, что вызвало слухи о её способности привлекать такие вещи, и её водили на обряды очищения.

Во время одного из таких обрядов она столкнулась с несколькими странными вещами. Мошенники, выдававшие себя за медиумов, требовали огромные суммы денег.

Похоже, что родственник, к которому её отвели перед поступлением в среднюю школу, был настоящим бывшим ямабуси, и после этого все странности внезапно прекратились. Родители вздохнули с облегчением, считая, что нужно было обратиться к нему сразу.

Каждый год она получала от него защитные талисманы. Всё шло хорошо, она училась в частной школе, где никто не слышал о её способности. Характер Аяне стал более уверенным и позитивным.

Однако всё не так продолжилось, как хотелось бы. Родственник, который давал ей амулеты, умер, и теперь у неё остался только тот, что она получила два года назад.

Из-за этого ей стало тревожно, и при выборе университета она решила поступить в старый город. Здесь много храмов и святилищ, и она надеялась, что это даст ей какое-то благословение. Большое значение для неё имела вера в местного бога, Ицуки-сама. В течение прошлого года её жизнь была спокойной, как она и ожидала.

Однако мирный год был таким лишь потому, что Аяне ничего не знала.

Когда во время весенних каникул она вернулась домой, узнала шокирующую новость. Одна из её подруг по старшей школе умерла. Она была той, с кем Аяне обменялась контактами. Услышать о её смерти через общих друзей само по себе было шоком, но ещё большим потрясением стало узнать, как именно она умерла.

Она пропала осенью прошлого года. Всё это время её разыскивали, и совсем недавно нашли тело, предположительно принадлежащее ей. Личность подтвердили по зубному слепку. Ни по внешним признакам, ни по отпечаткам пальцев — только по зубам, что говорило о крайней степени разложения.

Её нашли в заброшенном доме, иссохшую, с изрезанным телом.

Когда Аяне услышала об этом, она одновременно оплакивала свою одноклассницу и думала: «Опять». Она снова притянула что-то странное, как и в детстве.

Эти мрачные мысли не оставляли её даже после возвращения в старинный город.

Она всё сильнее боялась, что однажды сама станет жертвой проклятия.

И тогда это произошло.

****

— Ты хочешь сказать, что она стала жертвой камикакуси?

Ооя произнёс это с ноткой сомнения. По его по-прежнему бесстрастному лицу трудно было что-то понять, но если бы у него была реплика в стиле манги, в ней бы явно значилось: «Чушь какая-то…».

— Да. Я не знаю, поверите ли вы мне, но…

— Проклятие или нет — другой вопрос. Но если такой инцидент действительно был, то его можно проверить. Если это факт, то ваша тревога вполне оправдана.

То, что этот полулентяй, проводящий дни в праздности и увлечённый только покупками через интернет, говорил такие слова, само по себе было удивительно. Впрочем, в его стиле — не принимать слова на веру.

Сакимори, уже привыкшая к сдержанной манере поведения Ооя, наконец добралась до сути.

— Это случилось неделю назад. Я думаю, что подверглась камикакуси.

Она повторила свои слова.

— Камикакуси, значит…

Кинуко мельком бросила взгляд на ооя. Тот не изменился в лице.

— Как это произошло?

— Да…

И затем она снова заговорила.

***

Сакимори недавно ходила на вечеринку спортивного клуба Она состояла в клубе футзала, который насчитывал около 20 человек и не был слишком строгим. Но для поддержания «социальных связей» участие в таких мероприятиях было важно.

Это была совместная вечеринка спортивных кружков, так что людей собралось немало. Первая встреча проходила в арендованной гостинице рядом с онсэн-городком. На вторую часть вечеринки осталась примерно половина участников. После третьей все начали расходиться по разным заведениям.

На вид Сакимори казалась легкомысленной девушкой, которая без раздумий участвует в таких вечеринках. Если бы не этот разговор о проклятьях и камикакуси, её можно было бы принять за обычную студентку.

Сама Сакимори тоже знала, что окружающие воспринимают её легкомысленно. Она старалась соответствовать этому образу, чтобы не разрушать общую атмосферу.

— Кажется, я перепутала группу на третьей встрече. Я была с одной девушкой из нашего кружка, но все остальные оказались из другого спортивного клуба. Честно говоря, компания была… так себе.

Подруга Сакимори тоже выглядела ярко, поэтому окружающие решили, что они легко поддержат тусовку. Можно было бы сразу уйти, но алкоголь уже сделал своё дело. К тому же, она уже училась на втором курсе и считала, что привыкла к таким вещам.

Кинуко, слушая её рассказ, подумала про себя: «Надеюсь, она родилась в апреле или поступила с задержкой…» Как временный преподаватель, Кинуко не хотела слышать, как несовершеннолетняя студентка пьёт алкоголь.

Группу привели в бар на окраине онсэн-городка. Это было крошечное заведение на втором этаже здания, куда могло поместиться не больше 10 человек. При входе им сразу предложили коктейли. Сакимори знала, что коктейли в такой ситуации — это просто способ напоить девушек. В компании была ещё одна первогодка, которую явно просто затащили с собой. Даже в пьяном состоянии Сакимори почувствовала тревогу за неё. Чтобы не напиться до беспамятства, она старалась есть больше закусок.

В какой-то момент один из семпаев заботливо принёс ей воду. Она выпила её, надеясь протрезветь.

Но даже после воды опьянение всё равно нарастало. Почувствовав, что вот-вот отключится, Сакимори решила уйти из бара. Её подруга ещё держалась на ногах, а вот первогодка уже сильно шаталась. Если её оставить, кто-нибудь мог бы увести её с собой.

Бармен дал ей номер такси. Тот самый заботливый семпай дал ей совет:

— Такси-стоянка рядом. Выйди из бара, поверни налево, а затем снова налево в переулок. Пройдёшь насквозь и выйдешь на главную улицу. Там будет указатель, так что не ошибёшься. Конечно, можно вызвать такси прямо к бару, но тогда оно поедет в обход, и поездка выйдет дороже.

Разумеется, бедный студент, живущий в одиночестве, предпочтёт сэкономить несколько сотен йен и пройти пешком.

Не зная, что это станет ошибкой.

Подруга, поддерживая шатающуюся первогодку, повела её в туалет. Девушка была слишком пьяна, поэтому подруга сказала, что поможет ей вырвать, и попросила Сакимори заранее вызвать такси.

Сакимори кивнула. В этот момент она пожалела, что сама не сходила в туалет, чтобы облегчить состояние, но раз уже позвонила в такси, было поздно. Надо было сокращать время ожидания.

Она медленно спустилась по лестнице бара, стараясь не упасть.

Выйдя наружу, она сразу же заметила указатель, о котором говорил семпай. Узкий переулок. Нужно просто пройти его насквозь, но он казался каким-то тёмным и зловещим. Хорошо хоть, что поблизости никого не было.

Если её вырвет прямо в такси, придётся платить за уборку, неизвестно сколько. Поэтому она засунула пальцы в горло и заставила себя вырвать. Затем, опираясь на фонарный столб, попыталась отдышаться. Совсем как какой-нибудь пьяный мужик. Немного полегчало, и она направилась в переулок.

На улице не было фонарей, перед ней тянулась беспросветная тьма. По обеим сторонам стояли маленькие магазинчики, все с закрытыми ставнями. Атмосфера была унылая и заброшенная, словно она провалилась в прошлое на несколько десятилетий назад. Густой, затхлый воздух. Ничего не видно. Только где-то слышалось потрескивание, похожее на звук искр от неисправной проводки.

Она достала телефон, чтобы осветить себе путь.

Нечто в этом месте было жутким, и она поспешила пройти побыстрее. Однако, вопреки словам семпая, дорога оказалась не такой уж прямой. Впереди был Т-образный перекрёсток. Сакимори замерла, не зная, куда идти. Она уже собиралась повернуть направо, когда вдруг позади раздался громкий звон.

Она в испуге прижалась к стене магазина, вдруг заметила что-то у своих ног, направила на это свет смартфона и увидела одну женскую туфлю-мюль. Почему её уронили? Где владелица? Эти мысли пронеслись в голове, по коже побежали мурашки.

Позади раздался стук каблуков, звук становился всё ближе, и Сакимори рванула с места, пытаясь убежать, но ноги заплелись, и она упала.

«Меня похитят».

Она вжалась в узкую щель между магазинами, затаила дыхание и выключила фонарик на смартфоне.

Звук шагов раздавался эхом. Их было несколько, но точно посчитать Сакимори не могла. Её охватило жуткое предчувствие, словно её вот-вот схватят и разорвут. Будто она забрела в иной мир, где за ней гонится демон.

Владелица той мюли, возможно, уже была похищена.

Затаив дыхание, Сакимори дождалась, когда шаги удалятся, и решила вернуться тем же путём. О такси можно забыть. Она вызовет новое, но главное — поскорее выбраться отсюда.

Она была уверена, что идёт той же дорогой, но выхода не было видно. Она никак не могла найти то место, откуда пришла. Заблудилась? В темноте ничего не разобрать. Блуждая в неизвестности, она снова услышала шаги.

И в этот момент раздался тихий звон колокольчика.

Сакимори напрягла зрение и увидела перед собой белую кошку. Грациозно взмахнув длинным хвостом, та медленно пошла вперёд, время от времени останавливаясь и оглядываясь, словно подзывая её за собой.

Тонущий человек хватается даже за соломинку. Сакимори последовала за белой кошкой. Кошка двигалась так, будто избегала шагов, доносившихся издалека, и вскоре нырнула в узкий проём между старыми магазинами. Сакимори, не раздумывая, протиснулась следом.

И вдруг —

Её зрение озарилось светом.

Перед глазами предстали уличные фонари и автомобильные фары.

Моргнув, Сакимори огляделась и заметила знакомую фигуру. Сакимори запаниковала и направилась к обочине, где стояла её рассерженная подруга, всё ещё поддерживавшая ослабшую первогодку. Рядом ждало такси.

****

Сакимори медленно выдохнула и перевела взгляд на Кинуко и остальных.

— Моя подруга сказала, что шла по тому пути, который указал ей семпай.

Обычная улица, не тёмная, без жутких лавок.

То есть это должна была быть одна и та же дорога, но Сакимори, сама того не зная, прошла через какое-то другое место.

Когда Сакимори спокойно закончила свой рассказ, её слегка завитые волосы качнулись. Кинуко задумалась — неужели та весёлая, слегка легкомысленная девушка, какой Сакимори обычно казалась, была лишь образом? Возможно, за этой напускной жизнерадостностью скрывалась её истинная трусливая натура.

— Если бы не белая кошка, я, возможно, так и не смогла бы выйти оттуда.

При этих словах лицо Ооя, обычно напоминавшее маску, дрогнуло. Несмотря на то что он был жрецом храма, в котором вместо статуй комаину стояли кошки, сам он кошек не любил.

— Может быть, это был посланник Ицуки-сама… а если нет, то просто здешняя кошка.

Ооя утратил свою привычную деловую улыбку.

— Да не было у него такого намерения.

Он пробормотал это так тихо, что Сакимори не услышала. Кинуко незаметно пнула его в ногу, и он снова принял свою профессиональную маску, потёр подбородок правой рукой.

— То есть, выходит, тебя пытался увести какой-то странный ёкай?

— …Да.

На ответ Сакимори Ооя встал, достал с полки стопку васи, традиционной японской бумаги. Это была довольно дорогая бумага, сделанная мастерами вручную. Однако, вместо кисти и туши он взял обычную кисть-маркер, видимо, из-за лени. Немного жалко, конечно. Если уж использовать такую бумагу, то и кисть стоило бы взять настоящую. Но, похоже, у него были свои причуды.

Ооя провёл маркером по бумаге, рисуя странное существо в стиле «Тёдзюгига». В итоге на листе появилось странное существо, напоминавшее собаку, вырезанную из камабоко.

— Ты слышала про ёкая под названием «Нурикабэ»?

— Что-то слышала…

Это имя ёкая. Вероятно, он больше всего известен благодаря появлению в аниме. Это ёкай, который создаёт стену прямо перед тобой на ночной дороге, не давая пройти. В разных регионах есть похожие предания. Например, о «Нобусума» или «Нурибо». Если задуматься об этих историях, они действительно напоминают то, что пережила Сакимори.

— Есть также версии, что это проделки тануки или хорьков.

Он ловко дорисовал к своему рисунку тануки и хорька. У него явно был талант к рисованию, и Кинуко почему-то это раздражало.

— Тогда, может быть, та белая кошка…

Могла ли она так же одурачить её, как тануки? На этот вопрос Сакимори Ооя ответил однозначно:

— Нет, это совершенно другое.

Ооя категорично это отрицал. Такой уверенный тон даже вызывал странное чувство — словно он сам это видел.

— Есть теория, что такие явления вызваны куриной слепотой или бери-бери (авитаминозом). В этом есть больше смысла.

Сакимори прикусила губу и посмотрела на Ооя.

— Значит, вы хотите сказать, что со мной не случилось никакого камикакуси, а я просто всё себе выдумала?

В её голосе слышалось лёгкое раздражение. Ооя тем временем начал что-то искать на полке. Когда, видимо, не нашёл, он нахмурился, а из коридора, ведущего в храмовую контору, раздался голос:

— Это ты ищешь?

Говорил мальчик с андрогинной внешностью. Он был одет в самуэ, традиционную рабочую одежду, цвета красной фасоли, а его пушистые, курчавые волосы были белоснежными, как у старика. Как и Куро, он выглядел примерно на возраст старшеклассника, но атмосфера у него была совсем другая — он улыбался мягко и добродушно. Если чёрноволосая девушка была Куро, то беловолосый мальчик — Широ. Простая и понятная пара имён.

Он жил в храме вместе с Куро и часто получал от неё нагоняи. Сначала казалось, что они брат и сестра, но родственных связей у них не было. Широ постучал по планшету, лежащему на полу. Ооя на мгновение забыл, что находится при клиенте, и скривился.

— Опять ты…

— Да ладно тебе, я всего лишь немного одолжил. К тому же, почему ты вообще хранишь это на полке для подношений? Я его ещё и подзарядил, между прочим.

На самом деле, Ооя был весьма современным человеком. Если бы кто-то узнал, что он, будучи храмовником, помешан на онлайн-шопинге и ведёт себя как хикикомори, это явно не пошло бы его репутации на пользу.

Чтобы не выдать себя перед Сакимори, он проигнорировал Широ и подобрал планшет. Но Сакимори не выглядела обеспокоенной — напротив, она дружелюбно помахала Широ рукой. Тот с улыбкой помахал в ответ. Кинуко восхитилась его общительностью.

Ооя, привычными движениями открыв нужное приложение, положил планшет перед Сакимори. Кинуко заглянула туда. На экране была карта.

— В каком районе был тот бар, где ты пила?

— …Кажется, на западе.

— А название?

— Не помню… Это было на втором этаже четырёхэтажного здания.

Неудивительно, что она не помнит точнее — она была пьяна, да ещё и ехала туда на машине. Ооя быстрыми движениями пальцев увеличивал карту и прокручивал её в разные стороны. Что-то найдя, он остановил экран.

— Четырёхэтажное здание, рядом с такси-стоянкой, на западной стороне города… Похоже, это здесь?

На карте было написано «Бар Опунтия». Ооя обвёл его маркером прямо на экране планшета.

— Если пройти по этому переулку прямо, то сразу окажешься у стоянки такси.

Он пальцем обвёл маршрут.

— Однако ты говорила, что прошла не по этому пути, а совершенно другим. Но на карте такого пути нет.

Когда Ооя снова задал вопрос, Сакимори с раздражением кивнула, давая понять, что уже не раз это объясняла. Однако он проигнорировал её недовольство и продолжил:

— Давай разберём по порядку. После третьего заведения во время пьянки тебя кто-то отвёз в этот бар на машине. К тому моменту ты уже была немного пьяна, но в самом баре решила больше не пить и взяла только воду. Однако, когда отправилась к стоянке такси, тебя внезапно сильно накрыло, и тебя даже вырвало. Затем ты пошла по тому маршруту, который тебе подсказали.

— Да… — ответила Сакимори с лёгким раздражением.

— Ты слышала о «сонном ограблении» — грабёж в состоянии бессознательности?

— А? — Сакимори изумлённо посмотрела на Ооя.

— Я не думаю, что в данном случае целью было ограбление, но ты в курсе, что такой метод существует? В алкоголь подмешивают снотворное — даже в малых дозах оно сильно усиливает опьянение и может вызывать галлюцинации. Иногда добавляют глазные капли или специи.

— Но ведь я в баре не пила…

— Если снотворное было в воде, то оно просто смешалось в желудке.

— А…

Её мысли сразу вернулись к тому, как доброжелательный семпай передал ей воду. Если подумать, становится понятно, почему ей вдруг стало так плохо. Но как тогда объяснить тот переулок? Всё это тоже было галлюцинацией из-за снотворного?

— Как далеко ты прошла от бара до первого переулка?

— Думаю, не больше пятидесяти метров…

Выслушав ответ, Ооя открыл масштаб карты, измерил расстояние и показал результат. Сакимори склонила голову набок.

— Разве это не гораздо дальше?

Выходило, что на самом деле она прошла около двухсот метров. Конечно, она была пьяна, но могла ли так ошибиться в расстоянии?

— Да, потому что той дороги, по которой ты шла, в реальности не существует.

— Что?

Сакимори несколько раз моргнула. Кинуко вгляделась в карту. Между зданиями и переулками было странное пространство — довольно большое. Там не было указано никаких заведений, и область была закрашена серым.

Ооя молча переключил изображение. Теперь на экране появилась старая карта. Он явно не зря сидел в затворниках, умел быстро находить нужные данные. На этой карте серые участки были разбиты на отдельные секции.

— Раньше здесь был торговый пассаж. Сейчас он закрыт, а открытыми остались только несколько магазинов вдоль главной улицы.

— Торговый пассаж?

— Такое случается довольно часто. Магазины вроде бы есть, но их не сдают в аренду и просто оставляют закрытыми. В этом районе старого города земля не такая уж дорогая, так что обеспеченные владельцы могут себе позволить не сдавать недвижимость.

Опасаясь рисков, владельцы не сдают помещения в аренду, а поскольку снос тоже требует денег, здания просто остаются заброшенными. Возможно, есть и другие причины, но Ооя не знал деталей. Он лишь объяснил, что бывший торговый пассаж — это частная собственность, а потому внутренние проезды на картах не отображаются.

— Но в таких заброшенных местах часто появляются подозрительные личности. Может, поэтому там и установили шторные ворота, чтобы никто не проникал. Хотя, как показывает практика, даже это не всегда помогает.

Если торговый пассаж достаточно старый, его входы, скорее всего, не слишком широки, и если на проходы установили железные ставни, то в закрытом состоянии они выглядят просто как пустые стены.

На этом этапе даже Кинуко начала понимать, что к чему.

Сначала Сакимори привели в бар «Опунтия» на третью пьянку. Там, несмотря на то, что она отказалась от алкоголя, ей дали воду с подмешанным снотворным. Когда препарат начал действовать, её отправили домой. Возможно, её выбрали в качестве цели просто потому, что она была наиболее уязвимой. Вторая новенькая находилась под присмотром семпая, а значит, её трогать не стали.

Под предлогом того, что она поедет на такси, Сакимори вышла из бара первой. Шатаясь, она свернула в первый переулок, ориентируясь на заранее подготовленный знак. При этом она не знала, что это место обычно закрыто. Единственное, что сыграло ей на руку, — это то, что её вырвало прямо на улице. Хотя это доставило неудобства, но, учитывая смесь алкоголя и снотворного, это смогло спасти её от полной потери сознания.

Этот случай напоминал те истории, где студенток усыпляли снотворными. Что случалось после — даже думать об этом неприятно. Обувь, которую нашли в переулке, вполне могла принадлежать одной из предыдущих жертв.

Сакимори побледнела, но теперь уже по совсем другой причине. Даже Ооя, обычно сохраняющий невозмутимое выражение, выглядел мрачно.

Вероятно, преступники выбрали одной жертвой именно Сакимори, чтобы та просто смирилась с произошедшим и не стала поднимать шум. Если бы целью была компания, шанс огласки возрос бы. Что касается двух её знакомых, которые позже направились к стоянке такси, им можно было сказать что-то вроде: «Она плохо себя чувствовала, поэтому мы просто посадили её в машину раньше». Возможно, план был не идеальным, но раз уж это срабатывало раньше, они могли не беспокоиться о деталях.

— Отвратительно… — сказал Ооя. — Они явно не в первый раз этим занимаются.

После того как Сакимори вошла в пассаж, она услышала громкий звук — это был звук закрывающихся ставней. А по количеству шагов, которые она слышала позже, можно было понять, что преступников было несколько. Учитывая их слаженные действия и другие детали, можно было предположить, что персонал бара тоже был в сговоре.

Сакимори обхватила руками свои плечи, беззвучно шевеля губами.

— Люди боятся призраков и проклятий. Людям страшно то, чего они не могут увидеть, что не имеет формы. Но на самом деле, больше всего вреда причиняют именно люди.

Сказав это назидательным тоном, Ооя захлопнул планшет. Затем, почти прошептал:

— Они не настолько сильны, чтобы наносить прямой вред.

— Э-э… У вас здесь есть что-то для защиты от такого рода неприятностей? — спросила Сакимори, словно цепляясь за последнюю надежду.

— В данном случае это всего лишь консультация, и в целом мы не занимаемся изготовлением оберегов. Хотя…

Ооя снова потянулся к полке, но на этот раз достал аккуратно напечатанный буклет. Похоже, он и правда воспринимал алтарь для подношений как склад.

— Но если тебе интересно, у нас есть товары, сотканные из чистых шелковых коконов нашей мико.

На буклете большими буквами было написано: «Одежда, отгоняющая демонов, в наличии».

***

— Невероятно приятная на ощупь ткань, — сказала Сакимори.

Она купила шарф(палантин) бледно-розового цвета и брелок из плетёного шнура. Проводя пальцами по ткани, она наслаждалась гладкой, прохладной поверхностью шёлка.

Нити, изготовленные из двойных коконов, всегда имеют небольшую неровность из-за того, что их плетут два шелкопряда одновременно. Этот платок был соткан специально так, чтобы сохранить натуральную текстуру, но при этом оставался лёгким и воздушным. Из-за простоты изготовления он был дешевле, чем другие изделия.

Даже со скидкой в 10% цена всё равно могла быть высокой для студента, но, судя по лицу Сакимори, она была довольна. Если бы она просто купила из вежливости, это было бы неприятно, но её реакция выглядела искренней.

— Прости, что не смогли провести настоящий обряд очищения… — сказала Кинуко.

— Всё в порядке. Наоборот, всё стало понятно, — покачала головой Сакимори. — Раньше мне только твердили про злых духов, втюхивали дорогие амулеты, а здесь хотя бы вещи можно носить в повседневной жизни.

Она повязала шарф на шею и повесила брелок на телефон. Звенящие раньше брелоки были сняты, и телефон теперь выглядел более сдержанно и элегантно.

Ооя говорил «нашей мико», но на самом деле их изготовила Кинуко. Услышав историю Сакимори, Кинуко даже подумала отдать брелок бесплатно, но знала, что Ооя назовёт её излишне мягкой, поэтому сдержалась.

К этому времени уже начинало вечереть, и местная старушка пришла покормить кошек. Пятнистый кот тёрся о её ноги, требуя консерв.

Этот храм, помимо основного названия «Святилище Тамамаю», был известен как «Кошачий храм», и здесь действительно жило несколько кошек. Чтобы они не гадили повсюду, в углу стояли специальные лотки. А если еды не хватало, их кормила Куро, которая всегда готовила что-то вкусное.

Сакимори, похоже, любила кошек — она мягко улыбалась, глядя на них.

— Кажется, я не ошиблась, что пришла сюда. Может, это всё было волей белой кошки?

— Белая кошка, да…

Если бы не она, кто знает, что могло случиться…

— О, и здесь белая кошка есть! Очень умная на вид.

Она оглядывалась в поисках знакомого силуэта.

— Белая?.. Тут в основном пятнистые…

— Да нет же! Он ведь заходила внутрь, помнишь?

Кинуко не была уверена, но решила не спорить. В конце концов, она не из тех, кто любит углубляться в размышления.

Хотя Кинуко регулярно убирала и подсыпала песок в кошачий туалет, самих кошек она видела нечасто. Точнее, кошки просто не стремились к ней приближаться. Некоторые люди любимы кошками, а некоторые нет — Кинуко относилась ко вторым.

Пусть Сакимори всё ещё была немного встревожена, но теперь, поняв, что это не призраки, а люди, она знала, как с этим бороться. Если обратиться в студенческий совет, возможно, удастся что-то предпринять. С этими мыслями, Сакимори улыбнулась.

Попрощавшись у тори, Кинуко направилась в храмовую канцелярию. Там Ооя, уже переодевшийся в домашнее кимоно, сидел у стационарного телефона. Хотя он обожал электронные устройства, его стационарный телефон был ретро-чёрным — забавное сочетание.

— Хорошо, рассчитываю на тебя, — сказал он и положил трубку. — Ну что, продала, что надо?

— Продала шарф и брелок.

Кинуко разулась у входа. Куро, которая уже готовила ужин, не давала еды, пока не проявишь вежливость.

— Куда ты звонил? Не похоже на тебя.

Этот домосед редко пользовался телефоном, предпочитая сообщения и мессенджеры. У Кинуко мессенджеров не было, так что они общались только по электронной почте.

— Так, кое-что по делу. Решил устроить небольшое «послепродажное обслуживание».

С этими словами он прошёл в жилую часть и уселся на почётное место.

— Эй, хикикомори! Не сиди без дела, помогай!

Из кухни пахло жареной рыбой. Куро вынесла поднос с темпурой из кибинанго — маленьких сардинок. Золотистая корочка выглядела аппетитно.

Зная Куро, она наверняка добавила хорошую приправу, так что рыбу можно было есть прямо так. Хотя Кинуко хотелось поскорее попробовать, она взяла поднос сама, вместо Ооя. В комнате было десять дзабутон, японских подушек для сидения. Если вычесть места для Ооя, Кинуко и Куро, оставалось семь свободных. То, что Ооя ел здесь, было редкостью. Возможно, сегодня он необычно много работал и проголодался.

— А где Широ?

Он недавно показывался, но сейчас его не было.

— Не знаю. Стащил немного еды и смылся.

Куро, выглядев недовольной, принесла большую деревянную рисницу (охицу).

— Он тоже отправился на «послепродажное обслуживание». Если ему кто-то не нравится, он просто устраняет проблему.

Ооя лениво пробормотал это, прежде чем Куро успела принести мисо-суп, и начал есть рис. Кинуко задумалась.

«Может, Широ с кем-то подрался? Выглядел он не как задиристый тип…»

— Как бы он ни выглядел, врагов женщин он терпеть не может.

— Вот как… — Кинуко не совсем это понимала, но решила не заморачиваться и села за свою трапезу.

— Эй, не жри самовольно!

Куро зло посмотрела на Ооя, после чего разложила рис и в пустые миски Две аккуратные порции предназначались для тех, кого не было видно.

— С приходом весны их стало больше, да?

Количество пустых мест за этим столом менялось. Зимой свободным было только одно, но теперь их несколько. Если думать реалистично, это бесполезная трата еды. Но если считать это проявлением веры, значит, так надо.

— Много заблудившихся душ, — пробормотал Ооя, продолжая есть

В его вечно недовольном лице сочетались рациональность и мистика. Он не верил в призраков, но и не отрицал их существование.

— Ну и ладно.

Кинуко всё это мало волновало. Она их не видела, а значит, для неё их не существовало. Зачем забивать себе голову?

Сейчас самое полезное, что она могла сделать, — это съесть хрустящую темпуру из кибинаго.

***

Через несколько дней на доске объявлений у студенческого отдела появились номера нескольких студентов. Их отчислили. Но Кинуко это не касалось.

Также не имело к ней отношения и то, что в захудалом районе закрылся бар. И то, что старый торговый пассаж будет снесён, тоже не имело к ней отношения. Но слух о том, что это произошло из-за проклятья оборотня-кота, всё-таки дошёл до неё.

[П.п: а теперь начнём пояснения всего.

1) Хакама — традиционная японская одежда в виде широких штанов, напоминающих юбку. Изначально это был кусок ткани, оборачивающейся вокруг бёдер, но позднее он трансформировался в юбку-штаны.

2)Кацуобуси — продукт японской кухни из сушёного, копчёного и ферментированного тунца-бонито вида Полосатый тунец.

3)Фуросики — традиционные японские кусочки ткани, в которые упаковывают подарки. Представляют собой особую технику складывания квадратного или прямоугольного отреза ткани, края материала при этом связывают между собой.

4)Антенна-магазин — это японский термин, который обозначает пилотный магазин или демонстрационный магазин. Такие магазины открывают компании или региональные администрации, чтобы представить продукцию из определённого региона или протестировать популярность новых товаров. Также это магазины представляющие местные продукты (еда, ремесленные изделия) из разных префектур в крупных городах.

5)Период Хэйан — период в истории Японии с 794 по 1185 год. Слово «Хэйан» в переводе означает мир, спокойствие.

6)大家(ооя) — это слово имеет несколько значений в зависимости от контекста. В данном случае это домовладелец или арендодатель.

7)Фонари торо — это японский стационарный фонарь, выполненный из камня (очень редко из металла). Его устанавливали в храмах и дворцовых садах. В японской культуре они также символизируют освещённый путь или направление для духов и предков.

8)Комаину — японское мифическое животное, напоминающее смесь льва и собаки. Служат мистическими стражами, расположенными парами при входе в синтоистские храмы, однако могут встречаться и при буддийском храме тоже.

9)Тэмидзуя — павильон для омовения рук и рта в синтоистских храмах. Как правило, располагается у входа на храмовую территорию и выполняется в форме навеса на столбах, под которым находится ёмкость с проточной водой.

10Мису или сударе — это традиционные японские занавеси из тонких горизонтальных дощечек или расщепленного бамбука, сплетённого нитью. Как правило их вывешивают весной на веранды и окна, а осенью снова убирают. Они отлично защищают от солнечного света, дождя и насекомых, при этом пропуская ветер)

11)Каригину —то традиционная японская одежда, которая использовалась в древности. Она была частью наряда, который носили представители высших слоёв общества, в частности, аристократы и служители храмов, а также использовалась для охоты. Одежда состоит из длинной, прямой накидки с рукавами, напоминающей кимоно, но с упрощённым и менее декоративным дизайном.

12) Камикакуси — это термин из японского фольклора, который описывает внезапное исчезновение человека, якобы похищенного богами (神, ками) или духами. Считалось, что такие люди либо попадают в потусторонний мир, либо оказываются в параллельной реальности, где время течёт иначе. Иногда они возвращаются спустя дни, месяцы или даже годы, но могут потерять память о произошедшем или обнаружить, что в мире прошло гораздо больше времени, чем им казалось.

13)Тёдзюгига — японские карикатурные живописные свитки, созданные в XII веке.

14)Камабоко — традиционное блюдо японской кухни. Это рыбный рулет, который изготавливается из фарша из белой рыбы, обычно трески или палтуса, с добавлением крахмала, яиц и специй.

15) Самуэ — одежда японского дзэн-буддистского монаха. Её делают из хлопка или льна, традиционные цвета — коричневый или индиго. Монахи надевают самуэ во время выполнения трудовых обязанностей, таких как поддержание храма и полевые работы.

Антракт 1

— Сегодня заканчиваются лекции этого семестра. Зачёт будет выставлен на основе посещаемости и качества выполненной работы. Те, кто не закончил своё изделие, должны либо получить разрешение от учебного отдела, чтобы работать в аудитории, либо забрать настольный ткацкий станок домой и закончить там. Если вы решите забрать станок, пожалуйста, оставьте свою подпись вот здесь. Учтите, что в случае поломки вам придётся возместить ущерб.

Кинуко просто зачитала то, что было написано на её шпаргалке. В ответ раздались недовольные возгласы студентов, но иначе было нельзя. Да, возможно, это слегка утомительно, но, если работать старательно, изделие можно успеть сделать прямо во время занятий. На самом деле, некоторые студенты закончили работу ещё два занятия назад.

— Ну-ну, живей, работаем!

Раздался голос, обращённый к особенно громкому возмущённому студенту. Это была Сакимори. Первый семестр пролетел незаметно, а на дворе уже лето. Она была одета в длинную юбку и майку без рукавов. Несмотря на открытую одежду, её кожа оставалась светлой — видимо, она тщательно заботилась о защите от солнца.

Сакимори закончила свою работу ещё на прошлом занятии. Пропусков у неё не было, и Кинуко даже шёпотом сказала ей, что она может больше не приходить. Но та всё равно пришла — и это было приятно. Сакимори сейчас разговаривала с первогодкой — невысоким парнем с озорным лицом, напоминающим белку. Он был одет в современном молодёжном стиле, а на шее у него поблёскивала цепочка.

— Семпай, раз уж вы всё закончили, не мешайте! Вы ведь специально стараетесь, чтобы я не сдал зачёт!

Кинуко хорошо знала, что этот студент — парень разговорчивый, а руки у него часто остаются без дела. Возможно, это одна из причин, почему он так отстаёт. Впрочем, в начале семестра он вообще пропустил несколько занятий, так что теперь догонять ему сложнее.

— Ну вот ещё, ничего я такого не хочу. Накацуя, сам виноват, что медлишь, — ответила Сакимори, важно разводя руками.

Похоже, она напрочь забыла, как на первом занятии увлеклась своим смартфоном, из-за чего потом было решено, что все личные вещи должны храниться в шкафчиках за пределами аудитории.

Кинуко почувствовала, что бедняге-первогодке будет трудно справиться с работой, если Сакимори и дальше будет его отвлекать, поэтому решила переключить её внимание и предложила освоить прялку. Сакимори не отличалась особой ловкостью, но после того инцидента у неё всё же проснулся интерес к ткачеству. Несмотря на свою неуклюжесть, она старательно делала работу.

Благодаря тому, что самая проблемная ученица взялась за дело всерьёз, занятия стали проходить намного продуктивнее. Даже профессор Саноу теперь появлялся на лекциях лишь изредка. Сегодня, поскольку это был последний день, профессор всё же присутствовал, но сидел в углу класса и неспешно читал книгу.

— Прялка, да? И такое у нас есть, сенсей?

Этот антикварный предмет Кинуко привезла из святилища. Это была классическая прялка, как в старых сказках — ручная, устанавливаемая прямо на пол. Она потемнела от времени и приобрела красивый янтарный оттенок. Конечно, в автобусе её везти было неудобно, так что пришлось воспользоваться такси. Благо, расходы на транспорт компенсировали.

Было бы неплохо, если бы ооя получил водительские права, но, учитывая, что он затворник, это вряд ли возможно.

— Угу. Поскольку нам нужно что-то простое, чисто для знакомства, давай воспользуемся этой, — сказала Кинуко.

Она достала два пучка овечьей шерсти. Волокна уже были выровнены и достаточно длинные, так что работать с ними будет несложно. Один пучок она передала Сакимори. Вокруг уже собрались студенты, закончившие свои изделия.

— Смотри, нужно аккуратно вытягивать из пучка небольшое количество волокон и крутить их пальцами, можно даже накручивать на ручку или что-то похожее.

— Уууу…

Хорошо, что у ручной работы есть своя уникальность — этого не даст ни одна машина. Но у нитки Сакимори этой индивидуальности уже было чересчур. Нитка была крайне неравномерной, плохо скрученной и, скорее всего, скоро порвётся.

— Не торопись, всё в порядке. Это ведь просто дополнение.

Кинуко передала шерсть, с которой работала, другому студенту. Этот студент первым завершил свою работу, и результат у него получился хорошим. У него, похоже, были способности к этому делу, и, несмотря на то, что он был новичком, он прял нить аккуратно и ровно. Когда он сделал достаточное количество, Кинуко намотала нить на веретено. Оно напоминало волчок, но его стержень был необычно длинным. Существовал способ прясть нить только с помощью веретена, но Кинуко за время преподавания поняла, что молодёжь всегда восхищается непривычными инструментами. Крутить веретено вручную, создавая нить, выглядело менее эффектно, чем работать с прялкой, поэтому она потрудилась, чтобы привезти её сюда.

Она закрепила веретено на прялке. Когда вращается большое колесо маховика, оно приводит в движение веретено, а оно, в свою очередь, скручивает волокна в нить. Это может показаться простым, но без навыка работа с прялкой приводит к тому, что нить тут же рвётся.

Кинуко показала, как правильно работать: запустила маховик и начала прясть нить. Вид того, как ровная шёлковая нить легко образовывалась, вызвал лёгкое восхищение у студентов. Как только их изумление сменилось интересом, она передала прялку студенту. Сакимори, не отвлекаясь, продолжала прясть свою неровную нить и наматывала её на кончик пера. Как только прялка пришла в движение, профессор Саноу, который до этого читал книгу, подошёл к ним.

— В твоей родной деревне это ещё в ходу?

— Да, у нас в ходу вещи, которые сейчас можно увидеть только в музеях.

Кинуко краем глаза взглянула на книгу, которую он читал. Хоть и говорили, что его специальность — фольклористика, на сей раз это была статья по психологии. Когда она спрашивала других студентов, они говорили, что он и это читает. Видимо, он не тот тип учёного, что интересуется только своей областью — иногда он даже читал кулинарные книги. Его увлечения были весьма разнообразны.

— У нас кое-что уже механизировано, но мне больше нравятся нити с определённой текстурой. И человек, который учил меня этому ремеслу, придерживался того же мнения.

Разумеется, это снижает производительность. Но даже незначительное отличие в технике прядения сильно влияет на впечатление от готовой ткани. Так работают либо ради особых изделий, либо по особому заказу.

Шаль, которую Сакимори купила в прошлый раз, была сделана из массово производимой нити — использование уникальной пряжи увеличило бы её стоимость.

— В деревне Тамамаю любят ткани с особенным узором, да?

«Деревня Тамамаю» — так называли её родной край, в который она не возвращалась уже девять лет. Деревня знаменита своими шёлковыми тканями, а ещё там находилось главное святилище божества Тамамаю. Однако настоящее название было куда более простым — деревня Кинари. Вероятно, оно образовано игрой слов: 喜成 (Кинари) — как производное от 生成り(кинари, неотбелённая ткань). Интересно, остаётся ли деревня такой же закрытой, как прежде?

— Ха-ха, в твоей деревне, похоже, полно интересных историй. Хотелось бы как-нибудь устроить полевые исследования, — сказал профессор.

— Да какие там, самые обычные байки, — усмехнулась Кинуко.

Кинуко взяла ещё одно веретено. Вместо шерсти — подготовленное для прядения хлопковое волокно. Она сделала из него нить, закрепила на веретене и стала плавно скручивать. Это не так эффектно, но куда быстрее, чем когда прялкой пользуется новичок.

— Ааааааа! Это никогда не закончится! — раздался крик сзади.

— Заткнись! — раздался удар.

Оказалось, другие студенты шлёпнули Накацуя по голове. Кинуко сделала вид, что ничего не слышит, и продолжила работать.

***

— Сегодня же последний день, давайте вместе поедим, — предложила Сакимори.

С этими словами она повела Кинуко в студенческую столовую. В этом университете было три разных столовых: одна от кооператива, вторая — сетевой ресторан, а третья — та, которой управляли студенты сельскохозяйственного факультета.

Самой популярной была столовая сетевого ресторана, просто потому что там самые низкие цены. Однако по отзывам еда в кооперативе была вкуснее. А вот у студентов сельхозфака можно было наткнуться на дорогие деликатесы или же на какие-то гастрономические эксперименты. Говорят, иногда студенты этой столовой, всхлипывая, доедали отбивную, потому что она обошлась им слишком дорого.

— Пойдёмте в кооперативную столовую, — предложила Сакимори.

— Эээ...

Кинуко задумалась. Она принесла с собой обед, который приготовил для неё Куро. Обычно она оставалась в пустой аудитории и тихо ела после занятий, когда все расходились. Причина проста — её обед был в огромном лакированном ланч-боксе.

Сакимори, не давая ей времени на раздумья, потащила её за собой.

— Да-да, пойдёмте, пойдёмте. Я угощаю десертом, сенсей!

— Десерт?

То, как Кинуко дёрнулась при этих словах, было её ошибкой. В итоге её так и дотащили до студенческой столовой.

Она впервые оказалась в таком месте, и всё было для неё в новинку. У входа висело информационное табло, перед которым стояли витрины с образцами блюд. На выбор предлагалось два вида комплексного обеда: сегодня это были курица в соусе нанбан и караагэ.

«Наверное, куриное мясо закупили по скидке», — мелькнула у неё в голове глупая мысль.

Сакимори, похоже, была на диете, потому что взяла только одно блюдо с гарниром, небольшую порцию риса и анин-тофу. Кинуко, заинтересовавшись, начала рассматривать всё подряд.

— Сенсей, что будете? Или хотите мороженое из буфета? Выбирайте, что нравится.

Сегодня в меню было три вида десертов: пудинг с вишенкой, анин-тофу и чизкейк.

— Наверное, чизкейк?

Она не особо любила десерты с желеобразной текстурой, поэтому выбрала его методом исключения.

— Да, хорошая идея. Здесь чизкейк вкусный!

Сакимори взяла пластиковую тарелку с пирожным и положила его на свой поднос.

— А вы ничего больше не возьмёте? Я угощаю, так что можешь выбрать, что хочешь.

Нет, несмотря на то, что в антенна-магазине, где она подрабатывает, клиентов кот наплакал, она всё же преподаватель — пусть и внештатный. Объедать студента было бы уже слишком. Хотя кацу-дон выглядел весьма соблазнительно, она решила удержаться.

— У меня с собой обед.

— Понятно. Сами готовите?

«Нет, моя сожительница делает для меня еду», — сказать такое Кинуко не могла, поэтому просто неопределённо улыбнулась.

Сейчас шёл второй урок, так что места ещё были. Сакимори выбрала столик на террасе. Это деревянная терраса с отличным видом: университет находится на возвышенности, и отсюда хорошо видно город. Старая столица с её сетчатой планировкой была полна вековых деревьев, радующих глаз зеленью. Ради сохранения исторического облика здесь почти не строили высотные здания, за исключением района у вокзала. Выделяющиеся на фоне города постройки, скорее всего, являлись охраняемыми культурными памятниками.

В этом туристическом городе много приезжих, и Кинуко знала: если решишь поесть где-нибудь, то туристические цены больно ударят по кошельку. Когда она впервые поела вне дома в этом древнем городе, её буквально парализовала цена. Возможно, наличие сразу трёх студенческих столовых на территории университета тоже было связано с этим фактором.

— Ну что, будем есть?

— Эм… угу.

Кинуко, немного смутившись, поставила на стол бэнто в виде трёхъярусной лакированной коробки. Это выглядело слишком вычурно для обычного стола.

Увидев это, Сакимори застыла с открытым ртом.

— Это что?..

— …Бэнто.

— Бэнто, значит…

Она ожидала, что она рассмеётся, но, похоже, она была настолько ошарашена размером бэнто, что ей было не до смеха. Куро говорила, что такие коробки обычно используют на спортивных мероприятиях в начальной школе, когда семья приносит обед на всех.

Сакимори сначала выглядела растерянной, но, когда Кинуко открыла крышку, она судорожно сглотнула.

— Пахнет просто невероятно…

В коробке лежали: куриный караагэ, омлет с бульоном (даши-маки тамаго), тушёные овощи по рецепту "тикудзэ-ни", чикува (трубочки из рыбного фарша) с шисо и огурцом. Для цвета были добавлены помидоры черри и листья салата. Тут явно чувствовалась излишняя заботливость Куро. Рис был смешан с зерновыми и уварен со сливово-водорослевой приправой. А сверху для красоты лежал листок нанты.

Кинуко подумала, что ей стоит как-нибудь поблагодарить Куро за все её труды. Сакимори так пристально разглядывала её бэнто, что Кинуко, просто из вежливости, спросила:

— Хочешь попробовать?

И та, не стесняясь, ответила:

— Угу!

В результате Кинуко была вынуждена поделиться с ней караагэ и рулетом из чикувы. Рис Сакимори тоже заинтересовал, и Кинуко отдала немного.

— Горячим он вообще был бы идеальным, да?

Что ж, это означало, что даже в холодном виде еда была вкусной. Караагэ был хорошо промаринован, и маринад пропитал мясо до самых волокон. Имбирь и чеснок придавали блюду пикантность, но использовался чеснок без запаха, так что никто не жаловался.

«Куро действительно та девушка, которую хочется забрать в жёны», — подумала Кинуко.

Чикува тоже была особенной — её купили в старом традиционном магазине, поэтому текстура была упругой, не такой, как у обычных продуктов из супермаркета. В сочетании с ароматом шисо и хрустом огурца, даже без приправ — идеальное блюдо.

— Это что, «живое» фурикакэ?

Хрустящие кусочки сушёной сливы и ламинария хидзики идеально сочетались. Зерновой рис сам по себе имел сладковатый вкус, и как только попадал в рот, усиливал слюноотделение.

— Да, вкусно, правда?

— Обалденно вкусно!

Сакимори бросила на неё взгляд, но Кинуко не собиралась делиться больше ни кусочком. Она быстро доела свой обед и принялась за чизкейк.

— Эй, вы чего, так быстро едите?!

Сакимори с грустью смотрела на неё.

— Да ну, не так уж и быстро, — с невозмутимым видом сказала Кинуко, съела пирожное и убрала коробку. Как и ожидалось, чизкейк, который рекомендовала Сакимори, оказался плотным, насыщенным и приятно сладким.

— Куда вы столько еды помещаете? — изумилась она.

— Вот сюда, — Кинуко шутливо хлопнула себя по животу.

— Сенсей, у вас вообще внешность и характер совершенно не совпадают, я это давно заметила.

— Правда?

— Ну, по крайней мере, вы интереснее, чем кажетесь. Кстати, дайте мне номер телефона. Мы столько времени вместе занимались, а я так и не спросила.

С этими словами она начала рыться в своей сумке.

— Хорошо, — согласилась Кинуко.

Сегодня был последний день занятий, и, скорее всего, она больше не будет его преподавателем. Почему бы и нет? Она достала телефон из сумки.

— Ого, у тебя детский телефон, что ли?

— Как грубо!

Кинуко прищурилась и посмотрела на него. На самом деле это был не детский, а просто очень простой телефон. Если быть точнее, модель, ориентированная на пожилых людей.

Хотя её соседи, Куро и Широ, хорошо разбирались в технике, Кинуко просто не могла к ней привыкнуть. Возможно, это было связано с её деревенским прошлым, но, если честно, можно было сказать, что это просто особенность её характера. Её пальцы не реагировали на сенсорные экраны, а значит, большинство современных телефонов были для неё бесполезны.

Тем временем Сакимори всё ещё рылась в сумке.

— Чёрт, забыла его! — простонала она, уронив голову на стол. — Без амулета — это ужас…

Похоже, расстроена она была совсем не из-за номера.

Как говорится, «даже рыбья голова может стать объектом веры» — Сакимори крепила к своему смартфону амулет, сделанный Кинуко. Раньше она часто носила ту шаль, но летом стало слишком жарко, и она сняла её. На сайте, который создал Широ, эта вещь называлась «Одежда, отгоняющая демонов». Конечно, это было просто красивое название, но, похоже, для Сакимори этот талисман был важным амулетом.

— Да ничего страшного, он ведь не волшебный, — сказала Кинуко.

— Нет! Всё не так! Без него реально всё начинает идти наперекосяк!

И в этот момент из телевизора в столовой зазвучал звук. Так как людей становилось всё больше, тётушка из столовой включила его. Там показывали новости. Из динамиков раздался чёткий голос ведущего:

— Вчера вечером пропала без вести…

В правом верхнем углу экрана — фотография, внизу — титры.

Пропавшую женщину нашли убитой и изуродованной. Просто ещё одно преступление. Хотя назвать «просто» — значит преуменьшить. Лицо Сакимори стало мертвенно-бледным.

Она откинула вперёд светлую чёлку и прошептала:

— Ужас…

Кинуко посмотрела на экран и постепенно начала понимать, в чём дело. Это очередной случай из серии странных убийств последних лет — исчезающие молодые женщины, чьи тела потом находят подвешенными и изрезанными. За несколько лет произошло несколько убийств с одним и тем же жутким почерком. Жертвы не просто изрезаны, но и подвешены за ноги. К тому же их тела находили обескровленными и высохшими, будто кто-то их осушал. Полиция уже рассматривала их как серийные убийства.

Одна из жертв, как выяснилось, была знакомой Сакимори. Это произошло ещё осенью прошлого года. И теперь ещё одно тело, искалеченное и подвешенное, вновь попало в новости.

Кинуко мельком подумала, что молодые девушки иногда слишком остро воспринимают такие вещи. Она чуть не сказала это вслух, но вовремя остановилась. Раньше она уже делала подобное замечание и нарвалась на осуждение.

Хотя обычно Сакимори была уверенной и жизнерадостной, в такие моменты становилась невероятно пессимистичной. По крайней мере, она не срывалась на окружающих, что говорило о её хорошем характере. Когда они только познакомились, Сакимори вела себя с Кинуко довольно грубо, но, возможно, её настроение тогда было нестабильным.

И тут…

— Сееенпай! Вы тоже обедаете?

На фоне погружённой в уныние Сакимори раздался неуместно жизнерадостный голос. Кинуко повернулась и увидела трёх студентов. В центре стоял маленький парнишка, которого она уже знала — Накацуя. Он был настолько юным на вид, что его хотелось назвать "мальчишкой", хотя он и был студентом.

— О, а и сенсей тут! Ну раз вы вдвоём, могли бы и меня пригласить!

Он посмотрел на них щенячьими глазами. Два его друга покраснели и последовали за ним. Сакимори была довольно красивой, так что такие реакции парней были привычным делом. Но она даже не подняла на них взгляда и холодно ответила:

— Ох, Накацуя. Я сейчас не в настроении смотреть на твою раздражающую рожу. Так что можешь валить.

Она сделала рукой движение, будто отгоняет уличного кота. Конечно, настоящих кошек она бы так не гнала — она их слишком любила.

— Жестоко! Сенпай, вы такая жестокая! Мне обидно, честно!

Накацуя нарочито театрально сел на пол, изображая обиженного.

— Бесишь, — отрезала Сакимори. Кинуко была с ней полностью согласна.

Два друга Накацуи устало похлопали его по плечу, пытаясь поднять. Но тот фыркнул, что "не нуждается в мужском сочувствии", за что сразу получил подзатыльник.

«Понятно, он просто такой человек», — сделала вывод Кинуко.

Тем временем Сакимори уже успела немного прийти в себя.

— И всё же, это редкость. Ты ведь раньше никогда не приходил в студенческую столовую, — бодро сказала Сакимори. Возможно, из-за раздражающей натуры Накацуя настроение, испорченное ранее, немного улучшилось.

— Потому что вы, сенпай, обычно приходите в столовку пораньше, верно? А я ведь утром честно учусь!

— А? Всё равно ведь, как только по посещаемости хватает, ты прогул устраиваешь, не так? Раз уж ты сейчас здесь, значит, это был предмет, где осталось только сдать тест или отчёт, верно?

— …Сенпай, у вас странно хорошо работает интуиция. Именно в таких странных местах, — буркнул он.

Сакимори скомандовала: «Не надо мне тут “странно”!» — и шлёпнула Накацую по голове. Друзья А и Б с завистью наблюдали за этим.

— Ай-ай-ай, сенпай… — пожаловался Накацуя, держась за голову.

Друг А лёгким тычком локтя подтолкнул его и что-то прошептал ему на ухо.

— А-а, ага, понял-понял, — с неохотой отмахнувшись от него, Накацуя посмотрел то на Сакимори, то на Кинуко.

— Сенпай, сенсей, А у вас летом будут свободные дни?

Вместе с Сакимори он внезапно обратился и к Кинуко, отчего та удивлённо распахнула глаза.

— Может, поедем на море?

С искренней, беззаботной улыбкой Накацуя внезапно предложил нечто совершенно неожиданное.

[П.п:

1)生成り（きなり, кинари） — это термин, обозначающий натуральный, неотбелённый цвет ткани, особенно шёлка или хлопка. Это естественный бежево-сероватый цвет, в который ткань окрашена природой, без искусственной обработки. Слово связано с традиционным ткачеством и ремёслами.

喜成（きなり, Кинари） — название деревни, которое пишется другими иероглифами:

喜 — радость, счастье;

成 — становиться, достигать.

Таким образом:

На слух оба слова звучат одинаково — кинари.

Смысл у них разный: одно — о ткани, другое — "радостное становление", позитивное, символичное имя для деревни.

2) Караагэ —кусочки курицы, обжаренные во фритюре в крахмальной панировке.

3) Аннин-тофу (иногда именуется в литературе миндальным тофу, хотя не содержит ни тофу, ни миндаля) — десерт китайской кухни, напоминающий бланманже. Готовится из растительного молока из абрикосовых косточек, агар-агара и сахара.

4) Бэнто — это японский порционный ланч на одного человека, упакованный в коробку с крышкой. Слово «бэнто» в японском языке имеет значение «удобный».

5)Японский омлет Дашимаки Тамаго — это разновидность омлета без соли и сахара, но с добавлением рыбного бульона даши. Бульон даши придает омлету интересный, морской аромат. Он идеально служит как в качестве блюдо на завтрак, так и в качестве закуски.

6)Чикува (яп. 竹輪 Чикува, букв. бамбуковый браслет) — блюдо японской кухни, трубочки из рыбного мяса. Измельчённое рыбное мясо (сурими) смешивается с крахмалом и яичным белком, добавляется соль, сахар, усилители вкуса, затем готовую массу оборачивают вокруг бамбуковой палочки (или в настоящее время чаще вокруг металлической) и обжаривают на открытом огне либо варят на пару.

7) Фурикакэ — употребляемая в японской кухне сухая приправа, которой посыпают блюда из риса.

Обычно она состоит из засушенной и измельчённой рыбы, семян кунжута, мелко нарезанных морских водорослей, сахара, соли и глутамата натрия. В приправу часто добавляют и другие ингредиенты, придающие ей вкус, например, кацуобуси, лосось, перилла, порошковое мисо, яйца, овощи.]

Глава 2:Гашадокуро

[П.п:Гашадокуро — это гигантский скелет-ёкай из японского фольклора. Это гигантский скелет, часто высотой с многоэтажное здание, составленный из костей умерших людей, особенно тех, кто умер от голода, на поле боя или чьи тела не были должным образом похоронены.]

Ветерок звонил в фурин — ветряной колокольчик. Стояла середина июля. На подвешенных коротких полосках бумаги были написаны желания, добавляя красок храмовой территории.

Фестиваль Танабата в храме Тамамаю отмечался 7 августа, согласно лунному календарю. Хотя, строго говоря, этот праздник не имел никакого отношения к вере храма. Танабата происходил с континента, и не имел связи с богиней Вакахирумэ-но-Микото. Однако сам образ ткачихи Орихимэ прекрасно сочетался с этим местом, поэтому в начале августа и проводился праздник.

Просто развешивать бумажные полоски на бамбуке показалось скучным, поэтому было решено добавлять фурины — это и стало своеобразной изюминкой. Честно говоря, идея была подсмотрена в другом храме и принята, когда ленивый Ооя, работающий жрецом, увидел и сказал:

— Ну, так будет заметнее. Почему бы и нет?

В этой стране привыкли добавлять новых богов в храмы, даже если там уже поклоняются кому-то другому. Так что Кинуко особо не задумывалась и просто достала из запасов новые фурины. Себестоимость их закупки была довольно высокой, но они хорошо продавались, что радовало. В следующем году она хотела бы заказать больше и попытаться снизить цену закупки.

Возле главного зала она также приготовила чай. Пожилые люди, гуляющие мимо, могут упасть в обморок от жары, и это каждый год становится поводом для беспокойства. Так что каждый год здесь подавали охлаждённую воду. Интересно, что если назвать её "очищенной водой", то расход увеличивался в разы. По крайней мере, она попросила сонного жреца сложить руки в молитве над ней, так что, вероятно, вода теперь действительно очищена... наверное.

Сегодня было раннее утро буднего дня, и после того, как студенты, занимающиеся бегом, и пожилые посетители ушли, во дворе никого не осталось. На прохладной гальке развалилась маленькая кошка. Чёрно-белая, кажется, у неё были братья и сёстры.

Кинуко не очень ладила с животными. Точнее, казалось, что животные не любили её. Хотя в этом храме было много кошек, ни одна не хотела к ней приближаться. Этот котёнок тоже, заметив Кинуко, наверняка тут же убежит.

Она, стараясь не пугать котёнка, прошла мимо и зашла в павильон, где выдаются амулеты. Лавка находилась рядом с антенна-магазином, и Кинуко тут же начала подготовку к открытию. Впрочем, подготовка не требовала особых усилий, достаточно было протереть пол, проверить мелочь для сдачи. Здесь не использовали кассовый аппарат: деньги хранились в закрывающемся ящике, внутри которого находилась деревянная коробка с перегородками.

Вообще, ей стоило бы включить компьютер и проверить заказы в интернет-магазине, но этим уже занимались Куро и Широ. В конце концов, в мире есть люди, которые "ничего не делают", но каким-то образом умудряются ломать технику.

Несмотря на скромный масштаб, этот храм тоже проводят обряды типа освящения земли и молебны. Хотя сам Ооя почти никогда не выходит, их проводит другой жрец в светло-голубых хакама, который изредка приходит помочь. Он тоже числится как внештатный, и Кинуко не знала, как у него устроена зарплата. То, что Ооя выслушал Сакимори, когда та обратилась за помощью, было настоящей редкостью.

В дни без занятий в университете в храме было очень спокойно. В выходные сюда приходило чуть больше людей, но летние будни перед каникулами были почти пустыми. Из лавки видно, если кто-то придёт в павильон. Внутри магазина — деревянный пол, но в одном уголке уложены два татами. Там стоит маленький ткацкий станок. Конструкция довольно современная, использует до восьми ремиз, что позволяет ткать довольно сложные узоры. Когда нет посетителей, Кинуко садится туда и занимается ткачеством.

Шали, продающиеся в магазине, ткались именно здесь. Хотя, конечно, не все из них делала Кинуко. Большая часть товара поступала из её родной деревни Кинари. Поэтому, если продажи падали, это сильно било по финансам. Даже такой небольшой магазин был одним из источников дохода для отдалённого региона.

Она подумала, не заняться ли ткачеством, но всё, что было, недавно закончила. Теперь ей пришлось бы начинать с подготовки основы, натягивая основные нити. Решив, что займётся этим позже, Кинуко вместо этого достала марудай, чтобы плести шнуры. Это круглая подставка с отверстием в центре, куда вставляют катушки с нитками и переплетают их, чтобы получить декоративный шнур.

Она сплетала между собой несколько нитей, создавая узор Есть и профессиональные мастера, но в деревне Кинуко такие шнуры плели из той же пряжи, что и ткань для кимоно. В старину мужчины этим занимались в неурожайный сезон.

Кинуко нравилась эта монотонная работа. Вероятно, касаясь нитей, она успокаивалась. Это было что-то врождённое, и она знала, что никогда не бросит этого дела.

В тишине, где слышались только стрекотание цикад и тиканье часов, неожиданно раздалась простая мелодия — её телефон засветился. Стандартная мелодия и мигающий экран. Она взяла его и проверила сообщение.

«Сенсей, ты где?»

Людей, знавших её электронный адрес, было меньше десяти. И только один человек мог написать таким тоном с эмодзи. Сакимори всегда недоумевала, почему Кинуко по-прежнему использует электронную почту.

— Сейчас кто вообще пишет мейлы? — говорила она с раздражением.

Но что поделать, раз у неё не было смартфона. Хотя, судя по всему, электронная почта для Сакимори уже была пережитком прошлого.

Кинуко закрыла кассу на ключ и вышла из магазина.

Возле чаши с водой для омовения сидела женщина и гладила кошку. Но как только Кинуко подошла ближе, кошка мгновенно насторожилась, ощетинилась и убежала. Как и ожидалось: животные её не любили. Зато женщина подняла голову.

— Ой, она сбежала.

В блузке с V-образным вырезом и узких джинсах стояла Сакимори. На голове — соломенная шляпа для защиты от солнца. Она очень шла ей к лицу.

— О, сенсей! Нашлась!

Она улыбнулась и помахала рукой.

— Что случилось?

— Да ничего. Занятий сегодня нет, вот и подумала: может, котики в храме меня расслабят. А, кстати, у тебя нет чего-нибудь попить? Жара такая, я умираю от жажды.

Девочка она бесцеремонная, но за счёт обаяния это ей прощается. Кинуко усадила её на скамейку под глицинией и принесла две бутылки рамунэ. Сняв обёртку, она установила крышку по инструкции и нажала сверху. Шарик-пробка провалился внутрь, и газированный напиток зашипел.

— О, вот это класс!

Сакимори встряхнула мокрую руку, и Кинуко протянула ей льняное полотенце Если руки останутся липкими, можно было вымыть руки в чаше для омовения.

Кинуко внимательно посмотрела на Сакимори.

— Что случилось? — повторила она свой вопрос.

Сакимори резко замерла, собираясь сделать глоток рамунэ, а затем отвела взгляд, явно смущённая. Сначала Кинуко подумала, что перед ней взрослая и серьёзная девушка, но потом поняла, что это впечатление создаёт только её внешность. На самом деле ей было всего двадцать лет, на четыре года младше самой Кинуко. Перед младшими Сакимори любила выставлять себя старшей и опытной, но всё ещё допускала промахи.

— Сенсей, ты же знаешь, что у нас в университете недавно отчислили нескольких старшекурсников?

— Да.

Официально причины не назывались, но по слухам, это было связано с неподобающим поведением по отношению к девушкам. Судя по всему, именно те самые старшекурсники и подсыпали Сакимори снотворное. Она собиралась сообщить об этом в студенческое управление, но, похоже, их отчислили другим путём. Сакимори сама была шокирована таким поворотом событий и не могла поверить, когда услышала об этом.

Профессор Саноу, услышав об этом, выглядел озадаченным. Говорили, что один из этих студентов раньше ходил на его лекции, но был безответственным и даже пытался выбить у профессора зачёт напрямую. Поэтому профессор их хорошо запомнил.

— Так вот, из-за этого за спортивными кружками и секциями стали строже следить. Ну, сейчас лето, все ездят на сборы... хотя это больше похоже на лагерные выезды. И, помнишь, Накацуя тоже говорил: давай поедем на море. Капитан нашего клуба подхватил эту идею, и они решили поехать вместе с секцией Накацуи...

Хотя Сакимори говорила окольными путями, Кинуко начала понимать, в чём дело. Два студенческих клуба собрались на совместные сборы у моря. Однако из-за недавнего инцидента с одним из студентов спортивной направленности не все члены клуба были в восторге от этой идеи.

Поэтому, чтобы хотя бы формально соблюсти порядок, нужен сопровождающий преподаватель.

— Пожалуйста, ну пожа-алуйста. Сенсей, поехали с нами хоть ненадолго? Я сама оплачу поездку! — Сакимори посмотрела на неё щенячьим взглядом, умоляюще сложив руки.

Но Кинуко была в затруднении.

Хоть та и умоляла её с таким взглядом, Кинуко не знала, что ответить. Когда Накацуя предлагал ей то же самое, она отказала. Тогда это казалось обычной вежливостью, и отказать было легко. Но сейчас всё иначе.

— А почему не попросить профессора Саноу? Он ведь довольно отзывчивый, если дело не касается экзаменов.

— Профессор сейчас на полевых исследованиях! Из-за этого даже сроки сдачи отчётов сдвинули, многие старшекурсники в шоке были!

Ах да, он вроде собирался в родную деревню Кинуко. Хотя там совершенно нечего исследовать… Какой интересный он человек.

— А я вообще-то занята подготовкой к Танабата. И даже если я поеду на море, я всё равно не умею плавать.

— Всё нормально! Мы едем в июле, до появления медуз. Если хочешь, я помогу с подготовкой Танабаты, и ещё людей на подмогу приведу!

Дополнительная бесплатная рабочая сила — это, конечно, заманчиво. Видимо, Кинуко это как-то выдала, и Сакимори решила нанести ещё один удар.

— Там же и морская рыбалка будет, и рыбу вкусную готовят. Если хочешь, угощу!

— Что?.. — Кинуко рефлекторно среагировала.

Её подкупило упоминание вкусной рыбы. И в этот момент она поняла — она снова попалась.

— Свеженькая рыба — и жареная, и сырая хороша, — Сакимори лукаво усмехнулась.

***

На ужин была тушёная камбала и агадаши-тофу. Горячий тофу с тёртой редькой дайкон сверху был особенно вкусным. Количество традиционных подносов для еды увеличилось с десяти до одиннадцати. Но, несмотря на это, за столом всё равно сидели только Кинуко и дуэт Куро с Широ. Ооя, как всегда, заперся у себя в комнате.

— Имбирь тоже ешь.

— Эй, это же просто приправа…

Куро, хоть и казалась колючей, проявляла заботливость. Широ же уклончиво увиливал от спора. Имбирь, поданный к тушёной рыбе, был аккуратно оставлен нетронутым. Кинуко, доедая седьмую порцию риса, наблюдала за их перепалкой. Сначала они просто спорили, но затем Широ обхватил Куро, и теперь это выглядело так, будто он её атаковал.

Она задумалась:

«Считается ли это непристойными действиями между противоположными полами?»

Пожав плечами, она продолжила есть рис с маринованными овощами.

— Эй, прекрати! Не щекочи меня! Прекрати, я сказала! Не туда!

Пока Широ щекотал Куро, Кинуко кинула взгляд на его поднос.

— Если ты не доедаешь имбирь, можно мне?

Это могло показаться жадностью, но она не любила, когда остаётся еда. Особенно еда, приготовленная Куро.

— Ну, раз тебе так нравится…

— Эй, ты чего, помоги уже! Не продолжай спокойно есть! Эй, стой, прекрати…

Кинуко проигнорировала просьбу о помощи, спокойно съела имбирь и перевела взгляд на поднос Ооя.

— Я отнесу ему еду.

— Ага, только не утащи ничего по дороге, — вместо Куро ответил Широ. Видимо, у Куро уже не оставалось сил даже на ответ: та вцепилась в волосы Широ и, поставив ногу ему на плечо, продолжала сражение.

— Не буду я ничего тащить, — буркнула Кинуко, хотя ей и захотелось попробовать немного агадаши-тофу. Нет, нужно сдержаться… ну, хотя бы один кусочек…

На подносе Ооя было половина чаши риса, суп с креветочными синдзё и плавающая в нём крошечная горсть ростков дайкона. Сейчас, в тёплое время года, это ещё нормально, но зимой еда бы остыла по дороге — и стало бы жаль продукт.

Подумав, что лучше бы он сам выходил поесть, Кинуко направилась в пристройку.

— Я вхожу! — предупредила она, а затем открыла раздвижную дверь.

В комнате царила мрачная атмосфера. На фоне занавеса от лампы отбрасывалась тень мужчины. Когда она отодвинула занавес, то увидела Ооя в белом лёгком кимоно, читающего мангу.

— Еда, да?

— Думаю, тебе бы стоило выходить хотя бы на время еды.

— Я знаю, но я занят.

— Охраняешь дом?

— Кто тебе это сказал?

Это было от Широ. Людей, которые целыми днями сидят дома, смотрят телевизор, лазают в интернете и читают мангу, он называл «домашними охранниками».

Неохотно взяв поднос, Ооя нахмурился.

— Почему агадаши-тофу стоит не так, как обычно?

— П-показалось, наверное?

Он бросил на неё подозрительный взгляд, но она его проигнорировала. Пока он начинал есть, Кинуко села перед ним на колени.

— Не жди, я с тобой делиться не буду, — сказал он, беря кусок тушёной рыбы.

— Да нет, не за этим пришла.

— Ну и отлично.

Но если уже предложил хоть на секунду — всё, вещь становится Кинуко. Она тут же вцепилась в палочки Ооя.

— Ты же уже поела.

— У Куро всегда такие вкусные гарниры, а добавки не дают — обидно, — ответила она, наслаждаясь сладко-солёным соевым вкусом.

Ооя с явным раздражением посмотрел на свои палочки для еды.

— Больше не дам. Уходи уже.

— А, вообще-то, я пришла посоветоваться…

Сложив руки в молитвенном жесте, Кинуко улыбнулась и перешла к главному:

— Я хочу съездить на море.

— Море? — лицо Ооя, как у театральной маски, исказилось от удивления. — Ты же не умеешь плавать.

— Считаю, что живущим на суше существам и жить надо на суше.

— Тогда зачем тебе на море?

— Ну, это...

Кинуко рассказала о просьбе Сакимори. Лицо Ооя вновь исказилось — теперь в раздражённо-насмешливом выражении.

Это раздражало.

— Ты слишком мягкая, когда к тебе кто-то привязывается.

— Это потому, что они мои студенты, и мне они важны.

— Но ведь у тебя уже нет занятий. Могла бы просто игнорировать. Хочешь, я тебе на телефоне её номер заблокирую?

С этими словами он протянул руку, как будто уже требуя её телефон.

— Я и сама справлюсь с блокировкой, — отмахнулась она.

— Даже несмотря на то, что не умеешь прослушивать голосовые сообщения?

Он явно её подкалывал. Кинуко прищурилась, глядя на него с подозрением, а он спокойно продолжил есть.

— Сакимори, говоришь… это та, что недавно приходила с вопросами?

— Да, та красавица.

— Красавица? Ну, если так посмотреть, наверное... — отозвался Ооя, но по тону было ясно: Сакимори не в его вкусе. Похоже, для тридцатилетнего мужчины она всё ещё слишком юна. Хотя сам-то выглядит моложе своих лет…

Ооя отложил палочки и скрестил руки.

— Ты говорила, к морю. А куда именно?

— Мыс Кавана.

— Хм...

Он начал крутить пальцем, будто что-то обдумывая. Неожиданно посмотрел за ширму и закрыл глаза. Внезапно, будто приняв решение, он прекратил движение пальцем и посмотрел на Кинуко.

— Можешь поехать, но с условиями.

— Правда?! — Кинуко подалась вперёд от радости. Возможно, слишком резко, потому что Ооя отшатнулся.

— Первое: рядом там есть гостиница, которой управляет мой знакомый. Остановитесь там.

— Хорошо.

— Второе… — он выдержал паузу. — Я тоже еду с вами.

****

— Фух, спасибо! Реально, ты нас спасла!

Сакимори во второй раз за день благодарила её. Сейчас они ехали в машине Накацуи.

На ней был модный комбинезон с короткими шортами. Кинуко, глядя на неё, машинально поправила свою неизменную длинную юбку, удобную и по ощущениям ближе всего к кимоно. Потому-то она и носит её чаще всего.

Вообще-то Кинуко изучала моду, это входило в её работу. Так что она понимала, во что одета Сакимори. Но одно дело — знать, а совсем другое — иметь вкус. Без вкуса даже знания — мёртвый груз.

— Сэмпай, если уж на то пошло, и мне бы “спасибо” не помешало, — Накацуя надулся, обернувшись к ним.

— Эй! Смотри вперёд, когда ведёшь! Вперёд! — прикрикнул с пассажирского сиденья его друг Б, с которым они были в столовой.

Друг А имел водительские права и вёл другую машину, на которой красовался значок "новичка". Машина Накацуя была обычной легковушкой, без знака новичка. Когда Кинуко с тревогой спросила об этом, он бодро ответил:

— Хаха, хоть я и выгляжу так, но мне столько же лет, сколько и сэмпай!

— Ты уже с этим "сэмпай" реально достал, — буркнула Сакимори, которая обычно довольно пренебрежительно относилась к Накацуя.

Кинуко вспомнила, что в университете вполне обычно видеть тех, кто поступил с задержкой в один или два года.

В машине сидели четверо, так что внутри было просторно. На задних сиденьях даже был встроенный экран, но Кинуко плохо переносила транспорт, поэтому она попросила его выключить. Друг Б надел наушники и смотрел DVD, так что он их почти не слышал. Кинуко не особо разбиралась в машинах, но всё же подумала, что у Накацуя, судя по машине и её оснащению, богатая семья.

— У него семья — новоиспечённые богачи, — будто читая её мысли, сказала Сакимори.

— Вот уж обидно! У нас всегда было хорошее происхождение! Просто... немного упала в статусе.

Кинуко согласно кивнула: логично.

Ооя с ними не поехал — он совсем посторонний, так что отправился своим путём. Для него, затворника, поездка — событие, и Кинуко было любопытно, как он доберётся.

Машины у него не было, водительских прав тоже. Представив его, трясущегося в поезде с бенто в руках, Кинуко испытала странное чувство, словно на темпуру кто-то вылил сальсу. Скорее уж он поехал бы с ноутбуком и бурчал: "Интернет не ловит…", — вот это больше похоже на правду.

В храме за порядком остались следить Куро и Широ. Но, похоже, Ооя не доверял им полностью, потому что ещё кого-то нанял. Вероятно, временного храмового жреца, который иногда приходил на подработку. Его имя она всё ещё не запомнила.

— Уже видно берег! — сообщил Накацуя, снова оборачиваясь, за что получил разъярённый окрик от Сакимори:

— Смотри перед собой!

— Море, класс! Обожаю море! — друг Б, смотревший DVD, открыл окно, впуская морской воздух.

— Сэмпа-аай, не проверишь, все ли добрались? — спросил он.

— Ла-адно, — отозвалась Сакимори, достала из сумки смартфон и ловко начала набирать сообщения. Глядя на это, Кинуко вдруг нахмурилась.

— Кстати, сенсей, я совсем забыла сказать... Продашь мне новый брелок? Я потеряла старый.

Оказалось, что шнурок порвался, и он упал.

— Вот как… Прости, в следующий раз сделаю его покрепче.

Сам шнурок был сделан надёжно — проблема, видимо, в креплении. Единственная часть, которая была не ручной работы, а покупной. Кинуко подумала, что, возможно, стоит заказать более прочные крепления.

— Но он же не такой уж и хрупкий был.

— Ну да, вроде бы… Но как-то так получилось, что он просто исчез. Я только сегодня утром заметила.

Сакимори, со своей своеобразной религиозностью, даже голову сардины хранила как талисман. Если бы она сказала раньше, Кинуко принесла бы запасной брелок. Конечно, замена будет бесплатной раз изделие оказалось некачественным. Раньше Сакимори бы сильно переживала из-за этого, но сейчас летнее настроение явно перевесило тревогу.

— О, кажется, на парковке ещё есть места!

— Где парковка?

— На навигаторе же видно, прямо перед коттеджем.

— Эй, выключи DVD, навигатор же не видно!

— Да-да.

Обмениваясь такими репликами, они наконец прибыли на место.

***

На этот раз собрались участники двух студенческих клубов: объединённая группа футзального кружка, в котором состояла Сакимори, и гимнастического клуба, где был Накацуя. Услышав про гимнастику, Кинуко сперва не поняла, о чём речь, но вежливый друг B показал ей видео с Олимпиады, и она наконец осознала: «А, это вот это». Действительно, друзья A и B выглядели довольно мускулистыми для своего роста.

Хотя обе группы поселились в одном месте, руководитель гимнастического клуба не мог взять на себя ответственность за другую секцию. Поэтому формально Кинуко пригласили в качестве сопровождающего взрослого. Конечно, её уверяли, что никаких проблем не возникнет, и она надеялась, что так оно и будет.

— В нашей секции мало девушек, так что мы рады, что вы с нами.

Друг Б непринуждённо болтал с Кинуко на парковке. Так как Накацуя постоянно крутился возле Сакимори, она естественным образом начала больше общаться именно с другом Б. Хотя Кинуко не была разговорчивой, она хотя бы вежливо поддакивала.

— Если ты так скажешь, девушки из вашей секции могут обидеться.

— Не думаю. Похоже, они и без нас весело проводят время.

Когда она повернулась посмотреть, то увидела, что у автомата с напитками в углу парковки толпилось по пять-шесть девушек, сгруппированных в несколько кучек. Как бы грубо это ни звучало, но, кроме Сакимори, участницы футзального кружка, похоже, не особо заботились о коже. По степени загара можно было легко отличить, кто из какой секции.

Хотя казалось, что девушки держатся вместе, среди них оказался один парень. Судя по светлой коже и мускулистому телу — он из гимнастического клуба. У него были золотистые, немного длинные волосы, и он выглядел как тот, кому бы шли массивные серебряные аксессуары. На нём действительно висело ожерелье.

— Этот флиртующий парень — это наш капитан.

— Вот как.

Сакимори бросила взгляд в его сторону и небрежно сказала: «Хм». Он выглядел ярко, но для студента — в самый раз.

Кинуко подумала, что немного странно говорить так о капитане… но поскольку она и сама почувствовала то же, то решила не вдаваться в подробности. Лицо его явно привлекало девушек: в этом он был полной противоположностью Ооя.

— Ах, Кинуко-сенсей! Я же не представил вам капитана!

Накацуя внезапно вспомнил об этом и направился к группе у автомата.

— Капита-а-ан! — Он широко замахал рукой, привлекая внимание. — Сейчас познакомлю вас, сенсей.

Парень с легкомысленным видом заметил их, почесал затылок и направился к Кинуко. Мельком оглянувшись по сторонам, он наклонил голову, будто удивлённый.

— Капитан, вот преподаватель, — сказал Накацуя, указывая на Кинуко.

— Э? — удивился тот.

— Рада знакомству. Меня зовут Тамафуса Кинуко.

— Эээ… Вы выглядите очень молодой…

— Я внештатный преподаватель.

Ведь ей всего 24, и она не так уж сильно отличалась по возрасту от студентов. Тем более, что на сборах присутствовали ещё и выпускники, которые, скорее всего, были старше неё.

— Ширасава-кун, спрашивать про возраст — это невежливо, знаешь ли, — раздался женский голос сбоку.

Это был не голос девушки, а именно женщины — спокойный и уравновешенный. Женщина с гладкими, длинными волосами подошла к Ширасаве.

— О! Вице-капитан, вы сегодня как всегда прекрасны!

— Хватит мне льстить.

Но было понятно, что Накацуя говорит искренне. Женщина, которую назвали вице-капитаном была стройной, с модельной фигурой и выразительной родинкой под глазом. Красивая, но с другим типажом, нежели Сакимори. Значит, парень, которого называли Ширасавой, был капитаном, а эта модельная красотка — его вице-капитан. Они оба были высокими, и рядом смотрелись довольно гармонично.

О спортивной гимнастике Кинуко знала не больше, чем можно увидеть в олимпийских видео, но, вероятно, рост играет роль, потому что большинство участников были низкого роста. Кроме этих двоих, она видела лишь одного высокого человека среди членов клуба. Остальные высокие ребята были смуглыми и, скорее всего, принадлежали к кружку по футзалу.

— В общем, мы сняли по одному коттеджу для парней и девушек. Переодевайтесь там и идём купаться. Всё равно, все эти формальности с приветствиями — скукотища, да?

— Хотя бы количество людей проверь, ладно?

— Да-да.

Кинуко была только рада, что всё будет проще. Но, так как она не умеет плавать и не взяла купальник, она решила, что лучше всего будет просто посидеть в пляжном домике и почитать. Несколько книг для таких случаев она прихватила с собой. Кинуко едва не рассмеялась горько при мысли о том, что посреди лета она пришла на пляж, чтобы почитать. Теперь она не могла осуждать Ооя.

— Сенсей, ты что, не пойдёшь купаться? — с явным недовольством спросила Сакимори. Её грудь, похожая на зефирки, вот-вот вывалится из бикини. Интересно, если ткнуть — разозлится?

— Да, давайте вместе! Я дам вам свой купальник!

Девушка из клуба, стоявшая за Сакимори, проявила чрезмерную заботу. Её купальник был спортивного типа, хоть и был бикини с завязками. Руки у неё были слегка загорелыми, что немного портило образ. Сакимори звала её Румина. Возможно, это та, которая была на той самой вечеринке. В остальном — типичная гяру с ярким макияжем.

— О, классная идея! — поддержала Сакимори, но Кинуко так не считала.

— Немного откровенный, но тебе подойдёт. Мне самой — никак, — добавила Румина.

Это только ухудшало ситуацию. Зачем вообще она взяла такое?

— Подождите. Я не умею плавать, — поспешила сказать Кинуко.

— Ничего страшного. Можешь играть на песке на берегу.

— Тогда зачем купальник?

Наверное, у молодёжи есть какое-то стойкое убеждение, что если идёшь на пляж — должен быть в купальнике. В таком мире Кинуко было трудно жить.

— Нет, ну... с мыса прыгать же надо в купальнике, правда?

— Это уже не игра в песке! Это опасно! — Кинуко замахала руками, отрицая это.

— Всё нормально, это специальное место для прыжков. Там всего четыре-пять метров.

— Ты вообще понимаешь, как это звучит? Это что, ритуал инициации какого-то племени?!

Кинуко твёрдо отказалась. Даже когда её пытались подкупить бесплатным парфе, она не поддалась. Она уселась в пляжном кафе и намеренно игнорировала их уговоры. Тем более, она не особо любила взбитые сливки.

Можно было бы остаться и в коттедже, но здесь можно было заказывать еду, да и самое главное: в домике была полка с мангой, что особенно ей понравилось. Манга была немного старая, с выгоревшими страницами, но от этого даже атмосфернее.

Кинуко заказала большую порцию якисобы и принялась читать. К сожалению, еда соответствовала уровню пляжного кафе — не больше и не меньше. Впервые попробовала такое.

Когда она дочитала одну мангу и подняла взгляд в окно, пляж был уже полон купающихся. Она не могла разглядеть, где именно её знакомые. Возможно, они уже ушли к тому самому месту для прыжков.

«Пусть только ничего не случится», — подумала Кинуко, глядя наружу полуприкрытыми глазами.

И тогда она заметила, что кто-то ещё тоже смотрит в окно. Интересно, когда она появилась…

Высокая и стройная, с коротко подстриженными чёрными волосами: всё это производило приятное впечатление, но взгляд у неё был на удивление мрачный. Кажется, она была из команды по спортивной гимнастике. Простая одежда — свободная рубашка и джинсы. На фоне остальных миниатюрных участников она явно выделялась, и Кинуко это запомнила.

— Не пойдёшь? — спросила Кинуко.

— …Не пойду, — ответила она с небольшой паузой, прежде чем перевести на неё любопытный взгляд.

Похоже, она удивилась. Кинуко подумала, что, возможно, ляпнула лишнего. Раз она осталась тут одна, можно было бы и самой догадаться.

— Я — Тамафуса Кинуко. Меня как бы назначили здесь куратором, — она нервно представилась, пытаясь разрядить неловкость.

— Я знаю. Я — Масаки, — коротко представилась девушка и без лишних слов вышла наружу.

Кинуко, чтобы скрыть неловкость, снова углубилась в мангу. Заодно она заказала фруктовое ассорти. Фрукты были красиво нарезаны и действительно вкусные.

***

Сакимори и остальные вернулись около пяти вечера. Все были в песке, измученные. У каждого коттеджа была ванная, и по очереди все начали смывать морскую воду и переодеваться.

— Ужас… Крем от загара смылся, — сказала Сакимори, щипая край своего бикини. Видимо, разочарована: обычно она тщательно ухаживала за кожей. Но, как по мнению Кинуко, ей шёл и загар, придававший коже здоровый золотистый оттенок.

— Сенсей, ты не надела купальник, потому что боялась загореть, да? — подозрительно прищурилась Сакимори.

Кинуко ответила ей натянутой улыбкой.

Все вымотались после веселья на пляже и теперь вразвалку лежали на полу коттеджа. Хотя это был их первый совместный лагерь, все довольно быстро сдружились. Но у девушек из гимнастического клуба ощущалась какая-то иерархия. Наверное, это разница между спортивным клубом и студенческим кружком.

Хотя их капитан выглядит каким-то уж слишком расслабленным…

Сборы длились три дня и две ночи. Первый день заканчивался ужином в пляжном кафе. Второй день — основной: планировались барбекю и испытание на смелость.

Кинуко поглядела на часы.

— Сенсей, ты уже уходишь?

— Не знаю… Пока мне никто не писал.

Она собиралась ночевать в другом месте — в гостинице знакомых ояя. Это было условием поездки, но Кинуко и сама была рада этому. Ей было неуютно в местах, где много людей, а совместная ночёвка только усложняла ситуацию. Хотя с тех пор, как она переехала в Токио, вроде как и привыкла, всё же застенчивость в ней по-прежнему осталась.

— Что насчёт ужина? Хочешь, закажем одну порцию для тебя?

— Не стоит.

С её аппетитом одной порции всё равно бы не хватило. Да и, если честно, еда в этой пляжной хижине ей не особенно понравилась. Зато Ооя был гурманом, и, скорее всего, еда в той гостинице будет отличной. На это она и надеялась.

— Ну тогда… помнишь, я обещала угостить? Можно на обратном пути?

Кинуко была удивлена, что та всё ещё помнит. Хоть расходы на поездку и оплатила секция, Кинуко не рассчитывала на угощения. Приятно, что Сакимори это не забыла. Шумная, капризная и пугливая, но такие моменты показывали, что в ней есть правильные качества — и Кинуко это оценила.

— Так что… — слегка подняв взгляд, Сакимори посмотрела на Кинуко. — Завтра на испытание смелости ты обязательно должна остаться, ладно?!

Глаза у неё дрожали от страха, когда она это говорила.

— Ахаха, Аяне, ты всё-таки боишься. Снова скажешь, что тебя похитили духи, да?

Румина начала её подкалывать, и Сакимори в ответ легонько набросилась на неё с кулачками. Кинуко в этот момент снова вспомнила, что Сакимори зовут Аяне.

— Испытание на смелость, значит…

«Какая молодёжь всё-таки энергичная», — подумала Кинуко.

***

Место, куда она прибыла, представляло собой старинный рёкан, похожую на ту, где когда-то писатель-классик работал над своим шедевром. По крайней мере, такая легенда явно подходила бы этому заведению.

Кинуко встретил микроавтобус с надписью "Рёкан Кейрин". Когда она садилась в машину, кто-то из студентов пробормотал "вот это знаменитость". Похоже, это элитный рёкан, хорошо известный в округе. Хотя жрец, наполовину хикикомори, наполовину безработный, на вид такой себе, у него, похоже, куча влиятельных знакомств. Богач, которому не надо работать — возможно, просто торгует землёй.

Значит, кухня здесь должна быть отменной. Она с предвкушением ожидала ужина.

За стеной, окружавшей здание, тянулась каменная дорожка, а рядом был сад, выложенный галькой. Камни в саду были покрыты мхом, а свежая зелень кленовых листьев радовала глаз. Виднелись также кусты нанте́на и вишнёвые деревья: чувствовалось, что сад оформлен так, чтобы радовать круглый год.

У входа в рёкан их встретила пожилая женщина, по всей видимости хозяйка, и несколько служанок. Всего, по прикидке, номеров было меньше десяти. Видимо, заведение держится за счёт высоких цен.

— Ооя богат, как я погляжу, — пробормотала Кинуко и направилась в свой номер, куда её вела служанка.

Номер с красивой каллиграфической табличкой «Комната Гортензий» был просторным: восемь татами и дополнительное помещение. Перегородки были выполнены в технике кумико, и, как следует из названия, украшены узором из гортензий. В саду за окном действительно росли настоящие гортензии, но, к сожалению, сезон уже закончился.

— В вашем номере есть каменная ванна, но также у нас есть отдельные открытые купальни, — пояснила служанка.

Затем она оставила для неё юкату, вероятно, подобрав размер на глаз. Кинуко огляделась и заметила, что в комнате никого нет, после чего повернулась к служанке:

— А где мой спутник?

— Ваш спутник остановился в соседней "Комнате Клёна".

— Благодарю вас...

«Значит, сняли отдельные комнаты, — подумала Кинуко, скрестив руки. Несмотря на то, что они просто знакомые, эти номера выглядят слишком дорого. — Надеюсь, он не скажет потом, что платим по отдельности...»

— Когда бы вы хотели поужинать? Через полчаса всё будет готово, — спросила служанка.

Кинуко задумалась. У неё в номере тоже есть ванна, но, раз уж такая возможность, хочется попробовать и открытую. Однако...

— Я поужинаю вместе с соседом, так что можно так и приготовить, — с улыбкой ответила она.

***

— Ооя, я вхожу.

Кинуко без стеснения открыла дверь в «Комнату Клёнов». Служанка знала, что они вместе, и поэтому открыла дверь без возражений, прикрыв рот рукой, едва заметно улыбаясь. Номер “Комната Клёнов” был ещё просторнее, чем тот, что у Кинуко, а в дальней части уже были разложены футон и постель.

«Интересно, где сам Ооя?» — подумала она, заметив запотевшее окно в ванной.

— Ужин скоро будет.

Она позвала его сквозь дверь ванной. В ответ раздался всплеск воды.

— Эй, чего ты тут делаешь? — голос из-за двери был слегка приглушён.

— Ну... ты же меня пригласил, вот я и пришла?

— У тебя ж своя комната.

— Но эта круче, знаешь ли!

— Потому что я за неё плачу.

Кинуко осторожно приоткрыла дверь в ванну. В её собственной комнате ванна тоже была шикарной, но эта — наполовину открытая, и из неё видно сад. Как и в названии комнаты, клёны здесь просто прекрасны. Сквозь пар был виден чей-то силуэт со спины.

— Ванна тут тоже лучше, чем у меня.

— Прекрати подглядывать.

— Я тоже хочу тут искупаться.

— Пошла вон! — с явным раздражением ответил он.

Кинуко закрыла дверь и села на кресло у окна. На столике лежали рисовые крекеры, и она принялась хрустеть ими, глядя наружу. Из этой комнаты открывался вид на море. Глядя вдаль, Кинуко заварила чашку умэко́мбуча (чай с водорослями и сливой) и неспешно пила. Как и ожидалось от элитного рёкана — и сладости, и чай были отменными.

Пока она допивала чай, Ооя вернулся — в юкате, с мокрыми волосами. Видно, торопился: с него ещё капала вода.

— Вкусные эти крекеры, — сказала она.

— Ты ведь знаешь, что я их люблю, поэтому специально съела, да?

Кинуко проверила упаковку. Да, сделаны далеко отсюда.

— Извини, просто они очень вкусные, — сказала она, облизывая соль с губ.

За это Ооя ткнул её костяшкой пальца в висок. Кинуко, держась за голову, посмотрела на него с глазами на мокром месте.

— В моей комнате крекеры не тронуты, можешь пойти туда и поесть.

— В твоей комнате — другой набор сладостей.

— Что? Это что, дискриминация?

— Разделение, а не дискриминация.

Ооя уселся на подушку и, как обычно, начал щёлкать по клавиатуре ноутбука. Кинуко, заскучав, проползла по татами, как гусеница, и улеглась рядом с Ооя, ничего не делая.

— Надоедаешь.

Услышав это, Кинуко остановилась. Она искоса посмотрела на него, и он с ленцой хлопнул её по голове.

— Это потому, что ты всё время тянешься к незнакомым людям.

— Может быть...

Он растрепал ей волосы, как если бы гладил кошку.

Честно говоря, она ужасно устала. Когда вокруг слишком много незнакомых людей, это изматывает. Хотя она и раньше обслуживала клиентов в лавке или вела занятия раз в неделю, атмосфера сейчас была другой. Быть в незнакомом месте с множеством незнакомцев — ощущение, будто воздух становится тяжёлым и затхлым.

Наверное, если бы она остановилась в коттедже, ей было бы ещё тяжелее дышать. Это не болезнь, а обычная усталость от общения, которая бывает у всех. Если Ооя снял для неё этот номер, чтобы уберечь от переутомления, значит, он очень добр к ней.

Хотя Кинуко постоянно называет Ооя затворником, сама она в сущности такая же. И в деревне, и в храме она всегда сидела в своей комнате, просто ткала ткань. Даже сейчас она всё ещё не умеет нормально вписываться в общество.

Кинуко заглянула в экран ноутбука.

— Что смотришь? Порно-сайт?

— Тебя этому тот идиот научил, да?

В его голосе послышалась раздражённость. Под «идиотом» он имел в виду Широ. Ооя и Широ не ладили, но, похоже, по какой-то причине были вынуждены находиться вместе. Это был некий договор между ними.

— Тебе не будет интересно.

Экран был заполнен текстом. Ооя предпочитал читать книги в электронном виде, потому что бумажные слишком громоздкие. А вот мангу он покупал в печатном виде, потому что Кинуко тоже её читала.

— Это что-то вроде мифов и сказок, просто перечитываю.

— Хотя ты не веришь в призраков и проклятия, такие вещи тебе нравятся, да?

— Потому что почти всё это — фальшивки. Представь, каково это: каждый раз, когда находят что-то подозрительное, тебя вызывают. С этой точки зрения, предания — просто интересное чтиво.

Кинуко украдкой смотрела на Ооя. Он с раздражением заговорил:

— Ты знаешь ёкая гашадокуро?

— Знаю.

— Кажется, будто это что-то древнее, но на самом деле упоминания о нём начали появляться лишь в недавнее время.

— Правда?

Она была уверена, что это ёкай с древними корнями. Ведь в манге он появляется довольно часто.

— Есть несколько историй и картин, которые считают его прообразом. Например, вот эта укиё-э.

Он увеличил изображение, на котором гигантский скелет нападает на людей. Хотя укиё-э обычно имеют стилизованный, карикатурный стиль, эта картина была впечатляюще реалистичной и устрашающей.

— Кроме того, здесь написано про ёкаев, связанных с костями. К примеру, хонэ-онна довольно известна.

— Никогда не слышала, — ответила Кинуко.

Ооя знал множество вещей, но Кинуко не могла похвастаться таким уровнем знаний. Она вроде как пыталась вбить себе в голову основы, но вполне могла ошибаться. Её последнее образование — окончание средней школы. Точнее, позапрошлым годом она сдала экзамен на эквивалент аттестата о среднем образовании.

— Хонэ-онна — это, знаешь, история о паре, которая регулярно встречалась, а потом оказывается, что один из них был призраком.

— Типичная история...

— Да почти все старые сказания такие. В похожей истории кто-то вытаскивает кости, а потом к нему приходит красавица, чтобы отблагодарить. Это уже из ракуго. Хотя сама история — переделанный анекдот с континента, так что в этой книге его нет.

Когда Ооя рассказывает интересные факты, он становится чуть разговорчивее. Кинуко, лёжа рядом, слушала его слегка хриплый голос. Раньше она часто вот так слушала разные рассказы. Сейчас это происходило реже — возможно, потому, что она наконец стала немного ближе к обычной жизни.

— Ещё есть Кёкoцу.

— Кёкoцу…

Само имя звучало жутковато. Что значит «сумасшедшие кости»? На экране, который Ооя показал Кинуко, был изображён скелет, выглядывающий из колодца со злобным выражением.

— Говорят, что это духи людей, которых бросили в колодец или которые упали туда и умерли. Они появляются, чтобы указать на своё место гибели. Такая вот сказочка, — сказал Ооя и закрыл ноутбук.

—…Эй, а почему ты вообще вдруг заговорил о костях?

На её вопрос Ооя прищурился — с выражением усталого удивления.

— Если ты этого не заметила, значит, так даже лучше.

— Ч-что это значит?!

Кинуко уже собиралась наброситься на него с расспросами, но в этот момент снаружи раздался голос:

— Ваш ужин готов.

***

Хотя цена и ценность товара не всегда совпадают, они, по крайней мере, могут служить ориентиром. В этом случае ужин в рёкане был превосходным. Насколько вкусным? Настолько, что Кинуко и Ооя доели весь рис в деревянной ёмкости и попросили принести ещё одну порцию.

— Каменные устрицы — вкуснятина.

— Не ешь мои тоже!

Ну, это у них уже привычная перебранка.

Кинуко немного стыдно было за то, что она наслаждается такой едой, в то время как многие на пляже вынуждены довольствоваться не слишком аппетитными блюдами из пляжных кафешек. Но это не было достаточной причиной, чтобы отказываться от хорошей еды.

После ужина она привычно пошла в полуоткрытую купальню, а затем направилась к своей постели. Однако Ооя нигде не было.

После того как она как само собой разумеющееся залезла в полуоткрытую ванну, а затем попыталась сразу нырнуть под одеяло, Ооя куда-то исчез. Подумав, куда он делся, она заглянула в соседнюю комнату «Гортензий» — и обнаружила его там. Он уже лежал под одеялом, собираясь спать.

— Знаешь что, можешь уже переезжать в свою комнату, — сказал он с усталым видом.

— Но служанка сказала, что принесёт ещё один футон.

— Не надо, мне и здесь нормально, — Ооя буркнул это с лёгким раздражением, а затем вдруг посмотрел на неё, словно вспомнив что-то важное. — Суши волосы как следует. И завяжи их.

С этими словами он натянул на себя одеяло. Это прозвучало так, будто он раздаёт указания, как заботливая мама.

— Эй…

— Что ещё?

Кинуко села на пол рядом с его футоном, обхватив колени руками.

— Ты всё ещё беспокоишься обо мне?

Настолько, что даже хикикомори, предпочитающий сидеть дома, вышел наружу чтобы сопровождать её.

— …Не знаю. Спи уже. Устанешь.

— Я не устала.

С этими словами она тихонько легла рядом. В ответ послышался глубокий вздох.

***

На следующее утро Кинуко позавтракала в рёкане, а затем снова направилась на пляж. Завтрак, как и ужин, был безумно вкусным. Если уж быть совсем привередливой — ей хотелось бы, чтобы тамагояки были сладкими. Ооя предпочитал дашимаки, так что, возможно, его вкус учли при приготовлении.

Ооя уже куда-то ушёл. Он проснулся раньше, чем обычно, что удивило Кинуко, но, впрочем, иногда и такое случается.

Когда она добралась до террасы пляжного кафе, оказалось, что на второй день никто особо не настроен купаться. На террасе сидели Сакимори и трое её друзей по клубу, лениво попивая сок и болтая о пустяках.

Кинуко чувствовала себя немного неловко и не решалась подойти, но Сакимори первой заметила её.

— О, сенсей! Привет!

— Доброе утро, — ответила Кинуко.

— Доброе утречко!

— Доброе!

Остальные тоже поздоровались. Среди них была и Румина.

— Доброе утро.

Кинуко почувствовала, как напряжение спадает, и подошла к четвёрке.

— Садись к нам!

Она не стала отказываться от приглашения. За столом было пять мест, и Кинуко заняла оставшееся. Почему-то у всех были бледные лица. Никто не выходил под голубое небо, и выражения у всех были довольно измотанные. Она подумала, что, возможно, дело в недосыпе, но, уловив запах алкоголя в их вздохах, поняла причину.

— Сколько вы вчера выпили?

— Ох, не спрашивай…

Трое с ужасом схватились за головы. Только Румина выглядела относительно спокойно.

— Если бы сенсей была с нами, до такого бы не дошло.

— Да не, наоборот, сенсея бы первой свалили. Ужас. Я вообще не могу с этими спортсменами…

Один из друзей, уткнувшись лицом в стол, пробормотал это с явным отвращением. Кинуко почувствовала, что её немного высмеивают, но в этом могло быть зерно правды. Она вообще не пила алкоголь, так что её могло бы вынести куда раньше.

— Вы слишком беспечны. Аяне, ты ведь уже второй раз на это попадаешься. Не учишься на ошибках, — холодно прокомментировала Румина.

— Я думала, это только слабоалкогольный чухай, а оказалось, что там был коктейль из всего подряд. Чёртов младший!

Похоже, их спаивал Накацуя.

— Да-да, оправдания не принимаются.

И тут, как по команде этот самый первокурсник как раз подошёл к ним, сияя, как довольный бурундук. Он был одет в лёгкую летнюю рубашку, напоминающую гавайскую, и выглядел вполне расслабленным. На шее у него поблёскивала цепочка с кулоном. Похоже, члены гимнастического клуба, как и их капитан, любят такой стиль.

— Сэмпа-ааай! Как настроение? О, и всем остальным доброе утро!

Из-за его чересчур бодрого голоса трое, включая Сакимори, застонали.

— Ой, что-то вы все не слишком бодры…

—Было бы лучше, если бы мы тебя не слышали, — мрачно пробурчала Сакимори.

— Ой-ой, как же так, обидно… А вы сегодня не собираетесь на море?

— Пас.

— Я тоже.

— Плохо себя чувствую.

— Не хочу ещё больше обгореть.

— Не умею плавать, — добавила и Кинуко.

Накацуя улыбнулся так, будто ждал этого момента.

— Тогда, может, поедем куда-нибудь на машине? Недалеко есть одно интересное место.

— О, а что за место?

— Это элитный жилой район, построенный во времена экономического бума, но однажды там произошло убийс…

— Нет! — Сакимори тут же его прервала, побледнев ещё сильнее.

— А, я знаю это место! Это же заброшенные дома, настоящая зона хоррора!

Одна из девушек, несмотря на похмелье, оживилась. Её внешний вид напоминал школьницу, хотя Кинуко надеялась, что она уже совершеннолетняя.

— Да-да, именно!

— Ого, я бы съездила… Но там же горная дорога?

— Всё в порядке, на машине ехать всего пятнадцать минут.

Пока Сакимори изо всех сил старалась не участвовать в обсуждении, разговор уже дошёл до конкретного планирования поездки. Она допила свой сок и твёрдо заявила:

— Я ни за что не поеду!

— Сэмпай, поехали с нами! Сейчас же день, никаких привидений быть не может!

— Я не поеду. И вообще, такие штуки, как привидения, существуют! Даже если думаешь, что их нет — на самом деле они просто спрятались, как тараканы, и их полно повсюду!

Похоже, даже Накацуя сдался и повернулся к Кинуко:

— Тогда, сенсей, как насчёт вас?

Вопрос переадресовали Кинуко, но Сакимори уже крепко вцепилась ей в предплечье.

В итоге Кинуко и Сакимори остались, а остальные четверо отправились к тому самому «страшному месту». Несмотря на похмелье, выглядели они довольно бодро. Они даже говорили, что вечером устроят испытание на смелость. Кинуко подумала, что, наверное, им просто нравится всё жуткое.

— Вот же бессердечные. По-настоящему бессердечные…

— Ну так пошли бы с ними.

— Ни за что.

На предплечье Кинуко, за которое так вцепилась Сакимори, остался чёткий отпечаток её руки.

— Все занимаются тем, что им нравится.

— Сегодняшнее главное мероприятие начнётся вечером, так что пока все свободны. Кто-то, конечно, помогает с подготовкой…

Кинуко посмотрела в ту сторону, куда указала Сакимори, и увидела капитана и вице-капитана секции по спортивной гимнастике, с которыми они вчера здоровались. Капитан — тот самый парень в пляжной рубашке — нёс огромный контейнер со льдом. Его вице-капитан шла рядом, держа пластиковый пакет, в котором, вероятно, было мясо для барбекю.

— Эй, как думаешь, что между этими двумя?

— В смысле?

— Ну, по их поведению ведь сразу видно, да?

Хотя они капитан и вице-капитан, и ничего странного в том, что они вместе работают, нет, но Кинуко начала понимать, к чему клонит Сакимори.

— Вчера в коттедже мы немного обсуждали это. Подколки от младших, и эта заместитель вроде бы совсем не против.

Говорят, когда собираются девушки, обязательно начинается разговор о любви — и, похоже, это правда.

— Неожиданно. То есть это вице-капитану он интересен?

— Но, знаешь…

Сакимори усмехнулась и посмотрел на эту парочку с хитрым выражением.

— У капитана, кажется, уже есть кто-то на примете.

— Серьёзно?

— Ага. Один парень из секции говорил что-то в этом духе. Девушкам, правда, не рассказывают.

Женская информационная сеть — страшная сила.

— Не понимаю, что она вообще в нём нашла.

— Говорят, что когда он начнёт искать работу, от него избавятся. С его-то крашеными волосами… Хотя он их до самых корней покрасил, так что, если не побреется налысо, всё равно останется заметно.

Кинуко тоже подумала, что так оно и есть. Будут ли те двое вместе или нет — ей особо дела нет. Но, как оказалось, судьба этой пары волновала не только Сакимори.

Чей-то пристальный взгляд был устремлён на разговаривающею пару.

— Вон тот человек…

— Что такое, сенсей?

— Да нет, ничего.

Не было нужды специально сообщать Сакимори о том, что она стоит одна. Кажется, её звали Масаки. Масаки просто стояла и безмолвно наблюдала за той парой.

***

— Капита-аан, куда поставить этот груз?— раздался немного протяжный голос.

Масаки лениво посмотрела на того, кого назвали капитаном. На фоне голубого неба и белых облаков стоял крепкого телосложения парень.

— А, это? Тяжёлое же. Просто оставь там, всё нормально.

Капитан, он же Ширасава, сказал это, закатав рукава рубашки. Мускулистый, но Масаки знала, что это бесполезные мышцы — результат тренировок и протеина. Он не был силён физически — просто выглядел таковым. С девушками-младшекурсницами он был вежлив, но строг к парням. Скорее всего, под предлогом тренировок собирался переложить всё на подчинённых.

— Хорошо, что сегодня тоже солнечно! — сказала одна из девушек, глядя на море.

Каждый год они приезжали на море под видом тренировочного лагеря. Погода была отличной, солнечный свет отражался от воды, и она сияла. Единственным минусом было то, что людей слишком много, но если об этом думать, весь смысл теряется — ведь ты сам становишься частью толпы, заходя в море.

В этом году лагерь был совместным с другим клубом, но по факту собрались всё те же знакомые лица. Младшие студенты быстро ушли, боясь, что на них скинут работу, а те, кто остался, казались более серьёзными. Все девушки остались, скорее всего потому, что здесь была заместитель начальника.

Доставили заказанные продукты и принадлежности для барбекю. Нагрузки оказалось многовато, и вице-капитан пошла к коттеджу за подкреплением.

— Извините, знаю, что у вас похмелье, но кто-нибудь может помочь?

Она говорила мягко, но уверенно. Когда красивая девушка с родинкой под глазом просит, парни начинают двигаться, даже с больной головой. К этому уже привыкли не только их участники, но и студенты из другого кружка.

«Тяжело будет, но удачи вам», — подумала Масаки.

На самом деле, в совместном лагере не было необходимости. Просто по сравнению с прошлым годом количество участников резко упало, так что выбора не было. Масаки с самоиронией усмехнулась, думая, что, возможно, сама частично в этом виновата. Уменьшение количества девушек в клубе — доказательство тому.

— Ледяной контейнер передай управляющему коттеджа, он разрешил пользоваться холодильником. И не ставь барбекю-гриль здесь, он будет мешать людям, — вице-капитан уверенно раздавала указания.

Масаки подумала, что было бы хорошо, если бы она руководила всем и в прошлом году. Тогда, возможно, не случилось бы того, что случилось. Одно и то же место, одни и те же мероприятия, но как всё проходит, зависит от организаторов. В этом году благодаря вице-капитану общение с членами других клубов шло довольно гладко.

— Вице-капитан, а что с этим делать? — раздался капризный голос.

Ширасава, капитан клуба, принёс большой набор фейерверков. Судя по всему, это был подарок от бывшей участницы, которая недавно приехала. Как и ожидалось, он опять показывал свои бесполезные мышцы, носил только лёгкие вещи.

— Занеси в коттедж, — ответила вице-капитан с явной усталостью.

— Окей, ты у нас такая надёжная!

— Вообще-то, Ширасава-кун, это ты капитан.

— Ну, я же в прошлом году заболел и не смог приехать. Так что ты тут уже второй раз, а значит, у тебя больше опыта.

— Ох…

Ширасава усмехнулся и унёс фейерверки в коттедж.

Расписание лагеря оставалось неизменным из года в год: днём игры на пляже, на второй день — барбекю, а затем — фейерверк. И ещё одно обязательное мероприятие...

— …Может, в этом году не будем проводить испытание на смелость? Давайте просто остановимся на фейерверках, — предложила вице-капитан, обращаясь к Ширасаве.

Ширасава лишь усмехнулся.

— Ни за что. Это же традиция! — он сказал это с игривым выражением, которое вызвало у Масаки сильное раздражение.

— В этом году здесь и ребята из других клубов, так что не факт, что всё пройдёт гладко.

На самом деле, можно было бы просто спокойно лечь спать в коттедже. Это избавило бы всех от лишних проблем.

Пока Масаки рассеянно наблюдала за происходящим издали, за ней, в свою очередь, наблюдали. Это была девушка в платье с чёрными волосами, собранными в тугой хвост. Масаки помнила, как она заговорила с ней вчера. Похоже, она ещё не поняла, какое у неё тут положение. Раз уж она заговорила — пришлось ответить. А если бы не заговорила, можно было бы обойтись без всякой реакции.

На самом деле, Масаки знала, кто она такая. А вот она — нет. И так было лучше, считала она. То, что она всё-таки заговорила, стало для неё неприятной неожиданностью.

Она отвела взгляд, как ни в чём не бывало.

Было бы проще, если бы и она обращалась с ней, как с пустым местом. Так было бы проще.

***

По просьбе Сакимори Кинуко решила поужинать с остальными. Конечно, ей было жаль пропускать еду в рёкане, но барбекю тоже было неплохим вариантом. К тому же, утром она договорилась с хозяйкой, что ей сохранят блюда, которые не испортятся.

А ещё её спросили: «Двух о-хицу (деревянных контейнеров для риса) вам хватит?»

Если бы Ооя узнал, он бы наверняка только покачал головой.

Так что Кинуко, не отвлекаясь, «выращивала мясо». Она только сегодня узнала от Сакимори, что среди студентов это выражение означает не выращивание скота, а правильное обжаривание мяса.

— Выращивать мясо… — повторила она про себя.

Ей понравилось это выражение, и она решила взять его на вооружение. Стукнув щипцами, она принялась за работу. Двигалась быстро, жаря мясо одно за другим.

— Оно подгорит! — забеспокоилась Сакимори, но Кинуко только весело блеснула глазами:

— Всё в порядке! Остатки возьму на себя, а ты уходи без меня!

Она положила готовое мясо на тарелку Сакимори, а остальное оставила себе. Магазинный соус для жареного мяса оказался слишком насыщенным, так что она предпочла есть с тёртой редькой и соусом понзу, которые принесла с собой.

— Иногда ты такие фразочки выдаёшь, сенсей… Откуда вообще это берёшь? — с удивлением спросила Сакимори.

Ответ очевиден: от Широ.

— Может, поменяемся, и пожарю я?

— Нет! Я хочу сама!

Хотя дым от углей щипал глаза, сам процесс приносил ей огромное удовольствие.

— Ну ладно, если тебе нравится.

Сакимори отправила в рот кусок мяса, прожаренного до идеального состояния. Оно было чуть жёстким: скорее всего, потому что из импортной говядины. Если бы здесь была Куро, она бы заранее размягчила его, но жаловаться не стоило.

Главное, что можно есть.

— Сенсей, у тебя ведь такой тип телосложения, что сколько ни ешь — не поправляешься, да?

— Да нет, не совсем так. Я и так уже прилично набрала, — ответила Кинүко, жуя мясо и глядя на свои руки. По её мнению, у неё было вполне нормальное телосложение — вовсе не кожа да кости.

Они жарили не только мясо, но и овощи. Однако, учитывая спортивное окружение, мяса было явно больше. Судя по всему, закупались они заранее в оптовом магазине, чтобы сэкономить.

Друзья Сакимори уже напились и явно были навеселе. Сама же Сакимори, похоже, в этот раз решила не рисковать: накануне она изрядно перебрала и теперь пила только чай улун. Кинуко тоже пила безалкогольное — апельсиновый сок. Она и так не употребляла алкоголь, а Ооя ещё и строго-настрого запретил ей даже пробовать.

— Может, просто притворишься, что пьяная, и тогда тебе не придётся идти на испытание на смелость?

Сакимори слабо усмехнулась:

— Было бы здорово, но не выйдет. Видишь, там новички? — она кивнула в сторону девочек, шумно болтавших неподалёку. — На вечеринке по случаю приёма новых членов кое-что странное произошло. Так что на этот раз я решила быть настороже. Вчера за ними приглядывала Румина, а сегодня — моя очередь.

Речь шла о том, что во время «испытания на смелость» могут появиться подозрительные личности, и за этим надо следить. Кинүко же больше беспокоилась за саму Сакимори.

— Но зачем я тебе тогда нужна во время испытания?

В этом у неё были сомнения. У Сакимори полно подруг, и с ними ей было бы куда спокойнее, чем с Кинүко.

— Ну, понимаешь… когда ты рядом, кажется, что ты можешь отпугнуть всякую нечисть.

— То есть я типа как оберег?

— Ха-ха, извини. Но ты и правда как будто наводишь на них страх, — с улыбкой сказала Сакимори.

Кинүко, как человек, который собственноручно ткал ту самую «одежду, отгоняющую демонов», знала, что это всего лишь рекламная уловка.

— У меня нулевая чувствительность к паранормальному. Никогда в жизни не видела ничего подобного.

Всякие туманные вещи вроде призраков она ни разу не встречала. Правда, глядя на Ооя, Широ и Куро, ей казалось, что в том храме и впрямь что-то есть. Но сама она ничего не чувствовала.

— Правда? Ну и ладно! — сказала Сакимори, отправляя в рот кусок мяса, пропитанного соусом, с рисом.

Кинүко, хоть и с сомнениями, начала жарить следующую порцию мяса и вдруг озвучила мысль, которая пришла ей в голову:

— Слушай, а спортивная гимнастика — это разве не в основном мужской вид спорта?

— Почему ты так думаешь? Мне кажется, девушки тоже часто на Олимпиадах мелькают. Упражнения на полу или на брусьях — очень зрелищные.

— Ну… — Кинүко вспомнила о соотношении полов в секции: девушек было всего около пяти, тогда как парней — почти двадцать. Она вспомнила, как Накацуя говорил, что женской компании в команде почти нет, поэтому они и устроили совместный лагерь.

— А, ты об этом, — с каким-то понимающим, но странным выражением лица сказала Сакимори. Огляделась и наклонилась к уху Кинүко:

— Только между нами, но в прошлом году в нашем университете был случай пропажи человека.

— Пропажи?

— Да. Это была девушка, жила одна. Новый учебный год начался, а она так и не появилась. Домой тоже не вернулась — звонили родителям.

Это прозвучало… зловеще.

— Эй… Это ведь… — Кинүко вспомнила о нераскрытой серии убийств.

— Не знаю. Но, наверное, всё-таки нет, — сказала Сакимори.

Сакимори отвела взгляд. Несомненно, ей не хотелось охотно говорить о таких вещах.

— Похоже, она всё-таки поддерживала связь — по почте, например. Судя по рассказам окружающих, у неё были проблемы и с учёбой, и дома. Говорят, из-за этого она и исчезла.

Если человек уже студент, у него, по крайней мере, есть базовое понимание, как выживать. В противном случае — или погиб бы, или... В общем, подробности всё ещё неизвестны.

— А ещё... она была членом нашей гимнастической секции.

Кинуко начала понимать, почему атмосфера в команде такая напряжённая.

— Не уверена, связано ли это, но после этого появился какой-то извращенец, который охотился именно на девушек из клуба. Говорят, вещи в раздевалке кто-то трогал, рылся там…

— Ну тогда неудивительно, что количество участниц уменьшилось.

— Вот именно. Больше всего пострадала как раз вице-капитан. Её преследовали, крали почту, а кто-то даже копался в мусорке у её дома.

— Жуть...

Неудивительно, что девушки массово ушли. Они вроде бы даже обращались в университет, но преследователя так и не нашли. В конце концов, другие члены клуба начали охранять вице-президента, и это вроде помогло. Тяжело быть красивой.

— И вдобавок, — продолжила Сакимори, — та пропавшая девушка была её кузиной.

Как будто заместительнице капитана и так не хватало проблем со сталкером.

— Её фамилия такая же, как у пропавшей. Поэтому все стараются не поднимать эту тему и просто называют её "вице-капитан". Мол, неудобно называть по имени, особенно младшим студентам.

Кинко снова понимающе кивнула.

Говорят, именно благодаря нынешнему капитану и вице-капитану клуб хоть как-то держится. Хотя девушки и уходили, заместителю удалось сохранить клуб. Хотя такие странные инциденты могут привести к лишению спортивных грантов, она смогла договориться с руководством. А ещё говорят, она — гений: с первого раза сдала тест профессора Саноу.

— Кстати, почему все хотят попасть на курс профессора Саноу? Я слышала, что на его лекциях всегда аншлаг.

Этот вопрос давно мучил Кинуко. Если он так много студентов заваливает, логично, что поток желающих должен иссякнуть. И почему университет ничего с этим не делает?

— Ну, наверное, потому, что его лекции интересные. Это курс для всех факультетов, а наш вуз собирает много любителей истории. Вот и выбирают. Да и по расписанию и аудиториям — удобно.

Сакимори немного подумала и добавил:

— И потом, у него такой стиль — словно притягивает к себе.

— Притягивает, говоришь...

Да, он, конечно, харизматичный мужчина средних лет, но в профессоре, видимо, есть ещё какой-то особый магнетизм, который Кинуко понять не могла.

— В общем, давай пока забудем про профессора. Вот так и вышло, что у нас почти не осталось девушек в клубе. Проблем — выше крыши.

— Похоже, студенческая жизнь — это вообще не сахар. Сплошные тайны и тьма...

Кинко никогда не жила нормальной школьной жизнью, не то что студенческой. Даже разговоры среди девочек остались для неё чем-то из далёкого прошлого. Потому ей трудно представить чувства той девушки, которая страдала в университете.

— Да уж. Некоторые, начав жить одни, не справляются и кончают с собой. Я знаю девушку, которая пошла работать в ночные клубы, чтобы заработать на жизнь.

Сакимори сказала это с горечью.

— …Серьёзно?

— Ах, извини. Забудь, что я это сказала.

— Хорошо, забуду.

Хотя университет и не запрещает подработки, многое зависит от их характера. Кинуко решила, что ей лучше не углубляться в эту тему.

Когда осталось всего три упаковки мяса, остальные, похоже, уже наелись, и Кинуко начала готовить и есть мясо сама — полностью в режиме самообслуживания. Где-то на заднем плане она услышала:

— Эй, она что, всё ещё ест?

— Не перебор ли с мясом?

Но она сделала вид, что не слышала.

— Пожалуйста, угощайтесь, сенсей.

Тут подошли бывшие участники клуба, старше её, и предложили выпить. Она задумалась, как бы вежливо отказаться, но тут вспомнила секретный приём, которому её научил Ооя.

— По религиозным причинам — не могу.

На лицах появилось замешательство, но когда Сакимори добавила: «Она жрица, так что ей нельзя», они сдались. Зато стали какими-то возбуждёнными.

— Вот оно что! А я думал, что-то такое чувствуется!

Похоже, мужчины слабы не только перед формой проводниц и полицейских, но и перед одеждой мико. В храме Кинуко это не замечала, потому что среди посетителей в основном были старички. Она надеялась, её не начнут называть «мясоедящая жрица».

Под конец барбекю на побережье начали запускать фейерверки. Воспользовавшись этим моментом, Кинуко разложила остатки риса, а сверху положила всё оставшееся мясо и овощи. Некоторые члены клуба не могли обойтись без риса, поэтому специально принесли с собой рисоварку. Сбрызнув всё немного соевым соусом, она приготовила импровизированный донбури (рис с жареным мясом), после чего села на стул у моря.

Кто-то спокойно наслаждался бенгальскими огнями, держа их по одной, кто-то — зажигал сразу несколько и весело кричал. Накацуя то ли пошутил неудачно, то ли его поймали на том, что он сбежал с подготовки и отправился в место, где водятся привидения — теперь за ним бегали подвыпившие члены клуба под командованием вице-капитана. Кинуко подумала, что направлять фейерверк в людей — опасно.

— Не хотелось бы, чтобы случилось что-то серьёзное...

— Да…— отозвалась вице-капитан, услышав её тихое замечание.

Она стояла, опершись на деревянное ограждение, и наблюдала за развлекающейся молодёжью.

— Вам, наверное, тяжело со всем этим управляться, — сказала Кинуко.

— Ага. Особенно потому, что после этого будет ещё кое-что...

— Испытание на смелость, да? Звучит утомительно.

Услышав это, вице-капитан заметно вздрогнула. Она посмотрела на Кинуко и начала внимательно наблюдать за ней с серьёзным выражением лица.

— Сенсей, вы не могли бы отменить это своим авторитетом?

— Что?! — Кинуко удивилась внезапному предложению.

— Ну ведь это опасно, если что-то произойдёт! Лучше бы отменить сразу...

В тот момент, когда она дотронулась до её руки, между ними проскочила искра статического электричества.

— Ай!

Вице-капитан тут же отстранилась.

— …Извините, я не нарочно.

— Ничего страшного. Но, к сожалению, у меня нет таких полномочий.

Она не могла в одностороннем порядке отменить запланированное.

— Понимаю…

Вице-капитан вздохнула и снова оперлась на перила.

— Лучше бы они просто отказались от этого испытания…

Смотря на её откровенно мрачное выражение лица, Кинуко подумала, не боится ли она сама. Впрочем, её реакция была довольно резкой.

Глядя на её утончённые черты, Кинуко не удивилась, что её преследовал сталкер. Маленькая родинка под правым глазом придавала её образу некую хрупкость. И всё же в ней ощущалась и некоторая внутренняя твёрдость — наверное, из-за того, как настойчиво она говорила об отмене.

***

К сожалению, её желания не сбылись, и испытание на смелость всё же решили провести. Использовать для этого планировалось заброшенное здание школы. Те, кто будет пугать участников, уже были распределены и находились на своих позициях.

Хотя школу и называли «заброшенной», на деле её закрыли всего около пяти лет назад из-за объединения с другой школой на фоне снижения рождаемости. Так что здание было относительно новым. Его до сих пор использовали как временный центр собраний, здание было в хорошем состоянии, и в нём работало электричество.

И всё же — стоит ли проводить испытание на смелость в таком месте? Тем не менее, ночная школа будоражила не только страх, но и азарт.

— Интересно, можно ли вообще входить в школу ночью… Ну, если весело, то ладно, — восторженно осматривалась Румина. Почти все члены футзального кружка, кроме Сакимори, выглядели так же.

— Да, наверное, — кивнула Кинуко, думая, что будет нехорошо, если это считается незаконным проникновением.

— Всё официально! Смотрите, у нас даже ключи есть!

Капитан Ширасава, услышав разговор, показал связку старых ключей. На цепочке болталось около десяти ключей с пластиковыми бирками. Почему-то он был с огромным рюкзаком за спиной. Слухи говорили, что он участвует на стороне «пугающих», возможно, в рюкзаке были какой-то реквизит.

— Сенсей, тяните жребий!

Она взяла один и развернула — на бумажке была цифра «2».

— Эээ? Это что, по жребию?

Похоже, Сакимори была застигнута врасплох — она явно рассчитывала идти с Кинуко и теперь заметно нервничала.

— О, у меня тоже «2»! — поднял руку один из скромных парней из клуба, но Сакимори тут же выхватил у него жребий:

— Всё, меняемся!

— Эй, Сакимори, какого чёрта?!

— Да ладно тебе, подумаешь!

Сакимори беззастенчиво всучил ему жребий с «6». Другую «шестёрку», видимо, вытянул другой парень, и теперь они переглядывались с одинаково недовольными выражениями: «Только не ты». Пожалуй, Кинуко стоило порадоваться, что её всё же считали девушкой, раз уж за неё так боролись.

— Так-так, парни, марш туда! — скомандовала Сакимори.

Оба обладателя «шестёрок» поворчали, но вскоре испытание началось, и довольно быстро наступила очередь Кинуко и Сакимори.

— Сенсей, пожалуйста, будь рядом, — сказала она, схватив её за руку с такой силой, что, казалось, хочет её раздавить.

— Я же ничего не могу поделать, — ответила Кинуко, взяв у капитана фонарик и карту маршрута. Затем она, ведя за собой перепуганную Сакимори, направилась к школьному зданию.

***

Масаки бесцельно бродила по коридорам.

— Ужас… Капец. Капитан точно меня ненавидит. Он же точно с жеребьёвкой схитрил, — лениво сказал второгодка из клуба.

Каждый год тот, кому не повезёт со жребием, играет роль «пугающего». Испытание проводилось в гимнастическом клубе из года в год, и, естественно, пугать должны были их же члены. Футзальная команда, как гости, от этой роли была освобождена.

— Ну, ничего не поделаешь. Но, кстати, капитан сам сказал, что тоже будет пугающим.

— Чего? Он просто хочет воспользоваться моментом, чтобы затащить понравившуюся девчонку, не?

— Да ну, вряд ли у него время на такое найдётся. Хотя девчонки из футзала симпатичные. В нашем клубе только заместительница капитана может с ними сравниться. Хотя она слишком загорелая.

Если бы это услышали девушки из клуба, им бы влетело.

— Вице-капитан. Ну, не совсем в моём вкусе, если честно. Я бы сказал, та старшеклассница с короткой стрижкой в прошлом году была получше… — сказав это, парень тут же прикрыл рот, как будто понял, что ляпнул что-то, чего говорить было нельзя.

— …Ну, в общем, пора, скоро придут. Надо готовиться.

— Ага.

В воздухе повисло напряжение, словно кто-то задел больное место. Масаки, почувствовав неловкость, тихо удалилась.

***

Тёмный коридор был едва освещён лунным светом — достаточно, чтобы не споткнуться.

Когда Масаки проходила мимо одного из классов, изнутри донёсся странный шум, за которым последовал визг и чьи-то быстрые шаги. “Видимо, уже пришла первая группа”, — подумала она, заглянула внутрь, и увидела одного из «пугающих», который что-то настраивал.

— Первая пара — успех! — сказал другой парень из команды, который тоже играл роль привидения, и довольно усмехнулся.

— С включённым электричеством всё проще, — бормотал он, продолжая возиться с проектором, выводя какое-то видео на экран. Огромный экран был опущен с потолка.

Это был бывший аудиовизуальный кабинет. Такие кабинеты, как правило, включались в традиционный маршрут: кабинет биологии, музыкальный класс, туалет, медпункт, этот вот кабинет, а затем — через задний двор у мусоросжигателя — возвращение к входу, где всех ждут. Сама атмосфера ночной школы уже вызывала мурашки, так что особо стараться пугать было не обязательно.

Каждый раз, когда заходили новые участники, экран запускался и проигрывал жуткое видео. Масаки, наблюдая за бывшим одногруппником, подумала, что если бы тот столько усилий вкладывал в учёбу, то не остался бы на второй год.

— О, следующие идут!

«Привидение» тут же спряталось, готовясь к выходу.

На этот раз вошли девушка-студентка и преподаватель — временный преподаватель по имени Тамафуса. Девушка выглядела испуганной и крепко вцепилась в руку преподавателя. Тамафуса же, с невозмутимым выражением лица, аккуратно шла вперёд, стараясь не споткнуться.

Как только они вошли в кабинет, раздался характерный звук включающейся техники — техника старая, хоть и подключена к сети.

— Кья! — раздался визг девушки. Как по сценарию, она закричала и выбежала из класса. Тамафуса с пустым выражением лица пошла за ней, позволяя ей тянуть себя вперёд. Она даже помахала рукой Масаки, проходя мимо, совершенно не испугавшись.

«Что она за человек такой?» — подумала Масаки, и, незаметно покинув кабинет, пошла дальше.

Она обошла стандартный маршрут и вышла на задний двор. Тёплый ветерок тянулся сквозь кусты. Над ухом жужжал комар. Именно там она увидела Ширасаву с огромным рюкзаком. Масаки уже догадывалась, почему у того такой груз.

Видимо, Ширасава наконец осознал. Осознал то, чего лучше было бы не замечать.

Он бродил по двору, озираясь вокруг: будто что-то искал. В руке у него была связка ключей с овальными пластиковыми бирками, на которых были написаны названия: «Главные ворота», «Здание 1», «Здание 2», «Бассейн», «Спортсклад», «Спортзал», а также «Задний склад» и «Колодец».

То, что ключи от всей школы, выданные мэрией, лежат в одной связке — это, конечно, халатность. Если бы он использовал только те, что от зданий — ещё ничего. Но…

Ширасава вертел в руках именно другие ключи.

— …Что ты собираешься делать?

— …Что ты ищешь?

Эти немые вопросы за Масаки озвучил кто-то другой.

— Ширасава-кун, ты что тут делаешь?

Рядом появляется вице-капитан. Уверенный голос, ни фонаря, ни сопровождения — она пришла одна. Странно, ведь даже первая пара ещё не дошла до сюда. Что заставило её прийти заранее?

— Да так, ничего особенного. А ты, вице-капитан, не страшно тебе тут одной, да ещё и без света? — сказал Ширасава, беззаботно смеясь, явно пытаясь увильнуть от темы.

Но она не отступала. Не заметив Масаки, они продолжили разговор.

— Не шути так. Что это у тебя за сумка? Что ты вообще задумал? Только попробуй устроить проблемы!

На её необычно нервный, даже истеричный тон Ширасава поднял руки, будто сдаётся.

— Проблема? А в чём проблема-то? Кстати, я, может, тут кое-что потерял… Эй, Корэмаса, ты не находила?— только сейчас он обратился к вице-капитан по фамилии.

— Нет. Когда ты это потерял, днём?

Слова вице-капитан прозвучали холодно. Но кто разбирается в людях, сразу поймёт — это не то, что она чувствует на самом деле. Есть женщины, которые не умеют быть искренними.

— Прошлым летом, — сказал Ширасава с улыбкой.

В этот момент выражение её лица изменилось.

— О чём ты? Не шути так. Тебя же не было прошлым летом.

И правда. Прошлым летом Ширасава не приехал на тренировочные сборы. Он подцепил дурацкую летнюю болезнь, которую подхватывают только идиоты.

— А что изменится, если я перестану шутить? Ну, даже если я дурю, пока есть ты, проблем быть не должно, да? — Ширасава слегка склонил голову набок, золотые пряди волос качнулись, а на шее блеснула цепочка с кулоном.

— Это не так! Ты ведь капитан, должен сам всех организовывать. Мне одной правда тяжело!

Красавица с родинкой под глазом говорила как настоящая отличница. В отличие от её обычного спокойного тона, сейчас в голосе чувствовалось раздражение. Ширасава заметил это и улыбнулся дежурной улыбкой.

— Эй, Корэмаса?

— Что?

Ширасава перебрал ключи, проверил бирки и положил четыре из них в карман, а оставшиеся четыре взял в обе руки. В правой — «задний склад», «спортсклад», в левой — «спортзал», «колодец».

— Корэмаса, ты, когда пишешь сообщения, ставишь смайлики?

Вдруг ни с того ни с сего сменил тему.

— Ч-что?.. С чего это вдруг?

— Да просто. Я подумал, ты ведь почти не пишешь сообщений, хотя по телефону разговариваешь. Вообще, ты не любишь писать тексты, да? Почему? Сейчас ведь почти никто почтой не пользуется, но и мессенджеры ты, похоже, игнорируешь?

Вице-капитан посмотрела на его левую руку, но тут же отвела взгляд. Ширасава специально подсветил фонариком бирки, чтобы сделать их хорошо видимыми.

— Знаешь, создаётся впечатление, что ты нарочно скрываешь свои привычки при письме.

— И зачем мне это делать?

Ширасава убрал ключи из правой руки в карман, а оставшиеся два — снова разложил в обе руки.

— Остался один вопрос.

— Какой?

Голос вице-капитана задрожал. Масаки знала — когда она сильно нервничает, её голос становится высоким. Они давно знакомы. И в следующее мгновение у неё наверняка пробежал холодок по коже.

— Ты не знаешь, куда делась Масаки?

Движения вице-капитана застопорились. Только её взгляд остановился на пластиковой бирке, освещённой лунным светом.

— …С чего бы мне знать?

Она бросила это холодным тоном. Она даже не спросила, почему Ширасава держит ключи так, чтобы их было видно. Если бы она и правда была примерной ученицей, могла бы хотя бы сказать: «Не увиливай от работы».

Но она промолчала.

— Один профессор мне как-то сказал: если хочешь раскрыть чьи-то тайны, следи за глазами. И наблюдай — наблюдение очень важно.

— И что?

— Корэмаса, ты всё время смотришь на этот ключ. Он тебе что-то напоминает?

Ширасава поднял бирку с надписью «Колодец». Вице-капитан резко побледнела.

— Я так и думал… Значит, всё-таки так, — Ширасава усмехнулся и пошёл вперёд.

— Куда ты?

— К Масаки.

Он хихикнул, словно это была безобидная шутка.

«Не приходи».

«Пожалуйста, не надо».

Масаки мысленно молила, но её слова не могли достичь цели.

Ширасава не видел её. Не знал, что она здесь.

А вице-капитан просто безучастно смотрела вслед Ширасаве. Её сжатые в кулаки руки были так сильно сжаты, что из них сочилась кровь.

Она тоже не понимала, что Масаки находится здесь. Масаки оставалось лишь вернуться туда, где она должна был быть с самого начала.

***

— Наконец-то нашёл, — Ширасава рассмеялся.

Масаки его ненавидела. Этот человек всегда делал только то, что было неприятно Масаки. Если всё это было просто блефом — значит, он по-настоящему ужасный человек.

Возле печи для сжигания мусора на заднем дворе. Внутри ограждённой зоны, построенной, чтобы дети случайно не упали — находился колодец. Закрытый крышкой, обмотанной цепями и замками.

Ширасава расстегнул карабины, снял цепь и убрал крышку. И, уставившись на дно колодца, не использовавшегося уже много лет — десятилетия, — вновь засмеялся.

На дне тёмного, глубокого, давно заброшенного колодца остались только гнилостная вода и белые кости. Тело, которое съели подземные насекомые, утратило все черты. Лишь один аксессуар, соскользнувший с костей, остался.

«Ну вот, наконец-то пригодятся твои бесполезные мышцы».

Глаза, лишённые зрачков, смотрят на него. Это Масаки.

Ширасава достал из рюкзака верёвку и стал спускаться вниз. Без ключей, без багажа — только сам. В старый колодец, пропахший гнилью.

В самое дно, куда никто не приходил уже долгое-долгое время.

Чтобы найти Масаки, пропавшую без вести год назад.

Чтобы найти Масаки, выброшенную как мусор, как ненужную вещь.

«Остановись…»

Крик не достигал Ширасавы. Он ступил на мокрое дно и направил фонарик прямо на Масаки.

«Не смотри…»

С таким жалким выражением лица… Лучше бы он, как обычно, хихикал. Такой ловкач, любимец девушек — зачем ему видеть это грязное место и то, что в нём осталось?

— …Наконец-то нашёл.

Вместо дурацкой усмешки на лице появилась спокойная, но грустная улыбка. Он протянул руку.

«Не прикасайся…»— кричала Масаки. Но Ширасава его не слышал. Не замечал. Потому что теперь Масаки — уже не человек.

— Зря ты так исхудала. Я, знаешь ли, мышцы подкачал, а ты… — Ширасава усмехнулся. — Теперь грудь у тебя совсем как доска.

Раздался тихий смех.

Масаки хотела бы заплакать, но не могла.

Потому что теперь она — лишь кости. Она стала чем-то другим, не тем, кем была когда-то.

На шее Ширасавы, помимо ярких серебряных аксессуаров, висела тонкая цепочка, совсем ему не подходящая. А на ней — подвеска в виде маленького ключа.

И…

На дне гнилой воды лежала подвеска с замочной скважиной. Когда-то она была частью кулона.

Дешёвая безвкусная вещица, которую носят влюблённые пары. Тогда Масаки ненавидела эту глупость, но Ширасава настоял, и она сдалась.

Пустые глазницы смотрели вверх. Свет тусклой луны постепенно становился всё слабее. Как будто небесные врата закрывались — так и колодезный проём постепенно что-то заслоняло.

Чёрная тень заслонила свет. Лица в контровом свете было не видно, но, вероятно, оно шептало: «Это твоя вина».

Когда свет исчез, вниз упала и верёвка, по которой Ширасава спускался. Теперь не было никакой возможности выбраться наружу, и крышку колодца наверняка запрут на тяжёлый замок.

Точно так же, как год назад.

Она собиралась избавиться не только от Масаки, но и от Ширасавы. Всё, что не подчинялось её воле, ей было не нужно.

***

— А что это за кулон?

Лицо девушки, вцепившейся в неё с этим вопросом, было полно ревности. Хотя спокойные брови, ласковый взгляд и родинка под глазом придавали ей материнскую мягкость — всё это было её естественным обликом. Чего же ей ещё не хватало?

Она ведь вовсе не хотела хвастаться этим ожерельем, да и не стремилась показать его. Просто не смогла отказать той глупо-жалобной, невыносимо трогательной просьбе. Отвратительно — быть таким слабым перед таким выражением лица.

Это была простая прихоть — ничего больше.

Ей просто понравился дизайн ключа, и поэтому она носила его. У неё было ещё несколько украшений с мотивом ключей, и новая сумка, вся усыпанная такими узорами, тоже была ей по душе. Нет, это была ложь. Она врала себе. Он ведь дурачок, который временами становился странно страстным. Когда же она успела влюбиться?

— Не волнуйся. Я не стану тебе мешать.

Если бы та девушка захотела, всё снова закончилось бы, как всегда. У Масаки уже не раз отбирали всё дорогое и важное. И всё же она сама вызвала Масаки. Притворяться пьяной перед ней, с её-то опытом, было бесполезно.

— Отдай это мне.

Эта своенравная девушка всегда вела себя так. При всех была паинькой, а наедине становилась высокомерной. И той единственной, перед кем она вела себя так, была Масаки.

Если бы в прошлом году она была так же занята, как сейчас, возможно, у неё даже не было бы времени заботиться о ней. Жаль, что в прошлом году она не была вице-капитаном тогда.

— Нет.

Почему она это сказала — сама не знала. Она уже столько раз сдавалась — могла бы сразу отдать. Но раз уж сказала, ничего не поделаешь.

Когда та услышала слова неповиновения, тут же началось "наказание". Она всегда оскорбляла её, называя "непослушной обезьяной, которую надо воспитывать". В конце концов, после долгих упрёков, она её толкнула.

Так вышло, что она неудачно ударилась. Когда она увидела безжизненно лежащую Масаки, первой её мыслью, наверное, было: «Что подумают люди?» Скорее всего, она потом говорила о пропавшей Масаки так: "Ну, такое бывает. Она всегда была такой своенравной."

Сказала бы, что она, устав от лагеря, сама уехала домой. Она же и спрятала её вещи, чтобы никто не заметил пропажи. С телефона можно было отправить сообщение — создать удобное алиби. Она всегда пользовалась самым простым телефоном только для связи — и это обернулось против неё.

А потом — полное исчезновение без вести.

Одинокая студентка, живущая отдельно, без особых связей с соседями... Невозможно было точно сказать, когда именно она исчезла.

— Значит, те сообщения были не от тебя, — тихо сказал Ширасава. — Я ещё тогда подумал, что текст слишком милый. Ну да, понятно — его писал кто-то другой.

Масаки даже не хотела знать, что именно написала та женщина. Если она злоупотребляла смайликами, то Ширасава сразу бы стало ясно, что здесь что-то не так. Интересно, с каким лицом он тогда отвечал?

Знал ли он это или нет, но Ширасава лишь улыбался. Чудной парень… по-настоящему глупый парень.

«Если бы у меня был с собой телефон, смогла бы я позвать на помощь?» — подумала Масаки.

Но внизу колодца, похоже, сигнала нет. Как и следовало ожидать, мобильник не ловил, и Ширасава спрятал его обратно в карман.

Связи с внешним миром нет. Только тьма. Кто знает, что придёт раньше — безумие или голодная смерть. И несмотря на это, этот парень всё ещё улыбается.

Лучше бы он вообще сюда не приходил.

Тогда Ширасаве никогда бы не узнал истинной натуры той женщины.

Тогда Ширасаве никогда бы не увидел Масаки в таком жалком виде.

Даже у этой «обезьяньей женщины» есть хоть какие-то чувства. Хоть бы это он понял.

«Идиот, — подумала она. — Какой же ты идиот…»

— Мы всегда будем вместе.

«Дурак… Не говори таких сладких слов… Тошно…»

— Прости, что не нашёл тебя раньше.

«Мне всё равно. Убирайся отсюда как можно скорее».

«Я ведь… Я не хотела, чтобы так вышло».

Если бы она осталась тут одна, всё бы закончилось. Только и всего. Но — быть здесь с этим парнем вечно — это невыносимо.

«Лучше бы мы вообще не устраивали эту проверку на храбрость…»

Ведь она знала, что он сегодня натворит. И знала, что та женщина сделает.

— Кто-нибудь, помогите.

Масаки — уже неважно. Но вот Ширасаву — глупого, растерянного, доброго, слегка навязчивого — только этого идиота…

Его нужно спасти.

«Я хочу, чтобы его спасли…»

— Тебе нужна помощь? — послышался низкий голос. Мужской голос.

«Кто угодно подойдёт… если только спасёт…»

Смутно, как в тумане, она увидела мужчину в белых одеждах. Масаки направилась к нему.

Масаки протянула к нему сгнившую руку.

***

— Это она виновата… она виновата… она виновата… виновата… виновата… виновата…

Побледневшее лицо, налитые кровью глаза, перекошенные губы.

Здесь больше не было прежней вице-капитана. Она сидела на камне в саду внутреннего дворика, обхватив голову руками, и словно заклинание повторяла это снова и снова. Она внушала себе, оправдывала себя, старалась прийти в себя. Думала, как выйти сухой из воды, как избежать последствий, используя свой ум.

— Виновата, виновата, виновата…

Её губы продолжали шептать это снова и снова, пока она наконец не подняла голову.

Женщины все актрисы. А она была великой актрисой.

Руки, только что запятнавшие себя убийством, были теперь такими же белыми и красивыми, как прежде, будто ничего не произошло. Похоже, она решила пока что всё обдумать.

Но…

«Я тебя не отпущу».

Когда за её лодыжку резко что-то схватило, лицо вице-капитана вновь стало мертвенно-бледным.

Из земли вылезла кость и схватила её за ногу. Затем из земли показалась голова. Это была Масаки — или то, что осталось от неё. Её зубы громко клацали.

—А?! — с расширенными глазами, налитыми кровью, вице-капитан соскользнула с камня и упала. Её всю трясло. Зубы громко стучали, как у Масаки. — А… а…

Хотела ли она что-то сказать? Не нужно. Из этих когда-то красивых, а теперь искажённых губ, Масаки уже не раз слышала крики. Больше она не хотела их слышать.

Масаки даже не стала вспоминать её настоящее имя.

Та отчаянно дёргалась, пытаясь сбросить кости, и, в конце концов, у неё в руках осталась лишь кисть. Когда она увидела, что это просто голая кость, то начала яростно топать ногами. Кости, лишённые силы, крошились, отлетали — но тут же сами собирались обратно в прежнюю форму.

Тело Масаки, зарытое в землю, медленно вытягивалось наружу. С каждым движением оно становилось больше, и поднималось всё выше.

Лицо, что всегда смотрело на Масаки сверху вниз с презрением, теперь было искажено страхом, почти переходящим в истерический смех. Она бормотала:

— Это сон… это всего лишь сон…

Иллюзия, как сон.

Здесь — призрак, которого не должно быть. Просто случайность, что он оказался видим в её глазах.

Просто галлюцинация.

Зло причиняют только люди.

Это — просто видение.

Когда тело превзошло по высоте школьное здание, Масаки подняла руку.

И безжалостно обрушила свою костлявую ладонь — лишённую плоти — на вице-капитана.

***

Жуткий крик раздался ровно в тот момент, когда Кинуко и Сакимори вернулись к школьным воротам — в точку старта. Кинуко уже обрадовалась, что наконец избавилась от вцепившейся в неё Сакимори, но та тут же снова обвилась вокруг её шеи.

— Эй! Ты меня задушишь, я же учитель!

К счастью, подруга Сакимори, Румина, остановила её. Кинуко, у которой растрепались волосы, начала заново завязывать резинку.

— Что это?

На мгновение ей показалось, что рядом со зданием школы промелькнул огромный белый силуэт. Напоминал того гигантского скелета, которого вчера показал ей Ооя. Но видение тут же исчезло, и она решила, что ей просто показалось.

— Кто это мог быть? Голос похож на вицу-капитана, но она бы так не закричала… — обсуждали девочки из команды гимнастов.

Девушки из гимнастического клуба собрались в кружок и обсуждали случившееся. Все решили, что это просто последствия испытания на смелость.

Но когда завыла сирена полицейской машины, стало ясно: произошло нечто серьёзное.

***

Кто вызвал полицию — никто точно не знал. Но произошло настоящее преступление.

Вице-капитан, с растрёпанными волосами, с безумными глазами, ворвалась в здание, вытащила из школы канистру с керосином и начала разбрызгивать его вокруг старого колодца.

— Надо сжечь всё… даже кости… до пепла…

Полубезумная, она бормотала это, бросалась камнями в колодец, кричала и ругалась.

Из-за этого странного поведения полицейские решили заглянуть внутрь колодца — и нашли там главу клуба, Ширасаву, и останки человеческого скелета. Это стало настоящей катастрофой. К тому же, колодец был заперт, а ключ оказался у вице-капитана.

Сакимори, услышав о найденных телах, потеряла сознание с пеной у рта, а Кинуко — как ответственное лицо — была вызвана на допрос.

— Ты же обещала, что проблем не будет…

Кинуко впервые в жизни ехала в полицейской машине.

***

Вот краткое изложение инцидента.

Вице-капитан и погибшая девушка были двоюродными сёстрами и друзьями детства. Они поступили в один и тот же университет и вступили в один и тот же клуб. В отличие от изысканной и женственной вице-капитана, погибшая была бойкой и порой её путали с мальчиком. С детства она всегда играла роль поддержки и была на вторых ролях.

Её звали Корэмаса Масаки. Из-за того, что у них с вице-капитаном была одна фамилия — Корэмаса, — в клубе их обычно называли по прозвищам.

— Я хочу, чтобы вы рассказали всё, что знаете о них.

Так ей и сказали, но, даже услышав их имена, Кинуко, будучи временным преподавателем, работающим здесь только с этого года, да и попавшей во всё это почти случайно, ничего не могла сказать. Тем не менее, с их стороны это считалось частью работы — просто выслушать её.

Во время прошлогоднего тренировочного лагеря вице-капитан и жертва поссорились, и жертву толкнули. Она упала, ударилась головой и умерла, но был ли в тот момент умысел на убийство или была ли она ещё жива после падения — сейчас уже не узнать.

Однако тело было сброшено в колодец за зданием школы. Затем вице-капитан инсценировала исчезновение жертвы, будто та пропала сама. Это — единственный достоверный факт. Жертву сочли пропавшей без вести, а вице-капитан продолжала жить, словно ничего не случилось.

Конечно, были и те, кто считал исчезновение странным. Одним из них был Ширасава.

Прошлогодний инцидент с вандализмом в женской раздевалке, а также случай с преследованием вице-капитана — за всем этим стоял Ширасава. Он был близок с жертвой и пытался найти какие-либо зацепки о её исчезновении. Возможно, именно она была его возлюбленной.

Он не стеснялся и не скрывал своих подозрений, расспрашивал других участников клуба, не знают ли они что-то о жертве или не скрывают ли что-то. Судя по всему, он начал преследовать вице-капитана именно из-за подозрений, но это не дало ему весомых доказательств. И только на этом сборе она впервые начала вести себя странно. Прежде чем начать устраивать испытание на смелость, она предложила сменить место проведения лагеря.

Ширасава, рассказав всё это, выглядел удивительно спокойно, несмотря на то, что его едва не убили. А если Кинуко не ошиблась, цепочка на его ожерелье стала длиннее. Раньше она считала его просто самодовольным парнем, но сейчас он казался совсем другим.

Напротив, вице-капитан пребывала в полном безумии. Вся в грязи, с растрёпанными волосами, она тревожно озиралась по сторонам.

— Скелет… скелет… — шептала она, когда они разминулись в коридоре.

От девушки, красивой как модель днём, не осталось и следа.

— Это фотография жертвы, — начал было один из полицейских, проводивших допрос, но тут в комнату вбежал другой, выглядящий встревоженным. Они что-то прошептали друг другу, после чего первый повернулся к Кинуко с неловкой улыбкой:

— Извините, что заняли ваше время. На сегодня всё. За вами уже приехали.

Так Кинуко отпустили. Ей было интересно, какой была жертва при жизни, но, возможно, думать об этом было бы неприлично. Когда она вышла из полицейского участка, её ждало такси, а в нём — угрюмый хикка с кислым выражением лица.

— Ты пришёл за мной? Молодец.

— Какой важный тон.

Судя по всему, он вызвал машину, потому что отельный трансфер уже не работал. Возможно, можно было бы попросить хозяев рёкана отправить за ней машину, но они, похоже, не из тех, кто нарушает правила.

— Бедные детективы… Интересно, за это им доплачивают как за переработку?

— Откуда мне знать.

С тем же угрюмым видом, Ооя уставился в свой смартфон. Казалось, он хотел кому-то позвонить и просматривал журнал исходящих звонков. Но когда Кинуко заглянула через плечо, он тихо отодвинул голову и остановился.

— …

Кинуко показалось, что среди набранных номеров она мельком увидела знакомое «110».

[П.п:

1) Иллюстрация Гашадокуро:

2)Фурин — традиционный японский колокольчик, сделанный из металла или стекла (иногда также используется керамика или бамбук). К язычку колокольчика прикрепляют лист бумаги, на котором иногда изображают стихотворный текст. Обычно фурин имеет округлую форму, но может также изготавливаться в форме животных, палочек, обычных колокольчиков и т. п.. Традиционно колокольчики подвешивают на окнах или под карнизом для обеспечения ощущения прохлады летом, по вере японцев, за счёт воздействия определённых звуковых частот на организм. Звучание фурина и его внешний вид стали для японцев символом лета, поэтому «ветряные колокольчики» часто появляются в фильмах и аниме, обозначая летнюю жару и желание прохлады, а также любовь к традициям.

3)Танабата —Танабата — традиционный японский праздник, также часто называемый «фестиваль звёзд» или «звёздный фестиваль». Обычно отмечается ежегодно 7 июля. В Сендае этот праздник отмечают в августе.

В основе праздника лежит легенда о влюблённых Орихимэ и Хикобоси. Пастух и принцесса ткачества вступили в брак с благословения отца, но, придя в супружеское благополучие, забыли о ткани и стаде, за что были разлучены отцом принцессы — он развёл их по разным сторонам реки. И с тех пор Орихимэ и Хикобоси могут встретиться лишь в одну ночь в году — седьмую в седьмом месяце.

4) Марудай:

5)Рамунэ́ — японский газированный безалкогольный напиток в бутылках с узкой горловиной, внутри которой находится стеклянный шарик. Является в Японии одним из символов лета и активно продается во время фестивалей. Наиболее распространено рамунэ со вкусом лайма и лимона. Пустые бутылки затем собирают для переработки.

6)Агадаши-тофу —Японское горячее блюдо из тофу. Мягкий или среднетвердый шелковистый тофу нарезают кубиками, затем слегка посыпают картофельным или кукурузным крахмалом и обжаривают во фритюре до золотисто-коричневого цвета. Затем его подают в горячем бульоне, приготовленном из даси, мирина и мелко нарезанного и тертого дайкона или посыпают сверху.

7)Синдзё — это паста из измельчённой рыбы или моллюсков, тёртого горного ямса и яичного белка. Формованные клецки готовят на пару, жарят или варят и обычно подают в супе или одэне.

8) Небольшое пояснение насчёт фразы “Сакимори, со своей своеобразной религиозностью, даже голову сардины хранила как талисман”

В японской народной культуре головы сардин (или самой рыбы) действительно использовались как обереги от злых духов, особенно в таких праздниках, как Сэцубун — это сезонный праздник, когда из дома "изгоняют" демонов (они).

Традиции на Сэцубун:

Люди разбрасывают жареные бобы и кричат: «Они вон, счастье в дом!»

А голову сардины и ветку остролиста вешают у входа, чтобы отпугнуть злых духов — они не любят запах рыбы и острые листья.

9) Якисоба — блюдо японской кухни, которое готовится из лапши, обжаренной в специальном соусе вместе с овощами и мясом. Подают в качестве основного горячего блюда или гарнира, а также как начинку для бутерброда.

10) Укиё-э (яп. 浮世絵, «картины (образы) изменчивого мира») — направление в изобразительном искусстве Японии, получившее развитие с периода Эдо. Для укиё-э характерны картины обыденной жизни, созвучные городской литературе этого периода. На гравюрах изображались прекрасные гейши, массивные борцы сумо и популярные актёры театра кабуки. Позднее стала популярной пейзажная гравюра.

11) Хонэ-онна( буквально: женщина-кость)— призрак умершей женщины в японской мифологии. Её любовь так велика, что не даёт спокойно лежать в могиле.

Для возлюбленного призрак выглядит красивой, как при жизни, и только те, чей взгляд не замутнен любовью, или истинно верующие могут видеть сквозь маску ее истинный образ: гниющий, зловонный скелет, восставший из мертвых. Ночью хонэ-онна встаёт из могилы и отправляется в дом своего любовника. Она проводит со своим мужчиной ночь, а наутро покидает его, и эта связь может продолжаться незамеченной несколько дней или даже недель. Каждую ночь хонэ-онна высасывает из возлюбленного жизненную силу, и тот становится всё слабее и слабее. Если этому не помешать, то в конце концов он умрёт и присоединится к своей любовнице в объятиях смерти.

12) Тамагояки — традиционное японское блюдо из яиц и овощей. Готовится омлет тонкими слоями, которые один за другим сворачивают в рулет, нарезают и подают роллами. В основе блюда — куриные яйца, взбитые с молоком, и мелко нашинкованные овощи. Рецепт приготовления позволяет добавлять в него пряности, зелень, овощи или мясную составляющую по вкус.

13) Донбури (от японского 丼物 ― «чаша») — блюдо японской кухни, две порции риса, на которые сверху кладут мясо, рыбу, яйца или овощи. Традиционный состав блюда включает в себя варёный рис, свежую зелень и кусочки свинины, быстро обжаренной, а затем тушенной в пряном соусе. Все компоненты блюда выкладываются слоями и подаются в небольшой чаше или миске, которая называется «донбури» (отсюда и название блюда). У донбури солёно-сладкий вкус, который придаёт блюду густой соус. Он оттеняет нейтральный вкус риса и зелени и связывает все ингредиенты.

Антракт 2

После возвращения из лагеря начались напряжённые дни. В антенна-магазине, где обычно царила тишина, именно в отсутствие Кинуко почему-то появилось много клиентов. Поступил особый заказ. Кому-то понравилась одна из тканей, которые она ткала ранее, и теперь этот человек захотел сшить ещё одно кимоно из такой же.

Кинуко поблагодарила синтоистского служителя и сотрудницу, помогавших ей в магазине, и тут же взялась за дело.

У тканей деревни Кинари нет каких-то особенных отличительных черт. Иногда используется нить с более сильной круткой, но это просто из суеверных соображений — нити из коконов-дубляжей считаются приносящими удачу. А так как заказывали разное, Кинуко с детства обучали множеству способов ткачества.

На этот раз заказчик хотел ткань, сотканную в технике "хабутаэ" — ткать с удвоённой основой. Кинуко вспомнила о рулоне, который была начала ткать ранее. Обычно для основы и утка используют нити одной толщины один к одному, но здесь основа в два раза гуще, чем уток, и сама нить основы тоньше. За счёт этого получается мягкая, блестящая ткань. Именно такую ткань сейчас ткала Кинуко, используя натуральный, ещё не окрашенный шёлк.

Если бы нужно было начинать с нуля, работа заняла бы много времени, но в этом случае можно значительно сократить сроки. Поскольку заказчик не указал цвет, если подходит вариант с окрашиванием после ткачества, то можно всё закончить за несколько дней.

Кинуко была полностью занята этим заказом, чем Куро осталась недовольна. Скоро Танабата, и приготовления к фестивалю были в разгаре. Кроме колокольчиков фурин, нужно ещё сделать бумажные полоски — танза́ки — для написания желаний. Широ всё время твердит, как он занят, а в итоге халтурит, и вся нагрузка ложится на Куро. И всё же, несмотря на жалобы, Куро продолжала трудиться и ещё готовила вкусную еду — Кинуко всерьёз думала: если бы она была мужчиной, непременно взяла бы Куро в жёны.

И тут к ним пришла Сакимори — настоящее спасение.

Когда Кинуко уезжала на сборы, было условие, что взамен она поможет на фестивале и приготовит вкусную рыбу. На вкусную рыбу она уже не рассчитывала, но вот помощь на празднике — обязательно. Кинуко думала, что Сакимори придёт только в день праздника, но она появилась заранее. С ней была и её подруга Румина. Обе проявили похвальное рвение, решив узнать заранее, что нужно будет делать.

Это было очень кстати.

— Эй, а не хотите ли поработать здесь до фестиваля? — предложила Кинуко.

— Э? Правда можно? — обрадовались девушки.

И хотя достаточно было бы заполучить Сакимори, ещё большим энтузиазмом, чем она горела Румина.

— А форма будет наряд мико? — спросила Румина, и её глаза, сквозь цветные линзы, засияли ещё ярче.

На следующий день обе начали работать: продавали товары и готовили танзаки. Ничего особо сложного в этом не было. Кинуко собиралась сама нарядить их в форму мико, которую Куро как-то незаметно приготовила заранее. Волосы у обеих были немного светловаты, но Румина предусмотрела это.

— Мы подготовились, — сказала она.

В мгновение ока девушки выпрямили волосы утюжком, надели пластиковые пакеты на головы и начали красить волосы спреем. Румина даже подготовила тональный крем, чтобы скрыть загар. После того как они переоделись в костюмы мико, началась пятнадцатиминутная фотосессия. Кинуко решила, что это можно им простить.

Но откуда-то вдруг появился Широ и передал через Кинуко: «Скажи им, чтобы с постами в соцсетях были поосторожнее». Кинуко толком не понимала, что это за «соцсети», но похоже, Широ был прав: Румина сказала: «Только одну! Только одну фотку, пожалуйста!» — и Кинуко разрешила. Позже ей объяснили, что это место в интернете, где можно вести что-то вроде дневника и общаться с другими.

Обе девушки со времён старшей школы успели поработать на разных подработках, включая фастфуд, так что с обслуживанием клиентов у них проблем не возникло. Кинуко всё ещё занималась управлением кассой, и заметила любопытную вещь: на второй и третий день продажи начали расти.

Оказалось, появление двух молодых девушек сработало. Выйдя из ткацкой мастерской, Кинуко увидела толпы мужчин с огромными фотоаппаратами, снимавших Сакимори и Румину. Сакимори выглядела слегка смущённой, а Румина держалась очень уверенно.

— Хмм... да, я чувствовал, что от неё веет чем-то таким. Значит, не ошибся, — прокомментировал Широ, сидя на дереве и почёсывая белую голову. Его снова застукали за бездельем, и Куро потом наверняка его отчитает.

— Эй, а это нормально? — спросила Кинуко.

— Я ведь говорил: с публикациями в соцсетях надо быть осторожнее, — ответил Широ.

Кинуко не очень понимала, но чувствовала себя неуютно при всей этой суете, и потому решила не выходить из ткацкой мастерской, пока рядом были фотографы. Чтобы не мешать съёмкам. А если что случится — пожалуется Ооя.

Благодаря тому, что девушки взяли часть обязанностей на себя, Кинуко смогла спокойно вернуться к своей основной работе в ткацкой мастерской. Натуральную ткань хабутаэ она решила отдать проверенному мастеру по окрашиванию. Будет замечательно, если он придаст ему красивый цвет.

Закончив ткать, она взялась за ножницы, чтобы подровнять рулон. До фестиваля нужно было успеть сделать ещё одну ткань.

Этот тоже был из неокрашенной ткани, и Кинуко собиралась сама всё сделать — от пряжи до готового изделия. Это была её большая работа, растянувшаяся на год, и вот, она уже почти завершена. Осталось только снять временные нитки и проверить, совпадают ли размеры.

Эта ткацкая мастерская была просто чудесной. Свет проникал так, что не обжигал кожу, а окна, если их открыть, пропускали свежий ветер, приятно трепавший волосы.

Ничего не делая, Кинуко просто села на пол, обняв колени.

Ей очень нравилось это место — здесь было спокойно.

Хотя это тоже ткацкая мастерская, она совсем не напоминала ту, где она работала на родине.

Здесь были окна, не было тьмы. Здесь было приятно, не было мерзко. Здесь можно было нормально есть, не голодать.

Она собиралась немного отдохнуть, но пока сидела, вдруг услышала звон колокола. Пять часов. В этом старом городе много храмов и святилищ, так что даже без часов легко определить время.

Кинуко медленно поднялась на ноги.

Когда речь заходит о фестивалях, вокруг всегда царит особая атмосфера. Уже с вечера предыдущего дня на территорию храма начали завозить оборудование для уличных лавочек. Кто этим заведует — Кинуко не знала, возможно, Ооя. Кинуко же, обычно запершись в ткацкой мастерской перед праздником, о таких делах почти ничего не знала.

Франкфуртские сосиски, сахарная вата, яблоки в карамели. Похоже, будут и такояки. Лавки выстраивались вдоль аллеи, ведущей к храму, а также у подножия каменной лестницы.

Даже если фестиваль небольшой по сравнению с другими храмами древней столицы, люди всё равно собирались. И, конечно, были представления, как и полагается празднику.

— Давно не виделись, — с поклоном поприветствовал её мужчина в кимоно. У него было типично японское, немного плоское лицо, он напоминал молодого хозяина магазина по продаже тканей.

— Давно не виделись, — в ответ, подражая ему, с поклоном произнесла Кинуко.

Он — исполнитель кагура, синтоистских танцев, которые будут показаны завтра. Помимо него, есть ещё несколько участников, но представительской работой всегда занимается именно он.

В храме Тамамаю проводилась Сато-кагура, деревенская кагура — обычно её исполняли в специальном павильоне, но здесь представление устраивали на площади к северо-западу от главного здания. Перед священным деревом лежал огромный монолит, который служил сценой.

Изначально священный танец мико должен был исполняться только раз в год, но по решению Ооя его стали устраивать и на праздник Танабата.

Кинуко как раз занималась созданием костюма для этого танца. Считается, что во время священного танца в мико нисходит бог, и одежду для этого тоже должна изготавливать мико. Помимо костюма, изготавливают особый плащ— хаго́ро́мо, сотканную из редчайших нитей. В отличие от костюма, его обновляют лишь раз в несколько десятилетий, а иногда и вовсе не могут заменить, если нет мастера, способного его соткать. Настолько это сложная работа.

Танец в хагоромо считается ритуалом божественного вселения: он призывает божество и одновременно изгоняет зло. Отсюда и пошло выражение «одежда, отгоняющая демонов».

Однако Кинуко только шила костюмы — сама танцевать она не умела и не должна была. Это — задача другого человека.

— Главный жрец сейчас в здании, — сказала Кинуко, приглашая исполнителя пройти в офис храма.

Тот снова глубоко поклонился.

— Могу ли я удостоиться встречи?

Кинуко всегда удивлялась этой вежливости: хотя работой временно пользовались они, исполнитель неизменно вёл себя почтительно, как будто просил одолжение. Вероятно, он был просто очень вежливым человеком.

— Пожалуйста, проходите, — сказала Кинуко и повела его в просторную залу.

Она находилась отдельно от жилого помещения и служила для приёма паломников или для сдачи в аренду. Ооя не любил пускать посторонних в жилую часть, так что гостей обычно принимали здесь. Тут же иногда отдыхали Сакимори и Румина.

Заглянув на кухню, Кинуко увидела, что Куро уже подготовила чайник и чашки. Угощать гостей чаем было задачей Кинуко.

Ооя сменил свою привычную небрежную домашнюю одежду на белые церемониальные одежды. На хакама был вышит герб. Редко, но в этот раз он пришёл сам, без вызова.

— Оставь чай и возвращайся к работе, — сказал он.

— Как важно-то, Ооя, — с усмешкой ответила Кинуко.

Но поскольку подобное поведение было для него обычным, она особо не обратила на это внимания. Поставив чай и сладости, Кинуко вернулась в ткацкую мастерскую, чтобы закончить работу над костюмами.

***

В день фестиваля Кинуко занималась в основном продажами в магазине. Обычно ей помогают добровольцы из числа прихожан, но в этом году у неё было две временные помощницы, так что помощь других требовалась только вечером.

Фурины, ветряные колокольчики, на которых посетители писали свои желания до праздника Танабата, были развешаны по всему храмовому двору. Также были обычные бумажные полоски танза́ку, но, казалось, люди верили, что фурины «работают» лучше, и покупали их активнее.

Посчитав прибыль с одного колокольчика, Кинуко не смогла удержаться от довольной улыбки.

Погода была хорошая — и это радовало. Праздник напрямую зависел от неё. Развешанные по двору ветки бамбука, которые она получила через знакомых прихожан, мягко покачивались, источая свежий аромат зелени. Разносились звуки колокольчиков, шум голосов посетителей. Продавцы в ярмарочных палатках зазывали покупателей, в воздухе витал запах соуса от закуски хашимаки, сверкали красные яблоки в карамели, а на прилавках красовались маски персонажей.

К вечеру станет ещё оживлённее, но сейчас, пока был перерыв между наплывами посетителей, Кинуко могла поболтать с Сакимори и Руминой.

И тут раздался спокойный, слегка хрипловатый голос:

— Можно мне это?

Кинуко подняла голову, чтобы сказать «Добро пожаловать!» — и невольно раскрыла рот от удивления. Перед ней оказалось белое лицо. Человек носил белую деревянную маску. В первый момент Кинуко подумала о лисе, но что-то было не так: лицо было более округлым, уши короче, чем у лисицы.

Когда обладатель глубокого голоса снял маску, на его лице заиграла озорная улыбка. Это был профессор Саноу — привлекательный мужчина в возрасте.

— Профессор, ну нельзя же так пугать! — возмутилась Сакимори. Она плохо переносила всякие ужастики и легко пугалась. Румина, похоже, раньше с профессором не пересекалась, поэтому просто вежливо улыбнулась ему.

— Не знал, что ты, Сакимори-сан, здесь помогаешь. Ты выглядишь совсем иначе, я тебя сначала не узнал, — сказал профессор.

— Эхех, я тут, типа, помогаю сенсею Кинуко. Ну что, мне идёт? — гордо показала Сакимори свои чёрные волосы, заплетённые в прямой хвост, благодаря спрею и утюжку. Резинка для волос была такой же, как у самой Кинуко, и, судя по всему, Сакимори это нравилось.

— Очень идёт. А как насчёт меня? Милый котик, правда ведь? — сказал профессор, снова показав свою маску. Оказалось, это была не лиса, а кот. Похоже, он выбрал её в честь местного храма кошек.

— Ой, как здорово! Такая милая!

— Ручная работа, круто, да? Иногда и я надеваю маску кота, — с гордостью сказал профессор. Маска действительно была уникальной, с особым шармом.

— Профессор, а может, купите амулет? Специально для вас — всего за 500 йен, — подмигнула Сакимори и протянул один из амулетов. Это был обычный тканевый оберег, не из шелковистого кокона, а вполне себе стандартный. На амулете было вышито «связывающий судьбы» — амулет на любовь. Кинуко задумалась: неужели профессор до сих пор не женат? И вообще, амулет изначально стоил пятьсот иен, так что никакой скидки тут не было.

— Ха-ха, в плане судьбы мне одной жены вполне достаточно, — с улыбкой ответил профессор.

— Эх, жаль, — с сожалением сказал Сакимори, вернув амулет на место.

Профессор Саноу вместо амулета выбрал фурин и протянул монету в 500 иен. Затем он снова надел свою кошачью маску. На нём был деловой костюм, поэтому с маской он выглядел довольно забавно.

— Я ездил в деревню Кинари, — сказал он.

— Там же совсем ничего нет, — с улыбкой заметила Кинуко, протягивая ему ручку для написания желания.

— Нет, на самом деле это очень интересное место. Я бы даже хотел написать статью об их древней истории Ируиконинтана, браков с нечеловеческими существами. Там до сих пор сильна вера и много рассказчиков. Правда, пожилые меня недолюбливали.

— То есть, деревня — глушь глушью, — всё с той же улыбкой подытожила Кинуко, опуская монету в маленькую кассу в ящике стола.

Деревня действительно была словно застывшая во времени: замкнутая, неприветливая к чужакам, но вынужденная контактировать с ними ради денег.

— «Ируи..конин…тан»? — переспросила Сакимори, склонив голову.

— Это как история «Журавлиная благодарность», — тихо пояснила Румина.

Сказания, передающиеся в деревне Кинуко, по сути, были примерно такими же. Ничего особенно оригинального.

— Хотелось бы, конечно, ещё поспрашивать, но сейчас вы заняты, так что на этом всё. А ещё — с нетерпением жду танца мико, — сказал профессор.

— Я не танцую, — быстро ответила Кинуко..

— Профессор, попробуйте хашимаки с ярмарки — очень вкусно! — радостно крикнула вслед Сакимори, размахивая руками. Хашимаки напоминали окономияки, только закрученные вокруг палочки. Кинуко впервые увидела их, когда переехала сюда.

— Уже попробовал! — ответил профессор, удаляясь.

Кинуко улыбнулась и тихо помахала ему вслед.

— Эй, что случилось? — вдруг спросила Румина.

— Что?

— Ну... если ничего, то ладно. Просто показалось, что ты больше не хочешь говорить, — сказала она и тут же повернулась к новому покупателю.

Кинуко медленно опустила уголки губ, вернув лицу нейтральное выражение.

«В отличие от Сакимори, Румина очень чуткая: обмануть её не так просто», — подумала Кинуко.

Тихая, спокойная и закрытая деревня. Для чужаков Кинари пусть останется просто такой — этого достаточно.

***

— Кстати, здесь есть другие мико? — спросила Сакимори у Кинуко.

Было уже за восемь вечера, начался перерыв: на час лавку заменяли другие служители святилища.

— И правда. Здесь ведь вообще людей мало. А этот... как его? Каннуси? Он вообще существует? Я его ни разу не видела, — добавила Румина.

Технически «каннуси» и «синсёку» — разные должности, но Кинуко не стала вдаваться в подробности.

— А-а, ну, формально он есть. Я один раз его видела... ну, э-э-э, чем он там занимается? — протянула она.

«Сказать «он просто сидит взаперти» язык не поворачивался. Формально он работает, но на людях почти не появляется — так что такие вопросы вполне закономерны».

Про мико говорить было ещё сложнее.

— Ну, хотите посмотреть на мико? Пойдём, я вас отведу, — сказала Кинуко и зажгла фонарик, чтобы осветить путь. Для обеих девушек это был первый праздник здесь, и прихожане сами попросили, чтобы Кинуко их немного провела.

Перед священным деревом, вокруг массивной каменной плиты, служащей сценой, стояли фонари, мягко освещая пространство. За сценой разместились музыканты, исполняющие кагура. Перед сценой уже собралась публика, слышался приглушённый гул голосов.

На первый взгляд казалось, будто этой сцене сотни лет, но на самом деле она была создана во время реконструкции филиального храма. Камень и дерево действительно существовали изначально, но раньше здесь представлений не устраивали.

— Отсюда ничего не видно, — заметил Сакимори.

— Есть места получше, — сказала Кинуко.

Она обошла каменную сцену и поманила девушек к участку с надписью «Посторонним вход воспрещён».

— Сегодня вы не посторонние, — добавила она.

— Ого, VIP-обслуживание! — восхищённо воскликнула Сакимори.

— Тише будь, а то ещё выгонят, — шикнула Румина.

— Что, правда? — испуганно прикрыла рот Сакимори.

***

За спинами музыкантов стояли стулья. Там уже сидели несколько человек в традиционных нарядах — судя по всему, тоже «свои». Кинуко вежливо поклонилась, девушки последовали её примеру. Это были важного вида мужчины и женщины, а также молоденькие девушки. Кто они такие, Кинуко не знала и знать не хотела. Ограничившись коротким приветствием, она села на свободный стул.

Погасив фонарь, Кинуко взглянула на сцену — и в тот же миг зазвучала музыка: колокольчики, барабаны, флейты. Звуки постепенно сливались в одну мелодию.

С этим звуком на сцену вышла мико в суйкан — свободных ритуальных одеждах. На голове у неё был эбоси, а вся её внешность напоминала сиробёси — артисток эпохи Хэйан, но с отличием: даже хакама были белыми, и в руках у неё был не веер, а хаго́ро́мо — полупрозрачная ткань.

Лицо мико было прикрыто листом васи, японской бумаги. Что-то похожее Кинуко когда-то видела по телевизору — так изображали шикигами, духов, призванных человеком, тонкая бумага колыхалась, словно вот-вот откроет лицо, но так и не открывала. Несмотря на закрытый обзор, мико уверенно вышла в центр сцены.

Мико начала танцевать. Хагоромо в её руках описывал плавные дуги, свет прожекторов окрашивал ткань в нежный золотой цвет. Вначале музыка была спокойной, но затем постепенно ускорялась. Танец мико становился всё стремительнее, её движения закручивались в вихрь.

Танец мико изначально был ритуалом вселения божества. Сейчас он часто символизирует молитву за урожай, но здесь сохраняли его в первозданной форме, как древний ритуал. Собственно, к Танабате этот обряд почти не имел отношения, но всё равно притягивал людей.

Хагоромо, закручиваясь, оставлял в воздухе мерцающие следы, будто живое пламя. Лист бумаги на лице взлетал вместе с вращением, но из-под него виднелись только тонкие, изящные губы. Это придавало действу ещё больше мистической красоты.

Кинуко краем глаза взглянула на двух девушек: обе, раскрыв рты, зачарованно смотрели на танец. Она боялась, что разговорчивая Сакимори взболтнёт что-нибудь неуместное, но опасения были напрасны.

Сцена, музыка, свет, воздух — всё слилось в единое целое, превращая происходящее в нечто по-настоящему божественное.

— Это было что-то невероятное…

— Согласна.

Обе девушки говорили с раскрасневшимися щеками. Похоже, они не знали, как описать увиденное словами, поэтому передавали своё возбуждение жестами.

Профессор Саноу, вероятно, тоже где-то наблюдал за происходящим. Было бы приятно узнать, что даже он, человек с таким тонким вкусом, остался доволен.

Немного успокоившись, Сакимори продолжила делиться впечатлениями:

— Не могу толком объяснить, но... Сначала атмосфера была какая-то загадочная. А потом она стала казаться прямо-таки божественной.

— Да. Было такое ощущение, что человек превращается во что-то нечеловеческое, — добавила Румина.

Услышав это, Кинуко слегка скривила губы в улыбке.

— А что смешного? — спросил Сакимори, заметив, что Кинуко улыбается.

— Да ничего плохого, правда. Просто вспомнила одну историю, — с улыбкой ответила она.

— Какую?

— Говорят, что изначально в каждом человеке живёт ёкай. Поэтому, если держать дух крепким, бояться особо нечего.

— А-а, это же тот жрец говорил, да? Точно, — заявила Сакимори, и Кинуко с улыбкой кивнула.

— Хм, если сравнивать с буддизмом, это скорее похоже на проповедь монаха. Говорят о богах и Будде, а рассуждают вполне приземлённо, — добавила Румина.

— Точно-точно. На удивление всё звучало очень реально. Я-то думала, что изгнание злых духов выглядит как "ха!" с криками и магией, а оказывается, в реальности такие штуки чаще всего просто шарлатанство.

— Это уже чистой воды мошенничество, — прямо сказала Румина.

Сакимори натянуто усмехнулась — видимо, её личный опыт обмана не давал ей смеяться от души. Кинуко решила на всякий случай уточнить:

— Говорят, есть ритуалы, где действительно с громкими криками и звуками изгоняют злых духов. Главное: выгнать зло, которое внутри, а способ может быть разным.

Слово «говорят» здесь потому что сама Кинуко таких ритуалов не видела. Те редкие случаи, когда приходилось участвовать в обрядах вместе с Ооя, всегда были очень спокойными.

Однако в обоих случаях цель одна — успокоить душу.

И тут у девушек возник один вопрос:

— Эй, но если всё сводится к состоянию души, то получается, злые духи — просто психология? Тогда... кто такие вообще боги?

— …

Сложный вопрос. Оставалось только пересказать услышанное.

— Это такие сущности, которые нельзя объяснить логикой: они не просто совпадение или галлюцинация, они выходят за пределы разума и вмешиваются в реальность.

— …Ни фига не понятно, — в унисон сказали Сакимори и Румина.

— Мне тоже, — усмехнулась Кинуко.

Иногда Кинуко и сама не понимала, что говорит Ооя. Может быть, если бы она была поумнее, поняла бы лучше.

— Тогда как быть с тем? — спросила Сакимори.

— С чем?

— С живым божеством, с самой Ицуки-сама?

При упоминании Ицуки-сама все трое задумались.

— Ну, как бы там ни было, она ведь человек, — сказала Сакимори.

— Да, она же живая, — подтвердила Кинуко.

Ицуки-сама — была божеством, почитаемым в этом старинном городе. Говорят, что божеством становится представительница рода особо уважаемых мико. Среди множества храмов и святынь именно Ицуки-сама занимала особое место: У неё есть отдельный храм, но считается, что все храмы старого города — тоже её святилища.

— Мне говорили, что Ицуки-сама — это скорее концепция, — заметила Румина.

То есть, суть в том, что есть мико, исполняющая роль Ицуки-сама, но сам образ как божества — нечто отдельное.

Сакимори озадаченно склонила голову:

— А ты что думаешь, сенсей?

— Хе-хе, я не хочу нажить себе врагов в этой сфере, так что промолчу, — ответила Кинуко с иронией.

— А-а, понятно… — протянули обе.

Пока они болтали, подошли к месту, где продавались обереги. Кинуко поблагодарила работника святилища, который её подменял:

— Благодаря вам мы смогли увидеть нечто прекрасное, — поблагодарила Румина.

В отличие от Сакимори, Румина явно понимала, что в таких случаях нужно говорить. Она вообще выглядела куда собраннее, хотя, как говорил Широ, у неё были странноватые увлечения.

После окончания танца мико зрители начали постепенно расходиться. Кто-то по пути покупал омамори, но лавки с игрушками и сладостями для детей уже начинали закрываться.

— Он так и не пришёл, — недовольно пробормотала Сакимори.

— Кто? — спросила Кинуко.

— Накацуя, этот тип. Раньше часто заходил в мою прежнюю работу.

— Это когда ты в кондитерской работала? Он же тогда всё купил, что осталось под закрытие, и после этого перестал приходить, не так ли?

— Ну-у… В этот раз я бы не стала навязывать ему весь товар...

Хотя еда и не была скоропортящейся, если бы кто-то скупил все остатки, это было бы проблемой и для святилища.

— Может, он просто не любит толпы? Он ведь и раньше не приходил на фестивали, когда ты его звала.

— Тогда вряд ли он пошёл бы на пляж. Наверное, сейчас зашивается с отчётами по пересдаче.

— Вполне возможно.

Кинуко тоже кивнула. Кстати, Накацуя завалил экзамен на её курсе. Хоть он и забрал домой настольный ткацкий станок, так и не закончил работу до установленного срока в июле.

Может, он и сдал что-то потом, но Кинуко в августе в университет не ходила и не знала. И даже если он сдал, она прекрасно помнила, сколько времени он потратил на развлечения в летнем лагере, так что особо жалеть его не собиралась.

Когда народу почти не осталось, начали подсчитывать выручку. Была небольшая ошибка примерно в 200 йен, но, с учётом сегодняшней загруженности, это было вполне допустимо, подумала Кинуко. Когда больше половины ларьков на территории святилища уже закрылись, Кинуко протянула двум девушкам конверты.

— Вот, только не ждите слишком многого.

— Спасибо! — весело сказала Сакимори.

— Благодарю вас, — вежливо добавила Румина.

Сакимори без всяких церемоний тут же вскрыла конверт, а Румина аккуратно убрала свой за пазуху.

— И ещё вот это, — Кинуко, чуть замявшись, протянула им бумажные пакеты. — Не уверена, что вам понравится...

— Можно посмотреть? — спросила Сакимори.

— Я тоже хочу, — добавила Румина.

— Конечно.

Внутри были сделанные вручную шнуры кумихимо: для Сакимори — круглый, для Румины — плоский. Кинуко выбрала их, опираясь на их вкусы: Сакимори, кажется, любила использовать шнуры как резинки для волос, а у Румины, интересующейся историей, были аксессуары с гербами родов. Широ подсказал: «Авторских прав на такие гербы нет, так что можно спокойно использовать», — и помог Кинуко скопировать их для узора.

— Спасибо! — Сакимори искренне обрадовалась.

А вот Румина, глядя на кумихимо, вдруг опустила голову и начала слегка дрожать. Кинуко уже было подумала, что ей не понравилось, и виновато потупилась.

Но в следующий момент Румина крепко схватила Кинуко за руку:

— ...Я сделаю это фамильной реликвией.

В её голосе была странная серьёзность. Но, по крайней мере, подарок ей явно пришёлся по душе — и это радовало.

Убирать ещё оставалось много, но после фестиваля посетителей будет немного, так что всё можно оставить на завтра. Уже было довольно поздно, поэтому Кинуко вручила двум девушкам талоны на такси — это заранее позаботился Ооя. Богатый человек, хотя и затворник.

Собрав деньги, Кинуко вернулась в офис святилища.

Несмотря на то, что праздник только что закончился, Куро не позволила себе лениться и приготовила полноценный ужин. Правда, за едой она не упускала возможности отчитать Широ, который весь день только и делал, что отлынивал от работы. Широ, почёсывая ухо, делал вид, что слушает, но на деле всё игнорировал. Куро, так разозлилась, что у неё от злости аж волосы дыбом встали.

Кинуко заметила, что с момента возвращения выездного лагеря число подносов с едой на столе стало на один меньше. Кинуко подумала, что здесь всё время кто-то прибавляется или убавляется. По словам Ооя, «кости исчезли». Что это вообще значит — она так и не поняла.

Оставив Широ и Куро, которые возились друг с другом, Кинуко взяла поднос и направилась к Ооя. Кажется, Куро умоляла о помощи, но... прости, еда важнее.

— Ооя, ты тут? — позвала она.

Ответа не последовало, поэтому Кинуко вошла сама. Ооя лежал на футоне, совершенно обессиленный. Кинуко поставила поднос, аккуратно развесила разбросанную по комнате одежду на ширму, чтобы она не помялась. Нашла на полу пучок волос, похожий на конский хвост, но что с ним делать, не знала, поэтому просто отложила его в сторону.

Потом подошла к Ооя, раскинувшемуся на полу в виде «звёздочки», и легонько ткнула его пальцем.

— Все в восторге от твоего танца мико!

— Называй его танцем камико, я же говорил! — пробурчал Ооя и, нехотя приподнявшись, начал есть.

[П.п:

1) Кагура — древние ритуальные синтоистские танцы, сопровождающиеся игрой на барабанах и флейте. Этот термин можно также перевести как «развлечение для ками (божеств)». Первые упоминания в источниках датируются IX веком, однако время возникновения – более раннее, некоторые учёные считают, что танцы-кагура появились в Японии в VI веке — в период формирования государства Ямато. Цель кагура — развлечь и умилостивить синтоистские божества, чьё расположение способно принести людям здоровье и благосостояние, хороший урожай и удачу на охоте, счастье.

2) Сато-кагура или деревенская кагура, — это популярная форма кагуры, представляющая собой ритуальные танцевальные драмы, воссоздающие мифологические сюжеты, в том числе изначальное возвращение солнечного света в мир. Её часто можно услышать во время фестивалей, когда музыканты аккомпанируют своим песням на флейтах и различных барабанах.

3) В контексте кагуры хагоромо означает «перо́вое одеяние» или «небесное облачение». Это легкий, воздушный костюм, часто с длинными рукавами и плавными линиями, символизирующий небесную или божественную природу исполнителя. В кагуре хагоромо может использоваться для изображения богини или небесного существа, подчеркивая их связь с божественным миром.

Термин «хагоромо» также связан с японской легендой о небесной деве, которая спускается на землю в перьевом одеянии. В этой истории одеяние придает ей способность летать, и потеря хагоромо означает невозможность вернуться на небеса. Эта тема часто отражается в кагуре через костюмы и движения, передающие легкость и грацию небесных существ.

4) Хашимаки — это окономияки, обёрнутые вокруг пары палочек для еды.

Окономияки — японское блюдо из разряда фастфуда, жареная лепёшка из смеси разнообразных ингредиентов. В переводе с японского название означает «пожарено так, как вы любите». Основные ингредиенты — пшеничная мука, вода (или бульон даси), куриные яйца и белокочанная капуста. К основным ингредиентам добавляются морепродукты, бекон, овощи, проростки сои или маша. Жарят окономияки на тэппане — горячей металлической плите. Нередко в японских ресторанах горячая плита оборудуется прямо на столе у посетителей, которые жарят подготовленные лепёшки сами. После того, как окономияки хорошо прожарятся с обеих сторон, их поливают соусом для окономияки (соевый соус, загущённый крахмалом) и посыпают сверху стружкой сушёного тунца или аонори (кусочками сушёных водорослей)

5) Ируиконинтан — общий термин, обозначающий историю, в которой другой вид существования и человеческая личность вступают в брак. В качестве партнеров по браку существует множество историй о животных, таких как змеи, лошади, лисы и т.д., А также о существах, являющихся объектами веры, таких как боги, феи и духи. В греческой мифологии есть истории о Зевсе, превращающемся в лебедя или каплю воды, чтобы навестить девушку, а также истории об аристократических предках, которые были детьми богов и животных.

6) Сказка «Журавлиная благодарность» — японская народная сказка, связанная с темой табу. Сказка повествует о деде, который спас журавля из ловушки. Со временем журавль посещает деда в виде девушки и пытается отблагодарить подарком, который создаёт в потайной комнате дома деда. Дед, вопреки обещанию, подглядывает за работой девушки и видит, что она — это спасённый им журавль. Из-за нарушения соглашения журавль навсегда покидает деда, не успевая поблагодарить. В зависимости от региона детали сказки меняются. В некоторых вариантах главным героем вместо деда является молодой человек или семья, состоящая из двух пожилых людей. Несколько иной вариант сюжета, где молодой человек в итоге женится на молодой девушке-журавле, известен под названием Цуру-нёбо (鶴女房) — «Журавль-жена»).

7) Каннуси и синсёку:

Каннуси — это конкретная должность. Означает главного жреца синтоистского храма. Он возглавляет храм, руководит обрядами, следит за порядком и может управлять остальными жрецами. По сути — глава храма, аналог настоятеля или главного священника.

Синсёку же это общий термин для всех синтоистских священнослужителей. Включает каннуси, гудзи (настоятели храмов), гонги (помощники настоятелей храмов), нэги (старшие священнослужители) и гонэги (младшие священнослужители четвёртого, самого низкого ранга).

По аналогии — как слово «духовенство» или «священнослужитель» в целом.

8) Суйкан — это вид одежды, которую носили чиновники низкого ранга, служившие при императорском дворе в период Хэйан (794–1185). Обычно его надевали поверх другой одежды. Это довольно официальная форма одежды. У неё очень широкие рукава, которые на небольшом расстоянии доходят до плеч. Одежда состоит из одной очень широкой тканевой панели. Боковые стороны открыты. Это позволяет видеть одежду, которую носят под ней.

9) Эбоси («воронья шапка») – традиционный японский мужской головной убор. Имел вид чёрного закруглённого колпака. Имел вид чёрного закругленного колпака. Изготавливалась из ткани или бумаги; красилась в черный (вороной) цвет; иногда покрывалась лаком уруси. Обычно, крепилась к голове веревкой, которая завязывалась под подбородком. Носилась придворной аристократией как составляющая парадного или повседневного наряда; также носилась самураями и простонародьем как часть парадной одежды. Изредка носилась женщинами, в частности танцовщицами-проститутками сирабёси. Сегодня носится синтоистскими священнослужителями по праздникам.

10) Сирабёси (японские танцовщицы) — японские артистки эстрады в периоды Хэйан и Камакура, которые пели песни и исполняли танцы. Они танцевали, переодевшись мужчинами. Профессия танцовщиц стала популярной в 12 веке. Они выступали перед знатью и на торжествах.

11) Омамори — японский амулет, посвящённый определённому синтоистскому или буддийскому божеству.

Амулет обычно состоит из матерчатого покрытия, под которое вложены кусочки бумаги или дерева с написанным на них названием храма или формой защиты, или с гравировкой. Считается, что они приносят своему носителю удачу в определённых ситуациях, заданиях или испытаниях. Омамори часто прикрепляют к сумкам, мобильным телефонам, подвешивают в машинах и других транспортных средствах для безопасной езды. По дизайну многих омамори можно узнать о месте, где они были сделаны. На одной стороне амулета часто описывается его предназначение, а на другой написано название святилища или храма, где он был приобретён. Существуют омамори «общего предназначения», но большинство из них предназначены для какой-то определённой цели: достижения здоровья, любви, успехов в учёбе и т. д. Считается, что омамори никогда не следует открывать, иначе они потеряют защитные свойства. Раз в год их заменяют, чтобы избавиться от неудач прошлого года. Старые омамори обычно возвращают в храм, чтобы там с ними распорядились надлежащим образом.

12) Думаю по концу главы мог возникнуть вопрос какая разница между танцем камико (神子舞 (みこまい)) и танцем мико (巫女舞 (みこまい)).

Танец мико — самый общий и распространённый термин. Обозначает ритуальный танец, исполняемый жрицами в синтоистских храмах. Обычно исполняется во время фестивалей, обрядов очищения или свадеб. Это традиционная форма кагуры.

Танец камико (танец божественной жрицы) же — это менее распространённый, более сакрализованный или возвышенный вариант. Используется, когда речь идёт не просто о жрице, а о божественно избранной деве или пророчице, как, например, в случае с Ицуки-сама. Может подчеркивать, что танец — это не просто ритуал, а проявление связи с божественным, через тело исполнителя. Иероглиф 神 (бог) указывает на сакральность статуса самой жрицы, а не просто на её роль в храме.]

Глава 3: Хиноэнма

[П.п: Хиноэнма — это японский фольклорный ёкай, связанный с любовью, искушением и смертью. Это женский дух, который появляется ночью и соблазняет мужчин, как правило, через сны или иллюзии. Часто это душа умершей женщины, у которой остались неразрешённые чувства любви или страсти или злопамятная женщина, чья страсть/ревность после смерти превратились в проклятие.

Она проникает в дом, вовлекает мужчину в романтическую или сексуальную связь, и высасывает его жизненную силу, что приводит к болезни или смерти.]

— Снова всё переделывать, что ли?

— Да, переделывать.

— Но я же уже один раз сдал!

— После истечения срока сдачи, когда работа уже получила "неуд".

Такой диалог раздавался в одной из старых аудиторий художественного корпуса.

Летние каникулы в университете Сайто длинные — целиком август и сентябрь.

Все ученики Кинуко в прошлом семестре показали отличные результаты. Поскольку её курс был довольно необычным даже по меркам художественного направления, большинство студентов действительно интересовались искусством, и присланные ими работы были по-настоящему самобытны.

Да, кое-где были шероховатости, но поскольку эти изделия не предназначались для продажи, снижать оценку из-за этого не стоило. Если студент посещал занятия и сдавал работу, то даже небольшая задержка не становилась поводом для "неуда", но вот если срок оценки истёк — тут уже ничего не поделаешь.

Именно по этой причине, когда почти вся группа получила "отлично", единственным с «неудом» оказался юноша по фамилии Накацуя. Срок сдачи был во второй половине августа — он с большим отрывом не уложился в дедлайн.

В итоге он снова записался на курс Кинүко в этом семестре. Но просто так принять его старую работу в зачёт второго семестра она не могла.

— Да-да, не начинай, как Сакимори в прошлом семестре.

— Эээх, ну блин...

Наверное, его нытьё стало уж слишком навязчивым, потому что в этот момент вмешался профессор Саноу, решивший прийти на помощь. Он захлопнул книжку по психологии и встал перед ними.

— Что ж, тогда, может быть, в качестве альтернативы сдашь мой экзамен?..

— Я с радостью начну всё с начала, спасибо!

Накацуя тут же взял с вешалки натянутую основу для ткани. Это была окрашенная в светло-зелёный цвет хлопковая нить. В прошлом семестре, из-за жары, он выбрал лён, а теперь студентам предлагали на выбор хлопок или шерсть.

Глаза профессора Саноу слегка потускнели от разочарования. Кинуко в этот момент в который раз подумала:

«Интересно, а какие тесты он вообще даёт?»

***

После окончания занятий Кинуко, как обычно, собиралась разложить свой бенто и поесть прямо в классе, но заметила, что профессор Саноу всё ещё на месте. Она тихо завернула фуросики с обедом обратно: в его присутствии было как-то неловко есть.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Да нет, просто... у тебя есть немного времени?

Вообще, план был такой: пораньше пообедать, потом вернуться в храм, снова перекусить и заняться магазином и прочими мелочами. То есть, вроде и дела есть, но сказать, что срочные — нельзя. Да и по статусу вежливее будет подстроиться под профессора.

— Есть. Что-то хотели?

— Видишь ли… Я как раз сейчас работаю над материалом по твоей родной деревне. Хотел бы, чтобы ты взглянула на черновик — вдруг есть несоответствия.

— …Если просто посмотреть, то, конечно.

— Тогда не могла бы ты пройти в мой кабинет? Там много документов, сюда тащить неудобно.

— Хорошо, — кивнула Кинуко, собрала вещи и пошла за профессором.

***

Кабинет профессора Саноу находился в корпусе педагогического факультета. В отличие от старого корпуса искусств, здесь было чисто и современно. В здании всё ещё слегка пахло растворителем, и следы от тележек на полу сильно бросались в глаза.

— Жадничают, да? До третьего этажа лифтом пользоваться нельзя, — сказал профессор, поднимаясь по лестнице. Его лаборатория находилась на западной стороне третьего этажа.

Когда они вошли, Кинуко сразу почувствовала затхлый запах. Вдоль стен стояли металлические стеллажи, заполненные пожелтевшими толстыми книгами. Этого оказалось мало, поэтому книги были навалены и на парты, и на стулья, даже на пластиковом покрытии на полу.

Тут были не только книги, но и антиквариат вроде керамики и свитков. Были также игрушки из бамбука и разные безделушки, выглядевшие как барахло. Среди более современных книг попадались в основном либо научные труды, либо те самые психологические книжки, которые профессор читал для удовольствия.

Некоторые заголовки книг казались подозрительными: «История колдовства», «Инугами и Кодоку»... Возможно, они и относились к его специализации, но если бы такая литература была найдена у преступника, СМИ точно бы подняли шумиху.

Комната была в полном беспорядке — никак не вязалась с образом аккуратного и интеллигентного мужчины.

Здесь же был и студент, похоже, из его лаборатории. Почему-то в лабораторном халате и с увеличительными очками на лице. Он держал пинцет и уставился на профессора и Кинуко.

— Профессор, мы это точно не успеем. А кто эта девочка? — спросил он, глядя на Кинуко.

По словам «эта девочка» было ясно, что он принял Кинүко за студентку.

— Ха-ха, она — уважаемый преподаватель. Я же рассказывал.

Услышав это, студент сдвинул очки на лоб, задумался — и вдруг хлопнул себя по лбу.

Теперь стало понятно, почему он в халате: на столе лежала старая книга, рядом — бутылки с химикатами. Книга была закопчённой, с нечитаемыми буквами, и, судя по всему, её пытались отбелить.

— Так вы та самая Орихиме, да? Хо-хо…

[П.п: Орихиме (Принцесса Ткачества) из легенды Танабаты. Смотрите 2 главу.]

Молодой человек уставился на Киноко так, будто разглядывал её, и профессор тут же легонько стукнул его кулаком по голове.

— Профессор, я на вас подам жалобу! Это же харассмент по служебному положению!

— В таком случае у тебя — сексуальный харассмент, не так ли?

— Я ничего такого не имел в виду!

Парень снял увеличительные очки и достал из кармана лабораторного халата очки в чёрной оправе.

— Лучше вот, возьмите, — сказал он и протянул профессору внушительную пачку бумаг.

У Кинуко нервно дёрнулся глаз.

— Эм… ведь можно было обойтись кратким изложением отчёта, верно?

Если это краткое изложение, то на быструю встречу это совсем не похоже. Кинуко подумывала, как бы отсюда сбежать. По правде говоря, кроме ткацкого ремесла, у неё не было особых знаний, и она не была настолько умна, чтобы читать такой массив текста.

— Именно так, не хочу тебя обременять. Ах да, хаго́ро́мо вот там, — добавил профессор.

Услышав слово «хагоромо», Кинуко посмотрела в ту сторону. На столе стояла коробка из дерева павловнии, которую профессор открыл. Внутри лежала слегка потускневшая ткань. Видимо, она изначально имела желтоватый оттенок — при должном блеске могла бы показаться золотой. Цвет отличался от привычного жёлтого оттенка куркумы.

Кинуко прищурилась.

— Это?..

Насколько помнила Кинуко, это было очень похоже на хагоромо, которое использовалось в ритуальных танцах мико. Такие вещи могли использоваться десятилетиями, но это казалось ещё старше.

— Это хагоромо, используемое в ритуалах твоей деревни. Правда, ему уже около ста лет.

— …Почему у вас такая вещь?

— Не знаю, подлинник ли это, но купил я его лет двадцать назад в антикварной лавке. Из-за того, что ткань уже потускнела, я достал её довольно дёшево. Продавец, к счастью, не понимал её настоящей ценности, — сказав это, профессор посмотрел на хагоромо. — На деревянной коробке, в которой оно лежало, был штамп святилища Тамамаю. На самом деле, у меня был интерес к твоей родной деревне именно по этой причине.

Кинуко попыталась вспомнить:

— Кажется, я слышала, что когда-то главное здание святилища Тамамаю было ограблено. Тогда украли несколько священных предметов.

Такие реликвии из деревенского святилища не стоят больших денег и легко отслеживаются, так что вор, вероятно, взял их заодно, вместе с ящиком для пожертвований. Бабушка рассказывала, что это было ещё до её замужества — значит, лет пятьдесят назад. В то время она, кажется, служила мико.

Кинуко вспомнила, что каждый раз, рассказывая эту историю, бабушка выглядела раздражённой. Если среди украденного было и это хагоромо — это многое объясняет. Изготовление такой вещи очень сложное — считается, что мастера, способного её соткать, можно встретить лишь раз в сто лет.

— Похоже, это действительно особенная вещь, — сказал профессор.

— Да. Настоящее хагоромо, достойное своего имени, должно сиять золотом.

Причём оно сделано из неокрашенного натурального шёлка.

— Обычными средствами такое невозможно, — заметил профессор.

— Да, если подумать логически, это кажется невозможным, — подтвердила Кинуко.

— Но когда я начал его исследовать, обнаружилось кое-что интересное, — сказал профессор.

Юноша, будто ждал этих слов, передал один лист бумаги. На нём был напечатан какой-то состав.

— Помимо фиброина, основного компонента шёлка, в ткани содержится большое количество кератина и других белков.

— Кератин? — переспросила Кинуко, слегка наклонив голову. — Это что-то знакомое...

— Это основной компонент человеческих волос.

— …

Кинуко посмотрела на потускневшее хаго́ро́мо.

— На вид — совсем не похоже.

— Вот именно. Человеческий волос слишком толстый, чтобы использовать его как волокно.

Тогда почему он там содержится? Говорят, в древности волосы использовали для изготовления верёвок, но для ткачества они не подходили. Даже если пытаться сделать их тоньше — у них есть предел. Современная наука, конечно, может на основе волос сделать синтетические волокна, как у химических тканей, но…

— Когда я подумал о «Журавлиной благодарности», мне стало интересно: как, интересно, журавль мог превратить перья в ткань? — сказал профессор.

— Это очень в вашем духе, — ответила Кинуко.

Казалось бы, он сейчас выдаст научное доказательство, но вместо этого говорит с восторгом о романтике. Юноша рядом весело улыбнулся.

— Ты случайно не знаешь, в чём секрет этого плетения? — спросил профессор.

На это Кинуко смогла лишь натянуть неуверенную улыбку.

— Даже журавль исчезает, когда старик с бабушкой узнают его тайну. А если я расскажу вам секрет и исчезну — вам это подойдёт?

Она сказала это с лёгкой шуткой. Даже если бы знала, как именно это соткано — вслух бы не сказала.

— Ха, ты права, — отозвался профессор, хоть в его взгляде всё равно оставалась капля сожаления. — Если вдруг появится желание — расскажи мне. Тихонько.

Сказав это, профессор аккуратно убрал хагоромо.

— Такое место, как деревня Кинари, действительно достойно интереса, — продолжил он. — Тамафуса-сан тоже должна гордиться своей родиной. Это было невероятно полезное и познавательное исследование. Настоящее сообщество, где все помогают друг другу. Правда, из-за этого тяжело было собирать информацию.

Иными словами — закрытая деревня, враждебная к чужакам. Но при этом, зарабатывать деньги можно было только, продавая сотканное за пределами деревни. Кинуко подумала, что это весьма искажённое место. Она бы никогда этого не поняла, не выйдя за его пределы.

Профессор передал ей толстую пачку бумаги — тот самый отчёт. Нехотя, она перелистнула первую страницу. Там были подробно описаны предания её родной деревни.

— Прямо как история о «Жене-журавле» и легенда о хагоромо, пополам смешанные вместе.

— Да. Это история называется «Принцесса Шелковичный Червь», — сказала Кинуко.

Для Кинуко эта история была знакома с самого детства.

— Давным-давно один юноша из деревни нашёл в лесу прекрасное хаго́ро́мо. Оно сияло золотистым цветом, которого никто прежде не видел, и парень не мог отвести от него глаз. Он забрал хагоромо с собой домой. И тогда, той же ночью, перед ним появилась прекрасная женщина.

Женщина попросила вернуть ей хагоромо. Но юноша сделал вид, будто ничего не знает. Женщина с отчаянием говорила, что без него не сможет жить как прежде, но парень предложил ей остаться жить в деревне.

Во всём, кроме сокрытия хагоромо, юноша был добр к женщине. Он помогал ей, и вскоре они полюбили друг друга. Мужчина обрабатывал поля, а женщина ткала, и этим они зарабатывали себе на жизнь. Ткани, созданные женщиной, были изумительны — они ценились выше всех в деревне.

Время шло, женщина забеременела, и мужчина был счастливее всех на свете. Но по мере того как живот женщины рос, её лицо всё больше бледнело. Мужчина начал беспокоиться и уговаривал её прекратить ткачество, но она не слушала. Вместо этого она вновь заговорила о хагоромо. Мужчина боялся, что если вернёт хагоромо, она исчезнет, и упорно молчал. Эта ложь, возможно, подтачивала и его изнутри — он тоже начал слабеть.

И вот наступил день, когда у женщины начались роды.

Мужчина наконец решился вернуть хагоромо — но было уже поздно. Он умер, так и не отдав хагоромо. Женщина тоже умерла, родив ребёнка. Остался лишь новорождённый младенец, завёрнутый в золотистое хагоромо, и один кокон, упавший на пол.

Внутри кокона находились самец и самка шелкопряда, и именно с них, как говорят, началось разведение шелкопряда в деревне Кинари. Девочка, рождённая в хагоромо, подросла и стала ткать столь же красивые ткани, как её мать. Люди стали звать её «Орихиме» — Ткачиха-принцесса.

***

Вот такая сказка.

Поскольку это старинная сказка, в ней есть нечто смутное и неясное, но это нормально. Давать объяснения и находить смысл — дело таких учёных, как профессор Саноу. Будет здорово, если он когда-нибудь разгадает и загадку хагоромо.

Молодой человек в белом халате, вероятно, и назвал Кинуко «Орихиме» именно по этой причине. Однако Кинуко — не Орихиме.

Она положила отчёт на стол.

— Предание передано верно. Ничего странного в нём нет.

Первые несколько страниц она могла понять и сама. Но основная часть отчёта — это толстый блок анализа и размышлений. Кинуко захотелось поднять взгляд в небо и задуматься о чём-то далёком.

— Вот как. На самом деле, я бы хотел расспросить кого-нибудь постарше, — сказал профессор.

— Наши старики не очень любят говорить об этом. Да и диалект у них такой, что вряд ли вы что-то поймёте.

— Понятно. Молодёжный совет мне помог.

— Ага.

Если кто-то в деревне и проявлял хоть какую-то кооперативность — то это они. Иначе, не предпринимая отчаянных усилий ради внешнего дохода, деревня быстро обанкротится. Это понимают хотя бы они. Хотя средний возраст «молодёжного» совета — около пятидесяти лет.

— Ещё дочка старосты была очень отзывчива, что нас очень выручило.

— Вот как.

— Ты ведь с ней училась, да? Слышал, вы двоюродные сёстры?

— Да, мы учились вместе в начальной школе. Мы родственницы по материнской линии.

В такой вымирающей деревне в одном классе — меньше десяти учеников.

— Сейчас «Орихиме» — это она. Не я. И имя у неё подходящее — Химэка.

Кинуко посмотрела на молодого человека в белом халате. Но он наклонил голову, недоумевая:

— Правда? По атмосфере, мне кажется ты больше подходишь.

— Эй, я ведь с трудом уговорил её прийти. Давай, возвращайся к работе, — сказал профессор, похлопав парня по плечу.

Ассистент недовольно вздохнул, снял очки, надел увеличительное стекло и вернулся к реставрации старинной книги. Несмотря на внешний вид, он работал уверенно, с ловкостью — явно не новичок в этом деле.

— Кстати, ты ведь говорила, что она скоро поедет в Токио?

— Это вряд ли понравится старосте, — усмехнулась Кинуко, вспоминая своего дядю, чрезмерно любящего отца. А его дочь — её двоюродная сестра. Мать старосты была той, кто научил Кинуко ткать. Сам староста унаследовал её упрямый нрав.

Хотя, возможно, стал немного мягче, чем раньше.

— Ну что ж, я уже всё сделала, так что пойду.

Кинуко старалась не смотреть на кипу отчётов и уже собиралась выйти из лаборатории. Однако профессор Саноу с добродушной улыбкой преградил ей путь, держа в руках ту самую увесистую стопку, которую она только что оставила на столе.

— Спасибо. Не торопись с ответом, — сказал он, передавая ей тяжёлые бумаги с такой улыбкой, что отказаться было невозможно.

***

— Что случилось? Это на тебя не похоже, — сказала Куро, заходя в гостиную после мытья посуды.

Кинуко листала потрёпанный словарь японского языка.

— Слова вообще непонятные. Даже в словаре нет.

— Что это?

— Статья профессора из университета.

— А, ну тогда ясно. Если это писал какой-то важный человек из университета, то в словарике для школьников ты такого точно не найдёшь. Такие типы — сплошное самолюбование. Писать простым языком — не их стиль.

— Мне не кажется, что профессор Саноу такой человек… — Кинуко вставила замечание в поддержку профессора.

— Ну, не знаю… Вот ты так послушно всё выслушиваешь, и из-за этого на тебя и свалили все эти неприятности, не так ли?

Куро сказала это с некоторым изумлением и выхватила у Кинуко старый словарь японского языка. Это был словарь, которым она пользовалась долгое время, но, похоже, в этот раз он оказался бесполезен.

— Хочешь, я тебе почитаю?

— …Правда почитаешь?

— Шучу. Такие вещи вообще можно показывать другим? Там же, наверное, какая-то конфиденциальность.

Это ведь всё-таки исследовательский отчёт — может, его вообще нельзя было забирать домой, подумала она, слишком поздно это осознав. Лучше бы она поняла это до того, как приняла его. Теперь только сожалела.

Профессор сам ездил в деревню Кинари ради интервью, так что материал собран добросовестно. Никаких расхождений в содержании нет, всё вроде бы в порядке.

— О, учишься? Вот это редкость.

Широ тоже подошёл, сел рядом с Куро и заглянул в отчёт. Протянул руку и стал лениво перелистывать страницы. Со своей сообразительностью он, похоже, и без слов понял, что на Кинуко свалили какую-то работу.

— Тут разве нет конфиденциальности? В таких исследованиях.

— Сказал и сам читаешь, да?

— Ну… просто так.

С этими словами Широ ухмыльнулся. Куро, увидев это, сморщила лицо.

— Хорошо поработал. Прям идеально.

Широ сказал это с некоторым подтекстом. Он прилип к Куро, а та, недовольно глядя, отталкивала его лицо. Контраст их чёрных и белых волос был занятным, и Кинуко, несмотря на недовольство Куро, смотрела на них с тёплой улыбкой.

— Действительно, слишком идеальное, — сказала Кинуко с улыбкой, закрыла отчёт и убрала его вместе со словарём.

***

Пахнет сочной листвой. Работа ребёнка — рвать листья шелковицы, чтобы кормить шелкопрядов. В начале лета на деревьях созревали плоды, похожие на красную малину, и она ела их как лакомство.

«Наверное, это сон», — подумала Кинуко.

Сознавать, что ты во сне, — странное ощущение.

Маленькая Кинуко облизывала покрасневшие от ягод пальцы и кормила белых гусениц листьями шелковицы. На чердаке старого дома в стиле гассё-дзукури стояли ящики с шелкопрядами, которые просто непрерывно жевали листья.

На нижнем этаже, в открытом пространстве раздавался стук ткацких станков — ткачи работали. Среди них были и совсем юные — один из них, ещё школьник, не собирался поступать в старшую школу, а сразу решил стать ткачом. Никто в деревне не считал это странным.

Это было так же естественно, как головастик становится лягушкой.

Никто не сомневался.

Кинуко тоже была одной из таких — думала, что будет ткать и всю жизнь жить в деревне.

***

— Какой ностальгический сон приснился… — пробормотала Кинуко вслух, сама того не заметив.

На улице ещё было темно. Кинуко медленно поднялась, сложила футон и переоделась из ночной одежды в белое косодэ. Если бы она надела красные хакама, получился бы полноценный наряд мико, но до начала работы она просто перетянула талию узким поясом.

На улицу она обычно выходила в западной одежде, но всё равно — именно в этом виде ей было наиболее комфортно. В таком наряде легче всего работать за ткацким станком.

Говорят, сны под утро — вещие, вспоминала она, так говорил Ооя.

— Под утро мозг активнее, и сны становятся яснее. Но в целом они нужны, чтобы упорядочивать воспоминания, так что неудивительно, что они связаны с реальностью. — так говорил Ооя.

«Да, Ооя остаётся собой, как всегда…»

Наверное, всё это из-за отчёта профессора Саноу.

Кинуко уставилась на отчёт, лежащий на письменном столе. В итоге вчера она даже трети не осилила. Профессор говорил, что подождёт, но Кинуко хотелось закончить побыстрее.

Для начала — утреннее мисоги (ритуальное очищение), то есть очищающая ванна, а потом — за станок. С этими мыслями она вышла из комнаты.

***

После утренней работы за станком и завтрака она собиралась почистить зубы, как вдруг зазвонил дверной звонок.

— Кто бы это мог быть? С утра пораньше — гость, что ли, — зевая, сказал Широ, направляясь к умывальнику. Явно не собирался встречать никого.

Кинуко, смирившись, пошла к двери, всё ещё чувствуя, что между задних зубов застрял шпинат.

На пороге стояли трое молодых людей. В центре — красивая женщина с длинными чёрными волосами, по бокам — мужчина среднего телосложения с немного прищуренными глазами и высокий парень в очках с чёрной оправой.

— Э?..

Сны всё-таки — странная штука, подумала Кинуко. Неужели что-то такое она и навлекла?

Красивая девушка улыбнулась тепло. Лёгкое платье цвета молодой травы было немного не по сезону, но ей очень шло.

— Давно не виделись, Кину-тян… Это ведь ты, да?

Голос, такой знакомый, стал немного ниже.

«Когда я в последний раз слышала его?..»

— Давно не виделись, Химэ-тян. И вы, красно-синий дуэт, тоже.

Если эта женщина действительно Доджима Химэка — Химэ-тян, — то личности двух других сразу становились понятны. Хотя они уже взрослые, черты остались узнаваемыми.

— А нас что, просто так, мимоходом? — сказал мужчина с прищуренными глазами, по прозвищу Ака, по имени Акашима.

— Давно не виделись, — с красивым голосом сказал Ао, по имени Аомура — огромный, как медведь, но больше напоминающий добродушного Мишку, который лакомится мёдом. Из-за своей комплекции голос у него звучал особенно чётко.

Эти трое были ценными молодыми людьми, старательно понижающими средний возраст в деревне Кинари, и в детстве были одноклассниками Кинуко в начальной школе.

— Раз уж так вышло, я вам старинный город покажу, — сказала Кинуко, выводя троицу из канцелярии храма.

В обычной ситуации она бы пригласила их домой и угостила чаем, но ей стало бы неловко, если бы они столкнулись с нелюдимым Ооя. Поскольку храм закончил горячий сезон, а Куро сказала «иди», проблем не должно быть. Куро пообещала сообщить об этом Ооя.

— Всё-таки это город, — сказала Химэка, выйдя из такси с сияющими глазами, разглядывая улицы.

Кто-то когда-то сказал ей не использовать иероглиф «принцесса» (姫) в имени — мол, станет неловко, когда постареет. Но по крайней мере, находящаяся перед Кинуко Доджима Химэка, вполне соответствовала своему имени. Её светло-зелёное платье не по сезону и в оригинале предназначалось для пожилых женщин, но на ней оно смотрелось как настоящее нарядное платье.

Если представить Ака и Ао рыцарями, то это было бы смешно, но если сказать, что они её слуги, то это выглядело бы уместно. Акашима, несмотря на угрюмый взгляд, был заботлив: когда Химэка поскользнулась на гравийной дорожке, он тут же подхватил её. Аомура тем временем жевал соевый пончик, явно купленный в ближайшей пекарне, и наблюдал за ними с доброй улыбкой.

Кинуко тоже взяла маленький пончик. Он оказался вкусным, и она уставилась на Аомуру, пока тот не уступил и не дал ей ещё один. Медвежий парень сдался — и протянул целый пакет. Кинуко начала есть всё, и его лицо застыло в шоке.

— Кину-тян, да ты теперь ешь гораздо больше, чем раньше, — сказала Химэка, оглядываясь через плечо, и её шелковистые волосы легко взметнулись в воздухе.

Она, как обычно, шла, не глядя под ноги, и чуть не споткнулась о мостовую. В старом городе множество достопримечательностей. Хотя здания и не очень большие, но для молодых людей, выросших в сельской местности, они неизбежно пробуждали любопытство.

Акасима и Аомура, хоть и не были такими восторженными, как Химэка, тоже засверкали глазами, когда видели что-то непривычное Если Кинуко внимательно смотрела на Акашиму, тот тут же отворачивался:

— Н-ничего особенного, — бурчал он, отворачиваясь с покрасневшими ушами. Аомура при этом смотрел на него с доброй улыбкой, отчего Акашима начинал злиться и топать ногами.

В глубине души, все трое остались такими же, как в детстве.

— Дальше есть магазин с вкусным варабимоти, идём? Там ещё популярны матча-парфе. Если не любите, есть анмицу с ширатамой. А ещё тут вкусная выпечка. Сейчас как раз выносят свежую. Если подождать до обеда, можно пообедать в рё:тэе, у них хорошее меню за разумную цену. А ещё есть место с секретным блюдом — «маканай-дон». Очень вкусно!

— Погоди-ка. Кинуко, ты чего такая? — сказал Акашима, рассматривавший мусорный бак, закрытый решёткой, с любопытством. Поняв, что это мусорка, он быстро отстранился, смущённый. — Ты всегда была такой обжорой? Я помню, как ты ела шелковицу, пока рот не становился фиолетовым, как у монстра…

Аомура согласно кивнул.

— Точно. Раньше ты только и говорила, что про ткацкий станок, а теперь еда — главная тема, — подхватила Химэка.

Кинуко чуть не сказала вслух: «Ну, у меня ведь не было других увлечений».

— Это из-за болезни, да? — спросил Акашима, не вынимая рук из карманов. Привычка прятать руки от смущения у него осталась.

Слово «болезнь» заставило Кинуко слегка вздрогнуть.

— Наверное. Сейчас еда кажется невероятно вкусной, — с улыбкой ответила она.

— Точно, тут всё выглядит таким вкусным, — сказала Химэка, глядя на витрину с фото мороженого с матча.

Кинуко купила два мороженых, остальные — по одному. Два — это максимум, что она могла унести.

Поднимаясь по мощённой улице, они проходили мимо лавок. Летом здесь висели флажки с рекламой какигори (строганный лёд) и звонкие колокольчики-фурин, но сейчас было ещё рано для багряной листвы и хоть уже и прошло полнолуние пятнадцатой ночи. Межсезонье навевало лёгкую грусть.

Тем не менее, лавка с тэнугуи (традиционными полотенцами) вывешивала на ветру новые дизайны, а в чайной пожилая женщина в кимоно угощала гостей. Как часто бывает с туристами, даже если впереди ещё много лавок, они начинают заходить в каждую с самого начала — и быстро устают.

Увидев большую красную зонт-палатку и лавочку, троица тут же захотела отдохнуть. В чайной, видимо, из-за не сезонного периода было мало посетителей — лишь несколько иностранных туристов. Похоже, они не хотели стоять в длинных очередях популярных заведений.

— А… это… — попыталась сказать Кинуко, но было уже поздно. Все трое зашли в чайную перед ними.

— Что случилось, Кину-тян?

— Что-то не так?

— Сейчас сами поймёте.

Испытания для провинциальных гостей ещё не закончились. Официантка в традиционной одежде принесла меню. Химэка, Акашима и Аомура заглянули в него — и замерли.

— Матча… это же просто порошковый зелёный чай, да?.. Это ведь самый дешёвый пункт в меню, верно?

— А сладости к чаю — всего пара мизерных ракуган… по сути, сахарные комки…

— Три… тысячи… йен… — Это было всего лишь второй раз за день, когда Аомура заговорил. Несмотря на внешность медведя, у него красивый голос. Приятный баритон, хорошо развитый.

Просто им не повезло с выбором заведения. Оно располагалось прямо в центре туристического района, и к тому же зал-татами выходил на японский сад. То есть, половина стоимости — это, по сути, плата за пейзаж.

Хотя все трое и были деревенскими, у них была хоть какая-то осведомлённость. Даже когда покупали матча-мороженое, цена казалась высокой, но они понимали, что это городские расценки — так и должно быть.

На самом деле, для Кинуко это был уже второй визит в это кафе. В первый раз угощал Ооя, так что она тогда не обратила внимания. Предчувствия у неё и сейчас были нехорошие — и, как оказалось, не зря. Действительно дорого.

Хотя Кинуко нельзя назвать особо скупой, но она всё же склонна оценивать всё с точки зрения деревенских цен. В деревне за эти деньги можно поесть в идзакае с безлимитным алкоголем. А тут — чай без алкоголя и два крошечных ракугана — и стоит столько же.

— Город — страшное место…

— Ужасное…

— …

Сейчас уже было неловко выходить, поэтому они заказали матча-сет. Болтливая официанка принесла чай и начала рассказывать об истории чаши и сортах матча. Она утверждала, что чаша — из эпохи Эдо, но Кинуко показалось в её тоне нечто снисходительное.

В немного неловком настроении они потягивали чай. Матча с лёгкой горечью и последующей сладостью — действительно, сам продукт был неплох. И сад был великолепен.

Но всё же — дорого.

— Эй, Кину-тян, — Химэка отставила чашу и посмотрела на Кинуко. Она сидела прямо напротив. — Ты как-то… повеселела.

С этими словами Химэка слегка грустно улыбнулась.

— Как будто вернулась прежняя ты.

Кинуко задумалась: а когда это было — «прежде»?

— Мы же раньше часто гуляли вчетвером.

Химэка и Кинуко — кузины. Химэка — дочь главы деревни, и с ней всегда были эти двое — Ака и Ао, как будто в роли её надзирателей.

В детстве они все играли вместе. Наверное, приятно вспоминать то время — хотя, может, это просто ностальгия. В деревне тогда даже телевизор толком не ловил сигнал. Мобильная связь — вне зоны доступа. Развлечения — как будто из другой эпохи. Они бегали по лесам и полям, ловили рыбу и насекомых. Соревновались, кто больше соберёт листьев для кормления шелкопрядов.

— Кину-тян всегда собирала больше всех, но летом почему-то оказывалась последней.

— Потому что она тогда собирала не листья, а ягоды, — сказал Акашима.

— …

Похоже, он давно раскусил её. Ягоды шелковицы и дикой малины шли в качестве перекуса, а если их было слишком много — делали варенье. Так продолжалось до тех пор, пока им не исполнилось десять лет — потом мальчики и девочки начинали помогать родителям по разным работам.

В деревне Кинари девушки занимались ткачеством, а мужчины — производством шёлка и его окрашиванием. В последние годы начали использовать и покупные нити, поэтому мужчины занялись и другими работами, но у женщин всё осталось по-прежнему.

Кинуко и Химэка попали в женскую ткацкую мастерскую. Ходили в школу, но параллельно считались подмастерьями. Сейчас, глядя со стороны, это, возможно, и нарушало бы закон, но в той деревне это считалось нормой — как продолжение помощи по дому.

С детства они играли с настольными ткацкими станками, так что представляли, что их ждёт. Кинуко нравилось ткать, и она радовалась, когда ей позволяли работать на больших, более сложных станках. Химэка же, наоборот, всегда была медлительной и неуклюжей — ей с самого начала плохо давалось ткачество. Домашние дела ей тоже давались плохо, разве что с готовкой у неё всё было отлично. Её семья всегда хвалила её. Когда приходили к ней в гости, она всегда угощала домашней едой.

Сколько раз Кинуко помогала Химэке после её неудач — уже и не сосчитать. Причём неудачи у Химэки были какие-то особенно нелепые и непредсказуемые, и, благодаря этому, мастерство Кинуко росло быстрее всех сверстников. Спустя год её изделия уже выставлялись на продажу, а через два — ей стали поступать индивидуальные заказы. Конечно, так как она была несовершеннолетней, всё оформлялось на её мать.

Вероятно, мастерство Кинуко росло так быстро потому, что она тратила меньше времени на создание одной работы. Там, где другие тратили месяцы на сложное полотно, Кинуко справлялась за месяц. Ей часто говорили: «Слишком быстро! Не халтурь!», но в её изделиях не было ни единой ошибки.

Если уж Кинуко и могла чем-то гордиться, так это своей техникой — быстрой и точной работой на станке. Её всегда хвалили: «У тебя руки золотые».

— Кину-тян, ты стала ткать лучше всех. Мне было так неловко.

— Ну, ты ведь при этом каждый раз приносила запутавшийся челнок. — Кинуко до сих пор не понимала, как можно было так запутать инструмент, который просто должен скользить между основными нитями. — Ещё и просто завязывала порванные нити и продолжала ткать.

— П-просто перепрясть их было так трудно…

Это ведь не вязаный вручную шарф — если сделать так, узел будет выглядеть неопрятно. Нужно распустить и заново скрутить нити, чтобы соединение было аккуратным.

— Ну да, у принцессы (Химэ) с рукоделием всегда было плохо, — согласился Акашима.

Аомура в ответ молча кивнул.

Видимо, слова друзей задели Химэку: она надулась, а потом быстро закинула в рот сладость к чаю. Ракуган из васамбона, наверное, тут же рассыпался у неё во рту.

— Но, Химэ-тян, ты же хотя бы готовишь очень вкусно! — добавила Кинуко.

— Это правда, ты хорошо чувствуешь сочетания и специи. Даже моя мама тебя хвалила. Сказала, что за твою стряпню не стыдно, — одобрительно сказал Акашима.

Аомура энергично закивал.

— Только это? — Слегка обиженно прищурилась Химэка, и трое замялись, поняв, что сказали лишнего. — Ну и ладно. Я тогда ещё больше буду стараться в готовке, — сказала Химэка и отобрала сладости из васамбона у Акашимы и Аомуры, съев их сама.

— Хотя, вообще-то, это было весело, — вставила Кинуко.

Она любила ткать и уже привыкла заботиться о Химэке. Но, если говорить о приятных воспоминаниях о деревне, для Кинуко они заканчивались на начальной школе.

Химэка запила ракуган матча, как будто смывая его, поставила чашку и пристально посмотрела на Кинуко.

— Эй, Кину-тян. Ты ведь уже выздоровела, правда?

Она посмотрела немного снизу вверх. Химэка не осознавала, что такой взгляд может восприниматься как кокетство. Она делала это совершенно неосознанно — и именно в этом была её опасность.

— Может, ты вернёшься в деревню?

Она улыбнулась, словно говоря: "Тогда мы снова все вместе будем играть".

Кинуко не ненавидела Химэку. И красно-синюю парочку — тоже. И ткачество она любила.

Но это всё — до окончания начальной школы, когда она ещё ничего не знала.

Кинуко нельзя назвать особенно умной. Она всё время пользовалась словарём для младших школьников и с трудом понимала даже статьи профессора Саноу. На сдачу экстерната за старшую школу ушло шесть лет. До этого её последнее образование — только средняя школа. И это при том, что она читала лекции для студентов. Забавно.

И то — если бы она хоть действительно окончила среднюю школу.

Кинуко помнила, что ходила в ту же начальную школу, что и эти трое. Но вот о совместной учёбе в средней школе — воспоминаний не было.

Она появилась там только на церемонии поступления. И поразилась количеству учеников, равному почти населению всей деревни. И всё — больше она туда не ходила.

Официально — по болезни.

Странное дело. Можно ли окончить среднюю школу, посетив её всего один раз? До Кинуко это дошло лишь спустя два года после того, как она покинула деревню и начала учиться, не выпуская из рук словарь.

До того она считала обычаи деревни нормой. Её так приучили.

— Если ты вернёшься, думаю, все в деревне обрадуются, — сказала Химэка.

«Правда ли это?» — подумала Кинуко.

Химэка, может, и обрадуется. Но лицо Акашимы, на которое она украдкой посмотрела, было откровенным — ему было явно не по себе, когда он смотрел на Химэку. Если бы она пришла только с Аомурой, который умело скрывал эмоции, — возможно, всё было бы иначе. Но сейчас Кинуко стало ясно, как к ней на самом деле относятся в деревне.

Событие девятилетней давности — никто из деревенских не может к нему относиться спокойно. Кинуко, как его непосредственный участник, не может оставаться в деревне.

Даже если она — жертва.

Об этом не говорят вслух.

Похоже на старую сказку. Братья Гримм писали суровые истории, но со временем они стали "мягкими", подходящими для детей. А тогда все они были детьми. Интересно, кто из этой троицы и насколько знает правду…

— Мне кажется, это странно, что я — Орихимэ. Мне это не по статусу, — пробормотала Кинуко.

— Пусть будет Кину-тян. Ты ведь лучше подходишь,— ответила Химэка.

— Но ведь "принцесса" без роли принцессы — это странно. Мне достаточно быть, как по имени, тутовым шелкопрядом, — добавила она с улыбкой.

[П.п: Имя Кинуко можно перевести как 絹子 — «шёлковая девочка», «дитя из шёлка».]

Химэка — "принцесса", Кинуко — "шёлкопряд". Быть укутанной в кокон и спать днём — несравненное счастье.

— Но... я уже...

Лицо Химэки омрачилось.

— Я скоро выхожу замуж.

По возрасту — вполне логично.

Но, хотя это вроде радостная новость, на лице Химэки не было ни капли улыбки.

***

— Я дома, — сказала Кинуко, снимая обувь и аккуратно ставя её у входа.

— С возвращением! Сегодня на ужин — скумбрия!

— Заверни и оставь.

— Ты серьёзно?.. Остынет ведь! Я её в солодовом соусе мариновала, старалась, вкусно же получилось!

Из кухни доносился голос Куро — необычно взволнованный. Вслед за ним — аромат, от которого текли слюнки.

На мгновение Кинуко поколебалась... но всё же направилась в свою комнату.

***

В традиционной японской комнате площадью двенадцать татами, кроме японского стола и ткацкого станка, ничего не было. На столе лежали отчёт профессора и видавший виды словарь японского языка.

Кинуко поставила сумку, открыла шкаф, вытащила оттуда футон — и просто уткнулась в него лицом.

Трое её друзей остановились в гостинице возле станции. Нетрудно было представить, как Химэка в панике обнаруживает, что забыла ключ в номере, и автоматическая дверь захлопнулась. Акашима будет суетиться вместе с ней, а Аомура, ничего не говоря, спокойно решит проблему.

Хотя они могли бы остановиться в помещении при храме, от этой идеи, похоже, отказались. Судя по первоначальной реакции Кинуко, такое было бы слишком внезапно.

Отец Химэки, вместе с главой деревни, исполняет обязанности жреца в храме. Если спросить, допустимо ли это, то в деревне Кинари — вполне. Раньше в других деревнях тоже было обычным делом, что староста совмещал эту роль, но со временем это изменилось. Об этом как-то рассказывал Ооя.

Хотя храм в Кинари — главный, а этот — его филиал, именно Ооя построил нынешнее здание при храме. Точнее, Ооя, до принятия сана жреца, пожертвовал средства на его постройку.

Если честно, Кинуко была рада, что друзья остановились в гостинице. Хоть и было приятно их повидать, усталость от общения оказалась сильнее. Прошедшие двенадцать лет превратили друзей детства в почти чужих людей. Это вызывало у Кинуко сложные чувства, а заодно и отвращение к самой себе за такую чёрствость.

Сколько времени прошло, пока она лежала, уткнувшись лицом в футон? Она будто задремала, пребывая в полубреду. Как же было бы легко жить, если бы, как шелкопряд, можно было только есть и спать. Когда она это осознала, из полуоткрытого рта почти потекла слюна.

И тут, когда раздался громкий звук, она действительно испугалась.

— Я вхожу!

Сквозь сонные глаза она увидела, как кто-то в маске “но” смотрит на неё сверху вниз. В руках у него был поднос с едой, как обычно.

На удивление, это был Ооя.

— Думаю, так врываться — не очень хорошо.

— Ты сама всегда вот так входишь в мою комнату.

Ооя сел на корточки и взял палочки. Он отделил кусочек рыбы и вложил его в полуоткрытый рот Кинуко. Она была нежная и солоноватая от солёного кодзи. Когда он сунул ещё рыбы, во рту стало солоно. И в этот момент он ещё и рис засунул — в самый неподходящий момент.

Кинуко начала жевать. Изысканная приправа вызывала обильное выделение слюны.

Тогда Ооя вложил палочки в её руку. Она, наконец, сама подхватила рис и отправила его в рот. Еда, приготовленная Куро, как всегда, была вкусной. Как же невежливо было заставлять её провести ночь в холодильнике.

Увидев это, Ооя недовольно поморщился:

— Не заставляй меня всё за тебя делать. Ешь как положено.

— …

Кинуко была занята жеванием. Маринованный дайкон тоже был в меру солёный и отлично подходил к рису.

— Снова откормить тебя — то ещё дело, — пробормотал Ооя.

И тут снова, как утром, прозвенел звонок у двери.

Причём, с каким-то странным упорством. Стоило никому не открыть в течение тридцати секунд после первого звонка, как кто-то нажимал снова и снова — прямо как хулиган из начальной школы.

Кинуко была занята едой. Ооя обычно не выходит встречать гостей. Широ и Куро игнорируют звонки. В итоге первым сдался Ооя.

Кинуко отложила палочки:

— Я пойду, как только доем.

— Ешь спокойно. А потом иди спать.

Хозяин мягко хлопнул её по голове, забрал со стола толстую стопку бумаг — отчёт профессора.

— Ты что, его читать собрался?

— Ага, дашь почитать от нечего делать.

— Обязательно верни, ладно?

Кинуко решила оставить это Ооя и продолжила есть.

***

— Ну, долго ещё?! — Акашима ворчал у входной двери.

После бесчисленных нажатий на звонок, наконец, дверь открыл молодой парень с безжизненным лицом. Он выглядел лет на двадцать с небольшим, возможно, был ровесником Акашимы или даже моложе. Среднего роста и телосложения, с симпатичными чертами, но с каким-то отталкивающим выражением лица. Безэмоциональный взгляд, белый кимоно-подобный наряд и длинные волосы, собранные сзади в пучок, создавали ощущение, будто он обитатель какого-то потустороннего мира.

— Вы кто?

От его явного нежелания общаться Акашима немного раздражённо скривился, но всё же попытался быть взрослым. Хотя, если честно, уж кто-кто, а он сам вёл себя совершенно по-хамски, бесконечно нажимая на звонок.

— Насколько мне известно, это дом женщины по имени Тамафуса Кинуко.

Он как бы невзначай намекнул: а ты-то что здесь делаешь? Парень в ответ хмыкнул и усмехнулся:

— Нет, это не так. Это — канцелярия филиала храма Тамамаю в Сайто.

Сказал он это с таким видом, будто проверял, что тот знает, и у Акашимы стало подкипать. Хоть он и был вспыльчив по натуре, остатки разума всё ещё позволяли ему говорить вежливо:

— В таком случае, находится ли она сейчас в этой канцелярии филиала?

Парень лишь усмехнулся. В руке у него была какая-то толстая пачка бумаг, которой он лениво обмахивался, будто веером. В заголовках на первой странице мелькали знакомые слова…

— Это значит…

— Ага. Похоже, профессор из нашего университета поехал в деревню Кинари. Ты пришёл из-за этого? Или случилось что-то ещё?

Молодой человек внезапно перешёл на неформальный стиль речи. Это почему-то вызвало у Акашимы раздражение. Можно сказать, он был вспыльчив, но такая уж у него натура.

— Эй, позови Кинуко, — так же без церемоний сказал Акашима.

— Ты вообще понимаешь, почему нельзя просто так пускать мужика к женщине посреди ночи?

— Да ты сам кто такой вообще?

— Это сейчас неважно. Лучше скажи, зачем ты пришёл?

Похоже, он не хотел говорить, и не собирался. Акашима даже подумал, не ударить ли его для начала, но решил, что это крайняя мера.

— Мне нужно поговорить с Кинуко.

— О чём?

— Мне обязательно это объяснять? — Акашима стиснул зубы, почти скрежеща ими.

— Если речь идёт о деле девятилетней давности, я могу рассказать вместо неё.

От этих слов Акашима распахнул глаза.

— Ты!..

— Тише. Люди вокруг спят.

Хотя он сказал, что это обеспокоит соседей, но от ближайших домов до вершины холма, где стояло святилище, было довольно далеко. Но слова этого человека заинтересовали Акашиму.

— Пойдём в другое место. И, слушай, я при одном условии расскажу — ты не спрашиваешь ничего у неё. Если согласен, — поговорим.

Не спрашивать у Кинуко было невозможно. Она была непосредственно связана с тем делом. Лучше всех знает, что тогда случилось. И всё же этот тип говорит так, будто знает больше.

Акашима задумался и решил пока послушать его.

Когда Акашима кивнул в знак согласия, мужчина махнул ему: «Иди сюда», и повёл к главному зданию храма, примыкающему к канцелярии. Они сняли обувь и поднялись внутрь. На тёмном полу комнаты примерно в двадцать татами мерцали два блестящих пятнышка.

— Эй, уйди с дороги, — сказал мужчина, включая свет.

На полу растянулся белый кот. Он стал отгонять его рукой, но тот, не обращая внимания, продолжал валяться на полу, показывая живот. Хотел, чтобы его погладили, но в глазах его сверкнул звериный блеск — и Акашима убрал протянутую было руку. Кот сузил глаза с разочарованным видом — хотел укусить, видимо.

Мужчина бросил подушки для сидения небрежным движением, будто не столько для Акашимы, сколько чтобы согнать белого кота. Кот выглядел нагловато, его шерсть была блестящей, а морда — выразительной.

Когда Акашима сел, молодой мужчина положил перед ним стопку бумаг. Имя, знакомое по предыдущим событиям, вновь мелькнуло: профессор, приехавший в деревню Кинари два месяца назад. Сначала мэр деревни слушал его, но узнав, что он знаком с Кинуко, перенаправил его к Акашиме и остальным.

Потому что само имя Кинуко в деревне было под запретом. С тех пор как девять лет назад случилось то происшествие. Даже её родители не произносили её имени.

Это ужасно, но, вероятно, иначе им было не выжить в деревне. Так позже объясняла Химэка.

Акашима хотел узнать об этом больше.

— Что ты имел в виду, говоря, что знаешь о том происшествии?

Он даже не пытался больше говорить вежливо. Парень в белых одеждах спокойно это воспринял.

Инцидент девятилетней давности. Все, кто тогда жил в Кинари, знали об этом. Взрослые молчали, чтобы не услышали дети, но по атмосфере и так было понятно.

— Расскажи, что знаешь. Просто — скажи.

— Зачем?

— Ты сам предложил. Тогда логично, что ты первый и начнёшь говорить.

Раздражённый вызывающей манерой парня в белом, Акашима всё же стал вспоминать произошедшее.

***

Это случилось девять лет назад в храме Тамамаю в деревне Кинари.

Храмом тогда заведовала бабушка Химэки и Кинуко. В тот день, видимо, был какой-то праздник, и трое влиятельных жителей деревни тоже пришли в храм.

Бабушка этих двух была выдающейся ткачихой, и до того, как выйти замуж за прежнего главу деревни, она носила звание "Орихимэ" — "ткачихи-принцессы”. Незамужняя, лучшая в деревне мастерица ткачества — таков был образ Орихимэ, и после "отставки" такие женщины часто становились служителями святилища.

Ткани из Кинари пользовались спросом у некоторых коллекционеров и продавались дорого. Особенно те, что были сотканы Орихимэ. Их приятная на ощупь текстура якобы очищала душу, и священники тоже ценили их.

Однако из-за оттока населения в деревне стало трудно найти хороших мастеров, и место Орихимэ часто пустовало. Тогда бывшие Орихимэ снова садились за ткацкий станок. В то время также не было подходящего кандидата на роль новой Орихимэ, и место оставалось вакантным.

Трое влиятельных мужчин были связаны с продажей тканей Орихимэ. В тот день, видимо, обсуждали именно это.

Тогда Акашима знал немного. Лишь то, что слышал краем уха из разговоров родителей.

Говорили, что один постоянный заказчик, ранее заказывающий кимоно из тканей Кинари и особенно из тканей, сотканных Орихимэ, начал искать альтернативу — якобы нашёл материал получше. Эти разговоры ходили уже несколько лет.

Но ничего нельзя было поделать — в деревне не осталось достойных ткачей. Были опытные мастера, но ни один не тянул на уровень Орихимэ.

Когда-то ходили слухи, что Кинуко станет следующей Орихимэ. Но, вскоре после поступления в среднюю школу, она заболела и с тех пор находилась на лечении. Говорили, что она не ходит в школу и лежит в отдалённой больнице.

Химэка несколько раз собиралась навестить её, но в итоге так и не сходила ни разу — три года средней школы пролетели, и всё. Химэка, которая тогда была очень привязана к Кинуко, переживала это тяжело.

В ту ночь бабушка и трое уважаемых людей деревни собирались на разговор, и, как обычно, Химэка зашла в канцелярское помещение при храме. Храмом управляла, в основном, бабушка Химэки, а уборку и другие мелочи делали прихожане — этого было достаточно. Поэтому прихожане, помогавшие в тот день, уже разошлись, и четверых (бабушку и троих влиятельных мужчин) никто больше не видел.

Что они обсуждали — неизвестно. И уже не узнать.

На следующее утро, когда они не вернулись домой, слуги влиятельных семей пришли в храмовую канцелярию. Но сколько бы их ни звали с крыльца — никто не откликался. В то же время появился ещё один посетитель, пришедший по делам к тем четырём, и, получив разрешение от деревенского старосты, они вскрыли замок и вошли внутрь.

Ни в гостиной, ни на кухне, ни в спальне, ни, конечно, в большом зале, где обычно проходили собрания, никого не было. Зато на месте остались следы распития алкоголя, всё было брошено как есть.

— Куда они подевались?.. — удивлялись посетители.

И тут послышалось: тон-тон, клан-клан — ритмичный стук.

Источник звука — кладовая. Её двери были открыты, звук шёл оттуда. Все подумали, что, возможно, четверо находятся там. Заглянув внутрь, они действительно увидели искомых четырёх человек.

Но открывшаяся картина оказалась ненормальной.

Один человек, сжав горло рукой, судорожно трясся, из его рта текла рвота. Трое других — неподвижные тела.

И — ещё один: ребёнок, как ни в чём не бывало, продолжал ткать, напевая детскую песенку. Заметив посетителей, ребёнок слабо улыбнулся… и упал без сознания.

Ткань на ткацком станке была как раз завершена. Она слабо мерцала золотистым светом.

***

— А ведь это была Кинуко, которая, по идее, должна была находиться в больнице на лечении…— разболтали местные сплетники, и однажды это дошло до Акашимы.

Он напрямую спрашивал родителей и деревенского старосту, но те молчали. Насколько всё это правда — неизвестно. Но такова была суть происшествия, которое знал Акашима.

Трое в том помещении были мертвы. Оставшаяся — бабушка Кинуко — впала в кому и так и не очнулась.

— В итоге, не приходя в сознание, бабушка вскоре умерла. Почему Кинуко была там? Почему четверо оказались в таком состоянии? Я просто хочу это выяснить, — сказал Акашима.

Парень перед ним почесал подбородок. Белый кот позади него зевнул, почесав себя задней лапой за ухом.

— То есть, ты думаешь, Кинуко что-то сделала? — спросил он.

— Нет, не совсем. Всё закончилось тем, что причиной признали пищевое отравление.

На месте были найдены грязные тарелки. На кухне была использована сковорода, потом вымыта и оставлена в раковине. Готовили печень с нирой — китайским зелёным луком, но вместо лука использовали листья нарциссов.

До цветения нарцисс действительно напоминает ниру. За храмом был маленький огород, где прихожане сажали разные растения. Там росли и нарциссы, на стеблях которых были видны следы от ножниц.

— Ну и пусть, разве этого недостаточно? — сказал собеседник.

— Пищевое отравление — да. Но почему Кинуко была там?

К тому же, она единственная осталась невредима, продолжая ткать на станке. Из-за этого происшествия возник ещё один странный слух.

— Когда Кинуко только попала в больницу, пошёл слух…

— Какой?

— Что в неё вселилась лисица.

Это казалось полной чепухой. Акашима и Аомура опровергали это, и больше всех отрицала, конечно, Химэка.

Деревня была старомодной. Если бы такие слухи распространились, семью Кинуко бы стали сторониться. Но благодаря происхождению — она была внучкой деревенского старосты — слухи быстро сошли на нет. Её бабушка, вероятно, жалея внучку, каждый месяц передавала деньги на лечение. Окружающие приняли это за подтверждение о серьёзной болезни.

Вот только родители Кинуко жили, как ни в чём не бывало, будто у них и не было дочери вовсе. И когда выяснилось, что Кинуко оказалась тогда в том месте, ситуация приняла иной оборот.

Её объявили женщиной-лисой, кицуне, которая прокляла и убила добрую бабушку. Став объектом таких взглядов, в деревне жить было уже невозможно. Кинуко пришлось покинуть деревню и начать новую жизнь в этом удалённом филиале храма.

— Хм. Значит, ты пришёл проверить, проклята ли "проклятая девушка" на самом деле? — спросил парень.

— …Да, — ответил Акашима.

Парень усмехнулся с насмешкой.

— Не верю, — бросил он.

Насмешливый тон заставил Акашиму почти вскочить с места, но тут раздался ленивый "мяу". Белый кот подошёл и шлёпнул его лапой по колену, словно говоря: «Успокойся». Акашима нехотя сел обратно.

Юноша прищурился ещё сильнее:

— На самом деле ты же хочешь, чтобы всё это мистическое оказалось неправдой, не так ли? Тогда можно будет свалить всё на суеверия, избавиться от скучных деревенских традиций. Ты просто хочешь получить подтверждение этому?

Акашима с трудом сглотнул.

— Разве ты не ищешь материал, чтобы разрушить клетку под названием деревня, потому что сам по себе ты не можешь её разрушить?

— Что ты мелешь?

Он хотел возразить, но получилось с вопросительной интонацией. Однако одновременно Акашима почувствовал, как в нём что-то щёлкнуло. Он понял, почему ему нужно выслушать Кинуко, — осознал это только теперь, когда услышал от другого человека.

— Расскажу тебе одну историю.

— Она имеет отношение к тому, что я хочу узнать?

— Не знаю, имеет ли. Но в любом случае, не так много таких добрых парней, которые готовы выслушать тебя среди ночи и даже без платы за консультацию. Между прочим, за мои истории порой предлагают кучу денег.

Похоже, этот молодой мужчина был весьма самоуверен. Белый кот снова ударил Акашиму по колену передней лапой, и тот спокойно сел.

— Ты слышал о ёкае по имени Хиноэнма?

— С чего ты вообще вдруг такое спрашиваешь?

— Просто ответь. Если ты не совсем идиот, то позже поймёшь, зачем я это спросил.

От этого вызывающего тона у Акашимы дёрнулся глаз, но он сдержался.

— Не знаю. Кажется, слышал, но не уверен.

Он ответил честно. Хоть он и не понимал, к чему клонит собеседник, чувствовал: если сейчас не выслушает — дальше не продвинется.

— Тогда, может, знаешь Дацзи или Тамамо-но-Маэ?

— Кажется, обе они стали нарицательными именами для "коварных женщин". Если только об этом — то да, знаю.

— Верно. По одной из версий, обе были лисицами с девятью хвостами. Но сейчас не об этом. Главное, что обе были злодейками. Они очаровывали мужчин своей красотой и вели их к гибели. Но такие женщины — вовсе не редкость. Даже если не считать их ёкаями, в этом мире их пруд пруди.

С этими словами мужчина опустил взгляд. Казалось, он смотрел на белого кота.

— Настоящий страх вызывает не нечто нематериальное. По-настоящему страшны люди, которые такие вещи претворяют в жизнь. — Он говорил как бы поучительно. Несмотря на молодую внешность, в его словах чувствовалась тяжесть прожитых лет. — Ну, хватит болтать ерунду. Перейдём к делу. Я ведь не видел всё в реальном времени. То, что я знаю, — это лишь предположения, сделанные на основе остатков данных и последствий.

Хотя внешне он выглядел словно из другой эпохи, но говорил неожиданно современно. Он медленно встал и направился к полке с подношениями в полутёмной комнате. Покопавшись, достал оттуда блокнот, развернул его и показал Акашиме.

Там были сплошные цифры. Даты и два числа с точностью до десятых, а также заметки, занимающие полстраницы.

«2 апреля — 146,1 и 28,5».

«Что это за цифры?»

В примечаниях были подробные записи — как в дневнике наблюдений. Это напоминало дневник воспитания, который вела двоюродная сестра Акашимы.

И тогда он понял, что означают две цифры. Рост и вес. Если так, то вес был удивительно мал.

— Это я записал. Противно, да? Фиксировать такое… Но иначе никто не поверит.

Это действительно дневник наблюдений. На каждую дату — краткое описание состояния.

— Сначала было тяжело откормить. Ела — и тут же её рвало. Видимо, растили её как вегетарианку — мясо вообще не шло. А человек — всеядное существо, без белка вес естественным образом падает. Витаминов тоже не хватало, возможно, из-за отсутствия солнца.

— Что это всё значит? — Акашима не мог понять, почему больной человек оказался в таком состоянии.

— Я говорю прямо. Ни одна больница не доведёт ребёнка до такого. Единственное, что можно тут назвать болезнью, — это тяжёлая форма недоедания, лёгкий рахит (остеомаляция) и анемия. Ещё были пролежни, скорее всего, из-за того, что её долго заставляли находиться в одной позе.

— Не может быть… такая больница…

— Я же говорю — это не была больница. — Мужчина раздражённо захлопнул блокнот. — Её держали взаперти. Так понятнее будет.

«Почему Кинуко оказалась в том месте? Действительно, если так подумать… Нет, но зачем?..» — Акашима нахмурился.

Мужчина холодно обратился к сбитому с толку Акашиме:

— Ты ненавидишь деревню, устал от её устаревших традиций. Но всё равно не можешь полностью от неё оторваться. Поэтому и не замечаешь очевидных вещей. Как ни крути, но ты всё ещё полон деревенских обычаев

— …

Слухи о том, что она одержима лисой.

Слухи, что она серьёзно больна, и к ней никого не пускают.

Насколько он сам верил этим слухам?

Почему не догадался посмотреть под другим углом?

— С тех пор как она пришла сюда, я ни разу не видел, чтобы она выражала хоть какую-то привязанность ни к родному дому, ни к родителям. По крайней мере, с моей точки зрения.

— Ты хочешь сказать… семья Кинуко… продала её?

Её родители вели себя так, будто Кинуко никогда не существовало. Видел ли он их хоть раз навещающими её?

Всё, что казалось незыблемым, рушилось.

Акашима встретился с Кинуко впервые за двенадцать лет — с самой церемонии поступления в среднюю школу. Лицо Кинуко с детства выглядело немного взрослее, и в ней было что-то очень похожее на Химэку, поэтому, даже повзрослев, она была легко узнаваема.

Он думал, что она выздоровела, и что теперь, вне зависимости от неприятных слухов, спокойно живёт здесь. Акашима вспомнил, какой была Кинуко днём. Хотя она улыбалась так, будто радовалась встрече, в её лице часто появлялось странное, пустое выражение.

Он наблюдал за этим с лёгким раздражением. Он испытывал зависть — думал, что она вырвалась из пут деревни и живёт беззаботно. Наверное, потому он и решил навестить её в одиночку, ничего не сказав ни Химэке, ни Аомуре.

Чтобы хоть немного её счастья досталось Химэке.

Для Химэки, которая выходит замуж за мужчину, чьего лица толком не видела, ради спасения деревни.

Он пришёл ради этого.

— Что Кинуко заставляли делать все три года в средней школе?

Акашима пытался собрать кусочки правды. Мужчина, которому был задан вопрос, не проявил раздражения — это, по всей видимости, означало, что он попал в точку.

— Ничего не изменилось. Старуха всё это время заставляла её ткать. Заперла в пустом помещении, без ничего, кроме ткацкого станка.

Целыми днями она только и делала, что сидела за ткацким станком. Кожа становилась бледной от отсутствия солнца. От постоянного пребывания в одной позе появлялись пролежни.

— Как думаешь, что будет с человеком, если он три года проведёт вот так, не контактируя с внешним миром?

— …Сойдёт с ума, наверное.

Зачем делать такое? Он знал, что Кинуко талантлива, как ткачиха. Но разве этого достаточно, чтобы подвергать её такому?

«Всё-таки она родственница. Неужели есть причина обращаться так с собственной внучкой?» — думал Акадзима.

Ответ на этот вопрос дал тот самый неприятный тип.

— А если сказать, что это Синдзи? — Он хлопнул по толстому отчёту. — Это ритуал вселения божества.

— Синдзи…

Внезапно всё внутреннее чувство противоречия у Акашимы улетучилось.

Поступки, которые в нормальных условиях можно счесть безумными, — стоит назвать их «синдзи», божественным обрядом, и они сразу получают оправдание. Акашима всё ещё был частью той деревни — настолько, чтобы принять это объяснение.

Старая легенда о деревне Кинари: сказание о небесной деве из деревни шёлковых коконов.

Да, можно сказать, что это просто сказка. Но, живя в той деревне, ощущаешь: что-то в основе этой легенды есть. Что же думала об этом та, что глубоко верила в это — бабушка Кинуко, жрица?

Акашима схватился за лоб и закусил губу.

Он слышал однажды: чтобы стать Орихимэ нужно принять в себя дух первой небесной девы. Для этого нужен особый обряд. После обряда Орихимэ сотворяет золотое оперение — мифическое одеяние.

Но он считал, что это всё в далёком прошлом и давно уже не практикуется. Именно поэтому он не рассказывал о нём профессору, который приехал в деревню, и в отчёте перед ним тоже вряд ли было что-то подобное.

— То, что это исчезло, не удивительно. Раньше, может, и прокатывало, но в наше время, когда у всех есть нормальные документы и учёт, провернуть такое невозможно. Все эти ритуалы почти всегда заканчиваются провалом. Человек либо слабеет, либо сходит с ума.

И Кинуко — один из таких результатов.

Сколько же знает этот человек?

Кем он вообще является?

Если это филиал храма Тамамаю, то здесь должны служить родственники из деревни Кинари. Или Акашима просто о нём не знал?

Он прищурился, разглядывая мужчину. Манера этого мужчины — ленивая, высокомерная. Тот уже сидел, скрестив ноги, подперев щёку рукой.

— А? — Акашима вгляделся.

В лице мужчины, опустившего взгляд, было что-то до боли знакомое. Где-то он его уже видел. Что же это вспоминается сейчас? Мужчина посмотрел на Акашиму с видом «и что ты уставился?» — и он отвёл глаза.

— …Почему, если ритуал вселения почти наверняка неудачен, его всё равно проводят?

— Это не обязательно провал.

Мужчина продолжил:

— Знаешь, в художественных произведениях часто бывает: когда человек не может принять реальность и создаёт себе вторую личность, чтобы выжить?

— Ты о раздвоении личности? Разве это вообще реально?

Мужчина не дал прямого ответа, просто неопределённо развёл руками.

— Я не специалист. И вообще, есть оно или нет — не важно. Главное: если происходит нечто подобное, как это воспринимают окружающие? Вполне можно поверить, что в тело вселился бог. Разве это не то, что вы в деревне называете Орихимэ?

— … — Акашима со злостью ударил кулаком по полу. Белый кот рядом мяукнул недовольно, как бы говоря: «не шуми», — и отошёл подальше. — Взрослые знали об этом?..

— У неё в документах последнее образование — окончание средней школы. А в больнице — фиктивные записи о госпитализации. Это значит, что вовлечённых в это было немало.

Четверо, находившихся там. Бабушка Кинуко и старейшины деревни. Если возможно было фальсифицировать документы, значит, и школа, и медицинские учреждения тоже были замешаны.

— Делать такое — это же ненормально!

Жертвовать одной девочкой ради деревни, ради создания Орихимэ — это возмутительно. И в то же время сердце Акашима сильно забилось.

Что бы произошло тогда, если бы главные организаторы заточения не отравились пищей? Тогда бы Кинуко так и осталась бы запертой в тесной ткацкой хижине и, возможно, умерла бы. Даже если бы её нашли, если бы это были местные, знавшие суть дела, они могли бы снова её запереть.

Это было случайностью.

«Просто повезло. Нет, вообще-то… действительно ли это была случайность?»

— Это было не только религиозным обрядом. В то время один отбитый ублюдок скупал всё подряд. Работы той самой девочки, — сказав это, мужчина слегка приподнял подол своего белого кимоно.

По характерному блеску было видно, — это была ручная шелковая ткань.

— …

— В день происшествия этот идиот приехал в деревню Кинари. Ему срочно понадобилась новая одежда — и он устроил скандал.

Акашима вспомнил: конечно, он уже видел его лицо раньше. Это было давно, почти десять лет назад, в марте. Из окна второго этажа он заметил молодого незнакомца в кимоно. Тот шёл с сопровождающими — запомнился своей манерой держаться.

Это было то же самое лицо.

И только сейчас Акашима понял, что этот мужчина старше его.

Старейшины деревни не хотели терять богатого клиента. Но при этом они не могли официально использовать в тяжёлом труде несовершеннолетнюю, не окончившую обязательное обучение. И вот тут обряд оказался, как бы цинично это ни звучало, настоящим подарком судьбы.

Ради сохранения финансовых источников и ради удержания клиента они прибегли к ужасно жестокому решению. Кинуко была принуждена к труду. Интересно, что думала её бабушка, глядя на истощённую внучку? Может, она успокаивала себя, считая это необходимым ради ритуала?

Словно шелкопряд. Кормят листьями, он прядёт нить, а потом его используют.

Акашима злился на самого себя за то, что жил себе спокойно, ничего не зная. Что бы подумала Химэка, если бы узнала это? Узнав, что её бабушка так жестоко поступила с Кинуко… Это бы её сильно ранило.

Пытаться скрыть это, выдумывая оправдания, — это просто эгоизм. И Акашима остро это осознал.

— Давай подытожим всё услышанное?

— Нет, не надо.

— На всякий случай послушай.

Кинуко была заточена ради ритуала и ради пользы деревни. Поскольку должен был приехать клиент, скупавший её работы, четверо собрались на разговор в служебном помещении храма.

Там их и скосило пищевое отравление — от закуски, которую подали. Четверо находились в хранилище, где была Кинуко, потому что хотели скрыть её присутствие на территории храма. В то время Кинуко уже была в психически нестабильном состоянии. Она даже не заметила павших людей. В каком-то смысле ритуал, нисхождение божества, удался.

И тогда…

— Первым её нашёл именно тот самый идиот-чужак, — с издёвкой сказал мужчина, скривив губы.

— …Ты это не выдумал? — эти слова вырвались у него сами собой.

Акашима не хотел принимать это на веру. Не хотел в это верить.

Мужчина поставил подбородок на поднятое колено и с неохотой перевернул последнюю страницу блокнота. Между страницами была вложена фотография. Плёночное фото, какого сейчас уже почти не встретишь.

На снимке — измождённая девочка с пустыми глазами. Волосы — белые, до пояса, как у старухи. Конечности — бледные, с проступающими жилами, торчат из-под белого платья. Она сидит на дощатом полу и гладит чёрную кошку.

Это лицо, без сомнений, было лицом Кинуко.

— …

Когда Акашима замолчал, мужчина перевернул фото. На обратной стороне было написано: «17 апреля. Кинуко и Куро».

— И не говори мне сейчас, что хочешь её вернуть. Ты хоть представляешь, сколько за эти девять лет я с ней намучился?

— Тем не менее...

Акашима должен был вернуть Кинуко. Даже если это было чистым эгоизмом. Однако этому помешал голос, прозвучавший сзади.

— Ака-кун, ты что здесь делаешь?

Это был спокойный, мягкий голос. Половицы скрипнули — в коридоре появилась красавица с чёрными волосами. Белый кот резко зашипел, вскочил и перебежал за спину мужчины.

— Химэ… Что ты здесь делаешь?

Акашима от удивления уставился на Химэку чуть с упрёком.

— Не делай такое страшное лицо. Я ведь хотела просто обсудить, что делать завтра, пошла к тебе в комнату — а тебя там не было. Ао-кун, как обычно, заснул и не просыпался.

— В такие моменты можно просто позвонить.

— Да я не особо дружу с мобильниками.

Поэтому она обратилась на ресепшен отеля, где ей сказали, что Акашима вызвал такси. Связавшись с таксопарком и узнав, куда он направился, она больше не смогла оставаться на месте. Обычно Химэка — та ещё растяпа, способная споткнуться на ровном месте, но в такие моменты у неё внезапно проявляется решительность.

— Такси не слишком дорого обошлось?

— Я использовала деньги, что были на подарок отцу, так что всё в порядке.

— Староста деревни заплачет.

— Пускай. Главное не это…

Химэка бодро подошла к Акашиме. Подняв руку, она тут же опустила её вниз — раздался звонкий шлёпок. Акашима коснулся своей щеки, по которой получил удар.

Боли не было. Он просто остолбенел от неожиданности. Химэка скривила губы, и её глаза тут же наполнились слезами. Для двадцатичетырёхлетней женщины выражение лица было уж слишком по-детски, но оно ей удивительно шло.

— Прости, я немного подслушала. Я тоже хочу, чтобы Кину-тян вернулась. Нет, даже скорее… я хочу снова быть с ней. Но если Кину-тян просто вернётся, разве она будет счастлива? — говоря это, она время от времени всхлипывала. — И ещё, Ака-кун, ты ведь затеял что-то нехорошее, если Кину-тян вернётся?

— …О чём ты?

— Даже если Кину-тян вернётся, я всё равно не смогу выйти за тебя замуж.

— …

— Вот в чём дело, да?

От слов мужчины лицо Акашимы исказилось, будто он проглотил горькую пилюлю.

Он действительно хотел что-то изменить в этой старомодной деревне. Ему хотелось иметь основания, чтобы назвать все эти поверья — просто суеверием. Это правда. Но будет ложью сказать, что не было другой, куда более веской причины.

В деревне не осталось мастеров. Точнее, не было никого, кто бы создавал ткани, способные по-настоящему увлечь людей. Разве что, за исключением Кинуко, что покинула деревню.

В Кинари время от времени рождались девушки, создающие особенно запоминающиеся произведения. Кто-то говорил, что они — потомки ткачихи-принцессы из древних преданий. Никто точно не знает. Но ткани, созданные такой ткачихой, обладали каким-то необъяснимым присутствием.

Если считать это результатом священного ритуала — тогда всё встаёт на свои места. По сути, Кинуко была жрицей деревни Кинари.

То, что деревня до сих пор держится как ткацкая община, объясняется появлением таких мастеров через определённые промежутки времени. К несчастью, бабушка Кинуко не обладала нужным даром. Если всё, что рассказал этот мужчина, правда — тогда что двигало бабушкой Кинуко, когда она проводила ритуал? Осознала ли она, что в её внучке с ранних лет был тот дар, которого у неё самой не было?

Но какие бы ни были причины, если она отняла у Кинуко свободу и заставляла её только ткать, превращая это в тяжёлую обязанность — то прощения тут быть не может. В каком-то смысле, случай с пищевым отравлением можно считать божественным наказанием.

Но всё же, Акашиме показалась странной одна вещь. Несмотря на то, что они были давно знакомы, подавать гостю на ужин печень с нирой— странно. Солёные закуски к алкоголю — не редкость, конечно. Его мать, например, часто готовила рёбаниру отцу, как закуску. Но он думал, что бабушка там была более осмотрительной женщиной.

Такие мысли, конечно, мелочи.

Сейчас его куда больше волновало поведение Химэки. Та села на колени и медленно поклонилась мужчине.

— Спасибо, что заботитесь о Кину-тян.

Говорила она немного неуверенно, но в её поведении чувствовалась твёрдость и достоинство.

— Она ведь много ест.

— Но вы всё равно не собираетесь её отпускать, да?

Это было не похоже на обычную Химэку.

— Это Кинуко самой решать.

— Да, вы правы.

Химэка вновь глубоко поклонилась.

— На самом деле, я хотела бы поблагодарить вас ещё сильнее, расспросить вас о Кину-тян вдоль и поперёк, но… теперь уже не в настроении, — с этими немного вызывающими словами она встала. — Пошли, Ака-кун.

— Эй, Химэ…

— Нечего здесь больше делать. И вообще, я не хочу здесь задерживаться.

Химэка мельком взглянула на мужчину, а потом — на белого кота за его спиной. В тусклом свете его глаза сверкали золотом. Акашиму на миг пробрало озноб.

— Ты волнуешься за меня, Ака-кун, но сватовство — это не так уж и плохо. Мне уже двадцать четыре, разница в возрасте на двенадцать лет — не редкость. Он хороший человек. Ему я нравлюсь.

— Откуда ты знаешь, может он совсем не такой уж хороший?

— Даже если так — он всё равно человек.

— Чего? — выходя из главного зала, Химэка улыбнулась мужчине. — Через некоторое время я вернусь за Кину-тян. Так что до тех пор, не делайте ничего странного, хорошо?

— …Дура.

Мужчина скривился, будто это всё было полной чепухой. Белый кот не отводил взгляда. Затем мужчина посмотрел на Акашиму и вдруг выдал странное предупреждение:

— Осторожнее с Хиноэнмой.

— И что это вообще значит?

— С виду — красавица, словно бодхисаттва, но истинная сущность — словно якша. Нет ли у тебя кого-нибудь такого рядом?

— Да откуда мне знать…

— Это тебе подсказка. Вот подумай: если кто-то её приготовил, выставили бы напоказ перед гостем?

— Что? — озадаченно спросил Акашима и, склонив голову, вышел из храма.

Вызвав такси по мобильному и ожидая его на автобусной остановке перед святилищем, Акашима задал Химэке вопрос:

— Эй, ты знаешь этого молодого парня? Он ведь...

— Он тут главный. Хотя выглядит молодо, ему за тридцать. Раньше работал в другом месте.

Это объясняло, почему он знал о прошлом Кинуко. И Химэка сказала ещё кое-что неожиданное:

— Он был тем, кто первым нашёл Кину-тян в тот день. А потом “забрал её с собой” — ну совсем как лоликон, честное слово. — Химэка легко проговорила то, что Акашима только что сам понял. — Причина, по которой бабушка и трое старейшин собрались тогда в храме, — именно он. Ему очень нравились ткани Кину-тян. Он всегда заказывал именно у неё. Он был одним из главных клиентов.

Другими словами, он — одна из причин, по которой Кинуко держали взаперти и заставляли работать. Возможно, он чувствовал вину за это и забрал её к себе из деревни. Когда пришёл посторонний, произошло пищевое отравление, и тогда Кинуко нашли.

Совпадение? Или...

Прав он или нет, но Химэка с угрюмым видом опустила ресницы:

— Вот бы его тогда не было — я бы сама спасла Кину-тян.

«Спасла бы».

Слова, которые стоило бы переспросить, но Акашима так и не открыл рта. Он не смог спросить: "Что ты имеешь в виду?" Вместо этого их осветили фары подъехавшей машины. Жёлтое такси слепило глаза, и в контровом свете лицо Химэки исчезло.

***

Пахло стружкой из тунца — кацуобуси.

Кинуко, как кролик, повела носом и медленно открыла глаза. Встав с футонa, она заметила, что лежащий на столе телефон светится — пришло сообщение. От Химэки.

Смайлы и сияющий стиль письма слепили глаза. Она говорила, что уезжает сегодня, но, судя по всему, вылет был ранним утром. Кинуко почувствовала лёгкую грусть от их отъезда, но в то же время — облегчение.

Переодевшись и выйдя из комнаты, она столкнулась с Широ, державшим корзину с овощами.

— О, доброе утро. Неожиданно: ты помогаешь со сбором урожая?

Широ обычно бездельничал. За святилищем был маленький огород, и за ним ухаживала скорее аккуратная и ответственная Куро. В корзине были баклажаны, помидоры черри и, кажется, лук.

— Ну ты грубая. Я вообще-то поливаю регулярно, знаешь ли. Хотя, думаю, это уже последние баклажаны в этом сезоне. Помидоры ещё немного будут, но уже теряют вкус. Впрочем, на смену приходят новые овощи.

Он поднёс корзину ближе к Кинуко. Лук, как она и подумала, на самом деле имел плоскую форму и специфический запах.

— Знаешь, ниру — китайский зелёный лук, часто путают с листьями нарцисса, но это, наверное, только совсем неопытные в готовке люди. У них же запах совершенно разный.

— Да, это правда.

Кинуко вспомнила, что уже где-то это слышала, но не могла припомнить. Вероятно, это не что-то важное.

— Про пищевое отравление из-за путаницы с нарциссом многие слышали, но на самом деле смертность от этого невысокая. Потому что рвёт сразу.

— Вот как.

Кинуко не особо интересовалась этим, поэтому просто кивнула. Баклажан в её руках выглядел слабоватым — конец сезона. Но Куро, наверное, сумеет приготовить его вкусно.

— А вот у корня нарцисса яд сильнее. Бывали и летальные случаи.

— Ну, корень ниру же никто не ест.

— Ну да. Но если мелко нарезать и подмешать, можно спутать с зелёным луком или имбирём.

— Если кто-то сделает такое — значит, хотел убить. Своими руками никто такое не приготовит.

Кинуко вытерла помидор о одежду и надкусила.

— Да уж, — Широ с ухмылкой отодвинул корзину, не дав Кинуко взять второй помидор.

— Смотрел я как-то драму по телеку... Там горничная мстит хозяину. Он ей доверяет, спокойно ест, не подозревая, что еда отравлена. Начинает мучиться, но не подозревает горничную, а вспоминает того, кого в прошлом довёл до самоубийства. Думает, что это проклятие. В панике открывает сейф с доказательствами его вины, чтобы покаяться... ну, дальше понятно. Всё было спланировано горничной.

Горничная всё подготовила заранее — даже подсказывала хозяину истории, чтобы навести его на нужные мысли.

— Ты, похоже, любишь такие истории, да?

— Ну да, это ведь всего лишь выдумка, сериал всё-таки.

Широ прошёл через занавеску на кухне. Куро усердно готовила завтрак.

— Опаздываешь. Быстро нарежь это и добавь в мисо-суп. Вот, и это тоже.

Куро сразу же отдала распоряжения Широ, а Кинуко вручила маленькую пиалу с цукудани — тушёной приправой из остатков бульона с кацуобуси. Прекрасно сочетается с рисом. Куро умела хорошо справляться с хозяйством.

— А-а-а, страшно! Ужасно! Куро-тян, ты такая жестокая!

— Заткнись и работай уже.

— Да-да, вот из-за этого-то и...

— Девушки такие страшные, — пробормотал Широ себе под нос, глядя почему-то на Кинуко.

[П.п:

1) Инугами — «Собачий дух/бог». Это злобный дух, который, согласно поверьям, вызывается с помощью магического ритуала, чаще всего связанного с жестоким умерщвлением собаки. Истинное обличие инугами — высохшая, мумифицированная собачья голова, облаченная в церемониальные одежды. На улицах, чтобы не привлекать внимание, дух выглядит как обычная собака.

Иногда инугами приписывают раздвоенный на конце хвост и цветные пятна. Порой инугами похожи на домовых мышей: их рты с заостренными уголками повернуты вертикально.

Кодоку — «Яд из насекомых». Это магия проклятия, пришедшая в Японию из древнего Китая. Основывается на создании живого яда путём использования множества ядовитых насекомых. Кодоку "создавали" путём помещения в сосуд множество ядовитых насекомых — скорпионов, пауков, сороконожек, ядовитых жуков и т.п. Потом закрывали сосуд и оставляли на несколько дней/недель. Насекомые убивали друг друга, пока не оставался один выживший. Этот выживший считался наделённым всей сконцентрированной злобой, ядом и магической силой.

2)Стиль Гассё-дзукури — стиль традиционных японских крестьянских домов, сложившийся в горных районах префектур Гифу и Тояма. Стиль распространён в районе города Такаяма и деревни Сиракава в префектуре Гифу и районе Гокаяма префектуры Тояма, лежащих в верховьях реки Сё. Сам термин «гассё-дзукури» появился не ранее 1920-х годов и происходит от сходства треугольного силуэта домов с молитвенно сложенными (яп. 合掌 гассё) ладонями. Традиционные жилища в этой местности отличаются крутыми крышами из соломы. Верхние этажи использовались для разведения шелкопряда.

3)Косодэ (小袖, букв. 'маленькие рукава') — разновидность японской одежды с короткими рукавами, прямой предшественник кимоно. Хотя его составные части напрямую аналогичны частям кимоно, его пропорции отличались: как правило, у него было более широкое туловище, более длинный воротник и более узкие рукава. Рукава косодэ обычно полностью пришивались к туловищу и часто имели сильно закруглённые внешние края.

4)Варабимоти — это традиционное японское сладкое блюдо, приготовленное из варабико (крахмала из папоротника-орляка) и покрытое или обвалянное в кинако (сладкой поджаренной соевой муке). Внешне напоминает прозрачное желе или мягкую пастилу.

5)Матча — японский порошковый зелёный чай. Традиционно используется в классической японской чайной церемонии. В наше время маття также широко используется как пищевая добавка к различным японским десертам вагаси, мороженому с зелёным чаем, а также к лапше соба.

6)Ширатама анмицу — традиционный японский десерт. Его готовят из небольших кубиков кантэна (желе на основе агар-агара), анко (сладкой пасты из красной фасоли), ширатамы (рисовой лепёшки), а также различных фруктов и мороженого. Всё это подают с куромицу (чёрным сиропом).

7) Рётэй (яп. 料亭 рё:тэй) – разновидность дорогих японских ресторанов, подающих блюда высокой японской кухни[1]. Рётэй часто расположены в традиционных японских зданиях и всегда имеют соответствующий интерьер.

8)Маканай — это еда, которую готовят для работников ресторана. Часто из остатков или доступных продуктов, но при этом очень вкусная.

Маканай-дон — это импровизированная рисовая миска с «домашней» кухней ресторана, которую редко дают клиентам. Но некоторые заведения предлагают её как секретное меню для знатоков или постоянных клиентов.

9)Тэнугуи (手拭い) — это традиционное японское декоративное полотенце, изготовленное из тонкого и лёгкого хлопка. Тэнугуи традиционно используются в качестве перевязи, завязываемой особым образом, для упаковки и переноски коробочек бенто. Точно так же они используются для упаковки таких предметов, как бутылки. Они также используются в качестве полотенец для рук и часто в качестве повязок на голову, например, для кендо. Кроме того, они широко используются просто в качестве сувениров или украшений. Хотя когда-то тенгуи использовались в качестве тряпок для мытья посуды.

10)Ракуган — это традиционные японские твёрдые карамельные конфетки с большим количеством сахара. Их изготавливают из клейкой рисовой муки и сахара, прессуя в резных деревянных формах. Ракуган имеют текстуру, похожую на печенье, которая тает во рту. Эти сладости часто подают на чайной церемонии и праздниках, например, на Рождество.

11) Изакая — это ресторан, совмещенный с баром. В Японии это традиционный японский бар, куда приходят, чтобы выпить саке или пиво и сопроводить отдых разнообразными закусками.

12) Небольшой ответ гпт насчёт имени Кинуко.

Почему имя 絹子 = «шёлковая девочка» ассоциируется с шёлкопрадом?

絹 (кину) — это именно натуральный шёлк, получаемый от шелкопрядов (蚕, каико). Это не просто "шёлковистость", а конкретно ткань, сделанная из нитей, спрядённых из коконов шелкопряда. В сочетании с сельской атмосферой и традиционным ремеслом, имя становится буквальной аллюзией на связь героини с этим промыслом — она как бы рождена из шёлка, или предназначена ему.

Кроме того, 子 (ко) придаёт оттенок естественности и женской судьбы — как будто она не просто ткёт шёлк, а сама является его частью: как будто она — одна из нитей судьбы, сотканных из шёлка.

Вывод:

Да, ассоциация с шёлкопрадом (蚕) абсолютно уместна. Более того, в контексте — она практически намеренная. Это не просто красивое имя, а поэтический символ всей её связи с традицией, наследием и образом женщины, создающей ткань — как буквально, так и метафорически (жизнь, судьбу, память).

13)Женщина-лиса (狐女) — это отсылка к японскому фольклору, где лисы (狐, кицуне) считаются сверхъестественными существами. Они часто обладают магическими способностями, могут превращаться в людей (обычно — в красивых женщин), а также влиять на умы и судьбы людей. Иногда их считают добрыми защитниками (особенно в синтоистской традиции, как посланников бога Инаари), но в народных суевериях часто боятся как зловещих духов, вызывающих одержимость, безумие, болезни или даже смерть.

14) Дацзи (妲己) и Тамамо-но Маэ (玉藻御前) — это легендарные образы коварной женщины-лисицы, часто связанные с девятихвостыми лисами, демоническими соблазнительницами, олицетворяющими зло, обман и разрушение власти через страсть. При этом их образы — сложные и во многом трагические.

Во времена Династии Шан (1600–1027 гг. до н.э.) она была известна под именем Да Цзи (妲己). Она преобразилась в прекрасную женщину, став любимой наложницей последнего Императора Династии Шан – Чжоу Синя. Да Цзи была образцом человеческой безнравственности: она регулярно устраивала оргии в садах дворца, а о её любви к просмотру и изобретению новых форм пыток ходят легенды. В итоге Да Цзи привела всю династию Шан к погибели.

Согласно легенде в древние времена кицунэ (лиса-оборотень) приняла вид женщины и, назвавшись Тамамо-но Маэ, стала под этим именем возлюбленной императора Коноэ. Однажды в полночь, когда во дворце играли на лютне, дворец сотрясся, светильники погасли, и от Тамамо-но Маэ стало исходить сияние (сияние присутствует во всех вариантах легенды, а вот предшествовавшие событиям обстоятельства и их связь с последующими сильно разнятся). Император тяжело заболел. Было проведено гадание, которое показало, что виной этому чары Тамамо-но маэ, которая является оборотнем-кицунэ. Впавшая теперь (по понятным причинам) в немилость возлюбленная императора превратилась снова в лису и бежала из дворца на равнину Насу. По повелению Коноэ, за ней погнались двое придворных и для упражнения в меткой стрельбе погнали перед собой собак, в которых пускали стрелы из луков. Однако лиса обратилась в камень, обладавший магической силой — все, кто прикасался к нему, тут же умирали. Позже японцы воздвигли над камнем могильный курган Тамамо-но маэ.

Согласно поздней японской легенде (в частности, в сборниках вроде Tamamo no Sōshi), Дацзи, Тамамо-но Маэ и еще одна женщина-лисица из Индии — это одна и та же сущность, девятихвостая лисица-демон, путешествующая по миру, чтобы разрушать империи, соблазняя правителей.

Кому интересно почитать больше то вот :Тамамо-но Маэ — девятихвостая лиса, покорившая мир

Антракт 3

— Сенсей, ну добавьте ещё пятьдесят сантиметров, а?

На фоне характерных звуков катан-катан, шуш-шуш, как обычно, раздался беззаботный голос Накацуи.

— Невозможно.

— Ну не говорите так сразу...

Он, потирая руки, обратился к Кинуко, но она не собиралась никого выделять. Вместо того чтобы болтать на занятии, лучше бы он руки занял делом. Хотя это уже второе занятие, Накацуя всё ещё отстаёт сильнее всех в классе.

Раньше профессор как следует пугал студентов, но этот мальчишка Накацуя, не унывая, продолжал пытаться договориться. Более того, в последнее время он, кажется, ставил себе целью выторговать что-нибудь.

— Я ведь хожу на все занятия! Такой хороший студент — неужели нельзя хоть немного пойти навстречу?

Кинуко проигнорировала его, просто продолжала работать руками. На занятии они занимались чем-то вроде упрощённого варианта — нити основы были заранее окрашены по узору. Если делать что-то сложное, за время урока не успеешь, поэтому выбрали простой узор с кошкой. Если бы красили ещё и уток (поперечные нити), то рисунок был бы ещё изящнее, но, учитывая затраты времени и усилий, это было бы трудно сделать в рамках занятий.

— Сенсей, я вас угощу обедом, пожалуйста!

— Это уже взятка, разве нет?

— Но вас же угощали старшекурсники?

«Какая дерзость, — подумала Кинуко. — То была взаимовыгодная сделка».

— А меня ни разу никто не угощал!

— Ну так пусть угостят,— ответила Кинуко. Но готова ли старшекурсница Сакимори платить за него — сказать сложно.

— Да вот с сенпаем я в последнее время как-то и не пересекаюсь. Странно, правда? Наверное, у нас расписания совсем не совпадают?

— Вот как. Я слышала, она чаще всего ест в студенческой столовой.

В последнее время и Кинуко стала есть в столовой. Она не любила толпы, но если подобрать подходящее время — всё нормально. Когда своего бэнто не хватало, столовая выручала.

— Иногда вижу, как сенсей ест одна.

— …

«Что ты вообще наблюдаешь», — хотелось спросить Кинуко.

— Вот, например, только что вы были у столовой кооператива, а потом — бац — уже вижу вас в другой столовой...

— Наверное, тебе показалось, — сухо отрезала Кинуко.

Кинуко решила резко закончить разговор. Ничего странного, что иногда хочется еды из другой столовой. И то, что она заходит в две подряд, тоже не такое уж удивительное дело.

Пока они так болтали, прозвенел звонок.

— Ой, я не закончил!

— Заканчивай, — сказала Кинуко, вставая с кресла и накрывая ткань на ткацком станке.

Сегодня Накацуя был особенно настойчив. Причина понятна — скоро декабрь. Он, вероятно, хочет закончить задание до зимних каникул. После них останется всего около месяца занятий. А в феврале уже начнутся весенние каникулы.

— Эй, сенсей...

— Что бы ты ни сказал — ответ "нет", — ответила Кинуко, подметая класс. Это не её обязанность как преподавателя, но она делала это по привычке. А ещё — потому что не любит есть в грязном помещении.

— Да нет, просто хотел кое-что спросить... любопытно стало.

— …Что?

Если речь не о зачётах, то ладно. Кинуко подняла взгляд. Накацуя, опершись локтями о кафедру, усмехнулся. На его шее виднелась цепочка с кулоном.

— Вы знаете выражение: otsukaresan desu, gokurousama («Спасибо, хорошо потрудились»)?

— Эм… А что с ним?

Звучит как обычное выражение признательности за труд, но, может, в этом есть другой смысл? Кинуко склонила голову, пытаясь вспомнить. Накацуя, будто наслаждаясь её замешательством, взял мел и начертил на доске символ, похожий на тории, а по бокам подписал: “да” и “нет”.

— А "Коккури-сан" вы знаете?

— Да, что-то такое помню.

Это та игра, где с помощью десяти иен вызывают духа и задают вопросы. Хотя некоторые злятся, когда это называют игрой, Кинуко иначе это и не воспринимала. По мнению Ооя  — "просто пальцы двигаются бессознательно", так что, наверное, так и есть.

— У этой игры, в зависимости от региона, есть другие названия. Например, «Ангел-сан» или «Купидон-сама». А в древней столице её называют «otsukaresan desu, gokurousama». Забавно, да? То есть, когда дух приходит — его благодарят «otsukaresan desu» (спасибо за труд) а когда уходит — «gokurousama» (хорошо потрудился).

[П.п: доска для «коккури-сан». Коккури-сан — японская игра, подобная спиритизму или вызову духов; часто ассоциируется с духами животных, особенно лисами.]

Если так подумать, то действительно звучит логично.

— Интересно, правда? Я на это наткнулся, когда помогал профессору Саноу.

Как рассказывали, Накацуя ходил на лекции профессора Саноу в прошлом семестре. И, конечно же, завалил экзамен. А потом провалил и дополнительный отчёт.

Профессор Саноу в последнее время перестал прикрывать Кинуко, потому что такой вот тип, как Накацуя, напрямую бросился ему в ноги с криком: «Пожалуйста, дайте мне зачёт, я всё, что угодно сделаю!» В результате, чтобы избавиться от Накацуи, который вцепился ему в ноги, профессор сказал: «Если пойдёшь со мной на полевые исследования и поможешь, дам тебе зачёт», — и тот, похоже, воспринял это всерьёз. Хотя, честно говоря, обычный письменный отчёт было бы сделать куда проще, но Накацуя наслаждается тем, что может поехать в поездку бесплатно.

Изначально он, похоже, поступал в этот университет именно ради того, чтобы попасть на лекции профессора, так что это не доставляет ему особых хлопот.

— В последней статье профессора Саноу речь идёт не только о его родных местах, он ещё и такие вещи изучал. Фольклористика становится реально интересной, когда начинает граничить с оккультизмом, правда же?

— Разве это так?

— Да, именно так. — Накацуя возился с кулоном, свисавшим у него на шее поверх одежды. — На самом деле, наша главная семья, кажется, происходит из рода, одержимого лисами.

— Вот как.

— Да, поэтому я заинтересовался "Коккури-сан" и стал изучать. Ведь его называют и "коккури-сан", и "о-кицуне-сама" (почтенный лис).

— Но здесь ведь скорее "о-неко-сама" (почтенный кот), чем "о-кицуне-сама", верно?

— Да, верно. Вот я и подумал — может, "о-кицуне-сама" здесь не используют? Вы не знаете?

— Увы, не знаю.

Накацуя застонал, услышав слова Кинуко.

— Я думал, вы как учитель это знаете. На самом деле, у "otsukaresan" есть ещё одно значение.

— Какое?

— Ну… это как «Kuwabara, kuwabara» — отпугивающее выражение. Говорят, что тут, в старой столице, иногда говорят «otsukaresan desu, otsukaresan desu» в таком контексте.

— …Не уверена, что понимаю.

Кинуко действительно не понимала. Может, если спросить у Ооя , тот знал бы. Но у неё не было никакого желания идти на такие жертвы.

Сейчас она просто хотела поскорее поесть обед, но не могла достать коробку с бэнто при Накацуе, и это её напрягало. Она решила просто продолжать убираться, как можно медленнее, и дождаться, пока он уйдёт, но разговор, похоже, затягивался.

— Сенсей, вы ведь вроде как были мико, так что должны хорошо разбираться в таких вещах, разве нет?

— Вот именно поэтому я и не хочу говорить об этом так легкомысленно.

Она не могла себе позволить вызывать у людей тревогу, говоря всякое про призраков и ёкаев. Но и полностью отрицать их существование тоже казалось неправильным.

— Сенсей, вы, оказывается, мыслите довольно логически.

— Не совсем. В основном это то, что я слышала от других.

От Ооя , если быть точной.

— Хмм.

Наконец-то он, похоже, утратил интерес — перестал облокачиваться на кафедру. Но, встав прямо перед Кинуко, Накацуя весело улыбнулся.

— Сенсей, давайте поболтаем ещё. И, может, пойдём поедим вместе?

— А?

Кинуко растерянно склонила голову: с чего это вдруг? Тогда Накацуя шепнул почти неслышно:

— Если младший зовёт на свидание, это плохо?

— …Св… свидание? — Кинуко на миг опешила от незнакомого слова. Когда поняла его смысл, её лицо слегка покраснело.

— Эй, не дразни учителя!

— Ай! Не размахивайте метлой, сенсей! Пыль летит, летит же!

С этими словами Накацуя в панике выбежал из класса. Когда звуки его шагов в коридоре затихли, Кинуко наконец опустила метлу. Она устало вздохнула.

— Я была уверена, что ему нравится Сакимори-сан…

Во время занятий в предыдущем семестре ей так казалось. Только чувства, похоже, были односторонними — Сакимори его просто отшивала. Но вне занятий они не встречались, да и во время летнего лагеря он бросил Сакимори и поехал в какое-то модное место с привидениями. Так что, возможно, она просто всё неправильно поняла. Да и его слова Кинуко, скорее всего, были просто шуткой.

Кинуко вдруг почувствовала сильную усталость и открыла окно. На доске остались написанные каракули, похожие на вызов «Коккури-сан».

— Стоило бы стереть.

Стерев написанное, Кинуко наконец-то принялась за обед.

Обратно она решила идти пешком, а не на автобусе. Куро попросила её кое-что купить. В списке — картофель, говядина, и, казалось бы, это для карри, но в конце указано ито-конняку.

— Значит, мясо с картошкой…

Кинуко любила японскую кухню, но иногда хотелось бы и что-то западное. Куро бы приготовила, если попросить, но Кинуко не хотелось капризничать, так что в такие моменты она просто ела в столовой.

В мясной лавке она купила говядину, а в овощной — овощи.

— Интересно, где продаётся ито-конняку?

Кинуко слегка наклонила голову. Казалось бы, проще купить всё в одном месте, но у Куро, похоже, свои принципы: она указывает, в каком именно магазине покупать каждый продукт. Обычно продукты привозили дважды в неделю, но в этот раз, похоже, Широ чего-то захотел — вот и пришлось идти за покупками. Он иногда требует блюда, которых не было в плане. Хотя постоянно жалуется, Куро на самом деле мягкая к Широ. Так как западную еду готовят редко, возможно, картошки и говядины просто не оказалось в запасе.

Когда Кинуко подумала, где бы найти ито-конняку, она пришла к выводу, что, вероятно, он будет в продуктовом отделе универмага при вокзале. Супермаркет находится немного дальше, но так как он в противоположной стороне от святилища, она выбрала ближний вариант. Хотя перейти оживлённый пешеходный переход было бы быстрее, но так как Кинуко не любит людные улицы, пошла через подземный переход.

В этом переходе, как всегда, все куда-то спешат. Мужчины в костюмах, домохозяйки, молодые женщины — все будто идут с ускоренным шагом. С приближением Нового года в городе всё больше ощущалась рождественская атмосфера. Торговая улица на поверхности, будучи туристическим местом, старалась сохранить внешний облик и не использовала новогодних украшений, но в подземке этим, похоже, не заморачивались. Всё было украшено в зелёных и красных тонах, повсюду — звёзды, олени и Санта-Клаусы. И, конечно же, везде звучала рождественская музыка.

В аптеке у входа стояли рекламные плакаты рождественской косметики: крупный план актрисы и красиво выложенные помады новых оттенков.

Кинуко, немного заинтересовавшись, всё же прошла мимо. Несколько лет назад, когда по телевизору шла похожая реклама, она, должно быть, слишком заворожённо на неё смотрела. Тогда её увидел Ооя , растрепал ей волосы и сказал: «Тебе ещё рано». Хотя, насколько она помнила, тогда она уже была взрослой. Но когда же тогда становится «не рано»?

Проходящие по переходу женщины все казались деловыми и уверенными в себе. Кинуко, в своей самодельной одежде, чувствовала себя чужой среди них. Даже в университете все девушки были модно одеты и умело красились. Раньше она оправдывалась, что учёба — это работа, но теперь ей начало казаться, что её внешний вид на самом деле просто странный.

Кинуко стало неловко, и она решила побыстрее закончить с покупками и вернуться. Но когда зашла в магазин, то подумала, что подойти к кассе с одним только ито-конняку будет стыдно. С неохотой взяла корзину и положила туда пару лишних вещей.

На прилавке с готовыми блюдами взгляд метался туда-сюда, в итоге она взяла яблоки и киви. Куро тоже любит киви, так что, возможно, поворчит, но ругаться не будет.

Пока ждала у кассы, бросила взгляд за стойку. На стенде висело тревожное объявление. Там было написано «Осторожно: подозрительные личности». Раз его повесили так открыто, значит, поблизости действительно что-то произошло.

— Серийный убийца…

Серия убийств всё ещё не была раскрыта.

Более того, в новостях вчера говорили о новой жертве. Трудно понять, это дело рук одного и того же преступника или подражателя.

— У вас есть с собой сумка?

— Д-да, — ответила она.

Кинуко взяла корзину и направилась к прилавку для упаковки. Она достала из сумки фуросики — традиционный японский платок. Сейчас появились удобные ручки, с которыми фуросики можно носить как обычную сумку. Широ нашёл их в интернете, это показалось забавным, и теперь такие вещи есть даже в их магазинчике, вот и она теперь пользуется.

Схватив фуросики, превращённый в сумку, она поспешила уйти. Наверное, потому, что задержалась с покупками, когда выбралась на поверхность, солнце уже почти село. Небо окрасилось в красный, на фоне которого синее медленно растворялось, создавая градиент.

«Фестиваль Ицуки — 30 декабря».

На здании вокзала был натянут и освещён баннер.

Этот неудобный праздник проводится в самый разгар новогодней суеты, но в этом городе он существует уже более тысячи лет, и от него не избавиться. Праздник проводится в храме, где поклоняются Ицуки-сама. Он бывает лишь раз в году, зато очень пышный.

Казалось бы, конец и начало года — горячая пора для храмов. Но, видимо, из-за фестиваля в храме Тамамаю не так уж много дел. Ооя , как и всегда в это время, нанимает жрецов из других храмов, так и сам он в это время участвует в этом празднике. Хотя замещающие жрецы есть, без танца мико интерес к храму невелик.

То, что на торговой улице не было рождественских украшений, тоже связано с этим праздником. Вместо ёлок и гирлянд висели ветви с сакэки и симэнава.

Новый год — особенное время везде, и в старой столице тоже. Самый крупный праздник среди них — это именно фестиваль Ицуки.

Это праздник веры в живого бога по имени Ицуки-сама. Хотя и называют его живым богом, на деле это обычный человек, символ веры — так говорил Ооя . Когда Кинуко спросила: «Вы хорошо это знаете», он ответил: «По работе пришлось узнать».

Для людей, всю жизнь проживших в старой столице, он всё равно остаётся богом. Даже Сакимори, хоть и не местная, знала о нём и иногда упоминала.

Кинуко направилась к автовокзалу. Автобусы ещё должны были ходить. Плотно запахнув пальто, она искала номер своей остановки, пока над её головой холодный ветер разносил вечернюю прохладу.

Когда Кинуко вернулась в храм Тамамаю, небо уже было совершенно тёмным. Поднимаясь по тёмной лестнице, она по пути разминулась с каким-то мужчиной, похожим на паломника. Улыбнулась, поклонилась, и он ответил тем же.

«Гулять в такое время — опасно», — подумала Кинуко.

Выдыхая белое облачко, она перескочила последние две ступени и поднялась наверх. Там стоял Ооя  в белом облачении. Его бледная, не видавшая солнца кожа при свете каменных фонарей выглядела особенно маскообразно. Он направлялся к каменной сцене за главным святилищем. В руке у него был веер.

Кинуко пошла за ним, не зная зачем, и наблюдала.

Зимняя ночь была холодной и тихой, лишь издалека доносился шум машин. И всё же, казалось, Ооя  слышит музыку кагура. Его движения напоминали танец на праздник Танабата — плавные, грациозные. Иногда, когда он танцевал, его тонкая фигура казалась женской.

Он всегда говорит: «Не стоит всё время полагаться на богов» или «Ну какие ещё призраки», — такие циничные вещи. Но при этом не пропускает ни одной тренировки.

Он отрицает странное и мистическое, но и не относится к этому с пренебрежением. Кинуко подумала, что он странный человек, и вернулась в канцелярское помещение храма.

[П.п:1) Фраза 「お疲れさんです、ご苦労様」 (otsukaresan desu, gokurousama) — это японские выражения вежливости, которые используются для выражения благодарности или признания усилий другого человека, особенно после проделанной работы.

お疲れ様です (otsukaresama desu) — более формальный вариант. Используется для выражения признательности за труд, особенно в рабочих и учебных контекстах. Значение: «Спасибо за работу», «Хорошо потрудились», «Отдохните», «Вы, должно быть, устали».

お疲れさんです」 — разговорная, более неформальная версия.

ご苦労様 (gokurousama) Часто используется старшими по положению в отношении младших — начальник к подчинённому, учитель к ученику и т.д. Значение близко: «Спасибо за труды», «Хорошо поработал». Может звучать снисходительно, если используется в неправильном контексте (например, младший по положению говорит это старшему — это грубо).

Когда эти выражения стоят вместе, они просто усиливают благодарность и признательность.

2) Коккури-сан(яп. コックリさん «таблица поворота») — японский вид гадания с таблицей, 1884 года. Возможно, коккури распространилось с Запада, некоторые считают из Китая, некоторые, что из Америки. В 1970-е гг. коккури как игра распространилось в японских школах и получило дурную славу, поскольку, по слухам, сопровождалось несчастными случаями, такими, как внезапные изменения личности гадающих, желание покончить с собой или убивать людей. Часто ассоциируется с духами животных, особенно лисами.

3) «Кувабара, кувабара(яп. Kuwabarakuwabara)» — это фраза, используемая в японском языке для защиты от молнии. Она аналогична английской фразе «постучи по дереву», чтобы отогнать неудачу, или «дождь, дождь, уходи». Слово «кувабара» буквально означает «шелковичное поле». Согласно одному из объяснений, существует китайская легенда о том, что в тутовые деревья не попадает молния. Напротив, журналист Моку Дзёя утверждает, что «происхождение «кувабара» точно неизвестно, но оно не имеет ничего общего с тутовыми деревьями, хотя и означает «шелковичные поля».

4) Ито-конняку (также называется ширатаки) — японская лапша из корня растения конняку. Обычно имеет форму тонких нитей, может быть серой или белой. В традиционной японской кухне используется для приготовления супов или жареных блюд. Ито-конняку ценится за низкую калорийность и подходит людям с аллергией на пшеницу, глютен или яйца.

5) Сакэки — это священное дерево, используемое в синтоистских ритуалах в Японии.

Симэнава (буквально «отмечающая верёвка», «ограждающая верёвка») — верёвка, сплетённая из рисовой соломы нового урожая, которой в традиционной японской религии синто отмечают священное пространство. В качестве материала также используется высушенная трава, связанная при помощи жгута, а также букеты из прутиков. К симэнаве могут прикрепляться бумажные ленты сидэ.

Кудагицуне

[Кудагицуне (管狐, «трубчатая лисица») — Это маленький ёкай, по внешнему виду напоминающий маленькую лису или мышь, который, как считалось, живет внутри трубочки (обычно бамбуковой или металлической) По поверью, кудагицуне может приносить богатство и успех семье, особенно если её глава умеет правильно обращаться с духом. Но также считалось, что он может вредить врагам владельца, вселяясь в них, причиняя болезни, беспокойство или даже доводя до смерти.]

— Не можешь нажать на планшет? Ты что, из какого-то дикого племени?

— Ну, не обязательно же говорить так прямо… — ответила Кинуко Сакимори, которая сказала это без всяких церемоний.

У Сакимори волосы были завиты в пушистые локоны на зиму, но сейчас она собрала их в пучок, что придавало ей более спокойный вид. Тем не менее, она стильно одевалась, и Кинуко волновалась, не выглядит ли она на её фоне слишком просто.

После лекции Кинуко зашла в столовую, потому что не наелась одним бенто. Сакимори и Румина уже сидели там и ели ранний обед. Сакимори ела сэндвич и шоколадный маффин из буфета, а у Румины был донбури с куриной котлетой. Кинуко тоже хотела такой донбури, но не смогла отказаться и от сета с курицей нанбан, в итоге заказала оба.

В столовой, связанной с факультетом агрономии, проходил фестиваль курицы, а к Рождеству будет ещё больше курицы, помимо праздничного меню. Недавно проводили церемонию поминовения кур, и студенты аграрного факультета, появившиеся неизвестно откуда, попросили её провести обряд. Но накануне Кинуко съела целую жареную курицу, поэтому с почтением отказалась. Боялась, что курица явится к ней во сне с местью.

Но вернёмся к теме. Почему Сакимори назвала Кинуко дикаркой? Потому что Кинуко показали планшет, который принесла Сакимори. Судя по всему, проходил матч по футзалу — Кинуко это не особо интересовало, но было бы невежливо отказаться, поэтому она согласилась посмотреть. Только вот экран не реагировал на её прикосновения — что, собственно, и вызвало разговор.

Одно из фатальных слабых мест Кинуко — по какой-то причине тачпады и сенсорные экраны не реагируют на её прикосновения.

— Наверное, потому что я жила в месте без интернета...

— Сколько лет ты уже тут живёшь? Да и вообще, в офисе же есть компьютер! Как ты вообще онлайн-продажи ведёшь?

— Ну, я просто поручаю это другим...

Обычно — Куро или Широ. Когда Сакимори и остальные подрабатывали, она не просила их работать с компьютером, поэтому они решили, что, раз техника есть, значит Кинуко умеет ей пользоваться.

— Ну, умение пользоваться — это одно, а вот то, что экран вообще не реагирует на прикосновения — это уже проблема.

Интеллектуально выглядящая Румина сама коснулась планшета, чтобы проверить. Видео, когда она нажала “плей”, запустилось без проблем.

— У этого дисплея, кажется, ёмкостный тип

— Ёмкостный? — Кинуко и Сакимори одновременно наклонили головы в непонимании.

— Он реагирует на слабый электрический ток, проходящий по пальцам. Кроме пальцев, работают только специальные стилусы. В такие сезоны, как зима или во время сильной сухости, они часто хуже работают. Отсюда можно сделать вывод…

— Какой?

— У тебя очень сухая кожа? — Румина внимательно посмотрела на Кинуко.

Та непроизвольно вскрикнула «Ик!» и закрыла лицо ладонями.

— Сенсей, тебе ведь двадцать четыре?

— А поворотный момент кожи — где-то под конец двадцатых...

— Тебе скоро двадцать пять?

Две студентки вглядывались в Кинуко.

— Сенсей вроде выглядит молодо, но возраст всё равно проявляется в неожиданных местах.

— Ты точно пользуешься увлажняющим кремом? Сенсей, ты ведь к таким вещам равнодушна, да?

Кинуко зажала уши: «Не слышу, не слышу». Девочки же с воодушевлением придвинулись к ней, размахивая руками.

— Эй, вы чего тут шумите?

И тут её спас — мужчина с глубоким, хриплым голосом.

— Профессор Саноу, вы на обед?

— Ага. Я очень люблю здешнюю курицу нанбан.

На его подносе была курица нанбан с обилием соуса тартар. В комплекте — рис, мисо-суп и мини-салат, всё это всего за 400 йен — по-доброму для кошелька.

— Если так питаться, давление подскочит. Если вас жена отругает — я не виновата.

— Ох, этого я действительно боюсь.

Профессор с улыбкой отошёл за другой стол. Видимо, посидеть рядом с тремя женщинами ему показалось неловко. После того как он ушёл, Румина толкнула Сакимори локтем.

— А?

— Он вроде весёлый такой, но… — Румина с немного неловким выражением продолжила: — Говорят, у профессора жена давно умерла.

— Что? Серьёзно? Откуда ты это знаешь?

Вроде бы Румина не посещала занятия профессора Саноу.

— Ну... причина такая, что сложно не услышать, — и сделав паузу, она сказала: — Говорят, самоубийство...

Кинуко взглянула на спину профессора. Он совершенно не производил такого впечатления.

Видимо, почувствовав, что обстановка стала мрачной, Румина принялась копаться в телефоне. Слова профессора, в которых слышалась преданность жене, теперь почему-то особенно запали в душу.

Неловкое молчание повисло между тремя.

— Э-э, кстати… Что будем делать насчёт выпускной вечеринки?

— А, выпускная…

Удалось ли сменить тему — неясно, но Сакимори тут же откликнулась на слова Румины.

Кинуко, в течение своей короткой преподавательской карьеры, кое-что узнала о студенческой жизни. Как оказалось, студенты в любой ситуации устраивают "○○кон" — вечеринки с выпивкой. На этот раз — по случаю выпуска, значит это "сотсу-кон".

— Жесть какая-то. Есть же кружок, факультет и кафедра одновременно.

— Хотя факультет и кафедру можно было бы объединить.

— А ещё эти любители выпить — настоящая проблема.

Обе девушки тяжело вздыхают. Хотя они, казалось бы, любят всякие такие мероприятия, это оказалось неожиданным.

— Я думала, вам такое нравится, — честно сказала Кинуко.

— Чего?!

Обе уставились на неё с раздражением.

— Нам это вообще не нравится! Эти домогательства от старшекурсников — с этим надо что-то делать! До! Мо! Га! Тель! Ства! Пить — это не значит, что можно лапать девушек!

— Вот именно! Некоторые совсем уже обнаглели, сигаретами несёт, а он лезет обниматься! Если трогаешь — угощай, будь добр! А то ещё 5000 иен за такое жалкое угощение — просто обдираловка.

— Бывает, бывает. А ещё — этот тюхай такой разбавленный, что вкуса алкоголя не чувствуешь.

— А если такие тусовки два или три раза в месяц, у нас вообще на жизнь денег не останется! Хоть бы подумали о нас, бедных, кто в общежитии живёт!

В общем, Кинуко поняла, что они хотели сказать. Девушки — страшные. Это она тоже поняла.

Кинуко просто молча кивала и продолжала есть курочку. Видимо, её спокойствие кому-то не понравилось — Сакимори уставилась на неё.

— Эй, сенсей. А ты не хочешь прийти на вечеринку?

— Э?..

— Да-да, приходи тоже! Все хотели тебя увидеть.

Под “все” она, наверное, имела в виду ребят из кружка по футзалу.

— Я не пью.

— А, так и не надо! Пить не обязательно, просто поешь! У нас в кружке всё спокойно, никто насильно пить не заставляет!

Сакимори сказала это с уверенностью, но Румина поправила:

— Это будет не только наш кружок, а совместно с другими. Сейчас заведение не забронировать, вот организатор и попросил другие кружки присоединиться.

— Эээ, с кем? Надеюсь, не с какими-то серьёзными ребятами…

— Ну, вообще-то…

С добавлением, что «на самом деле, не всё так плохо», Румина сказала:

— С секцией спортивной гимнастики.

— Ааа… — была реакция Кинуко была

Они уже сталкивались на летнем сборе, но тогда всё вышло очень скандально.

— Говорят, тот легкомысленный капитан ушёл из университета. Ходят слухи, что он вообще ушёл в монахи.

Представить, что тот блондин стал монахом — трудно. Интересно, насколько история приукрашена.

— Говорят, не ушёл, а в академическом отпуске. Но настоящая проблема — это вице-капитан.

— Да уж. Нечаянное убийство и покушение на убийство….

Вице-капитаном была аккуратная и красивая девушка. Никогда не знаешь, кто на что способен. На летнем сборе она пыталась убить капитана. Он полез в старый колодец, а она закрыла крышку и заперла его. Причина — внизу были спрятаны её секреты. Говорят, он сидел внизу и обнимал чей-то скелет с блаженной улыбкой. Поговаривали, что это была его пропавшая возлюбленная.

— Говорят, он всё это время искал ту самую девушку. Вот он и оказался таким верным…

— Не суди по внешности. А вице-капитан совсем поехала. Полицейским рассказывала, что за ней скелеты гоняются, и прочее непонятное…

— Стой-стой, давай прекратим! Я не люблю страшные истории!

Сакимори терпеть не могла ужастики — как обычно, она вцепилась в Кинуко.

— Значит, когда капитан обнимал скелет — это нормально, а это уже нет?

— Ну, это тоже ненормально! Но у неё точно проклятие!

— Проклятие, да? А мне казалось, она просто притворилась психованной, чтобы смягчить срок. А ты как думаешь, сенсей?

— Ну... даже не знаю...

Если бы тут был Ооя, он бы что-нибудь дельное сказал. Но у Кинуко таких речей нет. Хотя, говорят, когда человек оказывается в безвыходной ситуации, он может начать видеть что-то странное. У неё в деревне тоже такое бывало. Скажут, галлюцинации — и точка.

— Так что теперь у них ещё меньше участников, и, похоже, им тяжело. К тебе же тоже Накацуя обращался, не так ли?

— А, вроде да. Какое-то время телефон просто разрывался. Но в последнее время он не звонил.

— Жалко. А я думала, ты его специально игнорируешь.

— Да нет, не специально. Просто момент всегда неудачный.

Сам Накацуя тоже что-то подобное говорил.

— Вообще-то идея о совместной выпускной вечеринке — это он предложил. Знал, что ты проигнорируешь, поэтому пришёл ко мне

— Фу, ну и зря. Надо было проигнорировать.

Кинуко тем временем всё доела и потягивала чай.

— Если так говорить, то жаль других ребят из клуба. Они же и так теперь не могут участвовать в командных соревнованиях.

— Но ведь… страшно же. Вдруг снова что-то случится...

С этими словами Сакимори взглянула на Кинуко. Она отвела взгляд, но было уже поздно.

— Почему бы тебе просто не взять с собой оберег?

Румина ухмыльнулась и посмотрела на Кинуко.

****

— Вечеринка?

Недоверчиво отозвался Ооя, который читал мангу, лёжа на футоне. Несмотря на отсутствие обогревателей, в комнате было странно тепло. Кинуко тем временем рылась в коробках из интернет-магазина, выискивая свежие томики.

— Потому что я не смогла отказаться…

У неё не было денег, она не пила, и раньше никогда не бывала в таких местах. Но как ни пыталась оправдаться, это не сработало. В конце концов, перед ней поставили целую гору жареной курицы, как подношение, и с мольбами убедили согласиться.

— Сакимори говорит, что, когда я рядом, странные ауры исчезают.

— Ты что, средство от злых духов? — сказал Ооя, зевая и упираясь локтём в подушку.

Кинуко нахмурилась, боднула его головой в живот и легла на него, используя как подушку. Пресс у Ооя оказался как раз на нужной высоте для этого.

— Сейчас вырвет. — предупредил Ооя, но остался лежать спокойно. Вот почему Кинуко так себя вела.

Манга, хоть и считается чем-то детским, для Кинуко до приезда в старинный город была чем-то совершенно незнакомым. Сначала она даже не понимала, как её читать. Тем не менее, продолжая читать, она со временем смогла научиться понимать сюжет.

— На вечеринке будут те же, кто был на выездном сборе. Тогда тебе не о чем волноваться, да?

— Я не знаю, кто там будет, так что не могу сказать.

— Говорят, ребята нормальные, и проводят потом всех по домам.

Но выражение лица Ооя было хмурым. Он подозрительно прищурился:

— Настоящую суть человека даже он сам часто не знает, — сказал он с какой-то странной задумчивостью.

Но как бы там ни было, если уже всё решено — ничего не поделаешь. Кинуко перевернулась и забралась повыше, устроившись у него на груди.

— Мне нечем дышать, — Ооя схватил её за голову и прижал обратно к футону. — Хочешь читать — бери с собой. Не расслабляйся тут.

— Эээ, но у меня в комнате холодно.

— Не капризничай.

Ооя вернул мангу обратно в коробку и протянул её Кинуко. В тот момент, когда та потянулась за ней, у неё распустилась резинка с волос, и чёрные пряди плавно рассыпались. Ооя раздражённо цокнул языком. Видимо, резинка ослабла, пока Кинуко ворочалась.

Ооя поднял резинку и внимательно осмотрел. Хотя он не особо религиозен, но носил вещи с громкими названиями вроде «Одежда, отгоняющая демонов», и даже благословлял такие мелочи, как резинки. Резинка Кинуко — особенная, с маленьким амулетом внутри: свёрнутый в трубочку талисман. Что именно там написано, Кинуко не знала, но, по словам Ооя, всё было как надо.

— На, завяжи нормально.

— Да, да.

Кинуко аккуратно собрала волосы и завязала их, затем посмотрела на кончики — прямые, без завитков, угольно-чёрные. Многие бы ей позавидовали, но ей самой казалось, что это старомодно и скучно. Одежда у неё тоже простая, без изысков. Она задумалась, не будет ли выглядеть странно в таком виде на вечеринке.

— Можно мне покрасить волосы?

— Не стоит. У тебя, скорее всего, будет реакция. Да и теперь, когда волосы стали такими красивыми и чёрными, зачем снова всё менять

Эти слова заставили её замолчать. Сколько лет прошло, прежде чем волосы стали полностью чёрными — даже на кончиках?

Кинуко плохо переносит химикаты. Во время окрашивания неизбежно используются реагенты, и её организм остро на них реагирует: начинается головная боль. Она также не любит магазинную еду с кучей добавок. Еда в университетской столовой, где мало химии, казалась ей вкусной. А блюда от Куро, где нет вообще никаких добавок, — просто мечта.

Если уж так, то хоть...

— Может, купить себе нормальную одежду в магазине?

— И так нормально. Отличная ткань. Вот за это могу похвалить.

Ооя хвалил только одно — ткань, из которой была одежда. Всё, что он сейчас носит, соткано самой Кинуко. В каком-то смысле, у него был особый вкус.

— Тогда как мне сменить имидж?

— Не напрягайся.

В его выражении читалось: всё равно не подойдёт — и это злило. Кинуко взяла коробку и, подняв бамбуковую занавеску, направилась к выходу.

И тут…

— Ну, пальто… купить, может, и можно.

Сказав это, Ооя тут же отвернулся. Кинуко только и подумала: что это с ним вообще?

***

— Аааааа! Я не успеваю, яяя!

В последний день занятий Накацуя закончил всё именно таким криком.

Другие студенты уже привыкли и никак не реагировали. Кинуко, как обычно, обрезала уток и закрепляла края ткани, чтобы не распустилось. Несколько студенток заинтересовались тканью с кошачьим узором, и Кинуко решила раздать её тем, кто хотел. При делении на всех выходили небольшие куски, но на платочек подходящего размера вполне хватало.

С тех пор как Кинуко привыкла к занятиям, профессор Саноу перестал приходить, но сегодня, в последний день, всё-таки пришёл в класс. Обычно он читает либо книги в твёрдом переплёте, либо новые издания, но сегодня, что необычно, держал в руках спортивную газету. Крупный заголовок сообщал о разводе известной знаменитости, а Кинуко перевела взгляд на статью, написанную как бы в промежутке между новостями.

— Пятое убийство от "Оборотня"?

Оборотнем называли серийного убийцу, чьи преступления следовали одно за другим. Трупы выглядели так, будто их разорвали звери — отсюда и прозвище.

Интересно, насколько уменьшился размер статьи по сравнению с первыми репортажами об этом деле. Кажется, что в случае таких жутких убийств статьи постепенно становятся всё меньше, а потом и вовсе исчезают. Возможно, это потому, что общество теряет к ним интерес, и журналисты перестают их освещать. А может, это потому, что убийца сам теряет интерес и прекращает.

В любом случае, будь то первое или второе, это всё равно проблема.

Профессор заметил, что Кинуко внимательно смотрит на статью, и улыбнулся ей.

— Забавно, не находите? Что называют "мужчина-оборотень".

Похоже, у профессора была немного иная точка зрения.

— Это как с Джеком-потрошителем. Есть такая установка, что убийца в таких случаях обязательно мужчина.

— Ну, я бы не сказал, что это совсем уж неправда, — ответил вместо Кинуко Накацуя, который до этого шумел, но, похоже, наконец сдался и замолчал. — Такое ведь требует физической силы, и для женщин это трудно. Хотя, конечно, бывают и исключения.

В одном телешоу о профилировании преступников говорили: «мужчина от двадцати до пятидесяти лет». Но если возрастной диапазон настолько широк — какое это тогда профилирование? Также там сказали: «Преступник — человек с глубокой тьмой в сердце». Но если подумать, гораздо страшнее представить, что человек убивает без тьмы, с лёгкостью, бездумно. Это уже вообще не человек.

Похоже, профессор думал о том же.

— Если есть человек, который делает всё это в одиночку... думаю, его уже нельзя считать человеком.

Совпадение мыслей было таким точным, что Кинуко на мгновение подумала: не читает ли он её мысли.

— Что это, психопат какой-то? — спросила она, не очень понимая значение этого слова.

— Хм... как бы сказать... Наверное, можно и так назвать, но...

Профессор сложил газету и положил её на стол.

— Может, это кто-то, кто выставил напоказ то, что должен был скрывать.

Или...

— Тот, кто уже стал ёкаем.

— Ёкай? Это ещё что? — с сомнением наклонил голову Накацуя.

В этот момент раздался звонок на окончание занятия.

***

— Сенсей, вы всё-таки пришли, — сказала довольным голосом Сакимори.

Они договорились встретиться у ворот университета, чтобы пойти вместе в ресторан, где проходил выпускной вечер. Начиналось всё в шесть, но они решили встретиться за час до этого, на всякий случай. Однако в это зимнее время в пять вечера уже совсем темно.

— Эх, надо было назначить встречу за пять минут до, — пробормотала Сакимори, глядя на расписание автобусов у ворот. — Что будем делать? Ещё пятнадцать минут ждать.

— Если это недалеко, может, пойдём пешком?

Ждать на холоде темнее и неприятнее, чем просто идти. Пока идёшь — согреешься.

— Но всё равно не могу поверить. Сенсей, вы не умеете ездить на велосипеде?

Сакимори вела рядом велосипед — после вечеринки собиралась ехать на нём домой. Она сказала, что пить не будет, так что вождение в нетрезвом виде ей не грозит.

— Уметь ездить на этой штуке — вот это странно, — уверенно ответила Кинуко.

— Если вдвоём поедем, будет быстрее.

— А если ноги перепутаются — страшно.

— Но как они перепутаются? У тебя же только две!

— Всё равно.

На самом деле, их должен был подвезти Накацуя на машине.

— Этот дурак! Как можно было потерять ключи именно сейчас? А запасной, говорит, дома у родителей. Вообще не понимает смысла слова "запасной".

Так что сейчас он ищет ключи. Машина припаркована на стоянке университета и с места не сдвигалась, значит, ключи где-то на территории.

На улице холодно, с неба медленно падал снег. Кинуко запахнула новое пальто и согревала пальцы тёплым дыханием. Пальто было с добавлением кашемира — лёгкое и тёплое.

Они вышли из университета и прошли несколько сотен метров вперёд, пока не оказались на мощёной камнем улице. Вместо уличных фонарей дорогу освещали фонари-чохин. Видимо, в этом районе сохраняют традиционную атмосферу. В рассеянном свете белёные стены и стены цвета хурмы придавали улице ещё более загадочный вид.

Казалось бы, Сакимори должна чувствовать себя неуютно в таком месте, но на удивление вела себя спокойно. Видимо, она забыла, как её однажды чуть не схватил насильник, а она решила, что её похитили духи.

И тут, как будто отвечая на её сомнение, Сакимори заговорила:

— Вот в таких местах мне не страшно. Знаешь, тут ведь люди есть.

— Верно.

На улице выстроились вывески небольших традиционных ресторанов, не нарушающие общее чувство стиля. Мужчины в сопровождении гейш заходили внутрь. Видимо, это заведения, куда нельзя попасть без предварительного знакомства, и счёт там заставит вытаращить глаза. Эта улица — сочетание истории и живой, особенной атмосферы. Сакимори спокойна, потому что знает: здесь не нечто непонятное, а просто люди.

— Сенсей, тут есть путь в обход — чуть дольше, но там узко, и ветер не дует. Пойти по нему? Или по короткому?

— Если мы успеем вовремя, мне без разницы.

Кинуко не любила холод и не хотела раньше времени приходить и сидеть без дела. Ей было интересно болтать с Сакимори, так что пройтись в обход, поболтав по дороге, казалось ей довольно приятным.

Выйдя с мощёной дороги, они оказались в тихом жилом районе. Асфальт сменился на бетон, но стены в стиле намако и живые изгороди сохраняли ощущение старины. В это время года зелени было мало, поэтому зелёный бамбук приятно радовал глаз. Где-то неподалёку с тихим шуршанием падал снег.

Снег, который до этого чуть-чуть сыпал, начал идти сильнее. Кинуко легко смахнула снег с плеч и раскрыла зонт, который принесла с собой. Она подвела под него и Сакимори, которая вела велосипед, чтобы и на неё не падал снег.

— Этот зонт милый.

— Правда?

Из-за большого количества спиц он напоминал японский зонт. Кинуко нравился этот дизайн. Она плохо разбиралась в моде, так что даже такая мелочь, как комплимент, делала её счастливой.

Увидев, как Кинуко повеселела, Сакимори ухмыльнулась:

— Слушай, а зонт — это ладно, но пальто тебе кто-то выбирал?

— С чего вдруг?

— Ну… просто кажется, что ни зонт, ни пальто на тебя не похожи. Обычно ты ведь носишь одежду без цвета, правда?

— …

Попадание в точку испугало Кинуко. Пальто она купила, потому что Ооя разрешил. Но идти выбирать в магазин было неловко. Иногда ей казалось странным: чтобы пойти за одеждой, нужна уже какая-то одежда. Широ однажды предложил ей надеть кимоно, но тогда она бы слишком выделялась.

В итоге, она заказала пальто по интернету, и потому что сама не умела оформлять оплату, попросила Ооя. Она хотела выбрать что-нибудь нейтральное — кремовое или коричневое, но тот настоял:

— Иногда надевай что-то другое. Выбери из этих.

И она выбрала одно из предложенных — нежно-розового оттенка. Оно было простым, но с интересными деталями, тёплое и лёгкое. Когда Кинуко видела хорошие вещи, ей самой хотелось делать подобное.

Когда она с улыбкой смотрела на пальто, Сакимори уставилась на него:

— Оно не супердорогое? Это же кашемир, да?

— Да, кашемир.

Материал, который она уже пробовала ткать. Ооя заказывал его, чтобы она потренировалась. Несколько зимних кимоно она делала из него.

— Но это же не ручная работа, так что, думаю, не очень дорого. Заказывали через интернет. Ооя сказал: “Потом как-нибудь заплачу”.

Она думала, что деньги просто вычтут из зарплаты. Зарплатой и всеми деньгами занимались Ооя и Куро. Кинуко только сверяла кассу. Когда ей нужны были наличные, она просила у Куро. В этом году ей исполняется двадцать пять, и она сама чувствовала, что это стыдно.

Но даже если пальто и дорогое — в этом году у неё есть зарплата преподавателя, так что как-нибудь справится.

— Не, мне кажется, это…

Сакимори выглядела так, будто хотела что-то сказать, но не решилась. Она глубоко вздохнула. Белое облачко пара показало, насколько это был тяжёлый вздох.

— Слушай, можно я задам тебе один вопрос? Я давно хотела.

— Что?

— Помнишь того священника, с которым ты советовалась?

— Да.

Технически, его нельзя так называть, но спорить об этом было бы глупо.

— Он твой муж?

— …Нет.

— Парень?

— …

Такого вопроса Кинуко не ожидала и потеряла дар речи. Объяснить, что у них за отношения, она не могла.

— Тогда кто?

И правда, отношения между Кинуко и Ооя были непонятные. В такие моменты она не знала, как ответить.

— А у этого священника вообще семья есть? Такое ощущение, что он всё на тебя свалил. Ты и за храмом смотришь, и преподаёшь ещё. Тебя случайно не эксплуатируют за гроши?

Похоже, Сакимори думает, что храм — это что-то вроде семейного бизнеса. В некоторых местах и правда так.

— Он говорил, что у него много братьев, но отношения у них не очень.

Кажется, у него было восемь старших братьев. Как и Кинуко редко говорила о семье, так и Ооя тоже не делился этим.

— Сенсей, ты уверена, что ты не "удобная женщина"?

— Эээ?!

Сакимори, похоже, считала, что Кинуко просто обманута. Это уже надо было опровергнуть, но она всё равно не знала, как. После долгих размышлений Кинуко решила просто спросить в ответ:

— Тогда… кто такой для тебя Накацуя?

— Он… мой младший брат.

Ответила без раздумий. Хотя Накацуя явно проявлял к ней интерес… Интересно, он расстроится, если это услышит? Или воспримет спокойно?

— Мы ровесники, но я его как младшего брата воспринимаю. Сейчас он бодрый, но раньше с ним было много хлопот. Мы соседи, так что мне каждый день приходилось забирать его из детсада. Он был очень мрачный ребёнок, дружил только с хомяком.

Поскольку он был болезненным и часто пропускал занятия, без Сакимори ему было бы сложно освоиться в детском саду. Одной из причин также было то, что он переехал из провинции, когда остальные уже привыкли друг к другу.

— Кажется, у них были какие-то обстоятельства, из-за которых им пришлось переехать. Ну, не могла же я его просто оставить. А потом он ко мне привязался, — сказала Сакимори.

«Это так похоже на Сакимори», — подумала Кинуко.

С Накацуей они часто были вместе до начальной школы, но незадолго до выпуска он заболел и надолго ушёл на лечение, после чего они отдалились.

— Так что, получается, со средней школы я его "сэмпай". Это не потому, что он остался на второй год — просто мы пошли в разные школы. Видеться стало сложнее, но, кажется, за то время он вступил в спортивный клуб и стал крепче. Наверное, с тех пор и начал восстанавливаться.

Сакимори рассказывала с теплотой. Кинуко подумала, что, возможно, ей даже приятно, что она ему нравится, но взгляд, с которым она смотрела на него, был таким же, как когда она смотрела на кошек в храме — так что, похоже, романтики тут нет.

— Вот почему он сейчас в гимнастике?

— А, нет, это уже в университете. Раньше он вроде занимался скалолазанием, ну, этим, где по стенам лазят. К популярным видам спорта его как-то не тянет.

— Всё-таки он немного странный, да?

— Ха-ха, не поспоришь. Интересно, нашёл ли он ключи?

Вспомнив об этом, Сакимори достала телефон.

— …Алло, ключи нашёл? Чего?! Ещё нет?! Что ты делаешь? Ладно, я сообщу, что ты опоздаешь!

Из телефона донёсся голос Накацуи — кажется, он в панике обо что-то ударился, потому что раздался грохот.

— Всё ещё не нашёл...

— Ну, ничего не поделаешь.

Пока они разговаривали, стало ясно, что они дошли до места. Впереди виднелась вывеска рёкана, у входа стояла группа студентов.

— Это рёкан?!

— Угу.

Удивлённая, Кинуко направилась к зданию.

****

Рёкан назывался «Хатаго воробья». Несмотря на «воробья» в названии, это было довольно большое здание в японском стиле с главным корпусом и новым, похожим на отель, крылом.

— А разве людей не многовато?

— Ну, вообще да… — Сакимори осеклась и бросила укоризненный взгляд на капитана футзального кружка. — Количество клубов увеличилось? Нам об этом не говорили.

Кинуко помнила капитана с летнего сбора. Он выглядел добродушным, но невыразительным, и она до не запомнила его имени.

— Ну, понимаешь... сказали, что так будет дешевле. Да и комнату мы взяли просторную, рёкану это тоже выгодно, — промямлил он.

— Такое вообще-то надо было заранее сказать!

Кинуко подумала то же самое. Судя по атмосфере на предыдущем сборе, ей показалось, что насильного принуждения к алкоголю не будет, вот она и пришла. Сакимори виновато сложила ладони и поклонилась Кинуко. Возвращаться сейчас было бы неловко, так что Кинуко лишь криво улыбнулась.

Раз уж она решила участвовать, то отдала деньги организатору и с Сакимори вошла внутрь.

Участников было уже около сотни, и весь большой зал в основном корпусе был арендован под них. Поскольку это будний день, с корпоративными мероприятиями взрослых не пересеклись — и потому студентам удалось арендовать зал.

Внутри рёкана мягкий рассеянный свет освещал пол. На потолке висели светильники, у ног — множество фигурок кошек.

Сакимори, глядя на них, тепло улыбнулась:

— Это всё Ицуки-сама.

Посланник живого бога древнего города — кошка. В храме Тамамаю тоже есть свои храмовые кошки, так что всё это было Кинуко близко. Иногда к ним приходят паломники, перепутав их с храмом Ицуки-сама, и оставляют пожертвования — за это тоже стоит быть благодарной.

Когда проходит фестиваль Ицуки-сама, сюда приезжает много туристов, и рёкан, вероятно, тоже от этого выигрывает. Помимо фигурок кошек, здесь выставлены ритуальные принадлежности, используемые на празднике. Небольшой алтарь, на котором лежат подношения — рис, саке, соль, шёлк и ветви с бумажными лентами. Иностранные туристы с интересом всё фотографировали.

Пройдя через зал с красной тканью на полу, они увидели табличку «Для команды спортивной гимнастики университета Сайто», рядом с которой мелко были приписаны ещё три названия.

— Эй, да это же баскетбол и каратэ...

Сакимори пробурчала это себе под нос, и Кинуко тут же почувствовала тревогу.

— Эээ... всё нормально? Они... буянить не станут?

— Если кто-то начнёт приставать — сразу иди ко мне или к Румине. Мы разберёмся.

Сакимори крепко схватила её за плечо, и Кинуко вдруг подумала: а зачем я вообще сюда пришла? Ведь она приехала, чтобы поддержать Сакимори, которая боится таких мероприятий, а теперь она сама её защищает. Кажется, она сама уже об этом забыла.

Внутри уже были накрыты длинные столы с жареной курицей и картошкой фри. По обе стороны трёх столов были разложены подушки для сидения. Те, кто уже пришёл, сидели группами, уткнувшись в телефоны и убивая время.

— Выпивка — в основном пиво для тоста, ещё сакэ и тюхай. Но во время первого тоста обязательно держи пиво. Если не будешь — обязательно найдётся какой-нибудь идиот, который начнёт приставать. Потом просто поменяйся со мной пустым стаканом, а если захочешь что-то другое — вон у той старшекурсницы.

Она указала на девушку, которая энергично таскала коробки с пивом. Кажется, она тоже была на прошлом сборе. Встретившись глазами с Кинуко, она улыбнулась и вернулась к делу.

— Я, может, буду иногда уходить — по делам. Но если что, зови.

У Сакимори, похоже, тоже были обязанности.

— Ну, я вообще-то не ребёнок. — ответила Кинуко. Она уже взрослая, да и как минимум старше Сакимори.

— Да? Я тебе верю, можно?

Кинуко подумала, что та излишне беспокоится, и села на подушку в углу. Постепенно в зале становилось всё больше студентов, и среди них появились знакомые Кинуко лица.

— О, сенсей, вы всё-таки пришли!

К ней подошло несколько девушек. Хоть загар с них немного сошёл, она узнала их — это были участницы той самой совместной поездки. Среди них была и Румина, которая весело махала рукой.

— Добрый вечер.

— Добрый ве-е-чер!

Похоже, сегодня все немного возбуждены. Щёки слегка покраснели — неужели они уже выпили? Пока Кинуко растерянно хлопала глазами, Румина шепнула ей на ухо. Только у неё одной был абсолютно трезвый вид.

— Они сказали, что это "приветственные коктейли" и заставили выпить. Эти идиоты из других клубов напоили их. Вот почему я против совместных тусовок.

Румина, судя по всему, неплохо держит алкоголь, но подобные выходки не нравились и Кинуко. Однако винить самих девушек было не за что — они ведь не виноваты.

— Сенсей, вы часто разговариваете с Аяне и Руминой, а с нами почти не общаетесь, так что сегодня поболтайте и с нами, ладно?

Аяне — это имя Сакимори. Обычно её называли только по фамилии, так что Кинуко почти забыла. Но когда ей так прямо сказали, стало немного неловко. Она смущённо опустила взгляд.

— Ну, просто… они мне во многом помогают, с работой, например…

И сейчас, в периоды загруженности, она зовёт их на подработку. Кинуко сама работает неполный рабочий день и приходит всего раз в неделю, так что редко сталкивается с другими студентами.

— Да? Нам можно верить в это?

— Тогда скажи! Мне давно интересно: каким шампунем ты пользуешься, сенсей?

— Да, я тоже хотела спросить! Очень хочу знать!

Девушки тут же собрались вокруг Кинуко и начали трогать её волосы. Она не успела даже возразить. Ей развязали резинку и начали ощупывать пряди. Было немного больно, но она сдержалась

— Вау, это что-то! Можно спокойно в рекламе шампуня сниматься.

—Такие прямые и шелковистые волосы — и красить было бы жалко.

Они начали заплетать её волосы в косички и делать причёски. Кинуко подумала:

«Девочки всё-таки такие бесцеремонные».

— Эй, можно я тебе причёску сделаю?

Но ей уже делали, так что отказать не получалось — она позволила делать всё, что захотят. Румина извиняющимся взглядом смотрела на неё. Девушки использовали вместо резинок канцелярские, воткнули шпильки. Волосы, обычно просто собранные сзади, теперь были высоко уложены, специально оставили ниспадающие пряди.

— Эмм, я только сейчас заметила... ты, случаем, без макияжа?

— Ага.

В тот момент лица девушек перекосились. Кинуко удивилась — что это с ними, почему такие рожи?

— Вот зараза, как это бесит., — буркнула одна и достала косметичку.

С раздражением в голосе начала выкладывать косметику и наносить её на лицо Кинуко — энергично похлопывая спонжем. Это был крем с приятным сладким запахом и жидкая тональная основа.

Кинуко не понимала, что происходит. Её лицо растирали, мазали кисточками, рисовали карандашами. Когда всё было готово, она выглядела куда ярче, чем обычно. Ресницы завили, глаза визуально стали в два раза больше.

Глядя в протянутое ей зеркальце, Кинуко видела в отражении кого-то другого. Причёска тоже была непривычной — перед ней будто бы была другая женщина.

— Так, финальные штрихи!

Девушка подвела уголки глаз красной линией и накрасила губы яркой помадой — той самой, алой, как у гейш. В магазинах её иногда можно найти, но в реальной жизни Кинуко не видела, чтобы кто-то ими пользовался.

— …

Увидев результат, девушка, которая делала макияж, поморщилась. На её лице читалось сложное чувство.

— …Сенсей, вот, держите.

Она вложила Кинуко в руки использованную помаду и подводку.

— Эээ…

— Прими… Такие косметические средства, которые тебе не идут, только портят настроение, если они просто лежат.

Девушка, задумчиво уставившись в даль, действительно была слегка смуглой, и японская алая ей вряд ли шла. Нынешний перламутровый макияж ей подходил куда больше. Кинуко снова взяла зеркальце и, почмокав губами, посмотрела на себя. Белые зубы сверкнули, и на лице появилась улыбка. Она не собиралась улыбаться — просто лицо само сложилось в такое выражение.

— Сенсей, ты с макияжем совсем по-другому выглядишь.

Остальные согласно закивали и начали внимательно рассматривать её.

— Ты раньше была как “милая девочка”, а теперь сразу стала взрослой…

— Взрослой...

Когда так говорит молодёжь — это не всегда звучит как комплимент. Возможно, из-за непривычной косметики лицо стало немного чесаться, волосы стали жёсткие и липкие от воска, а ногти... когда успели покрасить их в персиковый цвет?!

Когда она потянулась, чтобы всё это снять, кто-то хлопнул её по руке.

— Нельзя снимать! — Девушка, которая делала макияж, уставилась на неё, и Кинүко сникла, отдёрнув руку.

— Ну как? Я хорошо справилась, да?

— Ага...

— Сенсей, тебе точно стоит чаще краситься. Ты же уже взрослый человек. Да и красивая ведь.

Услышав комплимент, Кинүко не смогла сдержать лёгкую улыбку. Но когда принесли накладные ресницы и лак для ногтей, она чуть не отпрянула. Особенно ей не нравился запах лака. Румина, заранее подготовившая газету, чтобы не испачкать татами, сработала на отлично — но Кинүко всё же хотела бы, чтобы этого всего не было.

— Эй, вы там чем занимаетесь?

Толпу, крутившуюся вокруг Кинүко, остановила Сакимори. Она жестами, словно отгоняя собак, приказала всем вернуться на свои места.

— Румина, пригляди за ней.

— Прости… — Румина склонила голову.

— Сенсей, ну такая яркая сегодня! Но, знаешь тебе идёт, — Сакимори потрогала волосы Кинүко, уложенные слишком пышно. — Снять хочешь?

— Нет, всё нормально.

Голова, правда, немного тяжёлая и болит, но раз уж постарались — пусть будет. Да и девочки, что красили, точно разозлятся.

— Ну, раз уж всё начинается, налью пока пива.

Почти у всех участников в руках были бокалы для пива. У тех, у кого бокалов не было, были бутылки, из которых они подливали другим.

— Все ли взяли бокалы? — начал ведущий, по виду член гимнастического клуба. — С приветственным словом мы обратимся к нашему «старейшине».

Он передал кружку мужчине, сидевшему на почётном месте. Он был явно выделен из толпы. Этот мужчина выглядел немного старше обычного студента.

— «Старейшина»?

— Это тот семпай, который в этом году обязан перейти курс, иначе конец.

— А у него вообще есть время на вечеринки?

— Кто знает…

Кинүко была ошарашена словами Румины, но, похоже, это было нормой. Более того, это даже стало местной шуткой — со всех сторон слышалось: «Провались!», «Седьмой год в университете!», «Нет, уже восьмой!». Кинүко задумалась: интересно, сколько раз вообще можно остаться на второй год в университете?

— Ну что ж, все готовы?

Старейшина поднял кружку, и все, привстав, чокнулись и произнесли тост. Кинүко аккуратно коснулась кружками с несколькими людьми, чтобы ничего не разбить, и, держа бокал обеими руками, огляделась. Были и новички с немного растерянным видом, и те, кто чувствовал себя как дома. Но среди них всех, вероятно, именно Кинуко выделялась больше всего.

— Вот, сенсей.

Сакимори, сидевшая рядом, незаметно передала ей стакан с улуном.

— Спасибо.

— Ты в порядке? Не пьянеешь от людей? Лицо какое-то бледное.

Раз уж она сама пригласила её, Сакимори, похоже, внимательно следила за её состоянием. Хотя, по идее, она здесь как «помощник» на вечеринке и не должна заниматься только ею.

— Всё хорошо. Если устану, скажу, что иду в туалет, и посижу в лобби.

— Ну, если что — зови. Тот идиот всё ещё не пришёл. Если что-то понадобится — такси вызовем. И ещё: еда будет постепенно, так что, если увидишь что-то съедобное, хватай сразу. Эти парни — как гиены, всё сметают.

— Гиены — это перебор, не находишь?

Но жареная курица и картошка, которых было навалено с горкой, уже почти исчезли — остались только крошки. Официантка в кимоно принесла следующее блюдо. Увидев салат «Цезарь», Кинуко решила его съесть и взяла щипцы. Съев примерно половину из общей тарелки, она пробормотала:

— Что-то нет аппетита…

— Ты только что это сказала, с полным ртом? — Сакимори подколола её, и, добавив «Я сейчас пойду помогу», ушла.

Немного поодаль была Румина, так что в случае чего можно было обратиться к ней. Затем принесли ассорти из сашими — Кинуко взяла немного.

Несмотря на то, что это был рёкан, блюда явно подбирали под вкусы молодёжи. Увидев пиццу и гратен, Кинуко немного расстроилась: ей не нравился их вкус. Было ощущение, что, из-за большого количества гостей, всё это не домашняя еда, а просто разогретые замороженные полуфабрикаты.

Увидев Кинуко в таком настроении, к ней подошёл тот самый «старейшина», что произносил тост. Похоже, он был даже старше самой Кинуко.

— Ты как, нормально ешь? — поинтересовался он.

Судя по его виду — ему далеко за тридцать. Видимо, он не только много раз оставался на второй год, но, возможно, и поступал не с первого раза. Плохим человеком он не выглядел… если не считать того, что явно принял Кинуко за младшую студентку.

— Ешь, ешь, давай! — весело сказал старший студент и положил на тарелку Кинуко пиццу и жареные на шпажке кусочки мяса. Его добродушная улыбка ясно давала понять: он будет смотреть, как она это съест.

Кинуко молча разобрала шпажку с помощью палочек и съела один кусочек. Использовали действительно хорошее куриное мясо, приправленное только солью и перцем — вкусно. Но пицца...

Она, как положено, взяла один кусочек. По вкусу — замороженный продукт, с привкусом добавок. К тому же жирная и липкая, совсем не её. Сплюнуть было нельзя, так что она с усилием проглотила то, что уже попало в рот. Хотя пища ещё даже не успела усвоиться, голова уже начала тяжело наливаться.

— Эй, что вы делаете? — вмешался голос одетого в несколько слоёв одежды студента.

— Кто ты вообще? — буркнул старший.

— Ну что вы, сэмпай, забыли милого кохая?

Старший студент, чуть склонив голову, всё же протянул бутылку пива со словами: «Ты тоже пей!»

— Перестаньте, она ведь преподаватель. Если настучит — вам и оценки не светят.

— Правда? Вы серьёзно? — растерялся старший.

— Да, она, хоть и внештатный, но преподаватель.

Услышав слово “оценки” старший был вынужден отступить. Он, конечно, не плохой человек, но Кинуко такие навязчивые люди не нравились, так что она не стала уточнять, что никакой власти над оценками у неё нет. Когда он, понурив голову, удалился, студент в очках сел напротив Кинуко. Сдвинув шапку и очки, он открыл лицо, которое Кинуко узнала — это был Накацуя. Он улыбался.

— А я смотрю, кто это.

— На улице холодно. Раз ты не ешь, я возьму, — и он доел оставшийся кусок её пиццы.

— Говорят, этот сэмпай и правда неплохой, но если рядом окажется симпатичная девушка — начинает ей навязчиво что-то предлагать поесть. Кстати, вы сегодня прямо красавица. Я вас даже не сразу узнал; у вас сегодня необычная причёска.

— Ах, ну это… так, эксперимент, — ответила она.

Накацуя ненавязчиво протянул ей чашку с улуном. Кинуко хотелось скорее избавиться от привкуса пиццы во рту. Она выпила и почувствовала усталость. Её уже несколько раз за вечер кто-то пытался разговорить, но, похоже, такие вечеринки были ей не по душе, и она быстро завершала беседы.

Стоило отойти от привычной среды — становилось не по себе. Увидев это, Накацуя достал из кармана ключи и покрутил ими.

— Если устали, поехали домой? Я подвезу.

Похоже, он всё-таки нашёл ключи.

— Тогда… нужно сказать Сакимори…

Но Сакимори в этот момент давала нагоняй какому-то своему однокурснику, который пытался заставить первокурсника пить залпом. Не до неё.

— Ладно, я ей потом сам позвоню. Всё будет нормально.

И правда. Кинуко подумала, что можно потом просто отправить ей сообщение.

Главное — поскорее уйти отсюда. Непривычная причёска, косметика, странная еда — всё это навалилось и вызвало головокружение.

Лучше уйти, чем упасть в обморок на глазах у всех.

— Тогда я подгоню машину. Подойдите на парковку за рёканом, — сказал Накацуя.

Кинуко кивнула.

На улице было холодно. Она накинула пальто и, с пульсирующей головной болью, направилась к парковке. Шёл снег, но ей не хотелось открывать зонт. Даже приятно, когда снежинки тают на щеках.

Что с ней? Может, еда действительно не пошла? Голова болела невыносимо.

Подъехала белая машина.

В такую машину она уже садилась во время студенческого выезда. Тогда это была солидная иномарка, особенно по меркам студента. Но сейчас машина другая. Наверное, он сменил. Говорили, у него богатая семья, так что это неудивительно.

— Садитесь, — выглянул из окна Накацуя. Он был тепло одет, с перчатками, и из-за шарфа на шее поблёскивала цепочка от ожерелья.

Из машины пахло освежителем воздуха и сигаретами. Кинуко подумала, не поехать ли лучше на такси. Раньше в его машине такого запаха не было.

— Давайте же, скорее! — поторопил он.

Кинуко нехотя села.

До дома было недалеко. Потерпеть придётся совсем немного. К тому же, не хотелось обижать Накацуя, который с такой беззлобной улыбкой её звал.

В машине было душно и неприятно, она приоткрыла окно и уставилась наружу. Стёкла были затянуты затемнённой плёнкой, снаружи в салон не заглянуть. Наклеено неровно — кое-где были складки. Интересно, раньше эта плёнка тоже была?..

— Вы же живёте у храма Тамамаю, верно?

— Ага. От станции прямо на юг, и ты там.

— Да, я как-то уже вас подвозил.

Неужели они сейчас проезжают мимо какого-то синтоистского храма? Мягкий свет фонарей и красные колонны, а повсюду выстроены каменные статуи кошек. Каменные плиты тротуара мягко отражали этот приглушённый свет. Такое место лучше проходить пешком, а не проезжать на машине… Но теперь он уже вряд ли остановится.

— До станции по основной дороге сейчас пробки, так что поедем по узкому проезду.

Вместо ответа Кинуко слегка кивнула.

Снаружи становилось всё темнее. Белые стены то появлялись, то скрывались из виду.

Они остановились на светофоре, и Кинуко заметила, что рядом со столбом всё ещё не убрали табличку с объявлением о фестивале: она выцвела и жалко торчала на месте. На постере изображена Ицуки-сама. В белом танцевальном костюме она выглядела почти как призрак.

— Если не прибирать такие вещи, никакой благодати не будет, — сказал Накацуя.

— Может, ты прав. Ей бы самой это, наверное, не понравилось, — устало ответила Кинуко.

Каждый раз, глядя на предвыборные плакаты, она думала одно и то же: проигравшие кандидаты на них постепенно выцветают. Если срывать такие постеры нельзя, то можно ли убирать те, что уже никому не нужны?

В теле ощущалась вялость. Мысли будто затуманились. Думать становилось лень, и казалось, что она отвечает на всё на автомате.

— А вообще, Ицуки-сама — это кто? Я что-то до конца так и не понял.

Хотя было видно, что ей плохо, он всё равно задал вопрос. Кинуко с трудом пошевелила губами:

— Из благородной крови выбирают самого сильного по силе и почитают как живое божество. Считается, что просто присутствие Ицуки-сама уже удерживает порядок в этой земле.

А действительно ли это так? Хотелось даже усмехнуться.

— Но ведь она такая красавица. Не показываться на публике — просто преступление.

Интересное замечание. На плакате она всё ещё в маске театра «Но». Она появляется только один раз в год, на новогоднем празднике. Её лицо, возраст — всё окутано тайной. И именно поэтому вера в неё только крепнет.

Кинуко рассеянно смотрела в окно. Снег всё ещё падал. В машине было тихо — ни радио, ни музыки. Наверное, не любя молчания, Накацуя вновь заговорил:

— Знаете, та история с «оборотнем» — говорят, имя дали совсем не по делу.

— Что не так с именем?

О серийном убийстве Кинуко недавно говорила с профессором Саноу.

— Сказали, что из-за следов укусов его так прозвали. Но на самом деле, эти следы — совсем маленькие.

— Маленькие — это насколько?

— Если бы как у собаки — понятно. А если я скажу, что по размеру — как у мыши?

Кинуко, слегка наклонив голову, задумалась. Действительно, совсем не похоже на образ оборотня.

— Странно, правда? Но разве не страшнее, если подумать? Следы от укусов — как будто тебя кусала стая мышей. Лучше бы уж одним укусом, быстро...

— Ну, да...

Ей уже даже отвечать было лень — она кивала на автомате, впадая в дремоту.

— Жизнь, наверное, уходила постепенно, понемногу.

«Откуда он знает такие детали?» — мелькнула мысль у Кинуко. Она снова посмотрела в окно. В отражении на тёмном стекле было лицо — словно чужое. Красные губы едва заметно изогнулись в улыбке.

Накацуя продолжил, будто отвечая на её мысли:

— Одноклассница моего сэмпая умирала несколько часов, постепенно теряя кровь.

Если это знакомая Сакимори, значит, и он, Накацуя, возможно, из тех же краёв. Тогда неудивительно, что он знает детали.

— Вы правда думаете, это дело рук человека?

— Почему спрашиваешь?

— В моих родных краях осталась похожая легенда. Слышали про "одержимость Инугами"?

Кажется, Кинуко что-то подобное слышала. Но в деталях не помнила. Хотя, кажется, в книге профессора Саноу что-то про это тоже было.

— Это духи, которые вселяются в людей, чаще всего — на западе страны. В каждой префектуре свои легенды. В моей — считается, что семья, обладающая инугами, процветает. Они приносят желаемое. Но бывает, что дух вселяется во врага семьи — и убивает его. Очень похоже на эту историю, правда?

— …Ёкаи так не делают. Они не могут…

— Почему вы так уверены?

Накацуя повернул руль, одновременно засовывая руку под шарф и вытаскивая цепочку с серебряным цилиндром — похоже, пилюльница.

— Они могут… — сказал он, встряхнув цилиндр, и не дожидаясь ответа, продолжил: — Знаете, даже на востоке есть похожий ёкай. Знаете, как называется? Правильно, "Кудагицуне" — трубчатая лисица. — он продолжил, не

Кудагицуне — Кинуко знала. Маленький ёкай, похожий на мышь, живёт в трубке, приносит дому процветание.

— Эй…

Кинуко попыталась открыть веки, чтобы остановить головокружение, но заторможенное сознание не позволяло сделать даже это.

— Что такое, сенсей?

— В улун ты подмешал алкоголь?

За окном не было пейзажа, знакомого Кинуко. Накацуя, как и всегда, безмятежно улыбался. Двигатель был заглушён, а онсам отстегнул ремень безопасности.

— Наполовину угадали.

На обеих его руках были перчатки. Похоже, он носил их не ради тепла.

— Там ещё и снотворное.

«Вот оно как…» — подумала Кинуко, и на этом её сознание погасло.

○●○

Слышался звук вращающейся лебёдки. Подвешенное к потолку металлическое крепление издавало глухой скрип. Это вызывало тревогу, но, вероятно, всё будет в порядке. При предварительном испытании конструкция выдерживала до ста килограммов.

Длинная тень плавно качалась, словно волна. Накацуя, стоя на стремянке, перекинул верёвку через подвес, затем посмотрел на женщину, прислонённую к стене.

Аккуратные черты лица. Обычно она не пользовалась косметикой, но сегодня была тщательно накрашена. Судя по макияжу, скорее её накрасили, чем она сама. Обычно она ничем не выделялась, но сегодня от неё исходила такая зловещая притягательность, что от одного взгляда по коже пробегал холодок.

Сегодняшний вечер был выбран правильно. Не придётся даже наносить посмертный макияж. В деле о «Оборотне», о котором пресса пока ничего толком не знает, среди прочего говорится, что жертвы были загримированы после смерти. Хотя вряд ли кто-то будет красить лицо после того, как тело повесили сушиться. Интересно, полиция это скрывает или просто не заметила? Конечно, для женщины макияж — дело обычное, но если они упустили такой момент, то хочется смеяться над их непрофессионализмом. В то время как Накацуя уделяет орудию преступления должное внимание.

— Причёску вернём, как была?

Её традиционные черты лица лучше сочетались с длинными волосами, спадающими до спины. Говорили, что она работала в синтоистском храме, и в одежде мико она выглядела просто идеально. Как-то Румина показывала фото, но оно было смазанным, и она жаловалась, что не получилось как следует сфотографировать.

Волосы рассыпались, в один миг накрыв плечи, будто цепляясь за всё вокруг. Шёлковистые на вид, они были слегка наэлектризованы, возможно, из-за сухости. Только вот часть была испачкана воском, что огорчало. Таким волосам больше подошло бы масло камелии.

— Вы прекрасны, Кинуко-сенсей.

Повторив ту же фразу, что и другим жертвам, Накацуя связал тело Кинуко верёвкой. Металлический крюк начал поднимать вверх. Медленно, плавно её тело стало подниматься. Немного приподняв, поставил на ноги. Так будет удобнее нападать, чем когда жертва лежит.

Он коснулся пилюльницы, висевшей у него на шее. В перчатках крышку было трудно открыть. Но всё же он сумел — и оттуда выскользнуло нечто.

Что-то вроде крысы или хорька, и всё же совершенно иное. Существо, похожее на белоснежного длинного горностая, вспрыгнуло ему на плечо. Говорят, таких нужно держать парами. Но Накацуе достался всего один — по наследству.

Когда-то его бабушка держала много таких. В преданиях говорилось, что может быть до 75 — но, по его ощущениям, их было ещё больше. Бабушка называла их Куда.

Куда приносили богатство. Дом семьи, когда-то зажиточного землевладельца, после войны даже начал влиять на политику. Благодаря куда, род Накацуя процветал. Чем больше куда, тем больше богатства они приносили снаружи.

Чтобы сохранить это богатство, в семье Накацуя стали практиковать родственные браки. И вот результат — рождённый Накацуя. Болезненный ребёнок, не расстающийся с таблетками. Но других наследников не было.

Бабушка желая укрепить его здоровье, решила использовать куда. Но сделала ошибку — искусственно увеличив их число, она превысила предел.

Всплыли коррупционные дела родственников. Полиция вмешалась, семья попала под давление. Бабушка вскоре умерла от стресса, а Накацуя с родителями продали родовой дом и уехали в другой город.

Считалось, что куда распались.

Но теперь один снова был на плече Накацуя. Он изогнул шею и издал звук. В старом заброшенном заводе начали загораться глаза.

Сбегались крысы. Помойные крысы пищали, устремляясь к жертве. Подвешенной добыче.

Умрёт ли она спокойно под действием лекарства или будет корчиться в мучениях?

Какая разница? Главное — Накацуя получит то, что хочет. С помощью куда заберёт желаемое. Тогда он не будет больше лежать в постели и зависеть от таблеток. Нужно лишь отобрать жизненную силу.

После того, как куда и крысы насытятся, тело останется здесь на несколько дней.

Уже почти десять лет никто не входил в этот завод — его владелец сбежал как-то ночью. Всюду разбросано оборудование, баллончики, повсюду помёт мелких животных. Даже днём, когда он приходил сюда готовить место, никто не заметил. В какой-то момент позвонила Аяне, и от неожиданности Накацуя уронил вещи, но, похоже, это тоже осталось без последствий.

Та, кого она называла «сенсей», была ещё молода. Хоть и говорила о каком-то особом положении, Накацую это не интересовало.

Его внутренний монстр жаждал добычи. И он обязан был её дать. Он должен был забрать чью-то жизнь. Может, именно это профессор Саноу и называл ёкаем…

***

Начало всего уходит в детский сад.

Тогда он был ещё слабее, чем сейчас. Это была его первая в жизни экскурсия — он был в восторге. Бабушка умерла, и в новом городе у него появился первый друг, который увлёк его за собой.

Заботливая Аяне-тян. Тогда она не была ещё сэмпаем — просто девочка, которая заботилась о нём. Он до сих пор помнил, как им было весело играть. Но активные игры в лесу и горах были ему не по силам. Ребёнок, который быстро уставал, в итоге оказался позади.

Прежде, чем он понял, Аяне-тян предложила поиграть в прятки, пригласив других детей. Вероятно, она старалась подбирать такие игры, где не нужно бегать, проявляя свою заботу, но тогдашний Накацуя этого не понимал и с неприязнью смотрел на присоединившихся позже детей.

Это было что-то незначительное. Одна из девочек направилась прятаться туда же, куда и Накацуя.

— Ты мешаешь, иди отсюда.

Это была девочка, которая дружила с Аяне-тян. У них были мелкие ссоры из-за «борьбы» за дружбу с Аяне. Девочка, сказавшая это медлительному и неповоротливому Накацуя, направилась вглубь леса — не так уж и далеко от остальных, но за деревьями, в слепой зоне, скрытой от посторонних глаз.

Накацуя, расстроенный тем, что его прогнали, побежал следом.

Девочка шла всё дальше в лес. Он не собирался делать ничего плохого. Просто в тот момент, когда девочка остановилась, на лицо Накацуя села муха. Он замахал рукой, пытаясь её согнать, и случайно толкнул девочку в спину.

Он задел её шарф, обмотанный вокруг шеи. Была осень, и уже становилось прохладно. Хотя до зимы ещё далеко, она с радостью хвасталась своим новым шарфом, полученным недавно.

Девочка потеряла равновесие и упала. Она остановилась именно потому, что перед ней был уступ, через который она не могла перейти. Обычно там стоял деревянный забор, защищавший от падения, но сегодня его убрали — возможно, из-за ветхости, посчитав его опасным.

Шарф зацепился за ветку. Вязаная шерсть медленно растягивалась, но не отпускала шею. Ноги девочки болтались в воздухе в десяти сантиметрах от земли, она била ими, пытаясь достать до земли, но не могла.

Если бы тогда он протянул руку… Или хотя бы побежал за взрослым…

Но…

Раздался звон. Накацуя машинально схватился за шею — там висел пилюльный футляр, который ему подарила покойная бабушка, чтобы он носил в нём лекарства. Хотя он и не пользовался им, так как лекарства тогда были не в таблетках, он носил его как амулет.

— Каран-каран.

Крышка пилюльницы упала. Изнутри, извиваясь, словно дым, появилась некая сущность, обвившаяся вокруг брыкающейся девочки. Она постепенно перестала двигаться. Тем временем дым становился всё плотнее и принимал форму.

Это было существо, похожее на крысу или ласку, которое бабушка называла Куда.

Когда он опомнился, девочка уже не двигалась. Куда, довольная, вернулась к Накацуя и снова спряталась в пилюльнице.

Это был несчастный случай. Просто совпадение.

Он уговаривал себя, что это не его вина, и ушёл оттуда.

***

Прошло несколько лет, и тот случай остался в прошлом как трагический инцидент. Родители, ради "блага детей", избегали говорить об этом. Накацуя жил, как прежде. Однако Аяне, похоже, не могла забыть шок от случившегося и стала гораздо тише и сдержаннее. После того, как Накацуя сбежал, первой девочку нашла именно она.

Из-за своей замкнутости Аяне снова стала часто играть с Накацуя. Сам Накацуя, возможно из-за последствий той истории, стал понемногу выздоравливать.

С тех пор он жил вместе с Куда. Сначала существо казалось ему жутким и непонятным, но оказалось, что оно милое и очень полезное.

Когда он потерял ключ от дома, Куда отвела его к месту, где тот лежал.

Когда в дом забрался вор, Куда защитила его. Завёлся один хомяк и несколько мышей, которые атаковали вора. Хотя Куда была одна, она могла управлять мелкими зверьками, похожими на мышей.

Куда была союзником — по крайней мере, для Накацуя.

Позже, когда Аянэ обнаружила тела учителя и старшеклассника, покончивших с собой, она стала ещё более замкнутой. Жестокие люди начали называть её «приносящей несчастье».

Но это было нелепо. Оба случая были самоубийствами.

Просто ключ от школьного спортзала, который нельзя было брать без разрешения, «случайно» оказался перед учителем. Время было такое, когда в школе почти никого не было, и место казалось идеально подходящим для самоубийства. Со старшеклассником случилось то же самое: он «случайно» получил ключ и повесился.

Для Куда было делом плёвым украсть ключ.

У Накацуя, кроме Куда, не было никаких особых способностей. Но он почему-то чувствовал это: уставшие учителя, внешне здоровые, но с мёртвой душой. Старшеклассник был таким же.

«Какая жалость. Почему они недовольны, имея то, чего нет у меня?» — думал он. Тело Накацуя снова становилось слабым. Он завидовал их здоровью и мечтал о таком же.

Похоже, Куда это поняла. Как и тогда, она отняла что-то у умирающих и принесла это Накацуя. Он снова стал здоров.

Аяне снова случайно стала свидетелем.

Ключ, который всё это время торчал в замке на складе, вытащил именно Накацуя.

Аяне стала ещё более угрюмой и стала проводить с ним больше времени. Он находил её очаровательной. С Куда и здоровье, и Аяне, думал он, станут его. Благодаря Куда, даже дела у отца пошли в гору, и семья вновь разбогатела.

Кажется, это было до поступления в среднюю школу. Аяне начала носить амулет. До этого её не раз обманывали фальшивые медиумы, но на этот раз, похоже, амулет оказался настоящим. С тех пор находиться рядом с ней стало тяжело: рядом с этим оберегом Накацуя начинал чувствовать себя ужасно. И его здоровье снова пошло на спад.

На шестом году начальной школы он попал в больницу и пропустил целый учебный год.

Он долго смотрел ей вслед, на её спину, всё дальше и дальше отдаляющуюся. Хотел протянуть к ней руку — но не мог. За это время Аяне вновь обрела ту жизнерадостность, что была раньше. Она ходила в среднюю школу немного подальше того места, где они жили, и никто там не знал о её проклятии.

Может быть, именно поэтому, когда Накацуя вернулся в школу, Аяне уже не была с ним так дружелюбна, как прежде. Возможно, это связано с особенностями подросткового возраста. А может, она просто не хотела быть рядом с тем, кто знал её прошлое.

Они учились в разных классах и тело Накацуи всё ещё не восстановилось полностью. Особенно плохо он себя чувствовал, когда рядом была Аяне. Когда у неё с собой был тот амулет, самочувствие ухудшалось особенно сильно — словно кто-то сжимал ему горло, становилось трудно дышать.

Постепенно он начал называть её «сэмпаем», тем самым отдаляясь от неё. И всё же хотел снова увидеть, как она боится. Со временем ему стало казаться, что её страх подтверждает само его существование.

Он хотел, чтобы Куда что-то с этим сделала.

Он хотел, чтобы Куда как-то помогла с этим, но Куда с каждым разом становилась всё слабее. Чем сильнее Накацуя желал Аяне, чем больше полагался на Куда, тем слабее та возвращалась.

В такие времена он и пошёл на день открытых дверей университета. Хотя пошёл туда просто из-за друга, особого интереса не испытывал. Но там он увидел нечто любопытное.

Белая ткань, плавно порхающая в воздухе. Инсталляция, имитирующая древнюю практику захоронения в земле.

Она напомнила ему тот развевающийся шарф, и, словно по зову, он зашёл в ту аудиторию. Профессор, занимающийся фольклором, рассказывал множество интересных вещей.

— Хочешь что-то спросить? — внезапно сказал профессор.

Накацуя подумал, что этот профессор может знать о Куда. Он уже выяснил, что та похожа на так называемого кудагицунэ, трубчатую лису, как называла её бабушка, но не знал, как сделать её сильнее. Куда осталась одна — больше их не прибавится.

Профессор подробно ответил на его вопрос:

— Существуют разные предания о существах, похожих на трубчатых лисиц. Осакэ, Гэдо-сан, Идзуна… Названия различаются в зависимости от региона. Их считают разновидностью одержимости лисами. А на западе Японии, например, более известны инугами, собачьи духи.

Инугами — хоть и звучат как собаки, иногда больше напоминают мышей, и по сути мало чем отличаются от кудагицунэ.

— Кудагицунэ и инугами во многом схожи. Есть версия, что рассказы о них со временем смешались. Но, пожалуй, инугами воспринимаются как более зловещие.

Среди ритуалов упоминалась практика кодоку — древняя форма колдовства. Живьём закапывали собаку или морили её голодом почти до смерти. Или же заставляли несколько собак сражаться друг с другом за еду, после чего отрубали победителю голову. Были и другие, столь же кровавые методы.

Но именно в этих объяснениях он нашёл подсказку.

Чтобы быть с Аяне, нужна сила. Надо усилить Куда. Требуется сила, способная противостоять её амулету. Для этого… нужно что-то особенное.

— Нужно принести жертву.

Приняв это решение, Накацуя действовал быстро.

Он посмотрел на телефон — от Аяне пришло сообщение в мессенджере. Он ответил смайликом с мордочкой и текстом о том, что он не может найти ключи от машины.

Собственная машина Накацуи стояла на университетской стоянке. Чтобы выехать, нужно предъявить пропуск. Машина, в которой он сейчас ехал, — украденная. Цвет и модель были похожи, но всё же это другая машина. Внутри пришлось всё переделывать, чтобы не узнали — даже от запаха сигарет пришлось избавляться с помощью освежителей, которые, к слову, ужасно пахли. Подготовка заняла время.

Ключи было легко достать — Куда помогла.

Вряд ли кто-то из студентов помнит, что он был на той вечеринке. Он оделся иначе, чем обычно, и появился на месте как ни в чём не бывало. Поговорил разве что со «старейшиной» — человеком, о котором все знали, что он никогда не помнит, что делал пьяным. Даже Накацуя, не будучи его знакомым, знал это.

Если все думают, что у него нет машины, у него есть алиби. Хорошо, что и другие кружки участвовали в вечеринке — это значительно упростило план.

— Скоро будет угощение, — сказал Накацуя, положив на ладонь пилюльницу.

Живое существо, похожее на крысу с хвостом внутри футляра, выскользнуло наружу и обвилось вокруг его руки. Ушки Куда вздрогнули, и в ту же секунду зашевелились десятки таких же крыс. Чуяли добычу. Куда начала увеличиваться в размерах.

Каждый раз, когда он убивал очередного человека, крыс становилось всё больше. Их тоже нужно кормить. Им точно нравится свежая плоть. Если жертва начнёт сопротивляться, когда действие лекарства закончится — просто подвесить её, чтобы не могла пошевелиться.

Полиция и СМИ всё ещё искали связи между жертвами. Конечно, у него не было к ним личной ненависти. Просто удобные «корма».

Один раз он действительно нацелился на девушку, учившуюся с Аяне. Услышав, что Аяне живёт одна в старинном городе, он почувствовал вскипающую ярость. Возможно, она там счастлива, забыв о нём. Это было невыносимо.

Жаль, но Аяне узнала о смерти той девушки только через полгода.

На этот раз — особая жертва.

Аяне... сэмпай была достаточно близка и в то же время не слишком близка к другим людям.

Он не собирался убивать из-за плохой оценки или чего-то подобного. Но вот то, что жертва оказалась мико — жрицей храма — было просчётом. Если бы это была просто мнимо-религиозная девушка, как их много в наше время, — всё было бы хорошо. Но нет — настоящая.

Накацуя ничего не чувствовал к самой учительнице Кинуко. Иногда она казалась странной, но он списывал это на воображение. Однако, приближаясь к её храму, он задыхался и не мог даже подняться по каменным ступеням.

Будто невидимая преграда отталкивала чуждое.

Когда Аяне начала носить оберег — шаль и брелок, купленные в храме Кинуко, — он вообще не мог приблизиться к ней. Поэтому он и прогуливал лекции, на которых была Аяне. Летом, когда стало жарко и Аяне сняла шаль — только тогда он смог подойти.

Но ждать, пока амулет потеряет силу, как с тем, что подарил тот ямабуси, — слишком тяжело. Он натравил крыс, чтобы сбросить её брелок. Этот брелок тоже был слишком опасен…

Казалось бы, теперь всё должно было пойти по плану.

Он пригласил их поехать на сборы, чтобы снова увидеть и насладиться тем, как лицо Аяне искажается от страха. Если бы всё пошло как надо, Накацуя даже думал прикончить учителя прямо там. Но и это оказалось невозможным.

Похоже, у Кинуко слишком заботливые родители — она ночевала отдельно от учеников. Потом, на испытании на смелость, Аяне всё время держалась возле неё, да ещё и вице-капитан устроила покушение — в итоге он ничего не смог сделать.

После этого Аяне снова начала ходить в храм и стала носить с собой оберегающую резинку для волос. Похоже, она была такой же, как у самой Кинуко. Но у Кинуко никакой реакции не было. Значит, особым оберегом была именно та, что у Аяне.

Кинуко начала вызывать у него неприязнь. Сначала он интересовался, какая она, — обычная деревенская простушка. Но ведь, даже если ты не умеешь общаться, не стоит так легкомысленно пить напитки от незнакомцев. Хотя это он и Аяне хотел бы сказать.

Может, это стало для неё уроком, но жаль, что применить на практике она его уже не сможет.

…А?

— Что такое? — спросил Накацуя с интонацией, будто обращался к малышу.

Мыши не двигались. Обычно они с жадностью набрасывались на приманку, но сейчас вели себя иначе — будто невидимая стена мешала им приблизиться к учителю. Они держались на определённой дистанции.

Накацуя озадаченно посмотрел на свою правую руку. Куда, обвившая его руку, щурила сверкающие глаза. Её шерсть стояла дыбом, и она скалилась, словно в предупреждении.

Что происходит? Всё, как всегда, — просто устранить цель. Убить и принести жизненную силу Накацуе. И всё.

Почему же они не двигаются?

Не было ни ветра, ни сквозняка, но волосы опущенной головы Кинуко развевались, как будто в потоке воздуха.

На его коже выступил холодный пот.

Что-то было не так. Сегодня она выглядит совсем иначе. Разве макияж и причёска способны так кардинально изменить человека? Вокруг начала распространяется какая-то непривычная атмосфера.

Хотя ещё совсем недавно внутри бурлило возбуждение, оно куда-то улетучилось. Теперь его словно сдавливала гнетущая сила.

Крысы были заметно встревожены. Все они не отрывали глаз от потерявшего сознание учителя. Хотя она всего лишь наивная, ничего не знающая женщина...

Нужно скорее прикончить её.

Обычно Накацуя убивал медленно — с помощью мышей. Кровь сочилась понемногу, и жертва умирала от потери крови. Иногда это длилось часами, или даже до следующего дня — если человек приходил в себя после действия лекарства, помощи было уже не дождаться. Всё происходило в уединённом месте, где их никто не находил. А даже если находили — уже было поздно. Сотни мышей — рассадник инфекции. Смерть от заражения была неизбежна.

Полиция до сих пор не может ничего сделать, потому что такие способы убийства просто выходят за рамки понимания.

Накацуя посмотрел на обвившую его руку Куда. Она не отводила взгляда от Кинуко, широко раскрытыми глазами. Накацуя мысленно приказывал её напасть, сверлил её взглядом — но та не двигалась.

Что происходит?

Накацуя, смирившись, достал из-под кожаной куртки нож. Обычный фруктовый нож — не слишком сложный, чтобы по форме раны нельзя было определить, кто его использовал.

Он двинулся к Кинуко — и тут же споткнулся, неуклюже упал. Став на колени, он потянулся за ножом, который выронил при падении.

В этот момент в кармане засветился смартфон.

«Звонок? Если звонят, надо сохранять спокойствие и ответить».

Накацуя протянул руку, чтобы посмотреть, кто звонит.

— Что это за чёрт?.. — пробормотал он.

На экране — странный набор символов. Похоже на битые данные. Конечно, такого номера в записной книжке не было. Он попытался сбросить вызов, но не смог. Более того, экран начал мигать всё сильнее, телефон завибрировал, и раздался громкий звонок. Хотя все сигналы и вибрация должны были быть отключены…

Он хотел погасить экран, но на нём были перчатки. Сорвал их зубами, коснулся экрана — но тот не реагировал. Сколькими бы пальцами он ни пытался провести — ничего не происходило. В панике он ударил телефон и швырнул его в груду обломков. И только тогда звонок прекратился.

Он глубоко выдохнул и снова потянулся за ножом, но на этот раз пальцы коснулись чего-то липкого. Пальцы облепило что-то вязкое, похожее на нити.

Что это?.. Обвилось вокруг пальцев.

Это было противно. Он пытался избавиться от них, но не мог. В раздражении стал трясти рукой — и тут, наконец, заметил, что Куда исчезла.

— Куда?

В этот момент что-то дёрнуло его за ногу. Не сумев сгруппироваться, он лицом врезался в обломки. Лицо уткнулось в землю, и тело стали тащить. Когда он посмотрел на ноги, увидел, что они обвиты чем-то похожим на белые нити.

Накацуя вцепился в нити когтями, пытаясь сопротивляться. Но они неумолимо тащили его тело.

— Куда! Куда!!! — закричал он, озираясь.

Мыши не двигались. Нет — не могли двигаться. Они висели в воздухе. Хотя они извивались, через некоторое время конечности обмякли, и они замерли. Изо рта у них текла слюна, повсюду валялись испражнения.

— Куда!! Куда!!

Что-то длинное и белое лежало рядом с разбитым смартфоном. Он подумал, что Куда просто упал, когда он споткнулся, но… что-то было не так. Маленькое животное, напоминающее мышь или ласку, было полностью обмотано чем-то.

«Белое… это нити? Похоже на кокон. Нет… скорее уж — …»

Это была паутина. Гибкая и прочная нить, в которой запутывается добыча и уже не может убежать.

Она продолжала тянуть. Никто не придёт на помощь. Накацуя беспомощно барахтался, скребя ногами по земле.

Непреодолимая сила. Он чувствовал, как его влечёт, словно притягивает.

— …

И тут Накацуя понял, что всё это время он заблуждался.

В природе такое случается сплошь и рядом: хищник маскируется, чтобы подкрасться к жертве. Он вспомнил сцену из передачи, где мышь была съедена огромным пауком.

Однако то, что он видел сейчас, было до нелепого красиво.

Бледно-розовое пальто, белое платье, чёрные, как смоль волосы. В отражённом свете луны и снега это казалось не реальностью, а картиной — прекрасной и божественной.

Он был зачарован. Тело не слушалось.

Из блестящих губ показался влажный язычок.

Именно в тот момент, когда он прекратил сопротивляться, раздался звон — звон колокольчика.

Накацуя резко обернулся, но там никого не было. Откуда пришёл звук — непонятно. Он вновь перевёл взгляд вперёд.

Там, где должна была быть та женщина, теперь ничего не было. Только белая ткань с завязанной петлёй медленно колыхалась на ветру.

Что произошло? То, что должно было быть здесь, исчезло. Куда?

В полном замешательстве, Накацуя застыл.

— Дзилин…

Снова раздался звон.

— Куда уставился?

Послышался низкий голос.

— Дзилин, дзилин…

Звон колокольчиков участился.

У его ног появились два кота — один белый, другой чёрный. На них были красные переднички, а на шеях висели колокольчики. Накацуя моргнул, и чёрный кот раздражённо выдохнул.

— Повезло тебе, — сказал кто-то визгливым голосом.

Но источник голоса не виден.

— Ага-ага, прямо удача свалилась, — добавил другой голос, уже с озорными нотками.

Однако и теперь видно было только белого кота, сидевшего, как сфинкс, и прищурившегося.

И вдруг между ними раздался шорох шагов.

— Эй, добрый вечер, — прозвучал новый голос.

Из темноты вышла фигура в белых одеждах, в хакама, с каким-то узором на ткани.

Вероятно, это был мужчина — голос был низкий. Но лицо скрывала белая маска, и выражение невозможно было прочесть. Рост средний, телосложение обычное. В руках он держал ту самую учительницу, предназначенную в жертву.

— Добрый вечер? — пробормотал Накацуя, не понимая, к чему это.

Разве сейчас подходящее время, чтобы говорить такие слова? Почему он здесь? Это ведь было место, куда никто не должен был приходить, он выбрал его специально.

Но всё же...

“Ззззззт” — в ушах зашумело. Стало трудно дышать. Всё тело вспыхнуло тревогой.

Накацую охватила не та же паника, что прежде. Это был новый страх — другого рода, глубже.

Чего он боялся?

Накацуя уставился на мужчину. Чего бояться? Он не выглядел особенно сильным. Накацуя сам по себе был довольно крепким. Да и в таком неудобном наряде тот вряд ли сможет сражаться.

Но тело не слушалось. Шум в ушах усилился, голова раскалывалась.

«Двигайся, ну же!» — хотел закричать Накацуя. Но из горла вырвалось лишь приглушённое свистящее дыхание. Воздух с хрипом проходил через него, будто голос исчез. Словно сам воздух вокруг него застыл, как будто его окружала невидимая плёнка. Он даже головой не мог пошевелить, и уж тем более убежать от надвигающегося мужчины в маске.

Это было как тогда, когда он приблизился к храму Тамамаю — только гораздо сильнее. Это ощущение неправильности, чуждости.

— Не можешь пошевелиться? Вот тебе и доказательство, — сказал мужчина.

Глаза учительницы, которую он держал, были приоткрыты и смотрели прямо на Накацую. Он не мог отвести взгляд. Её глаза были красными и блестели, словно у зверя.

— Вот и доказательство, — повторил голос у ног.

Накацуя медленно опустил взгляд. Белый кот стоял там, наступив лапкой на что-то. Это был Куда — он был весь обмотан паутиной и прижат к земле.

— Ты одержим, не так ли, братец? — произнёс белый кот. — Спасибо, что дал духу овладеть тобой!

Кот оскалился. Казалось, он смеётся — и, возможно, так и было. Накацуя раскрыл рот — не потому, что мог смеяться в ответ, а потому что уже не знал, что делать, кроме как смеяться.

Белый кот, всё ещё улыбаясь, вонзил зубы в Куду. Начал жевать. Тот, кто был с ним с детства, стал просто кормом, уходя в живот белому коту.

— Не жри такую дрянь. Живот заболит, — фыркнул чёрный кот.

Но белый тем временем доел Куду до последнего кусочка.

«Не понимаю... Что это вообще такое? Такого просто не может быть.»

Это сон. Это всё просто сон.

— Если такого не бывает — то что тогда всё это? Иллюзия? Если так, пусть будет так. Сам не хочу в это верить, — сказал мужчина в белом, будто прочитал мысли Накацуя.

Затем он аккуратно, с особой бережностью, опустил Кинуко на землю. Её глаза, казалось, всё ещё смотрели прямо на него.

— А-а…

Изо рта Накацуя вырвался сдавленный звук. Но он не смог даже связать слова. Ноги подкосились, и он только отпрянул, осев на землю.

Мужчина приближался. Его белая рука потянулась к нему. Двигаться было невозможно — не увернуться, не сопротивляться. Страх нарастал, как нечто изнутри, что невозможно вытеснить. Это было похоже на то, как мелкое животное, почуяв запах хищника, бросается бежать. Слабое существо должно убегать. Но если убежать не удаётся — тогда всё кончено.

И что же делает добыча в такие моменты?

Силы покинули тело. Он просто позволил себе обмякнуть, надеясь, что всё закончится быстро и без боли. Он знал — это последний протест, как у кролика перед смертью.

Но взгляд всё равно не мог оторваться. Он был прикован к одному месту — к едва приоткрытым глазам учительницы.

Смотря прямо на них, Накацуя стал ждать своего конца.

Его глаза были уже полностью затянуты пеленой отчаяния. Он стал слабейшей стороной, которая существует лишь затем, чтобы быть поглощённой. Он прикоснулся к запретному — и теперь расплачивался за это.

[П.п:1)Тюхай — слабоалкогольный напиток из Японии, получаемый путём добавления дистиллированного спирта в безалкогольные напитки.Традиционный тюхай готовится из ячменного сётю и газированной воды, приправленной лимоном. Иногда в современных вариантах вместо сётю используется водка.Крепость тюхая варьируется от 1,5 до 18%, но самые популярные — это 3% и 9%.

2) Хатаго — это постоялые двора для путешественников в перион Эдо на сюкуба (почтовых станциях) вдоль национальных автомагистралей, в том числе пяти маршрутов Эдо и вспомогательных маршрутов. Помимо места для отдыха, хатаго также предлагали путешественникам еду и другие блюда.

Антракт 4

«Срочные новости», — произнёс диктор, как по шаблону, и мужчина рассеянно уставился на экран. Сетевые новостные сайты на компьютере почти в реальном времени передавали происшествия.

«Да, удобное время настало», — подумал он.

На часах было три часа дня — совсем не то время, чтобы просыпаться.

У мужчины не было имени. Если дать себе имя, будешь связан его значением — только из-за этого ему никогда не давали официального имени.

Большинство называли его «Ицуки-сама». Это имя-функция, под которым он существовал как живое божество.

Ближайшие люди порой называли его «Куроу-сама». Он считал это почти своим именем, но окружающие уверяли: это просто значит «девятый ребёнок предыдущего поколения» — не больше, не меньше.

Так или иначе, без какого-то обращения просто неудобно, вот и звали, как могли.

В новостях в открытую назвали имя студента, оказавшегося серийным убийцей. Это, безусловно, шок для общества — ведь первое убийство он совершил ещё в старших классах. Ближайшее время газетам точно не придётся ломать голову над заголовками. С таким делом СМИ будут в восторге.

Мужчина думал, что полиция поступит более осмотрительно, но, видимо, они предпочли эффектное «разрешение дела». Если бы он заранее выразил своё недовольство, возможно, они действовали бы потише, но он не был обязан лезть в это. Гораздо важнее было забрать с собой «багаж» — страшное существо, подобное бомбе, которое может взорваться в любой момент.

Из-за ширмы слышалось ровное дыхание. Мужчина чувствовал, как пряди чёрных волос обвились вокруг его пальцев.

На постели лежала женщина — беззащитно спящая. Её ночная одежда была распахнута, ноги обнажены. Мужчина с неясным выражением лица осторожно накрыл её одеялом. Это была та, кого он звал «Кинуко».

Однако уголки её глаз и губ всё ещё оставались ярко подведёнными.

С древности макияж имел сакральный смысл. В случае с этой женщиной — это не защита от злых духов, а знак совершенно иного рода. Обычная лента для волос с неё была снята. Из-за этого мужчине пришлось долго искать, где она находится.

— …

Губы женщины шевельнулись. Ярко-красные, влажные, словно манили к себе.

Мужчина бросил на них короткий взгляд, потянулся и, вращая руками, вышел из-за занавеси. За спиной послышался шелест одежды, но он не обернулся и просто покинул комнату.

Закрыв за собой дверь, он тяжело выдохнул.

«Трус… да?»

Он мысленно повторил сказанные ею слова, направляясь от флигеля к основному дому.

***

— Странно. Неужели ты сегодня не будешь отсиживаться в своей норе? Ещё рано для ужина. Если голоден — в холодильнике есть остатки обеда, можешь перекусить, — девочка в тёмно-синем самуэ лениво облокотилась на подушку и смотрела телевизор.

Сгорбленная, она зевала с таким видом, будто сейчас свернётся калачиком. Кто-то мог бы принять её за чёрную кошку.

Человек ли она, кошка ли — этого не знал даже он. Как и то, кто он сам — человек или бог.

Если судить по критерию «ёкай или ками (Боги)», то и он, и девочка относились ко второму типу.

Он был не голоден, но его мучила жажда. Казалось, из тела ушло всё, и он вот-вот пересохнет. С вялостью он направился к кухне. Хотелось горячего чая, но заставлять сонную кошку работать казалось негуманным.

Он открыл холодильник, достал бутылку виноградного сока, налил в голубой стакан кирико и сделал глоток. Кисло-сладкий вкус приятно освежал измотанное тело. Он осушил стакан залпом, налил себе ещё половину.

Когда убирал бутылку, взгляд зацепился за стопку у стены — это были обеденные подносы. Пять штук, сложенных один на другой. До недавнего времени их было десять — пока не разрешилось «то дело».

«Показания подозреваемого совпадают с пятью случаями убийства... — доносилось из телевизора. — Преступник признался в пяти убийствах...»

До его ушей донеслись новости.

Молодой человек отнял пять жизней. Университет, где он учился, теперь будет разбираться с последствиями.

Десять минус пять — остаётся пять.

Мужчина, Широ, Куро, Кинуко — количество обитателей дома не сходилось.

Один всё ещё оставался.

— Эй, ооя, — сонный голос позвал мужчину. Раньше он звался иначе, но теперь закрепилось это прозвище.

С мягким звоном чёрная кошка высунула мордочку. — Самый старый до сих пор не ушёл. Интересно, какая у него осталась незавершённость?

Сказав это, кошка вновь свернулась калачиком на подушке.

— О, ничего себе, какая редкость.

Теперь появился мальчик в одежде цвета адзуки — или, может, белый кот. В любом облике его манера говорить раздражала мужчину.

— Неужели ты сегодня рано куда-то собрался?

— А тебе-то какое дело?

— Да никакого, просто спросил, — Широ махал хвостом и окидывал мужчину оценивающим взглядом. — И я хотел тебя предупредить — у тебя там дырка от моли, — заметил он.

Мужчина тут же схватился за воротник. Широ усмехнулся.

— Извини, обознался. Такой модник, как ты, вряд ли стал бы носить проеденное молью кимоно.

С этими словами он полез к Куро, дразня её на подушке

«Вот почему я ненавижу этого белого кота», — подумал мужчина.

— А, точно! — Широ, хоть и был оттолкнут лапой, всё же смог устроиться на мягком животе Куро. — Одна букашка уже удрала. Ничего?

— Что ж ты сразу не сказал?! — Мужчина оставил недопитый сок на столе и выскочил из кухни.

Заключительная глава

[П.п:Амандзяку — это злой дух, воплощающий упрямство, противоречие и зловредство. В мифах и сказках он:

Всегда говорит «нет», когда ему говорят «да». Делает противоположное тому, что его просят. Может быть обманщиком, манипулятором или просто раздражающим противником всему общему мнению.]

Патин-патин — ножницы разрезают ткань, начатую на настольном ткацком станке.

«Осталась всего пара шагов до завершения... Как же жаль», — подумала женщина.

Это тело принадлежит женщине в расцвете лет. Волосы в незатейливой причёске, светлая кожа — к этому телу она уже привыкла, обращаться с ним легко.

Имя этого тела — Кинуко. В таком смысле женщина и есть Кинуко, и это не ошибка.

Кинуко щипцами убирала ниточки, упавшие на кимоно, и выбросила их в мусорную корзину.

— Прости, — сказал мужчина по имени профессор Саноу, готовя пару чашек кофе.

Один — просто кофе, без ничего, другой — с двумя кусочками сахара. На маленькой тарелочке лежали ломтики хурмы — не по сезону. Это была высококачественная хурма, хранившаяся в холодильнике после сбора, и Кинуко это знала. Необычное, но интересное сочетание.

Перед Кинуко поставили кофе с сахаром и хурму. Место действия — лаборатория профессора Саноу, а точнее, небольшой чайный уголок в комнате, заваленной книгами.

— Он оставил это здесь, — сказал профессор, имея в виду незавершённую ткань на станке.

Работа принадлежала студенту по имени Накацуя. Похоже, он сопровождал профессора Саноу на полевых исследованиях ради зачёта, а также часто бывал в лаборатории. Уже был произведён обыск в его съёмной квартире, и все его личные вещи, находившиеся в школе, были изъяты. Полиция приходила и в эту лабораторию, но, так как ничего подозрительного не нашли, быстро ушли.

— После такого происшествия вернуть изъятое будет нелегко.

К счастью, ткацкий станок был инвентарной собственностью университета. Вещь дорогая, а разрешение на её использование выдавала Кинуко, так что возвращение станка было бы проблемой.

Сейчас весенние каникулы, и в лаборатории никого нет. Как только Кинуко разберёт оставшееся оборудование, её работа на этот семестр будет завершена. Если всё пойдёт хорошо, может, ей предложат остаться и дальше, но пока ничего конкретного не говорили.

— Не стоит этим гордиться, но станок и работа вряд ли связаны с делом, так что я их полиции не отдал.

Профессор, сидящий напротив и потягивающий кофе, открыл книгу, что была рядом. Среди множества толстенных профессиональных томов это была детская книжка с картинками. Очень старая. На обложке стёртыми буквами было написано: «Принцесса Урико и Амандзяку».

Судя по потрёпанному корешку, её читали не раз. На выцветшей обложке были изображены девушка в кимоно с чёрными волосами и маленький демон.

— Кстати, ты сегодня совсем другая. Видимо, из-за кимоно, — заметил профессор, словно вспомнив что-то. — Обычно ты тщательно собираешь волосы. И даже губы накрашены.

— Это ведь называется «сексуальное домогательство», не так ли?

Профессор Саноу покачал головой, глядя на Кинуко, и замахал руками:

— Нет-нет, извини. Просто ты показалась мне совсем другим человеком. Прямо как на этой иллюстрации.

Он показал иллюстрацию из книги. Внутренние страницы были ярче обложки — насыщенные цвета бросались в глаза. Там была изображена девушка, ткущая на станке, длинные волосы свободно спадали по спине — как у Кинуко сейчас. Иллюстрация для детской книги казалась взрослой и немного чарующей.

— Я тоже знаю эту историю, — сказала Кинуко.

Урико-химэ ткала, поэтому её иногда называли «принцессой-ткачихой» (орихимэ). Возможно, здесь обыграна эта ассоциация. Возможно, даже хурма была выбрана неслучайно — ради аллюзии.

Профессор перелистнул страницу. Урико-химэ убегала от Амандзяку, взобравшись на дерево хурмы.

— Финал этой истории разный в зависимости от региона, да? — спросила Кинуко. — Какой вариант здесь?

— Ты хорошо осведомлена, — удивился профессор.

— У меня есть знакомый, который любит такие подробности, — ответила она.

На востоке истории часто заканчиваются смертью Урико-химэ. На западе же — чаще остаётся в живых. Если книга предназначена для детей, то, скорее всего, выбран западный вариант. Восточные версии обычно очень жестоки.

Профессор держал страницу, но не переворачивал её.

— Кстати, предание из деревни Кинари напоминает историю Урико-химэ, правда?

— Правда?

— Да. Если принять Урико-химэ за ткачиху, а её мужа — за Амандзяку, всё сходится. Демон мешает принцессе ткать, и в конце они оба погибают. Остаётся лишь гречка, окрашенная их кровью — так говорит одна из версий. В вашей деревне — это коконы шелкопряда. В мифах о происхождении пищи часто говорится, что еда рождается из тел мёртвых богов. Например, из головы богини Оогэцу-химэ появились шелкопряды. А у Укэмоти-но-ками, богине пищи — из бровей, если не ошибаюсь. Может, и тут завуалирована такая аллюзия?

Профессор так и не перевернул страницу. Судя по его словам, Кинуко подумала, что эта книга совсем не детская.

— Амандзяку изображён как настоящий демон, но в реальности — это лишь маленький безобидный демонёнок. Часто его в конце убивают дед и бабка.

— А что такое Амандзяку на самом деле?

— Сейчас чаще всего — это упрямец, который поступает наперекор. Говорят, он умеет читать мысли и строить козни. Но изначально у него был другой образ. Но для простоты пускай будет так.

Кинуко ждала более развёрнутого объяснения, но профессор неожиданно остановился. Он прищурился, глядя на Кинуко:

— Странно. Ты не притронулась. Не любишь хурму?

Действительно, Кинуко до неё ещё не дотрагивалась.

— Могу предложить тебе снеков. Есть запасы.

— Нет, благодарю.

Такая еда ей не подходит. Даже подступает тошнота.

— У тебя проблемы с желудком?

Для вежливого профессора это был довольно бестактный вопрос, особенно по отношению к женщине. Но он задал его совершенно серьёзно, из-за чего Кинуко не смогла сдержать кривую улыбку. Неужели у него сложилось впечатление, будто она всегда ест?

Хотя… она ведь и правда ест. Питания, подходящего для обычного человека, совершенно недостаточно, чтобы поддерживать её тело.

— Сейчас просто... хочется чего-то другого. Семья мне это запрещает, так что обычно мне такое редко удаётся попробовать. Но я собираюсь вдоволь насладиться этим позже, так что не волнутесь, — сказала Кинуко.

В знак вежливости она откусила кусочек хурмы. Обычно вкус был бы приятен для её чувствительного вкуса, но сейчас — не тот случай. Она лишь сдерживала желание облизнуться при одной мысли о предстоящем пиршестве.

— Жаль, — произнёс профессор и убрал обратно сладости, которые собирался достать из ящика стола.

— Кстати, профессор, по поводу той статьи о деревне Кинари, над которой вы работали раньше… её ещё можно подправить?

— О? Были какие-то неясности? Лучше бы ты раньше об этом сказала. Но в любом случае, расскажи.

Кинуко кивнула:

— У той старой сказки есть немного другой конец.

— Вот как?

— История не из тех, что рассказывают публично, так что, даже если кто-то и знал, то, скорее всего, молчал.

— Если ты расскажешь, я буду только рад, — глаза профессора загорелись.

— В легенде говорится, что после смерти ткачихи и её мужа остались коконы шелкопряда. Но на самом деле… это были не коконы шелкопряда.

— Не шелкопряда? А тогда… что же это?

Кинуко выдернула один волос из своей головы и продемонстрировала его профессору.

— Помните, вы говорили, что в том хаго́ро́мо, что вы мне показывали, было что-то странное, не только шёлк?

— Да, присутствовали компоненты, характерные для человеческих волос.

— А не было ли там чего-то ещё? — она провела пальцами по волосу, как будто удлиняя его. — Например… паутина?

— Паутина… Хмм, понимаю. — профессор задумался, заглянул в свои бумаги и кивнул. — Если речь идёт о паутине, то это объясняет многое. Те хаго́ро́мо, которые создаются раз в несколько десятков лет — если они содержат паутину… — он заговорил с блеском в глазах: — Ведь в истории действительно есть случаи, когда из паутины делали одежду! Конечно, на это уходило колоссальное количество труда. Но если в течение десятков лет переплетать её с шёлком… если это было делом целой деревни — вполне возможно! Ха-ха! Если это правда, то это невероятно интересно!

Глядя на возбуждённого профессора, Кинуко продолжала гладить волос, её губы изогнулись в яркой алой улыбке.

— Да. Паутина. Осталась не кокон шелкопряда, а именно она. А обёрнут был в неё... муж ткачихи.

Кинуко обвила палец волосом и начала вращать им. Волос, изначально длиной около метра, удлинился почти вдвое.

— Она была голодна. Её не кормили, держали взаперти, заставляя беспрерывно работать за ткацким станком. К тому же, она носила под сердцем ребёнка. Но жителям деревни было важно лишь то, что её ткани продавались за высокую цену. Они заставляли её ткать всё больше и больше.

Красота этих тканей была неудивительна. Ведь они были сотканы из души, из нити жизни, которую она сама пряла.

— Как в «Журавлиной благодарности»…

Изначально это было проявлением доброй воли. Но люди стали воспринимать её жертву как нечто должное — и именно это их сгубило.

Женщина съела своего мужа, чтобы восстановить силы и родить ребёнка. Затем она вернулась к своей истинной форме — форме паука. Но в этом обличии она уже не могла держать младенца. Однако она сомневалась, что деревенские оставили бы ребёнка просто так.

И потому… она решила следить за ними.

— Паука, пожиравшего людей, нельзя было открыто почитать. Но и забыть о нём — тоже нельзя было.

— То есть нынешняя версия сказки — это поздняя переделка, созданная жителями деревни в угоду себе?

— Именно, — Кинуко улыбнулась и вновь потянула удлинившийся волос. Профессор, не заметив этой аномалии, лишь криво усмехнулся на её слова.

— Похоже, это не шутка… Тогда выходит, существует техника ткачества с использованием паутины? И если такая традиция насчитывает сотни лет — это же огромное открытие! Мне бы очень хотелось узнать, каких пауков использовали и как именно их применяли в ткачестве!

— Профессор, у вас прямо пылающее любопытство.

Кинуко встала с кресла и подошла ближе к профессору. Теперь она возвышалась над ним, смотря сверху вниз. Её распущенные волосы скользнули по его щеке. В её руке был один-единственный волос, который теперь стал в десять раз длиннее, чем был изначально.

— Раз уж так хотите… покажу вам.

Пальцы Кинуко нежно провели по веку профессора. Словно нанося макияж… словно оставляя алую помаду… словно накладывая заклятие.

— Какие именно паучьи нити мы используем.

И в этот момент лицо профессора резко побледнело. По коже проступил холодный пот.

Зрение — вещь обманчивая. Кажется, что все смотрят на одно и то же, но на самом деле каждый видит по-своему. Видеть цвета по-разному — это ещё нормально, но иногда можно даже спутать кошку с человеком.

Похоже, профессор только сейчас ясно увидел то, на что раньше не обращал внимания.

— Ч-что?..

Его шею опутали волосы. И не только шею — они обвились вокруг рук, ног, туловища, привязали его к стене, полу, потолку.

Он выглядел точь-в-точь как насекомое, запутавшееся в паутине.

— Та...

Наверное, он хотел позвать “Тамафуса-сан”.

Кинуко неуклюже наклонила голову. Раздался неестественный хруст суставов — звук, который не должен издавать человеческий организм. Ей было спокойно внутри своей сети. Стоять на двух ногах в незнакомом, тревожном месте — это было ей не по нутру.

Интересно, какой сейчас видит её профессор? Человеком? Или чем-то иным, чудовищным?

Он даже забыл моргать, его зрачки расширились. Тело дрожит, зубы стучат. Похоже, он видит второй вариант.

А ещё — возможно, он видит того, кого больше никогда не должен был увидеть.

Позади Кинуко медленно появилась тень. Взгляд профессора метнулся в ту сторону.

— Кажется, профессор знал Накацую-куна уже давно, да? Что это у вас было, "день открытых дверей"? Вы, вроде, встречались ещё когда он был старшеклассником, и он приходил в этот университет

Телевизор — удивительная вещь. Он расскажет всё о человеке. Так называемые "друзья" с закрытыми лицами без конца трещат о нём.

— Ещё одного старшекурсника арестовали за сокрытие трупа и покушение на убийство. Он, вроде, тоже посещал ваши лекции.

— !..

— И те, кого весной отчислили. Они ведь тоже ваши знакомые?

— !..

Профессор сидел с полуоткрытым ртом, но не мог произнести ни слова. Его взгляд был устремлён не на Кинуко, а туда, за неё.

— Если я — Урико-химэ, то вы, профессор, наверное, Амандзяку?

Амандзяку — демонёнок, читающий мысли и склоняющий к пакостям. Профессор был до крайности любопытен, интересовался разным — в том числе, и тёмной стороной человеческой души.

— Да?

Кинуко обернулась. Там было нечто, на что смотрел профессор.

— Ваша супруга? — сказала Кинуко, глядя в ту же точку.

— …А… Акина…

— Её зовут Акина-сан?

Каждый день Ку́ро готовила ей обед, но место всегда оставалось пустым. И всё это время нечто было на этом месте.

Она — нечто вроде призрака, случайно оказавшегося в храме. Существо, ещё не ставшее ёкаем.  Но может стать им со временем. Таких становилось то больше, то меньше, но с тех пор как Кинуко начала преподавать в университете, таких стало гораздо больше.

Жена профессора Саноу. Жертвы, убитые Накацуей. Масаки, найденная на том злополучном выездном съезде.

Впрочем, перед самой Кинуко они почти никогда не показывались. Сегодняшнее утро — первый раз, когда она увидела эту Акину-сан. Без сильной духовной воли они не появляются. Как тогда, с Масаки на выезде.

Хоть и говорят, что ткань Кинуко — это «одеяние, отгоняющая демонов», это не совсем выдумка. Даже звери не лезут туда, где живёт более сильный зверь. Иначе долго не проживёшь.

Кстати, именно профессор Саноу предложил пригласить Кинуко в качестве преподавателя. Он хотел наблюдать за наивной молодой девушкой, поставленной на неподходящее место — как и за другими своими студентами.

Всё к этому и вело.

Раздался скрип — как будто здание содрогнулось. Книги посыпались с полок, завалив пол. Стало некуда ступить. Кофейные чашки дрожали, звеня об блюдца. Комната, и без того похожая на паутину, пришла в ещё больший хаос.

— … — что-то сказала Акина-сан. Но Кинуко слышала только грохот книг и стук зубов дрожащего профессора.

Ей говорили, что Акаина покончила с собой. Но почему — никто не знал.

Сейчас профессор побелел и еле слышно шептал:

— Прости меня… прости…

Но — прощать или нет — Акина-сан уже не может ничего сделать.

Призраки… не могут воздействовать на людей. Важно только то, как человек это воспримет. Как поведёт себя.

Призраки и ёкаи — одинаковы. У них нет силы действовать. Действуют — люди.

Акина-сан не превзошла ёкаев. Она могла только изливать проклятия на профессора — человека, что довёл её до смерти.

Кинуко стало как-то... лениво. Она всё ещё уставала. Непривычная еда, алкоголь, снотворное — в теле остались одни токсины. А тут ещё и попытка убийства. Уж слишком невезучий день.

Она просто хотела уже нормально поесть чего-то питательного и отдохнуть. Похоже, это тело скоро достигнет предела.

— Может, уже пора закончить, мадам? — Кинуко мягко улыбнулась.

Глаза дрожащего профессора налились кровью, он съёжился на полу. Это жалкое существо совсем не напоминало привычного джентльмена.

Да, это уже другой человек. Нет, это — всего лишь мелкий демон. Слабое существо, способное лишь обольщать людей, но ничего не умеющее само. Даже если приедет полиция, этот человек не виновен. Он лишь нашёптывал обманчивые слова. Сладкий яд медленно проникал в сердце.

«Но и этого достаточно. Хоть немного, но питательно».

Кинуко облизала алые губы. Профессор, ещё недавно дрожащий от страха, теперь был в полном оцепенении. Рука Кинуко обвила его шею, её лицо приблизилось вплотную.

— … — профессор попытался что-то сказать, но голос не вышел.

— Что вы сказали? Не слышно.

— …да…

— Повторите?

— …кто ты?.. — спрашивает он.

Профессор спросил: «Кто ты?»

Кинуко прищурилась.

— Как некрасиво. Я — Тамафуса Кинуко. Разве забыли?

Она нарочито манерно взяла подол кимоно и поклонилась.

«Если бы это была юбка, смотрелось бы эффектнее», — пожалела она, что выбрала кимоно. Сейчас, когда она не привыкла к западной одежде, кимоно было просто удобнее.

— Сейчас, в этом теле — это я. Ах, — Кинуко прикрыла рот рукой. — Я назвала профессора Амандзяку, но, может, это стоит пересмотреть.

Раз уж так вышло, нужно рассказать всё как есть.

— Сейчас, та, кто поменялась с ткачихой, — это я.

Десять лет назад она вселилась в девочку, что была на грани разрушения. А может, она всегда была там — это не так важно.

Много лет назад, от любимого мужчины у неё родилась дочь. Эта кровь продолжала течь по роду.

Жители деревни, боясь мести, обожествили Паучиху, что пожрала своего мужа, и стали поклоняться ей как богине. А её дочери — как принцессе.

Но называть её «богиней» было смешно. Это лишь навязанное имя. И всё же, это ёкай уже обладал силой, достойной звания божества.

— Если я — демон, то ничего странного в том, чтобы пожирать людей, верно?

С этими словами Кинуко открыла алые губы и потянулась к профессору, который только дрожал от ужаса.

****

Раздавался звонкий стук гэта. Снег падал беззвучно и ровно.

Кинуко шла домой, укрываясь зонтом с узором из змеиных глаз. Просто взяла его у входа, потому что подходил к кимоно. Похоже, это принадлежало тому угрюмому типу.

Можно было бы воспользоваться автобусом, но железные коробки ей не по душе. Хотя она накинула хаори, воздух снаружи был холоден, хотелось впасть в спячку. Без недавнего «питания» она бы уснула.

В это время года в японской одежде ходят редко, и люди вокруг смотрели на неё. Кинуко игнорировала их взгляды, вертя зонт в руках. Она была в цветастом кимоно с узором из бабочек — хорош тем, что его можно носить в любое время года. Именно поэтому она часто просит делать расцветки именно с ними.

— Живёшь ты красиво, да? — с глухим стуком гэта к ней подошёл знакомый голос. — Авахана…

Мужчина в белом кимоно, словно сливающийся со снежным пейзажем, — это был Куроу. Место, окружённое с обеих сторон бамбуковой рощей, выглядело как картина. Контраст белого и зелёного был завораживающим.

— Я лишь выполнила работу, к которой меня вызвали.

Кинуко, точнее, Авахана, мягко улыбнулась. Авахана — другое имя цветка «оминаэси», также намекающее на дзёрогумо — демоническую женщину-паука. Оминаэси означает «та, что превосходит женщин своей красотой» — и Кинуко это вполне устраивало. Цветок символизирует «исполнение обещаний».

— Ты выглядишь очень довольной.

— Просто совместила с ужином. Не переживай, я не пожираю всех подряд.

«Больше никогда», — добавила она про себя.

Авахана оставляла следы на свежем снегу. Ходить на двух ногах — всё ещё странное ощущение.

Оказавшись перед Куроу, она резко повернула зонт, и снежная пыль взвилась в воздух. Куроу раздражённо отмахнулся. В его белом облачении было не видно, но на плечах уже лежал лёгкий слой снега.

— Входи, — Авахана пропела, как детскую песенку.

— Отказываюсь.

Не обращая внимания на слова, она втянула его под зонт. Куроу хмурился, но не отстранился. Он всегда был мягок с Кинуко, даже если внутри была Авахана.

Они шли рядом, оставляя парные следы.

Интересно, как долго он ждал? Следы, что вели сюда, уже почти исчезли под свежим снегом.

— Почему ты нарушила обещание?

— О чём ты?

— Мы же договорились, что ты больше не будешь показываться на людях.

Это было десять лет назад. В самом начале весны, когда ещё чувствовался холод. Он тогда не смог скрыть своего потрясения, увидев исхудавшую до костей Кинуко. В том месте лежали четверо поверженных деревенских жителей: трое были мертвы, один потерял сознание.

Страшная случайность — именно в ту ночь впервые удалось вызвать бога. В ту самую ночь четверо деревенских жителей открыли ткацкую хижину, в которой была заточена Кинуко.

Авахана, чтобы спасти истощённую девочку от смерти, впитала жизненную силу этих четверых. Если бы тогда Авахана не пробудилась, Кинуко, возможно, до сих пор оставалась бы в заключении… или умерла бы там.

Единственной, кто едва выжил, была бабушка Кинуко — возможно, потому что в её крови текла кровь Аваханы. Но даже к потомкам Авахана не проявляла пощады за их поступки.

Про виновника пищевого отравления, которое стало предлогом для вскрытия хижины, лучше не говорить. Авахана подозревала, кто это, но Кинуко не должна узнать об этом никогда. У девочки, принесённой в жертву ради спасения деревни, всё же оставались союзники.

Жестокое обращение с Кинуко — это было частью обряда. Жрица, успешно вызвавшая бога, начинала ткать хагоромо, золотое одеяние. Та, кто могла это сделать, считалась Орихимэ — принцессой-ткачихой.

Как же точно сказано: «одержимость богом». В прошлом Авахана вселялась в своих потомков, чтобы защитить их. Чтобы те не умирали от нищеты и голода, она создавала хаго́ро́мо, от которого нельзя было оторвать глаз. Его продавали, и даже в голодные годы в деревне никто не умирал от голода.

Она делала это из любви к своим детям… но со временем всё пошло не так.

Золотое одеяние стало символом деревни. Постепенно оно превратилось в обязанность девушек — ткать его.

Жители деревни начали подражать поведению тех, кто в прошлом создавал золотое одеяние. Это привело к формализации обряда — как тот, что бабушка Кинуко заставила пройти внучку.

Бабушка Кинуко была очень ответственна. Она горько сожалела, что когда-то хаго́ро́мо было украдено из храма Тамамаю. Она жалела, что сама не могла его соткать. И то, что у Кинуко было больше способностей, чем у неё, стало ещё одним несчастьем.

К ней присоединились ещё трое деревенских жителей.

— Я вышла, чтобы защитить эту девочку, — сказала Авахана.

Авахана, пусть и с целью защитить, всё же поедала людей через тело Кинуко. Та уже перестала быть обычным человеком. Человека ли она напоминала? Призрака? Зверя? Ёкая? Невозможно было сказать. Такой девушке, утратившей чувство "нормальности", нужна была защита. Необычайный аппетит Кинуко — тоже своего рода расплата за поедание людей.

— Прежде, чем ты вышла, я пришёл, — возразил Куроу.

— Но слишком поздно ты пришёл, — ответила Авахана.

Прийти, когда её уже чуть не загрызли крысы — это ли спасение? Авахана с горечью наблюдала за этим всё это время. В итоге, она вышла наружу, используя Кинуко в качестве медиума.

— Я была на волоске от того, чтобы съесть его, — сказала она.

Юноша по имени Накацуя всё время наблюдал за Кинуко. Он был глуп, не понимал, с кем имеет дело, но в конце концов, похоже, почувствовал это инстинктивно.

— Ты только что поела, разве нет?

— Не до конца.

Профессор лишь спровоцировал. Даже по законам этого времени это не считалось бы преступлением.

Зонт, который держала Авахана, незаметно оказался у Куроу в руках.

— Не бери без спроса, — пробурчал он.

Её жест напомнил о мужчине из давнего прошлого, чужаке, что когда-то, по прихоти, сделал ей предложение. Это было в те дни, когда Авахана ещё была невинна.

Память ёкая из давних времён.

Тот мужчина влюбился в ткань, которую соткала Авахана. Он запер её, чтобы она ткала только для него. И, кажется, невольно привязался к ней. К несчастью, и Авахана тоже прониклась чувствами. Хотя изначально он был лишь запасной едой, так — на случай, если ослабеет...

Она вспомнила его последний облик. Он знал, что она вынашивает ребёнка, и ей была нужна пища, чтобы его выносить. Когда он понял, что его жена — ёкай, он сам отдал ей своё тело и сказал: "Съешь меня всего".

И сейчас этот мужчина по имени Куроу делает то же самое.

Одна из причин, по которой старейшины деревни закрывали глаза на поступки бабушки Кинуко, заключалась в нём. Куроу постоянно заказывал ткани, сотканные Кинуко. Он покупал ткани из деревни Кинари по безумным ценам. «Одежда, отгоняющая демонов» была сделана так искусно, что даже «живой бог» мог быть очарован.

Именно потому, что Куроу скупал ткани бездумно, Кинуко и была заключена. Когда он об этом узнал, каким было его лицо? Как сильно он мучился?

Когда Куроу нашёл Кинуко в хижине, она уже полностью стала медиумом Аваханы. Она ела людей и превратилась в «пауковую жрицу» — существо, превосходящее ёкая. Авахана спросила: как он собирается нести ответственность за то, что Кинуко уже не человек?

Носить в себе не просто ёкая, а божество. Это не иллюзия, не пустой дух. Как есть существа, у которых не понять — кот ли это или человек, так и Кинуко теперь — непонятно, паук ли она или человек.

— Ты хочешь избавиться от людоеда? — спросила она.

Ответ был неожиданным.

— Тогда пусть поедает только меня.

Кинуко, в теле которой обитала Авахана, легко могла бы убить Куроу. Даже не зная, кто он на самом деле, Авахана чувствовала его силу. И то, что Кинуко — её медиум, он понял сразу.

— Это и моё наказание, — сказал он.

На Куроу было одеяние, сотканное Кинуко в заключении. Можно ли ему можно верить?... Авахана предложила ему заключить договор.

Авахана попросила Куроу защитить Кинуко. Включая и то, чтобы давать ей минимальное питание, необходимое для подавления её людоедского порыва.

Даже если Кинуко не осознаёт, что видит призраков как обычных людей.

Даже если она не задаётся вопросом, почему Широ и Куро за десять лет так и не выросли и не изменились, продолжая считать их обычными людьми.

Даже если она будет жить, не замечая всей этой ненормальности, Авахана хотела, чтобы ей пообещали, что та сможет жить спокойно.

Это было её желание как прародительницы.

И если расплатой за это станет то, что Авахана больше не будет пользоваться телом Кинуко, — ну что ж, дешёвая цена, ничего страшного.

Что касается случившегося на этот раз, то виноват Куроу, который слишком поздно отреагировал. В течение последнего года он пытался подтолкнуть Кинуко к самостоятельности, но это дало обратный эффект. Он ведёт себя как отец, но сможет ли продолжать так вечно?

Авахана прикрыла рот рукой и зевнула.

— Пожалуй, я уже на пределе.

— Эй, сейчас что ли?!

— Ага. Полагаюсь на тебя. — Авахана облокотилась на плечо Куроу. Её клонило в сон. Похоже, пора впадать в спячку. — Если хочешь, чтобы я сдержала обещание, ты тоже держи своё.

— …Понимаю.

— Правда?

— Правда.

Можно ли верить этим словам? Задумавшись об этом, Авахана закрыла глаза. Проснётся уже Кинуко, ничего не знающая. Женщина, которая не задаёт вопросов к тому, что видит, и просто живёт в мирной, пусть и немного искажённой, реальности. Красные уголки глаз и румянец на губах исчезнут, и останется просто ничего не ведающая женщина.

Куроу поддержал пошатывающееся тело Аваханы свободной рукой.

— Давай-давай, спи уже. Хорошей тебе одержимости.

— Да-да, господин Куроу.

Авахана полностью отдала своё тело Куроу, мягко обмякнув в его объятиях. Пальцы Куроу коснулись уголков глаз и губ Аваханы. Вместе со стёртым макияжем, сознание Аваханы плавно угасло.

○●○

— В последнее время только и делаю, что расстраиваюсь, — пробурчала Кинуко.

— Ну такова жизнь. Смирись, — с видом просветлённого мудреца отозвалась Куро. Она, по её просьбе, открыла сайт университета. Через него можно войти в университетскую почту, и прочитать нечто шокирующее.

— Что случилось с профессором Саноу? Ушёл, ничего не сказав?

Кинуко опустила плечи — она хотела хотя бы поблагодарить его за прошедший год, но оказалось, что в следующем семестре он уже не будет преподавать в университете Сайто.

Кинуко и без того была подавлена. Когда узнала, что её ученик Накацуя — серийный убийца, ей было трудно скрыть шок. Для неё, почти не общающейся с людьми, он был одним из немногих, с кем она действительно разговаривала.

— Люди — страшные существа…

— Хорошо, что ты наконец это поняла, — Куро, как обычно, была невозмутима.

Каждый раз, когда в новостях мелькали знакомые лица, Кинуко чувствовала себя тревожно. На фото с места происшествия она узнала людей, с которыми участвовала в прошлогоднем лагере. Лица были замазаны, но Кинуко, как участница, понимала, кто изображён.

Ей хотелось спросить Накацую, почему он это сделал. Но ещё больше она беспокоилась за Сакимори. Как-никак, они были друзьями с детства. Наверное, ей тяжелее всего это принять. Кинуко попыталась написать письмо, но не смогла подобрать слов и несколько раз всё отменяла. «Если бы я могла говорить чуть свободнее…» — только вздыхать и оставалось.

Но вчера Сакимори всё же вышла на связь. Правда, ничего про Накацую не сказала. Просто: «Есть кафе с вкусным парфе. Пойдём вместе?» Сейчас у Сакимори весенние каникулы, так что речь шла о встрече после начала лекций в апреле. Кинуко не любила крем, но на фото было много фруктов — подумала, что, может, такое и сможет съесть.

Если и увидится с Сакимори, Кинуко решила не поднимать тему Накацуи. Если та захочет — сама заговорит.

Не всё, впрочем, было плохо. Была и хорошая новость — Кинуко вновь приняли на временную должность преподавателя. «На этот раз справлюсь лучше», — сказала она себе, сжав кулак. Когда Кинуко закончила проверять почту, Куро открыла другой экран — новую домашнюю страницу их лавки.

— Сходи за Ооя. Надо обсудить оформление. А если найдёшь Широ, не зови. Как только появится, сразу начнёт дурачиться — только мешается.

Жестоко, но правда.

Когда-то Широ, выдав себя за Ооя, создал блог под ником «Священник, любящий кошек» и выкладывал туда только кошачьи фото. Количество посетителей храма, пришедших ради кошек, резко возросло. Настоящий Ооя, удивившись, расспросил одного из помощников, и правда вскрылась.

Это было несколько лет назад и стало тёплым воспоминанием, но Кинуко до сих пор иногда слышит: "Священник, любящий кошек больше не вернётся?" Видимо, тот блог пользовался большой популярностью.

И всё-таки, подумала Кинуко, Куро хоть и выглядела молодо, но очень надёжна. Интересно, сколько ей лет на самом деле? Она хотела спросить, но подумала, что это невежливо — особенно спрашивать у девушки. Как-то раз она попыталась узнать у Широ, но тот лишь хихикнул: «Сек-рееет».

— Он в комнате?

— Наверное, на Каменной сцене. Если нет — тогда в главном святилище.

Каменная сцена — это место, где на Танабате исполнялись танцы мико.

— Поняла, — Кинуко встала и вышла из канцелярии храма.

На Каменной сцене лежал мужчина в белом облачении, раскинув руки и ноги, словно иероглиф «大». Лицо было закрыто листом рисовой бумаги, но и без этого было ясно, кто это.

Кинуко вскарабкалась на сцену и села рядом с Ооя. Сквозь щели между ветвями священного дерева пробивались солнечные лучи, отбрасывая пятнистые узоры. Сегодня было солнечно, воздух тёплый и приятный. Нетрудно понять, почему он решил прилечь.

— Эй, не филонь.

Кинуко начала хватать и отпускать рисовую бумагу, снова и снова. Ооя вяло перевернулся на бок. Каждый раз, когда она на это смотрела, удивлялась, как он умудряется танцевать, ничего не видя перед собой, и не спотыкаться.

— Перерыв. Мне ведь можно хоть немного...

— Куро тебя звала. Говорит, нужно обсудить макет.

— …М-м. Тогда ещё пять минут, — пробормотал он.

Камень под ними как раз прогрелся до приятной температуры. Кинуко не удержалась и тоже прилегла. Солнце слепило сквозь листья. Возможно, именно поэтому Ооя и не снимал с лица бумагу.

— Нечестно, — проворчала она и боднула его плечо лбом.

— Эй, ты чего?

— Да просто так, вот и всё.

С этими словами Кинуко потянула его за руку и положила голову на неё. Управляющий цокнул языком, но позволил ей сделать, как хочется.

Так было всегда. Всё это продолжается вот уже десятый год.

Интересно, как долго ещё ей позволят так вот прижиматься к нему? С этой мыслью Кинүко медленно закрыла глаза. Запах молодой листвы и щебет птиц успокаивали, унося время прочь.

«Куро, наверное, потом рассердится…» — подумала она напоследок, погружаясь в дрему.

***

Крутится колесо прядильного станка — каран, каран… Тень, работающая в ткацкой хижине, колышется в свете лампы, искажается в странные очертания. То ли человек, то ли насекомое…

«Оцункарэсан дэс, гокуро:сама» — («Ты был одержим, спасибо за старания».)

Если вдруг повстречаешь что-то невидимое — просто прошепчи это и уходи.

Истории тех, кто живёт в мире, где соседствуют люди и ёкаи.

[П.п: 1) 大宣都比売（オオゲツヒメ）— Оогэцу-химэ(Великая принцесса пищи). Согласно Кодзики (古事記), одному из самых древних японских хроник, это Богиня пищи и земледелия. Она приготовила еду для Сусаноо-но микото, «извлекая» её изо рта, носа и ануса — в зависимости от версии мифа. Сусаноо счёл это отвратительным и убил её. После её смерти из частей тела проросли:

— из глаз — рис

— из ушей — просо

— из носа — фасоль

— из половых органов — пшеница

— из ануса — соя

Таким образом, Оогэцу-химэ стала первоисточником культурных злаков.

保食神（ウケモチノカミ）— Укэмоти-но-ками(Богиня, хранящая еду). Согласно Нихон сёки (日本書紀), другого древнего летописного текста, это  Богиня пищи, аналогична или отождествляется с Оогэцу-химэ.

Она принимала у себя Цукуёми-но микото (бога луны) и создала еду магическим образом: извлекая её из собственного тела (то же самое, что и в истории с Оогэцу-химэ). Цукуёми возмутился и убил её. Тогда богиня Аматэрасу (богиня солнца) рассердилась и порвала с Цукуёми, что, согласно легенде, объясняет отделение дня и ночи.

Из тела Укэмоти проросли рис, скот, шелкопряды и другие дары.

2) Гэта — это японские деревянные сандалии в форме скамеечки, одинаковые для обеих ног. Сверху имеют вид прямоугольников со скруглёнными вершинами и, возможно, немного выпуклыми сторонами

3) Хаори — японский жакет прямого покроя без пуговиц, надеваемый поверх кимоно или с хакама. Обычная длина — ниже пояса, но выше колена. Полы хаори придерживает шёлковый шнур «хаори-химо» диаметром чуть более сантиметра и длиной 15 см, зачастую завязанный декоративным узлом.

4) 絡新婦（じょろうぐも, Дзёро:гу́мо） — это ёкай (мифологическое существо) из японского фольклора. Буквально имя можно перевести как «женщина-паук» или «плетущая жена» (絡 — "опутывать, плести", 新婦 — "невеста" или "жена").]

Послесловие

Послесловие

Всем, кто читает меня впервые — приятно познакомиться.

А тем, кто возвращается — рада видеть снова. С вами  Нацу Хьюго.

Этот рассказ был впервые опубликован на сайте для выкладки авторской прозы «Shōsetsuka ni Narō». Примерно в то же время проходила инициатива под названием «Продвигаем японский стиль!», организованная одним из пользователей. Суть была проста: если на Narō не хватает вайбу традиционной Японии — почему бы не добавить самим? Меня увлекла эта дружеская суета, и я решила тоже поучаствовать.

В эту книгу вошло произведение с оригинальным названием «おつかれさんです、ごくろうさま» («Ты был одержим, спасибо за старания»), а также моя старая короткая история «Летняя потеря». Она легла в основу главы под названием «Гашадокуро».

Объём изначального текста составлял всего около 40 тысяч знаков, но для формата полноценной книги многое пришлось дописать, а кое-что и существенно изменить. Мне кажется — хотя говорить так немного стыдно — что результат вышел глубже и интереснее.

Хотя формально жанр можно отнести к хоррору, я всё же надеюсь, что вы будете читать это легко, не слишком напряжённо.

Где-то в старинной столице, в каком-то храме. Там живёт множество кошек, а жрица неторопливо метёт двор.

Звон колокольчиков — шаран-шаран, и шум ткацкого станка — каран-каран.

Если вы представите себе эту сцену — для меня, как автора, это будет лучшей наградой.

Спасибо H-сан, у которой был опыт работы мико, за помощь с описанием храма. Спасибо O-тян за консультации о диалогах студентов.

А в вопросах ткачества я понемногу опиралась на рассказы моей мамы.

Если вам было приятно читать эту историю — я очень счастлива.

Нацу Хьюго.

Нацу Хьюго

Родом из префектуры Фукуока, проживает там же. Любимая еда — баклажаны, энергетические напитки (некий С) и тонкоцу-рамен. Пишет разные истории на сайте публикации романов «Shōsetsuka ni Narō». Её идеальное пристанище — живот довольного кота.

Дебютировала в 2012 году с романом «Монолог фармацевта» (издательство Shufunotomo). В 2014 году роман был издан в мягком переплёте, и все пять книг серии получили большой успех. Также автор множества других популярных произведений.

Кагомэ, Кагомэ, птица в клетке

Аннотация

Кагоме-кагоме, птичка в клетке,… кто же за твоей спиной?―

Неужели серия загадочных происшествий, творящихся в древней столице, — дело рук тех, кто обитает во тьме и не принадлежит к миру людей?

В ткацкой хижине святилища Тамамаю мико и сегодня ткёт полотно.

Ради слабых и беззащитных людей… и мико вновь танцует на каменной сцене.

Тон-тон-каран, тон-каран.

С раннего утра слышен звук ткацкого станка.

В святилище Тамамаю, что уединённо стоит на возвышенности древней столицы, живёт и служит мико по имени Кинуко.

Вместе с молодым человеком — священнослужителем и одновременно домовладельцем, ведущим затворнический образ жизни, а также с Широ и Куро, которые заботятся о её повседневных нуждах, живёт Кинуко, которая также подрабатывает в университете преподавателем и учит ткачеству.

К домовладельцу, Ооя, и Кинуко часто поступают необъяснимые запросы на консультации и заказы на обряды очищения, которые, казалось бы, можно объяснить только проделками аякаши.

Что это за жуткая опухоль, появившаяся на плече у женщины?

Какова истинная природа аякаши, что нападает на женщин с длинными волосами и обрезает их?

Куда пропал мальчик, внезапно ставший жертвой камикакуси?

Удастся ли раскрыть истину череды странных и загадочных происшествий?

К уже знакомым по предыдущему произведению «Ты был одержим, спасибо за старания» спутникам присоединяются новые персонажи, среди которых мико по имени Хадзимэ — родственница Ооя.

Вторая часть историй о тайнах аякаси — «Кагоме, кагоме, птица в клетке»… история, где прядутся нити, вновь начинается.

Пролог: Кагомэ, кагомэ

[П.п:Кагомэ-кагомэ — японская детская игра, а также название одноимённой песенки, которая поётся во время этой игры.

Один из детей выбирается «демоном», он закрывает глаза и садится. Остальные дети водят вокруг него хоровод и поют игровую песню. Когда песня заканчивается, «демон» называет имя того, кто стоит за его спиной и, если «демон» оказался прав, этот человек заменяет «демона».]

Кагомэ, кагомэ,

Птичка в клетке,

Когда же, когда же она её покинет?

Может быть во тьме ночной

Сгинут журавль с черепахой.

Кто же за твоей спиной?

Слышен голос ребёнка. Но его не видно, и даже неясно, где тот находится. Крошечное окошко под самым потолком — голос доносился оттуда, но самого ребёнка не разглядеть. Окошко находилось так высоко, что не достать, даже если встать на цыпочки.

Так хотелось солнечного света!.. Но выйти наружу можно только во время «Обряда». В остальное время приходится сидеть лишь в этой полутёмной комнате — никто не выпустит наружу.

— Нет ли у вас чего-нибудь, что вы хотите?

— Не желаете ли чего-нибудь поесть?

Слуги спрашивали мягко и заботливо, но это не забота. Если бы они действительно заботились, не держали бы его взаперти в таком месте. Много комнат, длинные коридоры, просторные залы — и всё это окружено деревянными решётками.

— Время приступать к Обряду.

Перед Обрядом необходимо совершить омовение. Выйти на улицу и войти в ледяную воду, что бьёт ключом из источника, в белом кимоно. Летом это хорошо, вода холодная и приятная. Но даже если зимой идёт снег — это не имеет значения. Таков закон.

После обряда очищения — наносится помада, волосы слегка собираются, на лицо набрасывается тонкий шёлк, скрывающий его. И при лунном свете танец на каменной сцене.

Чтобы изгнать скверну. Чтобы очистить.

Обряд совершается для очищения осквернённого. Танец продолжается до тех пор, пока кишащие вокруг мерзкие твари не исчезнут.

Окружающие звали танцора просто «Ицуки» — «Очиститель». Родную мать звали так же. И у матери не было имени. Её, как и его, видимо, называли этим ритуальным именем — «Ицуки». И он тоже — «Ицуки», и никто иной.

Правда, некоторые для удобства называли его «Куроу» — «Девятый сын». Те, кто не признаёт его «Ицуки», а лишь девятым ребёнком предыдущей «Ицуки». Только те, кто родился из того же чрева, но не был избран в «Ицуки», могли называть его так. Его биологические старшие братья — они, будучи детьми «Ицуки», были людьми.

Все восемь его братьев были людьми.

Не богами.

Когда же он понял, что он — бог? Он был настолько глуп, что даже не знал, что такое «бог».

Практически не общаясь с людьми, ему было позволено лишь читать предоставленные книги. Только чтобы заучить необходимые слова и знания для чтения молитв. Бестолковый, послушный, пустой сосуд — так было удобнее для людей, окружавших «Ицуки».

Возможно, «Ицуки» так и остался бы вечным глупцом, если бы не представившийся случай получить знания. Причиной тому стала книга, оброненная служанкой — маленький карманный словарик. Количество содержащихся в нём слов было не так велико. Но для того, кто полностью отрезан от информации, этот словарик подобен плоду с Древа Познания.

Плод познания — возможно, странно так называть всего лишь словарь. Но настолько велико было его влияние на «Ицуки». Здесь он впервые узнал и слово «бог».

Ребёнок, изголодавшийся по новым впечатлениям, впитал всё содержимое словаря. «Ицуки» жаждал всё больше и больше новых знаний. Но слуги не желали давать «Ицуки» знаний. «Ицуки» с умом был неудобной вещью. Лишь будучи невежественным, он позволял свободно управлять собой как высшим существом, богом.

И потому «Ицуки» пошёл на сделку.

Используя единственное оружие, что у него было.

— Я изгоню того ребёнка за твоей спиной.

На шее у одной из служанок была намотана пуповина. На его конце — плод, ещё не принявший человеческой формы, похожий на лягушонка. Дитя, что когда-то было в утробе этой женщины.

Нечто, что она не могла бы распознать, если бы «Ицуки» не указал на него.

Нечто, что по природе своей бесформенно и бессильно, но стоило «Ицуки» назвать его, как женщина осознала его и вскрикнула. В панике она ухватилась за «Ицуки».

— Сделаю что угодно, только изгоните это чудовище!

«Ицуки» совершил то, чего делать не следовало, прикоснулся к тому, к чему прикасаться не должен был. Прикоснулся к тому, что следовало медленно и спокойно усмирить посредством Обряда.

Но «Ицуки» не понимал этого. Ради получения новых плодов познания он снова и снова прикасался к запретному. Не ведая, что привлекает к себе недобрые силы. Чтобы обрести знание, он был готов на всё. Но сама мысль так рассуждать оказалась наивной.

Не зная, что подобно библейской истории, его соблазняют сладкие речи змея. Не думая, что сам может стать тем, у кого отнимают. Он забыл. Забыл, что всегда был лишь тем, кого используют.

Он ещё не знал, что люди страшнее монстров.

Ведь птица в клетке лишь хотела увидеть, что там — снаружи.

Кагомэ, кагомэ,

Птичка в клетке,

Когда же, когда же она её покинет?

Может быть во тьме ночной

Сгинут журавль с черепахой.

Кто же за твоей спиной?

Футакучи-онна

[П.п:Футакучи-онна(«женщина с двумя ртами») — это ёкай из японской мифологии. Выглядит как обычная женщина, но на затылке у неё есть второй, огромный рот, скрытый под волосами. Второй рот имеет зубы, губы и даже язык. Часто он изображается с длинными, спутанными волосами, которые использует как щупальца, чтобы хватать еду.]

Тихо шелестя, падал снег, скапливаясь на японском бумажном зонте. На белом снегу были две пары следов — судя по размеру, мужские и женские.

Кинуко, наблюдала за этим, покачиваясь в воздухе. Её тело парило. Словно растворяясь в воздухе, она обозревала белый мир.

«Кто же это?»

Под одним зонтом — две пары следов… должно было быть так, но в какой-то момент количество отпечатков ног увеличилось. Вместо двух женских следов появилось три, затем четыре, накладываясь друг на друга. Как будто у неё было лишнее количество ног.

«Странно», — подумала Кинуко, и медленно опустила своё парящее тело. Казалось бы, куда страннее то, что её тело легко парит в воздухе, но это не вызывало у неё глубоких вопросов.

Наверное, это сон. Странные сны ей снились часто. Волноваться тут не о чем.

Она приблизилась к земле, словно скользя по снегу. Оба были в традиционной японской одежде. Мужчина — в хаори, женщина — в комон. Следов становилось всё больше. Отпечатки дзори наслаивались друг на друга, словно ноги вот-вот должны переплестись.

Когда она подошла ближе, чтобы заглянуть под зонт, длинные волосы нежно коснулись Кинуко.

Женские волосы прилипли к внутренней стороне зонта, точно паутина. И не только к зонтику — они опутывали и тело мужчины рядом.

— Ах, так нельзя же, — раздался голос женщины.

Голос, казалось, знакомый и незнакомый одновременно.

— Тебе ведь ещё рано просыпаться, не так ли? — Хозяйка этого мягкого, убаюкивающего голоса посмотрела на Кинуко.

Обладательница чёрных волос изогнула ярко-красные блестящие губы в улыбке и протянула к Кинуко белые пальцы.

Голос, который казался знакомым… Женщина была самой Кинуко. Только на ней был непривычный макияж, и тем не менее, он выглядел на удивление умело наложенным.

— Спокойной ночи, — другая Кинуко погладила веки Кинуко. Медленно веки начали опускаться. Сквозь смыкающийся взгляд она увидела, что мужчина рядом попытался обернуться.

«…Кто же он?»

Прежде чем успела разглядеть лицо, зрение Кинуко поглотила темнота.

Дзынь-дзынь-дзынь.

— Фуааах…

Кинуко широко зевнула, прядя нить. Она сидела, поджав ноги, на дощатом полу на дзабутоне и крутила прялку цвета янтаря. Кинуко была одета в белое одеяние мико. В таком виде она пряла нить на старинной прялке, что само по себе выглядело совершенно анахронично.

Почему же она занималась этим? На то имелась немного необычная причина.

Храм Тамамаю, расположенный на холме в уголке древней столицы, был домом Кинуко. Это святилище, само название которого наводит на мысли о нитях, относится к числу малоизвестных в древней столице, где полно больших храмов и святилищ.

Это святилище, где почитается божество Вакахирумэ-но-Микото. Её называют богиней ткачества и мореплавания, но в этом храме почитают в первую очередь как богиню ткачества. Таких храмов всего два, включая главный; этот же — лишь филиал. Пожалуй, его особенностью можно назвать то, что мико здесь становятся ткачихи.

Вот и Кинуко, мико этого храма, так совершала утреннее служение.

Глаза Кинуко были полуприкрыты. Утреннее служение началось в четыре часа, сейчас, наверное, около шести. Неудивительно, что ей хотелось спать, но сегодня она была особенно сонная.

Если снится плохой сон, сон становится поверхностным, и кажется, будто вовсе не спала. И при этом забывать, что же такое плохое приснилось, — по мнению Кинуко, как-то несправедливо. Возможно, из-за сонного состояния, нить, которую она пряла, получилась неровной по толщине.

— Так не годится для продажи… — пробормотала Кинуко себе под нос. — Хотя, может, наоборот, использовать эту кручёную фактуру…

Пока она занималась делом, послышался удар гонга. Его совершал монах из ближайшего храма. В комнате, где Кинуко выполняла свои обязанности, не было таких вещей, как часы. Эта комната была одной из комнат в ткацком домике на территории храма, а повседневная жизнь проходила в другом здании — в административной части. Обычно она сверялась со временем по урчанию в животе, но сегодня, из-за недосыпа, организм давал сбои. Всё сбилось.

Решив, что время как раз подходящее, Кинуко накрыла прялку тканью и закончила утреннюю обязанность.

Когда Кинуко вернулась в административное здание, в воздухе витал приятный аромат. В комнате с татами, прилегающей к кухне, были расставлены четыре подноса для еды. Глаза Кинуко засияли, когда она увидела блюда, выставленные на подносах.

— О-о, это же сава́ра, запечённая в соусе сайкё!

Аромат белого мисо витал в воздухе, а подрумяненная кожица рыбы блестела глянцем. К ней была деликатно подана сладкая маринованная хасиками (молодой имбирь с листьями) и листовой имбирь — с виду невероятно вкусно. В маленькой пиале был приготовленный в уксусно-мисной заправке кальмар с луком-шалотом (вакэги). Учитывая сезон, лук, скорее всего, в этом году уже последний. Если до следующего года его не попробовать, нужно съесть его сейчас и насладиться вкусом.

— Эй, хватит пускать слюни, лучше разложи рис! — послышался за спиной грубоватый голос.

Подросток лет тринадцати-четырнадцати, одетый в тёмно-синюю рабочую одежду самуэ, принёс чашки для риса. Короткие чёрные волосы, андрогинная внешность, и слегка угрюмое выражение.

— Куро-кун, — сказала Кинуко.

Хотя Кинуко прибавляла «кун», на самом деле это была девочка. Но стоило назвать её «девочкой», как она сердито обижалась, и поэтому её звали так.

— Вот, Широ тоже будет есть, так что три порции.

Чашек для риса было три. Две маленькие и одна большая. Большая чашка была для Кинуко. Широ — это тоже подросток лет тринадцати-четырнадцати, но он мальчик.

— А где Ооя?

— Как обычно, сказал, что будет есть у себя в комнате.

В административном здании, помимо Кинуко, жили Широ, Куро и Ооя.

Ооя — это в прямом смысле владелец этого места. По основной профессии он синтоистский священник, тот, кого в миру называют каннуси, но к работе он не особенно усерден. В основном он целыми днями сидит у себя в комнате, занимаясь интернетом или чтением — настоящий затворник. Вот даже на завтрак нормально не пришёл. Было загадкой, откуда у него доход, но Кинуко предполагала, что он, наверное, просто получает деньги за сдачу в аренду какой-нибудь земли.

Пока Кинуко раскладывала рис, появился зевающий подросток с белыми волосами. Он был одет в рабочую одежду самуэ цвета красной фасоли, контрастирующего с цветом одежды Куро, и лениво почёсывал живот.

— Широ-кун. Сколько риса?

— А-а, где-то полчашки. Сегодня поменьше.

Подросток с белыми волосами, то есть Широ, уселся на дзабутон.

— Чего такой важный?

Куро хлопнула Широ по лбу. Сонный Широ так и повалился навзничь.

— Как жестоко, Куро. Разве это не грубо по отношению к невинному Широ-куну?

— Лучше помоги накрывать на стол, — отрезала Куро.

Куро передала Широ половник и с грохотом поставила на стол кастрюлю с мисо-супом. Наполнителями были тофу и вакамэ.

— Ла-адно, — без особого энтузиазма ответил Широ и начал разливать мисо-суп.

Поскольку рис уже был разложен, они сложили ладони вместе в молитве и приступили к еде. У Широ чашка была маленькая, и в ней всего полпорции, а вот у Кинуко рис был наложен горкой — как на иллюстрациях из старых сказок. Блестящий, аппетитный рис хорошо сочетался с солёными закусками, и шёл на ура.

Пока Кинуко энергично ела, Куро, словно что-то вспомнив, посмотрела на неё:

— Кстати, ты говорила, что завтра куда-то идёшь? Во сколько? Не в университет же?

— Ах, да-да, завтра в восемь утра за мной заедут Сакимори-сан и остальные.

— В восемь? Это рано. Сакимори-сан… это та самая девушка, что раньше подрабатывала здесь?

Широ ел, отодвигая лук-шалот и выбирая только кальмара. Куро, сказав «Не оставляй!», на этот раз шлёпнула его по затылку. Не то чтобы было нельзя оставлять. Кинуко была не прочь доесть остальное, но Куро, видимо, это не нравилось.

— Да-да, она самая.

Сакимори была студенткой третьего курса Университета Сайто, что в древней столице. Откуда Кинуко была знакома со студенткой университета? Дело в том, что Кинуко подрабатывала преподавателем в университете. Правда, её курс был весьма необычным — она преподавала традиционное ремесло ткачества.

Сакимори в прошлом году посещала лекции Кинуко; она была, так сказать, современной молодёжью. Для Кинуко, не слишком сильной в общении, это было трудно, но после одного происшествия они подружились. По этой причине на праздниках и в новогодние каникулы Сакимори помогала им в качестве подработки. В свою очередь, та тоже стала приглашать Кинуко на различные мероприятия.

— Это та самая Сакимори-сан? Та, у которой друг оказался… серийным убийцей? — с кривой усмешкой сказал Широ.

— Не говори об этом, — отрезала Куро и пнула живот Широ, который развалился после еды. Его надутый живот сжался под давлением, и теперь Широ выглядел страдающим.

Речь шла о серийном убийце, который несколько лет держал в страхе город. Недавно его арестовали — случай ещё свеж в памяти. Жуткая ирония заключалась в том, что преступником оказался друг детства Сакимори, её однокурсник. Он тоже посещал лекции Кинуко.

Кинуко вспомнила, как тяжело пришлось Сакимори после этого — девушка впала в уныние, а ещё и репортёры её буквально преследовали, и у неё даже не было времени прийти в себя. Если уж такая девушка предложила Кинуко вместе куда-то сходить, отказываться не было никакого смысла.

— Но в восемь утра как-то уж слишком рано, — проворчал Куро. — Магазины ещё закрыты будут.

— Мы идём в тот новый аутлет-молл, помнишь? Он далеко, и если не выехать рано, то попадём в пробку.

Куро, кивнув, будто поняв, начала складывать чашки.

— Ооя сказала?

— Сказала. Сказал, чтобы связалась, если задержусь.

— Ну тогда… — Куро отнесла чашки к раковине и вернулась с кошельком-кинтяку. — Держи. Передам, пока не забыла. — Куро вынула из кошелька две купюры и протянула их Кинуко.

— Ты уверена?

— Обычных карманных денег тебе ведь не хватит, верно?

— Спасибо.

Обрадовавшись, Кинуко попыталась обнять Куро, но та ловко увернулась. Но вот двадцатипятилетняя девушка, получающая карманные деньги… Да, жалковато, но ничего не поделаешь.

— Эй, а мне, а мне? — Широ, всё ещё лёжа, удивлённо заморгал, глядя на Куро.

— Тебе ничего.

— Как жестоко! Мне тоже, мне тоже дай карманных денег!

— Заткнись, убери чашки! — крикнула Куро, но Широ сохранял вид невозмутимого спокойствия, словно ива под ветром.

Сияя от неожиданного дохода, Кинуко убрала чашки и почистила зубы.

«Ну что же, пора снова усердно работать весь день».

Туго затянув шнуры своей хакама, Кинуко решила вернуться к работе мико.

Храм Тамамаю был самым обычным святилищем, за исключением того, что его мико были ткачихами. Работа Кинуко заключалась в уборке территории храма, размещении подношений, а также продаже оберегов в месте для раздачи амулетов.

По территории храма были разбросаны лепестки сакуры. Было жалко подметать их метлой. Разносимые ветром и танцующие в воздухе лепестки покрывали землю, словно ковёр, и это было очень красиво, но, к сожалению, зрителями были лишь Кинуко и один школьник, выгуливавший собаку. Видимо, ещё были весенние каникулы, потому что школьник, увидев Кинуко, бодро поздоровался.

За время уборки появилось всего несколько посетителей. И к полудню их число вряд ли сильно увеличится. Закончив, Кинуко начала готовить место для раздачи амулетов. Также нужно было открыть антенна-магазин, расположенный рядом с ним. Этим тоже занималась Кинуко.

«Антенна-магазин Тамамаю».

В магазине с простым названием продавались изделия ручного ткачества. Некоторые были сделаны Кинуко, но большинство производилось в деревне Кинари, где находилось главное святилище Храма Тамамаю, в далёкой от древней столицы местности.

Кинари — родная деревня Кинуко, малонаселённая деревня без каких-либо особых достопримечательностей, кроме ткачества. До пятнадцати лет Кинуко росла именно там.

Кинуко посмотрела на выставленные в углу магазина юкаты. В последнее время они стали занимать довольно много места.

— Хм, как я и думала, они не продаются.

Недавно хорошо расходились шнуры и шарфы, поэтому начали присылать больше юкат и кимоно. Но для покупателей это уж слишком дорого и сложно.

— Интересно, их присылают нам, чтобы избавиться от непроданных остатков?

Хотя антенна-магазин также вёл онлайн-продажи, но даже так товаров накапливалось больше, чем продавалось.

— Нужно вежливо написать им об этом.

Закупками занимались Широ или Куро, а иногда и Ооя, через электронную почту. Иногда Кинуко делала это по телефону, но электронная почта была удобнее. Антенна-магазин, расположенный при храме, где ворон каркает от пустоты, не мог похвастаться высокими продажами — хотелось бы, чтобы это понимали. Конечно, не только у антенна-магазина, но и у места раздачи амулетов, и у ящика для пожертвований доходы были скромными…

Хотя мико и служат богам, жизнь полна забот.

— Беспокоюсь, не закроется ли этот храм…

«Лучше бы они проявляли больше рвения к бизнесу», — подумала Кинуко, вздохнула и подняла голову.

— Ой, пора открывать магазин.

Настенные часы в магазине тикали, приближаясь к девяти. Не время вздыхать — надо раскладывать товар. Закатав рукава, Кинуко усердно принялась за работу.

— Я дома.

Закончив дневную работу, Кинуко вернулась в административное здание. Посетителей было немного, и продажи были соответствующими. Онлайн-продажи шли неплохо, но заказов на кимоно и юката сегодня снова не было.

— А-а, еда-а…

В воздухе витал нежный аромат рыбы. Куро любила готовить рыбные блюда.

— Подожди немного.

Когда Кинуко, ведомая запахом, направилась на кухню, Куро остановила её.

— Сначала вымой руки и прополощи рот, переоденься. И до готовности еды ещё немного времени, так что сначала прими ванну.

— Ла-адно.

Ей даже не дали шанса немного поесть тайком. Кинуко побрела в ванную.

Административное здание храма, где жила Кинуко, немного отличалось по структуре от других храмов. Изначально оно было перестроено из старого частного дома; это было одноэтажное здание, но с большой площадью. Как административное здание использовался только большой зал сразу у входа, всё остальное было жилой зоной. Оно было капитально отремонтировано, поэтому жить там было комфортно.

Само здание, можно сказать, было скорее похоже на рёкан, чем на административное здание храма. Одним из примеров тому была ванная комната. Священнослужитель филиала храма Тамамаю в древней столице отличался страстью к одежде, еде и… купанию.

Открыв дверь в ванную, сначала попадаешь в раздевалку размером примерно в восемь татами. Там она повесила кимоно и хакама на вешалку и бросила снятое нижнее бельё в большую плетёную корзину. Так как сегодня была хорошая погода, её тело слегка вспотело. В зеркале на стене отразилось худощавое тело Кинуко.

— Ах…

Кинуко заметила синяк на правом плече. Может, она где-то стукнулась, сама того не заметив? Такое случалось часто, поэтому она не придала этому значения и направилась в ванную.

Большая ванна была сделана из кипариса хиноки, а на поверхности воды покачивался матерчатый мешочек. Внутри были травы.

Однажды она бывала в роскошном рёкане с полу-открытой ванной под открытым небом, и хотя эта до той не дотягивала, она тоже была довольно просторной и хорошей. За решётчатым окном с южной стороны были посажены бамбук и нантиэн. С северной стороны виднелась мелкая галька и садовые камни, и их расположение тоже было исполнено изящества.

Помыв волосы и тело и погрузившись в горячую воду, она почувствовала приятное расслабление. Чтобы волосы не намокли, она закрутила их полотенцем. Волосы у неё были до пояса, и мыть их было довольно хлопотно, так что обычно она просто быстро их ополаскивала.

Даже так выпадение волос было заметным и перед тем, как выйти из ванны, нужно было обязательно убрать их, чтобы не засорить сток. Большое количество собранных вместе длинных чёрных волос выглядело бы просто как нечто из хоррора.

Она собиралась принять длительную ванну, медленно расслабляя тело, как вдруг из раздевалки послышался звук.

— Эй, ты в ванной?

Это был голос Широ. Из-за двери он звучал приглушённо. Дверь в раздевалку можно было запереть на ключ, но Кинуко постоянно забывала это делать. Впрочем, кроме жильцов, сюда никто и не приходил.

— Что такое?

— А, ну, кажется, придут какие-то гости. Думаю, Ооя будет трудно справиться одному, так что не могла бы ты тоже быть?

— Ага.

— И клиент — женщина.

— Понятно, — кивнула Кинуко.

Ооя был мужчиной. По телевизору иногда передают новости о сексуальных домогательствах в религиозных кругах. Хотя он был ещё молод, но выглядел увядшим, так что вряд ли бы такое случилось, но чтобы снять напряжение у клиентки, иногда присутствовал кто-то того же пола.

— Так что поторопись с подготовкой. Думаю, они будут где-то через час.

— Эээ…

Кинко хотелось побыть подольше, но, подчиняясь обстоятельствам, она погрузилась в ванну по плечи и начала отсчёт до десяти.

Выйдя из ванны и снова переодевшись в одеяние мико, следующим делом она принялась за еду. Сушить мокрые волосы было хлопотно, но ещё больше она не хотела, чтобы у неё урчало в животе перед гостями.

В итоге, пока она набивала рот ужином, Широ сушил ей волосы сзади. Казалось, если сушить феном поверх полотенца, то они высыхали быстрее. Куро, со своей стороны, накинула на Кинуко передник, чтобы одежда мико не испачкалась. Кинуко хотела было заявить, что она уже не ребёнок, но сразу же пролила соус от тушёного блюда на передник и была вынуждена вынести сердитый взгляд.

Час спустя Кинуко сидела в сэйдза на деревянном полу главного зала.

Гости прибыли точно по расписанию. Снаружи сумерки уже сменились полумраком. Первым вошёл мужчина в хакама тёмно-фиолетового цвета с узором из глициний. На голове у него была эбоси, а сверху — каригину. На вид ему было лет двадцать, его обычно небрежно собранные волосы были теперь заправлены под эбоси, отчего он выглядел собраннее, чем обычно. На правильном, но неброском лице, похожем на маску но, изредка мелькало выражение скуки.

Это был священнослужитель храма Тамамаю, то есть Ооя. Он выглядел моложаво, но Кинуко знала, что ему уже за тридцать.

— Прошу.

За ним следовали трое: двое немолодых мужчин и одна женщина лет тридцати с небольшим. Нет, был ещё один — маленький мальчик. Мужчина с полным телосложением, с поредевшими волосами, поддерживал женщину за плечо. Для этого времени года она была одета слишком тепло, и на шее у неё был плотно завязан шарф.

Из-за спины полноватого мужчины семенил мальчик. Он был в шортах и с галстуком-бабочкой, одет очень нарядно.

Второй мужчина молча следовал за ними. Худощавый, в традиционной японской одежде, которая ему очень шла. Симпатичный мужчина средних лет, но, как и у Ооя, у него было невыразительное лицо, и его узкие глаза было трудно разглядеть — открыты они или нет.

Клиентами, видимо, были эта пара — мужчина и женщина, а мужчина в японской одежде, похоже, был сопровождающим. В то время как двое выглядели встревоженно, мужчина в японской одежде сохранял спокойствие.

Мальчик, вероятно, был внуком полноватого мужчины? Казалось, он очень привязан к дедушке, он ухватился за его одежду и не отходил ни на шаг. Тогда женщина, возможно, была матерью. Сейчас оба они выглядели серьёзными и даже не смотрели на ребёнка. Ребёнок, казалось, чувствовал себя немного одиноко, сжимая край одежды.

— …Вы уверены, что всё будет в порядке? Он кажется таким молодым.

Голос пожилого мужчины был полон сомнений. Хоть он и говорил тихо, его голос звучал громко из-за тембра. Похоже, Ооя тоже услышал — его и без того неприветливое лицо стало ещё суровее.

— Тогда, пожалуй, лучше отказаться. — Эти слова произнёс мужчина средних лет в японской одежде. Улыбаясь, он сказал то, что хотел, но не сказал Ооя.

— Ведь изначально именно вы обратились к нам с настойчивой просьбой. Но если сомневаетесь, лучше вернуться, не начиная разговор. Разумеется, о том, что вы здесь были, мы забудем, словно ничего не произошло.

Хотя он и выглядел мягким, чувствовалось, что с ним не так-то просто. Старик поморщился, но кивнул:

— Ладно.

Кинуко медленно поднялась и стала готовить чай и сладости. Поскольку, вероятно, у них не будет времени поесть, она приготовила завёрнутые по отдельности моти. Она была полна решимости съесть всё, что останется, но что насчёт порции для мальчика?

Пока что она добавила ещё одну чашку для чая. Молча, Кинуко расставила чай перед гостями. Когда она попыталась поставить чашку перед симпатичным мужчиной средних лет, он мягко остановил её рукой. Видимо, ему не нужны были ни чай, ни сладости. Она хотела было просто поставить их и оставить, но раз он отказался, она убрала и чашку, и сладости.

В разгар разговора Кинуко задумалась, что же ей следует делать, но позади Ооя лежала подушка для сидения. Видимо, ей следовало сесть туда.

— Можем перейти к сути? — произнёс Ооя, явно желая поскорее закончить.

Женщина нерешительно потянулась к своему шарфу. Мелькнула её белая шея, но она тут же прикрыла левой рукой место между шеей и плечом. Она посмотрела на Кинуко и тихо вздохнула.

— О том, что вы сейчас увидите, прошу никому не рассказывать, — тонким голосом сказала женщина.

— Я понимаю. С самого начала вас не было в этом храме. И я вас не видел.

Женщина медленно убрала левую руку с плеча. И там оказалась большая опухоль. Если бы это был просто отёк, то ладно, но проблема была в её форме. Пульсирующая красная рана, похожая на губы. Над ней — два отверстия, похожие на глаза. Если считать, что это глаза и рот, то другие выпуклости начинают казаться носом и ушами, и всё это становится похоже на человеческое лицо.

Видимо, женщина так сильно куталась, чтобы скрыть эту опухоль.

— Это язва с человеческим лицом? — взглянув на опухоль женщины, спросил Ооя. — Достаточно, — объявил Ооя, и женщина снова прикрыла шею шарфом.

— Не могли бы вы поскорее изгнать это? С такой опухолью…— начал было старик, но, взглянув на Кинуко, осёкся. Видимо, хотел сказать что-то уничижительное про женщину, но сдержался.

Кинуко пока просто сидела, превратившись в статую. Ей сказали ничего не делать — значит, так тому и быть.

— Изгнать или что бы то ни было — сначала расскажите, когда это началось, как увеличивалось, есть ли сейчас какие-то проблемы. А также — обращались ли вы в больницу? Не могли бы вы предоставить подробности? — невозмутимо произнёс Ооя.

— Разве вы не можете понять это и так? — прозвучал властный тон.

Выражение лица Ооя не изменилось.

— Если вам нужен знахарь, который делает вид, что всё знает, то такие плодятся как грибы после дождя. Вам не нужно цепляться именно за нас. Я лишь выслушиваю вас как просьбу знакомого.

Ни капли деловой хватки. Совсем никакой. Кинуко начала волноваться:

«Всё ли в порядке?»

Хотя обычно у него и не было особого желания работать, на этот раз это было особенно заметно. В обычное время он вёл бы себя чуть более приличнее. Кинуко вспомнила территорию храма, где «куковала кукушка» (было пустынно). Поскольку шанс заработать выпадал редко, она хотела, чтобы он хорошо на этом заработал.

— Да. Вы можете обратиться и в другое место, — снова сказал симпатичный мужчина средних лет.

Хотя дедушка и излучал высокомерное отношение, похоже, он ничего не мог поделать с симпатичным мужчиной средних лет. Может, у того был какой-то компромат на него?

Мальчик тоже пристально смотрел на лицо дедушки. Казалось, он был очень послушным ребёнком — не притрагивался ни к чаю, ни к сладостям и сидел в сэйдза. Кинуко немного пожалела, что не приготовила западных сладостей.

— …Ладно, — нехотя начал говорить дедушка вместо женщины. — Опухоль появилась около года назад.

Сначала это была маленькая рана, которая загноилась. Она долго не заживала, и они обратились к врачу, но опухоль продолжала расти. Постепенно рана расширилась, приняв форму рта, а затем появились глаза и нос.

Старик передал Ооя документ, похожий на медицинское заключение.

— Это ещё не всё, — добавила женщина.

Она сказала, что даже если ест, не толстеет. Изначально она хорошо ела и была немного полноватой, но хотя количество еды не изменилось, она худела.

— Разве это не проклятие? — спросила она.

Неясно, хотела ли она услышать опровержение или подтверждение. Но видно было, что ей отвратительно иметь на себе такое странное образование.

— Если речь о проклятии, есть ли у вас какие-то предположения на этот счёт? В заключении написано лишь, что это нагноение раны, — сказал Ооя без вопросительной интонации.

Было ли это «да» или «нет», можно было понять по выражению лиц клиентов.

— Если заживление медленное, можно также обратиться к другому врачу.

— Мы не хотим это предавать огласке. К тому же, тому врачу можно доверять.

Ооя взглянул на имя врача в заключении и чуть приподнял бровь. Кинуко тоже мельком заглянула. Там было написано: «Сасаяма Кадзуя». Старик, похоже, не хотел его показывать, поэтому забрал заключение. Ооя посмотрел на него с подозрительным выражением лица. Казалось, он проверял: «Вы же не врёте?»

— Мой сын — врач.

— Тогда ему можно доверять, — со странным ударением произнёс Ооя.

Казалось, он мельком посмотрел на симпатичного мужчину средних лет, но, возможно, это ей показалось. Если сын — «Сасаяма», то и этот дедушка, вероятно, тоже Сасаяма.

Ооя достал с ближайшей полки листы японской бумаги и ручку-кисть. Он быстро поводил кистью, рисуя картину. Женщина в кимоно и губы на её шее. Губы вытянули длинный язык и пожирали мантю. Ооя хорошо умел рисовать в стиле укиё-э.

— Это Футакучи-онна, — сказал симпатичный мужчина средних лет.

— Что это такое? — спросил дедушка.

— Футакучи-онна можно назвать разновидностью «язвы с человеческим лицом». Если в общих чертах, то согласно легенде, на шее женщины, замучившей до смерти приёмного ребёнка, появляется опухоль в форме человека, которая требует еды.

От объяснения Ооя лица клиентов побледнели. Только мальчик продолжал пристально смотреть на сладости.

«Можешь съесть», — попыталась передать Кинуко взглядом.

— В историях о «язве с человеческим лицом» часто говорится о возмездии, и Футакучи-онна — одна из них.

Ооя смотрел на клиентов холодным взглядом. Клиенты переглядывались, беспокойно озирались по сторонам. В это время в главном зале воцарилась тишина. Неизвестно откуда, в свет лампы влетело насекомое, и звук его ударов о лампу накаливания был назойливым. Насекомое билось снова и снова, пока не обессилело и не упало. Оно забилось, хлопая крыльями по полу.

— Если это проклятие, то что же вы сделали и кому? — спросил Ооя.

Услышав слова Ооя, Сасаяма-сан вскочил. Его кулаки дрожали, глаза налились кровью.

— Ты! Ты понимаешь, кому и что говоришь?!

В то время как Сасаяма был в ярости, Ооя оставался сидеть с холодным взглядом. Кинуко уже подумала, что вот-вот дело дойдёт до драки, но прежде чем Сасаяма-сан успел что-то сделать, появилась тень, которая двинулась быстрее него. Между разъярённым Сасаямой и Ооя встала женщина.

— Я… я не хотела зла! Правда, правда, я не думала, что всё так обернётся!

— Шизука!

Женщину, видимо, звали Шизука. Шизука наклонилась вперёд, пытаясь ухватиться за Ооя. В этот момент вмешался симпатичный мужчина средних лет.

— Прошу прощения, не могли бы вы успокоиться и рассказать нам правду? — с мягкой улыбкой сказал симпатичный мужчина средних лет.

Его речь была мягкой, но в ней чувствовалась неоспоримая атмосфера.

— Это…

Видимо, это было трудно сказать. Шизука опустила лицо.

— Не можете сказать? Опять? — подчеркнул симпатичный мужчина средних лет слово «опять».

Кинуко стало интересно, не случалось ли чего-то подобного раньше.

Мальчик по-прежнему будто не замечал напряжённости вокруг и всё смотрел на сладости. Если хочет есть, то мог бы и взять, но он не прикасался. Кинуко подумала, что если бы родители разрешили, он бы протянул руку, но атмосфера вокруг была не для этого.

После недолгого молчания заговорил Сасаяма-сан:

— Я расскажу. — Похоже, из-за вмешательства Сасаяма немного успокоился. — Шизука — моя подчинённая по работе…

Он начал рассказывать, что они были любовниками уже долгое время. У Сасаямы была жена и другие дети, но роман с Шизукой продолжался много лет.

«Так значит, она не дочь ему? — Кинуко чуть не дёрнулась. — А мальчик тогда — их общий ребёнок? И зачем же его в такое место привели…»

— Это было почти двадцать лет назад.

Младший сын устроил истерику, умоляя поиграть с отцом, Сасаямой. Но Сасаяма оставил детей с женой и уехал в путешествие, чтобы отпраздновать день рождения своей любовницы Шизуки. Сейчас любовница выглядела молодо, но, видимо, ей было уже за сорок.

Чем больше он рассказывал, тем больше Кинуко убеждалась — он отвратительный человек. Если бы Сакимори это услышала, она бы его глубоко презирала.

Сасаяма продолжил рассказ.

Ребёнок, видимо, всё же хотел быть с отцом и много раз звонил ему. Однако Сасаяма солгал, что он на работе, и наслаждался поездкой. Они планировали остановиться на вилле, но там не убрали, поэтому им пришлось срочно менять место проживания. По телефону он накричал на управляющего виллой, приказал ему убраться и запереть её, а затем повесил трубку.

После этого он выключил мобильный телефон и не включал его.

Два дня спустя, когда он наконец включил его, там было множество пропущенных звонков. В основном от жены, и, проследив, оказалось, что много звонков было и от младшего сына. Он перезвонил с мыслью «что такое?», и на том конце провода оказалась его жена с охрипшим и измождённым голосом.

Младший сын пропал. Она сказала, что он не отвечает на звонки, и спросила, не знает ли он, куда тот мог пойти.

В то время редко давали ребёнку мобильный телефон, и GPS-функции не были так распространены, как сейчас, так что у них не было никаких предположений о том, куда он мог отправиться. Однако, как они узнали из разговоров, младший сын искал отца.

С дурным предчувствием он позвонил управляющему виллой. Управляющий неохотно ответил и открыл виллу. Он обыскал подвал. Комнату, которая должна была использоваться как винный погреб, но из-за того, что там легко накапливалось тепло и было жарко, она не подходила для этого. Это было просто место, использовавшееся как кладовка.

— …Они нашли младшего сына в истощённом состоянии.

Двое суток в подвале, где летом скапливалась жара. Младший сын дышал, но не пришёл в сознание и через несколько дней умер. В руке у него был мобильный телефон, и, возможно, из-за множества звонков батарея разрядилась. В то время покрытие мобильной связи было не таким хорошим, как сейчас. Вероятно, в подвале не было сигнала.

Похоже, младший сын знал, что отец поедет на виллу. Он последовал за отцом. К несчастью, он как раз практиковался в самостоятельной поездке на виллу, под предлогом «изучения общества».

Управляющий, услышав, что отец и любовница не приедут, пошёл запереть виллу. Младший сын, подумав, что отец вернулся, спрятался в подвале, чтобы удивить его. Однако управляющий не заметил младшего сына, запер открытый подвал и ушёл.

В этом была и ошибка управляющего, но, мягко говоря, вряд ли есть основания симпатизировать этим двоим клиентам. Хотя младший сын умер, эти двое продолжали свои отношения — непонятно, что они при этом чувствовали. Более того, у них даже родился маленький мальчик…

Мальчик, не проявляя признаков скуки, всё так же пристально смотрел на чай и сладости.

— Сделайте что-нибудь.

— …

Ооя молча засунул руки в рукава. Выглядело несколько высокомерно, но клиенты, похоже, теперь были не в том положении, чтобы обращать на это внимание. Взгляд Ооя переместился на Шизуку.

— Вы ничего ещё не скрываете?

Шизука мягко отвела взгляд. Ооя тихо вздохнул и достал с полки что-то вроде священных табличек.

— Один вопрос.

— Что?

— Есть ли у вас какие-нибудь иностранные языки, которые вы хорошо знаете?

— …Ну, английский, наверное.

— Я тоже.

«К чему это внезапно о языках?»

Гости тоже смотрели с недоумением, но не переспрашивали. Видимо, они думали, что в этом есть какой-то смысл. На табличках изначально был напечатан рисунок гравюрой. Дополняя это, Ооя быстро написал несколько иероглифов, извивающихся словно змеи. Он написал несколько штук и передал им.

— Это?

— Обычно приклеивайте это к ране. Достаточно просто слегка закрепить пластырем.

— …Эм, всё время?

— По возможности. Когда идёте к врачу, отклейте пластырь и покажите ему. И ещё, сейчас вы обращаетесь к врачу… это был ваш сын, верно? Не показывайте табличку никому, кроме него.

Кинуко наклонила голову, думая:

«Что это такое?»

— Если вы покажете её кому-то ещё…

Ооя замолчал, на его лице появилась улыбка, которую он обычно не показывал. Глядя на улыбку Ооя, Кинуко подумала, что улыбка может быть и угрозой.

— Посмотрите примерно через месяц: если опухоль начнёт спадать, то таблички больше не понадобятся. Меняйте таблички примерно раз в три дня. К врачу ходите с той же частотой.

— И этим можно изгнать? — с подозрительным видом спросил Сасаяма.

— Получится изгнать или нет, зависит от ваших дальнейших действий. К тому же, если я изгоню это сейчас, нет смысла, если вас снова одержит что-то новое.

Клиенты ушли с выражениями лиц, которые говорили, что они что-то не до конца поняли. За ними последовал мальчик. Симпатичный мужчина средних лет в японской одежде тоже вышел, смотря на ребёнка с заботой.

В итоге мальчик так и не притронулся ни к чаю, ни к сладостям. Кинуко подумала, не стоит ли ей взять сладости и догнать их, но Ооя остановил её.

— Бесполезно. Жалко выбрасывать, так что съешь сама.

— Я и без твоего разрешения съем.

А то ещё появится жадный призрак, если оставить.

Снаружи уже полностью стемнело, стало совсем темно. Только когда гости полностью ушли, Ооя развалился и принялся пить остывший чай. Перед гостями Ооя в принципе не ест и не пьёт.

— Слушай, а эти таблички…

— Просто клочки бумаги, — категорично заявил Ооя.

Он открыл упаковку сладостей и откусил моти.

— Но зачем тогда…

— Просто ношение табличек само по себе облегчает состояние. Эффект плацебо, называется.

— Плацебо?

— То есть, всё зависит от веры, от образа мыслей — станет лучше. Болезней, при которых ешь, но не толстеешь, сколько угодно. Особенно те, что вызваны стрессом. Если телосложение худощавое, без мышц, стресс может вызвать и гастроптоз (опущение желудка).

— А тогда эта опухоль, похожая на лицо?

На этот вопрос Ооя скривился. Видимо, было что-то, что трудно сказать.

— У того старика, понимаешь, воняло изо рта. Дёсны тоже были красными.

— Это связано? — спросила Кинуко.

— На шее любовницы, помимо опухоли, были видны следы человеческих зубов. То, что они долго не исчезали, значит, ну, в общем, вот что…

Кинуко на мгновение наклонила голову, не понимая. Ооя прищурился и выглядел так, словно ему трудно говорить, как вдруг откуда-то появился Широ. Он взял сладости и тут же съел их.

— Короче, это от разврата. Хотели оставить засос, но дело вышло из-под контроля, — объяснил Широ.

— Ага, типа на шее или на плече следы остаются, — сказал он, хлопнув Кинуко по правому плечу — там, где у неё как раз был синяк.

— …

Ооя будто хотел что-то сказать, но проигнорировал Широ и продолжил.

— Рот человека — это рассадник бактерий. Если тебя укусит старик с воспалёнными дёснами, бактерии могут попасть в рану и вызвать нагноение.

— Угу, понятно. Но зачем он её кусал?

— Лучше не копайся в этом, — сказал Ооя, слегка раздражённо, и продолжил. — Первым, кто осмотрел эту рану, был сын клиента. С точки зрения сына, он, должно быть, думал, что они просто дурачатся. Мало того, что ему пришлось лечить любовницу своего отца, но что он должен был почувствовать, увидев на ней следы своего отца? Для сына-врача отец и его любовница были убийцами его младшего брата.

Кинуко кивнула:

— Действительно.

— То есть, намёк на саспенс?

— Именно так.

— Ха-ха-ха. И после этого они думают, что родственные связи — это гарант доверия? Ничего не понимают, даже после того, что натворили, — сказала Широ, потягивая холодный чай.

Кинуко тоже взяла вторую сладость. Положив её в рот, она почувствовала какой-то странный привкус. Это была та сладость, что лежала перед мальчиком. Она проверила упаковку, не истёк ли срок годности, но всё было в порядке.

— Это потому, что ты ешь то, что от него осталось, — пробормотал Широ и отодвинул чашку, что стояла перед мальчиком.

— Любовница, наверное, была в шоке. Раньше всё было нормально, а тут вдруг началось нагноение.

Вот почему она, испугавшись, непреднамеренно позволила осмотреть себя сыну клиента, который был врачом.

— Наверное, пародонтоз. Зубы ещё были крепкие, так что, вероятно, из-за стресса последних лет его здоровье ухудшилось.

— Пародонтоз?

— Бактерии скапливаются во рту, и дёсны краснеют и опухают. Стоматологи не придают этому большого значения, но это довольно сильно влияет на общее состояние здоровья.

Ооя действительно разбирался в очень странных вещах.

— То есть, это из-за пародонтоза и укуса возникла опухоль?

— Мы не можем утверждать, что это была причина, но такое возможно.

Кинуко мысленно сказала «Хм», но всё же наклонила голову.

— Причину опухоли мы поняли. Но почему она не заживает?

— Это дело рук врача. Чтобы рана ухудшалась…

Ооя поставил опустевшую чашку и взял лежавшие рядом священные таблички и ручку-кисть. Снова, просто чтобы занять руки, он начал выводить эти змеевидные закорючки.

— Что это было?

— Это немецкий курсив, хотя и очень неразборчивый, — ответил Широ.

Немецкий… для Кинуко это был неизвестный язык. Хотя она и английского не знала.

— Говорят, раньше в Японии было принято писать медицинские карты на этом языке. Может, поэтому? Ты добавил это на таблички, да?

— А что там написано?

— «Не мажь ядом», наверное. Верно, Ооя?

Клиенты не могли это прочитать, так что только врач понимал истинный смысл табличек.

— А если бы он не знал немецкого? — спросила Кинуко.

Ооя сделал вид, что это не имеет значения.

— Нам не нужно их специально предупреждать. Если он не догадается, мы просто расскажем клиентам всю правду.

— Тогда почему бы не сказать им с самого начала?

— Разве этот старик вызывает у тебя симпатию?

— Нет.

— Так ты дал сыну возможность смягчить приговор? — с многозначительной ухмылкой сказал Широ. — Или тут что-то ещё?

Ооя молча сжал голову Широ. Тот с преувеличенным «Ай-ай-ай!» увернулся.

— Действительно, бесполезные люди. Вести ребёнка в такое место — это уже бесчувственно.

— … — Ооя посмотрел на Кинуко, словно хотел что-то сказать. — Если призраки и существуют, то большинство из них просто бессильно наблюдают. — Взгляд Ооя переместился на деревянный пол. Он смотрел на чашку мальчика, которую отодвинул Широ. — По-настоящему страшные — это люди.

Сказав это, Ооя поднялся и вышел из главного зала.

Убрав чайные чашки и сладости, Кинуко вернулась из главного зала в административное здание. Заглянув в большую комнату, которая служила гостиной, где горел свет, она увидела, что там сидел тот самый симпатичный мужчина средних лет. Судя по тому, что на длинном столе стоял чай, похоже, его подала Куро.

— Прошу прощения, что всё ещё здесь.

— Да, отдыхайте, сколько нужно.

В ответ на мягкую улыбку симпатичного мужчины средних лет Кинуко могла сказать только это. Наверное, он ждал Ооя. Тогда зря они засиделись в главном зале. Может, Широ пришёл, чтобы позвать Ооя, но вместо этого принялся уплетать сладости.

Как и ожидалось, на кухне Куро с недовольным лицом приняла от Кинуко поднос с чашками.

— Этот парень, если задерживается, значит, жрёт.

— Верно.

Куро натёрла губку куском мыла и начала мыть чашки, вспенивая.

— Но всё же, кто этот человек?

Он представил того наглого клиента, но трудно представить того, кому этот неуживчивый Ооя не смог отказать. Куро сделала неопределённое лицо и принялась тереть чашки губкой.

— На этот счёт… Пока скажем, что он родственник Ооя.

— Угу.

У Ооя, кажется, было много братьев и сестёр, так что ничего удивительного. Может, дядя или кто-то вроде того.

Ооя тоже переоделся и пришёл, но, увидев, что гость ещё здесь, с неохотой вошёл в большую комнату.

— Не то чтобы дело было срочным, но внук того старика скоро поступает в университет древней столицы. Поэтому он также просит, чтобы с этого раза ему преподавали уроки священного танца кагура. И вот это — подарок.

Куро объяснила и указала на изысканную коробку, завёрнутую в японскую бумагу, на столе. Это было из давно существующей лавки японских сладостей, и это было любимое лакомство Ооя. Там была ещё одна коробка — неужто он специально принёс две?

— К сэмбэй, рисовым крекерам, не прикасайся. Они только для Ооя. Вторую маленькую коробку можно съесть целиком. Похоже, та сторона догадлива.

Наверное, Ооя заранее рассказал о Кинуко. Кинуко, хоть и промычала «Гну-гну», открыла коробку. Внутри были нэрикири в виде карпов-кои и шлемов-кабуто, символизирующих праздник мальчиков — Танго-но сэкку, который уже скоро.

— У них короткий срок хранения… — начал Куро.

— Я прямо сейчас съем, значит, всё в порядке, — перебила Кинуко.

Куро многозначительно посмотрела на неё, подготавливая тарелки, но почему-то забрала вместе с ними и вложенные бамбуковые зубочистки.

— Хочешь, чтобы я руками ела?

— Нет, — ответил Куро. Она налила воду в миску и положил туда зубочистки. — Это называется куромодзи. Их используют не просто как зубочистки, но и чтобы насладиться ароматом и цветом, и желательно использовать их сразу после нарезки, но если нет, то делают так.

Она промыла их в воде и быстро вынула. Слегка протёрла кухонным полотенцем, и цвет, казалось, стал ярче.

— Если получил что-то хорошее, то вежливо будет употребить это наилучшим образом.

— Понятно, понятно, — кивнула Кинукo. Она взяла куромодзи и разрезала карпа пополам.

— …

— Что?

— Ну… такими вагши обычно сначала немного любуются, фотографируют на память, а потом уж с неохотой едят, — заметила Куро.

Если подумать, то возможно и так, но она уже разрезала. Современная молодёжь, наверное, сначала фотографирует еду, прежде чем съесть, и выкладывает в соцсети, но Кинуко была другой.

— У меня плохо получается фотографировать.

Кинуко была не в ладах с техникой. Со смартфонами тоже не складывалось, и она пользовалась мобильным телефоном для пожилых с минимальными функциями. В принципе, там была функция съёмки, но получалось всё размыто, и хорошо сфотографировать не удавалось.

— К тому же, я голодна.

— Да, поняла. Было бесполезно спрашивать.

Закончив мытьё, Куро села на стул, и Кинуко подвинула оставшиеся японские сладости, чтобы ей было удобнее взять.

— Ешь, ешь. Можешь съесть и долю Широ. Этот парень не справился с порученной работой, так что его пропускаем.

— Бедняга.

Но, услышав, что можно есть, Кинуко без всяких церемоний начала есть. От зубочисток исходил лесной аромат, а гладкая белая бобовая паста таяла во рту. Карп исчез, и она стала решать, что выбрать — ирис или шлем. Пока она советовалась, похоже, ранее съеденная еда полностью переварилась.

— Эй, Куро-кун.

— Что?

— А правда, что отданные богам сладости невкусные?

Она вспомнила, что Широ говорил о странном вкусе чайных сладостей. Может, они поставили перед алтарём только одну? Но если уж ставить, то должны были поставить все.

— Отданные? Ты про подношения? Ну, может быть. В конце концов, это остатки еды богов и будд, так что, возможно, чего-то, что должно было быть, и не хватает.

— Правда?

— Если вкус настолько отличается, что становится неприятным, возможно, действительно какой-то голодный бог съел его, — сказала Куро, что было нетипично шутливо и взяла пульт от телевизора.

Включив телевизор, она увидела информационную программу. Шла новость о несовершеннолетнем беглеце, и его семья давала интервью. Куро, не проявляя интереса, переключила канал, и на этот раз шла прямая трансляция из парламента.

— Этот человек! — Кинуко воскликнула, не дав Куро переключить канал.

Появившийся на экране мужчина с несколько важным видом был вылитый тот самый клиент Сасаяма. Возможно, из-за вспышек камер, его немного жирная кожа лоснилась. На бегущей строке было написано: «Министр Сасаяма: уйдёт ли он в отставку от ответственности?!»

— М? Ты его знаешь?

— Э-э-э…

Вероятно, Куро не видела того гостя. Вспомнив, что им велели никому не рассказывать, Кинуко спокойно ответила: «Не знаю».

[П.п: 1) Иллюстрации Футакучи-онна:

2) Хаори, комон, дзори

Хаори — японский жакет прямого покроя без пуговиц, надеваемый поверх кимоно или с хакама. Обычная длина — ниже пояса, но выше колена. Полы хаори придерживает шёлковый шнур «хаори-химо» диаметром чуть более сантиметра и длиной 15 см, зачастую завязанный декоративным узлом.

Комон — японское кимоно с мелким повторяющимся узором. Орнамент, как правило, повторяется равномерно по всей ткани. На расстоянии кимоно может казаться однотонным, но при ближайшем рассмотрении обнаруживается тонкий, почти графичный рисунок.

Комон считается повседневной одеждой. В отличие от формальных видов, таких как фурисоде или томесоде, его можно носить без строгих ограничений. Оно отлично подходит для прогулок, встреч, посещения театров или ресторанов. Даже в современных реалиях комон остаётся популярным благодаря своей практичности и скромной красоте.

Дзори (草履) — вид национальной японской обуви, атрибут национального парадного костюма. Представляют собой плоские сандалии без каблука, с утолщением к пятке. Придерживаются на ногах ремешками, проходящими между большим и вторым пальцами. В отличие от гэта, дзори делают отдельно для правой и левой ног. Традиционно изготавливались из рисовой соломы, сегодня бывают из ткани, лакированной древесины, кожи, резины или синтетических материалов. Дзори очень похожи на «вьетнамки».

3)Дзабутон — японская плоская подушка для сидения. Обычно используется для сидения на полу, но также применяется, когда сидят на стуле.

4) Савара (испанская макрель) в соусе сайкё — блюдо японской кухни, которое готовится из кусочков савары, тушёных в соусе из соевого соуса, саке, мирина и сахара.

5) Кинтяку — традиционная японская сумочка небольшого размера, часто с завязками.

6) Эбоси («воронья шапка») – традиционный японский мужской головной убор. Имел вид чёрного закруглённого колпака. Имел вид чёрного закругленного колпака. Изготавливалась из ткани или бумаги; красилась в черный (вороной) цвет; иногда покрывалась лаком уруси. Обычно, крепилась к голове веревкой, которая завязывалась под подбородком. Носилась придворной аристократией как составляющая парадного или повседневного наряда; также носилась самураями и простонародьем как часть парадной одежды. Изредка носилась женщинами, в частности танцовщицами-проститутками сирабёси. Сегодня носится синтоистскими священнослужителями по праздникам.

Каригину — это традиционная японская одежда, которая использовалась в древности. Она была частью наряда, который носили представители высших слоёв общества, в частности, аристократы и служители храмов, а также использовалась для охоты. Одежда состоит из длинной, прямой накидки с рукавами, напоминающей кимоно, но с упрощённым и менее декоративным дизайном.

7) Вагаши и нэрикири.

Вагаши — это традиционные японские сладости, сделанные в основном из натуральных растительных ингредиентов: рисовой муки, фасоли адзуки, агар-агара, каштана, батата.

Нэрикири (練り切り) — один из самых утончённых видов вагаши, они отличаются своей художественной формой и текстурой. Готовят из пасты белой фасоли и особой рисовой муки сиратамако, которую окрашивают и лепят вручную, создавая миниатюрные шедевры - цветы, листья, птиц, символы времён года.

8) Танго но сэкку(праздник мальчиков) — это традиционный японский праздник 5 мая, изначально праздник мальчиков, ныне известный как День детей, когда семьи желают детям здоровья, силы и счастья. Праздник пришёл из Китая как ритуал очищения от злых духов в 5-й день 5-го месяца (по лунному календарю).

В Японии сначала был связан с рисовыми полями и девичьими обрядами очищения (молодые девушки приносили свежие ирисы, чтобы прогнать болезни).

Позже, в самурайскую эпоху, праздник стал ассоциироваться с силой, доблестью и воинским духом — и постепенно стал «праздником мальчиков»]

Антракт 1

Кинуко в приподнятом настроении спускалась по ступеням святилища. Вид на улицы древней столицы с высоты холма был усыпан редкими опадающими лепестками сакуры, а молодая зелень сияла в сезон своего расцвета.

У входа в святилище её ждала светло-розовая легковая малолитражка. На водительском сиденье находилась слегка смуглая девушка, а на пассажирском — светлокожая. Немного бросалось в глаза то, что прямо по центру капота крупно была наклеена зелёно-жёлтая «молодёжная» отметка — знак начинающего водителя.

— Сенсей! — девушка на пассажирском сиденье помахала рукой из окна. Это была Сакимори. За рулём сидела её подруга Румина, которая тоже часто приходила на подработку.

— Доброе утро!

Кинуко быстрым шагом подошла к машине, ожидавшей у остановки «Перед святилищем Тамамаю». Автобус ходил всего два раза в час, и тот только что уехал, так что постоять здесь немного было не проблемой.

— Точно по времени. Хорошо, что успели. — Сакимори вышла из машины и произнесла это со странным облегчением в голосе.

Голос звучал бодро, но, возможно, ей показалось, что цвет лица у Сакимори был немного бледным. Её волосы, окрашенные в светло-коричневый, были мягко уложены локонами, а оставшиеся пряди свободно ниспадали сзади. В качестве заколки она использовала канзаши, а на ней была свободная блузка и широкие брюки-гаучо, на ногах — сандалии на низком каблуке, видимо ради удобства. На голове — шляпка, вероятно, чтобы защититься от солнца. Кинуко всегда завидовала всегда стильно выглядевшей Сакимори.

— Я же говорила, что мы успеем. — Румина вышла из водительского места, открывая заднюю дверь, и сказала это как бы между делом.

В отличие от Сакимори, она была одета более строго: облегающие джинсы-скинни, подчёркивающие стройные ноги, лёгкая водолазка и изящное ожерелье в качестве акцента.

Обе выглядели как самые обычные современные студентки.

Обе излучали атмосферу современных студенток.

Что касается Кинуко, то на ней было что-то вроде платья-пончо с чисто символичным поясом. Без бренда, если настаивать — то «сделано в святилище Тамамаю» из ткани, которую соткала сама Кинуко. Из-за привычки к крою кимоно, даже при создании западной одежды дизайн получался максимально без выкроек. Хорошо бы хоть причёску сделать стильно, но она просто заплела мешающие волосы в косу, похожую на симэнава, и связала их шнурком для волос.

— …Эй, можно я переоденусь? — глядя на двух модниц, она невольно выпалила.

— А? С чего вдруг, сенсей?

— Я хочу одеваться как все, быть стильной. Точно, надену недавно купленное пальто!

— Пальто? То самое? Сейчас ведь апрель! Ты чего, жарко же!

Проблема была в том, что из-за чувствительности кожи Кинуко могла носить только очень ограниченный ассортимент покупных вещей, поэтому почти вся её одежда была самодельной. Среди немногих исключений было зимнее кашемировое пальто, купленное недавно, которое Сакимори тогда похвалила.

— У меня больше нет нормальной одежды!

По сути, приличными у неё были только кимоно. Но появляться в кимоно было бы странно — выглядело бы либо «архаично», либо «по-деревенски». Таков был стиль Кинуко.

— Ты и так мило выглядишь. Мило же, ну. — Сакимори, словно успокаивая корову, приговаривая «ну-ну», подталкивая Кинуко, усадила её на заднее сиденье.

Внутри машины не было ни запаха сигарет, ни освежителя воздуха, отделка была чистой. Между водительским и пассажирским сиденьями был установлен навигатор.

Кинуко надула щёки и начала теребить косу.

— Кинуко-сенсей, пристегнись, пожалуйста.

— А, да, на заднем сиденье тоже нужно было.

— Это тоже, но… — в тот момент, когда Кинуко щёлкнула ремнём, её тело вдавило в сиденье.

Прежде чем она успела сообразить, что происходит, двигатель уже завёлся, и машина тронулась.

— Мы поедем по скоростной! — весело прокричала Румина. Обычно она была спокойной и поддерживала Сакимори, но сегодня её настроение отличалось от обычного.

— Сбавь скорость, ты ж новичок! — вскрикнула Сакимори.

— Всё в порядке! Не волнуйся!

— Да как тут не волноваться-ться!

Теперь было понятно, отчего лицо Сакимори выглядело бледным. Не нужно и говорить, что Кинуко стало очень не по себе.

***

Добраться до места назначения удалось без десяти девять. По плану должны были прибыть раньше, но Сакимори стало плохо, и они отдыхали на парковке у трассы. Там же была и придорожная станция, что было кстати, но после этого бешеная езда продолжилась, так что морально они изрядно выдохлись.

— Хорошо, что малолюдно. — Огромная парковка аутлет-молла ещё не была заполнена машинами. Отчасти потому, что был будний день, но, видимо, хорошо, что время было раннее.

— Румина… Я обратно поеду на поезде… — устало сказала Сакимори.

Кинуко молча протянула ей бутылку минеральной воды, купленную в ближайшем автомате.

— Спасибо, сенсей. Я заплачу.

— Не стоит.

Сегодня у неё были карманные деньги, так что она могла немного позволить себе роскоши. Не удержалась и накупила ещё на придорожной станции.

— Кинуко-сенсей, ты купила еду, но если оставить её в машине, она испортится. — Румина выразила беспокойство, но Кинуко и сама это понимала.

— Всё в порядке. Паунд-кейк с матча и чёрными бобами, а также бисквит-шифон, тоже с чёрными бобами. И ещё я купила рис, приготовленный с местной курицей… Ещё два, и всё, — сказала Кинуко, решительно подняв брови. В руке, которой она не протягивала бутылку, она сжимала онигири.

Бисквит-шифон был вкусным, но таким лёгким, что не чувствовалось, как ела, а паунд-кейк тоже не слишком тяжёлый. А вот онигири с рисом и курицей были так восхитительны, что она задумалась, нельзя ли купить курицу на обратном пути. Если попросить Куро, та, возможно, приготовит.

Когда Кинуко носила синтетические волокна или потребляла в больших количествах глутамат натрия и пищевые добавки, она плохо себя чувствовала. Поэтому у неё было много самодельной одежды, и она была разборчива не только в одежде, но и в еде. Как онигири, так и торты были сделаны из натуральных ингредиентов, что подходило Кинуко.

— Угу, так вот какой у тебя желудок, — сказала Румина с поражённым видом и сняла рисовое зёрнышко с щеки Кинуко.

До открытия магазинов оставалось около пяти минут, поэтому все трое сели на скамейку поблизости.

— Я всегда думаю, желудок сенсея — это чёрная дыра, — сказала Сакимори, допивая бутылку и выбрасывая её в мусорку.

— Понимаю! Такое чувство, будто смотришь программу про обжор по телевизору. Интересно, такое действительно бывает.

Поскольку обе уже знали, что Кинуко много ест, та не особо беспокоилась, что её видят за едой сейчас, но когда об этом говорили так проникновенно, ей становилось немного стыдно.

— Просто если не поесть сейчас... я не знаю, смогу ли я нормально поесть внутри молла.

— У сэнсэя же аллергия.

Не то чтобы это было именно так, но когда она ела фастфуд, с высокой вероятностью ей становилось плохо.

— Здесь есть, так сказать, натуральный ресторан, но вряд ли там будет достаточно еды, чтобы насытить живот сенсея.

— Вот что мне интересно, почему ты не толстеешь? Гастроптоз? — вмешалась Румина, прищурившись подозрительно.

— Наверное, гастроптоз.

Она погладила живот, словно спрашивая, правильно ли он переваривает пищу.

— Кстати, о гастроптозе, я недавно слышала на лекции... — Румина, словно что-то вспомнив, перевела разговор на другую тему.

Магазины уже открылись, но даже если бы они немного посидели спокойно, те бы никуда не убежали.

— Знаете о ёкае «Футакучи-онна» (Женщина с двумя ртами)?

Кинуко дёрнулась от столь своевременной темы.

— Ру-ми-на! Я же просила прекратить с такими разговорами. И вообще, при чём тут это?

Сакимори посмотрела на подругу полуприкрытыми глазами. Сакимори была трусихой и не переносила оккультные и страшные истории.

— Всё в порядке. Слушай, это новый доцент. Преемник профессора Саноу.

Профессор Саноу — это профессор, с которым Кинуко имела дело в прошлом году. Тот, кто поспособствовал тому, чтобы Кинуко стала преподавателем в университете, но, к сожалению, ушёл в отставку в конце марта. Поскольку Кинуко бывала в университете всего два раза в неделю, она не знала, что это за человек — новый доцент.

— Он преподаёт историю, но он очень чудаковатый реалист, и когда слышит легенды о ёкаях или призраках, обычно всё отрицает.

— Хм, лично для меня это замечательно, но... это убедительно? И вообще, что значит «чудак»?

— Ну, оставим чудаковатость. Его ответвления от лекций интереснее. Как раз о Футакучи-онна, он научно исследует, какая история была первоисточником.

— ...

Кинуко наклонила голову. Она почувствовала, что это кого-то напоминает. В святилище Тамамаю тоже был один такой разбирающийся в теориях реалист.

— Этот доцент сказал, что настоящая личность Футакучи-онна, возможно, была человеком с гастроптозом, который не мог переваривать пищу, даже если ел. Обычно, чем больше ешь, тем больше толстеешь, верно? Но она совсем не толстела и много ела, поэтому, возможно, её считали ёкаем. Конечно, наиболее популярная теория, кажется, заключается в том, что на части её тела была опухоль, по форме напоминающая человеческое лицо.

— Хм, интересно, — пробормотала Кинуко.

Ей показалось, что новый доцент и тот храмовый затворник вполне могли бы поладить.

— Сейчас другое время, так что ладно, но, наверное, сенсею всё равно непросто, — сказала Сакимори, смотря на впечатлённую Кинуко с лёгким раздражением.

— Что?

— Кинуко-сенсей. Ты не замечаешь, что тебя, по сути, считают ёкаем?

Кинуко мысленно переварила слова Румины и, осознав, ахнула. Взглянув на Румину, она увидела, что та, словно говоря «попался!», показала язык и зашла в открывшийся магазин.

— Вот же ж… ужас! — проворчала Кинуко.

— И всё же ты не выглядишь так, будто это тебя сильно задело, — сказала Сакимори и последовал за Руминой.

Кинуко тоже пошла за ними.

Маршрут по магазинам они продумали заранее. Кинуко не любила толпы, и друзья специально выбрали более раннее время, чтобы избежать наплыва людей. Кинуко была благодарна за то, что те, кто моложе неё, так внимательны к ней, и, что важнее всего, она была рада, что её пригласили. Ведь, скорее всего, сама бы никогда в жизни не поехала в аутлет-молл.

— Как насчёт этого? — Сакимори с сияющими глазами разглядывала товары на стеллаже со скидками. Шла распродажа весенней одежды, и там были сложены туники и кардиганы нежных оттенков.

— Разве это не слишком просто? Вот это лучше, — сказала Румина, принеся комплект из облегающей блузки и юбки, похожий на её собственный наряд. Стильно, конечно, но это не вкус Кинуко.

— Вот это, — указала Кинуко на тунику, выбранную Сакимори.

— Отлично!

— Э-э, почему?

Похоже, между ними почему-то возникло соперничество, и Сакимори с Руминой взяли следующие вещи. Поскольку это был магазин натуральных материалов, радовало то, что в основном все товары были стопроцентным хлопком.

«Они и правда замечательные люди», — с лёгкой грустью подумала Кинуко.

Раз они предоставили машину, будет вежливо угостить их хотя бы обедом в качестве компенсации за бензин. Так сказала Куро, но, возможно, этого будет недостаточно.

Пока она смотрела на одежду, она также искала, нет ли каких-нибудь хороших аксессуаров. Пока она это делала, Сакимори и Румина принесли новую одежду. Они выбирали только одежду для Кинуко, но что насчёт их собственной?

Они обошли несколько намеченных магазинов, и когда руки оказались полны бумажных пакетов, решили пообедать. Благодаря Сакимори и Румине гардероб Кинуко значительно пополнился. Там было несколько вещей с дизайном, который она обычно не носила, но они объяснили ей, как их комбинировать, чтобы ей было удобно, так что проблем, вероятно, не возникнет. Она поняла, что даже вещи с распродажных стеллажей могут стать стильной одеждой, если их выбирает человек с вкусом.

Было чуть больше одиннадцати, поэтому места в ресторане ещё были свободны. Их проводили на террасу на втором этаже, откуда открывался вид на город. Там были большие зонты, но Сакимори не сняла шляпу. Более того, она тщательно нанесла солнцезащитный крем. Она была неустанна в поддержании красивой кожи.

Под рестораном была большая площадь. Там росли деревья, и за ними виднелось нечто похожее на монумент. Кинуко прищурилась.

— Что там такое?

— А, это...— начала Румина, потягивая свой тапиока-молочный чай. То, что напитки принесли сразу, радовало — все уже хотели пить. Кинуко тоже сделала глоток яблочного сока.

— Это мемориал павшим.

— Кхм! — Сакимори подавилась от слов Румины. С глазами на секунду наполнившимся слезами, она вытирала пролитый имбирный эль платком. — Я же просила прекратить.

— Всё в порядке. Хотя это и мемориал, он не новый.

— Какая разница, новый или старый?

— Разве? Даже если мне скажут, что это призраки разбитых самураев, я не знаю, что это такое. Если это было сотни лет назад, мы же не можем знать, что тогда произошло, верно? Более того, куда страшнее, если бы говорили, что это место построили на месте снесённой заброшенной больницы.

Сакимори промычала «М-м-м» с выражением лица, которое трудно было назвать согласием или несогласием. Как раз официантка принесла заказанные блюда.

— Выглядит вкусно.

Салат с японской заправкой подали в отдельной миске, чтобы можно было регулировать вкус по желанию, что было приятно. В основном он состоял из порванных листьев салата и тонко нарезанного дайкона, посыпанных чем-то похожим на картофельные чипсы. Зелёный и белый цвета дополнялись помидорами черри. На плоской тарелке была порция риса из пяти злаков, густой рагу с корнеплодами, минестроне, жареная местная курица — всё выглядело восхитительно. Кроме того, были овощные палочки, овощные чипсы, ароматные чесночные тосты, куриная пикката и так далее. А десерт они заказали принести после еды.

— Эй, ты сможешь всё это съесть? — спросила Румина с беспокойным взглядом.

Официантка, принёсшая еду, тоже смотрела с недоумением.

— Это же Кинуко-сенсей, — ответила Сакимори, будто этим всё сказано.

— Даже если вы не верите мне, верьте моему желудку.

Кинуко с сияющими глазами принялась за овощные палочки. К овощам был подан соус, называемый, кажется, банья-кауда. Пикката тоже была блюдом, которое она пробовала впервые. Кинуко заказала все блюда, названия которых слышала впервые.

Эта банья-кауда, смешанная с прекрасным ароматом чеснока и оливкового масла, возбуждала аппетит. Хотя это были просто овощные палочки, они исчезали во рту одна за другой. Морковь и огурцы — это ладно, но даже сельдерей, который она не очень любила, исчезал без следа. Салат тоже был безупречен, а чипсы сверху давали приятную солёность и хруст. Хрустящий дайкон, наверное, был хорошо вымочен в холодной воде? Всё было безупречно вкусно.

Рис тоже был сладким и вкусным, когда его пережёвывали, но здесь пальма первенства принадлежала Куро, которая каждый день готовила для Кинуко. Куро каждый день варила рис в котле, поэтому обычная рисоварка не могла с ним сравниться.

В минестроне был сконцентрирован насыщенный вкус овощей. Бекон тоже был вкусным. Поскольку там не было консервантов, которые не любила Кинуко, он легко усваивался организмом.

— …Кажется, беспокоиться не о чем.

— Угу, я рада, что сенсей довольна.

Кинуко было жаль, что она заставляла их волноваться, но она погрузилась в еду. В процессе она заказала дополнительные напитки и банья-кауду. Сакимори ела жареную курицу, а Румина — дория.

Вдруг Сакимори посмотрела в сторону внутреннего двора.

— Ах, собачка! Какая милая!

Хотя Сакимори старалась не смотреть в сторону мемориала, похоже, её глаза невольно последовали за собакой. Сакимори любила животных и часто играла с кошками в храме Тамамаю.

— Здесь же есть площадка для выгула собак, — сказала Румина, глядя на увлёкшуюся собакой Сакимори. Её взгляд был каким-то мягким.

И тут Кинуко подумала: а не была ли настоящая цель сегодняшней поездки по аутлет-моллу поднять настроение Сакимори? Было ещё свежо в памяти, как друга детства Сакимори арестовали как убийцу в конце зимы. Сразу после инцидента в университете был большой переполох, и, говорят, журналисты даже настойчиво пытались взять у неё интервью, как у знакомой.

Румина, на удивление, была внимательной натурой и, вероятно, старалась изо всех сил, чтобы Сакимори почувствовала себя лучше.

— …

Если так, то ей, как старшей, было очень стыдно. Пока она ела, Кинуко размышляла, есть ли способ подбодрить Сакимори. В случае самой Кинуко, она подумала, что бы она делала, чтобы взбодриться, когда ей грустно.

— Сакимори-сан, — Кинуко посмотрела на Сакимори с серьёзным лицом. — Я дарю это тебе, — и протянула тарелку с куриной пикатой.

— Сенсей, я столько не съем, так что ешь сама. — она отказалась.

Кинуко, поникнув, отвела взгляд. Она забыла, что Сакимори, в отличие от неё, не была большим едоком. В том направлении, куда она отвела взгляд, виднелась роща с мемориалом, и там стоял кто-то из людей.

Там была девушка в матросской форме со старомодными косами. Волосы были иссиня-чёрными, и причёска была такой же, как у Кинуко сегодня.

— Разве в здешних школах носят матроски? Старшеклассница?

Похоже, Сакимори тоже видела того же человека, что и Кинуко.

— Есть, но дизайн другой. Думаю, только одна частная школа для богатых. Откуда же она? Может, из другой префектуры?

В родных краях Кинуко школьная форма почти всегда ассоциировалась исключительно с матросками, но, видимо, в окрестностях древней столицы это было редкостью. Основной формой, вероятно, был блейзер. Однако Кинуко показалось странным, что старшеклассница из другой префектуры стоит одна в аутлет-молле. И действительно, похоже, с ней всё-таки были спутники — двое мужчин в чёрных костюмах заговаривали со старшеклассницей.

Нет, это выглядело ещё более подозрительно.

— Может, она направляется на день открытых дверей?

— Разве они бывают в это время?

Сакимори и Румина, похоже, тоже были озадачены, но перед десертом, который принесла официантка, это казалось мелочью.

— Вау, выглядит вкусно!

Сакимори заказала десерт под названием аффогато с ванильным мороженым и матча. У Румины был бисквит-шифон с тыквой. У Кинуко, вдобавок к тому, что заказали они две, был мицумамэ (сладкая фасоль с сиропом).

— Эй, а как это едят? — спросила Кинуко у Сакимори, заказавшей то же самое.

В маленькой чашке был матча, но его было слишком мало, чтобы пить. Что же делать?

— Поливаешь на мороженое.

Сакимори полила тёплый матча на мороженое. Хорошо охлаждённое ванильное мороженое не поддалось жару матча, а, наоборот, впитало влагу, и на поверхности кремового мороженого образовался тонкий слой матча.

Кинуко тоже последовала примеру и полила матча. Она зачерпнула ложкой, как бы соскабливая поверхность мороженого. Положив в рот, она почувствовала, что слой матча хрустел, словно шоколад. По мере таяния мороженого во рту оно забирало тепло — было холодно, но вкусно. Сладость тоже была освежающей. Если рот становился слишком холодным, она клала в него прилагаемое вафельное печенье. С хрустящей текстурой охлаждённая полость рта оживала.

— Ахахаха. Тебе нравится?

Кинуко кивнула, не переставая есть ложкой. В середине у неё чуть не разболелась голова, и она сделала глоток ходзича, который предложила Румина. Она была рада, что к холодному десерту подавали и горячий напиток.

Бисквит-шифон и мицумамэ тоже были вкусными, и Кинуко была полностью удовлетворена. Живот был наполнен процентов на семьдесят, но с этим уж ничего не поделаешь. Вкус был настолько хорош, что она подумывала взять торт с собой.

— Сенсей, спасибо за угощение, — сказала Румина Кинуко, которая только что расплатилась.

— А мне тоже можно? Хотя я не предоставляла машину, — виновато сказала Сакимори.

— Всё в порядке, всё в порядке. Ты сегодня здорово помогла мне выбрать одежду.

Заодно она протянула и бисквит-шифон. Это было просто знаком внимания. Вернее, Сакимори чаще угощала её, чем та угощала Сакимори.

— Раз ты настаиваешь, то я не буду церемониться.

Сакимори улыбнулась и взяла у Кинуко коробку с тортом. Так было спокойнее, чем если бы та неловко отнекивалась.

— Тогда, хоть и немного рано, может поедем обратно? Мы купили, что хотели, да и пробки будут. Тебе ещё что-нибудь нужно?

Особых возражений не было, но лицо Сакимори исказилось. Похоже, она забыла, что обратно тоже будет вести Румина.

— Здесь вообще поезда или автобусы ходят?

— Ходят, но до твоей квартиры часа три добираться.

Время в пути, наверное, будет не сильно отличаться, но если учесть время ожидания, то, вероятно, так и есть. Смирившись и опустив плечи, она сказала: «Тогда давай хотя бы посмотрим на собачек перед отъездом». Видимо, она хотела получить исцеление, глядя на пушистиков, бегающих на площадке для выгула.

Кинуко не то чтобы не любила животных, но вот животные её, к сожалению, не любили. Даже кошки в храме, где она жила, её избегали. По крайней мере, чтобы на неё не лаяли собаки, она решила наблюдать издалека, отойдя от сетки выгула.

Собаки, гоняющиеся за фрисби, собаки, которые просто носятся без устали, собаки, отрабатывающие команду «ждать» и получающие лакомство. Сакимори, казалось, смотрела с удовольствием. Кинуко тоже считала их милыми, но не могла прикоснуться, поэтому ей ничего не оставалось, как сидеть на скамейке, достать из сумки леденец и лизать его.

Перекатывая леденец во рту, она краем глаза увидела чёрные тени. Та самая школьница в матроске и двое в чёрных костюмах. Они вышли из рощи, где стоял мемориал.

Пялиться было бы невежливо, но делать ей всё равно было нечего, так что взгляд сам задержался. Похоже, у той девочки было хорошее зрение: старшеклассница, казалось, смотрела в сторону Кинуко... Нет, ей почудилось, что та скорее не смотрела, а словно буравила взглядом.

Кинуко поспешно огляделась вокруг, но вокруг никого не было. Получалось, что смотрит именно на неё. Может, она увидела что-то не вовремя? Украдкой взглянув в сторону старшеклассницы, она обнаружила, что та уже исчезла.

«Показалось», — подумала Кинуко и разгрызла леденец, превратившийся в осколки.

Обратно, само собой, вела Румина. В хорошем настроении она высадила Кинуко у храма. Кинуко мягко помахала рукой всё ещё сидящей в машине Сакимори. «Осталось немного, держись», — подумала она.

— Добро пожаловать. Много же ты накупила.

В административном здании её встретил Широ. Он пристально разглядывал бумажные пакеты, которые она несла в обеих руках.

— Я дома. Держи, гостинец.

Когда она протянула коробку с тортом, Широ прищурился и взял её.

— Спасибо. Ты, наверное, устала? Что выбираешь: ванна, ужин или меня?

— Хочу ужин, пожалуйста.

— Эх, а на такие фразы нельзя отвечать в шутку, на них нужно правильно отвечать. Запомни и скажи, когда вернётся ооя, — дал совет Широ, подняв указательный палец, но сзади подошла Куро и ударила его по голове.

— Не учи ерунде.

— Я дома, Куро-кун, — улыбнулась Кинуко.

— С возвращением. Упаковка от одежды громоздкая, так что сложи её в этот мешок для мусора и убери. Одежду нужно постирать, так что отложи её для стирки, не забудь срезать ярлыки.

Куро протянула муниципальный мешок для мусора. В то время как Широ всегда дурачился, она была очень ответственной. Должно быть, это и есть материнская натура. Кинуко, как ей и сказали, взяла мешок для мусора и вместе с купленной одеждой понесла к себе в комнату. В этот момент прозвенел звонок у входа.

— Да-да-а.

Куро и Широ почти никогда не занимались приёмом гостей. Ооя тоже. Поскольку выйти пришлось Кинуко, она бросила одежду и мешок и направилась к входной двери.

За раздвижной дверью у входа стояла милая девушка в матросской форме с косичками. Узкое лицо с раскосыми глазами и старомодными чертами напоминало японскую куклу.

Даже рассеянная Кинуко не забыла бы лицо, виденное сегодня. Это была та самая девочка, что стояла перед мемориалом. Позади неё также были двое мужчин в костюмах.

Увидев Кинуко, девушка нахмурилась:

— Ты кто такая?

Несмотря на милую внешность, тон её речи был колким. На её лице чётко читалось слово «неприязнь». Она пристально смотрела на Кинуко, словно изучая её.

— Э-э, даже если вы так спрашиваете… — замялась та.

Стоило ли ей поклониться в пол и представиться: «Меня зовут Тамафуса Кинуко»? Но пока она колебалась, из глубины дома вышел ооя.

— А, ооя!

— Братец!

Лицо девочки просияло. Оно полностью отличалось от того, что она показывала Кинуко. Увидев девочку, ооя на мгновение устало вздохнул.

— Хадзимэ, для начала, я не слышал, что ты приедешь сегодня.

[П.п: Интересны момент 一女 (はじめ) Хадзимэ дословно переводиться как «первая дочь». А ооя у нас Куроу — «Девятый сын»]

Девочка, названная Хадзимэ, полностью игнорировала Кинуко и смотрела только на ооя.

— Да. Мы планировали навестить вас вместе с дедушкой, но раз уж оказались поблизости...

На лице Хадзимэ было немного смущённое выражение.

— С этого момента прошу вас обо всём позаботиться, — громким, чётким голосом Хадзимэ сказала и поклонилась.

[П.п:

1. Минестроне — блюдо итальянской кухни, лёгкий суп из сезонных овощей, иногда с добавлением макарон или риса. В переводе с итальянского означает «большой суп». Основные ингредиенты: бобовые (фасоль, нут, чечевица), лук, сельдерей, морковь, помидоры. В составе могут присутствовать любые овощи «по сезону», в том числе репчатый лук, савойская капуста, сельдерей, помидоры, картофель, тыква, кабачок (цукини).

2. Пикката (итал. Piccata) — блюдо из жареной телятины или курятины итальянского или итало-американского происхождения. В названии кроется способ приготовления: продукт нарезают на кусочки, панируют, обжаривают, а затем быстро прогревают в пряном соусе.

3. Банья кауда(дословно — «горячий соус»), — горячее блюдо и соус для макания в пьемонтской и провансальской кухне, в который макают овощи. Готовится с использованием оливкового масла, рубленых анчоусов и чеснока. Иногда в качестве дополнительных ингредиентов используются трюфель и соль. Сырые или приготовленные овощи окунают в соус, который обычно поддерживают на сервировочном столе горячим (как следует из названия) с помощью источника тепла, например, свечи или горелки.

4. Дория — блюдо японской кухни, представляющее собой рисовую запеканку с сыром и соусом бешамель. В дорию могут добавлять курицу, креветки, говядину и другие виды мяса, а также грибы, лук, овощи. Ещё к блюду могут подавать котлеты, омлет, фрикадельки.

5. Аффогато (итал. affogato — «утопленный») — итальянский десерт из мороженого, залитого порцией горячего эспрессо. Название означает, что шарик мороженого буквально тонет в небольшом объёме горячего кофе, но на практике мороженое не исчезает в чашке полностью, а лишь начинает плавиться, создавая густую, кремовую текстуру.

6. Мицумамэ — Просто десерт, который отлично освежает в жаркую погоду. На кубики агар-агара выкладывают нарезанные дольками свежие фрукты и поливают это дело холодным сахарным сиропом.

7. Маття (также матча) — японский порошковый зелёный чай. Название переводится с японского языка буквально: «растёртый чай».

8) Ходзича («жареный чай») — сорт зеленого чая, который производится в Японии. Для его приготовления за основу, как правило, берут листья бантя (реже — сэнтя или кукитя) и без ферментации обжаривают в фарфоровой посуде при 200°С, в результате чего чайные листья принимают коричневатый окрас, специфический запах и вкус. Благодаря термической обработке в ходзича малое содержание кофеина, что позволяет пить его незадолго до сна.]

Глава 2: Камикири

[П.п: Камикири — ёкай из японской мифологии, дословно переводится как «срезающий волосы». Это членистоногие с ножницеобразным клювом и руками, похожими на бритвы. Они довольно маленькие и способны бесшумно проникнуть сквозь окна или двери, оставаясь незамеченными для своих жертв.]

Первая пара у студентов по понедельникам и четвергам — это время лекции Кинуко.

Увы, как и положено началу недели, на первом занятии лица у студентов обычно сонные. Разумеется, и на лекции Кинуко то же самое: студенты, зевая, работают за ткацкими станками. Даже если уже наступил май, весенняя сонливость всё ещё не проходила.

В этом году число участников лекции увеличилось вдвое. То, что всё больше студентов хотят заниматься ткачеством, радовало Кинуко, но и ставило её в затруднение. Пусть ткацкие станки для студентов — это небольшие настольные модели, они всё равно дорогие. Внезапно увеличить их количество невозможно, поэтому она решила применить метод, немного отличающийся от прошлогоднего.

Помимо ткачества, она также попросила их делать плетёные шнуры.

Было решено, что на лекциях в понедельник в первой половине, в апреле-мае, будут делать плетёные шнуры, а во второй половине, в июне-июле, — ткачество на настольных станках. В четверг — наоборот.

Сначала некоторые студенты были недовольны тем, что не могут сразу пользоваться нормальными станками, но среди них,в основном, собрались люди, которые любят создавать вещи. Как только они начинали, сразу сосредотачивались. Даже самые заспанные студенты, когда принимались работать руками, уже не клевали носом.

Однако…

— Эм…

Кинуко обратилась к маленькой по росту студентке. Кажется, её звали Оомура. Девушка с круглым лицом и короткой стрижкой. Она была энергичной и активно участвовала в лекциях, поэтому даже замкнутой Кинуко было легко с ней заговорить.

— Ты не знаешь, почему Курашики-сан сегодня отсутствует?

Количество студентов было на одного меньше. Поскольку Оомура часто общалась с Курашики, Кинуко подумала, что та, возможно, что-то знает.

— Кура-тян? А, подождите секунду. — Оомура вышла из аудитории и порылась в шкафчике. — Извините, пришло сообщение.

Она показала смартфон и поклонилась. Мельком увидев, что уведомление пришло за пять минут до начала лекции, Кинуко поняла, что она не виновата.

— А? А-а-а?

Оомура, читавшая сообщение, вскрикнула от удивления. Кинуко тоже заглянула в экран, чтобы узнать, в чём дело.

— Д-допрос?

Услышав тревожное слово, и Кинуко, и Оомура заволновались.

— Ч-что случилось?

— Н-не знаю.

Проверить было невозможно, и если бы они позвонили, а та была на допросе, это создало бы проблемы. Пришлось вернуться к лекции.

Курашики появилась, когда лекция уже окончилась, и они убирались. Остальные студенты ушли, и только Оомура помогала убирать аудиторию.

— К-Кура-тян?! — Оомура, подметавшая пол, вскрикнула от изумления.

— Эхе-хе-хе. Комура-тян, мне идёт? — спросила Курашики слегка глухим голосом. Обычно у неё был высокий, «анимешный» голосок, но сегодня он казался чуть ниже обычного.

Волосы Курашики были коротко обрезаны по плечи. Ещё недавно у неё были пышные длинные локоны до талии, которые так хорошо подходили её девчачему стилю. Что же случилось?

Интересно, что же произошло, раз она так подстриглась?..

— «Идёт» тут ни при чём! Что вообще произошло, что за допрос такой?

— Э-э-э. Как бы это сказать... вышло так, что это стало делом о причинении телесных повреждений...

— Телесные повреждения?! Что значит? Ты ранена? Ранена?

Оомура стала сильно трясти Курашики за плечи, и та не могла продолжить. Кинуко мягко остановила руку Оомуры.

— Д-д-да всё нормально, я не пострадала Просто, когда я вышла из дома и села в поезд… — Хоть её голос звучал чуть рассеянно, лицо Курашики было заметно напряжённым. — Когда я выходила на станции, вот что произошло.

Курашики достала из сумки платок. В нём был завёрнут пучок волос. Слегка окрашенные в коричневый цвет, длиной около тридцати сантиметров. Чтобы они не рассыпались, посередине они были перевязаны резинкой для волос.

— Раздался звук «шасс», я подумала, что, наверное, уронила проездной. Оглянулась — а на земле лежали волосы.

Лицо Оомуры побледнело.

— Никаких травм нет, волосы-то пропали!

Кинуко на секунду не поняла, что сказала Курашики.

— «Травм нет, волосы-то пропали»… Ах! Так вот оно что, — Кинуко поняла игру слов и хлопнула в ладони. Курашики смущённо съёжилась.

[П.п: Тут идёт непередаваемый японский каламбур.

Курашики говорит: «Кэга най но, кэ га най но» (怪我ないの、毛がないの).

「怪我ない」 (кэга най) — буквально означает «нет травм», «не ранена». Это то, что Курашики хочет сказать: с ней физически всё в порядке, порезов и синяков нет.

「毛がない」 (кэ га най) — звучит практически идентично, но означает «нет волос». Именно это слышит и понимает Оомура, и именно это изначально не может понять Кинуко.]

— …С-сенсей, проигнорируйте это, пожалуйста.

— П-прости, я не хотела.

Пока Кинуко и Курашики смотрели друг на друга с виноватым видом, Оомура вмешалась.

— Сейчас не время для этого! Это же ужасно. Обрезать кому-то волосы...

Оомура сердито оскалилась, показывая клычок. Курашики крепко обняла Комуру, то есть Оомуру. Та с неодобрительным выражением лица похлопала Курашики по спине.

— Давай сначала поедим. Кура-тян, уже обеденное время, ты наверняка голодна.

— Угу.

Кинуко собиралась просто молча наблюдать за ними в роли учителя, но момент оказался неподходящим. Как раз в этот момент у неё в животе громко заурчало. Она тут же прикрыла живот, но Курашики и Оомура уже пристально смотрели на неё.

— Сенсей, да у вас обед просто невероятный.

— Мне это часто говорят.

Сколько раз ей это уже говорили? Кинуко кивнула Курашики, которая смотрела на неё с широко раскрытыми глазами.

— Действительно потрясающе, — Оомура уже навела смартфон и фотографировала.

После того разговора Кинуко тоже оказалась вовлечена в совместный обед. Для голодного желудка это было неплохо, но её обжорство сразу же раскрылось.

Сегодня у неё был обед в многоярусной коробке дзюбако: разноцветные онигири, выложенные в ряд. С начинкой из мелко нарезанной зелени, с засоленными лепестками сакуры, с добавлением харасу (брюшной части лосося). Всё с идеальной степенью солёности, так что их можно есть без конца.

Гарниры: тамагояки (рулет из омлета), тушёные ростки белокопытника, бамбуковые побеги и куриные крылышки, а также свиные рулетики с корнем лопуха. Всё это приготовила Куро.

Прямо хотелось сделать её своей невесткой.

— Э-э, может, всё же есть вещи поважнее, чем бэнто? — попыталась сменить тему Кинуко.

Курашики, должно быть, была голодна, но ещё не притронулась к своему набору с гамбургером.

— Такие случаи считаются преступлениями типа «уличных нападений»?

— Думаю, да. Только непонятно, это будет квалифицировано как причинение телесных повреждений или как насилие... Но... — Курашики ткнула палочками в гамбургер, покрытый тёртой редькой. — Оказалось, пострадала не только я.

— То есть?

— Говорят, есть и другие, кто подал заявление, кроме меня.

Лицо Оомуры стало ярко-красным.

— Да что за ужас!

Оомура громко хлопнула по столу и вскочила. Кинуко чуть не подавилась онигири с сакурой.

— Значит, какой-то идиот, которому нравится обрезать волосы девушкам, разгуливает на свободе!

— Угу. Я тоже заметила слишком поздно, так что не знаю, кто это сделал. Я была так шокирована, что одна ничего не могла поделать. Человек, который был со мной, позвонил, и мы сразу поехали в полицию...

Её растянутая речь не выражала напряжения, но всё равно было больно это слышать. Цвет лица у неё тоже был плохой. Даже если с ней был кто-то, она, должно быть, волновалась.

— Но в некотором смысле допрос даже помог. Женщина-детектив выслушала меня, и, что важнее, сказала, что версия о личной мести маловероятна...

Тем не менее, это всё равно было отвратительно и шокирующе.

— Хорошо бы поймали преступника поскорее.

— Угу. А я только что купила новую заколку для волос и использовала её, но и её я потеряла... И причёску так красиво сделала…

— Серьёзно? В этом проблема? — Оомура смотрела с недоумением.

— Ну, красиво же было! Вот, смотри!

Она показала экран своего смартфона. На аккуратно заплетённых волосах была заколка-баретта с цветочным мотивом.

— А ещё, сенсей, простите.

— А? За что? — Кинуко удивлённо уставилась, услышав неожиданное извинение.

— Я сказала «допрос», но на самом деле волосы мне обрезали вчера, а сегодня я опоздала, потому что ходила в парикмахерскую.

Курашики показала свои укороченные волосы. Действительно, они были аккуратно подстрижены, и было трудно представить, что допрос закончился бы за время одной лекции. Возможно, она была спокойна, несмотря на нападение, потому что прошёл уже день.

— Если просто волосы отрезали, наказание будет лёгким. Скажи, что тебя ранили. Тогда наказание будет строже!

— Комура, иногда ты прямо хитренькая, — Курашики улыбнулась и отправила в рот кусок гамбургера.

— Это про Оомуру-сан, верно? Все называют её Комура. — Кинуко вдруг сказала то, что её давно интересовало.

— Угу. Потому что она скорее «маленькая» (ко), чем «большая» (о:), верно?

— Может, перестанешь говорить так неприятно? — Оомура прищурилась на Курашики.

— Разве это не лучше, чем онъёми для «Оомура»?

— Онъёми...

Смакуя слегка сладкий омлет, Кинуко попробовала преобразовать иероглифы другим чтением. Получилось что-то вроде сильного иностранного имени. Похоже на пылесос. Даже похоже на название пылесоса.

[П.п: Очередной непереводимый нормально момент.

Имя Оомуры (大村) буквально переводиться как «Большая(大,о:)деревня(村,мура)»

Курашики же из-за маленького роста называет её コムラ (Комура), что созвучно с 小村 (Маленькая деревня).

В японском есть 音読み (онъёми — китайское чтение иероглифов) и 訓読み (кунъёми — японское). В повседневной речи фамилии читаются по кунъёми:

大 → おお (о:)

村 → むら (мура)

Но если взять онъёми этих иероглифов:

- 大 → だい (дай)

- 村 → そん (сон)

→ получится だいそん (Дайсон).]

— Понятно.

— И вы тоже, сенсей?!

Когда Кинуко выразила понимание, Оомура, теперь Комура, набросилась на неё.

— Кстати, ты сообщила в университет? И ещё: если это случилось на станции, то как ты сегодня ехала? Это же та же станция?

— Да-а-а. Сегодня утром меня привезли на машине, а не на поезде. И в студенческий отдел я собираюсь пойти сейчас доложить...

Когда она почти договорила, зазвонил смартфон Курашики.

— Ах, как вовремя. Говорит, сейчас за мной придёт.

Курашики начала торопливо есть свой обед с гамбургером. Менее чем через десять минут к их столику подошёл стройный студент. Он был одет опрятно и без излишеств.

— Прошу прощения. У меня была вторая пара. Моя девушка не доставила хлопот?

— Моя девушка...

Вот это действительно хороший парень. Курашики улыбнулась и схватила студента за руку.

— Я не доставляла хлопот. Но я была спокойнее, ведь со мной были Комура и сенсей. Ладно, мы пошли.

Взяв свою посуду, Курашики ушла со студентом.

— Наверное, парень?

— Наверное, парень.

— Тем «спутником» был он?

— Возможно.

— Тогда можно не волноваться.

— Верно.

— Сенсей, а у вас есть парень?

— ...А у Комуры-сан?

— ...

Молчание говорило само за себя. В невыразимой атмосфере Кинуко и Комура продолжили есть.

Сообщила ли Курашики или были другие пострадавшие студенты, но студенческий отдел университета работал исправно. Кинуко увидела предупреждение о нападениях на доске объявлений.

Там было написано более подробно, чем то, что она слышала от пострадавшей Курашики. Мысленно промычав «М-м-м», Кинуко достала мобильный телефон и включила камеру. Почему-то снимки всегда получались размытыми, и только на пятый кадр ей удалось запечатлеть что-то читаемое.

Когда Кинуко вернулась в храм Тамамаю, на парковке у подножия лестницы стоял чёрный дорогой автомобиль. Видимо, снова кто-то пришёл на обряд очищения. Но от этой подозрительной машины у Кинуко на душе стало тревожно. Храм ведь почти не приносит дохода, а ооя всё тратит направо и налево. Неужели он взял деньги в долг у каких-то страшных людей?..

Немного ускорив шаг, она поднялась по лестнице и увидела знакомую фигуру. Худощавый мужчина в кимоно — тот самый симпатичный мужчина средних лет с прошлого раза. Он сидел на скамейке на территории храма и гладил кошку. Кошка, казалось, наслаждалась, прищурив глаза и спокойно сидя у него на коленях.

Обычно она сразу убегала, когда Кинуко приближалась...

— О, вы вернулись. Сегодня были в университете?

— Да, так и есть. Здравствуйте. — Было досадно, что она могла ответить лишь шаблонной фразой, как в английском. Она не рассказывала о работе преподавателя, так что, наверное, ооя сказал.

Кошка на мгновение насторожилась, но, поняв, что Кинуко не подойдёт ближе, осталась сидеть на коленях у симпатичного мужчины средних лет. Она предоставляла кошке и туалет, и еду, и ей было невероятно интересно, почему же её так невзлюбили.

— Вы сегодня снова кого-то сопровождаете? — Кинуко использовала свои скудные коммуникативные навыки.

— Да. В прошлый раз я привёл с собой слишком назойливого гостя, простите. Обычно его зовут «сенсей», но, похоже, он всё понял неправильно.

Наверное, о том политике. По новостям говорили об отставке по ответственности, так что, кажется, он получил по заслугам за свои заблуждения. Похоже, они давно знакомы. Но как теперь отвечать? Тем более ведь тогда она обязалась хранить всё в тайне. Даже если собеседник тоже был там — упоминать не стоит.

— О чём это вы? Я плохо помню. Но сладости на Праздник мальчиков были очень вкусными.

Мужчина лет на мгновение приподнял один глаз.

— Ха-ха, я рад, что они вам понравились. В следующий раз привезу что-нибудь с символикой Праздника звёзд (Танабата).

— Спасибо вам.

Кинуко вежливо поклонилась. Симпатичный мужчина средних лет спустил кошку с колен и поднялся со скамейки.

— Сегодня я пришёл сопровождать внучку. Если сказать «Хадзимэ», вы поймёте?

— Ах, та девочка…

Кинуко вспомнила девушку в матроске с косичками, что приходила на днях.

— Судя по всему, она допустила какую-то бестактность?

— Н-нет, ничего такого.

Просто на неё немного глазели. Ничего особенного не сделали. Однако мужчина, казалось, догадался об этом и горько улыбнулся.

— Она жила в деревне, поэтому у неё трудности в общении, но она не плохой ребёнок. Хотя, возможно, я просто старый глупец, балующий внучку.

Кинуко слышала, что когда говорят «не плохой ребёнок», это часто означает «трудный ребёнок, с которым нельзя обращаться грубо». Кинуко улыбнулась ещё более натянуто.

— Хадзимэ-сан поступает в старшую школу?

— Нет, в университет. У неё нет повседневной одежды, поэтому она, наверное, ходит в матроске? Она говорила, что пошла покупать одежду.

Теперь Кинуко поняла, почему та была в аутлет-молле.

— Тогда, возможно, в Университет Сайто? — Кинуко назвала университет, где работала.

— Нет, в Женский университет Сайто. Раз уж выдалась возможность, она пришла сюда учиться танцу мико.

Названия похожи, но это совершенно разные учебные заведения. Кинуко слышала, что это школа для девушек из хороших семей.

Что касается танца мико, то Кинуко была мико, но не умела танцевать. Куро и Широ тоже не были мико. Так кто же тогда танцует? Методом исключения оставался лишь один человек. Им оказывался ооя.

— Э-э, Хадзимэ-сан называла ооя своим старшим братом.

Кинуко вспомнила, как тот скривился, когда его назвали «братец».  Она слышала, что у него есть братья, но неужели у него также была и сестра?

— Ооя? А, тот мальчик. Да, они связаны кровными узами, но на самом деле они не брат и сестра. Просто Хадзимэ привязалась к нему и так его называет.

Похоже, для симпатичного мужчины средних лет ооя был «тем мальчиком». Если бы он сказал это в присутствии ооя, тот, наверное, нахмурился бы.

— Вот почему она его зовёт «братец»… — Для Хадзимэ ооя был слишком молод, чтобы быть «дядей», так что это выглядело уместно.

— Да, сейчас она как раз у него на занятиях. — мужчина взглянул на главный зал. За ним священное дерево и каменная сцена, где ооя всегда исполнял танец мико. — Кстати, я ещё не представился.

Он достал из-за пазухи визитницу из креповой ткани.

— Пожалуйста.

— Благодарю.

Ей протянули визитку с надписью «Бундзин Окуто(於久斗)».

— Э-э-э, Оку-сан?

«Как читается «斗(то)»?»

— Нет-нет. Произносится «Окуто». Это так называемое гагō — творческий псевдоним. «То» — это не имя само по себе.

Кинуко кивнула с пониманием. «Бундзин» — это, значит, мастер каллиграфии. Действительно, по его внешности можно было предположить нечто подобное.

— Понятно. А имя имеет какое-то значение?

— Нет-нет, это просто изменённая версия моего настоящего имени, что-то вроде глупой шутки старика, — Окуто смущённо усмехнулся и медленно перевёл взгляд в сторону главного зала. — Кажется, закончили.

Из зала выходили ооя в своём обычном белом одеянии и Хадзимэ в одеянии мико. За ними следовали двое мужчин в чёрных костюмах. Ооя, как обычно, был с неодобрительным выражением лица, а Хадзимэ, вся в поту, казалось, переводила дыхание.

Ооя, заметив Кинуко, лишь слегка приподнял бровь и направился в административное здание. Хадзимэ осталась стоять у входа, медленно кланяясь вслед удаляющейся фигуре ооя.

— ?..

Кинуко наклонила голову и пошла к административному зданию. Она вежливо кивнула Хадзимэ, которая всё ещё кланялась. Неизвестно, как сильно он её муштровал, но она вспотела так, что кимоно прилипло к коже. Кинуко в панике бросилась догонять ооя и схватила его за рукав белого одеяния.

— Что такое? — Ооя обернулся с недовольным лицом.

— Разве это не жестоко? Бросить девушку одну.

Определённо, если бы здесь была Сакимори, она бы так сказала.

— ...Я дал ей попить. Риска теплового удара нет.

Ооя освободил свою руку от Кинуко и собрался идти к своему флигелю.

— Даже если риска теплового удара нет, как насчёт того, чтобы отпустить девушку всю в поту? — подшутил Широ, появившийся неизвестно откуда. В руках у него было сложенное банное полотенце. — Мог хотя бы позволить ей принять ванну.

Он ухмыльнулся и, цокая шагами, прошёл в коридор. Он положил полотенце на голову Хадзимэ, которая всё ещё стояла у входа. Рядом был и Окуто.

— Лишнее, — ооя цокнул языком.

Однако, похоже, он не собирался ничего говорить и просто направился к флигелю.

— Эй, не оставляй Широ одного! — Вместо него из кухни высунулась Куро. — Не поручай Широ проводить в ванную.

— Д-да, — Кинуко в панике вернулась ко входу.

Хадзимэ с плотно сжатыми губами подняла лицо.

— Тогда прошу прощения. Я воспользуюсь вашим предложением принять ванну.

Вместо Хадзимэ поклонился Окуто. Хадзимэ, казалось, было не по себе от такого обращения, но когда Окуто улыбнулся и посмотрел на неё, она тоже поклонилась.

— Простите, что она очень стеснительная.

— Н-ничего страшного.

Не то чтобы стеснительная… Кинуко проглотила слова, готовые сорваться с языка.

— Прошу прощения за беспокойство.

Хадзимэ сняла дзори, аккуратно сложила их, поднялась к входной зоне. Сразу было видно, что она из хорошей семьи по её манерам. Это было видно, но почему-то взгляд, которым она смотрела на Кинуко, был колючим и болезненным.

— Прошу сюда. Для раздевания можете использовать любую из корзин на полке. Смена одежды…

— У меня есть с собой, не беспокойтесь.

В руках Хадзимэ оказался узелок в ткани фуросики.

— Э-э-э, насчёт ванны...

— Я не ребёнок, могу сама. Спасибо вам. — Хадзимэ поклонилась, словно завершая разговор.

— Тогда просто положите использованное банное полотенце в корзину рядом со стиральной машиной, — сказав только это, Кинуко направилась на кухню.

На кухне был Окуто с виноватым выражением лица и пил чай. Куро занималась гостем. Широ, наверное, стащил что-то из товаров фирменного магазина — он пил рамунэ. К чаю подавались мидзу-мандзю.

— Я ещё немного побуду тут.

— Конечно, отдыхайте спокойно.

Но отдыхал только Окуто, а двое телохранителей, что были с Хадзимэ, отсутствовали.

— Спутники остались снаружи. Им, видимо, неловко заходить внутрь.

— П-понятно…

Действительно, ооя, как владелец дома, не любил пускать чужих людей в дом. Даже Хадзимэ он собирался проводить, не предложив ванну. У него очень сильное, даже ненормальное, чувство территории.

Поэтому Окуто, который сейчас пил чай на кухне, должно быть, был тем, кому он очень доверял. Обычно, кого бы ни привели, даже важных персон, он пускал только в зал у входа.

— Держи.

Куро поставила перед Кинуко дрожащие мидзу-мандзю. Сквозь полупрозрачную кожицу просвечивала начинка. Чёрный, зелёный, розовый — наверное, паста из красных бобов, матча и сакуры?

— Выглядит вкусно.

— Сначала вымой руки.

Куро быстро отшлёпала руку Кинуко, которая тут же потянулась к сладостям. Кинуко неохотно помыла руки.

— Помыла!

— Хорошо!

— Разве это не обращение как с собакой? — Потряхивая стеклянным шариком в бутылке с рамунэ, Широ вставил реплику. — Если бы ты была пёсиком, то сторожила бы снаружи, — с намёком на что-то усмехнулся он и посмотрел в окно.

— Широ-кун, потом заплатишь за рамунэ. Сто пятьдесят иен.

— Э-э, одна бутылочка — это же нормально?

— Не-е-ет. Я тоже плачу, когда хочу выпить.

— Так вот для чего ты говорила класть мелочь в карманные деньги, — с пониманием сказала Куро.

— Хи-хи-хи. Здесь довольно уютно, — рассмеялся Окуто.

— Это потому что ты старик, — Широ называл Окуто стариком.

Действительно, в его волосах была седина, и у него были внуки, так что, наверное, это было верно, но разве это не грубо?

— У нас тут один с сильным чувством территории, так что почти никто не может войти в дом. Думаю, даже внучке неловко и некомфортно.

И правда, пользоваться ванной в чужом доме — неловко.

—  Ха-ха-ха, я, можно сказать, немного туповат. Пока не родился младший брат с большой разницей в возрасте, старшие братья часто называли меня бестолковым младшим. Хвалили разве что за хорошее зрение.

Окуто говорил с самоуничижением и отправил в рот мидзу-мандзю. Кинуко тоже зачерпнула мандзю ложкой и положила в рот вместе с дрожащей кожицей и начинкой из сакуры. Кожица таяла на языке и распространялась по рту вместе с начинкой. Возможно, из-за присутствия Куро, Окуто говорил более раскованно.

— Но и это хорошее зрение стало старым и теперь бесполезно.

— Ты старик, поэтому стареть — это нормально. Не беспокойся.

— Как жестоко. А я-то считаю себя ещё молодым и хочу прожить ещё полвека.

Куро тоже говорила довольно небрежно. Обычно она была куда рассудительнее, чем Широ, поэтому Кинуко это показалось необычным. Но, подумав, она решила, что, наверное, так и есть — ведь Куро почти никогда не разговаривает ни с кем, кроме людей из административного здания.

«Хотя это не похоже на разговор со старшим», — подумала она.

— Тогда не могла бы ты хоть как-то меня омолодить, хоть морально? Например, нет ли каких-нибудь интересных тем из университета?

— И-интересных? — Кинуко опешила.

— Дедуля, такие просьбы называются «ставить в тупик», — сказала Куро, очищая стручки гороха.

— П-правда?

Кажется, он был довольно шаловливым стариком. Он смотрел то на Кинуко, то на Куро.

— Э-это не то чтобы интересная тема...

Кинуко, мыча, пыталась вспомнить, не было ли чего-то, и припоминала события дня.

— С-сейчас, кажется, орудует маньяк, подрезающий волосы.

Сказав это, она немного пожалела. В конце концов, жертвой стала студентка с её лекций, и было бы неверно говорить об этом легкомысленно. Однако ей показалось, что глаза Окуто загорелись. Он смотрел на Кинуко с огромным интересом.

— Очень любопытное происшествие. Не могла бы ты рассказать подробнее?

Кинуко не могла отказать, когда её так просили. На мгновение она заколебалась, что делать, затем достала мобильный телефон.

— Это было вывешено на доске объявлений в университете.

На фотографии было слегка размытое изображение. Текст, должно быть, можно было разобрать.

— Что тут у нас? Значит, нападает исключительно на женщин с длинными волосами?

— И правда, опасное время настало, — вздохнула Кинуко.

Куро, увидев это, тоже тяжело выдохнула.

— Эй, для тебя это вовсе не «чужая проблема», знаешь ли, — она указала на Кинуко стручком гороха.

— ?

— Эти твои волосы — просто просьба «нападите на меня».

— А-а! — Кинуко схватила свои волосы,согласившись. Действительно, такие длинные — прямо мечта для маньяка.

— Ну и ну…—  с досадой сказала Куро.

Широ, словно говоря «ничего не поделаешь», похлопал Куро по плечу.

— Это же Кинуко. Она ведь не то что окружающих — даже себя толком не замечает. Думаю, если бы оказалась прямо в самом центре тайфуна, то и тогда не поняла бы.

Кинуко стало немного досадно. Она попыталась сменить тему.

— Т-тогда на Хадзимэ-сан тоже могут напасть?

— С не знающей жизни барышней всегда рядом телохранители, так что проблем нет.

При слове «телохранители» вспомнились двое в чёрных костюмах. Действительно, с такой парой серийный подрезатель волос не подойдёт... наверное?

— Но та пострадавшая девушка была подстрижена в толпе на станции. Разве такое легко сделать?

Кинуко вспомнила слова пострадавшей Курашики. Та говорила, что услышала звук «шасс» и обнаружила, что волосы отрезаны.

Она схватила свои волосы и потянула их указательным пальцем.

— Если резать ножом, нужно вот так потянуть.

— Хм-хм, действительно, — с интересом кивнул Окуто.

— Может, использовали ножницы? — Куро закончила очистку стручков. Теперь она начала чистить корень лотоса.

Так как отрезанный пучок волос был перевязан резинкой, он упал целым, не рассыпавшись. Место среза было довольно близко к шее. Если бы обрезали только кончики, это можно было бы скрыть, но если бы кто-то поднёс ножницы к шее другого человека, окружающие, конечно, заметили бы.

— Довольно интересная история. Мне бы хотелось услышать больше, но... — Окуто погладил подбородок и посмотрел в коридор.

Хадзимэ выглядывала, выставив наружу только половину лица. Похоже, она не решалась сказать, что вышла из ванны, пока они разговаривали.

— В-ваш разговор окончен? — Она, вероятно, хотела выглядеть невозмутимой, но немного запиналась.

— Прости за ожидание. Ты волосы вытерла?

Дедушка обращался с ней как с ребёнком, и Хадзимэ, казалось, чувствовала себя неловко. Кинуко тоже хорошо понимала, как трудно сушить длинные волосы.

С лёгким стоном Окуто поднялся.

— Я засиделся. Прошу прощения. — Вежливо поклонившись, он встал, и Хадзимэ, словно подражая ему, тоже поклонилась. — В следующий раз я бы хотел услышать продолжение той истории… Окуто мельком взглянул в окно, в сторону флигеля. — Но здесь есть тот, кто любит совать нос в такие дела больше.

Шутливо произнеся это, он ушёл вместе с внучкой.

Во время ужина ооя вышел из своей комнаты, чтобы поесть.

— Ооя, ты не устал?

— Не то чтобы устал, скорее проголодался.

Вот почему он не смог ждать и пришёл. Ооя сел на почётное место. Учитывая, что он обычно затворничал в своей комнате и не занимался спортом, тренировка с Хадзимэ, должно быть, сожгла калории.

— Опять прибавилось, — ооя мельком взглянул на подносы. Их было пять. Ооя, Кинуко, Широ, Куро — всего четверо. Один лишний.

— А что поделаешь, — проворчала Куро.

На лишнем подносе были приготовлены небольшими порциями гарниры и рис. Кинуко не совсем понимала, но, похоже, в этом административном здании часто появлялись невидимые постояльцы. Если бы Сакимори узнала, это стало бы жуткой историей, из-за которой та подняла бы шум. На подносах были стручковая фасоль с кунжутной заправкой, тушёный корень лотоса, маринованный в намбан-дзукэ ставрида и японский стейк.

— Сегодня богато.

— Благодари старика за угощение.

Куро наложила рис и передала Кинуко. Широ уже с аппетитом уплетал мясо.

— Хорошее мясо. С красивой мраморностью и тающей нежностью.

Одно описание вызывало слюнки. Она сразу сложила ладони и приступила к еде. Внутри мясо было ещё розовым, и когда она брала его палочками, медленно сочился сок. Обмакнув его в японский соус из тёртой редьки, она отправила в рот. Теплота мяса и прохлада соуса одновременно распространились во рту.

— !!

Кинуко замахала левой рукой. Было жалко есть его просто так. Она также принялась за рис в чашке. Солёность соуса и вкус умами мяса переплелись с рисом, создавая впечатляющую гармонию.

— Я понял, что вкусно, так что ешь спокойно. — Ооя смотрел на неё с полуприкрытыми глазами и раздражением. Он аккуратно заворачивал мясо в листья кресс-салата и ел.

Кинуко пристально наблюдала за ним.

— Что?

— Нет, просто я подумала: раз ты исполняешь танец мико, можно ли тебе есть мясо?

— Спрашиваю в ответ: а твоя профессия какая?

Услышав это, она подумала: «Действительно», и убрала палочки, которые уже тянулись к тарелке ооя.

— Как прошёл танец мико?

— Не спрашивай.

Разговор заглох. Ооя мрачно и молча ел свой рис.

— Нехорошо так говорить, — Широ смотрел с досадой и раздражением.

На тарелке у него мясо уже исчезло. Куро молча запихнула оставшиеся овощи ему в рот. Когда Широ прожевал и проглотил, Куро позволила ему продолжить.

— За столом должно быть весело. Надо поддерживать разговор.

— Широ-кун, ты прямо как Окуто-сан говоришь.

Кинуко тяжело вздохнула — она не любила такие внезапные просьбы. Но тут она вспомнила, что ещё не рассказывала ооя о происшествии с обрезанными волосами.

— Кстати, сегодня в университете…

Она пересказала ооя то, что недавно рассказывала Окуто и остальным, и показала фото на телефоне. Он закончил с одной чашкой риса и теперь пил послеобеденный зелёный чай сенча из чашки.

— Итак, ты хочешь знать, как это было срезано? Или кто преступник?

— И то, и другое.

— Откуда мне знать? Слишком мало информации.

— Верно, — Кинуко вздохнула. — Разве такое не может быть делом рук ёкая? Например, кама-итачи, — сказала она в шутку. Кинуко обмакнула последний кусок мяса в оставшийся соус и отправила в рот.

— Ты что, смеёшься? — Голос ооя прозвучал то ли с раздражением, то ли с упрёком. Он прекрасно понял, что она нарочно так сказала. — Во-первых, кама-итачи — это трёхсторонний ёкай. Обычно говорят, что первый валит жертву, второй наносит порезы, а третий наносит мазь, заживляющую раны.

Он любезно продемонстрировал свою эрудицию.

— Тогда что? Есть ёкай, который режет волосы?

— Есть.

— А?

«Правда?» — Кинуко посмотрела на ооя с недоверчивым взглядом.

— Малоизвестный, но есть. Сохранилось много записей из периода Эдо. Говорят, думали, что что-то упало, а это оказывались волосы, прямо с завязкой. Называется «камикири» или «куроками-кири».

Ситуация практически идентична случаю с Курашики.

— Есть три основные теории: дело рук лис, насекомых или человека. В случае с лисами — это ёкай, и об этом есть записи даже на материке. В случае с насекомыми, говорят, что вред причиняет насекомое под названием «камикиримуси» (насекомое, режущее волосы).

— Камикиримуси — это то самое? С длинными усиками?

— Говорят и так, и иначе. Конечно, маловероятно, что насекомое действительно может отрезать человеческие волосы.

В начальной школе была популярна забава — давать насекомым резать бумагу, но человеческие волосы — совсем другое дело. Человеческие волосы довольно прочные, и раньше из них даже верёвки плели.

— А теория про человека?

— Это самая правдоподобная. В большинстве случаев виноват человек.

Люди вредят людям. Это была основная теория ооя.

— Если кто-то выигрывает от того, что волосы подстрижены некрасиво, то это парикмахер; были случаи, когда парикмахеров арестовывали, а также истории о ямабуси, продававших амулеты для защиты от ёкаев. Конечно, возможны случаи, когда их оклеветали. Бывает, что волосы выпадают клоками из-за болезни.

— В этом случае, думаю, это не болезнь. Был виден след среза на волосах, и луковицы не было.

Они были аккуратно отрезаны.

— Тогда наиболее вероятна другая теория. Это сделал человек с фетишем на волосы. В общем, в любом случае, камикири — ёкая, подрезающего волосы, — не существует.

— Ну, ты всё испортил.

Кинуко, потягивая чай, смотрела на ооя с полуприкрытыми глазами. Широ растянулся на татами, а Куро уже убрал посуду и занялся мытьём. Ооя смотрел на экран мобильного телефона Кинуко.

— Фетиш на волосы также называют трихофилией. Среди трихофилов есть те, кто не просто восхищается волосами, но и возбуждается от самого акта стрижки. Я не собираюсь осуждать чужие предпочтения, но некоторые несдержанные люди переводят свои желания прямо в действия. Именно поэтому существуют преступления, связанные с подстриганием волос женщин.

Кинуко погладила свои волосы.

— Итак, возвращаясь к теме: если преступник — человек, то как он подрезал волосы?

— Вот именно, это интересно.

— Не знаю.

От слов ооя плечи Кинуко бессильно опустились.

— А?

— Я же сказал с самого начала. Недостаточно информации. Более того, ловить таких — работа полиции. Не в моей юрисдикции.

Хотя ооя так говорил, он не отпускал мобильный телефон Кинуко. Он пристально читал содержимое объявления о происшествии.

— Всё-таки тебе интересно, да?

— Хотел бы сказать, что нет... — Ооя наклонил голову. Похоже, его что-то беспокоило. — Скажи той студентке, у которой подрезали волосы, что если она захочет сделать очищение от несчастий, я сделаю скидку.

— О, как необычно.

Обычно он, наверное, отмахнулся бы, сказав, что очищение от несчастий — это всего лишь психологическая штука. Кинуко забрала у ооя телефон и решила спросить на следующей лекции.

В следующий понедельник Курашики пришла с опозданием.

— Ты вся бледная. Ты в порядке?

Комура невольно спросила о её самочувствии, настолько плох был цвет лица.

— А, прости. Всё хорошо. Я только что блевала...

Хотя её голос обычно был трудно описать иначе как «анимешный», сегодня тон был ниже.

— С-сенсей, простите за опоздание.

— Нет, всё в порядке. Лучше отдохни.

Когда Кинуко попыталась усадить её на стул, Курашики прикрыла рот. В панике Комура вывела её из аудитории и направила к раковине.

— Ты отметилась на присутствие, так что сначала сходи в Хокэкан.

Хокэкан — Центр управления здоровьем. В Университете Сайто он заменяет медпункт.

— П-простите.

Поручив Курашики Комуре, Кинуко продолжила лекцию по плетению шнуров, но не могла перестать волноваться.

Закончив лекцию, Кинуко, обращаясь к своему голодному животу со словами «Потерпи ещё немного», решила направиться в Хокэкан.

— После того было тяжело. Вырвала даже желудочный сок. Хорошо, что по пути пришёл парень Кура-тян, — на пути Комура со вздохом объяснила ситуацию. — Она не ела ничего странного, и врач из Хокэкана сказал, что это, вероятно, посттравматическое стрессовое расстройство, ПТСР.

— Посттравматическое стрессовое...

— Э-э-э. Кажется, это когда из-за травмы ухудшается физическое состояние. Видимо, она делала вид, что всё в порядке, но, возможно, была шокирована тем, что ей подрезали волосы. На прошлой неделе, когда мы были на лекции вместе, она тоже выглядела нездоровой.

— Вот как…

Ничего кроме банального «тяжело, наверное» в голову не пришло.

В Центре здоровья Курашики лежала на кровати. Рядом на складном стуле сидел её парень, который приходил за ней на днях.

— Хорошо, что вы ещё здесь, — Комура вздохнула с облегчением.

— Прошу прощения. Я подумал, что отведу её домой, когда она немного успокоится.

Он медленно поклонился. Всё тот же хороший парень. На спинке стула висел пластиковый пакет из комбини, внутри был спортивный напиток. Наверное, купил для Курашики. Заботливый парень.

— А-а, и вы, сенсей... Простите, — лежащая на кровати Курашики с виноватым видом нахмурилась. — Я снова пропустила вашу лекцию. Смогу ли я вообще закончить плетёный шнур?

— Не беспокойся об этом, ничего не поделаешь. Лучше...

Кинуко собиралась спросить о том посттравматическом чём-то, о котором слышала, но остановилась. Она подумала, что это психологическое состояние, и, возможно, не стоит, чтобы посторонние неосторожно о нём заговаривали.

— Сенсей, может, вы проявляете деликатность?

Попадание в точку её высоким голосом заставило Кинуко вздрогнуть.

— Ну, нельзя сказать, что всё в порядке, но вам и правда не нужно волноваться. У меня же есть Та-кун.

— Да, я Та-кун.

Сопровождающий парень поднял руку. Действительно, он старательно заботился о Курашики, так что проблем, вероятно, не было. Кинуко вспомнила то, что говорил ооя.

— Тогда, наверное, очищение от несчастий тебя не интересует?

Она почувствовала некоторое облегчение, поскольку не хотела заниматься бизнесом со студентами. Однако...

— Очищение от несчастий? — отреагировал Та-кун.

— Кстати, сенсей, вы обычно работаете мико в святилище, верно? — уточнила Комура, посмотрев на Кинуко.

Она и не собиралась рассказывать об этом, но это давно перестало быть секретом: ученики, знавшие Сакимори и Румину, посещали её лекции и разболтали. Возможно, что в этом году на лекции записалось много студентов, было также благодаря сарафанному радио от них.

— Пожалуйста, расскажите подробнее.

— Та-кун...

Курашики с беспокойством посмотрела на Та-куна. Кинуко подумала, не поменялись ли они ролями.

— Я думаю, что, возможно, ко мне что-то прицепилось.

— Ч-что вы имеете в виду? — Кинуко переспросила Та-куна.

Та-кун с серьёзным выражением лица опустил взгляд и медленно выдохнул.

— У меня была сестра. Она была слабая здоровьем и в прошлом году умерла…

Оказалось, он всё время ухаживал за сестрой. Он также навещал её в больнице вместо своих работающих родителей.

— Думаю, если бы я был надёжнее, этого бы не случилось. И когда ей волосы обрезали — я ведь был рядом, почему я не смог поймать виновника? Всё время себя виню за это.

— Но я же говорю, Та-кун не виноват! — Курашики схватила Та-куна за руку. — Мне очень помогло то, что ты был со мной, Та-кун! Не вини себя.

Похоже, этот Та-кун был очень ответственным.

— Э-э-э, если беспокоитесь, может, провести очищение? У нас первое посещение бесплатное, так что не стесняйтесь.

Она солгала на ходу. Она не могла брать деньги с этой пары, даже со скидкой.

— А? Можно?

— Правда, оно довольно далеко от университета.

Кинуко натянуто улыбнулась. Придётся заплатить за очищение из своих карманных денег.

Связавшись с ооя, она получила указание приезжать немедленно. Она планировала возвращаться на автобусе, но Та-кун предложил подвезти их, заодно проводя до места. Почему-то Комура тоже пошла с ними.

— Наше святилище не такое уж величественное.

Нужно было подчеркнуть, что это малоизвестное святилище. Люди, живущие в древней столице, склонны предъявлять слишком высокие требования к храмам и святилищам.

Сегодня на стоянке не было чёрной роскошной машины.

— Сенсей, вы скромничаете, это вполне достойное святилище, — сказала Комура, осмотрев территорию.

— П-правда? Хотя здесь нет тысячи ворот тории, ни зданий, которые были бы национальным сокровищем.

Разве что большое священное дерево и каменная сцена.

— Сенсей, как вы думаете, сколько храмов и святилищ в древней столице? Если стремиться к вершине, конца не будет.

Кинуко с согласием кивнула: в этом был смысл.

Ооя был в главном зале и их проводили туда. Внутри они увидели его в одеянии священнослужителя. Он, сидя на подушке дзабутон, слегка поклонился. Позади него была сложена стопка прозрачных файлов.

— Приятно познакомиться. Я главный священник святилища Тамамаю.

— П-приятно познакомиться.

— Просим.

— Пожалуйста.

Голоса троих звучали немного напряжённо. Кинуко понимала их чувства. Ооя обычно был неряшлив, но, когда он облачался в одеяние священнослужителя, выглядел каким-то собранным.

Уже были приготовлены две подушки дзабутон. Ооя посмотрел на Кинуко с выражением, говорящим: «Количество людей не совпадает». Кинуко, не сообщившая о дополнительном госте, в панике добавила подушку.

Чай, похоже, уже приготовила Куро или кто-то другой. Он был расставлен вместе со сладостями у входа со стороны крытого перехода. Здесь их было ровно по числу людей.

Кинуко разлила чай. Угощением к чаю были чакин шибори нежные сладости, сделанные в виде мармурового узора из жёлтого и фиолетового цветов. Желудок Кинуко сжался, в конце концов, она так и не смогла поесть. Она надеялась, что ооя поскорее закончит, но, вероятно, это было невозможно. Очищение ооя было не совсем очищением.

— Я выслушал вашу историю.

— Тогда, простите за спешку. Не могли бы вы поскорее изгнать нечисть? Эта девушка, хоть и выглядит так, но ночью она беспокоится и почти не спит.

Вместо Курашики с ооя разговаривал Та-кун. Ооя, наверное, было легче говорить с Та-куном, чем с несколько растерянной Курашики. А Комура, раз уж напросилась с ними, похоже, не собиралась вмешиваться и медленно потягивала чай.

— У всего есть свой порядок. Если мы проведём очищение от несчастий здесь, но нечисть снова пристанет, в этом не будет смысла. Важно понять суть вещей, чтобы искоренить зло изначально.

Ооя говорил что-то подходящее к ситуации. Обычно он говорил что-то вроде «очищение от несчастий зависит от настроения» или другую ерунду.

— Для начала, у вас есть отрезанные волосы?

— Да.

Та-кун посмотрел на Курашики. Та достала из сумки завёрнутый в ткань пучок волос. Когда Кинуко звонила ооя, он велел обязательно принести их.

Ооя развернул ткань и осмотрел пучок волос. Он был перевязан простой резинкой для волос тёмно-коричневого цвета.

— Вы красили волосы? И делали химическую завивку?

— Красила, да, но у неё от природы вьющиеся волосы. Утром всегда сложно с ними...

Услышав слова Та-куна, Курашики смущённо опустила взгляд. Комура с лёгкой усмешкой смотрела на них, но, словно что-то заметив, открыла рот.

— Эм, тогда, возможно, в день происшествия причёску Кура-тян тоже делал Та-кан?

— А, да. Я часто укладывал волосы сестры, так что у меня хорошо получается.

Услышав это, Кинуко тоже удивилась. На показанной ей фотографии была аккуратно заплетённая причёска. Ооя пристально изучал волосы. Особенно тщательно он смотрел на место, перевязанное резинкой.

— Вы не меняли положение резинки с момента, как волосы были отрезаны?

— Я подняла их, как были, — в этот раз ответила Курашики.

— Понятно.

Ооя достал прозрачные файлы, лежавшие позади. Внутри были материалы о серийном подрезателе волос.

Кинуко прищурилась. В наше время, говорят, в интернете можно найти что угодно, но то, что достал ооя, выглядело несколько официальным. Это было похоже на настоящие материалы расследования, но «не может быть», — она предпочла бы решительно это отрицать.

Как и ожидалось, разговор, похоже, затянется. Чакин шибори были вкусными, но исчезли за два укуса. Прижимая живот, она слушала продолжение разговора.

— Подрезатель волос совершил восемь инцидентов в древней столице. Вот материалы по остальным семи случаям.

— П-потрясающе. Вы смогли собрать это за такое короткое время.

Та-кун, похоже, думал, что ооя собрал материалы через интернет или что-то подобное.

— Да, в наше время это удобно.

Ооя не стал отрицать. Кинуко решила промолчать. Лучше не знать о загадочных связях ооя.

— Все жертвы — женщины с длинными волосами. Конечно, поскольку преступление заключается в подрезании волос, они должны быть длинными. Это основа, но есть ещё одна особенность.

Ооя перелистал страницы в прозрачных файлах. На распечатанных листах были фотографии волос женщин.

— Фотографии женщин-жертв. Прошу прощения, если это неприятно.

— Д-даже такое утекло...

Курашики скривилась. Лиц не было видно, но были видны жестоко подрезанные волосы. Та, что была грубо обрезана по плечи, вероятно, была фотографией Курашики.

— ...?

Кинуко вдруг стала сравнивать фотографии, лежащие рядом с Курашики.

— Что-то тут странно, да?

Рот открыла Комура. Она попеременно смотрела на волосы пострадавших женщин и на Курашики. Похоже, она, как и Кинуко, заметила нечто странное.

У всех пострадавших женщин были чёрные волосы. На всех фотографиях волосы выглядели чёрными...

— Только у Кура-тян текстура и цвет волос другие, разве нет?

— Точно-о, как неприятно-о, только у меня вьющиеся волосы.

Судя по фотографиям, у других жертв были прямые чёрные волосы. Все с причёской, как у Кинуко.

— Похоже, серийный подрезатель волос — это человек с навязчивой идеей относительно волос. Возможно, он одержим длинными чёрными волосами и пытался срезать как можно более длинную прядь. Как видите, волосы жертв были грубо обрезаны почти у самых корней. Однако, похоже, ему было трудно аккуратно срезать их полностью.

Безобразно обрезанные волосы выглядели болезненно.

Ооя посмотрел на отрезанные волосы Курашики и медленно поднялся с подушки. Оказалось, он встал перед Кинуко.

— Я немного потрогаю.

Ооя взял прядь волос Кинуко. Свободной рукой он сделал жест ножниц и зажал прядь между пальцами.

— Преступник, видимо, вот так хватал волосы и резал их лезвием. И, говорят, забирал схваченные волосы с собой.

— А?.. — Курашики наклонила голову. Комура и Кинуко тоже. Взгляды переместились на оставленный пучок волос.

— Почему преступник не забрал волосы Кура-тян с собой?

— Может, не смог украсть? На станции были другие люди. Я тоже был там. — Вместо ооя на вопрос ответил Та-кун.

— Верно. Если место многолюдное, трудно украсть волосы. Более того, подрезать чужие волосы оказывается довольно сложно. — Ооя изобразил, будто чикает ножницами волосы Кинуко. — Чтобы отрезать волосы, сперва их хватаешь. Потом режешь. Потом уносишь.

Ооя воспроизвёл последовательность действий на волосах Кинуко.

— Всё равно думаю, что незаметно подрезать невозможно.

Кинуко высказала своё мнение. Чтобы подрезать близко к корням ножом, нужно схватить волосы. Даже ножницами — должен быть слышен звук резания у уха.

— Но на самом деле мои волосы были подрезаны... — Курашики посмотрела на отрезанный пучок волос.

— Да. Однако другие жертвы заметили, что их волосы подрезали. Более того, они видели преступника, который хватал их за волосы сзади, подрезал их и убегал.

— Вот как…— на лице Курашики появилось удивление.

— На допросах полиция, скорее всего, не рассказывала в подробностях о других случаях, чтобы не формировать у жертв лишних предубеждений. Наверное, отсюда и ощущение странности.

— А, это... — Та-кун сглотнул.

— Возможно, это дело рук подражателя.

От слов Ооя все ахнули.

— Подражатель...

— О подрезателе волос пока не было широкой огласки. Я имею в виду по телевизионным новостям и в газетах.

Ооя открыл другой прозрачный файл. Там была распечатанная увеличенная версия изображения, снятого Кинуко. Когда он вообще успел это распечатать?

— Известно лишь в степени, достаточной для размещения на доске объявлений университета. Кстати, университет разместил это предупреждение в пятницу до нападения на Курашики-сан. Похоже, многие не заметили его из-за выходных.

— ...И когда ты это выяснил? — непроизвольно пробормотала Кинуко.

Она думала поменьше говорить и помолчать, потому что живот вот-вот заурчит. Раздался глупый звук «кюру», и ооя мельком посмотрел на Кинуко. С видом раздражения он подвинул чакин шибори в сторону Кинуко. Она, скривившись, взяла чакин шибори ооя.

— Если это подражатель, тогда всё понятно. В том числе, почему он выбрал жертвой такую, как Кура-тян, которая не вписывалась в типаж.

Комура, скрестив руки, кивнула. И чувство странности, что мучило Кинуко, тоже рассеялось.

— Но даже если так… как же он тогда сумел срезать волосы?

На вопрос Комуры ооя с невозмутимым видом снова схватил волосы Кинуко. И достал из-за пазухи канцелярский нож.

— А?

Лезвие ножа отрезало волосы Кинуко. В руке ооя была зажата прядь чёрных волос.

— Ч-что вы делаете?! — Комура вскочила, собираясь наброситься на ооя. Он ловко увернулся, положил нож и, покачивая, показал пучок чёрных волос.

Курашики и Та-кун были ошеломлены. Кинуко в замешательстве потрогала свои волосы. Непривычных ощущений не было, волосы мягко скользили между пальцев.

— Комура-сан, мои волосы не порезаны.

— А?

Волосы Кинуко были в порядке. Но в руке ооя был зажат пучок волос.

— Вот в чём дело.

Ооя показал схваченный пучок волос. Когда он переместил место хватки, было видно, что место среза было прочно связано тканью и нитками.

— Шиньон, да... — Кинуко всё поняла.

— Э-э, сенсей, а «шиньон» — это что? — Комура склонила голову.

— Это так называемые накладные волосы. Их прикрепляют, чтобы волосы мико выглядели гуще.

У Кинуко своих волос хватало, но в храме Тамамаю был человек, которому накладные волосы были нужны для исполнения танца мико. Она мельком взглянула на ооя.

— Я спрятал их в рукаве.

Оказывается, всё это время ооя держал шиньон в рукаве именно для этой демонстрации. Кинуко не удержалась и тяжело вздохнула — уж слишком он был предусмотрителен, даже чересчур.

— Таким же способом можно и в толпе на станции «уронить» волосы так, чтобы никто не заметил.

— По-погодите минутку! — Комура остановила его. — Это странно. Ведь отрезанные волосы — это волосы Кура-тян. Если их не подрезали на станции, значит, волосы Кура-тян были отрезаны раньше. Как это ни крути, это же странно, не так ли?

— Д-дa, Комура-тян права. Я хоть и рассеянная, но не настолько, чтобы не заметить, что у меня волосы отрезаны. К тому же, зачем нужно было специально подбрасывать заранее отрезанные волосы на станции? Это же значит, что за мной следили, да?

Их мнение было вполне резонным. Ооя положил накладные волосы и сел на подушку.

— Да. Как ни крути, это странная история. Но если отбросить предвзятые представления, всё сходится довольно хорошо. В тот день вы позволяли кому-то прикасаться к вашим волосам? — Ооя обратился к Курашики.

— Кому-то... — Курашики перевела взгляд на Та-куна. Она говорила, что он укладывал ей волосы.

— Я укладывал ей волосы, но в чём проблема? — Та-кун поднял руку.

— А кто ещё, кроме вас, мог это сделать? — спросил ооя с полной уверенностью.

— Это невозможно! Вот, посмотрите — у меня остались фотографии, где видно, что волосы целы! Мы делали снимки после того, как он уложил причёску!

Курашики показала ооя свой смартфон. Это была фотография со спины, которую она показывала Кинуко и Комуре ранее, с милой заколкой для волос.

— Довольно замысловатая работа.

Было видно, что заплетено тщательно, не как любителем.

— Да. Я привык, часто укладывал волосы сестры.

— А эта сестра?

Кинуко слышала, что та умерла в прошлом году.

— ...Извините, но разве это уместно обсуждать? Мы пришли сюда для очищения. Или главным было то, что на нас будут возводить странные подозрения и допрашивать о посторонних вещах?

Та-кун злобно уставился на ооя. Вероятно, из-за его резкого тона он не хотел отвечать. Выражение лица ооя, похожее на маску но, оставалось совершенно неизменным.

— Я не возвожу на вас подозрения. Я просто говорю правду. — Голос ооя прозвучал особенно отчётливо. — Вы подрезали волосы Курашики-сан во время укладки. И закрепили их этой заколкой, не так ли? — ооя утверждал, указывая на смартфон Курашики. — — Если заколка отпадёт, отрезанные волосы упадут. Неизвестно, сняли ли заколку или она отпала сама.

Та-кун с раздражением выдохнул. Словно говоря, что слова ооя — чепуха.

— Тогда вопрос. Допустим, можно незаметно подбросить волосы на станции. Но подрезать волосы, чтобы жертва не заметила, сложно. Даже во время укладки. Как вы это объясните?

— Чтобы не слышать звука подрезания, можно включить музыку. Что, если надеть наушники или головные телефоны?

Взгляд ооя переместился на Курашики. Та дёрнулась, отвела взгляд и посмотрела на Та-куна.

— Вы надевали их во время укладки?

— ...Да. Я всегда слушаю музыку, пока готовлюсь.

Обычно наушники мешают при укладке волос. Разве не нормально попросить их снять?

— То есть, можно предположить, что она не заметила, как их подрезали, пока слушала музыку.

— Постой-ка. — Та-кун наклонился вперёд. — Не понимаю. Конечно, возможно, я мог бы совершить преступление. Но зачем мне нужно было подражать серийному подрезателю волос? Каков был мотив, по-твоему?

— Д-да, верно. Зачем Та-куну нужно было быть подражателем?

Курашики тоже встала на сторону Та-куна. Поскольку Кинуко была здесь как третье лицо, она могла сохранять спокойствие. Окажись она на месте Курашики, стала бы она так защищать любимого?

— Вы знаете «Барона-лгуна»? — Ооя начал говорить о чём-то совершенно постороннем.

— Отвечай прямо на вопрос! Не увиливай от разговора!

Раздражение Та-куна было естественным. Но у ооя наверняка была причина, чтобы перевести разговор.

— Если вы не знаете «Барона-лгуна», то, может, знаете барона Мюнхгаузена?

— Мюнхгаузен? — Комура наклонила голову.

Для Кинуко это была бессмыслица.

— ...Кажется, я слышала на лекции. Э-э-э... — Комура, пытаясь вспомнить, что это было, достала смартфон и начала поиск.

— А, вот оно. Синдром Мюнхгаузена! Так и есть, мы проходили это на лекции.

— И-и что это такое, вообще? — Курашики с беспокойством спросила Комуру.

— Синдром Мюнхгаузена. Одно из психических расстройств, при котором человек симулирует болезнь или наносит себе вред, чтобы привлечь внимание и сочувствие окружающих.

Вместо Комуры Ооя кратко изложил суть.

— Также, если он создаёт болезнь не у себя, а у близкого, это называется делегированным синдромом Мюнхгаузена. Есть записи, что некоторый процент смертей от жестокого обращения с детьми происходит из-за делегированного синдрома Мюнхгаузена.

— Делегированное...

После инцидента Курашики часто плохо себя чувствовала. Та-кун старательно ухаживал за ослабленной Курашики.

— Со здоровым человеком это бессмысленно. Если есть кто-то, кто пережил шок и чьё здоровье легко подорвать, его легче сделать «больным». Неважно, маньяк, подрезающий волосы, или что-то ещё — главное, чтобы была причина для ухудшения здоровья. И тогда он упоён заботой о этом человеке.

В Центре управления здоровьем говорили, что у Курашики, возможно, ухудшилось состояние из-за посттравматического стрессового расстройства.

— ...Эй, Кура-тян. Сегодня тебе стало плохо, да? С кем ты завтракала? — На лице Комуры появилось беспокойство.

Курашики с тревогой посмотрела на Та-куна.

—  Ха-ха-ха. Слишком шутите, господин священник. Не понимаю. У вас есть какие-то доказательства? Мне будет трудно, если вы будете говорить подобные вещи на основе догадок.

Та-кун, собравшись уходить, попытался схватить руку Курашики, но та отступила назад. Её побледневшее лицо, казалось, отвергало Та-куна.

— Ч-что такое?

— Вы с сестрой, кажется, очень хорошо ладили.

— Ага, верно.

— Когда она умерла, ты очень горевал, да?

— Это естественно, я любил свою сестру.

— Скажи, я... — Курашики на мгновение запнулась. — ...замена твоей сестры?

Глаза Та-куна широко раскрылись. Он грубо схватил Курашики за запястье и попытался увести её, таща за собой.

— Вы собираетесь причинить ей ещё больший вред? — Ооя встал и переместился перед Та-куном. — Вызывать у человека тревогу, причинять вред, утешать. В некотором смысле, это похоже на трёхстороннего Кама-итачи, но это настолько эгоцентрично, жалко и отвратительно, что это печально.

На лице ооя появилась насмешливая улыбка.

— Не смейтесь надо мной! — Та-кун покраснел и уже занёс кулак над ооя, как вдруг...

— Дзирин-дзирин.

Послышался звон колокольчика. Кинуко и все остальные огляделись, пытаясь определить источник звука.

— Братик, я не хочу пить это лекарство, от него болит живот.

Прозвучал тонкий голос. Сначала Кинуко подумала, что это Курашики, но нет. Это был анимешный голос, но принадлежащий девочке помладше. Оглянувшись в сторону голоса, они не увидели никакой девочки. Просто белоголовый подросток в рабочей одежде цвета красной фасоли стоял, прислонившись к стене.

— Я пришёл передать сообщение-е! — Широ, как в шутку, отдал честь.

— Кто? Этот парень, кто? — Комура спросила Кинуко, но, к сожалению, у той не было времени ответить. Ооя слегка дёрнул бровью.

Та-кун, с искажённым лицом, дико озирался по главному залу, но его взгляд остановился перед Широ. Его ярко-красное лицо мгновенно побледнело.

— П-почему ты здесь?..

— Братик. Если я выпью лекарство, как ты сказал, мне правда станет лучше?

Изо рта Широ раздался высокий голос. Голос той девочки.

Та-кун отпустил руку Курашики и вонзил ногти обеих рук в свои щёки. На обеих щеках остались красные полосы, но он не обратил на это внимания и уставился на Широ с диким выражением.

— Я-я ведь проверил! Перепроверил содержимое! Должно было превратиться в пепел! Тогда родители должны были смотреть только на меня!

Он топал по полу тяжёлыми шагами, глаза налились кровью. Руки, уже не на щеках, двинулись дальше: закатал рукава и расцарапал себе руки, задрал рубашку и оставил новые царапины на животе.

— Это жестоко. Я пила лекарство... Но мне больно, так больно. Хотя я никому не сказала, что это лекарство дал мне ты, братик. Я сдержала обещание.

— П-прекрати! Э-это ты виновата! Виновата, что родители не обращают на меня внимания. Я просто немного, немного ошибся с дозировкой, вот и всё.

Та-кун закрыл обеими руками уши. Ногти впились в кожу вокруг ушей.

Что же он такое видел?

— Ты убийца...

Из-за улыбки Широ послышался голос, полный злобы, который невозможно было представить, и тело Та-куна дёрнулось. Послышался звук, словно что-то порвалось.

— ...‼

Та-кун начал опрокидывать подношения в главном зале. Он швырял вокруг себя трёхногие подносы с фруктами, подносы, бутылки с рисовым вином для подношений.

Комура прикрыла собой Курашики, а ооя накрыл собой Кинуко.

Обезумевший Та-кун буйствовал, сколько мог. Когда ломать стало нечего, он, бормоча «я не виноват», схватил упавший с пола бутылочный саке и босиком выбежал из главного зала.

— ...

Пока все были в оцепенении, ооя поднялся, взглянул на разгромленный алтарь и вздохнул.

— Теперь мы можем подать на него за порчу имущества. Заодно можно будет прижать его и по другим преступлениям. Что вы хотите делать?

На вопрос ооя Курашики молчала.

Широ подошёл вразвалочку, поднял упавший с разгромленного алтаря киви, ловко очистил его и начал есть. «Не ешь», — ооя ткнул Широ по голове.

— Что вы хотите делать?

Курашики, которую держала на руках Комура, дрожала. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова, лишь стучала зубами.

— Мы можем сделать вид, что ничего не произошло. Это ваше право. Однако я считаю, что дело с его сестрой следует прояснить.

Было неизвестно, приложил ли Та-кун руку к смерти своей сестры напрямую. Но, судя по его состоянию, слова ооя не были ложью.

— И… — Курашики открыла рот. — К-как вы поняли... что он преступник?

На вопрос ооя перевёл взгляд на потолок.

— Я спросил у его сестры.

Сказав только это, он достал из-за пазухи смартфон и сделал звонок.

— Интересно, сколько можно получить компенсации со студента? — Ооя сказал это шутливо, возвращаясь в административное здание. Он был полон решимости подать в суд на Та-куна

Оказалось, Та-куна схватили почти сразу. Он размахивал бутылью и угрожал, пока его не окружили и не скрутили полицейские.

Курашики была в оцепенении, но через некоторое время начала трезво мыслить. Независимо от того, будет ли она подавать на Та-куна в суд или нет, она, похоже, собиралась честно рассказать полиции всё как есть.

Однако возвращаться в квартиру, где она почти жила вместе с Та-куном, она не хотела. Поэтому на ночь отправилась к Комуре. Они ушли всего несколько минут назад.

— Вопро-о-ос! — Кинуко подняла руку. Ооя молча указал на неё. — Ооя, ты с самого начала догадывался, кто преступник?

Он подготовился так, словно знал всё с самого начала.

— Не то чтобы с самого начала, но я сразу понял, что это подражатель.

— Почему?

Действительно, Кинуко рассказала всё, что знала, и он каким-то образом раздобыл материалы, похожие на следственные. Наверное, он сделал выводы из них.

— Преступник сознался.

«Что? Я об этом не слышала», — Кинуко разинула рот.

— Ч-что это значит?

И, прежде всего, откуда ооя вообще узнал?

— Хадзимэ сегодня не приходила.

— Точно, не приходила.

— Вчера на неё напал серийный подрезатель волос.

— А-а?! — снова вырвался глупый звук. — Что это значит? Ооя, ты в порядке?

— Я-то тут при чём. У кого сейчас длинные прямые чёрные волосы? Ты хоть понимаешь, насколько это редкость?

— У меня такая же причёска.

— Хорошо, что на тебя не напали.

Действительно, и Хадзимэ, и Кинуко идеально подходили под цель подрезателя волос.

— Наверное, он напал на неё, когда она возвращалась одна, но, к несчастью для него, с ней были два надёжных телохранителя, так что она не пострадала.

Наверное, те двое в чёрных костюмах. Действительно, они, вероятно, тихо следовали за ней сзади. Глупо, что преступник не заметил их.

— И так легко...

Словно он предвидел это с самого начала. Нет, хорошо, что дело быстро разрешилось, подумала она, направляясь в гостиную. Она полностью пропустила обед, и желудок Кинуко был уже на пределе. Нужно было доесть и тот обед, который она не съела днём.

— Я голодна-а-а!

Живот громко заурчал: «гугюру-у». Поскольку она терпела так долго, её желудок не собирался сдерживать громкость. Куро, которая несла подносы, смотрела с раздражением.

— Можешь не помогать с приготовлениями, просто ешь. Ешь, ладно?

Она с грохотом поставила чашу с рисом на поднос. Кинуко с благодарностью сложила ладони. Ооя тоже сел перед подносом и начал есть.

— А?

Кинуко пересчитала подносы. Их было только четыре. Ещё утром должно было быть пять.

— Одного не хватает.

— Гость остался доволен и ушёл, — пробормотал ооя.

Кинуко задумалась, что же это был за гость, но всё же потянулась палочками к рубленой ставриде. Упругое мясо замечательно сочеталось с ароматом зелёного лука и кунжута.

[П.п: Камикири

1)     Дзюбако (重箱, букв. «многоярусные коробки») — японские коробки для хранения и презентации продуктов питания. Обычно имеют прямоугольную форму, крышку, которая плотно прилегает. В прошлом дзюбако изготавливали из дерева, которое покрывали лаком и украшали росписью. Сейчас чаще используют пластиковые ёмкости.  Дзюбако используют для хранения обедов на вынос (бэнто). Также такие коробки применяют для традиционных блюд, например, для новогоднего стола (о-сети рёри). В дзюбако обычно около 10 отсеков, каждый из которых заполнен своим блюдом, отличающимся не только по вкусу, но и по цвету.

)Мидзу мандзю (яп. 水饅頭, водяной мандзю) — разновидность японского десерта мандзю, которую обычно едят летом. Обычно мандзю — пирожок из пшеничной, гречишной или рисовой муки с начинкой из анко (пасты из красных бобов) с сахаром. Традиционно мандзю готовят на пару, но есть и другие варианты: их жарят и запекают, но мидзу-мандзю охлаждают в воде, что придаёт ему уникальную гладкую и шелковистую текстуру.

3)«Намбан-дзукэ» — японское рыбное блюдо, один из способов приготовления скумбрии. Рыбу посыпают пшеничной мукой, жарят во фритюре, а потом маринуют в уксусе и соевом соусе. Для придания специфического вкуса и особого аромата в уксус и соевый соус добавляют нарезанные овощи, в том числе и красный стручковый перец.

Ставрида — род морских рыб семейства ставридовых отряда окунеобразных.

4)Кама-итачи — ёкай из японского фольклора. Есть несколько концепций, о его внешнем виде и образе действия, наиболее распространенным является описание кама-итачи как трёх ласок с когтями, острыми как бритва, кружащихся в яростном вихре и обрезающих у встреченных на пути людей кожу на ногах. Согласно этой интерпретации, первая ласка оглушает ничего не подозревающую жертву, вторая надрезает её плоть, а третья излечивает раны: и прежде чем человек успевает понять, что происходит, у него на ногах остаются только глубокие, но не причиняющие боли, раны с запёкшейся кровью. Иногда духи описываются как братья или тройняшки.

5) Камикиримуси — японский жук, официальное название семейства Cerambycidae, известного в России как «усачи» или «дровосеки».

6)   Ямабуси — горные отшельники в Древней Японии, в основном представители буддийских школ сингон и тэндай, сформировавших свободное сообщество и изначально слабо связанных с буддийскими святилищами и монастырями.

7)  Чакин шибори — японский двухцветный слоёный десерт, представляющий собой полосатые пирожные.  Название происходит от техники приготовления: «чакин» означает «мешочек», а «шибори» — «придание формы».

Антракт 2

В тихом классе Кинуко молча готовилась к лекции. Хотя ещё какое-то время никто не должен был прийти, дверь с грохотом открылась.

— Доброе утро, — с вещами в руках вошла Комура.

— Доброе утро, — ответила Кинуко и взглянула на часы.

До начала лекции оставался час. Кинуко наклонила голову.

— Разве не рано?

С этой недели лекции переходили с плетения шнуров на ткачество. Она пришла пораньше, чтобы подготовиться к этому, но студентке Комуре это было ни к чему. Зачем она пришла в такое время?

— Я пришла пораньше, потому что хотела кое о чём спросить вас, сенсей.

С этими словами она поставила свои вещи. Она достала кимоно, завёрнутое в упаковочную бумагу татогами. Пахло нафталином.

— Кимоно?

Старомодный узор, сотканный из хлопка. Оно было сшито как хитоэ, лёгкое кимоно без подкладки, и, казалось, хорошо пропускало воздух — кимоно для лета. Кинуко осмотрела ткань, тщательно сотканную, ручной работы, требовавшую много труда.

— Говорят, его носили как юката. В этом году мне его мама отдала.

— Юката, значит… Если пришить полуворотник ханэри, то вполне можно носить и как настоящее кимоно. Это кимоно передавалось в семье из поколения в поколение, верно?

— А? Откуда вы знаете?

Кинуко не зря зарабатывала на жизнь ткачеством. По виду ткани было ясно: ей далеко за четверть века. Полвека, нет, возможно, даже больше. Ручной тканый цумуги, дизайн действительно старомодный. Но состояние хорошее. Старые кимоно неизбежно изнашиваются, но здесь этого не видно. Была лишь одна деталь, которая её заинтересовала. Возможно, ткани не хватило — узор на правом рукаве не совпадал так же аккуратно, как на остальных частях, где он был хорошо состыкован.

— Кажется, я слышала, что оно от прабабушки, или даже от её прабабушки, из той эпохи.

— Ва-ау, это потрясающе.

Значит, если оценивать скромно, ему было не менее ста пятидесяти лет. И оно так хорошо сохранилось. Видимо, с ним бережно обращались из поколения в поколение.

— Да. Но, хорошо, что его мне подарили, однако я не очень понимаю, как его носить. Я также не знаю, какие аксессуары подобрать, и подумала, что сенсей, возможно, знает...

Иными словами, Кинуко надо было научить её, как надевать кимоно? Если дело только в этом, она могла бы сказать попроще, но та, казалось, почему-то стеснялась. Возможно, были и другие причины, но расспрашивать о том, о чём та не говорит, было бы нехорошо, поэтому Кинуко продолжила разговор.

— Тогда, может, я покажу тебе во время лекции? Сегодня мы будем работать на ткацком станке, а перед этим я дам краткое объяснение про ткани. Можно будет надеть кимоно прямо поверх одежды. Если тебе так подойдёт, конечно.

— А, спасибо вам! — Комура поклонилась.

Возможно, было бы лучше попрактиковаться в надевании кимоно прямо сейчас, но Кинуко хотела закончить подготовку настольных ткацких станков до начала лекции. Продеть основную нить через ремизку оставалось всего для одного станка.

Комура сидела, немного не зная, чем заняться, и поглядывала на Кинуко. Хотя она и хотела помочь, но делать было нечего.

— Раз уж ты здесь, можешь выбрать любую нить, если хочешь. Основа фиксирована, но для утка можно выбрать несколько видов.

Кинуко указала на висящие с потолка мотки ниток. Это была довольно толстая льняная пряжа. Было подготовлено около десяти цветов.

— Какие приятные, мягкие оттенки, — сказала Комура, беря бледно-оранжевую нить.

— Все они окрашены натуральными красителями. А, эта окрашена луковой шелухой.

— Л-луком?

— Угу. Рядом фиолетовая — баклажанами, а светло-розовая — чёрным чаем.

— ...Сплошь еда, да? — Комура смотрела на Кинуко с каким-то странным понимающим выражением лица.

Кинуко сделала неопределённое лицо и и передала ей челнок. Челнок — это инструмент, на который наматывается уточная нить; его пропускают между нитями основы, чтобы ткать полотно.

— Раз выбрала цвет, намотай её вот так на это.

— Ла-адно.

Некоторое время каждая занималась своим делом, но Комура всё так же поглядывала на Кинуко.

— Э-э, Комура-сан, что-то… — начала Кинуко, как вдруг послышался стук в дверь класса.

«Кто бы это мог быть?» — подумала она, открывая дверь. На пороге стоял стройный молодой человек в костюме. Увидев Кинуко, он воскликнул: «А-ва-ва!» — и казался удивлённым.

— Вам что-то нужно? — Кинуко наклонила голову.

Студент? На вид ему было лет двадцать с небольшим. Слабые брови и очки в чёрной оправе, волосы иссиня-чёрные и короткие — прямо стереотипный клерк.

— П-простите. Не могли бы вы пропустить меня на балкон?

— П-прошу?

Несмотря на скромный вид, он решительно прошёл в класс. Выйдя на балкон, он, неизвестно о чём подумав, перелез через перила.

— Эй! Что вы делаете?!

Потрясённая Кинуко не успела среагировать и Комура в панике бросилась его останавливать. Молодой человек пытался перебраться на балкон соседнего класса.

— Не беспокойтесь. Хоть и не скажешь по виду, но с координацией у меня всё в порядке.

— Да дело не в этом! Это же незаконное проникновение!

Кинуко энергично кивала в знак согласия со словами Комуры.

— Проблем нет. Я здесь преподаватель, и первая пара у меня именно в этой аудитории. Просто времени возвращаться за ключом не было, вот я и…

Самопровозглашённый преподаватель, отвечая, начал трясти окно за окном с грохотом.

— Отлично. Здесь есть окно с плохой посадкой, которое не запирается.

Объясняя, он нашёл незапертое окно и, пытаясь войти, поставил ногу на раму.

— Ах... — когда Кинуко издала глупый звук, раздался пронзительный звон сигнализации. — Если заранее не отключить охранную сигнализацию у входа, она срабатывает.

— Сенсей, лучше бы вы сказали это раньше! — с досадой сказала Комура.

— Пожалуйста, больше никогда так не делайте!

Перед администрацией университета Кинуко и другие сидели понурившись.

«Почему это нас тоже ругают?» — с недоумением подумала Кинуко, кланяясь сотруднику администрации. После того случая на шум сбежались охранники, и началась суматоха. Они кратко объяснили ситуацию, но простых извинений было недостаточно. Поскольку скоро должна была начаться пара, им позволили уйти, но после её окончания вызвали в администрацию.

Из-за этого подготовка задержалась, и Кинуко не смогла показать Комуре, как надевать кимоно, во время лекции.

— Нам очень жаль.

По обе стороны от Кинуко стояли Комура и ещё один человек — самопровозглашённый преподаватель, доцент Удзинаши. Да, к удивлению, этот робкий молодой человек и вправду оказался преподавателем. Более того, он был доцентом. Когда они услышали его имя и должность от охраны, их глаза округлились. Наверное, он был значительно старше, чем выглядел.

— В следующий раз будьте осторожнее.

После того как раздражённая сотрудница администрации ушла, все трое вздохнули. Судя по её словам «В который раз уже?!», подобное с ним случалось не впервые.

— Я голодна.

— Уже обед. А ведь нас попросили всего лишь подать простую бумагу.

— Несправедливо. Охранники же говорили, что это займёт минутку.

Доцент Удзинаши покачал головой, словно говоря «ну что поделать».

— Доцент Удзинаши, помолчите лучше!

С момента первой встречи с Комурой прошло всего несколько часов, а ему уже такое говорят. Доцент Удзинаши опустил брови домиком и почесал затылок.

— Простите. В качестве извинений, не хотели бы вы пообедать вместе?

Комура с подозрением посмотрела на доцента Удзинаши, который так легко это предложил. Кинуко тоже начала думать, не стоит ли обращаться к нему просто по фамилии, без титула.

— И не вздумайте внезапно приставать к нам.

— П-приставать? Я бы не… — Удзинаши, казалось, хотел сказать, что у него не было таких намерений, и опустил брови ещё ниже.

— Сенсей, пойдёмте. Нас просто втянули в неприятности.

— Д-да.

Когда Комура потащила её прочь из администрации, она врезалась в мусорное ведро.

— А-а, простите!

Кинуко в панике стала подбирать рассыпавшийся мусор. Она собирала бумажки и бросала их обратно в ведро, но...

Взяв один из них, она замерла.

— Что такое? — Комура заглянула.

В руках у Кинуко была бумажка — то самое объявление, что висело на доске. Предупреждение о подрезателе волос с прошлых дней.

Дело с подрезателем волос было закрыто, но оставалось какое-то неясное чувство. Курашики была на сегодняшней лекции, но всё равно выглядела несколько подавленной. Парень Курашики, вернее, уже бывший парень, Та-кун, был арестован полицией. Как и планировал ооя, его сначала взяли за порчу имущества, а затем арестовали за дополнительные преступления, которые вскрылись позже. Дополнительным преступлением было отравление еды и напитков Курашики. Более того, похоже, Та-куну также предъявят обвинение в убийстве сестры.

Возможно, Комура думала о том же. Она замерла и смотрела на объявление.

— Это...

Появилась ещё одна голова, заглянувшая внутрь. Удзинаши ловко потянулся к объявлению.

— Говорят, преступник увлекался изготовлением кукол.

— Кукол?

Преступник, о котором говорит Удзинаши, вероятно, не Та-кун, а настоящий подрезатель волос.

— Говорят, он делал кукол из волос женщин-жертв.

— Фу-у-у... — Комура скривилась.

— Специально устраивать преступления ради кукол, зачем же так? — Кинуко тоже кивнула, продолжая собирать мусор.

— Ну, своего рода мания. Среди кукольных мастеров есть те, для кого то, что волосы кукол должны быть человеческими — это само собой разумеющееся, а некоторые воссоздают даже поры на коже.

Поскольку Удзинаши говорил это с грустной задумчивостью, Комура смотрела на него ещё более холодным взглядом.

— А вы, случайно, не делаете их?

— Нет, я не из тех, кто их делает. — Удзинаши достал из кармана пиджака визитку. — Знаю, что сейчас уже поздно, но вот, пожалуйста.

На визитке было написано: «Удзинаши Соджиро». Специализация — «История современного японского искусства».

— В этом году меня внезапно назначили сюда. У меня не так много возможностей раздавать визитки, так что воспользуюсь случаем.

— Ах.

Кинуко слышала, что после профессора Саноу, с которым она имела дело раньше, пришёл другой преподаватель. Румина тоже говорила о преподавателе, который ведёт интересные лекции, наверное, это он.

— Раз искусство, вы что-то рисуете?

— Не искусство. История искусства. Так что я преподаю историю произведений искусства. Среди них есть так называемые ики-нингё, «живые куклы», и для них иногда использовали человеческие волосы.

— Название звучит довольно зловеще.

Они с Кинуко закончили разбирать мусор. И как-то само собой получилось, что присели на скамейку перед автоматом с напитками. Удзинаши открыл ноутбук и показал им жутковатую куклу. Она была очень похожа на человека, словно живая, но отличалась, пожалуй, проступающей текстурой дерева.

— Ва-ау, она мне ночью приснится.

— Жутковато.

— Но с художественной точки зрения это великолепная работа. — Удзинаши, казалось, с удовольствием показывал изображения, но многие из них были так или иначе жуткими. — Если покопаться, это очень интересно. Как-нибудь обязательно посетите мои лекции, не хотите?

Поскольку он обращался так легко к Комуре, Кинуко расставила руки, словно преграждая путь.

— Если будешь посещать лекции доцента Удзинаши, то не сможете посещать мои, так что я вынуждена отказать.

Для Кинуко это было довольно твёрдое заявление.

Удзинаши снова опустил брови домиком. Будучи новичком, он, как и Кинуко, был преподавателем, который хотел привлечь на свои лекции как можно больше студентов. Она понимала его чувства, но не могла просто так отдать ему студентов.

— Жаль. Ах, но на втором семестре, пожалуйста, подумайте.

— Простите. Что касается вашей специализации, у меня уже достаточно зачётных единиц.

Кредитов с лекций Кинуко было достаточно.

— Вот как, жаль.

Похоже, он смирился, плечи его опустились. Но опустив их, он всё же бросил на них косой взгляд. Жест выглядел нарочито жалобным.

— Тогда мы пойдём. Господин доцент, пожалуйста, с этого раза никогда не забывайте ключ.

«Надеюсь, такие слова не будут грубыми», — подумала Кинуко, поднимаясь со скамейки. Если оставаться с Удзинаши, её, скорее всего, снова втянут в какие-нибудь неприятности.

— Тогда, в следующий раз, если будет возможность, пообедаем вместе.

— Да, если будет возможность.

«Вряд ли она представится», — подумала она, уходя.

— Сэнсэй, это было неожиданно, — Комура, заглядывая в лицо Кинукo, шла рядом.

— Что именно?

— Да просто, сенсей выглядит такой, что на неё легко надавить, но оказывается, она может говорить так чётко.

Ей часто это говорили. Однако Кинуко уже взрослый, работающий человек. Она умеет отказывать.

— Я умею говорить «нет».

Ооя всегда ей это твердил, так что она была настороже.

— Разве? Сенсей обычно такая рассеянная, кажется, у неё много уязвимых мест.

— Я рассеянная?..

— Да-да. Даже если смотрите на что-то, будто не замечаете. А даже если видите — всё равно не обращаете внимания.

Хотя сама Кинукo так не считала, она всё же скрестила руки.

— Сенсей, что вы будете делать теперь?

— Ненадолго вернусь в аудиторию.

— Ах, да, точно.

— Что-то не так?

— Нет, ничего. Оставлю на потом. На следующей лекции, хорошо? Научите меня надевать кимоно.

Комура, казалось, всё ещё хотела что-то сказать, но Кинуко уже хотела есть. К тому же, она хотела как следует убраться в аудитории. Думая об этом, она попрощалась с Комурой и направилась к аудитории.

[П.п:

1. Татōгами — это особая сложенная бумага, которую используют в Японии для хранения кимоно, хаори, оби и других традиционных предметов одежды.

2. Ханэри — элемент традиционного японского костюма, сменный воротничок, которым обшивают ворот кимоно.

3. Цумуги  — традиционная шёлковая ткань японского производства. Имеет шероховатую поверхность, мягкую и драпирующуюся, которая с возрастом ещё больше размягчается.]

Страница книги Байки на ночь о злых духах и жрице-ткачихе в интернете

Table of Contents

Ты был одержим, спасибо за старания

Пролог

Глава 1: Нурикабэ

1 - 2 Антракт 1

Глава 2:Гашадокуро

1 - 4 Антракт 2

Глава 3: Хиноэнма

1 - 6 Антракт 3

1 - 7 Кудагицуне

1 - 8 Антракт 4

1 - 9 Заключительная глава

1 - 10 Послесловие

Кагомэ, Кагомэ, птица в клетке

Аннотация

2 - 0.5 Пролог: Кагомэ, кагомэ

2 - 1 Футакучи-онна

2 - 2 Антракт 1

Глава 2: Камикири

2 - 4 Антракт 2

О книге