— Сейчас наступает момент, которого все так ждали.

Сдержанный голос мужчины разнёсся по залу, и белая стена медленно разошлась в стороны.

В центре внимания оказалась небольшая картина, едва ли достигающая размеров стандартного холста 25-го формата.

— В представлении не нуждается. «Блаженство и мокрая пена» Батисты Соролья.

Зал аукциона, заполненный до отказа, зашумел.

Оригинал изображения, появлявшегося бесчисленное количество раз в рекламе, на телевидении и в кино. Картина, знакомая каждому на этой планете.

Это был третий и последний вариант, созданный Батистой. Два предыдущих уже занимали своё место в музеях Нью-Йорка и Франции.

Ажиотаж усиливался ещё и тем, что продавцом оказался внук испанского аристократа — многолетнего покровителя художника. Средства массовой информации раздули интерес к этой продаже до предела.

— Начальная цена — тридцать миллионов долларов.

Заявление отвлекло внимание от картины, заставив всех перевести взгляды на мужчину за трибуной с логотипом аукционного дома.

Идеально сидящий чёрный костюм, чёрный галстук — сдержанный, продуманный образ, словно созданный специально, чтобы не затмевать произведение искусства.

Однако, даже в сдержанном образе, мужчина всё равно сиял.

— Шаг — один миллион долларов.

Виной тому были его платиново-белые волосы и пронзительные зелёные глаза. Строгий стиль одежды лишь подчёркивал присущую ему изысканную, почти змеиную притягательность, в которой таилась едва уловимая порочность.

— Мальчишка…

Кто-то в толпе скептически усмехнулся, оценивая молодого аукциониста, которому на вид едва исполнилось за тридцать. И нельзя было сказать, что этот скепсис был необоснован. Хотя мужчина не был так уж молод, для ведущего аукциона подобного уровня он всё же казался слишком юным.

Особенно если учитывать, что ставка так высока.

Однако на лице аукциониста не дрогнул ни один мускул.

— Тридцать один, тридцать два, тридцать три миллиона уже есть.

Его взгляд стремительно скользил по залу, похожий на пристальный взор орла, безошибочно выслеживающего добычу. Ни тени волнения.

— Тридцать четыре по телефону, тридцать пять в зале.

Ставки росли.

На экране за спиной аукциониста появилось изображение картины вместе с логотипом компании. Цифры, мгновенно переведённые в доллары, евро, фунты стерлингов, швейцарские франки, иены и гонконгские доллары, стремительно устремились вверх.

— Пятьдесят пять миллионов по телефону. Пятьдесят шесть в зале.

Его руки двигались неторопливо, словно подчёркивая непринуждённость. И вдруг один из участников, будто бы от скуки, лениво поднял номер, бросая вызов остальным.

— Восемьдесят миллионов долларов!

Эти слова, словно ведро холодной воды, обрушились на зал.

Резкое повышение ставки, хотя и не было чем-то из ряда вон выходящим, случалось нечасто.

— Восемьдесят миллионов в зале.

Всё в мире подчиняется определённому порядку. А те, кто присутствовал на аукционе — состоятельные и пожилые консерваторы — особенно чтили традиции.

Все знали: картина уйдёт за сумму, превышающую восемьдесят миллионов. Вопрос был не в этом. Главное заключалось в том, что никто не любил, когда кто-то преждевременно выкрикивал финальную цифру.

Сделавший ставку вовсе не собирался приобретать произведение. Он лишь дал понять, что затянувшийся процесс можно ускорить. Остальные участники это прекрасно понимали — и не скрывали раздражения.

— Довольно неожиданный поворот.

Аукционист лишь приподнял уголки губ.

— Неужели я выгляжу настолько уставшим, что вы решили меня пожалеть и ускорить процесс? Приму это как заботу.

Лёгкий упрёк снял напряжение, вызвав в зале смех. Атмосфера мгновенно смягчилась, и вскоре по телефону поступило новое предложение — восемьдесят один миллион. Торги продолжились.

— Восемьдесят три миллиона!

Крупные игроки отдавали предпочтение телефонным торгам и полной анонимности. Поэтому на финальных этапах их интересы представляли сотрудники аукционного дома, держа номерки вместо них. Аукционист перевёл взгляд в их сторону.

— Ах, Лиза, мне жаль, но у Марго новая ставка…восемьдесят пять миллионов долларов.

Аукционист искусно подогревал интерес, мягко, но уверенно подталкивая участников к новым ставкам, обращаясь к представителям по именам и играючи вовлекая их клиентов в торги.

— Восемьдесят шесть миллионов в зале. Превосходно.

Он коротко улыбнулся тому, кто поднял номер.

— Я действительно хочу найти достойную цену для этого шедевра. Пока что мы остановились на восьмидесяти шести миллионах. Стефан, как у вас дела?

Один из сотрудников с телефоном поднял указательный палец и кивнул.

— Стефан даёт восемьдесят семь миллионов. Марго поднимите до восьмидесяти восьми? Да? Спасибо. Восемьдесят восемь миллионов.

Оценочная стоимость уже осталась позади, и теперь каждый новый шаг давался всё тяжелее. Однако аукционист по-прежнему вёл торги — мягко, но непреклонно.

— С этого момента шаг аукциона составит два миллиона долларов.

Аукционист удвоил шаг ставок, вызвав в зале ропот. Он лениво наклонил голову и посмотрел на представителя, поднявшего руку. Тот едва заметно кивнул, и торги продолжились.

— Стефан, тогда девяносто миллионов. Принято. Девяносто миллионов. А вот и девяносто два в зале.

— Девяносто четыре миллиона здесь!

— Девяносто четыре от Марго. А зал? Девяносто шесть. Девяносто шесть миллионов в зале. Стефан?

Мужчина, держащий телефон, молча положил трубку. Аукционист не выдал ни тени эмоций — лишь спокойно перевёл взгляд на оставшихся участников. В зале воцарилась короткая пауза, и вскоре кто-то снова поднял номер.

— Девяносто восемь миллионов в зале. Марго, сможете дать сто?

Губы аукциониста тронула ухмылка. Сотрудник, ведущий телефонные торги, шептал что-то столь быстро, что разобрать слова было невозможно. Напряжение в зале стремительно нарастало.

— Не торопитесь. У меня, правда, очень много времени.

По залу прокатился нервный смех. Тем временем Марго подняла палец и кивнула. В этот момент в глазах аукциониста мелькнуло нечто хищное.

— Сто миллионов долларов.

Вес этой цифры разом обрушился на зал, заставив всех замереть. Лица участников не попадали в кадр, но экраны транслировали лёгкие покачивания голов в знак отказа.

Больше никто не поднимал номер.

Аукционист явно наслаждался этим моментом. Все смотрели только на него, ожидая финального слова. Он медленно улыбнулся.

— Если больше ставок нет, я закрываю торги. «Блаженство и мокрая пена» Батисты Соролья. Сто миллионов долларов.

Тяжёлый деревянный молот в его руке с глухим стуком ударил по подиуму.

Тук.

— Продано!

Раздались аплодисменты. Вспышки камер сверкали одна за другой, запечатлевая триумфальный момент. Зал наполнился возгласами радости, перешёптываниями, шумом, сливающимся в единый гул. Однако даже этот хаос мгновенно стих под воздействием мягкого, но уверенного голоса аукциониста.

— С этого момента эта картина официально становится самым дорогим произведением, проданным на аукционе. С учётом комиссии — сто двадцать миллионов долларов.

На экране транслировалась улыбка Луки Орсини — аукциониста, только что заключившего крупнейшую сделку в истории.

— Сто двадцать миллионов долларов…

Пэ Тоджин, уставившись в экран, рассеянно пробормотал это.

Он моргнул, протёр глаза и выключил телефон. Потом машинально начал загибать пальцы, подсчитывая.

— Десять, сто, тысяча, миллион…один миллиард двести миллионов вон. Невероятно.

От изумления его передёрнуло. Хотя нет…он содрогнулся не от цены, а от холода.

— Почему так холодно, чёрт…

Тоджин обхватил себя руками и бросил взгляд в окно. Густой туман заволок канал, скрывая очертания домов на противоположной стороне. Радиатор, который он точно оставлял включённым перед сном, снова отключился. Он уже было собрался включить его, но передумал — всё равно пора выходить.

«Если потороплюсь, не опоздаю».

Он быстро натянул тёплую одежду, взял необходимые вещи и бросил взгляд на радиатор.

— Только бы не сломался…

Венецианские квартиры не просто тесные — они узкие, влажные, старые, и, что самое обидное, непомерно дорогие.

Бомм...бомм...бомм...

Звук церковных колоколов, раздражавший его, разнёсся над городом. Очередное напоминание, что время на исходе.

«Погода просто ужас».

Тоджин вздохнул, пробираясь сквозь туман, и запрыгнул на вапоретто — венецианский водный автобус. Едва устроившись на сиденье, он на несколько минут задремал, позволив себя убаюкать мерному покачиванию. Затем, пересёкши узкий мост, где с трудом могли разминуться двое, наконец добрался до места назначения.

Современный художественный музей имел расхожее название «Дом Орсини».

Хотя называть это место «домом» было бы преуменьшением — скорее, пятиэтажный дворец. Два нижних этажа служили обязательной остановкой для туристов, приехавших в Венецию, демонстрируя коллекции современного искусства. Третий этаж был отведён под восточное искусство — скорее для галочки, чем по настоящей необходимости. Именно туда и направлялся Тоджин.

«Не опоздал».

До открытия оставалось ещё тридцать минут. Густой туман окутывал всё вокруг, превращая мир в размытые силуэты.

Пройдя через главные ворота, Тоджин оказался во внутреннем дворике, где в центре находился старый колодец — вероятно, лет триста назад его использовали по назначению. В сером мареве тумана тот выглядел словно призрак прошлого, но внимание привлёк не только он…ещё слабый огонёк сигареты.

Чем ближе он подходил, тем чётче становились очертания мужчины. Постепенно из тумана проступил силуэт: он сидел на краю колодца, небрежно зажав сигарету в зубах, окутанный густыми клубами дыма, смешивающимися с утренним маревом.

— Ах…

Тоджин невольно издал звук, но тут же зажал рот ладонью. Однако было поздно — мужчина уже поднял на него взгляд и неспешно выдохнул дым.

Его платиновые волосы резко контрастировали с загорелой кожей, будто он недавно вернулся с отдыха. Даже сквозь туман и дым зелёные глаза сияли, как драгоценные камни.

«Какая странная случайность».

В жизни случается всякое, и встретить человека, которого только что видел на видео, — пусть и удивительно, но вполне возможно. Поэтому Тоджин не стал зацикливаться на этом совпадении и, сохраняя невозмутимость, спокойно направился к музею.

— Собираетесь внутрь?

Но то, что этот мужчина вдруг заговорил с ним…это уже выходило за грани вероятного.

Голос — низкий, бархатистый, без привычного итальянского акцента, звучал неожиданно отстранённо, словно его обладатель вовсе не рассчитывал на разговор.

— Что? А…да.

— И что собираетесь посмотреть?

Мужчина затушил сигарету и неторопливо поднялся.

Он оказался поразительно высоким — широкие плечи, крепкая спина, уверенная осанка. Одежда была куда менее официальной, чем на видео, но это ничуть не умаляло его харизмы.

Лука сделал всего пару шагов, но уже оказался рядом, окутывая пространство лёгким запахом табака.

— Да так…особо ничего.

Тоджин ответил по-английски, слегка неуверенно.

Зелёные глаза внимательно скользнули по нему, словно оценивая, не стоит ли перед ним очередной безыдейный турист, ничего не смыслящий в искусстве.

Испытывая неожиданное раздражение от этого взгляда, Тоджин поспешил добавить:

— Если конкретнее, Ои Кацусика.

— Восточная коллекция на третьем этаже? Эта картина сейчас недоступна, она на реставрации.

Несмотря на это, мужчина без лишних слов открыл перед ним дверь музея и пропустил Тоджина вперёд.

Тот коротко кивнул в знак благодарности и уверенно направился к лифту. Лука тоже не отставал.

Когда он приложил карту и вошёл в кабину, его взгляд скользнул по Тоджину.

— Этот лифт — для сотрудников.

«Неужели он и вправду считает меня обычным туристом, который с самого утра так рьяно штурмует музеи? Но тогда зачем же он пустил меня внутрь?»

— А я и есть сотрудник. Картину реставрирую именно я.

Неосознанно Тоджин перешёл на итальянский — и тут же осёкся. Однако мужчина даже не дрогнул. Наоборот, спокойно воспринял смену языка и первым нарушил тишину неожиданным вопросом.

— Вы были на карнавальной вечеринке? В субботу, в Палаццо Казарнарди.

Лука Орсини говорил без малейшего намёка на венецианский акцент, его голос звучал ровно, с едва заметной ноткой интереса.

Тоджин поспешил ответить.

— Нет, не был!

— Точно?

Слова сами по себе ничего не значили, но в его взгляде сквозила странная мрачность. К счастью, лифт наконец остановился. К несчастью, Лука вышел на том же этаже.

Реставрационная мастерская находилась в противоположной стороне от офисов.

«Лучше бы он просто пошёл к себе».

Но, вопреки ожиданиям, Лука двинулся следом.

— Вы правда там не были?

Похоже, его не устроил ответ. Этот человек оказался куда более настырным, чем казалось на первый взгляд.

Тоджин вздохнул и, не желая продолжать бесполезный разговор, воспользовался проверенной тактикой.

— Понимаю…азиаты все на одно лицо.

Это звучало как:

«Если вы, невежественный европеец, не можете различать азиатские лица, то хотя бы знайте, когда стоит просто оставить человека в покое!»

Большинство людей почувствовало бы неловкость и отступило. Но Лука Орсини явно не был из тех, кого можно так легко сбить с толку.

— На костюмированном балу в масках лица не так-то просто рассмотреть.

— Тогда почему вы вообще меня об этом спрашиваете?

— Потому что я запомнил голос. И акцент.

«Говори быстрее, ритмичнее».

В памяти всплыли слова преподавателя времён языковых курсов во Флоренции.

«Если будешь говорить, как заедающий робот, тебя никто не поймёт!»

Эти наставления до сих пор отдавались в голове эхом.

— Эм…мне нужно приступать к работе.

Слабая улыбка, карта, приложенная к замку, и дверь в реставрационную мастерскую начала открываться…но прежде чем она раскрылась полностью, её придержала рука — гораздо длиннее, чем у Тоджина.

— Вы точно там не были?

— Точно.

— Постойте…напомните своё имя?

— Я не называл своего имени.

Честно говоря, Тоджину не хотелось продолжать этот разговор. Он бы с радостью просто зашёл внутрь, проигнорировав вопрос, но…перед ним стоял человек из рода Орсини.

«Уволить меня для него — проще простого».

Поэтому он ответил максимально вежливо.

— Зовите меня Пэ.

— А вы можете звать меня Лукой.

— Ваше имя-то мне зачем?

— Так ваша фамилия — Пэ?

— Да.

— А имя?

«А что он с ним делать собирается?».

Тоджин нарочно замялся, давая понять, что говорить не собирается. В этом музее работал только один восточный реставратор, и если кто-то скажет «тот азиат», все сразу поймут, что речь о нём. Зачем ему имя?

— Имя…синьор Орсини, мне правда нужно идти.

Это не было ложью — у него действительно были дела. У него была работа! В отличие от этого мужчины, чьи карманы, вероятно, набиты деньгами, позволяя тратить время, как вздумается.

Тоджин перевёл взгляд на мигающий красный индикатор замка.

— Если будете так держать дверь, сработает сигнализация.

— Вы знаете, кто я?

— Простите?

— Вы назвали меня Орсини, а я не помню, чтобы называл вам свою фамилию.

Лука, говоря это, облокотился на дверь.

Тоджин на мгновение замешкался, подбирая подходящий ответ. В конце концов, его собеседник был известной личностью в мире искусства, и каким бы образом он ни узнал о нём, существовало, по меньшей мере, десяток возможных путей.

Оставалось лишь выбрать наиболее нейтральный.

— Видел аукцион. «Блаженство и мокрая пена».

— Любите аукционы?

— Ну, если вбить в строку поиска «Кадорсини», в запросах всегда выскакивают новости и видео с вами. Так что…

— Ах! Вот как.

Лука нахмурился, будто это стало для него откровением.

Это выглядело странно. Орсини — одна из самых влиятельных фамилий в мире коллекционирования, настоящий гигант в сфере художественного меценатства. И вот их наследник ведёт себя так, словно его имя каким-то чудом всплыло в поисковой выдаче?

— Ладно, тогда я пойду.

Тоджин мягко отстранил его и провёл картой по замку. Лука не сопротивлялся. Казалось, его мысли были где-то далеко.

Когда Тоджин кивнул на прощание, мужчина лениво махнул рукой.

— Работайте усердно.

Тоджину показалось, что он уже слышал эти слова, но сейчас это не имело значения. Главное — не опоздал.

— Тоин!

Внутри его встретила Джемма, уже занятая работой. Она помахала ему рукой, не отвлекаясь от инструментов. Как ни убирай, реставрационная мастерская всегда выглядела хаотично: разбросанные баночки с растворами, кисти, полотна в разной степени восстановления.

— Можешь просто звать меня Пэ.

— Друзья так не делают, Тоин!

Тоджин давно махнул на это рукой.

Сколько бы раз он ни повторял, что его зовут Тоджин, итальянцы неизменно превращали его имя в «Тоин». За семь лет он к этому привык — теперь оно даже звучало как прозвище.

— Кстати, Тоин, Анджело только что ушёл в офис. Пойдёшь? Хочешь, вместе?

— Не, сам схожу.

— Вдвоём ведь было бы проще?

— Да всё нормально, правда. Но спасибо, Джемма. И вот, держи.

Тоджин достал из сумки маску, закрывающую лишь область вокруг глаз, и чёрный плащ.

Джемма покачала головой, отказываясь принимать вещи.

— Забери себе. Карнавал ведь каждый год проходит, а теперь тебя постоянно будут приглашать на вечеринки. Оставь, пригодится.

— Да ну.

Фыркнул он.

— Да ну!

Передразнила она.

— Приглашения будут сыпаться, уж поверь венецианке.

Тоджин лишь слегка улыбнулся, но промолчал. Не столь важно, будут ли его звать или нет. Он скорее сомневался, что позволит себе совершить очередную глупость: точно не выйдет из дома в разгар карнавала.

— Оставь хотя бы маску, Тоин.

«Вместо этих вечеринок, я лучше поработаю».

Но спорить не стал и убрал её в сумку.

Первый же карнавал, который Тоджину довелось пережить в Венеции, оказался для него настоящим испытанием. Этот город и без того кишел туристами, но в дни праздника толпы становились по-настоящему невыносимыми, грозя захлестнуть улицы, как приливная волна.

А финальный день карнавала, пришедшийся на прошлые выходные, окончательно превратился в хаос. Топографический кретинизм Тоджина, помноженный на плохо работающие карты и нескончаемый поток людей, сделал своё дело — в какой-то момент ему всерьёз захотелось просто сесть на землю и зарыдать.

— Я искала тебя на вечеринке и не нашла. Ты же всё-таки пришёл, да?

— Пришёл, но быстро ушёл. Людей оказалось куда больше, чем я ожидал.

— Но в этом же и есть весь кайф! Хоть и в масках, но мы-то друг друга узнаём. Если появляется новое лицо, все тут же возбуждаются!

«Да, они действительно были безумно возбуждены».

Тоджин цокнул языком. Даже сейчас ему было трудно поверить в то, что он видел.

Люди в роскошных нарядах эпохи рококо изящно размахивали веерами, носили причудливые парики и кружились в вихре танца. А напитки, напоминающие густую кровь, оказались удивительно сладкими и коварно крепкими.

— Джемма…я случайно поднялся на второй этаж.

— На второй? Разве он был открыт? Должны были закрыть…а что там было?

Тоджин нарочно сформулировал фразу так, чтобы проверить, осознаёт ли Джемма, куда именно его пригласила. Однако в её реакции не было ни тени настороженности — лишь любопытство.

«Ну да, вряд ли бы она пригласила коллегу, если бы знала».

Он покачал головой.

— Да ничего особенного…мне надо к Анджело.

Джемма явно хотела расспросить его, но Тоджин, не давая ей шанса, быстро собрал блокнот, планшет и ручку, после чего направился к выходу.

***

— Анджело, как вы знаете, моя специализация — масляная живопись. Я учился во Флоренции.

— Да, это я помню.

— Восточную живопись я никогда не изучал. Поэтому не понимаю, почему Лоренцо постоянно поручает мне реставрацию именно этих картин. Мы с Джеммой даже периодически меняемся задачами — это её профиль, ведь она училась в Японии.

— Я понимаю, о чём ты.

Вздохнул Анджело.

— Честно говоря, мне тоже не совсем ясно, почему Лоренцо так распределяет работу. Но, наверное, у него есть свои причины, и я не могу просто так вмешаться.

«Неужели он меня ненавидит? Нет, но ведь это сам Лоренцо изначально решил добавить в галерею восточное искусство, потому что я азиат».

Проведя немало времени в Европе, Тоджин не раз задумывался о расизме — и в этой ситуации первой мыслью также стала предвзятость. Но вскоре стало ясно, что всё не так просто. Ненависть этого лысого к Тоджину объяснялась другим, он безответно любил Джемму и завидовал тому, что она помогала новенькому.

«Ну и как я это объясню начальству?»

К тому же, по словам самой Джеммы, Анджело и Лоренцо были близки.

«Встанет ли он на его сторону? Может, показать ему своё портфолио, те работы, которые раньше не демонстрировал?»

Пока Тоджин размышлял, Анджело резко вскочил со стула.

— Синьора Орсини!

— Анджело.

Голос был резким, строгим. Тоджин тут же тоже поднялся с места.

В кабинет вошла невысокая пожилая женщина с абсолютно белыми, словно снег, волосами и суровым выражением лица. На ней было тёмно-коричневое платье и несколько рядов жемчужных бус, а сопровождал её мужчина, похожий на секретаря.

Синьора Орсини крепко сжимала рукоять трости, украшенной двумя золотыми змеями, взбирающимися вверх, и пристально смотрела на Тоджина. Поняв это, Анджело поспешно представил его.

— Это новый реставратор.

— Тоджин. Пэ Тоджин.

— Ты настолько хорош, чтобы перечить Лоренцо?

— П-простите?

— Бамбино, я что, задала сложный вопрос?

«Бамбино…»

* Обращение «бамбино» в итальянском языке означает «ребёнок», «малыш». Может использоваться как ласковое прозвище, но также приобретать снисходительный оттенок, если обращаются к младшему или неопытному собеседнику.

Он не знал, что и ответить.

«Настолько хорош» — слишком размытая характеристика, не имеющая чётких критериев. Тоджин гордился своими навыками реставратора, но перед человеком такого уровня, его уверенность слегка пошатнулась.

— Если бы вы посмотрели…

В конце концов, решение оставалось за синьорой.

Тоджин достал блокнот и продемонстрировал фотографии восстановленных произведений. Опасаясь, что этого окажется недостаточно, он включил планшет. Он ожидал, что раздражение синьоры приведёт к отказу, но, к его удивлению, она внимательно рассмотрела все снимки.

— Ты работал над этими произведениями?

В её голосе не слышалось недовольства.Тоджин усердно закивал.

Раздался характерный звук — она цокнула языком.

— И зачем ты таскаешь это с собой?

— Для меня это важно.

Синьора сделала вид, что не слушает, забрала у него планшет и начала листать дальше. Десятки фотографий, снятых с разных ракурсов.

— Это…если сохранять работы подобным образом, позже будет легче ориентироваться в схожих произведениях. Или если когда-нибудь придётся реставрировать ту же картину снова.

Фиксация данных была неотъемлемой частью реставрации. Даже среди коллег Тоджин выделялся своей чрезмерной дотошностью. Синьора вернула ему планшет и блокнот, но тут же легонько стукнула его по носку ботинка тростью.

— Бамбино, пойдём со мной.

— Эм…простите?

Она зашагала к лифту.

— Чего застыл? Иди.

Анджело слегка подтолкнул его вперёд. Тоджин последовал за синьорой в лифт, ведущий на самый верхний этаж — её личный кабинет.

Пятый этаж полностью принадлежал синьоре Орсини.

Громадные окна выходили на окутанную туманом Венецию. Трудно было представить, что она развешивает здесь картины — ведь солнечный свет мог им навредить. Однако, проходя мимо, Тоджин успел заметить произведения искусства, охватывающие как минимум пять веков художественной истории.

Секретарь открыл им дверь.

Внутри, развалившись на тёмно-зелёном диване, сидел знакомый мужчина. Его появление было настолько неожиданным, что Тоджин невольно застыл.

— Лука.

— Бабушка.

Лука бросил на него короткий взгляд, затем поднялся.

— Когда приехал?

— Недавно. Уделите мне немного времени? Нужно поговорить.

— Потом. Это ненадолго. Пока сходи купи мне чего-нибудь сладенького.

— Пора бы вам сократить потребление сладкого. И, если хотите прожить подольше, стоит задуматься об отказе от алкоголя и сигарет.

— Я и так прожила долгую жизнь. Если ты приехал сюда только для того, чтобы читать мне нотации, лучше бы оставался в Лондоне.

Лука уже собирался выйти, но синьора остановила его, указав на Тоджина тростью.

— Покажи-ка ему то, что показал мне.

— Ему? А…вот.

Тоджин растерянно передал Луке планшет и блокнот. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и он тут же отдёрнул руку.

— Хм…

Лука стал быстро листать блокнот. Вклеенные фотографии сделали его в два, а то и в три раза толще обычного, но это ничуть не замедляло его. В тишине раздался знакомый стук трости.

— Ну, что скажешь?

— О, интересуетесь моим мнением?

— Ты разбираешься в живописи. Так что смотри внимательно.

Слова синьоры немного сгладили неприятное ощущение, будто его работу оценивают без малейшего интереса. Тоджин не отрывал взгляда от лица Луки.

«Он успевает хоть что-то разглядеть?»

Лука Орсини лишь изредка хмурился, задерживаясь на отдельных страницах. Первой, кто нарушил молчание, оказалась синьора.

— Недурно, да?

— Глазу не за что зацепиться.

— Верно.

Для реставратора наивысшей похвалой было отсутствие элементов, которые бросаются в глаза. В этот же ряд попадали комментарии вроде «идеально», «будто ничего не трогали» и даже скептическое «а что конкретно ты сделал?».

— Хотя, конечно, вживую я его работу не видел.

Этот брошенный в конце комментарий вызвал раздражение.

«Ну, так иди и посмотри!»

Тоджин с трудом удержался, чтобы не озвучить эту мысль вслух. Синьора снова постучала тростью по полу.

— Если ты это подметил, значит, так оно и есть. Лука, подожди меня снаружи. Спустись, выпей кофе пока.

Мужчина ничего не ответил, просто долго и бесстрастно смотрел на Тоджина. Тот в ответ едва заметно кивнул, и только тогда Лука вышел из комнаты. Когда массивная дверь закрылась, синьора пробормотала, словно про себя:

— Глаз у него намётан. И не потому, что он мой внук.

— А…да…

— Умный, да уж слишком помешан на деньгах. Сам ничего не коллекционирует — только высчитывает, за сколько можно сбыть.

— Понятно…

«Как мне на это реагировать?»

Она пыталась похвалить внука или упрекала его за бесполезные прихоти? Разобраться было невозможно. А значит, и подобрать правильный ответ Тоджин не мог.

Единственное, что оставалось, — как можно скорее завершить разговор и вернуться к работе.

— Простите…но зачем вы меня позвали?

Его голос звучал неуверенно, он говорил с опаской. Но синьора, несмотря на возраст, ответила так громко, что у Тоджина внутри всё сжалось.

— Бамбино, гляжу, работаешь неплохо. Раз уж реставрировал в Уффици, с такой мелочью, как у нас, тебе и подавно справиться не составит труда.

* Уффици — одна из крупнейших и старейших художественных галерей Европы, расположенная во Флоренции и известная своей коллекцией шедевров эпохи Возрождения. Там представлены работы Леонардо да Винчи, Микеланджело, Боттичелли и других великих художников.

Какая бы ни была разница между этим местом и галереей Уффици, всё же говорить, что у них представлена какая-то мелочь, было чересчур.

Кадорсини располагался в пятиэтажном особняке на Гранд-канале, который по своим масштабам и архитектуре больше напоминал дворец. Да и его коллекция…даже самая скромная картина здесь стоила столько, что на эти деньги можно было бы основать целый ряд небольших музеев.

— Ты иностранец или местный?

— Иностранец.

— Родители где?

— В Корее.

— Должно быть, нелегко одному работать и жить здесь.

Такого поворота он не ожидал. Конечно, были свои сложности, но он уже давно к ним привык. И в любом случае, забота об этом со стороны синьоры Орсини казалась чем-то излишним.

«Сказать, что с этим нет проблем? Или что это не так сложно?»

— Бамбино.

— Да?

— В Венеции все друг друга знают. Анджело чересчур потворствует Лоренцо. Лоренцо — идиот, но хоть в бронзе и скульптуре что-то смыслит. Они выросли вместе, как и все тут.

— Ну, наверное…

— С возрастом начинаешь всё больше ценить своё время. Тратить его на мелкие раздражающие вещи — самое худшее. Времени и так в обрез. Если что-то начинает действовать на нервы, проще просто избавиться от этого. Как избавиться от новенького, например.

Простые слова. Понять их не составляло труда. Но это было несправедливо.

Как и большинство людей, Тоджин много раз сталкивался с предвзятостью и выбирал промолчать, если это было ему выгодно. Но в этот раз обида и ощущение несправедливости были слишком сильными.

— Но вы ведь сами сказали, что я хорош.

— Хорош, да. Но реставрация — это не живопись. В ней всегда есть заменяемые специалисты. Исключение — только мастера высшего уровня. Но тебе до этого далеко, ты слишком молод.

В университете во Флоренции, в реставрационных мастерских Уффици, Тоджин был лучшим.

Даже если убрать присущую итальянцам склонность к преувеличениям, он прекрасно понимал уровень своих способностей. Однако, как и сказала синьора, мир велик. Были и другие мастера, опытнее его. И на их фоне его собственный опыт, возможно, казался не столь значительным.

Одна эта мысль больно ударила по самолюбию.

— У тебя здесь есть знакомые?

— Когда учился во Флоренции, работал с профессорами и кураторами. Они говорили, что если мне здесь не понравится, я всегда могу вернуться.

— С чего бы это ты вдруг решил, что можешь просто взять и вернуться? В Уффици?

Тоджин кивнул.

«Хорошие реставраторы есть, но ты — особенный. Если вдруг захочешь вернуться, просто скажи».

Он помнил эти слова. Ему хотелось хотя бы немного вернуть уязвлённую гордость, поэтому он и упомянул об этом.

— Я ведь когда-то передала им одну картину Рембрандта в бессрочную аренду. Директор у них до сих пор Эйке?

Разумеется, синьору Орсини подобные заявления не впечатляли.

Бороться с ней было бесполезно. Он и не собирался, поэтому просто сдался.

— Мне нравится этот музей, и я хочу здесь работать. Да, с Лоренцо есть некоторые разногласия, но это не критично. Я намерен их уладить.

— Правда?

— Да. Я просто хотел бы понять, зачем вы меня позвали.

— Бамбино.

— Да?

— Приходи по этому адресу. Где-то в обед. Я скажу Анджело, чтобы тебя отпустили.

Синьора медленно вывела адрес перьевой ручкой, оторвала листок и передала ему. Тоджин машинально взял его, но вопросов у него стало только больше. Какое именно время считать «обедом»? Почему он должен идти туда, а не заниматься своими обязанностями? И главное — почему именно он?

— Я не совсем понимаю…

Но синьора посмотрела на него так, словно думала: «И что тебе даёт это понимание?». Сопротивляться было бесполезно. Тоджин аккуратно сложил записку и убрал её в карман.

— Хорошо, я приду в обед.

— А теперь выйди и позови Луку, если он там.

Тот факт, что он наконец мог покинуть этот душный кабинет, был уже благословением. Тоджин вышел и только тогда выдохнул с облегчением.

Луки Орсини перед дверью, вопреки ожиданиям, не оказалось.

В конце коридора, перед «Пейзажем Венеции», подлинным произведением Гварди, стояла высокая фигура. Тоджину пришлось пересечь приличное расстояние, чтобы приблизиться к нему.

— Я закончил. Можете зайти.

От него исходил сладкий запах. Масло и сахар. Точнее, это пах не он сам, а небольшой коричневый бумажный пакет в его руке. Тоджин машинально посмотрел на него, и сверху раздался низкий голос:

— Если так часто покупать их, сам начинаешь хотеть попробовать.

Лука Орсини приоткрыл пакет. Внутри лежала кругленькая, щедро посыпанная сахаром фрителла.

* Фриттелла — венецианская выпечка, представляющая собой пышный жареный пончик с начинкой или без неё.

Тоджин пропустил завтрак, а разговор с синьорой отнял слишком много моральных сил, так что одного взгляда на выпечку хватило, чтобы во рту тут же скопилась слюна. Видимо, он смотрел слишком долго — Лука коротко усмехнулся.

— Хотите попробовать?

— Но у вас осталась только одна.

Тоджин был голоден. За годы жизни за границей он давно утратил привычку вежливо отказываться от предложенного угощения.

Но считать не разучился.

— Если я съем её, синьора останется без угощения.

— Я за свои деньги купил, и сам решаю, кого угощать.

— Это правда.

Тоджин больше не раздумывал, слегка кивнул и потянулся к пакету.

— Тогда с удовольствием.

Он без промедления откусил. Шоколадная начинка оказалась такой сладкой, что на мгновение даже ошеломила. Вкус был просто великолепным.

«Надо бы спросить, где он их купил».

Тоджин уже собирался это сделать, как вдруг заметил странное выражение на лице Луки — то ли улыбку, то ли недоумение.

— Ну вот, нужно было сразу брать, без раздумий.

— Угу. Синьоре стоит беречь здоровье.

— Какой заботливый.

— Не стоит благодарности.

Странная ситуация.

Ещё утром ему бы и в голову не пришло, что он будет стоять бок о бок с Лукой Орсини, смотреть на, похоже, подлинного Гварди и вести какой-то глупый разговор.

— Вы не собираетесь идти? Она ведь позвала.

— Что, мир рухнет, если она подождёт внука чуть дольше?

— Нет. Но если она решит, что я вас не позвал, мне это аукнется. Всё-таки я здесь всего лишь наёмный работник.

— Странно слышать это от человека, который только что съел её фрителлу.

— Ну, а как же её здоровье? Вы сами сказали, что ей стоит избегать сладкого…

Ууу-ууу-ууу!

Тоджина прервал низкий, протяжный вой сирены.

Один раз. Второй. И он не прекращался.

Звук был тяжёлым, похожим на гудок огромного корабля. За все семь лет в Италии Тоджин ни разу не слышал ничего подобного.

Его охватил страх.

«Война? Но какая ещё война в Италии?!»

Испуганный, он повернулся к Луке. Но тот, словно вообще не слыша сирены, спокойно смотрел в телефон.

— Эй…что это за звук?

— А.

— В музей, что, воры забрались?

— Жаль, что это не воры, реальность куда скучнее…

Лука Орсини говорил совершенно невозмутимо.

— У вас сапоги есть?

Он выглядел не напуганным, а скорее…раздражённым. Фраза была настолько неожиданной, что Тоджин невольно усомнился в своих знаниях итальянского.

— Сапоги?

— Сапоги. Резиновые. Которые носят, когда идёт дождь.

Лука слегка наклонился и похлопал себя по голени. Значит, он действительно говорил про резиновые сапоги. Тоджин машинально кивнул, но тут же опомнился.

— Нет, у меня нет сапог!

— Тогда купите две пары. Одну оставьте здесь, другую дома. Вы живёте на острове? На каком этаже?

— Подождите…а почему вас это интересует?

Лука не ответил. Просто посмотрел на него.

Несомненно, в нём чувствовалась кровь той миниатюрной, но грозной синьоры — его взгляд, такой же хладнокровный и властный, заставлял невольно поёжиться.

— Живу на острове, на третьем этаже.

— Хорошо. Если не повезёт, и вода поднимется высоко, всё на нижних этажах утонет.

«Вода поднимется?»

Да, Венеция была влажным городом, но сегодня даже дождя не было!

Лука Орсини тем временем спокойно указал пальцем в окно.

— Это сигнал тревоги Аква Альта.

* Аква Альта — это явление сезонных приливов в Венеции, при котором уровень воды в лагуне поднимается и затапливает низинные районы города, включая знаменитую площадь Сан-Марко.

— Аква Альта?

— Уровень воды поднимается.

Тоджин знал, что Венеция стоит на сваях, вбитых в болотистый грунт. Недаром её называли городом на воде.

«Но почему вдруг поднимается вода?»

По его лицу было видно, что он не понял, и Лука развернул к нему экран телефона. На нём большими цифрами было написано 130.

— Максимум 130 сантиметров. Так что, когда будете возвращаться домой, готовьтесь к неудобствам. Зимой тут всегда так.

Только тогда у Тоджина всплыли воспоминания. Когда-то, пытаясь практиковать итальянский на газетных статьях, он наткнулся на материал об этом явлении.

«Тогда это казалось чем-то далёким…»

Но он и представить не мог, что однажды сам окажется в центре этой проблемы.

Тоджин провёл рукой по лицу и пробормотал:

— Охренеть!

Неосознанно вырвавшееся ругательство Лука встретил с полным пониманием.

— Немного раздражает, да?

Сигнал тревоги не утихал, а Лука тем временем кивком указал на кабинет синьоры — похоже, ему пора было идти.

Гудение сирены, навязчиво отдающееся в ушах, делало происходящее невероятным, словно он оказался в сцене из фильма о конце света.

***

Тоджин осторожно протирал поверхность картины ватной палочкой, смоченной в специальном реставрационном растворе. Рядом уже скопилась целая гора использованных палочек.

Всё утро они с Джеммой по очереди менялись местами. В конце концов, именно она, а не Тоджин, ездила в Японию изучать реставрацию восточной живописи. Так что, как только они поняли, что каждому досталась не его специализация, стали незаметно меняться. А если Лоренцо приближался, быстро возвращались на свои места.

«Не знаешь — так учись».

Даже если Тоджин пытался возразить, указания его лысого начальника Лоренцо оставались неизменными.

Ну хорошо. Допустим, даже если он вообще ничего не знал о реставрации восточной живописи, он мог бы научиться. Но для этого ему нужно было работать рядом с Джеммой.

«А почему вы только шепчетесь, а не работаете?»

Но стоило ему начать учиться, это тоже превращалось в проблему.

Джемма, впрочем, страдала не меньше. Она ничего не понимала в реставрации масляной живописи.

В итоге всё сводилось к тому, чтобы угадывать настроение начальника и подстраиваться под него. И от этого Тоджина передёргивало ещё больше.

«Его раздирает такая зависть, что он даже себе самому вредит».

Вот таким было его мнение об этом глупом начальнике.

Но как бы там ни было, страдать в итоге приходилось ему и Джемме. К счастью, Лоренцо сейчас не было в реставрационной мастерской.

— Джемма, а у тебя дома всё в порядке?

— Сколько там говорили? 130? Это высокий уровень, но не критичный. Мой дом повыше.

Джемма ответила, разрезая бумагу. Говорила спокойно, так что предостережение насчёт сапог быстро выветрилось из памяти.

— Тоджин, пошли обедать. Что взял с собой?

— А, я сегодня не могу, мне надо уйти пораньше. Обед пропущу.

Для человека, которому сложно ориентироваться, Венеция была городом-лабиринтом. Узкие переулки, переплетающиеся между собой, могли запутать кого угодно.

Тоджин уже собрал вещи и готовился выйти, но, прежде чем уйти, снова взглянул на Джемму.

— Прости, я не так много сделал сегодня. Очистил только часть.

— Да ничего. Это из-за того, что тебя куда-то вызвали утром?

— Нет, совсем не из-за этого!

Он даже руками замахал, чтобы развеять её подозрения. Джемма, кажется, успокоилась и пожелала ему особенно радостного дня.

Тоджин вышел из реставрационного кабинета.

Согласно карте, нужный адрес находился примерно в пятнадцати минутах ходьбы от Кадорсини. Это был район, в котором он никогда не бывал, что вызывало немного волнения.

Торопясь, он быстро дошёл до главного выхода из музея и спустился вниз по ступеням.

Плеск.

— А?

Только спустя секунду он почувствовал холодную влагу, пропитывающую обувь.

Тоджин резко нахмурился и опустил взгляд.

— Да что это вообще такое…

Это была не просто небольшая лужа. Всё затопило.

Утром здесь были обычные каменные ступени, ведущие в музей. Теперь они находились под слоем воды.

Место, где ещё недавно был тротуар, оказалось полностью затоплено.

Тоджин замер и выругался.

— Да чтоб меня…

Никаких вариантов. Купить сапоги прямо сейчас было невозможно. Ждать, пока вода уйдёт, — тоже. Он глубоко вздохнул и сделал шаг вперёд.

Он пытался идти по тем участкам, где воды было меньше, но это не имело особого смысла. Обувь давно промокла, и каждый шаг сопровождался влажным чавканьем.

Бродить по незнакомым улицам в таком состоянии было не лучшей идеей. Единственным облегчением стали деревянные настилы на центральных улицах — узкие мостки, позволяющие хоть немного удержаться над водой.

Но ноги всё равно не просыхали.

Город напоминал переполненную чашу, из которой вода уже перелилась через край. Границы между каналами и улицами исчезли, придавая пейзажу странный, почти пугающий вид.

«Ну что за город…»

Тоджин вспомнил Луку Орсини, его ровный голос и жест, указывающий в окно.

Во всём этом было что-то необычное.

За каждым шагом следовал глухой плеск воды.

К счастью, добраться до места, указанного в записке, оказалось не так сложно.

«Обычный дом».

Место выглядело удивительно скромно. Тоджин нажал на дверной звонок с изображением золотого венецианского льва. Ответа не последовало. Он снова нажал на кнопку, на этот раз дольше. Изнутри раздался резкий голос:

— Просто заходи. Дверь открыта.

Вода уже успела просочиться внутрь, покрывая пол толстым слоем.

Синьора стояла на лестнице, сверху вниз глядя на него.

— На второй этаж.

Это было всё, что она сказала, указывая концом трости на тапочки, лежащие на полке у входа.

Тоджин взял их, поднялся по ступеням, снял мокрые ботинки и носки, а затем надел тапочки.

В этом городе первый этаж называли нулевым, а второй — первым.

Так что по корейским меркам он поднимался на третий.

Он огляделся по сторонам.

— Красивый дом.

Дежурная фраза. В темноте, без единого источника света, невозможно было разглядеть почти ничего.

Нулевой этаж представлял собой уютный бар. В целом, атмосфера сохраняла старинный колорит, а расставленные бутылки с алкоголем казались дорогими с первого же взгляда.

В конце зала виднелся небольшой внутренний дворик.

— Поднимайся уже.

Тоджин, испытывая лёгкое замешательство, последовал за синьорой.

На верхнем этаже интерьер оказался куда роскошнее.

Всё выглядело так, будто он оказался в стилизованном особняке европейского художника девятнадцатого века, который со временем превратился в музейную экспозицию.

Но синьора не задержалась здесь и продолжила подниматься выше.

На вершине лестницы их ждала неожиданная бронзовая дверь.

Синьора распахнула её с лёгкостью, которая не соответствовала её возрасту.

— О!

Первое, что он почувствовал — пространство резко сузилось.

— Ну, чего застыл? Проходи.

Тоджин вошёл внутрь, и только тогда понял, откуда взялось это чувство тесноты.

Фреска, покрывающая почти половину стены.

* Фреска — техника живописи по сырой штукатурке, при которой краски впитываются в поверхность и становятся частью стены.

«Из-за неё».

Как только дверь открылась, взгляд Тоджина сразу же зацепился за выцветшее голубое небо, заключённое в позолоченную раму.

Небо, облака, фигуры людей, парящие ангелы.

Свет, мрачная тень в углу, падающий демон.

Эта роспись выглядела бы уместнее в церкви, но никак не в частном доме. И всё же она производила неизгладимое впечатление.

— Это всё…

Он повернул голову — и замер.

Поразительной оказалась не только фреска.

Все стены были сплошь завешаны картинами. От пола до потолка пространство заполняли живописные полотна. Не сосчитать.

Окна скрывались за тяжёлыми плотными шторами, и единственным источником света оставались холодные белые лампы.

— Это…студия?

В углу стоял складной мольберт, стол и несколько простых художественных инструментов.

Но даже без этого атмосфера помещения напоминала мастерскую художника.

Синьора ответила легко, без промедлений.

— Была когда-то.

Воздух здесь был безупречным.

Зимой, в разгар сезона дождей, когда снаружи сгущался туман и Аква-Альта превращала город в хаос, поддерживать необходимую музейную влажность и температуру в обычном доме было почти невозможной задачей.

«На стенах только масляная живопись…»

Это было профессиональное наблюдение, но именно оно первым бросилось ему в глаза.

Здесь не было единого стиля — разные эпохи, разные темы.

— Впечатляет…

— Коллекция не из маленьких, да.

— Это всё хранится здесь? Не в хранилище?

— Это не музейные экспонаты, и вешать их особо некуда.

Пока Тоджин разглядывал эту невероятную комнату, синьора легонько стукнула его тростью.

— Осмотри всё внимательно. В каком состоянии картины?

— Только масляную живопись? Или фреску тоже?

— Только масляную.

Тоджин ожидал чего-то подобного, как только вошёл в комнату, полную полотен.

Он достал перчатки из сумки и начал внимательно осматривать картины одну за другой. Аккуратно прикасался к краям холстов, заглядывал на оборотную сторону, проверял, насколько они сохранили эластичность.

Закончив, он снял перчатки.

— Хм…нужно провести чистку всей коллекции. Холсты немного утратили упругость, а на некоторых местах краска начала отходить или растрескиваться. Потребуется закрепление слоёв. В целом, картины не в запущенном состоянии, но им требуется уход.

Если говорить проще, дело не в плохом хранении — просто время взяло своё.

Ничего серьёзного, скорее профилактика, чем масштабная реставрация.

Синьора, кажется, и так всё это понимала.

— Займись этим.

— Простите?

— Всё это.

«Всё?!»

Тоджин уставился на неё, а затем бросил взгляд на весь зал, полный картин.

Навскидку тут было не меньше пятидесяти полотен.

— Всё? Один?

— А кто ещё? Видишь тут кого-то?

— Ну, технически нет…но…сколько у меня времени?

— А за сколько ты справишься?

— Мне нужно сначала подробно изучить каждую картину. Пока сложно сказать.

— Тогда возьми три месяца. По утрам работай в музее, а после обеда — здесь. Это не срочно.

Тоджин с трудом закрыл рот.

«Это шанс?»

Если подумать, то так оно и было. В конце концов, это личный заказ самой синьоры Орсини. К тому же чистка не была чем-то особенно сложным для реставратора.

«Все картины в хорошем состоянии...»

Это даже немного разочаровывало. Чистка не представляла особой сложности, а значит, и не была чем-то, что могло бы его по-настоящему заинтересовать. Но если взглянуть с другой стороны, это всё же неплохой шанс.

Во-первых, он реже будет видеть Лоренцо.

Во-вторых, сама коллекция и этот дом — достаточно любопытны.

В таком свете его разочарование действительно выглядело избалованной прихотью.

— Тогда с послезавтра начну приходить сюда после обеда.

— Хорошо. Завтра подготовь всё, что нужно для работы.

Затем синьора добавила:

— Но, бамбино…

Хотя Тоджин ответил достаточно спокойно, похоже, что-то её не устроило.

Она оперлась на трость, глядя на него пристально.

— Ты умеешь держать язык за зубами?

— А…

Пэ Тоджин, 28 лет. Вряд ли это можно назвать солидным возрастом, но он давно жил за границей. И времена, когда тот был наивным, остались в прошлом. Поэтому прекрасно знал, что делать после таких слов.

Тоджин спокойно сунул руку в карман и нажал кнопку записи на телефоне.

Это было легко.

Запись аудио и видео — одна из функций, которой он пользовался чаще всего в своей работе реставратора. Он даже заранее настроил для них горячие клавиши.

— О чём вы говорите?

— Ты толковый, но не поэтому я доверяю тебе эту работу.

Фраза была настолько прямой, что не оставляла места для двусмысленности.

«Не болтай о том, что работаешь здесь».

Тоджин понял, но сомнений у него всё равно было много.

— Если я каждый день после обеда буду уходить в эту комнату, мои коллеги заметят.

— Можешь сказать, что нагрубил синьоре Орсини и из-за этого потерял часть работы. Можно придумать много объяснений.

Синьора пристально посмотрела на него.

— Если не нравится, тебя уволить?

— А, нет-нет! По утрам я предпочту работать в музее.

Работа только с чисткой целыми днями была бы скучноватой.

Кроме того, в музее всегда может случиться что-то интересное.

Да и в будущем в его резюме лучше будет смотреться строчка о работе в Кадорсини.

«Ладно, объяснение я придумаю, как и сказала синьора…»

Но что-то всё равно не давало покоя.

— Синьора.

— Что ещё?

— Я…

Тоджин нервно сглотнул.

— Я действительно умею держать язык за зубами, но…я не слишком доверяю устным соглашениям. Да и я иностранец. Если я вложу столько времени в реставрацию всей этой коллекции, а потом не получу оплаты, это станет огромной проблемой для меня.

— То есть держишь язык за зубами — получаешь контракт?

— Да.

— Вроде такой тихий и покладистый, а не такой уж и глупый.

То ли похвала, то ли укор. Тоджин смутился, но промолчал.

Синьора внимательно оглядела его, и от её взгляда мурашки побежали по коже.

Оценивающий взгляд не сулил ничего хорошего.

— Возьми.

Она сняла с указательного пальца кольцо и протянула ему. Тоджин автоматически подставил ладонь, и в неё упал тяжёлый предмет.

— Если вдруг не получишь деньги, продай. Это золото.

Перстень с гербом Орсини. Тот самый род Орсини, чей представитель даже стал Папой Римским.

Два льва в коронах, цветочный узор, диагональные полосы — родовой герб.

И внизу выгравировано название фамилии.

Перстень был великолепно выполнен. Он стоил десятки или даже сотни зарплат.

Такой вещи место в музее, а не на чьём-то пальце.

— Зарплата будет выплачиваться без изменений. После завершения работы я заплачу тебе ещё сверху, за реставрацию. А пока держи это при себе и верни потом обратно.

«Не могли бы просто дать контракт?»

Если он продаст это, все сочтут, что вещь краденная. Всё это совсем не было в его интересах, но лучше уж так, чем ничего.

— Буду работать изо всех сил.

Это единственный ответ, который Тоджин мог дать. Синьора едва слушала его, оставив на столе связку ключей и выйдя из комнаты. Как только дверь закрылась, его ноги подкосились. Он рухнул прямо на пол.

— Тоин, пойдём пообедаем? Я угощаю.

Джемма легонько похлопала Тоджина по спине. Он не видел причин отказываться. Работа с синьорой начиналась только завтра.

— Ладно.

Новость о том, что теперь Тоджин работает только до полудня, быстро разлетелась по реставрационной мастерской. А если верить Джемме, шёпот об этом прокатился не только по мастерской, но и по всему музею.

«Насколько же людям скучно, раз они такое обсуждают…»

Реставрационная мастерская всегда первой попадала под сокращение, когда у музея возникали финансовые трудности. Ходили слухи, что учреждение столкнулось с серьёзной нехваткой средств. Кто-то даже уверял, что Тоджина собирались уволить, но синьора проявила великодушие и позволила ему работать хотя бы по утрам.

«Да ничего не случилось, Джемма. Просто у меня заказ из Кореи, и синьора пошла мне навстречу».

Эта попытка оправдаться быстро разлетелась по музею, но никто в неё не поверил. Однако благодаря этому неловкому объяснению никто не осмеливался спрашивать Тоджина напрямую. Похоже, все предпочли уважительно принимать его «упорство» — дескать, он не поладил с синьорой, из-за чего потерял часть работы, но не сдался и продолжил держаться.

Как только они сели за столик на террасе ресторана неподалёку от музея, Джемма тут же предложила:

— Давай выпьем.

— А как же работа после обеда?

— Ой, да забей. Два апероль спритца, пожалуйста. Тоин, ты же будешь?

— Да, тоже люблю апероль.

* Апероль спритц — венецианский коктейль на основе игристого вина, который обычно подается в качестве аперитива на северо-востоке Италии. В его состав входят просекко, биттер-дижестив и содовая.

Вскоре перед ними оказались бокалы с ярко-оранжевым коктейлем и кубиками льда. Они звонко чокнулись и сделали по глотку.

В отличие от вчерашнего дня, когда город был затоплен, сегодня остались лишь небольшие лужицы — вода постепенно ушла.

Пока они перебрасывались фразами о погоде и недавнем наводнении, принесли еду. Только после этого Тоджин наконец задал вопрос, который давно вертелся у него в голове.

— Джемма, ты ведь давно знаешь всех здесь?

— Лоренцо и людей из музея? Конечно.

Она раздражённо вонзила вилку в салат.

— Городок маленький. Сразу видно, кто местный, а кто турист. Кажется, будто он величественный, но на самом деле — самая настоящая деревня. Здесь слухи разносятся с бешеной скоростью.

— Венеция — деревня?

— Так и есть. Если бы я не уехала учиться за границу, то никогда бы этого не поняла. Только пожив вне родного города, начинаешь смотреть на него иначе.

— Тогда, Джемма...

Тоджин немного замялся. На самом деле его беспокоило совсем другое.

Как только синьора Орсини вышла из комнаты, он надел перчатки и проверил как можно больше картин.

Он не был экспертом в оценке произведений искусства, но сразу понял: все эти полотна вышли из-под одной кисти. И, скорее всего, их автор — тот, кому принадлежала эта студия.

Среди известных ему имён, связанных с синьорой Орсини, была лишь одна фигура, способная получить ключи от этого места.

— Ты что-нибудь знаешь о Марисе Орсини?

— О той сумасшедшей?

Резкое замечание сорвалось с её губ само собой.

Впрочем, так о Марисе Орсини думали многие.

— Знаю не больше, чем остальные. У меня ведь есть уши, да и работаю я в сфере искусства. А ты разве совсем ничего не слышал?

— Мне нравятся её картины. Считаю, что она выдающийся художник.

— Правда?

Джемма отпила из бокала. По её выражению лица было понятно, что она с ним не согласна.

— И что ты хочешь узнать?

— Да так, просто...разные вещи.

Нельзя сказать, что все итальянцы болтливы, но Джемма явно не упускала случая поговорить.

— Синьора стала женой вдовствующего синьора Орсини. Ты наверняка слышал о ней слухи. В своё время её называли распутной музой.

Джемма не вдавалась в детали, но Тоджин и так знал, о чём речь.

Прозвища, которыми в молодости награждали синьору Орсини, даже спустя десятилетия легко можно было найти в интернете. «Распутная муза» — одно из самых мягких выражений.

«Аристократическая свинья, одержимая сексом и искусством» — в прошлом пресса не стеснялась в формулировках. Но годы шли, и теперь те же газеты, что когда-то поливали её грязью, вдруг восхищались её вкусом, называя «тигрицей Орсини». Смешно, но вполне предсказуемо.

— У синьора и синьоры Орсини двое общих детей. Одна из них — Мариса. Ну и сын.

— Отец Луки Орсини?

— Да. Откуда ты знаешь?

Тоджин заранее проверил информацию. Да и лично видел этого человека.

— Вчера я встретил Луку. В музее.

— Видел его?

— Да.

— Луку Орсини?

— Да.

— Значит, он и правда приехал…

Она огляделась по сторонам и понизила голос.

— Поговаривали, что наш Орсини-младший вернётся из Англии с поджатым хвостом. Мол собирается открыть здесь новый аукционный дом. Но ты же понимаешь, как это сложно? Даже если тут проходит Биеннале, она ведь всего раз в два года.

* Биеннале — крупная международная выставка современного искусства, проходящая раз в два года. Одной из самых известных является Венецианская биеннале, основанная в 1895 году. Это одно из важнейших событий в мире искусства, где представлены работы художников, скульпторов, архитекторов и других деятелей культуры со всего мира.

— Какой у него, к чёрту, поджатый хвост? Он же первоклассный аукционист.

— Был. Когда-то был.

Джемма нарочно сделала акцент на прошедшем времени и ещё сильнее понизила голос.

— Я слышала, он недавно продал подделку. И не абы какую, а работу Марисы. Конечно, ответственность лежит и на аукционном доме, но…сам подумай, когда родственник управляет продажами, кто там будет тщательно проверять подлинность? В общем, всё закончилось грандиозным скандалом: мол, он опозорил покойную тётю, бесчестье для семьи, и всё в таком духе. Синьору Орсини едва не хватил удар, пока она пыталась замять это дело. А уж что творилось в фонде Марисы…

— У неё есть ещё родственники?

— У синьоры Орсини есть двое сыновей от первого брака. Второй из них сейчас управляет фондом Марисы. Они с ней особо близки не были, но, как ты понимаешь, деньги есть деньги.

Мариса приносила деньги.

Желающих снять фильм о её жизни было хоть отбавляй, так что это не выглядело преувеличением. Даже несмотря на то, что критики называли её переоценённой художницей, коллекционеры без колебаний выкладывали огромные суммы за её картины.

— Я, если честно, никогда не понимала, почему Марису Орсини так превозносят. Тоин, а тебе она чем нравится?

— У неё прекрасное чувство цвета, мощная энергетика, самобытный стиль…думаю, у меня нет причин не любить её работы.

Тоджин старался говорить сдержанно.

На самом деле Мариса Орсини была его любимой художницей.

Его завораживала тревожная, почти пугающая сила её работ. Но стоило сказать это вслух, как окружающие сразу начинали смотреть на него так, будто он слишком юн и неопытен, чтобы разбираться в искусстве.

— Её хвалят только из-за самоубийства. Художники часто становятся знаменитыми, если умирают молодыми.

Джемма высказывалась слишком жёстко, и Тоджин мог бы возразить десятками аргументов, но знал: это ни к чему не приведёт. Он просто сделал ещё глоток спритца.

— Думаю, главную роль сыграла «Игра воды». Картина стоила миллиарды, а она взяла и эффектно уничтожила её перед смертью.

«Опять эта история?»

Любой поклонник Марисы неизбежно сталкивался с этими слухами.

Говорили, что накануне самоубийства она в порыве зависти разорвала картину на куски и бросила в канал.

Эта городская легенда разрослась настолько, что её уже невозможно было просто игнорировать. После её смерти десятки водолазов ныряли в канал в попытке найти хотя бы обрывки полотна. Но всё, что удалось обнаружить, — несколько неопределённых фрагментов холста голубого цвета.

— Эгоистичный поступок. Это же это была работа Батисты Соролья! Подарок синьоре Орсини.

«Игра воды».

Портрет синьоры Орсини, который в своё время подарил ей Батиста Соролья — один из величайших художников двадцатого века.

Правда, тогда её знали под другим именем — Элеонора Борца. Ей было восемнадцать, ему — пятьдесят восемь. Можно ли было назвать их странные отношения романом?

Так или иначе, даже в охваченной войной Европе их связь считалась настоящей сенсацией. Возможно, именно поэтому «Игра воды» никогда нигде не выставлялась — даже в Кадорсини.

— Ходят слухи, что она была даже лучше, чем «Блаженство и мокрая пена». Величайшая работа Батисты Соролья.

Джемма пробормотала это с явным сожалением.

Да, это была одна из тех картин, которые стали знаменитыми именно потому, что никто их не видел. А уж тот факт, что она разрушила её перед смертью, лишь укрепил репутацию Марисы Орсини как «сумасшедшей венецианки».

Как бы ни протестовали её поклонники, полностью отрицать это прозвище было сложно.

— Художник должен быть немного безумен…

— А если безумие зашкаливает и приводит к смерти?

Джемма возразила на попытку Тоджина её оправдать. Он просто промолчал.

В самом дальнем конце выставочного зала на первом этаже Кадорсини висели крупные полотна Джексона Поллока и Сальвадора Дали. За ними скрывалось небольшое помещение с узким входом — его легко было не заметить. Внутри находилась галерея Марисы, где висели только её картины.

После раннего обеда с Джеммой Тоджин зашёл туда.

«Той студией владела Мариса, верно?»

Он не мог задать этот вопрос вслух, но в этом и не было нужды — Тоджин был уверен. Именно поэтому ему захотелось снова взглянуть на её работы.

Он остановился перед своим любимым полотном. Хотя Марису нельзя было назвать малоизвестной художницей, эта галерея, вероятно из-за своего расположения, сейчас пустовала.

— Как вам эта картина?

Нет, не пустовала.

Их было двое.

— Мы снова встретились, Тоджин.

Тоджин обернулся. Перед ним стоял молодой наследник семьи Орсини.

— Каждый раз, когда мы видимся, у вас глаза, как у испуганного кролика.

«Кролика? С чего вдруг кролика?»

Тоджин почувствовал раздражение, но ничего не сказал. Губы автоматически изогнулись в вежливой улыбке.

В конце концов, он работал на их семью.

— Тоджин, как вам эта картина?

Тоджин перевёл взгляд на картину перед собой.

«Любимая моя дочь».

Одно из самых известных полотен Марисы Орсини. И его любимая работа.

На картине была изображена девочка с короткими волосами, собранными в два хвостика. Щёки пылали, глаза были полны слёз — словно у неё только что отняли конфету. Но в её выражении лица читалось не просто недовольство, а страх.

Эта тревога была отличительной чертой многих работ Марисы.

Жёлто-коричневая и пепельная палитра, множество тонких мазков, создающих текстуру кожи, бледно-зелёные глаза, словно фамильная черта семьи Орсини, — всё это резко контрастировало с простым белым льняным платьем девочки.

Картина одновременно трогала и тревожила. Запечатлённый ребёнок, ещё ничего не понимающий, но уже наполненный страхом, неуверенностью и при этом — очарованием.

— Это одна из моих любимых картин.

— Правда? Можете не притворяться.

«Ах да, он ведь её родственник».

Тоджин мысленно цокнул языком.

Он собирался оставить всё как есть и позволить собеседнику думать, что хочет. Однако последовал новый вопрос.

— Ну так что?

В принципе, было несложно понять, почему его слова сочли лестью или ложью. Люди всегда смотрели на него странно, когда он признавался, что любит работы Марисы Орсини.

«Почему, работая в сфере искусства, вы восхищаетесь этой переоценённой женщиной, когда есть куда более великие художники?» — в их взглядах читалось именно это.

Тоджин ненавидел такой предвзятый подход.

Мариса была жёсткой, но выдающейся художницей. Именно ради неё он когда-то поменял место работы, перебравшись из галереи Уффици в Кадорсини. Он надеялся, что однажды у него появится возможность прикоснуться к её картинам.

— Вы действительно думаете, что я сказал это, чтобы вам польстить?

В его голосе было отчётливое раздражение.

— Почему она вам нравится?

«Вот же упрямый».

Тоджин нарочито громко вздохнул.

— Разве аукционисты не занятые люди? У них есть время на пустые разговоры?

— Я в отпуске. Так почему же вам нравится эта картина?

— Она красивая. Девочка милая. Взгляд цепляет. Цвета мне нравятся. Композиция хорошая. В общем, мне нравится всё.

Он специально высказался просто и небрежно, будто посторонний человек, далёкий от искусства. Хотя в его словах была и доля правды.

«Мне нравится, и что вы с этим сделаете?»

Обычно люди из мира искусства приходили в лёгкий ужас от такой оценки и предпочитали не спорить дальше. Тоджин рассчитывал именно на это.

Но Лука Орсини лишь слегка наклонил голову.

— Вы считаете, что она милая?

«А разве нет?»

Тоджин посмотрел на него.

Перед ним стоял мужчина, в облике которого не было ни капли детской непосредственности.

Впрочем, даже если представить его ребёнком, в его воображении всё равно возникал маленький Лука Орсини в идеально сидящем костюме, с кривой ухмылкой на губах. Такой малыш вряд ли пил молоко из бутылочки — он, скорее, наливал его в фарфоровую чашку и, подняв мизинец, просил ещё одну порцию.

Лука Орсини, который, возможно, никогда в жизни не был милым.

А вот девочка на картине выглядела настоящим ангелом.

Её взгляд, полный тревоги и страха, как раз и делал эту картину чем-то большим, чем просто детский портрет.

— Она очень милая. Хотя мне трудно поверить, что Мариса Орсини хотела бы дочь.

Будучи незамужней и бездетной, она всё же написала картину «Любимая моя дочь».

Критики и сплетники строили догадки: возможно, в ней говорила скрытая материнская тоска, а может, она просто отразила на холсте своё детство и непростые отношения с синьорой Орсини. Хватало и теорий о том, что у неё действительно был ребёнок, но она его скрывала.

Однако самой распространённой версией оставалась та, где говорилось, что она хотела ребёнка, но в то же время панически этого боялась.

— Честно говоря, не думаю, что материнство было тем, в чём Мариса Орсини могла реализовать себя. Искусство подходило ей куда больше, чем дети.

— Она не хотела детей. Это действительно чушь.

Орсини холодно усмехнулся.

— Такой невыносимый человек, как она и материнство? Да ни за что. Это было бы катастрофой.

— Но на картине ведь написано «Любимая моя дочь».

— Ложь.

— Значит, у меня проблемы с итальянским?

— Нет. Просто у Марисы Орсини было отвратительное чувство юмора. И у неё никогда не было дочери.

Название картины состояло всего из трёх слов, но этот человек, называющий себя её племянником, полностью отрицал их смысл.

Тоджин не мог не заинтересоваться. Он любил эту картину и знал, что её истинное значение остаётся загадкой.

— Тогда кто она? Эта девочка. Мариса Орсини действительно изобразила здесь себя? Свои детские воспоминания?

— Нет. Это было не в её характере.

— Тогда, может, у неё действительно была дочь, которую она скрывала?

— О, нет. За это стоит поблагодарить Бога.

— Тогда кто же это?!

«Мы что, в двадцать вопросов играем?»

Все известные версии о картине он уже отверг, и у Тоджина просто не осталось догадок.

Раздражение нечаянно вырвалось наружу, но это вовсе не было его целью. Просто, когда ответа так и не последовало, ему почти показалось, что сейчас последует какое-нибудь надменное «Как вы смеете?!».

Но вместо этого…

— Это я.

— Простите?

— Я.

Тон был совершенно ровным. Лука Орсини изящным движением подбородка указал на картину так, будто это было нечто мерзкое, и из-за этой небрежной грации Тоджин едва не пропустил смысл его слов.

— Вы, синьор Орсини?

Тоджин чувствовал себя сумасшедшим.

Он не видел своего отражения, но был уверен: его глаза сейчас широко распахнуты в полном недоумении.

«Это ведь…возможно?»

Он перевёл взгляд с Луки Орсини на изображённого на картине ребёнка.

«Похож…или нет?»

Если приглядеться к деталям, ничего не мешало предположить, что этот ребёнок — юный Лука Орсини.

Одинаковый светло-зелёный цвет глаз. Тот же платиновый оттенок волос. Но и различий было слишком много. Волосы на картине заметно длиннее. Кожа у ребёнка намного светлее. А главное — выражение лица.

Страх, читающийся в глазах девочки, был совершенно несовместим с взглядом взрослого Луки Орсини.

Этот человек казался таким, что даже если мир разломится надвое, то он и бровью не поведёт.

А ещё…льняное белое платье.

— Вы…сменили пол?

— Нет! Даже мысли такой не было.

Тоджин задал вопрос на всякий случай, но его тут же оборвали.

— Мариса иногда говорила мне: «Будь моей дочерью». Ведь ты такой красивый.

Будто испытывая отвращение к собственным словам, Лука сморщился, словно только что сказал нечто непозволительное.

Тоджин мог понять его реакцию.

Такому высокому и крепкому мужчине, рост которого явно превышал сто девяносто сантиметров, вряд ли было приятно вспоминать, что его когда-то называли дочерью.

— Она знала, что мне это не нравится. Именно поэтому наряжала меня в эти платья. И волосы…

— А.

Если это правда, то неудивительно, что даже Лука Орсини считал её эксцентричной.

За годы жизни в Италии Тоджин освоил искусство светской беседы — как опытный интервьюер, он знал, когда поддержать разговор, когда просто кивнуть, когда вставить уместный вопрос.

Но сейчас он понятия не имел, что сказать.

— Вы в детстве выглядели как фарфоровая кукла.

Он сознательно избегал слов «милый» или «красивый», сомневаясь, что Лука оценит такой комплимент.

Не самый удачный вариант, но лучше, чем молчание.

Правда, увидев, как побледнело лицо Луки Орсини, Тоджин понял, что мог бы подобрать выражение получше.

«Я ведь ничего такого не сказал…»

Лука легко обрывал разговор, когда это было ему удобно, но теперь вдруг смерил его ледяным взглядом.

«Ну и характер».

Но Тоджин был человеком социально адаптированным.

Кроме того, он по-настоящему любил эту картину.

А Лука Орсини, вероятно, единственный человек в мире, кто знал о ней всё.

— Но почему у вас тогда было такое лицо, будто вы сейчас расплачетесь?

— Вы знаете картину Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына»?

Это полотно знакомо любому человеку, хоть немного интересующемуся искусством. Однажды увидев, забыть его было невозможно.

Тоджин кивнул.

— Так вот, проклятая Мариса Орсини показала мне эту картину и сказала: «Если будешь плохо себя вести, я съем тебя вот так».

Его безупречное лицо на миг исказилось. Всё ещё благородно, но по-настоящему человечно.

«Он что, тренируется перед зеркалом?»

— Вам не кажется, что это совсем не та картина, которую стоит показывать шестилетнему ребёнку, да ещё и использовать как угрозу?

Даже если этот вопрос был риторическим, Тоджин не мог с ним не согласиться.

«Да, точно не для шестилетнего».

Если у картин были бы возрастные рейтинги, как у фильмов или сериалов, то обезумевший мужчина, пожирающий собственного сына с уже оторванными окровавленными конечностями, явно получил бы категорию 18+.

«То есть…»

Шестилетний Лука Орсини, ангельски красивый ребёнок, стал жертвой довольно своеобразного запугивания со стороны своей тётки. Жестоко.

«Это, конечно, перебор».

Но если выбирать между великой Марисой Орсини и этим упорным и раздражающим человеком перед ним, у Тоджина не было сомнений, чью сторону принять.

— У художников бывают эксцентричные черты. Разве это недостаток?

— Ха.

Его насмешка прозвучала так, что даже немного напугала.

Мариса Орсини была мертва, а значит не могла его уволить, а вот Лука Орсини…

Опомнившись, он торопливо добавил:

— Нет, я не говорю, что она поступала правильно. Конечно, это можно назвать насилием над ребёнком. В какой-то мере…да…

— Вы и правда её поклонник.

Он даже не пытался скрыть, что видит его насквозь. После этого развернулся к нему всем телом.

— Эта картина — ваша самая любимая?

— Да.

— Даже зная, что моделью был я? Что здесь не было ни любви, ни дочери?

«А какая разница?»

— Разве я когда-то говорил, что мне нравится название картины?

Тоджин старался держаться вежливо.

В конце концов, благодаря этому человеку он теперь знал об этой картине больше, чем кто-либо, кроме самого Луки Орсини.

— То, что я узнал, никак не влияет на её художественную ценность. И уж точно не меняет моего мнения о ней. Конечно, название «Любимая моя дочь» добавляет элемент загадки, но если честно…в этой картине не так уж много деталей, по которым можно было бы узнать вас, синьор Орсини.

— Тоджин.

Когда его имя прозвучало так внезапно, Тоджин невольно вздрогнул.

«Я перегнул?»

Его проблема всегда была в том, что он понимал это слишком поздно.

«Неужели так трудно было промолчать? Чёрт…»

Он и правда старался держать язык за зубами. Но то и дело имел неосторожность ляпнуть лишнее.

— Да?

— Эта картина частично принадлежит мне.

Лука Орсини едва заметно улыбнулся.

— Я могу в любой момент выбросить её в канал.

— Простите?

— Так сказала Мариса. Она подарила мне эту картину на мой шестой день рождения.

Подарок. От одного этого слова Тоджин потерял дар речи. Лука снова кивнул подбородком на картину.

— Так что, строго говоря, эта картина не принадлежит Кадорсини. Формально её арендуют на постоянной основе, но юридически это моя собственность. Я просто передал её музею. Хотя, если честно, с самого начала мне было не жаль с ней расстаться — едва получил, тут же вручил бабушке, а она уже позаботилась о том, чтобы та оказалась здесь.

После этой истории стало совершенно понятно, почему Лука Орсини не испытывал к этой работе ни малейшей привязанности.

Но, с другой стороны, зная её ориентировочную стоимость, как можно было её не любить?

— Не ожидал увидеть такие эмоции на вашем лице.

Только после этого замечания Тоджин осознал, что рот слегка приоткрыт, и поспешно его закрыл.

Он знал, что они из разных миров. Но когда перед тобой стоит человек, выросший в семье аристократов, коллекционеров и меценатов, наследующий имя знаменитых художников, разница ощущается особенно остро.

«Другой мир...»

Они находились в одном и том же месте и времени, но если для Пэ Тоджина эта картина была музейным экспонатом, то для Луки Орсини — просто подарком от сумасбродной тёти.

Тоджин попробовал вспомнить свой шестой день рождения.

Как младший сын в любящей семье среднего класса в Сеуле, он тогда получил машинку-трансформер.

Не то чтобы это вызывало у него чувство поражения, но лёгкое изумление всё же присутствовало.

«Если родиться в такой семье, с таким наследием и ожиданиями, наверное, вырастаешь вот таким человеком».

— Каждый раз, когда я бываю в Венеции, думаю о том, как и когда лучше выбросить это раздражающее полотно в канал.

«Как мелочно! Если он так его ненавидит, мог бы просто отдать мне…»

Эта мысль почти сорвалась с его губ, но Тоджин сдержался.

В этот момент Лука слабо улыбнулся.

— Здесь ведь никого нет. Так что, думаю, сейчас вполне подходящий момент.

— Простите, что?! Минуточку!

Слова Луки Орсини оказались шокирующими. Его тон не звучал как шутка.

Тем не менее, Тоджин изобразил натянутую улыбку, делая вид, будто воспринял это как шутливый комментарий.

— Я не хочу, чтобы меня считали соучастником. Может, если уж вы решите это сделать, то хотя бы в моё отсутствие?

— Я выброшу её сам. Камеры безопасности всё зафиксируют, так почему вас вообще должны считать соучастником?

— Меня могут обвинить в том, что я не уберёг экспонат. Всё-таки я здесь всего лишь рядовой сотрудник.

— Ну, это уже не моя проблема.

Он говорил буднично и спокойно. Невыносимо раздражающе.

А выглядел настолько безупречно, что это злило ещё сильнее.

Зимнее солнце, пробиваясь сквозь огромные окна, падало под идеальным углом — как театральный прожектор, подчёркивая его лицо, словно высеченное из мрамора.

Он смотрел в окно расслабленно, как будто всё происходящее его вовсе не касалось.

«Он серьёзно? Прямо сейчас? Взаправду собирается выбросить её?»

Кадорсини, он же «Дом Орсини».

До начала двадцатого века в этом особняке действительно жила семья Орсини.

Именно поэтому здесь было так много огромных окон, чего обычно избегают в художественных музеях.

Галерея Марисы не была исключением: прямо за стеклом текла лазурная вода канала, по которой неспешно плыли гондолы.

Тоджин понял, что обязан спасти произведение искусства от уничтожения.

— Подождите…вам настолько не нравится эта картина?

— Будь вы на моём месте она бы вам нравилась?

— Не знаю. Но если вы её так ненавидите, почему отдали в аренду музею? Почему не оставили у себя, где никто её не увидит?

— Вы же не стали бы вешать у себя дома то, что вызывает у вас отвращение?

Если бы её стоимость составляла хотя бы несколько сотен миллионов, Тоджин не уверен, что отказался бы.

Но, конечно, человек с аристократической кровью никогда не поймёт подобную логику.

— Почему бы вам её не продать?

— Это вариант. Всё-таки довольно известная работа.

— Если собираетесь продавать, то вам стоит подумать о её надлежащем хранении.

— Я-то продать её могу, но…что за удовольствие получить деньги за продажу ненавистной картины?

Лука слегка наклонил голову.

В его взгляде читалась томность пресыщенного аристократа.

— Разве мне нужны такие деньги?

Шесть миллионов долларов.

* Примерно 480 миллионов рублей.

Такую сумму когда-то выручили на аукционе за одну из не самых известных работ Марисы Орсини.

Тоджин даже прикидывал, сколько лет ему нужно работать, чтобы позволить себе купить хотя бы одну её картину.

Но быстро осознал: в этой жизни ему это не светит.

А теперь перед ним стоял человек, у которого в собственности находилась одна из её самых знаменитых работ…

И он говорил, что эта сумма его не волнует.

«Если не деньги, то что тогда?»

Тоджин решил сменить стратегию.

— Вы не боитесь общественного осуждения?

Он вполне был готов стать частью этой самой общественности и запустить в него первый камень, если потребуется.

— Ну, предположим, кто-то разбил чашку, которая ему не нравилась. Разве это преступление? Не думаю, что это будет большой новостью.

— Вы действительно хотите оставить след в истории искусства таким способом?

— Я не интересуюсь историей искусства. Я всего лишь коммерсант.

«Только что говорил, что деньги его не интересуют, а теперь — наоборот?! Он же зарабатывает на продаже произведений искусства».

Тоджин с трудом удержался, чтобы не стиснуть зубы.

Ему оставалось только одно. Умолять.

— Не могли бы вы не выбрасывать её? Это моя любимая работа.

Было понятно, что это не подействует.

Лицо Луки Орсини не выражало ни капли эмоций.

«Бессердечный!»

— Вы хотите сказать, что ваша симпатия к этой картине может перевесить моё отвращение?

«А почему бы и нет?»

Количество людей, которые любили эту работу, определённо превышало число тех, кому она откровенно не нравилась.

Проблема была в том, что ненависть к ней испытывал никто иной, как сам владелец.

Рациональные и эмоциональные доводы не сработали.

Оставался только один вариант.

— Если вы действительно хотите её уничтожить, почему бы не разрезать ножом, вместо того чтобы бросать в канал?

— Вы предлагаете мне разрезать ножом мой собственный детский портрет?

Вслух это и правда звучало не слишком приятно.

Хотя, если разобраться, в чём разница между двумя этими вариантами?

Тоджин имел в виду лишь то, что реставрировать повреждённый водой холст гораздо сложнее, чем порезанный.

— Если уж вы твёрдо решили её уничтожить, то пожалуйста, дождитесь, пока я уйду.

— М?

— В конце концов, это важная картина, официально переданная в аренду музею. Она застрахована. Так что ныряльщики поднимут её со дна, а я займусь её реставрацией.

Лука внимательно посмотрел на него.

Тоджин почувствовал, как у него по спине пробежал холодный пот.

— В последнее время я только и делаю, что занимаюсь чисткой картин. Мне не помешает что-то более сложное.

Если так подумать, то его это даже устраивало.

Повреждённые водой картины требуют более сложного восстановления, а значит, реставратор дольше работает с полотном, изучая его в деталях.

Он уже собирался отойти в сторону, чтобы дать Луки возможность швырнуть холст в воду, когда вдруг заметил у него на губах лёгкую усмешку.

— Кстати…вы ведь специализируетесь на масляной живописи? Я видел вас в комнате бабушки.

— Простите?

— Мне было любопытно…как так вышло, что вы занимаетесь работами Кацусики Хокусая?

— Долгая история.

Это не было тем, чем стоило хвастаться, поэтому он не собирался это обсуждать.

К счастью, Лука не настаивал и спокойно перевёл взгляд на канал.

— Если картина упадёт в воду, её могут повредить проходящие лодки.

— Даже если она сильно порвётся, главное — найти достаточное количество фрагментов, и тогда её можно будет восстановить.

— Вы слишком уверены в себе. Хотя, насколько я видел, вы действительно неплохо справляетесь.

— Это не самоуверенность. Я просто говорю о том, что возможно, а что нет.

— Мариса не любила реставрацию. Она предпочитала, чтобы картины старели естественным путём. Если вы действительно её поклонник, разве не должны уважать её желание?

Лука смотрел на него в ожидании ответа.

«Что это? Провокация? Испытывает меня?»

Тоджин не любил поддаваться на подобные манипуляции. Но в то же время чувствовал, что должен ответить.

— Прошу прощения, но она умерла 20 лет назад. Кроме того, учитывая вашу личную неприязнь к картине, мне сложно верить в искренность этого заявления.

— Художница не хотела реставрации. Разве это не аргумент?

— Но картина уже принадлежит миру. Думаю, Батиста Соролья тоже не в восторге от того, что его работы продают аукционисты ради наживы!

Они оба занимались одним и тем же — вращались в мире искусства.

— В сравнении с этим реставрация — это хотя бы что-то этичное. Это работа на благо искусства.

— Звучит так, будто вы обвиняете меня в бесчестности.

«Ну, вообще-то, немного да».

— Я вовсе не имел этого в виду. Просто…разве не лучше, когда великолепное произведение искусства хорошо сохраняется и доступно для многих людей? В любом случае…

Лука медленно провёл по нему взглядом, разглядывая его с головы до ног.

— Если бы я мог её выбросить, то сделал бы это давно. Но не могу.

— Что?!

— Потому что это вызовет слишком много шума. Фонд Марисы поднимет скандал. Это подкосит здоровье синьоры. И семья подаст в суд. Одним словом — сплошные неудобства.

— Тогда зачем вы устроили этот спектакль?

Тоджин чувствовал, как внутри закипает злость.

«Я потратил столько сил, чтобы его убедить, а он просто играл со мной?!»

Лука хитро улыбнулся, явно наслаждаясь его реакцией.

— Было любопытно, ведь вам очень нравится эта картина.

«Ах, вот оно что!»

Он наблюдал за ним, просто чтобы посмотреть, как далеко тот зайдёт.

«Этот человек…»

Тоджин на секунду представил, как стирает с его лица эту самодовольную ухмылку.

«Вот же мерзавец!»

А ведь в голове у него даже пронеслась инструкция по аварийному восстановлению затопленных полотен — на случай, если Лука и впрямь швырнёт картину в канал.

Говорить с ним дальше не хотелось.

— Вы купили сапоги?

— Что?

— Сапоги.

Тоджин не хотел отвечать.

Но игнорировать тоже не мог.

Такова уж социальная жизнь.

— А. Да.

После вчерашнего происшествия, когда он вернулся домой с насквозь мокрыми ногами, он купил сразу три пары сапог.

Одни — чтобы держать дома.

Вторые — чтобы оставить в реставрационной мастерской Кадорсини.

Третьи — чтобы оставить в том странном доме с картинами.

Совет Луки и правда был полезным.

Но Тоджин не собирался благодарить его — не сейчас.

Вместо этого он просто отвёл взгляд, сосредоточившись на картинах.

После «Любимой моей дочери» висела «Портрет яда». После неё — «Грустный автопортрет». А дальше…

— Вы ключи больше не теряете?

— Разумеется. В тот раз, как вы знаете, я был пьян…но вообще-то…

Он тут же понял, что выдал себя — ведь ранее, в их первую встречу у музея, уверял его, что не был на той вечеринке.

«Чёрт…»

— Но вообще-то?

Лука Орсини повторил его слова.

Неторопливо. Спокойным, ровным голосом. Его глаза блеснули. Точно у хищника, который заметил добычу в траве.

По спине Тоджина пробежал холодный пот.

— Ой-ёй, смотрите-ка, обеденный перерыв уже закончился!

Сейчас Мариса Орсини и её картины были не главной проблемой.

Когда хищник замечает свою добычу, лучшее, что может сделать жертва, — надеяться на удачу и убегать.

Запах сырости.

Первая ассоциация с Венецией.

Город, где земли почти не осталось, а куда ни посмотришь — везде вода.

Из открытого окна был виден канал.

— Опоздаю.

Тоджин опустил ставни, повернулся к зеркалу и хмыкнул.

Он выглядел нелепо, но уместно.

«Тематика — традиционные костюмы, так что придётся идти в этом».

Белая маска. Чёрный плащ.

Этот наряд навязала ему Джемма, когда он наотрез отказался покупать себе что-то подобное.

— Не хочу тратиться на подобное.

Возражал он.

— Это моего брата, возьми!

Маска «Коломбина» закрывала лоб, область вокруг глаз, нос и верхнюю часть щёк.

* Маска «Коломбина» — это традиционная венецианская маска, названная в честь персонажа итальянской комедии дель арте.

У Тоджина была не плоская переносица, но, видимо, не такая высокая, как у европейцев, из-за чего маска сидела неидеально.

Он потуже затянул завязки.

Чёрный плащ с высоким воротником и длиной ниже колен придавал всему облику странное очарование.

«Я похож то ли на шута, то ли на Зорро. Неплохо».

Он заранее вбил адрес в карту и построил маршрут, но всё равно чувствовал беспокойство.

В этом городе карты почти бесполезны.

К тому же у Тоджина всегда были проблемы с ориентацией в пространстве.

Он ещё не привык к Венеции, поэтому любое передвижение по городу вызывало стресс.

«А ещё здесь полно карманников».

Чтобы добраться вовремя, ему нужно было выйти как минимум на тридцать минут раньше запланированного времени.

— Кроссовки не подойдут…

Это была частная вечеринка, и тематика — традиционные костюмы.

Конечно, у него было приглашение, за которое заплатили кругленькую сумму.

«Но вдруг меня не пустят?»

Итальянцы могли быть расхлябанными в одном, но неожиданно принципиальными в другом.

Тоджин достал пару чёрных туфель, которые надевал всего пару раз.

Он знал, что сотрёт пятки в кровь.

Но не пойти себе позволить не мог — не после всего, что ему пришлось вытерпеть от Джеммы.

«Все правда буду так одеты?»

Он ещё раз взглянул в зеркало.

— Это…нормально?

Когда он вышел из дома, то чувствовал себя крайне неловко.

Но вскоре понял, что волновался зря.

— Ничего себе…

Стоило ему попасть в более оживлённое место, как он оказался среди людей, будто сошедших с древних портретов.

Нарядные туристы и участники карнавала в масках заполнили улицы.

На их фоне его костюм казался скромным.

«В сравнении с ними я будто вообще не наряжался».

Он наконец-то смог расслабиться.

Даже в вапоретто, водном автобусе, сохранялась та же картина. Одни в масках, другие — в роскошных нарядах, а кто-то выглядел совсем обычно.

Тоджин устроился в задней части лодки и глубоко вдохнул. Дни выдались тяжёлыми из-за его коллеги.

«Проклятый лысый ублюдок…»

— А ведь всё так хорошо начиналось…

Начало работы в Кадорсини было вполне неплохим. Да, это был знаменитый музей. Но штатных реставраторов было немного.

Обычно музеи заключали короткие контракты с реставраторами-фрилансерами только по необходимости, поэтому сам факт наличия постоянной должности реставратора уже означал, что галерея крупная и солидная.

Но как бы хорош ни был музей Кадорсини, решение переехать из Флоренции в Венецию далось Тоджину нелегко.

Он искренне надеялся, что сможет поладить с немногочисленными реставраторами и многому у них научиться.

— Ты из Уффици, да? Видела твоё портфолио. Просто улёт! Надеюсь, сработаемся!

В первый рабочий день Джемма энергично протянула руку для рукопожатия и, едва Тоджин коснулся её ладони, резко притянула его к себе.

Он не успел понять, что происходит, как её щека коснулась его щеки, и возле самого уха раздался звонкий чмок. Обычный итальянский поцелуй в щёку. Конечно, в рабочих условиях это была довольно неформальная манера приветствия, но, возможно, это означало, что Джемма готова принять его тепло и непринуждённо.

— Да, спасибо. Буду рад поработать вместе.

Ответил он.

Ничего странного. Просто два лёгких поцелуя и пара добрых слов.

— А ты симпатичный!

Неожиданно воскликнула Джемма.

Тоджин даже представить не мог, что такая безобидная похвала вызовет столь бурную реакцию у её поклонника. Абсолютно никто не мог этого предвидеть.

— А разве азиаты тоже целуются в щёку?

Слова прозвучали грубо и резко. Их адресовал ему менеджер Лоренцо — тип с залысиной. Сволочь лысеющая.

— У меня на родине так не делают. Я просто подумал, здесь…

— Что? Не понимаю ни слова, у тебя произношение странное.

Не дослушав объяснения, Лоренцо развернулся и ушёл обратно на своё место.

— Ах…

Вздохнул Тоджин.

Щёки мгновенно вспыхнули от стыда. Ничего приятного в том, чтобы услышать критику своего произношения на новом рабочем месте, не было. Джемма тихо пробормотала:

— Он что, совсем больной?

И плечи Лоренцо слегка вздрогнули. Именно с этого момента Тоджин и стал объектом его откровенной неприязни.

— Моя специализация и область реставрации — это масляная живопись…

— И что?

— Просто Джемма сказала, что она занимается восточной живописью, и я подумал…

— Джемма сказала?

Тоджин слегка кивнул, и Лоренцо мгновенно вскинул на него свои выпученные глаза.

— Разве вам обязательно болтать во время работы?

— Нет, мы совсем не болтали, я просто хотел объяснить…

— Менеджер здесь я, а не Джемма. Ты ведь кореец, разве нет? Всякие там азиатские штучки — это же по твоей части.

— Нет, это не совсем…

Тихо попытался возразить Тоджин.

Людей, не способных отличить Корею от Китая и Японии, в Европе хватало с избытком, и удивляться тут было нечему. Тоджин привык пропускать это мимо ушей и не обращать внимания, но нынешняя ситуация выходила за рамки простого недоразумения.

Раз он азиат, то должен интуитивно разбираться в восточной живописи? Абсурд. Всю жизнь он занимался исключительно реставрацией маслянных картин — с чего вдруг он должен знать, как обращаться с тончайшей рисовой бумагой? Разве навыки и знания приходят по наследству вместе с местом рождения?

— Послушайте, я ведь...

— Не умеешь — научишься. Это срочное поручение.

— Лоренцо, вы серьёзно?

Не выдержала Джемма.

Однако её вмешательство лишь усугубило ситуацию. Стоило ей встать на защиту Тоджина, как лоб Лоренцо тут же пошёл буграми от раздражения.

— Джемма, даже не думай ему помогать. Ты прекрасно знаешь, что у нас не хватает людей.

— А когда их в реставрационном отделе было достаточно?!

Тоджину было приятно, что Джемма вступилась за него, но это никак не облегчало его положения. Он торопливо посмотрел на неё и отрицательно мотнул головой, но было уже поздно.

Дальше начался настоящий кошмар: просьбы, уговоры, жалобы, протесты и тщетные попытки что-то доказать.

На проклятого лысеющего расиста ничто не действовало. Итальянца, одновременно погрязшего в любви и ревности, нельзя было вразумить никакими доводами.

Поначалу Тоджин старался держаться от Джеммы подальше. Каждый раз, когда она пыталась о нём позаботиться, Лоренцо психовал, и после этого Тоджину прилетали задания исключительно по восточной живописи.

Он был не дурак и сразу понял, откуда ветер дует. Из-за ревности Лоренцо рабочий процесс превратился в ад.

И вот недавно Джемма сунула ему приглашение на закрытую вечеринку.

— Сходим повеселиться и запостим фотки. Пусть позлится.

— Что?

— Этот лысый козёл постоянно следит за моими соцсетями. Пусть увидит и бесится. Заодно отдохнёшь.

Тоджин не сразу понял, о чём речь, но постепенно до него дошло. Джемма не просто извинялась за идиота-менеджера — она пыталась хоть как-то помочь.

Если бы Лоренцо не так сильно доставал его, Тоджин ни за что не пошёл бы на такое. Но теперь ему стало всё равно. План был прост: сходить на закрытую вечеринку, повеселиться как следует, а затем выложить совместные селфи, чтобы Лоренцо захлебнулся от собственной желчи. Пусть увидит и позлится от души.

«Пусть понервничает, скотина».

Подумал Тоджин с едва заметной улыбкой.

— Ты хочешь, чтобы я перебрался туда? Но как? Переплыть, что ли?

Главной проблемой внезапно оказался не Лоренцо, а карта. Место вечеринки было прямо за каналом, буквально рукой подать, вот только моста поблизости не наблюдалось. Тоджину пришлось искать переход через воду и одновременно с этим отвечать на сообщения Джеммы.

[Я почти на месте.]

Написал он, наконец отыскав путь, но тут же получил сообщение от Джеммы:

[Где?]

Тоджин отправил короткое сообщение:

[Пытаюсь обойти канал, заходи без меня.]

Ответ от Джеммы пришёл мгновенно:

[Да ладно, не торопись. Без тебя не начнём.]

Из-за карнавальных толп Венеция казалась лабиринтом, и Тоджин был вынужден сделать внушительный крюк, чтобы пересечь канал. Когда он наконец добрался до места, прошло уже двадцать минут с последнего сообщения.

Оказавшись внутри, Тоджин первым делом схватился за телефон:

[Я тут. Джемма, во что ты одета?]

Пока он ждал ответа, оглядывая помещение, его дыхание сбилось.

Это оказалась не просто вечеринка. А словно кто-то открыл дверь в прошлое, в эпоху барочного великолепия. Свет сотен свечей мягко лился из огромных хрустальных люстр, отражаясь в позолоте и зеркалах. Женщины с белоснежными париками, уложенными в замысловатые, высокие причёски, и в платьях такой невероятной ширины, будто под их юбками прятался целый мир, легко скользили по залу. Откуда-то из глубины звучала живая музыка — оркестр, одетый в костюмы той же эпохи, играл что-то нежное, волнующе-праздничное.

Каждая деталь здесь буквально кричала о роскоши и праздности. В полумраке, создаваемом свечами, можно было с лёгкостью спрятать своё смущение и открыто наслаждаться атмосферой. Отовсюду доносились смех, весёлые разговоры и приглашения к танцу.

Это был совершенно иной мир — сверкающий и недосягаемый.

«С ума сойти!»

В растерянности он перехватил официанта и взял с подноса первый попавшийся бокал, сразу сделав большой глоток. Сладко, терпко, обжигающе. Тоджин всё никак не мог поверить, что это происходит с ним по-настоящему.

Оповещение о сообщении отвлекло его:

[Я рядом с баром в холле.]

Тоджина слегка покачивало от выпитого, он потерял счёт бокалам, но бара не видел. Он сощурился, пытаясь разглядеть указанный холл, но тщетно. Ещё пара глотков алкоголя, и только потом до него дошло, что здесь больше одного бара.

«Отлично. И куда теперь идти?»

Растерянно подумал он, вливая в себя уже неизвестно какой по счёту бокал.

Тоджин осторожно пробирался сквозь толпу, стараясь держаться незаметно и избегая соблазна сократить путь через танцующих в центре зала. Ему то и дело приходилось мягко отталкивать игривые руки, норовившие схватить его за пояс или рукав. Стоило ему преодолеть одну волну людей, как тут же появлялась следующая, будто он угодил в бесконечный лабиринт из масок и праздничных костюмов.

Один зал сменялся другим, и везде царила одинаковая атмосфера — шум, веселье и танцы. Залаченные парики, высоченные причёски, маски, за которыми невозможно разобрать лиц. Всё мельтешило, растворяясь в алкогольном тумане. Найти Джемму среди этих людей было практически невыполнимой задачей.

«Ой, я разве уже не проходил здесь?»

Промелькнуло в голове у Тоджина.

Наконец он заметил лестницу, ведущую наверх. Обычно проход туда был закрыт, судя по красной бархатной ленте, валяющейся на ступенях, но сейчас преграды не было.

«Может, она наверху?»

Тоджин, с трудом сфокусировавшись на экране телефона, кое-как набрал сообщение:

[Джемма, ты наверху?]

Всё вокруг казалось нечётким, ускользающим.

Ответа не последовало.

Тоджин с сомнением посмотрел на лестницу. Внимание привлекла красная верёвка, которая явно должна была преграждать путь.

— И правда можно подниматься?

Спросил он вслух сам себя.

Но пока он задумчиво стоял у лестницы, за спиной внезапно прозвучал чей-то низкий, глубокий голос:

— Думаете подняться наверх?

Тоджин резко обернулся. Перед ним стоял высокий, невероятно элегантный мужчина. Белоснежная рубашка, идеально сидящий тёмный жилет, роскошный сюртук, широкий треугольный головной убор, закрывающий часть лица, и маска, скрывающая все черты, кроме чувственной линии губ. Его внешний вид идеально подошёл бы для роли кавалера самой Марии-Антуанетты.

«Какой высокий».

Отметил про себя Тоджин. Сам он был ростом 178 сантиметров, и ему приходилось задирать голову вверх, а значит, незнакомец был выше его не меньше, чем на 10 сантиметров.

Тёмная, промозглая венецианская зима словно исчезла — сейчас перед взглядом Тоджина были только ярко-зелёные глаза незнакомца, мерцающие, словно отражая летнее солнце. На миг он даже забыл, где находится.

— Так вы хотите подняться наверх один?

Вновь прозвучал низкий голос.

Было непонятно, действительно ли у мужчины такой глубокий тембр или он звучал приглушённо из-за маски.

— Да, я один.

Ответил Тоджин, наконец, придя в себя.

— Может, поднимемся вместе?

— Ах…

Лестница выглядела длинной и крутой, и предложение незнакомца прозвучало кстати. В конце концов, лучше подняться наверх с кем-то, чем в одиночку взбираться по этим ступеням, задыхаясь от усталости.

Тоджин подумал, что ничего плохого в компании нет. А если возникнут неприятности, будет гораздо спокойнее иметь рядом кого-то ещё.

Однако в голосе мужчины вдруг мелькнула странная нота неуверенности — так, словно он сам сомневался в своём же предложении. Удивлённый, Тоджин поднял голову и внимательно посмотрел на него.

«Интересно, почему?»

Тоджин машинально кивнул, соглашаясь, но всё ещё пытался понять, не сказал ли он чего-то лишнего. Вроде бы обычный разговор, пара нейтральных фраз, однако в голосе мужчины было что-то неопределённое и настораживающее. Тоджин попытался убедить себя, что это ему просто кажется.

Ступени лестницы оказались высокими и неудобными, и он уже собирался мысленно пожаловаться на отсутствие лифта или хотя бы какого-то подъёмника, когда из глубины зала к ним с лязгом приблизилась фигура в металлических доспехах. Учитывая, что на нём был тяжёлый костюм и в руке металлическое копьё, человек двигался неожиданно быстро.

— Эй, господа, предъявите ваши билеты.

Раздалось приглушённое эхо из-под шлема.

Тоджин уже полез было в карман за билетом, как незнакомец рядом с ним опередил его и уверенно показал свой. Человек в доспехах, глядя сквозь узкие щели шлема так, что сложно было понять, видит ли он вообще что-то, бегло осмотрел билет и одобрительно кивнул.

— Можете идти.

Билет незнакомца был какой-то необычной формы, совсем не похожей на билет Тоджина.

«Может, у него VIP-пропуск?»

Едва он задумался об этом, как забыл обо всём сразу: мужчина повернулся и жестом предложил ему подняться первым.

— Если нужно, держитесь за меня.

— Что?

Переспросил растерянный Тоджин, подняв взгляд. Он неуверенно взглянул на белоснежную маску незнакомца, подумав, что, возможно, ослышался, и поспешно отвёл глаза. Рука мужчины была протянута вперёд, будто предлагая ему опору.

Ступени хоть и оказались крутыми, но не настолько узкими, чтобы нуждаться в поддержке. Тем не менее незнакомец по какой-то причине приблизился ещё ближе и шёл теперь бок о бок с Тоджином.

Вдруг из-под маски раздался звук, похожий на тихий смех.

— Почему вы смеётесь?

Не удержавшись, спросил Тоджин.

— Просто забавно.

Последовал неспешный ответ, снова с едва уловимой усмешкой.

— Что именно?

— Ничего особенного.

Тоджин почувствовал себя неловко. Из-за того, что лица мужчины не было видно, казалось, будто его собеседник насмехается над ним.

«Может, я что-то неправильно сказал? Неужели я так плохо говорю на итальянском?»

Промелькнуло в голове.

Произношение у него, конечно, было не идеальное, но время, когда он переживал по поводу этого, давно прошло. Тоджин незаметно взглянул на мужчину в маске.

Тот смотрел прямо на него. Нет, не в глаза. Взгляд был чуть ниже — словно что-то привлекло его внимание на щеке Тоджина. Подобные взгляды были для него не в новинку. Не прошло и секунды, как рука в белой перчатке медленно потянулась к его лицу и осторожно коснулась подбородка, слегка приподнимая его.

— У вас тут на щеке…

— Это родинка.

Поспешно ответил Тоджин.

Но мужчина уже успел осторожно провести пальцем по его щеке, прежде чем Тоджин смог его остановить. Родинка была небольшой и лучше заметна в профиль, и всё же периодически находились те, кто так настойчиво стремился её потрогать.

Пальцы тут же элегантно соскользнули, словно хозяин руки только что осознал, что повёл себя невежливо.

— Простите за мою бестактность.

— Если понимаете, что это некрасиво, лучше впредь так не делать.

Спокойно ответил Тоджин, потирая щёку.

В ответ он ожидал услышать хотя бы краткое «понял» или «извините». Но мужчина молчал. Ни смущения, ни извинения — лишь гладкая белая поверхность маски и сверкающие зелёные глаза, смотрящие прямо на него. Тоджин вдруг встретился с этим пристальным, изучающим взглядом.

— Вам нравится носить маску?

Неожиданно спросил незнакомец.

— Сказали же, что без неё не пускают. Всё-таки карнавал.

— А вам не любопытно, как я выгляжу без неё?

Вопрос мужчины был совершенно неуместен и настолько внезапен, что Тоджин растерялся. Всего несколько фраз, короткий подъём по лестнице — и вот уже мужчина ведёт себя так, словно между ними возникла какая-то особая связь.

«А почему меня вообще должно это волновать?»

Тоджин родился и вырос в Сеуле, городе, где лишний интерес незнакомцев чаще вызывал тревогу, нежели симпатию. Даже спустя несколько лет жизни в Италии, он никак не мог привыкнуть к столь бесцеремонной открытости итальянцев.

Хорошо ещё, что маска скрывала его недоумённое выражение лица, ясно выражавшее «не знаю, о чём ты думаешь, но твоя внешность меня совсем не интересует».

— Или для вас подобное не имеет значения?

— Нет…а что, вам-то интересно, как выгляжу я?

— Немного.

— Почему?

— Потому что мы поднимаемся наверх вместе.

Произнёс мужчина так, словно это объясняло всё на свете.

«И что теперь?»

Ответ был настолько нелепо романтичным, что Тоджин даже замер от удивления. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова сомкнул его, решив, что слова здесь бессмысленны.

Но и на этот жест последовала очередная реплика незнакомца:

— У вас пухлые губы.

— Я в курсе, спасибо. Всё-таки это мои губы.

— Они притягивают взгляд.

Диалог приобретал абсурдный оттенок. Чтобы не выпалить грубое «Простите, и что мне с этим делать?», Тоджин крепко стиснул зубы.

Казалось, мужчина просто не мог жить, не перечислив вслух каждую особенность его внешности. Тоджин уже жалел, что вообще согласился подняться наверх вместе с ним.

Схватившись за перила, он ускорил шаг, почти бегом преодолевая оставшиеся ступени. Сделать это было нелегко — алкоголь всё ещё кружил голову.

Наверху оказался длинный коридор, в конце которого располагался просторный бар и несколько дверей. Задумавшись, за какой из них может быть Джемма, Тоджин вдруг услышал голос мужчины:

— Может, принести вам что-нибудь выпить? Любите беллини?

* Беллини — алкогольный коктейль, изобретённый в Венеции. Представляет собой смесь игристого вина и персикового пюре.

— Да.

Коротко ответил он.

В конце концов, не было причин отказываться от бесплатного напитка. Пока мужчина направлялся к барной стойке, Тоджин двинулся к ближайшей двери.

— Найти Джемму, сфотографироваться, пойти домой.

Он механически пробормотал свои задачи и толкнул массивную тяжёлую дверь.

— А?

Тоджин застыл на месте.

Если попытаться описать увиденное...это был в точности один из знаменитых сюжетов Иеронима Босха.

«Сад земных наслаждений».

Под ослепительным светом хрустальной люстры в золотом зале первым, что приковало к себе его взгляд, были...ягодицы.

Да, чьи-то ослепительно белые ягодицы.

Причём не одни, а десятки!

Он постепенно осознал, что все вокруг обнажены. Что тела переплетаются, скользят друг по другу, изучая каждый изгиб ладонями и языками. Единственной деталью, скрывавшей хоть что-то, были маски.

— Иди сюда, зефирка!

Те, кто оказался ближе к двери, тяжело дыша, потянулись к нему, не разрывая тесного переплетения своих тел.

Тоджин рефлекторно попятился назад. То, что открылось его взору, оказалось большой неожиданностью. Если бы не столкновение с кем-то позади, он, возможно, просто осел бы на пол.

— Вам нравятся такие вещи?

Перед ним стоял тот самый мужчина в белой маске. Он невозмутимо протянул Тоджину коктейль.

— Если вы с самого начала хотели попасть сюда…

— Нет! Вовсе нет!

Судя по их разговору, увиденное не было плодом его фантазии.

В горле внезапно пересохло. Абсурдность происходящего вызвала приступ нервного смеха.

Тоджин одним глотком осушил бокал.

«Не может быть, чтобы все комнаты были такими. Просто не может».

Обессиленный, он кое-как дотянулся до следующей двери и толкнул её. Внутри было темно, но, по крайней мере, обстановка выглядела относительно нормальной. Разве что…

В самом центре комнаты висели огромные секс-качели!

— А-а-а…ух…

Их кто-то раскачивал. С каждым движением разносились отчаянные стоны.

Рука Тоджина соскользнула с дверной ручки. Стоявший позади мужчина подхватил дверь, не давая ей захлопнуться.

— Вы собираетесь войти?

— Ч-что? Нет! Вы с ума сошли? Нет! С какой стати вообще!

— Я тоже предпочитаю делать это вдвоём.

Мужчина медленно убрал свою руку, позволяя двери закрыться.

Слова, которые Тоджин только что услышал, эхом отдались в голове.

«Я тоже. Предпочитаю. Делать. Это. Вдвоём…»

Его глаза округлились.

«Тоже? С кем он себя объединяет?»

Слегка заторможенный от алкоголя мозг внезапно забил тревогу.

Рыцарь в латах у входа, проверявший билеты.

Вопрос о спутнике, который показался тогда странным.

Любопытство незнакомца, который будто намеренно тянул время.

Мелкие детали, которые он проигнорировал, теперь складывались в цельную картину.

«Верхний этаж…для таких вещей. Для…подобного рода…развлечений…»

Как только Тоджин это осознал, в его голове раздался воображаемый вой сирены.

— На этом этаже есть несколько небольших баров.

Мужчина перед ним говорил спокойно, сдержанно, даже изящно.

Совершенно не вяжущаяся с обстановкой утончённость.

Тоджин молча смотрел на своего вынужденного спутника, который, должно быть, ожидал, что они вместе займутся чем-то подобным.

«Я в маске! Вы же даже не знаете, как я выгляжу…»

Этот запоздалый протест в его голове звучал нелепо.

Тоджин и правда не знал, куда попал. Если он скажет, что искал подругу и хотел всего лишь сделать фотографию с ней, ему вообще поверят?

— Но, эм…я ведь…мужчина.

— Вы думали, я этого не знаю?

Знал.

И ему было всё равно.

Что ж…это было вполне ожидаемо.

Тоджин мог бы просто сказать, что не знал, куда попал. Если объяснит всё как есть, это не должно вызвать непонимания. Скорее всего, они бы разошлись, обменявшись неловкими улыбками и, возможно, даже вежливо пожав друг другу руки.

— Могу я попросить ещё один бокал? Пожалуйста.

Только вот между попыткой спокойно всё разъяснить и желанием просто выбраться из этой ситуации язык, пропитанный сладким беллини, выбрал второе.

Не самый порядочный вариант, конечно.

Мужчина кивнул и направился к бару.

И едва Тоджин это увидел, то со всей возможной скоростью бросился к лестнице.

Он прекрасно понимал, что это подло.

Но почему-то совершенно не чувствовал себя виноватым.

Может, достаточно просто спрятать лицо под маской, чтобы угрызения совести рассеялись?

Непередаваемое чувство освобождения охватило его.

«А?»

Он рванул так быстро, что в следующий миг ступени исчезли из-под ног.

Тело взлетело в воздух.

Перед глазами бешено закружилась длинная лестница.

Тоджин зажмурился.

«Вот так я и умру? Только бы не сломать шею. И желательно не руки — без них я не смогу работать…»

Странно, но мысли тянулись на удивление долго.

А потом…его тело резко накренилось назад.

Он был уверен, что грохнется вниз.

Но вместо этого спиной врезался во что-то твёрдое и огромное.

— Вы сейчас пытались сбежать?

— Ч-что? Я…эм…нет!

Разумеется, это был он. И теперь Тоджин буквально оказался у него в объятиях.

— Если не сбегали, то что же?

— Эм…ну…это…

Тоджин лихорадочно перебирал в голове возможные объяснения своему слишком очевидному побегу.

Открывал рот, закрывал, снова открывал…

Но в итоге просто промолчал.

Зелёные глаза мужчины были слишком близко.

— Я похож на человека, который будет принуждать кого-то?

Как он должен был на это ответить?

«Ты в маске. Я не вижу твоего лица. Как мне знать, какой ты человек?»

Тоджин сдержался и ничего не сказал.

С трудом он отстранился.

— Если это так, то…хорошо. В любом случае, это…правильный подход.

Тоджин тяжело вздохнул. Он сказал всё, что хотел.

— Спасибо вам!

Парень развернулся и на этот раз схватился за перила, осторожно спускаясь по лестнице.

За его спиной раздался короткий смешок.

Уже покидая зал, он набрал Джемму раз пять. Бесполезно.

[Я ухожу.]

Он едва не добавил оправдание — что устал, что неважно себя чувствует — но передумал.

Всё, что произошло на этом чёртовом вечере, казалось, было её виной.

Если там, наверху, был подобный «клуб», она могла бы его предупредить.

— Чёрт.

Выйдя на улицу, он облегчённо вздохнул, когда порыв ночного ветра ударил в лицо.

Наконец-то ясность в голове.

Оставалось только понять, как добраться домой.

Телефон почти сел, но он успел вбить маршрут. Ближайшая остановка водного автобуса была не так уж далеко.

— А…

Деревянный пирс оказался совершенно пустым.

Тоджин стянул туфли.

Они были почти новые, и на пятках натёрлись болезненные мозоли.

Он сел на край пирса, свесив ноги.

«Вот это был вечер!»

В голове вспыхнули сцены, от которых он успел отмахнуться в горячке.

«Алиса в Стране чудес, но в извращённой версии…»

Если рассказать кому-то о том, что он видел, поверят ли?

Тоджин усмехнулся.

Хорошо ещё, если не примут за какого-нибудь извращенца с буйной фантазией.

«Отличное завершение дня, м-да уж…»

Он увидел то, чего никогда не хотел видеть.

«Ещё этот тип в белой маске…»

— В этом городе у меня ничего не выходит.

Он пробормотал это, сам того не осознавая. И только спустя мгновение понял, что это чистая правда.

С первого же дня всё пошло не так.

Сначала — неполадки с начальством, из-за которых он теперь занимается восстановлением восточной живописи, которой никогда раньше не касался.

Затем — то, что произошло сегодня.

А ещё эти переулки-лабиринты, из которых невозможно выбраться.

«Вот во Флоренции всё было иначе».

Любой новый город по началу кажется чужим. Но там он хотя бы понимал, как с этим справляться. Здесь же…

«Просто не моё. Совсем».

Неужели можно настолько не подходить городу?

Место, ради которого люди тратят деньги и время, город, о котором снимают фильмы, очаровательный, великолепный…

А ему казалось, что Венеция просто взяла и врезала ему по затылку.

— Чёрт…

Тоджин задумался.

Когда же это было? Лет шесть-семь назад? Нет…восемь?

Он уже бывал в Венеции, когда в детстве путешествовал с семьёй.

Ему и тогда не понравилось.

Прошло столько лет, а он до сих пор помнил жаркое, сухое лето.

Только в тот день шёл дождь.

Сам он этого не запомнил, но родители рассказывали, что тогда он заблудился, устроив переполох.

«Ну вот. Оказывается, мы с этим городом просто несовместимы».

Неожиданно накатила обида.

Ночь была глухая и тихая. Канал чёрным зеркалом отражал разбросанные оранжевые блики фонарей. В воздухе стоял солёный запах воды.

— Венеция, ты что, меня ненавидишь, а?!

Прозвучало это наполовину от злости, наполовину от опьянения.

Он не хотел, чтобы его считали хулиганом, поэтому выкрикнул не слишком громко. И на корейском — на случай, если кто-то услышит.

Стало чуть легче.

— Эй, вы…

Его сердце едва не выпрыгнуло из груди.

Смущение оттого, что кто-то его услышал, было второстепенным. Гораздо сильнее волновало другое — голос показался ему смутно знакомым.

«Лучше бы это оказались какие-нибудь расисты, а не бандиты».

Промелькнула мысль.

С такими он хотя бы знает, как иметь дело.

— Простите. Я не знаю, как могу к вам обращаться.

Поворачиваясь, Тоджин чувствовал себя скрипучим роботом. На другом конце пирса стоял человек, словно сошедший с картины эпохи рококо, с белой маской на лице.

* Рококо — это стиль искусства и архитектуры восемнадцатого века, зародившийся во Франции. Он отличается изяществом, плавными линиями и светлыми пастельными тонами. В картинах и зданиях эпохи рококо много орнаментов и изящных деталей.

Он двинулся к Тоджину.

Когда между ними оставалось шагов пять, мужчина сорвал с себя маску.

Надменно-аристократичное лицо с гладкой кожей, будто высеченное из мрамора.

«Почему мне кажется, что я его уже видел?»

Хотя такие черты встречались редко, в них было что-то смутно знакомое.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга…»

Это ведь Лев Толстой сказал?

«Может, и красивые лица похожи друг на друга?»

Эта мысль мелькнула у него в голове, но тут же показалась абсурдной. Красота бывает разной, но этот человек явно выходил за рамки обычной привлекательности.

«Актёр? Или модель?»

Тоджин редко смотрел итальянское телевидение, но эта догадка звучала разумно.

— Вы до сих пор в маске.

На вечеринке Тоджин заметил у него под шляпой платиново-светлые волосы, но решил, что это парик. Всё-таки в Италии чаще встречались брюнеты. Однако теперь, когда он снял треуголку, сомнений не оставалось — это был его настоящий цвет.

Мужчина небрежно провёл рукой по спутанным прядям.

— Не душно вам?

Собеседник и без того был высоким, а Тоджин сидел, так что, глядя на него снизу вверх, вскоре ощутил неприятное напряжение в шее. Он отвернулся и уставился в воду канала.

Видимо всё ещё оставался пьян — его лицо запылало жаром.

— Карнавал ведь не подошёл к концу.

— Отличное оправдание, чтобы спрятать лицо.

Тоджин чувствовал себя неловко рядом с таким красивым человеком, который к тому же вдруг заговорил с ним.

Он никогда особо не задумывался о своей внешности. Иногда слышал, что выглядит симпатично или мило, но не придавал этому значения. Он не считал себя заурядным, но и красавцем тоже.

Парень потуже затянул завязки своей маски.

Мужчина сел рядом. Это было неуютно.

— Что вы тут делаете?

— Жду вапоретто, собираюсь домой.

Одна бровь мужчины изогнулась. Тоджин не знал, что вызвало такую реакцию, но, по крайней мере, теперь мог видеть выражение его лица, больше не скрытое под маской.

— Сколько вы сегодня выпили?

— А?

— Я имею в виду алкоголь.

— Я…немного.

— Значит, пить вы не умеете.

Мужчина тихо рассмеялся и почему-то этот звук отозвался в Тоджине странным волнением.

— Вы тоже ждёте вапоретто?

— Нет.

— Тогда зачем сидите здесь со мной?

Мужчина не ответил. Просто смотрел на него. И тут Тоджин его вспомнил. Он ведь поднялся с ним на второй этаж!

«Вот чёрт…раз он поднялся туда со мной, то находит меня сексуальным?»

Он отвёл взгляд, не желая смотреть собеседнику в глаза.

— Что вы кричали недавно?

— Что?

— Что-то на корейском…

— А?

— Вы кричали в пустоту.

Мужчина повторил его слова с поразительно точным произношением.

«У него хороший слух».

Тоджин скрипнул зубами.

— Что-то на другом языке…

— Я сразу понял, что вы азиат.

Тоджин нахмурился. Маска закрывала его лицо, так как же этот тип догадался?

Мужчина, уловив это недоумение, медленно обвёл пальцем в белой перчатке воздух перед его лицом, очерчивая круг.

— Вы ведь не полностью скрыли лицо. Глаза видно. Теперь, вблизи, я хорошо вас разглядел.

— А…

— Так что это значит?

Мужчина с зелёными глазами был настойчивым до неприятного.

В это время вапоретто ходили раз в двадцать минут, а то и раз в час. Гробовая тишина была хуже неловкого разговора, так что Тоджин всё же решился ответить.

— Вы местный?

— Венецианец. А что?

— Ну, если сказать местному, что Венеция отвратительна, ему это вряд ли понравится.

— Кажется, вы только что именно это и сказали.

Тоджин с запозданием кивнул. Виноват был алкоголь. Тот крепкий, тёмный напиток, с которого он начал вечер. Тело горело, а мысли путались.

— Вы не похожи на местного. Вы не говорите на местном диалекте.

— Венеция — мой родной город.

— Ну и всё тогда! Считайте, что это замечательный, единственный в мире город на воде.

— Выкладывайте как есть. Я не так уж привязан к Венеции, поэтому и не задерживаюсь здесь.

Когда ругаешь своё родное место — это одно. Когда это делает кто-то другой — совсем другое.

Но Тоджину некуда было выплеснуть то, что у него накопилось на душе.

Друзья из Флоренции, скорее всего, посоветовали бы вернуться. Семья в Корее — тем более. Они бы просто сказали:

«Приезжай!»

Но именно эти слова он слышать не хотел.

— Вы когда-нибудь чувствовали, что город вас отвергает?

Почему он вдруг стал говорить это первому встречному? Наверное, потому что тот сказал, что и сам не привязан к Венеции.

— Я приехал сюда, желая реализовать себя. Но это самый промозглый и суматошный город в мире. Честно. Слишком странный, неудобный. Все говорят, что он потрясающий, и знаете, в каком-то смысле я согласен. Но…мне кажется, он совершенно не для меня.

Тоджин продолжал смотреть на канал.

Ночью колеблющаяся гладь воды казалась ему красивой.

Он чувствовал взгляд мужчины на своей щеке. Но тот не вставлял ни слова — и это было даже к лучшему. Как будто он просто говорил в пустоту, не задумываясь о том, какое впечатление производит.

— Все спрашивают, зачем я тут торчу, ведь у меня есть куда вернуться. Но знаете…

Тоджин вдруг вспомнил поговорку.

«Если монаху не нравится храм, нужно покинуть его».

Он тяжело вздохнул.

«Но монаху ведь тоже тяжело! Разве может он так просто взять и отказаться от всего?»

— И потом, монах…может, он хочет поладить с храмом, да?

— Монах? Храм?

Мужчина переспросил, и Тоджин осознал, что мысли в его голове и слетавшие с губ слова окончательно спутались.

Но объяснять ничего не хотелось. Он уже выплеснул то, что давно копилось. Теперь ему оставалось просто лечь на спину и расслабиться, так он и сделал.

Не успел Тоджин насладится минуткой покоя, как чья-то большая рука крепко схватила его за предплечье.

— Вставайте. Хоть сто лет ждите, вапоретто тут не остановится.

— Что?

— Здесь нет остановки. Не знаю, как вам удалось перепутать. Я вас провожу до ближайшего причала.

— А!

Теперь в голове у него прояснилось. Он просто сел не там. Здесь не было никакой остановки — только небольшой деревянный пирс для лодок. Всё равно что в Корее ждать автобус посреди дороги, безо всякого знака или указателя.

— Просто скажите, где он, и я доберусь сам.

Тоджин быстро вытащил телефон.

Экран был чёрным.

Полностью разряжен.

Мужчина взглянул на него с выражением:

«И что теперь будешь делать, дурачок?»

Когда Тоджин замешкался, тот сунул руку в карман и достал что-то.

— Если согласитесь, чтобы я вас проводил, получите это.

На его широкой ладони лежало несколько ключей, в том числе от квартиры Тоджина.

Те самые ключи, которые должны были быть при нём.

Ошеломлённый, Тоджин тут же принялся ощупывать свои карманы.

Они были пусты.

— Без них вы домой не попадёте, верно?

— Подождите. Где вы это взяли?

«Чёртовы ступени!»

При падении он уронил связку ключей и даже не заметил этого. Потом сидел в каком-то странном месте, ожидая вапоретто, и вёл себя как тупица.

Уши Тоджина покраснели. Он попытался выхватить ключи, но мужчина оказался ловчее. Его пальцы сжались в кулак, пряча находку, а на лице мелькнула улыбка.

— Значит, решено!

Тук.

Мужчина слегка ударил сжатым кулаком по деревянному настилу пирса. Совершенно незначительное движение — но именно оно заставило Тоджина осознать, почему тот казался ему знакомым.

Лука Орсини! Тот самый человек, чей молоток грянул в финале аукциона Ким Гона.

— Я пойду первым.

— До завтра, Тоин.

Первый день работы в этом странном доме синьоры.

Когда Тоджин закончил утренние дела и собирался уходить, единственной, кто попрощался с ним, была Джемма. Остальные словно шарахались от него, как от несущего беду.

Неудивительно — слух о том, что он попал в немилость синьоры, уже разлетелся.

Джемма, словно пытаясь его утешить, шепнула:

— Говорят, у синьоры сейчас неважно со здоровьем…

Но тут же поймала на себе недовольный взгляд Лоренцо и замолчала.

Почти девяностолетняя старушка вряд ли могла быть совершенно здорова, но Тоджин, проведя с ней несколько бесед, не особо верил этим сплетням.

Синьора настаивала, что он должен сохранить их тайну, а так ему даже оправдываться не пришлось, всё придумали за него.

Тоджин попытался изобразить выражение лица человека, которому урезали рабочее время и вышел из мастерской.

Теперь, когда он знал дорогу, можно было спокойно решить, где пообедать.

— Подождите! Э…реставратор!

Сотрудник на стойке информации окликнул его.

Они почти не знали друг друга — лишь то, что оба работают в этом музее и в каких отделах. Вряд ли у него была веская причина для разговора. Тоджин решил, что тот просто хочет его подбодрить.

— Я?

— Да. Тут ваше…вы потеряли…

— Что? Моё?

— Да, вот.

Потерянный предмет? Кто ему мог что-то передать? В Венеции у него почти не было знакомых.

Тоджин взял небольшой коричневый пакет, который ему протянули.

На нём было написано чёрными чернилами:

«Реставрационная мастерская, Пэ Тоджин — утерянное».

Пакет был лёгким.

«Лоренцо подослал мне яд?»

С недоверием он заглянул внутрь.

«А?»

Тоджин озадаченно нахмурился.

Внутри оказался брелок для ключей в виде маленькой жёлтой резиновой уточки. Такой, которая не тонет и заметна издалека.

— Это ваше?

— А…

Нет. Точно не его. Но и возвращать тоже было странно.

Вопрос был чисто формальным, и, вероятно, сотруднику не было никакого дела до ответа.

— Эм, да. Спасибо.

С совершенно невозмутимым выражением лица Тоджин сунул брелок в карман.

Выходя из музея, он не смог удержаться от нахлынувших воспоминаний о вчерашнем дне, которые так старался игнорировать.

«Вы ключи больше не теряете?»

Спросил его хитрый Лука. И его ответ на эту провокацию:

«Разумеется. В тот раз, как вы знаете, я был пьян…но вообще-то…»

— Угх! Пэ Тоджин, ну ты и идиот!

***

С того момента, как Тоджин понял, что мужчина в белой маске — это Лука Орсини, ситуация стала куда более неловкой.

Он знал, кто такой Лука Орсини.

Однажды он видел, как тот проводил аукцион.

Не вживую конечно — тот аукцион проходил в Лондоне, Тоджин видел лишь его запись. Но в корейском сообществе художников и реставраторов это событие стало важным. Даже в новостях о нём говорили.

Это был момент, когда корейский художник получил статус мирового. Речь шла о Ким Гоне.

Хуже всего сейчас было осознавать, что перед ним наследник рода Орсини — член семьи, владеющей музеем, в котором он сейчас работает.

Тоджин был уверен, что это незнакомец, с которым он больше никогда не встретится, и поэтому наговорил всякого.

— Не стоит так утруждаться из-за меня…правда.

— Я делаю это потому, что сам хочу.

— Если вы вернёте мне ключи, я спокойно доберусь сам.

— Разве вы не считали это место остановкой? Знаете, где на самом деле она находится? Телефон у вас разрядился, карту открыть не выйдет.

«Ну и что? Заблужусь или решу добираться вплавь — это уже моя проблема».

Губы Тоджина дрогнули.

Когда алкоголь выветрился, пришло осознание, насколько же странным был этот разговор.

Если уж нашёл чужую вещь — будь добр, верни. Элементарные правила приличия! Но нет, вместо этого — вопиющее пренебрежение здравым смыслом и полное отсутствие гражданской сознательности.

— Верните мне ключи, а сами…отправляйтесь обратно…развлекаться.

«Разве помогать заблудившимся интереснее, чем отдыхать в той роскошной атмосфере?»

Сколько бы он об этом ни думал, объяснений не находилось.

Но Лука Орсини, похоже, и не собирался ничего объяснять.

Он просто встал и протянул ему руку. Жест был слишком навязчивым.

Тоджин с усилием заставил себя изобразить улыбку, не принял руку и поднялся сам.

— Вы ведь действительно собираетесь отдать мне ключи, да ведь?

Он спросил это без особой надежды, но ответа так и не получил.

Лука Орсини просто молча шёл впереди, изредка оглядываясь.

А Тоджин, каждый раз ловя его взгляд, делал вид, что смотрит на канал или рассматривает фонари.

Когда они дошли до остановки вапоретто, там уже стояло несколько человек в масках и карнавальных костюмах, некоторые явно были навеселе.

— Ну вот, пришли.

Тоджин нарочно сказал это с нажимом.

Но Лука Орсини не ответил — он лишь внимательно на него смотрел.

В конце концов, Тоджин протянул руку.

— Ключи. Я бы хотел их наконец получить.

— Вы привыкнете. Время всё равно идёт.

— Ключи. Я бы хотел их наконец получить.

— Вы привыкнете к городу…

«Да просто отдай мне ключи!»

Хотел возмутиться Тоджин, но не успел.

Прежде чем он нахмурился, связка ключей неожиданно упала ему в ладонь.

— Когда привыкнете, станет проще. А когда станет проще, начнёте чувствовать, что это место — ваше. И тогда даже самые трудные моменты будут казаться стоящими воспоминаний.

Только теперь до Тоджина дошёл смысл слов Луки.

Это была поддержка. Запоздалая, но всё же.

Он не знал, что сказать.

На секунду даже задержал дыхание.

Чувство было странным.

Следовало бы просто поблагодарить. Но губы так и не разомкнулись.

— Не попрощаетесь?

Мужчина чуть наклонился вперёд.

Тоджин сразу понял, чего он ждёт.

Поцелуй в щёку.

За годы жизни в Италии Тоджин привык к этому жесту — один поцелуй в левую щёку, один в правую.

Губами щёк не касаются, просто издают короткий чмокающий звук в воздухе.

Некое проявление дружелюбия, непривычное для корейца.

Лука поддержал его. И в знак признательности Тоджин мог ответить хотя бы этим.

Он шагнул ближе.

Мужчина был настолько высок, что пришлось запрокинуть голову.

От него пахло сладким алкоголем. Тоджин потянулся, чтобы слегка коснуться щекой его левой щеки. Должен был раздаться короткий звук в пустоте. Но его не было. Потому что в последний момент Лука Орсини повернул голову. И звук, который должен был раствориться в воздухе, погас в его губах. Их взгляды встретились. Это длилось одно мгновение. Но казалось — целую вечность.

Тоджин застыл.

Первым отстранился не он, а Лука.

— Простите. Долго жил за границей, наверное, перепутал.

— Нет…а…э…

«Как можно было так ошибиться? Ну как?!»

Но оставить эти вопросы без ответа было проще, чем пытаться найти на них объяснение.

И всё же Тоджин не мог отвести взгляда от его губ, словно те оказались в фокусе камеры, отрезая остальной мир.

— Ваш вапоретто прибыл.

Только эти слова заставили его наконец опомниться.

В самом деле, водный автобус уже швартовался.

Если он его пропустит, придётся ждать следующего рейса ещё целый час.

Без прощания, не оглядываясь, Тоджин бросился к причалу.

— Если не хотите снова потерять ключи, лучше повесьте брелок, который не тонет.

Донёсся за спиной голос Луки Орсини.

— Люди роняют их в канал чаще, чем вы думаете.

Всю дорогу домой Тоджин смотрел на три ключа, соединённых пустым металлическим кольцом.

«Он же просто сумасшедший, правда?»

Лука Орсини был человеком, который в первый же вечер знакомства попытался затащить его в постель.

Причём даже не видя лица Тоджина полностью.

Ему неважно, кто под маской? Он просто выбирает любого, кто подвернётся под руку?

Грязный развратник.

Да даже сам факт того, что у него был пропуск наверх, уже намекал на что-то подозрительное.

А вдруг бы он завёл его в комнату с чем-то странным — кандалами или плетью?

Если видел, что он ждёт вапоретто не там, то мог бы сразу сказать, а не тянуть время, расспрашивая про алкоголь.

Но хуже всего…был тот неудачный поцелуй.

Тот короткий, случайный, но почему-то подозрительно умышленный.

Тоджин попытался охарактеризовать его.

Странный человек, который спас его, когда он едва не свалился с лестницы.

Который нашёл его ключи.

Который выслушал его бессвязные пьяные откровения.

Который сказал всего пару слов, но так, что у него сжалось сердце.

Смешно!

— Надеюсь, больше не встречусь с ним.

Он сжал ключи в ладони и пробормотал это вслух. И только, когда оказался в комнате, наконец снял маску. Его нос и скулы покраснели, а на висках остались следы от тесных завязок. Больше не было смысла об этом думать. Странная карнавальная ночь превратилась в не самые приятные воспоминания.

Лука Орсини, должно быть, тоже так считал.

Он выразил явный сексуальный интерес, а потом выяснилось, что объект его внимания работает в музее, принадлежащем его же семье. Неудобно. Во всех смыслах.

Лучший вариант? Игнорировать.

Вполне разумное решение для социально адаптированного человека.

Тоджин следовал этому правилу. И Лука Орсини, казалось бы, тоже должен был.

— Но тогда, почему же он…

Лука Орсини вёл себя так, что Тоджин не мог его понять.

«Весело ему, что ли?»

Будто ему доставляет удовольствие дразнить людей. С первого дня знакомства было ощущение, что он играет с ним.

Даже тогда, когда грозился выкинуть картину из окна. Это совсем не забавно!

Вспоминая себя в тот момент, он пришёл к выводу, что и правда вёл себя слишком эмоционально.

Реакция была не просто бурной — слишком открытой, слишком явной. Совсем не похожей на него.

— Просто дал слабину.

Пытаясь привыкнуть к новому месту, он немного утратил присущую ему твёрдость. И позволил себе быть втянутым в чужую игру.

Любое действие вызывает противодействие, и, возможно, его реакция показалась кому-то интересной.

— Ну и чёрт с ним!

Тоджин махнул рукой.

Он лучше всех знал, что ему сейчас нужно.

Режим.

Спокойствие.

Сейчас, когда он оказался втянут в неконтролируемый водоворот событий, важно было сохранить внутренний баланс.

Привыкнуть к этому городу.

Работать.

Восстанавливать прекрасные произведения искусства.

Ему нужно было только это.

— А с тобой что делать?

Тоджин вытащил из кармана странный резиновый брелок в виде уточки.

Другого у него всё равно не было. А этот, если подумать, вполне подходил — и с практической точки зрения, и просто потому, что был милым.

— Он сам пошёл и купил его?

В разгар этих размышлений его вдруг осенила странная мысль. Сам факт, что у Луки Орсини есть этот дурацкий брелок, выглядел странно. Резиновая уточка ему не шла. Но представить, как он специально выбирает такую милую вещь…

— Господи, да какая разница?!

Эта нелепая мысль наконец заставила его встряхнуться.

Ещё минуты не прошло с тех пор, как он пообещал себе держаться в рамках.

Сейчас ключевой проблемой в его жизни был далеко не этот брелок.

Были дела поважнее.

Тоджин прибыл в дом синьоры немного раньше назначенного времени.

На всякий случай позвонил в дверь, но ответа не последовало.

Тогда он воспользовался ключом, который получил несколько дней назад, и вошёл внутрь.

Первое, что он увидел, — это просторный зал с массивным столом.

Вдоль стены стоял шкаф с коллекцией крепкого алкоголя и вин.

Рядом находилась кухня, плотно заставленная бытовой техникой.

«Кто-то за этим домом ухаживает».

Подумал он.

Хотя холодильник даже не был подключён к сети, вода из крана текла исправно, а на столе не было ни пылинки.

Стоило подняться на второй этаж, и перед ним развернулся настоящий парк развлечений для чудаковатых художников.

Будто он перенёсся на двести лет назад в место, где могли собираться творцы того времени, устраивать пиры и бесконечные дискуссии об искусстве.

Когда он был здесь в прошлый раз, не заметил этого из-за тяжёлых занавесок.

Но теперь, раздвинув их, Тоджин увидел огромное окно с решётчатыми створками, через которое в комнату лился свет.

Внутри, за стеклянными дверцами коричневого шкафа, стояло несколько фарфоровых и керамических статуэток.

В глаза бросились: позолоченное зеркало, солнечные часы, мраморные скульптуры и нож с инкрустацией из красных камней.

— Ух ты…

На треугольной подставке покоился странный предмет — небольшой, похожий на телескоп, размером с ладонь.

Золотистый корпус прибора был украшен выгравированными цветами и львами, а с той стороны, где должен был быть объектив, его закрывал камень, переливающийся, как опал.

Тоджин поднёс глаз к окуляру.

Зелёные, фиолетовые, синие и розовые всполохи складывались в узоры, и каждый раз, когда он слегка проворачивал корпус, они менялись, образуя новые сочетания.

— Калейдоскоп!

Воскрикнул он.

— Тут можно музей открывать.

Это была его краткая оценка.

Где бы он ни остановил взгляд, везде находились вещи не слишком полезные, но бесконечно прекрасные и редкие.

«Я уже видел это место».

Он вспомнил картину с этим странным интерьером.

Подозрения превратились в уверенность.

«Это дом Марисы Орсини».

А за уверенностью пришло настоящее восхищение.

Быть здесь, видеть её работы — даже незаконченные, даже просто копии — это было привилегией, которая не снилась ни одному её поклоннику.

«Я выиграл в лотерею…»

Не раздумывая, он поднялся на второй этаж и открыл дверь.

Картины были на месте.

Посреди комнаты стоял массивный стол, а на нём аккуратно разложены реставрационные инструменты.

Передвижные лампы, художественные краски, клей, микроскопы, увеличительные стёкла, лак.

Здесь было всё, что нужно для реставрации, причём новое, словно только что из магазина.

— Ух ты…

В этом городе порой сложно быстро найти даже самые необходимые вещи. Но тут оказалось буквально всё.

— Синьора есть синьора.

Посреди просторного стола, который, казалось, недавно здесь поставили, лежал небольшой, пожелтевший от времени лист бумаги.

Сверху его прижимал хрустальный пресс-папье.

*Пресс-папье — тяжёлый предмет, используемый для прижатия листов бумаги, чтобы они не разлетались. Чаще всего изготавливается из стекла, металла, камня или керамики и может иметь декоративную форму.

На бумаге было написано десятизначное число — скорее всего, телефонный номер синьоры.

А ниже ещё одна комбинация — шесть случайных цифр, смысл которых был непонятен.

Логично, что номер оставили для связи — вдруг ему понадобится что-то для работы или возникнут вопросы.

«Хотя, для работы тут есть всё…»

Повреждённых полотен почти не было, так что чаще всего ему придётся использовать ватные палочки для чистки.

Тоджин достал планшет и надел перчатки.

Он только собрался поднять ближайшую картину с пола и перенести её на стол, когда…

Пи, пи, пи, пи, пи.

Прозвучал электронный сигнал.

Тоджин едва не выронил картину, но, к счастью, удержал её.

«Разве когда я был здесь с синьорой, раздавался такой звук?»

Тогда его внимание было полностью захвачено бесчисленными картинами и фреской, так что он не мог вспомнить.

Он поспешно осмотрелся, пытаясь найти источник звука, но затем…

— Ах!

В его памяти всплыл пожелтевший листок.

Достав его, он подошёл к панели рядом с дверью и ввёл туда шесть указанных цифр.

Сигнал тут же стих.

— Фух…

По спине пробежал холодный пот.

Тоджин глубоко вдохнул и выдохнул, успокаиваясь.

Он ещё не был уверен, принадлежит ли картина на столе кисти Марисы Орсини.

Этот дом, несомненно, был её мастерской, но среди работ иногда попадались полотна с чужими подписями.

«Но всё равно, её руки к ним прикасались».

Одна эта мысль вызывала у него приятное волнение, как у её фаната.

Сделав фотографии с разных ракурсов, он взял увеличительное стекло и изучил состояние полотна.

Потом запустил запись, чтобы зафиксировать процесс реставрации, и начал чистку.

Это была рутинная работа.

Не сложная.

Монотонная.

Почти умиротворяющая.

***

Говорят, чтобы выработать привычку, нужно две недели.

Похоже, это действительно так.

Тоджин привык к своему расписанию: утренней работе в музее и послеобеденной реставрации в доме Марисы Орсини.

Лоренцо, как и раньше, давал ему работать только с восточной живописью.

Заказов на реставрацию масляных полотен становилось всё больше, а рабочие часы Тоджина — всё короче.

Так что временами Лоренцо нехотя поручал ему сложные работы по восстановлению масляной живописи.

— Да ты хоть немножко думай, когда пишешь отчёты! Кто тебя вообще учил работать?!

В этот день Лоренцо был в особенно плохом настроении.

Он заметил, как Джемма перекинулась с Тоджином парой шуток, и тут же вызвал его к себе.

Повод? Придраться к отчёту по реставрации, который Тоджин сдал два дня назад.

Хотя тот уже был принят без нареканий.

«Ну и гавкай, сколько хочешь».

Тоджин изобразил печальное выражение лица.

Бессмысленные тирады начальства не сильно его задевали.

— Буду внимательнее в следующий раз.

Изобразив унылый вид и грустно посмотрев на Лоренцо, он сделал вид, что раскаивается.

Похоже, этого оказалось достаточно — Лоренцо выдохся.

— А теперь поднимись-ка наверх.

— Что?

— Ты оглох или итальянский не понимаешь?

Лоренцо, как всегда, умудрился сказать это так, чтобы Джемма не услышала.

Тоджин сжал челюсти.

«Пусть споткнётся на улице и разобьёт себе нос. Пусть у него выпадут последние волосы из-за нового шампуня».

Мысленные проклятья помогали держать себя в руках.

— Простите, мой итальянский всё ещё оставляет желать лучшего. Меня зовёт синьора?

— Ага.

Лоренцо на секунду замолк — похоже, Джемма смотрела в их сторону.

И тут же натянул фальшивую улыбку, изображая заботу.

— Надеюсь, тебя не попросят больше не появляться.

«Лучше бы ты просто проклял меня».

Очевидно, он не знал об их договорённостях, поэтому тот факт, что синьора снова вызвала Тоджина, выглядел для него странным.

«Наверное, хочет узнать, как продвигается работа».

Выходя из реставрационной мастерской, Тоджин ещё раз пролистал файлы с отчётами о восстановленных работах.

Две недели. Десять картин. Очень быстрый темп.

Но в основном это было возможно потому, что на большинстве полотен не было серьёзных повреждений — он просто очищал их от пыли и грязи.

Работы оставалось ещё много.

Дожидаясь лифта, он включил телефон и увидел новое сообщение.

Имя отправителя заставило его улыбнуться.

Надя: [Как ты?]

Это была его бывшая коллега из Уффици.

Они долго работали вместе, а её семья занималась реставрацией и экспертизой произведений искусства уже несколько поколений.

Надя же первой рассказала ему, что в Кадорсини ищут реставратора.

Но она не ожидала, что он так легко согласится и уедет, потом долго жаловалась на это.

[Да нормально всё. А у вас как дела?]

Ответ пришёл мгновенно.

Надя: [Правда? А я надеялась, что тебе там плохо! Может, всё-таки вернёшься? Тут без тебя полный кошмар. Приезжай хоть завтра!]

Та же гиперболизация. Та же неугомонность.

«Как бы ей ответить?»

Задумавшись над этим, Тоджин услышал, как с тихим звуком открылись двери лифта.

И тут же наткнулся взглядом на Луку Орсини.

Тот посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Тоджин, давно не виделись.

— А, да…

Натянуто улыбнувшись, Тоджин вошёл в лифт.

Последний раз они пересекались, когда он сбежал из галереи Марисы Орсини.

«Он тоже к синьоре?»

Опять это странное совпадение.

Неприятного в этом ничего не было, но на душе всё равно стало тяжело.

Он машинально почесал ногтем большого пальца указательный.

Первым тишину нарушил Лука.

— Я слышал, у вас стало меньше рабочих часов.

— Да, так вышло.

— Почему?

— Простите?

— Вы ведь хорошо справляетесь. В музее не нанимали нового реставратора, так что вряд ли они сами решили урезать часы единственному специалисту по масляной живописи. Значит, это было ваше решение? Но это странно. У вас появился частный заказ?

В мире полно фрилансеров-реставраторов.

Кто-то открывает свою мастерскую, кто-то работает на заказ.

Но у таких людей, как правило, нет проблем с визой и есть обширные связи.

Тоджина это не касалось.

— Нет. У меня нет частных заказов.

— Тогда чем вы занимаетесь после обеда?

— Эм…

Лука внимательно смотрел на Тоджина.

Прямая осанка делала его фигуру ещё внушительнее.

В его тоне не было ни давления, ни агрессии, но всё равно создавалось ощущение, что на его вопросы нужно отвечать.

Тоджин уже собирался придумать хоть какую-нибудь отговорку, но вдруг осознал, что это вообще-то не его дело.

— Простите, но это моя личная жизнь. Не думаю, что обязан вам что-то объяснять.

— Значит, после обеда у вас личные дела?

— Ну…да.

— Выглядите занятым.

— Хотел предложить вам заказ, если у вас есть время.

— Заказ? Какой?

— Ничего сложного. Для начала просто чистка нескольких картин.

На мгновение Тоджин даже задумался, что это может быть.

Может, та самая картина?

«Любимая моя дочь».

Но нет. Чёртова чистка.

В доме Марисы такой работы было хоть отбавляй.

Тоджин не хотел браться за ещё одну такую же задачу.

Нужно было вежливо и ненавязчиво отказаться.

— Я слышал, вы собираетесь открыть свою аукционную компанию.

— Верно. Именно поэтому мне нужен реставратор.

— Тогда, возможно, вам стоит найти кого-то с большим опытом. Специалиста, который справится лучше меня.

— Найти реставратора лучше того, кто работает в Кадорсини на постоянной основе?

Вряд ли это было легко.

Лучших специалистов стоило искать в Риме, Флоренции, Милане, Франции.

Но для Луки Орсини это не было бы проблемой.

Однако это не касалось Тоджина.

— В прошлый раз вы казались очень уверенным в себе. Значит, можете порекомендовать кого-то лучше вас?

— Нет. То есть…нет.

Лука явно пытался задеть его самолюбие, и это раздражало.

Тоджин сам не был в восторге от того, что так легко попался на удочку.

Он тихо вздохнул.

Дурацкий лифт казался бесконечно медленным.

— В себе я уверен. Я просто пытался вежливо отказать, но, похоже, вы этого не заметили.

— Отказать? Даже не выслушав условия?

— Мне не особо интересно.

— А если вы уже закончили работу, почему бы не уделить мне немного времени? Условия, думаю, вас заинтересовали бы.

— Синьора ждёт меня.

Как только Тоджин упомянул синьору, Лука, наконец, замолчал.

Тоджин сказал, что ему неинтересно, но на самом деле…чуть-чуть, совсем немного ему было любопытно.

«Интересно, сколько он готов заплатить, если так настаивает?»

«Если он предложит ещё раз, может, хотя бы выслушать?»

Какая разница — сто картин он почистит или сто одну? Он мысленно прикинул, как можно изменить своё расписание.

— Тоджин. Кстати…

Лука заговорил снова.

«Ну, давай, озвучь цифру».

Тоджин поднял на него слегка самодовольный взгляд.

— Если вы хотите увидеть синьору…разве вам не нужно подняться выше?

— Что?

— Лифт идёт вниз.

Как раз в этот момент раздался звук.

Динь.

Двери открылись.

Они были на нулевом этаже. Лука был прав.

Тоджин настолько отвлёкся на разговор, что даже не посмотрел, куда едет лифт. Просто автоматически вошёл, решив, что Лука тоже поднимается, и даже не нажал кнопку.

«Меня что, загипнотизировали?»

Другого объяснения у него просто не было.

— Вы снова пьяны?

Лука вышел первым, бросив фразу игривым голосом.

«Издевается!»

Он прижал кулак к губам, но Тоджин всё равно заметил кривоватую усмешку.

«Ах ты…»

Синьора, которую он давно не видел, вчитывалась в отчёт о реставрации, глядя на него глазами, прозрачными, как стекло. Её пальцы, украшенные несколькими кольцами, постукивали по столу — получался лёгкий ритмичный звук.

— Работаешь действительно быстро.

Нечто похожее на похвалу немного его успокоило.

— Но если бы ещё чуть поднажал, было бы совсем хорошо.

— Я постараюсь.

— Если тебя тормозит работа здесь, я могу освободить тебя от неё. Сосредоточишься на моём поручении.

— Нет! Всё в порядке.

Хоть работы у него и было немало, Тоджин знал: стоит поднажать — и со всем справится. Даже если это проявление упрямства, он не хотел отказываться от должности в музее, это важно для его карьеры.

— Если это действительно срочно, я могу задерживаться по вечерам.

— Хорошо. Не забудь отметить, сколько именно часов уходит на реставрацию. Деньги — не проблема.

***

«Быстрее, значит…»

Он и так работал в максимальном темпе.

Тоджин зашёл в маленький супермаркет, купил фруктов и что-то на перекус на два приёма пищи. После этого вернулся в тот самый дом, который, как он догадывался, принадлежал Мариcе — там, где он сейчас и вёл реставрацию. В кухне наскоро перекусил: безвкусный сэндвич и шоколадное молоко — то, что можно было купить из готовой еды в ближайшем магазине.

«Везёт тебе. В Италии, наверное, очень много всего вкусного!».

Вспомнилась реплика одной из однокурсниц. Несколько лет назад, в Кореe, в короткий период его университетской жизни, как только стало известно, что он едет в Италию, одна знакомая бросила эту фразу. Что он тогда ответил — не помнил. Хотя, пожалуй, в глубине души и сам на что-то подобное надеялся.

«А по факту — сухие корки хлеба...»

Тоджин горько усмехнулся и размял плечи. Пора было возвращаться к работе.

На только что очищенной картине были изображены люди под деревом, написанные в технике пуантилизма. Раньше тусклые краски наконец обрели глубину и жизнь.

* Пуантилизм — живописная манера, основанная на технике письма мелкими точечными мазками.

— Уф-ф…

Выдохнул Тоджин, распрямляясь и отодвигая в сторону гору использованных ватных палочек. Шея затекла, спина болела. Он проверил холст и подрамник, повернув картину, и вдруг улыбнулся.

«Наверное, так себя чувствует врач, когда его пациент идёт на поправку».

Он встал, потянулся и аккуратно повесил картину на место. Обычно в это время он уже уходил с работы. Но сегодня начинался новый, довольно смелый этап — две картины в день.

«Теперь — верхний ярус!»

До этого он брался за те полотна, что были на уровне вытянутой руки. Теперь, когда они закончились, настал черёд тех, что висят повыше. Из угла сада он притащил старую лестницу.

Он разложил её, но плотность развешанных работ не позволяла прислонить лестницу вплотную к стене. К тому же, из-за старости, центральный фиксатор до конца не защёлкнулся.

— Всё будет нормально.

Сказал Тоджин себе под нос, как заклинание.

Всё, что нужно было — подняться, снять картину и спуститься. Не больше.

Он ступил на первую перекладину — лестница еле заметно дрожала при каждом его движении. Поднялся уже достаточно высоко — страшновато было даже опустить глаза вниз.

«Всё нормально. Спокойно…»

Тоджин сделал несколько глубоких вдохов. Картина, которую он хотел снять, уже была прямо перед глазами. Одной рукой он держался за лестницу, другой потянулся к раме.

«Провал!»

Он понял это сразу, как только взялся за картину. Она была неожиданно тяжёлой — гораздо тяжелее, чем казалась. Огромная, массивная, с неуместно увесистой рамой.

«Кто вообще додумался повесить такой груз на самый верх? Нужно удержать её, ну же!»

Одной рукой — никак. Тоджин осторожно подвинул ногу в сторону, занимая более устойчивое положение. Лестница предательски заскрипела и шатнулась.

«Я смогу!»

Он потянул обе руки к картине. Та не поддавалась — будто приклеена к стене.

«Может, её и правда чем-то закрепили?»

Пришлось потянуть сильнее, чтобы хоть немного сдвинуть её.

Именно тогда он случайно отступил назад. Это было его упущение — глупое и необдуманное. Под пяткой оказалась пустота — край ступеньки. Тело пошло вбок.

— Ах!

Всё пошло наперекосяк. Если бы он упал вперёд, мог бы снести весь ряд висящих работ.

«Нельзя повредить картину!»

Это решение было моментальным — откуда-то изнутри, из самой сути профессии реставратора, как инстинкт. Он поднял обе руки вверх, чтобы уберечь полотно. Это было глупо и губительно для него самого.

Из-за резкого движения весь вес сместился назад.

— А-а-а!

Тоджин пытался удержаться, замахал руками, но было поздно. Он только успел закрыть голову руками.

«Если я сейчас умру, моё тело, наверное, отправят в Корею грузом. Хотя…кто вообще, кроме синьоры, знает, что я здесь?»

Глухой стук.

Он почувствовал, как ударился спиной о что-то твёрдое. Не видел, куда упал, — глаза были зажмурены. Руки ныли, особенно предплечья. Поверх него грохнулась и сама лестница.

— Ай!

Глухой звук удара и резкая боль в животе. Но если боль чувствуется — значит, он жив и в сознании.

Болели живот, спина, руки, ноги, в голове звенело, но вроде бы ничего критического. Неприятно, но не фатально. Однако озноб пробежал по позвоночнику.

«Так…за спиной ведь должна была быть стена?!»

Он не хотел открывать глаза. За последние две недели он проводил в этом помещении по шесть часов в день, и знал его, как свои пять пальцев. Было бы глупо не понимать, что именно он сейчас задел.

«Нет, ну…всё-таки...»

Даже если это стена пятнадцатого века, даже если фреске на ней больше пятисот лет — ну не может же случиться что-то страшное просто потому, что он слегка к ней приложился. В конце концов, Италия знала войны, землетрясения, и эта стена как-то выстояла.

Голос внутреннего самообмана, такого лёгкого и удобного, зашептал ему в ухо:

«Всё в порядке. Ничего не произошло».

И всё же глаза Тоджин открыть не мог.

Бам.

Это была не иллюзия, а его разрушенные надежды, рассыпающиеся вместе с фреской. Казалось, кровь отхлынула от тела.

«Я сойду с ума...»

Прищурившись, Тоджин всё же взглянул — и увидел стену. На ней — дьявол, чьё лицо было наполовину расколото, и он смеялся. Над ним — ангел, лазурное небо, лучи света…трещина проходила сквозь всё это, рассекая изображение пополам.

Сначала осыпались фрагменты неба, следом — ангел, затем, будто по очереди, каждый участок стены, включая того дьявола в углу, начал рушиться.

И тогда Тоджин, охваченный инстинктом самосохранения, извернулся и выкатился из-под лестницы. Он перекатился вбок, прочь от падающей фрески.

— Чёрт...это конец!

Не просто «конец дня» или «конец проекта». Необратимый конец всего!

Он зажмурился и крепко прижал ладони к лицу. И только тогда понял:

«Лучше бы меня придавило этой чёртовой стеной».

Но тело, эта трусливая и живая плоть, предпочло увернуться.

«Ну хотя бы руки остались целы. Живу ведь ремеслом».

Слабая попытка самоуспокоения, и всё.

Бам.

Очередной обломок ударился о пол.

«Занимаясь только реставрацией, мне никогда не выплатить компенсацию за нанесённый ущерб…»

Мозг продолжал обдумывать произошедшее.

«У них же есть страховка, правда? И разве у меня не производственная травма?»

Вызванный для реставрации, он сам разрушил то, что должен был спасти. Если бы это было масляное полотно, то хоть как-то попытался бы восстановить его, пусть даже ценой бессонных ночей. Но фреска — это не его область. Он просто не знал, что с этим делать.

Ведь речь шла не о выцветшей краске, а о разрушенной стене. Восстановление могло занять годы — если оно вообще было возможно.

— Может, всё бросить и уехать в Корею?

«В Корее ведь тоже есть хорошие художники, и масляной живописи там хватает. Собрать вещи и уехать как можно скорее, я всё равно работал тут без контракта…»

На этой мысли он шумно выдохнул.

«Просто сдохни уже, Пэ Тоджин!»

Хотелось расплакаться.

Но он был взрослым человеком. Реставратором. Ответственность за содеянное лежала на нём, и как бы то ни было, нужно было разобраться: насколько повреждена фреска, есть ли хоть какой-то шанс всё исправить.

И всё же он не мог заставить себя взглянуть, только через некоторое время, прищурившись, приоткрыл веки.

— А?

Глаза расширились. Тоджин моргнул, думая, что зрение подвело его. Или, может, виновата пыль, поднявшаяся после падения.

Но нет — в углу, где, как он был уверен, фреска разрушалась прямо на глазах, изображение дьявола выглядело…целым.

Целым и невредимым. Как будто ничего и не происходило.

«Но ведь…»

Он тыльной стороной ладони протёр глаза.

— Что это ещё такое?

Когда он впервые оказался в этом помещении, ему показалось, что оно как будто теснее, чем этажом ниже. Тогда он решил, что дело во фреске. Но ошибался.

«Почему…это...»

Ответ прост — фреска была не одна.

За частично разрушенной стеной находилась ещё одна — точная копия. Поверх оригинала была выстроена вторая стена, фальшпанель, на которой и находилось изображение. Именно она и рухнула.

Не мастерская была маленькой — просто фальшивая стена выступала вперёд.

Тошнота подступила к горлу. Тоджин с усилием поднялся на ноги, не веря в происходящее.

— Ф-фото…срочно!

Произнесённые автоматически слова встряхнули его, вернули к реальности.

Две одинаковые фрески. Одна — разрушена, другая — как насмешка, словно специально, внезапно показалась из-за рухнувшей стены.

Он схватил планшет, сделал несколько панорамных снимков и, сжимая зубы, приблизился к месту обрушения. Сам факт падения фальшстены был уже проблемой, но если при этом пострадала настоящая стена — беда была куда серьёзнее. Он сосредоточился на трещинах, делая крупные кадры…и вдруг замер.

— Это ещё что такое?

Между настоящей стеной и рухнувшей перегородкой он увидел ярко-синий транспортировочный ящик — такой, какие используют для отправки произведений искусства в другие страны. И не какой-то, а из тех, что производит известная ему компания, специализирующаяся на упаковке живописи.

«Почему он здесь?»

Тоджин просунул руку между стенами, осторожно зацепил и вытащил ящик. Судя по размеру, внутри могла быть картина 50-го формата — среднего размера.

«Можно ли его открыть?»

Тоджин колебался, но недолго.

Он не знал, как долго здесь простояла фальшстена, но если судить по пыли, с момента её установки ящик никто не трогал. Как бы надёжно тот ни был упакован — переждать годы в такой нише без последствий было сложно.

— Открою…может там что-то, что тоже требует реставрации…

Когда пыль немного осела, Тоджин отпер защёлки. Внутри лежала всего одна работа. Он аккуратно вытащил её и обомлел.

— Уф…чёрт…

Картина, если это вообще можно было назвать картиной, была буквально разодрана. Центральная часть холста зияла рваными прорехами. От оригинала не осталось почти ничего.

«А остальное?»

Он быстро осмотрел ящик. На дне — спутанный комок: куски того самого холста. Помятые и изрезанные.

Масляная живопись очень чувствительна к температуре и влажности, из-за чего холст со временем может трескаться или рваться. Но здесь всё было иначе.

— В таком виде, словно её из ненависти покромсали.

Картина выглядела так, будто кто-то в ярости полосовал её острым предметом снова и снова, пока от холста не остались одни изрезанные клочья.

— Но зачем прятать это в специальный ящик?

Он не понимал. Эта картина выглядела так, будто её выбросили бы, не задумываясь. Для чего прятать её за фальшстеной?

Слишком много вопросов. Но для реставратора важнее всего было состояние, чем причины.

«Вот и накаркал…»

Так долго ныл, что устал от чистки, что хочет настоящего вызова — и получил.

У него и так был ворох работ, но теперь об этом приходилось забыть. Он спешно убрал остальные картины в сторону, аккуратно сгрёб обломки фальшстены и сменил перчатки. На столе он постелил мягкое льняное полотно.

«Сначала — собрать всё, что осталось».

Тоджин вытащил из ящика изорванные куски холста, оставшиеся на дне, словно мусор. Один за другим он осторожно разложил их перед собой. Появились цветные фрагменты: мягкий кремовый, охра, голубой, розовый — всё, что осталось от некогда целого изображения.

«Проверка состояния».

Почти машинально он начал фотографировать. Съёмка — первый этап: зафиксировать текущее состояние, чтобы потом составить отчёт. Именно с этого начиналось любое восстановление. Он не мог даже угадать, что было изображено на этом холсте. Утешало лишь то, что один фрагмент остался нетронутым и всё ещё держался на деревянной раме.

Это как собирать пазл без картинки на коробке. С картиной в таком состоянии он сталкивался впервые.

Он продолжал поочерёдно снимать фрагменты крупным планом с почти одержимым вниманием.

«А синьора…она знает об этом?»

Но куда важнее был следующий вопрос:

«А это вообще входит в мои обязанности?»

Строго говоря, ответ — «нет».

И синьора вряд ли знала о существовании этой картины. Если бы знала — не оставила бы её в таком виде.

Если все остальные работы были слегка изношены, то эта в критическом состоянии. Как пациент реанимации.

«Нужно быстрее…».

Вспомнилось её наставление.

Если он возьмётся за это, восстановление остальных картин придётся отложить. Тут речь шла не о паре дней — понадобятся месяцы. Три-четыре, как минимум. А бывает, что процесс реставрации затягивается и на целые десятилетия — ничего удивительного.

«И зачем мне это?»

Он уже завален работой. Стоит ли браться за то, что даже не входит в круг его обязанностей?

И всё же…Тоджин продолжал фотографировать. Не мог остановиться. Где-то в животе, в самой глубине, бурлило чувство, которое разум приказывал игнорировать.

«Я хочу это сделать!»

Дух вызова.

Тот самый проклятый дух, из-за которого он неделями не спал и ходил с фиолетовыми мешками под глазами. Он снова просыпался — упрямый, неугомонный, как будто не прошло и дня.

«Если я буду задерживаться до самой ночи, ничего же страшного, правда?»

Очередная сомнительная мысль. Даже если кто-то скажет, что он спятил, — сложно будет спорить.

Работы — по горло. Он только что рухнул с лестницы, повредил чужую стену, рука всё ещё ныла…а сам, с горящими глазами, уже мысленно принимался за новую реставрацию. Как это назвать? Здравым смыслом тут и не пахло.

Бзз. Бзз.

Когда он почти закончил с фотофиксацией, по студии разнёсся вибросигнал. Звонок от Нади — той самой, которой писал в обед. Он на секунду замер, потом всё же ответил.

— Эй. Как ты? Мне обязательно первой звонить, да?

— Извини. Совсем закрутился. Как ты, Надя?

— Ты-то как, раз вокруг тебя уже слухи ходят? Что, уволили тебя?

Он забыл, с кем имеет дело. У Нади в Италии хватало связей, особенно в мире искусства. А реставрационное сообщество и вовсе — как один большой офис. Пара знакомых — и ты в курсе всего.

Хотя, на самом деле, его не уволили. Но…со стороны это вполне могло так выглядеть.

— Не совсем так. А откуда ты вообще об этом узнала?

— Да все об этом жужжат. Синьору Орсини, говорят, едва не послал. Так было или нет?

— Я что, сумасшедший, чтобы с ней ругаться? Выдумки.

— Откуда тогда такие слухи?

— Сам не понимаю. Кто это вообще придумал — без понятия.

—У нас тут переполох. Твой уход из Уффици — уже сенсация, а тут ещё это.

— Просто сменил место работы, вот и всё, бывает.

— Ясно. Ну, знай — все тут по тебе скучают. После того как ты ушёл, в отдел живописи набрали сразу двоих. И знаешь что? Массимо только после твоего ухода запомнил твоё имя. Теперь он гоняет новых, твердя: «Смотрите на Пэ Тоджина! Вот с кого нужно брать пример!» — одного так достал, что тот в слезах уволился.

— Ой…

Словесный поток Нади обрушился на него как лавина, и он не знал, что ответить. Просто не успевал.

Она совсем не вовремя. Обрушенная стена, изодранный холст, картины, ожидающие в пыльной студии…

Тоджин сейчас находился в эпицентре реставрационного кошмара, пытаясь понять, как всё это разгребать.

Он уже собирался сказать, что перезвонит позже — но в этот момент взгляд зацепился за обломки той самой стены, которую обвалил.

— Напомни, у тебя ведь дядя работает в Институте экспертизы и оценки произведений искусства?

Когда он произнёс это, глаза его вдруг ярко вспыхнули.

***

После короткого звонка Тоджин тяжело выдохнул. Только тогда до него начали доходить мысли, которые прежде тонули в суете и тревоге.

Зачем вообще было строить фальшстену? Точную копию настоящей. И прятать за ней изрезанный в клочья холст. Фальшивка была не просто декоративной — она что-то прикрывала. И если пошли на такие меры…значит, за этим стояло нечто ценное. Единственная разумная причина — необходимость спрятать. И если спрятали — значит, картина того стоила.

Что-то подсказывало ему: это полотно — не просто мусор.

— Чёрт…

Выругался он, осторожно поворачивая холст.

Деревянная рама была старая и рассохшаяся, не держала форму. Восстановление начнётся с замены подрамника, потом — растяжка холста, возможно, подклейка с внутренней стороны.

Работа предстояла кропотливая.

Но на обратную сторону он заглянул вовсе не из-за состояния.

— Обычно такие вещи приклеивают здесь…

Подпись художника. Сертификат подлинности. А если повезёт — и упоминание о предыдущих владельцах.

Но сзади не было ничего.

Только чёрное, как мазок туши, пятно — будто кто-то провёл кистью по диагонали, не думая о последствиях. Ни дат, ни инициалов, ни даже случайной пометки.

Тоджин перевернул холст обратно. Из всей уцелевшей части на нём различались только два цвета — насыщенный синий и прозрачный, будто стеклянный, небесно-голубой.

Цвет воды.

Холодный, яркий, такой, от которого будто веет сыростью.

— Вода?

Он произнёс это вслух — и тут же почувствовал волнение. Тоджин снова взглянул на разорванные клочья холста.

— Подожди-ка…

В голову пришла совершенно безумная мысль. Он начал перебирать фрагменты, выбирая те, в которых проступали зелёный, розовый, кремовый. Сложил их рядом, попытался состыковать.

«Почему…»

Мысль была глупой, спонтанной. Но каким-то образом куски совпали. И приобрели ту самую форму, которую он предполагал.

Зелёные глаза. Губы. Лицо…

Слишком повреждённое, чтобы разглядеть детали. Но это точно было женское лицо. Молодое, серьёзное, неулыбчивое, даже сердитое — или, может, равнодушное.

«Это всего лишь догадка…»

Эта студия, скорее всего, принадлежала Марисе. И был один скандал, который потряс весь художественный мир — исчезновение той картины. После него Марису Орсини стали называть не иначе как «сумасшедшей».

— Или…

Прошептал он.

А если…она не исчезла? Мысль была слишком дерзкой. Почти невозможной. Потому что если бы тот портрет был найден — неужели это сделали бы?

«В доме Марисы…картина с лицом женщины…с зелёными глазами…разорванная в клочья…»

Ответ был чересчур очевиден, но невообразим.

«Телефонный номер!»

Он вспомнил записку, лежавшую в студии. На ней был номер — наверняка, по нему можно было связаться с синьорой.

Впрочем, уже сам факт, что он колебался, говорил о многом. Сердце так и норовило выскочить из груди.

Судорожно шаря глазами по студии, он нашёл бумажку, набрал номер…но палец застыл в воздухе.

«Сообщу — и...»

За этим последует скандал. Паника. Заголовки. Он уже видел, как всё закрутится.

Если он сообщит — будет отодвинут. Ему никогда не доверят этот проект.

Его изначально сюда и взяли не потому, что он был каким-то выдающимся реставратором.

В университете и в галерее Уффици — ему говорили, что он очень талантлив, столько раз, что уши вяли. Но сейчас? Справится ли он в одиночку с настолько повреждённой работой великого мастера?

И дело было не только в мастерстве. Он — молодой азиат, без многолетнего опыта. Никто не даст ему и шанса. Несправедливо, но так всё устроено.

«Расскажу и не смогу ею заняться…»

Эта мысль не отпускала. Это было даже не желание. Это было жадное, необъятное стремление. Жажда — к признанию, к возможностям. Понимал он это отчётливо, почти с отвращением к самому себе. Его мутило.

И всё же он нажал кнопку вызова. Гудки. Один, второй, третий…

«Пожалуйста, ответьте…»

Он хотел выложить всё. Пусть синьора найдёт лучшего из лучших, пусть потратит миллионы — лишь бы спасти работу. А он? Он продолжит, как и раньше, чистить второстепенные картины. Незаметные. Маленькие. Зато совесть чиста.

Но на том конце никто не ответил.

Он прижал руку к груди. Сердце колотилось так сильно, что ощущалось даже через ткань.

«Нет, Пэ Тоджин. Ты перегибаешь. Это тебе не по плечу!»

Где-то внутри звучал голос — неясно чей. Возможно, голос здравого смысла. Но ему противостояло нечто другое: наглая, дерзкая уверенность.

Та самая, появившаяся у него сразу, как только он увидел этот холст. Он знал. Просто знал, что уже принял решение.

Картина, которую считали утраченной. Никогда не выставлявшаяся, ни разу не сфотографированная, окутанная мифами. Говорили, один завистливый художник бросил её в канал и покончил с собой. Работа, за которой стояли громкие имена.

И она исчезла. До сегодняшнего дня.

Тоджин разжал кулак, включил планшет. Сделал глубокий вдох, крепче сжал пальцы и открыл форму отчёта состояния.

Он прикрепил несколько сделанных снимков.

В графе «Автор» и «Название» он заполнил:

[Батиста Соролья. Предположительно «Игра воды».]

***

Он не мог уснуть.

Хотя не выпил ни капли кофе, мысли оставались кристально ясными. Было ощущение, будто он случайно выиграл в лотерею — не везением, а просто…шуткой судьбы. И не мог заставить себя покинуть студию.

«А вдруг кто-нибудь зайдёт и заберёт картину?»

Тоджин знал, что это бред. Но остановиться не мог. Поэтому устроился на диване этажом ниже. В спальню заглядывать даже не стал — использовать чужую кровать без разрешения было бы уж слишком.

— Сначала — зашью.

Пробормотал он.

Сухими глазами уставился в экран планшета. Там уже лежали десятки схем — попытки собрать разрозненные фрагменты в целое, раскиданные по разным углам экрана.

— Сложно собрать, если даже не знаешь, как это должно выглядеть.

Проблема была в том, что оригинал картины никто никогда не видел.

Да, по форме обрывков можно было примерно представить их расположение. Но даже если идеально собрать всё воедино, оставалось пустое пространство — пробел, зияющий, как прореха в памяти.

На холсте останется пустота. А как её заполнить — вопрос отдельный.

«Хотя, может, это вообще не та самая картина…»

Он пытался убедить себя, что, возможно, это вовсе не «Игра воды», но воображение, словно сорвавшись с цепи, только насмехалось над его сомнениями.

Он уже успел взять пробы — крошечные, меньше рисового зёрнышка, тончайшие слои краски, ниточки холста, микроскопический фрагмент фрески. Их нужно было срочно отправить Наде.

«Надо поспать…хоть немного…»

Тоджин сжал глаза, пытаясь расслабиться. Он прошептал себе, как мантру, завтрашние задачи, прогоняя одну за другой, будто так ему удастся ускользнуть от перегретого сознания.

— Почему она не отвечает?

Пробормотал Тоджин, едва приоткрыв глаза после короткого, тревожного сна.

Первым делом снова попытался дозвониться по номеру синьоры. Он собирался взять несколько дней отпуска в мастерской Кадорсини — сосредоточиться на чистке текущих картин и работе с находкой.

«Анджело с Лоренцо опять поднимут шум...»

Анджело наверняка будет возмущаться: в отделе живописи и так завал, не хватает рук. А Лоренцо? Тот просто придурок. Требует явки, даже если ты при смерти.

В Италии в целом не осуждали за желание отдохнуть, но именно эти двое к нему всегда относились отрицательно.

«Если синьора скажет, они послушают».

План был, вроде бы, логичным.

«Но почему же она совсем не отвечает?»

Третий звонок. Сигнал шёл, но никакой реакции.

Он вздохнул и отправил сообщения Анджело и Лоренцо. Результат — тот же: тишина.

«Может, проблемы с сетью?»

Хотя всё работало — деньги на счету были, связь всегда ловила.

Понимая, что рабочее время уже давно началось, Тоджин в конце концов написал не только Анджело и Лоренцо, но и Джемме — с максимально вежливой формулировкой.

[Это Пэ. Со вчерашнего вечера плохо себя чувствую, хочу сегодня отдохнуть. Пробовал дозвониться, но никто не отвечает. Прошу подтвердить получение.]

Сообщение ушло. Но так и осталось непрочитанными.

Он даже на всякий случай продублировал всё письмом в отдел кадров — но и там тишина.

«Всё будет в порядке. Вроде бы до трёх дней можно брать больничный и без справки…»

Всё же было как-то тревожно. Но раз сообщения дошли — значит, позже кто-нибудь да ответит.

Он убрал телефон в карман и быстрым шагом вышел из дома.

Передав курьерской службе образцы для Нади, Тоджин наспех купил что-то на перекус и вернулся. Снаружи провёл не больше двадцати минут, но сердце колотилось так, будто он отсутствовал несколько часов.

— На месте…

Выдохнул он.

Картина была там, где он её оставил — разорванная, искалеченная, но не тронутая. Казалось бы, само собой разумеющееся, но Тоджин испытал настоящее облегчение.

Он закрыл дверь за собой и спустился на нижний этаж. Налил себе апельсинового сока, отрезал кусок купленного в спешке кекса и жадно закинул его в рот. Впереди предстояло долгое, сосредоточенное восстановление, и он не хотел, чтобы голод сбил ритм.

«Всё должно быть безупречно!»

Он должен был записать всё: каждый стежок, каждый номер иглы, каждый миллиграмм краски и каждый клочок холста. Всё — под запись, под протокол.

Если вдруг выяснится, что эта работа действительно принадлежала Батисте Соролья, то все захотят выяснить, кто посмел начать восстановление без разрешения. И первым, кого бросятся проклинать, будет молодой, безызвестный реставратор из Азии, решивший «действовать по вдохновению».

Жуя всухомятку, Тоджин мысленно прокручивал этапы предстоящей работы.

«Сначала — сшить те фрагменты, что можно сшить. Только те, в которых уверен. Нет, сперва нужно осторожно снять старый подрамник и сохранить его. Возможно, он потом тоже попадёт в музей».

В голове всё выглядело чётко. План был подробным, логичным, без слабых мест. Он прокручивал его ещё и ещё, проверяя, не упустил ли чего.

Он был так погружён в мысли, что даже не обратил внимания на щёлканье ключей и на скрип открывающейся металлической двери.

— Поче…му…

Тоджин впервые понял как это, когда сердце уходит в пятки.

— Уж больно часто мы с вами встречаемся в неожиданных местах, Тоджин.

Лука Орсини. Снова.

Он выглядел удивлённым — и подошёл всего за пару шагов. Тоджин, неловко поднявшийся на ноги, так и не сумел закрыть приоткрытый от шока рот. Голова всё ещё плохо соображала — сказывался недосып.

— Эй, Тоджин?

Лука протянул к нему руку.

В ту секунду Тоджин был уверен: сейчас он его ударит. Или как минимум схватит за грудки. Ведь он скрыл «Игру воды». Лука как-то узнал…и теперь стоит здесь.

Он весь сжался, но длинные пальцы коснулись лишь его губ. Лука слегка прижал указательный палец к подбородку, а большим провёл у уголка рта.

Тоджин, распахнув глаза, только через пару секунд понял: тот просто стряхнул крошки от кекса с его губ.

— С-спасибо…

— Вместо «спасибо» лучше объясните, что тут вообще происходит.

Мужчина быстро отдёрнул руку. Лицо оставалось непроницаемым, но стоял он слишком близко, и его зелёные глаза, глядящие сверху вниз, были холодны.

Тоджин судорожно вспомнил о просьбе синьоры сохранить всё в тайне. Но объяснить, почему он здесь — не раскрывая секрет — было невозможно.

— Мне говорили, что вы работаете утром в музее.

Произнёс Лука.

— Я просто сегодня…плохо себя чувствую.

Промямлил Тоджин.

— Плохо себя чувствуете — и пришли сюда?

Его голос звучал мягко, даже элегантно. Но в интонации не было ни капли снисхождения. Увернуться от удара было невозможно. Ни одна отговорка здесь не подходила.

Тоджин инстинктивно выбрал единственную возможную тактику: контратаку.

— Простите, конечно, но мне кажется, у вас нет права спрашивать.

— Да?

Сухо отозвался Лука.

— Насколько я знаю…этот дом ведь не принадлежит лично вам, синьор Орсини.

— Ха.

Короткий смешок прозвучал в студии особенно отчётливо — глухо, как щелчок кандалов.

Глядя на Луку Орсини, холодного и неподвижного, Тоджин почувствовал, как в горле начинает пересыхать.

Главное — продержаться. Если просто продержаться, синьора всё потом объяснит. Она обещала.

Он опустил глаза — будто это могло его защитить.

— Вы ведь знали, что этот дом принадлежит нашей семье, прежде чем сюда войти?

С этими словами Лука достал телефон.

—Имею ли я право спрашивать? Полиция наверняка имеет. А я просто послушаю, что вы им расскажете.

— П-погодите!

Тоджин, не соображая, что делает, вскинул руку и схватил его за запястье.

Если подумать — Лука был прав.

Когда в доме, принадлежащем твоей семье, кто-то неизвестный, — обычный человек, разумеется, вызывает полицию.

И всё же фраза Луки о том, что он действительно готов позвонить в полицию, стала для Тоджина настоящим ударом.

Они ведь несколько раз общались. Лука даже…подшутил над ним. Они хоть немного, но были знакомы. И он — вот так?

«С ума сойти…»

Взгляд Луки был холодный, высокомерный.

Тоджин не мог рассказать ему правду.

— Если вы спросите у синьоры Орсини, она всё объяснит.

Губы Луки искривились — как будто он только что услышал особенно неприятную шутку. Тоджин всполошился, поспешно добавил:

— Правда…только синьора может это объяснить. Это не моя тайна.

— Да что же вы…

Лука не договорил. Просто взглянул — внимательно, сверху вниз, словно пытаясь что-то вычислить в лице Тоджина. Под этим взглядом становилось тревожно. Словно он искал признаки лжи.

— Что-то не так?

Тихо спросил Тоджин.

— Вы правда не знаете?

— Что? Что я должен…

— Что синьора больше ничего не объяснит.

— Что вы…что вы имеете в виду?

— Она умерла. Сегодня утром.

Сначала Тоджин попытался улыбнуться. Он решил, что это какая-то странная, неуместная шутка.

Но лицо Луки было серьёзным.

«Это…правда?»

Он ведь видел синьору совсем недавно. Та спокойно говорила с ним, как обычно — даже просила ускориться с работой. Да, выглядела чуть уставшей…но ничего такого, что могло бы предвещать скорую смерть.

— Похоже, вы действительно ничего не слышали. Повсюду об этом говорят. Остановка сердца. Скорая опоздала. Как это обычно бывает в этих краях.

Тоджин уставился на него, не отрываясь.

На лице Луки была только лёгкая усталость и еле заметное раздражение. Ни намёка на насмешку.

— У нас не то чтобы были близкие отношения…но я ей внук.

Синьора умерла.

Теперь стало понятно, почему никто из сотрудников Кадорсини не отвечал. Там, наверняка, царил полный хаос. Все звонили друг другу, обсуждали случившееся — и, вполне возможно, даже не заметили, что Тоджин не пришёл на работу.

— То есть…

Все договорённости были только между ним и синьорой.

И теперь, когда её не стало, никто, кроме Тоджина, не мог подтвердить, что он находился здесь по её поручению.

«Чёрт…»

Выбор у него остался ровно один. Раскрыть тайну. Ведь теперь уже некому просить о сохранении секрета.

Он сжал кулаки, проглотил комок в горле и, как будто выдавливая слова, наконец заговорил:

— Там…картины.

Голос прозвучал глухо, словно застрял где-то в груди. Почти неприятно на слух — слишком сдавленно.

— Картины?

Лука прищурился. Слово повисло в воздухе, остро, как лезвие.

— Да. Здесь есть картины. И синьора поручила мне работать с ними.

— Вы хоть знаете, чей это дом?

— Примерно, да…

Голос Луки вдруг изменился. Стал мягким, почти ласковым — как если бы он разговаривал с ребёнком. Но именно это и насторожило Тоджина сильнее всего. Он словно загонял его в ловушку.

— Дом Марисы, разве нет?

— Да, верно. Если вы знали это, стоило бы подумать чуть лучше, Тоджин.

Лука легко коснулся его виска — длинным указательным пальцем и постучал по нему.

«Что это сейчас было?»

Он не понимал, к чему всё это. И упустил момент, чтобы отстраниться от этого явно насмешливого, снисходительного прикосновения.

Лука слегка наклонился, заглядывая ему прямо в глаза.

— А ведь я был готов поверить вам.

Светло-зелёные глаза — такие яркие под светом, что аж пробирало до мурашек — смотрели на него. Тоджин едва дышал.

— Простите…что вы имеете в виду?

— Здесь нет никаких картин, Тоджин. Все они давно переданы в фонд Марисы.

Он вспомнил. Джемма говорила об этом. Фонд Марисы Орсини. И что Лука вляпался в скандал из-за одной из картин, которая оказалась подделкой. Сейчас, когда он заговорил об этом, лицо его потемнело.

— Так что, Тоджин…

— Они есть!

Перебил он, голос срывался от тревоги. Ситуация и так зашла слишком далеко, и он не хотел усугублять.

— Наверху. Самый верхний этаж. В мастерской.

— Тоджин. Этот этаж закрыт уже много лет. Все работы, что были там, проданы.

— Возможно раньше и был закрыт. Но сейчас — нет. Картины там. Я сам их видел.

Это уже звучало как мольба. Лука не ответил сразу. Он просто смотрел — пристально, изучающе, будто хотел распознать ложь по выражению глаз.

Но Тоджин не отводил взгляда. Он держался, сжав кулаки, не позволяя себе сдаться. Он не мог проиграть.

Молчание затянулось.

Тоджин уже собирался что-то добавить, как вдруг в глазах Луки мелькнул странный огонёк.

— Тогда…пойдём наверх.

— Простите?

— Покажите. Докажите, что там действительно есть картины.

По выражению лица было ясно — он не верил. Но, похоже, был готов дать шанс. Фраза, брошенная им ранее — «я был готов поверить» — теперь застряла где-то в груди, будто тяжелый камень.

— Погодите…

Пробормотал Тоджин.

Только сейчас он вспомнил то, что в спешке забыл. Фреска разрушена!

Чтобы не выглядеть преступником, он признался, что картины есть. Но теперь — если Лука поднимется наверх, он может вляпаться в неприятности.

«Он не должен подниматься туда…»

Студия, после обрушения фальшстены и падения лестницы, выглядела как строительная площадка.

Ещё и изодранная «Игра воды». Катастрофа.

С первого взгляда вряд ли кто-то понял бы, что это — «Игра воды». Тоджин сам пришёл к этой догадке не сразу: только после того как нашёл фальшивую стену, ящик, спрятанный между перегородками, и внимательно изучил каждый фрагмент холста.

«Но он — Орсини…»

Если Лука — действительно из семьи Орсини, значит, он видел «Игру воды» ещё до того, как она исчезла. Видел её целой.

А если он увидит, в каком виде она сейчас. Он ни за что не оставит эту работу Тоджину.

— Сейчас…нельзя.

Произнёс Тоджин.

— Нельзя?

В голосе Луки мелькнул интерес.

— Не навсегда. Просто могли бы вы немного подождать?

— Иногда важно понимать, где находишься и когда стоит остановиться.

Сказал Лука. Голос его оставался вежливым. Но именно в этой вежливости Тоджин вдруг почувствовал, насколько долго ему шли навстречу.

В одно мгновение с него словно сорвали внешнюю оболочку, и проступила настоящая сущность Луки Орсини — резкая, до головокружения аристократичная, до дрожи холодная.

— Это…не то, что вы думаете…

— А что я должен думать, Тоджин?

Перебил Лука, ровно и медленно.

— Вы выглядите как человек, незаконно проникший на частную территорию. Я, как видите, не спешу вам верить. Но вы утверждаете, что наверху — картины, и при этом не готовы их показать.

— Да, звучит странно, я понимаю…

— Тогда, объясните: что вы сейчас вообще хотите от меня?

Голос Луки был мягким. Чересчур. И от этого — пугающим. Он не кричал, не давил — но от этого было только хуже.

«Что мне делать…»

В голове пронеслись сотни мыслей. Тоджин слишком долго пытался выкрутиться, сгладить углы, не раскрывать всё до конца — и теперь эти полуправды начали сталкиваться друг с другом. Кажется, проще было бы просто расказать всё.

— У меня есть доказательство, что синьора действительно поручила мне работать здесь.

Это не было чем-то, чем он мог гордиться. Не идеально оформленное соглашение, не контракт. Просто…подтверждение. Если он хотел, чтобы Лука поверил, нужно было показать, что синьора действительно наняла его.

Кольцо с гербом семьи Орсини. Тоджин не носил его с собой — руки дрожали всякий раз, когда к нему прикасался. Он спрятал его в небольшой сейф, где хранил паспорт и банковскую книжку. Но при нынешнем настроении Луки Орсини — тот, без сомнений, просто бы спросил:

«Вы украли его?»

Сейчас у Тоджина оставался только один козырь. Запись разговора с синьорой. Та самая, которую он сделал тайком. Он собирался включить её.

«Это может обернуться против меня…»

Он знал, как это будет выглядеть в глазах такого человека, как Лука Орсини. Подло. Жалко. Записывать чужие слова украдкой — ничтожный поступок. Лука, конечно же, так подумает. Но другого выхода не было. Он должен был остановить его — не дать подняться в студию. Пока не поздно.

— Тогда вы поймёте, что я сюда не незаконно проник.

— Не знаю, насколько впечатляющим окажется это ваше «доказательство», Тоджин.

Тон Луки был всё таким же вежливым. Но в этом ровном голосе слышалось всё: недоверие, снисходительность и готовность добить.

Когда Тоджин уже собирался нажать на кнопку и включить запись, его остановил Лука. Мужская рука сжала его предплечье — резко, уверенно.

— Если картины действительно есть, как вы говорите, покажите. Всё просто. Почему вы отказываетесь вести меня наверх? Этого я не понимаю.

Голос Луки был непривычно жёстким, раздражённым. Тоджин застыл.

«Что это?»

Он знал Луку Орсини недолго. Пара встреч, несколько слов — недостаточно, чтобы сложить точный портрет.

Но то, как он держал его сейчас, насколько это было грубо, не вязалось с образом хладнокровного, вежливого и презрительно-сдержанного мужчины.

«Почему? Почему он вдруг ведёт себя так агрессивно?»

Ведь он предложил простое решение — предъявить доказательство. Без драмы. Без подъёма в студию. И только сейчас, когда страх немного отпустил, Тоджин наконец внимательно посмотрел на Луку. Тот не выглядел спокойным. Не выглядел уверенным. Он выглядел так, словно сам боится того, что может найти наверху. И...словно не хочет видеть доказательств.

«Он не хочет, чтобы я включил запись...»

Тоджин, до этого сосредоточенный только на собственной защите, вдруг заметил это.

— Синьор Орсини, вы хотите, чтобы я показал картины — только тогда вы мне поверите?

— По-моему, я это повторяю уже не в первый раз.

— Синьор Орсини…

Повторил Тоджин.

И в этот момент до него дошло.

Луке было важно вовсе не то, что Тоджин находится здесь. И даже не то, что у него был контракт с синьорой.

— Какими бы не были ваши отношения, всё же речь идёт о родной бабушке. Почему вы сейчас здесь?

Он вывернулся из хватки, стряхнув руку с предплечья. На лице Луки что-то дрогнуло — едва заметное замешательство.

Именно этого Тоджин и искал. Малейшего изъяна.

— Вы ведь пришли не просто так. Пришли заранее, прежде чем что-то начнёт происходить. Хотели успеть вынести, пока никто не знает?

В этом доме были картины, о которых, возможно, сам Лука и не догадывался. Но если они хранились здесь, если даже для их очистки понадобился реставратор, — значит, они стоили чего-то. Лука знал это. С того момента, как услышал, что здесь есть работы — его цель изменилась.

— Раз я сказал, что здесь есть картины, теперь они вам и нужны, верно? Контракт с синьорой — был он или нет — вас, похоже, больше не волнует.

— Ха.

Коротко усмехнулся Лука.

— Я ошибаюсь?

На этих словах Тоджин сел. Он хотел, чтобы Лука понял: он больше не будет подыгрывать.

И хотя настоящая причина была в том, что у него дрожали ноги, — он надеялся, что это будет выглядеть, как вызов.

— Нет. Вы правы. Абсолютно.

И рассмеялся.

Словно с облегчением выдохнул накопившийся воздух. Свежо, ярко — так, будто действительно счёл сказанное Тоджином забавным. Слишком забавным.

«Что это ещё за…?»

Реакция Луки оказалась настолько не в тему, что Тоджин на миг почувствовал себя зрителем какого-то абсурдного спектакля. Он смотрел, как тот, сверкая белоснежной улыбкой, смеётся искренне, почти по-детски.

После долгого смеха Лука провёл рукой по щеке, будто бы стирая остатки эмоций.

— Что ж, пойдём наверх. Потому что если нет — боюсь, остаться здесь вам не дадут. У меня, знаете ли, есть и тёмные стороны.

— Ну, гордиться этим, может, и не стоит.

Парировал Тоджин холодно.

После смеха глаза Луки потеплели — совсем чуть-чуть, едва уловимо.

Тоджин хотел восстановить эту картину не только ради самого факта, но и ради имени, ради признания. Да, хотел — пусть неосознанно — вписаться в историю.

Он хотел спасти. Починить. Подобно врачу, который смотрит на пациента и не может не лечить — даже если тот при смерти.

А Лука? Он больше напоминал хищника. Того, кто учуял добычу, запах денег — и пришёл проверить, можно ли откусить кусок. Да ещё и в день смерти собственной бабушки. В доме, который даже не принадлежал ему.

«Сволочь…»

Словно кто-то внутри прошептал это отчётливо, громко. Если разобрать всё по пунктам, если взглянуть на происходящее со стороны — то уж точно не Тоджин выглядел здесь негодяем.

— А если я не хочу вас вести в студию, синьор Орсини? Пусть эти картины и не мои, но я не могу показать их кому-то, кто возможно, захочет их забрать. К тому же…я ведь уже сказал, что у меня есть доказательства, подтверждающие моё право находиться здесь.

— Ну, тогда я просто вызову полицию. А сам поднимусь один. Не знаю, насколько уж весомо ваше доказательство, но советую вам подумать, чью сторону в итоге займут местные полицейские.

«Мелочный тип».

Проигрывать такому он не собирался.

— Если вы на это способны…

Сказал он спокойно. С его стороны это уже была игра ва-банк.

— Вы бы уже вызвали полицию.

Он поднял голову, глядя прямо в лицо Луки.

Поначалу всё, чего он хотел, — это как угодно сохранить за собой возможность восстановить «Игру воды». Скрыть её от Луки, чтобы тот не отобрал у него работу. Но теперь всё было иначе.

Теперь он стоял перед наглым, мелочным, циничным человеком, который шёл на давление и угрозы — и это вызывало у Тоджина принципиальное отвращение.

— Вы сами сказали, что мастерская давно закрыта. А если не знали, что она открыта снова, значит — не знаете, как туда попасть. Не знаете, что там сейчас. А я — знаю.

— То есть вы хотите сказать, что без вас я туда не попаду?

— Да.

Отрезал Тоджин.

— Но разве вы, Тоджин, уже не лгали мне?

Это прозвучало не как вопрос. Скорее, как укол — и совершенно неуместный, особенно в такой ситуации. Тоджин скрипнул зубами. Лука знал, как действовать на нервы — и делал это мастерски.

— Почему я должен верить, что без вас мне не попасть в эту студию?

— Если вы так считаете — поднимайтесь и проверьте сами.

Ответил Тоджин жёстко.

— Не понимаю, что вы там так отчаянно прячете.

Лука подошёл ближе. И вдруг положил ладонь ему на волосы.

Тоджин инстинктивно дёрнул головой, пытаясь сбросить его руку. Лука аккуратно отодвинул чёлку с его лба, словно между делом, и убрал руку.

Это было нежно, почти заботливо, и оттого — ещё более унизительно.

Странное ощущение. Будто его не просто тронули, а прочли. Будто увидели слишком много.

Лука знал все его ходы наперёд. А если и не все — то, по крайней мере, предугадывал на два-три вперёд.

— Если вы говорите, что «сейчас нельзя», это ведь значит, что позже — можно. А если позже можно, значит…наверху есть что-то, что нужно спрятать или убрать.

— Простите?

Переспросил Тоджин, не поверив своим ушам.

— Там, наверху, вы, часом, не прячете труп?

На секунду повисла пауза.

«Извините, но уж точно не труп…»

Мысленно выдохнул Тоджин. Он едва не отпустил шутку в ответ. Но сдержался — Лука был из тех, кто даже из шутки умел вытянуть нужную информацию.

— Всё равно вы не сможете ничего спрятать. Я знаю, как устроена та студия — там, по сути, и прятать-то негде.

Он говорил, будто бывал там сотни раз.

Тоджин с трудом удержался, чтобы не фыркнуть в ответ и не закатить глаза. Повернул голову чуть в сторону, чтобы скрыть выражение лица. Хотя, если подумать…теперь это было даже правдой. Фальшстена — та, что могла бы служить укрытием — уже разлетелась на куски.

— Раз уж я знаю, что здесь есть картины, у меня нет никакого желания уходить. Спрятать их в студии не получится. А если я просто останусь здесь — через какое-то время придут и другие. Только, в отличие от меня, они не будут такими терпеливыми и доброжелательными.

Лука сделал паузу.

— Так что…

Под этим «так что» слышался намёк:

«Решайте. Пока ещё можете».

Аукционист зарабатывает на жизнь продажей вещей. А продавать — значит, в сущности, искусно соблазнять.

Такая у него работа. У этого ужасного Луки Орсини.

— Просто скажите, чего вы хотите, Тоджин.

Очевидная ловушка. И всё же выхода не было.

— Дайте одно обещание.

— Говорите.

— Не трогайте то, что я сейчас восстанавливаю. Точнее, дайте мне довести работу до конца.

Простая просьба. Звучит так, будто в ней нет ничего странного.

Для Луки это являлось сущим пустяком, чем-то настолько ничтожным, что даже досадно. Но на предложение он клюнул не сразу.

— Говорят, вас пригласили только для очистки картин. И вы правда хотите делать это в одиночку?

— Это часть моей работы.

— Вы вроде не очень любите этим заниматься.

— Простите?

Мужчина сузил светло-зелёные глаза, как бы анализируя лицо собеседника.

— Не знаю, с чего вы это взяли. Чистка — основа реставрации.

— Тогда, когда я предложил вам заказ, вы не проявили интерес, услышав, что речь о чистке.

Меткое замечание.

Такие заказы Тоджин считал скучными. Это основа реставрации, важная и необходимая, с тонкостями, которые могут уловить лишь профессионалы. Но для его амбиций и навыков — этого мало.

Тоджин жаждал большего. Филигранной работы, требующей воображения, логики и сосредоточенности одновременно.

Он хотел, чтобы потасканные, изношенные полотна оживали в его руках, словно заново рождённые.

Но откуда бы этому человеку знать, что чувствует Тоджин?

Сейчас главное было — получить от Луки Орсини обещание.

— Если вы не пообещаете, тогда пойду в полицию. Я ведь уже говорил, что у меня есть доказательства.

«Он уступит, он не хочет шумихи».

Человек, который приехал в этот дом один, сразу после известий о смерти бабушки, точно не хочет огласки.

И Тоджин не ошибся. Лука, словно закончив мысленный расчёт, мягко улыбнулся.

— Хорошо. Обещаю, Тоджин.

— Всё, над чем я работаю, останется за мной?

— Пока что — да.

— Пока что?

— Надо же сначала посмотреть, что вы там прячете. Оставим немного пространства для переговоров.

Если надавить сильнее, неизвестно, что он выкинет. В такой шаткой ситуации, где обещание могло в любой момент обернуться пустым звуком, нельзя было продолжать настаивать.

Тоджин мягко добавил.

— Но всё же, синьор Орсини, вы ведь имеете в виду, что я продолжу работу над тем, что уже начал?

— Да. Хотя не уверен, что всё это в моей власти.

Последнюю фразу он проигнорировал. Если «Игра воды» наверху действительно та самая «Игра воды», то право собственности должно вернуться к ним.

Тоджин не хотел владеть этой картиной. Кто бы ни оказался её хозяином, ему было важно одно: не упустить шанс её восстановить.

Он хотел оставить своё имя — имя реставратора — под этим непревзойдённым шедевром.

А для этого лучше было заранее заручиться поддержкой семьи Орсини. Любой ценой.

Они направились на самый верхний этаж, в студию.

Поднимаясь по лестнице за Лукой, Тоджин прокручивал в голове только что завершённую словесную схватку.

«Почему ему вообще понадобилось что-то скрывать? Из-за денег?»

— Можно спросить кое-что, синьор Орсини?

— Спрашивайте.

— Разве вы не из тех, кому деньги вроде бы и не нужны?

— А вы знаете хоть одного человека, которому не нужны деньги?

— Если бы вам действительно были нужны деньги, вы бы продали ту детскую картину. У Марисы ведь нет работ, более известных, чем та. И в то же время — не похоже, чтобы у вас была какая-то особая привязанность к тёте или к её творчеству. Вот я и думаю — если не ради денег, то зачем вы вообще хотите видеть эти картины?

— У каждого свои причины.

Ответил Лука, поставив точку в разговоре.

Это была одна из тех ничего не значащих фраз, после которых становится ясно: тебе туда хода нет. И по сути, он был прав — Тоджину это знать вовсе не обязательно.

«Да, я, наверное, и правда перегнул».

Подумал Тоджин, толкая дверь студии.

— Это…тут небольшой беспорядок.

— Небольшой беспорядок?!

Дверь в студию распахнулась, и первое, что вырвалось у мужчины, — было именно это.

Тоджин быстро шагнул внутрь. Чтобы хоть как-то закрыть обзор, он встал прямо перед кусками холста, беспорядочно разложенными на реставрационном столе.

Но взгляд Луки был прикован к стене, в которой зияла дыра.

— Что тут вообще за чертовщина творится?

Он подошёл к фреске. Когда принялся осматривать и её, и настоящую стену позади неё, то лицо стало серьёзным.

Пока Лука отвлёкся, Тоджин потянулся назад и наспех сложил куски холста пополам, прикрыв их тканью.

Фрагменты шедевра скрылись под льном.

«Чёрт…»

Слишком поспешное движение — и два довольно крупных куска холста с шелестом соскользнули под стол.

— Не верится, что вы можете восстанавливать и восточную живопись, и маслянные картины, и фрески разом.

Заметил Лука, не оборачиваясь.

Он всё ещё смотрел на стену. А Тоджин, сжав зубы, пытался придумать, как бы так поднять эти куски, чтобы не выдать себя.

Проблема заключалась не только в том, что это могло привлечь внимание, — он не должен был касаться полотна без перчаток.

«Если только за самый край, а потом всё тщательно прочищу».

Убедив себя, он быстро поднял упавшие фрагменты.

— Это подделка, верно? Даже мазки неубедительные. Но зачем она здесь, и почему в таком состоянии?

— Это…

Тоджин торопясь засунул фрагменты холста в карман.

Он не договорил, и Лука обернулся с вопросом, написанным на лице.

— Просто…к этому месту…синьора велела не прикасаться.

— Так оно и выглядело изначально?

Тоджин лишь кивнул. Синьора мертва. И теперь только ему одному было известно, что именно он превратил эту фреску в руины.

Если в будущем, во время экспертизы у дяди Нади, выяснится, что стена старая или обладает хоть какой-то ценностью, не связанной с «Игрой воды», тогда можно будет просто официально запросить разрешение на реставрацию.

«С ума сойти!»

Сколько бы он себе это ни объяснял, ложь оставалась ложью. Губы пересохли.

Лука пнул опрокинутую рядом лестницу. Будто сыщик, охотящийся за уликами.

И это было далеко не самое страшное. Куски картины, теперь уже смятые, лежали в его кармане.

Наверное, даже пламя там ощущалось бы безопаснее.

— Тоджин.

Взгляд Луки скользнул по бледному лицу парня — и остановился на столе, который тот пытался загородить собой.

В животе всё сжалось.

Бип, бип, бип, бип, бип, бип...

И, как назло, именно в этот момент сработала грёбаная охранная сигнализация.

— Вы ведь бывали здесь не раз. Так может, выключите её?

Бросил Лука.

Выражение его лица было непроницаемым.

Не желая поворачиваться, Тоджин всё же подошёл к панели и ввёл код. Сигнализация отключилась. Он медленно обернулся и увидел Луку Орсини рядом с реставрационным столом, на котором лежала «Игра воды».

Мужчина уже поднял укрывшую полотно льняную ткань.

— Теперь, когда я понял, что вы тут на вполне законных основаниях, мне бы хотелось узнать, что это за вещь.

Светло-зелёные и голубые краски. Лицо женщины — чуть сердитое, с поджатыми губами — он разложил кусочки так, что это можно было увидеть.

Тоджин сглотнул.

— Это картина, которую я собираюсь восстановить.

— Но вы ещё даже не начинали. Она была в том ящике? Вон там?

— Н-нет.

«Как он вообще заметил тот ящик, спрятанный в углу?»

— Вы знаете, что у вас это плохо выходит? Врать, я имею в виду.

— Простите?

— Важно хорошо понимать самого себя. Если это сделает другой — реагировать будет поздно.

Не успел Тоджин ничего сказать, как Лука протянул руку к деревянной раме холста. Предупредить, остановить — времени не было.

— К примеру, у меня острое зрение и быстрая реакция — ценный навык для аукциониста.

Проговорил он и резким движением перевернул холст.

Оборотная сторона — с оставшимися фрагментами и пятном чёрного загрязнения — предстала во всей своей бедственной красе.

Лука замолчал. Потом, почти на выдохе, сказал:

— Очень похоже на одну картину, которую я знаю.

Картину, которую он знал. Разумеется. В прославленной семье Орсини наверняка видели её не раз.

— Тоджин, здесь не было никаких документов? Бумаг?

— Ничего не было. Я всё проверил — по крайней мере, в пределах этой студии точно.

Смешно было бы скрывать правду от того, кто уже и так всё понял. Хотя бы то, что эта картина похожа на «Игру воды», теперь подтверждено — подтверждено Орсини. Это уже кое-что.

«А вот подлинность — совсем другой вопрос…»

Лука продолжал внимательно смотреть на полотно. Он не был экспертом, не проводил экспертизу, не делал выводов. Но Тоджин всё же спросил:

— Может, это подделка?

— А вы сами так думаете, Тоджин?

«Нет».

Но вслух он этого не сказал. Иногда молчание — тоже ответ.

И теперь они оба стояли, глядя на обрывки легендарного полотна. Даже если сейчас оно было лишь тряпьём.

Первым тишину нарушил Лука.

— Кто-нибудь, кроме вас, в курсе?

— Я нашёл её вчера. Никто больше не знает.

— Вы ведь просили, чтобы вам позволили довести реставрацию до конца.

— Да.

— Судя по всему, эту вы ещё даже не начинали.

Говорил он по-итальянски медленно, нарочито монотонно.

— Если быть точным. Сейчас вы ведь не занимаетесь её восстановлением, да?

— Послушайте, ну не ведите себя настолько мелочно.

— Мелочно?

Он округлил глаза, будто впервые услышал это слово. От этого жеста Тоджина аж передёрнуло.

Да, попался на том, что прятал — но всё же, обещание есть обещание.

«У меня, между прочим, тоже есть, что сказать!»

Он уже собирался заявить, что реставрация начинается с того самого момента, как ты достаёшь картину из ящика, — как вдруг Лука махнул рукой, перебивая.

— Пока мы не уверены, копия это или оригинал, лучше держать сам факт её существования в секрете. Думаю, стоит начать с экспертизы. Важно понять, настоящая ли она.

Говорил легко и обтекаемо, но Тоджин тут же понял, к чему он клонит.

— Раз вы хотите, чтобы об этом никто не знал, значит, причина у вас есть.

— Рад, что мы быстро понимаем друг друга.

— Нет, мне бы и правда хотелось, чтобы мы понимали друг друга. Начнём с того, что у меня нет ни одной причины хранить этот секрет.

— Ну, я могу предоставить вам всё необходимое для того, чтобы было проще держать всё в тайне.

— Нет.

«Что вообще это значит?!»

Лука только что предложил ему деньги. Сказал это мягко, элегантно, по-итальянски, но сути это не меняло.

— Для начала решите вопрос с тем несправедливым отношением, которое я получаю в Кадорсини.

Он не стал вдаваться в подробности, но Лука и не удивился. Видимо знал, о чём речь.

— Хорошо.

— И ещё. Если это подлинник, я хочу взять его на себя. Полностью. Работать над ним один. Это и будет моей «платой» за то, что сохраню тайну. В конце концов, я и так получаю полную зарплату.

— А если окажется подделкой?

— Тогда…

Тоджин не подумал об этом. Просто не допускал такой возможности — наверное, поэтому и не подготовился.

Пока он молчал, Лука продолжил, неторопливо:

— Если экспертиза подтвердит, что это подделка — по правилам её полагается уничтожить. Таково требование фонда Батисты Соролья.

Бывали такие фонды, которые уделяли особенно много внимания борьбе с подделками.

Тоджин по-прежнему не верил, что это фальшивка. Но если окажется так — за копию не стал бы бороться. Он кивнул. Лука щёлкнул пальцами, подводя итог:

— Тогда я передам картину на экспертизу знакомым специалистам. Им можно доверять. Это не займёт много времени.

Тоджин хотел сказать, что уже сегодня утром отправил образец на радиоуглеродный анализ, но промолчал.

Так или иначе, без тщательной проверки не обойтись. Он снова кивнул.

— Но тогда покажите мне все сопроводительные бумаги. Чтобы я мог быть уверен.

— Согласен.

Лука Орсини протянул руку. Похоже, для рукопожатия. Рука была крупная, крепкая.

Тоджин взглянул на неё, а затем поднял глаза на мужчину. В выражении лица, невозмутимом и слишком безобидном, не было ни капли искренности. Очевидно, что тот играл роль.

— Минутку. Ещё кое-что.

Он не мог вот так просто ему поверить.

Тоджин смотрел на студию, где больше не находилась «Игры воды».

Лука Орсини, сославшись на экспертизу, увёз картину. Каждый фрагмент холста был аккуратно обёрнут мягкой тканью, чтобы не повредить; даже потрёпанная деревянная рама, на которой ещё держались остатки изображения, — всё до последнего — было упаковано в ящик. Процессом руководил сам Тоджин.

Он пробормотал, что останется и закончит свои дела в студии, но Лука это проигнорировал, не удостоив его вниманием. И это было вполне естественно. Любой, в чьи руки попала бы «Игра воды», потерял бы покой. Сохранять хладнокровие казалось невозможным.

— Уф…

Выдохнул он.

В тишине реставрационной мастерской Тоджин прокручивал в голове всё, что с ним произошло за последнее время.

Он разблокировал телефон и остановил запись, которая всё это время продолжала работать в фоновом режиме. Затем включил её с самого начала.

Голоса — его и Луки Орсини — звучали отчётливо, с того самого момента, как они начали говорить об «обещании», ещё до того, как поднялись в студию.

— Составим контракт.

Прозвучал голос Луки.

Тоджин перевёл взгляд на лист бумаги, лежащий в углу стола.

***

— Ещё кое-что?

Переспросил Лука.

— Контракт. Я только что понял, что синьор Орсини может быть до смешного мелочным.

Он понимал, что может получить отказ. Синьора в своё время резко отвергла эту идею, заявив, что секрет — и есть секрет, и оформлять его письменно бессмысленно. Но к чему это привело — он видел своими глазами. Теперь Тоджин не собирался отступать.

— Хорошо.

Ответил Лука неожиданно легко.

— Подойдёт и неформальный вариант? Мне не хочется привлекать адвокатов.

— Вполне. Это меня устроит.

Орсини достал бумагу и ручку — из места, о существовании которого даже Тоджин, проработавший здесь несколько недель, не подозревал.

Неизвестно, когда именно он бывал в этой студии, но было ясно одно: дом он знал очень хорошо.

— Напишу нечто вроде соглашения о неразглашении.

Тоджин кивнул. Даже в упрощённой форме Лука подошёл к делу тщательно. Он закончил черновик и передал его Тоджину.

Суть была проста: неразглашение информации о картине. Срок — до момента официального подтверждения подлинности.

В обмен — восстановление профессионального статуса в Кадорсини и обещание, что в случае подлинности «Игры воды» реставрацией займётся только он.

Тоджин читал документ медленно — и чем дальше, тем больше мрачнел.

Некоторые пункты вовсе не обсуждались.

В самом конце, аккуратным, изящным почерком было вписано, что в случае разглашения тайны…

— Меня уволят из Кадорсини?

— Чтобы сохранить секрет, должна быть и санкция. Иначе контракт теряет смысл.

Это было логично, да.

Но оттого не становилось приятнее.

«А имеет ли вообще юридическую силу такой контракт?»

Он не собирался разглашать секрет, но одно дело — молчать, и совсем другое — подписывать документ, где за одно неверное слово тебя могут уволить. После короткого раздумья Тоджин решил: пока — оставить всё как есть.

— Синьор Орсини, а если окажется, что это подлинник, мы продолжим работать по этому же контракту?

— Думаю, составим новый на его основе.

— Тогда впишите и этот пункт, пожалуйста.

— Ещё что-то смущает, Тоджин?

— Да, кое-что. Допустим, это действительно оригинал. Но ведь вы можете не иметь права распоряжаться ей. Если всплывёт вопрос собственности — а картина найдена здесь — кто сейчас владеет этим домом?

— Моя покойная бабушка. Подумайте сами, Тоджин. Если бы она знала о ситуации — оставила бы картину в таком состоянии?

И правда. Состояние холста само по себе являлось доказательством. Никто не знал, что он здесь.

— Завещание озвучат в ближайшее время. До тех пор остаётся только ждать. Но как вы правильно заметили — если факт существования картины станет публичным, всё станет куда сложнее. Сомневаюсь, что вам позволят работать с ней.

Лука ловко покрутил ручку между пальцами, а потом резко, словно молотком на аукционе, ударил кулаком по столу.

— Поэтому, если вы сохраните тайну, мне нужно будет успеть обеспечить условия, при которых картина станет моей. И только тогда вы сможете заняться её реставрацией.

Он не был настолько наивен, чтобы не понимать это.

С того момента, как Лука Орсини увидел его здесь — они уже были в одной лодке. И если уж грести, то не в одиночку.

Тоджин снова внимательно перечитал весь контракт. Затем взял ручку, дописал одну фразу, поставил дату и подпись, и вернул бумагу.

— Доверие — вещь важная.

На слова Тоджина Лука почти не отреагировал. Только едва заметно, изящно поднял одну бровь — и тут же опустил.

Он тоже подписал документ, и они составили ещё одну копию с тем же содержанием. Каждому по экземпляру.

— Как и обещал, я немедленно передам картину на экспертизу. Чем быстрее будут результаты — тем лучше для нас обоих.

— Сколько это займёт?

— Около двух недель. Если повезёт — уложимся в неделю.

Для серьёзной экспертизы срок был вполне разумным.

Тоджин достал ещё один лист бумаги и аккуратно записал свой номер телефона и адрес электронной почты.

— Когда получите результат — сразу сообщите. Оригиналы всех документов я попрошу передать лично. А копии — пришлите на почту.

— Вы, похоже, куда более педантичны, чем я думал. Хорошо, так и сделаю.

— Вы вообще встречали не педантичных реставраторов?

— Лично — нет. Но по вам, Тоджин, я бы подумал, что вы именно такой.

Сказано было без насмешки, но и как комплимент не звучало.

Возможно, из-за слишком юного вида. А может, и потому, что Тоджин сам знал: за пределами работы он и правда был не всегда собранным.

Он нарочно сделал лицо построже.

— А с этим что будем делать?

Спросил он, оглядев мастерскую.

— Пока можете отдохнуть от работы здесь. Того, кто вас нанимал, больше нет. А после оглашения завещания всё может измениться. Мне бы не хотелось, чтобы вы продолжали сюда наведываться. Вы же не сможете каждый раз выкручиваться, если кто-то вас застанет.

Справедливое замечание.

Тоджин кивнул. В ответ Лука снова протянул свою большую ладонь.

— Передайте мне ключи. И если вам досталось от синьоры что-то ещё — прошу вернуть.

— Сейчас…я не могу.

Он понимал, чего от него хотят. Но теперь нужно быть предельно осторожным. Осторожным до паранойи. Как говорится — семь раз отмерь.

— Я не собираюсь это держать у себя. Просто, когда обнародуют завещание и станет ясно, что к чему — я передам всё нужным людям.

— Раз уж мы сохраняем тайну, разве это не должен быть я?

— В этом нет необходимости. Секрет о картине я сохраню. Но если вдруг всплывёт, что я вообще сюда приходил и возникнут вопросы для чего и по чьему велению — мне нужно это доказательство.

— Что ж, ладно. Тоджин, мне нужно знать — есть ли ещё что-то, чего я не знаю?

— Синьора дала мне один номер. Кажется, это был её. Я звонил туда пару раз, но никто не ответил. На всякий случай — вот он.

Он продиктовал номер. Лука записал его, затем задумчиво постучал пальцем по столу. Видимо, прокручивал возможные сценарии — и в итоге просто пожал плечами.

— Если вдруг кто-то узнает, что вы тут работали, просто расскажите правду. Только без картины. И без стены. Скажите, что стена уже была в таком состоянии.

Тоджин замер.

— Простите…что?

«Стена! Как он вообще узнал о стене?»

Говорят, аукционисты разбираются в искусстве. Но если судить по Луке — он был не просто знатоком, а настоящим чёртовым медиумом.

Тоджин попытался быстро скрыть выражение лица, но не вышло.

— Стена…я…то есть…откуда…откуда вы узнали?

— Лестница. А ещё — вы только что сами сказали.

— Что?

— Ну вот же — признались, что сломали. Только что.

Лука опёрся подбородком на руку и улыбнулся.

Не той своей обворожительной, утончённой улыбкой, а по-детски довольной. Такой, какую человек невольно выдает, когда всё складывается точно по плану — и это его забавляет до щекотки.

Тоджин, со своей стороны, готов был разорвать ему рот за это выражение лица.

— Сомневаюсь, что бабушка оставила бы после себя такую грязь. И кстати — реставратор, который повредил произведение, не обязан испытывать вину. Особенно если это…ну, сами посмотрите. Подделка, которая чудом держалась. Удивительно, что не развалилась раньше.

Было трудно понять, то ли он действительно хотел снять с него чувство вины, то ли просто язвил ради удовольствия.

Но способ, каким тот выделил «реставратор», был особенно раздражающим.

Тоджин сжал губы и подавил возмущение. Здесь — особенно сейчас — злость ему ничего не дала бы.

— Вам не кажется странным, что две настолько похожие фрески оказались тут? Не подозрительно?

— Поверьте мне. Люди будут куда больше сходить с ума по золотой раме вокруг той фрески. Это ведь была студия Марисы. Спишут на её чудаковатость и пройдут мимо.

С этими словами Лука поднялся. Глаза Тоджина следили за каждым его движением.

Он спрятал экземпляр контракта во внутренний карман пальто и легонько постучал по уже запечатанному ящику с картиной.

— Думаю, мы обсудили всё, что нужно. Мне, конечно, приятно болтать с вами, Тоджин, но, по правде говоря, мне куда больше хочется как можно скорее отправить это на экспертизу.

— Удачи.

Кратко ответил Тоджин.

— Если хотите что-нибудь взять отсюда — одну-две вещи, до того как кто-нибудь начнёт тут всё переворачивать, — возьмите. Вряд ли кто-то заметит. Всё равно никто толком не знает, что здесь есть.

Это прозвучало почти как бонус — или подачка. Тоджин сразу напрягся и ответил холодно:

— Простите, но я не из тех людей.

— Знал, что скажете именно так.

Усмехнулся Лука.

«Снова насмешка?»

Тоджин отвернулся, сжав челюсти. Его лицо перекосило от раздражения.

С Лукой они не обсудили всё до конца. После исполнения завещания сюда, скорее всего, заявятся люди — с претензиями, с вопросами.

И если вдруг окажется, что Тоджин каким-то образом замешан в происходящем — неизвестно, во что это всё выльется.

Нет, лучше сделать вид, будто студия закрыта. Люди всё равно, похоже, так и думали.

Он рассчитывал, что если выставить внизу пару работ, которые выглядят ценными, а наверху оставить только покрытые тканью копии, то студия вполне может сойти за давно заброшенное помещение.

Тоджин аккуратно разложил лестницу, снял несколько картин и отнёс их на нижний этаж. Отключил охранную систему. Все новые реставрационные материалы, что мог унести, сложил в сумку. Остальное спрятал под большим пыльным покрывалом в углу.

Затем накрыл поддельные холсты и фрески тканью, которую заранее обвалял в пыли. Теперь помещение выглядело так, будто туда не заглядывали уже много лет — как старая мансарда, о которой забыли.

— Похоже на правду.

Пробормотал он.

Создать иллюзию запущенности для реставратора, который годами работает с пыльными полотнами, — дело не такое уж и сложное.

Он отодвинул стол к стене и окинул взглядом результат.

— Уф…

Бессильный выдох.

Он сделал всё, что мог — и всё равно чувствовал, как внутри растёт тревога.

«Лука Орсини…»

В нём настораживала эта странная смесь: показная доброжелательность и внезапные вспышки хищного расчёта — словно он играл роль, которую давно выучил наизусть.

Тоджин чувствовал себя пешкой, которую могут выкинуть за ненадобностью в любой момент. И хотя это объясняло часть его поступков…оправдывало ли?

— И что теперь, а?

Пробормотал он.

Куски холста. Вот что не давало покоя.

Он надел перчатки и достал из кармана два самых больших фрагмента. После того как они упали на пол, он так и спрятал их — просто сунул в карман. Словно украл.

И теперь, даже если Лука попытается восстановить расположение фрагментов, в холсте всё равно останется зияющая пустота.

— Ну…если это оригинал, я просто продолжу реставрацию. А если подделка — выброшу, и всё.

Он пытался себя убедить. Но всё равно было не по себе. Обернул фрагменты в ткань и вложил в тонкую папку.

«Страховка. Просто страховка».

Тоджин оправдывал так себя, пока заканчивал уборку.

Он не знал, удастся ли вернуться сюда снова, но за последние несколько недель у него была редкая возможность — поработать в студии, где творила сама Мариса. И это уже само по себе событие.

Спустился вниз — просто потому, что было жаль уходить так сразу. Потрогал несколько вещей, задержался у калейдоскопа, который особенно ему нравился.

Раздался звук.

Он сразу понял, что это: скрежет, будто кто-то неумело поворачивает ключ в тугом замке.

«Это не Лука Орсини…»

Ведь тот появлялся иначе, не вот так. Тоджин подошёл к окну и осторожно выглянул вниз.

«Кто это?»

Мужчина. Он не мог разглядеть его чётко, но заметил тёмно-золотистые волосы. Незнакомец яростно дёргал дверь, будто собирался её выломать.

Каждый резкий звук отдавался в груди.

«Если он войдёт…»

Страх парализовал. Тоджин застыл, уставившись вниз.

«Чёрт!»

На мгновение ему показалось, что незнакомец поднял голову и встретился с ним взглядом. Тоджин резко пригнулся. Он не был уверен — видел его тот человек или нет. Но это уже не имело значения. Ему нельзя оставаться здесь ни на минуту дольше.

Тихо, стараясь не издавать ни звука, он начал спускаться. Шум за дверью продолжался, замок дрожал, но пока ещё держался. Тоджин направился к саду на нулевом этаже. Туда он спускался всего один раз — когда брал лестницу из кладовой.

«Точно. Там невысокое ограждение».

Тогда, в первый раз, он ещё подумал:

«Не боятся ли тут воров? Ведь можно легко забраться внутрь».

Теперь, быстро поставив один на другой ящики с инструментами возле кладовой и встав на них, Тоджин, наконец, понял, почему стена была такой низкой.

Высокой ей быть и не нужно.

Сразу за ней начинался канал.

«Чёрт!»

С другой стороны стены, на краю, он увидел короткий деревянный причал, соединённый с домом.

«Если есть причал — должна быть и дверь…»

Но, похоже, ею давно не пользовались. Изнутри сада дверь была не видна. А даже если бы она и была — искать её сейчас он не мог. Слишком долго.

«Просто перелезть?»

Он слышал, что в жилых районах каналы не настолько глубокие, чтобы в них можно было утонуть. Часто они такие узкие, что с трудом могут разойтись две моторные лодки. К счастью, именно такой канал располагался рядом с домом Марисы Орсини.

Но у него была другая проблема.

В его сумке — целая подборка реставрационных инструментов. И фрагменты холста.

«Если всё промокнет…»

Инструменты можно купить заново. Но холст…

Если тот самый фрагмент «Игры воды» намокнет — это будет только его вина. Только его ответственность.

«Что делать?»

Внизу, прямо под стеной, на противоположной стороне канала, он увидел пришвартованную лодку.

«Смогу ли я прыгнуть и добраться до той лодки?»

Сверху лодку закрывал брезент, но расстояние казалось преодолимым. Шанс был. Пусть и не стопроцентный — но хоть какой-то.

Тоджин обернулся.

Темно, но через приоткрытую дверь тонкой полоской пробивался белый свет.

И — скрип.

Кажется, кто-то открыл дверь.

Медлить нельзя.

Он прижал к груди сумку и закусил губу. Задержал дыхание и прыгнул со стены.

— Ах!

Мгновение в воздухе, и подошвы коснулись гладкого покрытия брезента.

«Пронесло!»

Он рано обрадовался. Нога резко ушла вбок. Лодыжка болезненно подвернулась.

Тоджин едва удержался на ногах, испытывая ужас. А если повредит холст? Если испортит работу великого мастера?

Но с неожиданной ловкостью, какой раньше за собой не замечал, он метнул сумку на сушу. Сам, немного пошатываясь, смог поймать равновесие и не упал.

— Ай…

Лодыжка болела. Но всё это мелочи.

«Ух. Хорошо, что рядом не оказалось прохожих…»

Со стороны он выглядел как самый настоящий беглый вор.

Схватив сумку, Тоджин скрылся прочь, не оглядываясь.

По пути домой он останавливался почти в каждом переулке, ведущем к большой площади, чтобы взглянуть на развешанные объявления.

У Венеции была своя, немного провинциальная сторона — это в том числе проявлялось в традиции размещать некрологи на стенах.

[Элеонора Орсини.]

Некролог синьоры.

По словам Луки, с момента её смерти прошло меньше суток. Но, видимо, благодаря её имени весть разлетелась быстро.

На фотографии синьора выглядела чуть сердитой. Почти как женщина на картине.

«Она правда умерла».

Тоджину почему-то не верилось. Ещё совсем недавно она торопила его с реставрацией. Да, выглядела немного уставшей, но не более.

Погрузиться в мысли он не успел — в сумке завибрировал телефон. Джемма.

— Тоин, ты в порядке? Почему не отвечаешь?

— А…да, всё нормально.

— Я волновалась. Ты же говорил, что плохо себя чувствуешь. Извини, что утром не ответила, но ты тоже пропал. Я подумала, что ты свалился без сознания где-нибудь.

— Я просто спал.

Он действительно весь день не заглядывал в телефон — даже после того, как с утра отправил сообщение об отсутствии.

Открыв список вызовов и сообщений, он увидел несколько пропущенных звонков от Анджело и Джеммы, а также сообщение от неё.

Даже друзья из Флоренции писали — все говорили о смерти синьоры.

— Ты уже слышал?

Спросила Джемма.

— Что?

— Ну…о синьоре…

— А. Да, я только что видел некролог на улице.

— Понятно. Мы все собираемся завтра на похороны. Анджело просил передать. Всё произошло так внезапно, все немного в шоке. Ты сможешь прийти?

— Да. Смогу.

— Хорошо. Я пришлю тебе время и место. Не перенапрягайся.

Прочитав сообщение от Джеммы, Тоджин вернулся домой.

В ту ночь ему снился тяжёлый сон. Он точно не помнил подробностей — только ощущение: кто-то его преследовал.

Тоджин ожидал, что похороны пройдут в каком-нибудь величественном соборе, как это принято в других городах Италии.

Но он ошибся.

Адрес, который прислала Джемма, указывал на другой остров — недалеко от Венеции, с причалом, куда ходили вапоретто.

Когда они встретились на остановке, девушка была в тёмных солнцезащитных очках.

— Ты раньше бывал на Сан-Микеле?

— Нет. Даже не слышал о нём.

— Это остров, куда ездят только на похороны. Кладбище. Я и сама была там не больше пяти раз.

В вапоретто почти не было пассажиров.

В чёрной одежде — только они вдвоём.

Остальные, скорее всего, добирались на водных такси. Или на своих катерах — что вполне логично.

Небо заволокло серыми облаками.

Сквозь открытые окна врывался резкий солёный ветер.

Джемма глубоко вздохнула.

— Все только и говорили, что у неё проблемы со здоровьем…но кто бы подумал, что всё так серьёзно.

— Да…думаешь, людей будет много?

— Конечно. Вся семья Орсини соберётся. Да что там — не только они. Съедутся со всей Европы. Даже если бы хотели провести всё тихо, толпа всё равно была бы. А раз уж нас с тобой пригласили — сам понимаешь…

Она говорила больше обычного. Наверное, нервничала.

Тоджин не отвечал. Большим пальцем водил по перстню с гербом Орсини на среднем пальце.

Он носил его наоборот. Так, чтобы герб был обращён к ладони — со стороны это выглядело как обычное массивное золотое кольцо.

«Вот только…получится ли всё, как задумано?»

Перед похоронами Тоджин достал из сейфа перстень и взял его с собой. Если позволят обстоятельства, он хотел вернуть кольцо лично тому, кому оно теперь завещано.

Носить такое в кармане казалось ему ненадёжным, поэтому он надел его на палец.

Остров Сан-Микеле находился недалеко.

Сойдя на пристани, Тоджин с Джеммой оказались единственными, кто вышел на этом остановочном пункте.

— Собор в той стороне.

Сказала она.

Хотя в этом и не было нужды: чёрная, нарядная процессия медленно текла в одном направлении — к зданию церкви.

Очередь перед входом тянулась вдоль фасада.

Тоджин с Джеммой, прикрывая рты ладонями, перебрасывались фразами, ожидая свой черёд.

Несколько лиц показались знакомыми. Сначала парень решил, что это просто сотрудники из Кадорсини, но потом понял — это известные художники и аукционисты, чьи имена он знал, так как видел их в статьях и заголовках.

— Ну всё, с сегодняшнего дня можно считать, что Биеннале началась.

* Биеннале — одна из старейших и самых авторитетных международных выставок, проходящая раз в два года в Венеции. В её рамках представлены достижения современного искусства, архитектуры, кино, музыки, театра и танца.

Вполголоса усмехнулась Джемма, с оттенком иронии и восхищения.

Она была недалека от истины.

Почти все, кто собрался здесь, снова вернутся в Венецию через несколько месяцев, но уже для посещения выставки.

Тоджин никогда прежде не бывал на похоронах в Италии.

Он присмотрелся к происходящему: на входе в церковь семья усопшей принимает соболезнования.

Перед самым порогом — род Орсини. По виду — высшее общество, без всяких сомнений. И среди них — знакомое лицо.

«Ну да. Этот человек просто не может не бросаться в глаза».

В строгом чёрном костюме, безупречно собранный, но лишённый эмоций — Лука Орсини.

Даже несмотря на то, что вся семья была высокого роста, он всё равно казался самым крупным и отчётливо выделялся на фоне остальных.

Он сдержанно и уверенно принимал рукопожатия, соболезнования, мягкие слова — всё делал безукоризненно.

Однако при всём старании в нём не чувствовалось скорби.

«Хорошо хоть не улыбается».

Впрочем, если «Игра воды» действительно теперь в его руках…

Но это уже не касалось Тоджина.

Хоть парень и пытался отвести взгляд, он всё равно не мог оторваться от семьи Орсини.

Если «Игру воды» найдут — а точнее, если она станет достоянием общественности, — между этими людьми может разразиться настоящая буря.

По одной только реакции Луки было видно: эта семья далека от идиллии и тёплой близости.

Тоджин внимательно всматривался в них.

Очередь медленно продвигалась, и теперь за высокой фигурой мужчины стали вырисовываться другие члены семьи.

И среди них кое-кто особенно привлёк его внимание.

— Тоин, это же перед нами тот самый режиссёр, да?

— Джемма.

— А?

— Кто стоит рядом с Лукой Орсини?

— Кто?

— У входа в церковь. Блондин, рядом с ним.

Молодой мужчина, стоявший возле Луки, был тем самым, кто вчера пытался попасть в дом Марисы.

Тоджин запомнил его причёску и цвет волос, пепельный блонд, темнее того, что у Луки.

Все Орсини имели светлые волосы. Кто-то другой, возможно, не заметил бы разницы, но не человек, привыкший ежедневно сопоставлять оттенки красок в процессе реставрации.

— А, это Клаудио Орсини.

— Клаудио?

— Ага. Он отвечает за фонд Марисы. Вместе со своим отцом. Я же говорила, отец Клаудио — сводный брат Марисы.

Трудно было сказать, насколько значительной была доля синьоры в наследии Марисы, но если Клаудио действительно имел отношение к фонду, происходящее едва ли могло оставить его равнодушным.

«Может, у фонда и не так много власти, как кажется…»

Судя по всему, и дом, и копии принадлежали именно синьоре.

«Да и ключа от дома Марисы у них, видимо, не было — раз так пытались проникнуть…»

Пока Тоджин об этом думал, очередь продвинулась вперёд, и они оказались у самого входа.

Родственников синьоры оказалось много, и было неясно, кому именно выражать соболезнования. К счастью, первой шагнула Джемма, и без колебаний протянула руку ближайшему.

— Я Джемма, из реставрационной мастерской Кадорсини. Примите мои соболезнования.

— Спасибо, Джемма. Рад, что вы пришли.

Тоджин машинально протянул руку следом. Чёрная перчатка Луки Орсини обхватила его ладонь крепко, с силой.

На секунду почти все взгляды Орсини обратились к нему.

Что ж, вполне логично: единственный азиат среди гостей. Даже странно, что это осознание пришло только сейчас.

От такого внимания он на мгновение растерялся и замолчал.

— Тоджин…

Мягко подсказал Лука.

— А…да. Я тоже работаю В Кадорсини. Приношу соболезнования.

— Спасибо, что пришли и за вашу поддержку.

На этом всё и закончилось. Внимание вернулось к другим гостям, и Тоджину остались только вежливые светские кивки со стороны Орсини.

«Слава богу».

Парень уже собирался войти в церковь, но неожиданный голос остановил его.

— Вы сказали, что работаете в мастерской?

Он обернулся.

Вопрос задал тот самый блондин — Клаудио. Кузен Луки.

И, похоже, не только Тоджин оказался озадачен этим вопросом: даже члены семьи и другие гости с непониманием уставились на Клаудио.

— Простите?

— В какой области вы работаете?

— Э…что?

— Ну, в реставрации же много направлений. Есть восточная живопись, скульптура…всё такое.

«Он правда считает, что сейчас подходящее время для таких вопросов?»

Тоджин не был уверен, нужно ли вообще отвечать.

Но хотелось поскорее закрыть эту неловкую тему.

Он уже открыл рот, собираясь сказать, что работает с маслом, но его прервал Лука:

— Кажется, это не совсем подходящий момент для подобных вопросов, Клаудио.

Говорил тот будничным тоном, но звучал холодно.

— Мне просто любопытно. Разве для любопытства нужны особые поводы?

Клаудио ответил легко, как ни в чём не бывало.

Он выглядел ровесником Луки — а может, даже чуть старше, если судить только по внешности.

Что-то в манере держаться выдавало в нём человека, привыкшего, что всё — в его власти. И эта избалованная самоуверенность вызывала раздражение.

— Лука прав.

Вмешался мужчина средних лет с идеальной осанкой и серьёзным видом.

В его лице угадывались черты Клаудио — скорее всего, это был отец.

— Сейчас к нам ещё много людей подойдёт. Если у тебя есть вопросы, задай их позже.

От этого замечания лицо Клаудио исказилось: губы сжались, брови пошли вверх. Он явно не привык к подобному тону — даже от собственного отца.

— Идите, Тоджин.

Тихо сказал Лука.

— А, да. Конечно.

Если бы не Лука, Тоджин едва бы выкарабкался из этой ситуации.

Он кивнул и прошёл в церковь.

Там его ждала Джемма — глаза у неё были удивлённо распахнуты.

— Что это с Клаудио?

— Вот именно.

— Они сцепились? Лука и Клаудио…кто первый начал?

— Эм…да…похоже, отношения у них не очень.

Джемма смотрела на него так, будто надеялась услышать что-то большее, но Тоджину было нечего добавить.

Пока они шли вглубь храма, она сбавила шаг и понизила голос:

— Лука Орсини с их стороной вообще не ладит. Я же говорила — тот скандал с Марисой, когда по инициативе фонда продали какую-то сомнительную работу на аукционе. Лука тогда попал в очень неудобное положение.

— Сомнительную?

— Один коллекционер при жизни передал картину в галерею на продажу, а там, проведя экспертизу, заявили, что это подделка. Естественно, разразился скандал.

— Подделок хватает. Могли и по дороге подменить.

— Ну да, но выглядело всё очень некрасиво.

Подделки были повсеместны.

Многие картины, особенно известные, давно превратились в эквивалент крупных денежных сумм. Мошенничество в мире искусства — бизнес не меньше, чем наркотики или оружие.

«Хотя…если речь идёт о семье Орсини…»

Для мира искусства даже просто слух о причастности столь влиятельной семьи к продаже подделок — отвратительно. Не просто нехорошо, а по-настоящему позорно.

— Говорят, синьора как-то замяла этот скандал…но всё равно. Те до сих пор настаивают, что не виноваты. Лука Орсини — что ничего не знал, фонд — что вообще ни при чём.

Выходит, что они просто перегрызлись между собой. По мнению Тоджина, все хороши.

«Денег у них — куры не клюют, а ведут себя…»

Он цокнул языком, но вовремя успел схватить Джемму за руку — она с таким энтузиазмом прошагала мимо пустых задних скамеек, что, казалось, собиралась дойти до самого алтаря.

— Куда ты пошла? Мы разве не садимся?

— Надо же попрощаться с синьорой.

— Попрощаться?

Ахнул Тоджин.

Девушка бросила на него странный взгляд. И тут до него дошло — цепочка из людей, стоявших ещё на улице, тянулась через весь храм и заканчивалась у открытого гроба. Люди подходили спокойно, шептали что-то — и двигались дальше.

Прервать эту процессии посреди храма было бы неуместно.

«Может, получится оставить кольцо прямо в гробу…»

Чем ближе приближалась их очередь, тем сильнее сжимался кулак Тоджина. Вблизи синьора выглядела совсем иначе, не такой пугающей, как в его мыслях. Наоборот — спокойной, умиротворённой.

— Выглядит хорошо.

Прошептала Джемма.

И правда. Сложенные на груди морщинистые руки. Ни одного кольца.

Глядя на них, Тоджин понял — этот момент почти идеален для того, чтобы вернуть перстень.

Но…он не смог.

Всё происходило слишком быстро.

И даже в эту секунду он чувствовал, как на него смотрят.

Молодой, никому не известный азиат.

Этого уже было достаточно, чтобы выделяться здесь, как пятно на белом листе бумаги.

Вокруг — только пожилые европейцы в дорогих костюмах, с сединой в идеально подстриженных бородах.

Тоджин чувствовал, как на него падают взгляды с немым вопросом в глазах, что он тут вообще забыл.

«Увы, ей я кольцо вернуть не смогу…»

Похоронная месса была короткой.

Когда все обряды завершились, четверо мужчин из рода Орсини подхватили гроб, украшенный белыми цветами, каждый взявшись за свой угол. Среди них был и Лука Орсини. Его покрасневшие глаза почему-то глубоко врезались Тоджину в память.

Погребение тоже не заняло много времени. Как только земля скрыла крышку гроба, люди начали понемногу расходиться. Тоджин вполголоса обратился к Джемме.

— После этого ещё что-то будет?

— Орсини. Ради них все сюда и пришли.

Как она и сказала, почти все на острове держались поближе к зелеглазому семейству.

Тоджин ощущал, как каждый пытается прикинуть, с кем бы заговорить и как бы извлечь из этого пользу. Впрочем, к нему это отношения не имело.

— Мы ведь уходим, да?

— Ага. Сказали, когда будет следующий вапоретто?

Вряд ли на этот отдалённый остров, не похожий на туристическое место, водный автобус ходил часто.

— Через сорок минут.

— Что? И что мне тут делать сорок минут? Чёрт. Пойду поищу знакомых, может, кто на лодке подбросит. Подожди здесь, Тоин.

С этими словами Джемма, раздражённо фыркнув, скрылась, и долго не возвращалась — то ли искала лодку, то ли собиралась сколотить её сама.

«Вот же странные люди бывают...»

К счастью, на кладбище попадались любопытные надгробия — в самый раз, чтобы убить время. Пока он перебирал в голове глупые мысли о бренности бытия, его окликнул незнакомец.

— Вы — Пэ, верно?

Клаудио Орсини.

Человек, которому сейчас явно не до пустых разговоров. Будучи Орсини, он наверняка пользовался вниманием не одного десятка людей. Тогда зачем он обратился к нему?

Тоджин, сам не заметив, сделал шаг назад, но тут же остановился.

— Здравствуйте. Примите мои соболезнования.

Золотистые волосы, зелёные глаза. Выше ростом, с безупречной фигурой. Красавец, но что-то в его облике отталкивало, даже раздражало.

Он выглядел так, будто всю жизнь скользил с одного званого ужина на другой — типичный наследник богатой семьи. И всё же в нём было нечто, что отличало его от Луки Орсини.

Во взгляде таилась странная настороженность, он как бы всё время чего-то выжидал, и это делало лицо подлым.

«Сколько же их тут, этих Орсини».

Тоджину не хотелось болтать с ним. Жаль, выбора ему не дали.

— Так что, в какой области вы работаете?

— Простите? Что вы…

— Я же спрашивал, помните? Или уже забыли?

«Он даже имени своего не назвал…»

Тоджин почувствовал замешательство. И всё же лгать не стал — конечно, он помнил. Ответил нехотя.

— Масляная живопись.

— Как неожиданно. Говорят, такие как вы, отбирают работу у местных.

Слегка задрав подбородок, Клаудио бросил это небрежно.

«Что ты вообще несёшь?»

Тоджин наконец понял, что именно его так раздражало в Клаудио. Обычно за вычурной вежливостью скрывалась как раз такая гниль.

«Мелет чепуху, хоть и старается вести себя учтиво».

Он побледнел от злости. Клаудио, видя его реакцию, едва заметно улыбнулся.

— Не стоит воспринимать мои слова всерьёз. Я из тех, кто искренне радуется, когда работу получают действительно способные люди. Уверен, раз вы попали в нашу реставрационную мастерскую — талант у вас есть.

Даже в этих вроде бы лестных словах чувствовалась высокомерная снисходительность.

Раздражало не столько сказанное, сколько выражение его лица. Будто тот всерьёз ожидал в ответ улыбку. Мол, тебя же похвалили — чего ещё тебе надо?

Тоджин приподнял уголки губ — попытка вежливо улыбнуться провалилась и напоминала скорее оскал.

— С Лукой вы, похоже, уже знакомы?

— Да, встретились в Кадорсини.

— Кажется, он как-то вас назвал…хм…

Очевидно, он ожидал, что Тоджин представится, но у того и в мыслях не было называть своё имя. Лучше бы его всегда звали по фамилии.

Сделав вид, что не расслышал, парень отвёл взгляд. К удивлению, мужчина довольно быстро сменил тему.

— Я говорю это не из-за того, что мы кузены…Лука — неплохой человек. Не находите?

— Так говорят.

О Луке Орсини Тоджину особенно нечего было сказать. Но, похоже, его безразличный ответ собеседник воспринял по-своему — глаза у Клаудио загорелись.

— Он умеет добиваться своего. Очень прагматичен. Правда, искусство любит чуть меньше, чем того хотелось бы — именно поэтому в нашей семье его считают странным. Я, впрочем, не думаю, что это можно назвать недостатком. Кто-то считает аукционы благородной формой борьбы за деньги, но Лука…

— Простите, сейчас не самое подходящее время.

Тоджин перебил его. С тем, что Лука Орсини — человек странный, он, конечно, полностью согласен. Но беседа с Клаудио, который, по всей видимости, достиг определённых высот в искусстве вежливого унижения, удовольствия не приносила.

— Извините, как вас зовут?

— Похоже, приехали вы не так давно, Пэ.

Резко отозвался Клаудио.

— Впрочем, я и сам давно здесь не бывал.

Выражение его лица мгновенно переменилось. Видимо, он рассчитывал, что Тоджин узнает его с первого взгляда, и теперь едва сдерживал раздражение.

— Я работаю в Фонде Марисы Орсини. Клаудио Орсини.

Он отчётливо выделил фамилию, а затем, слегка растянув губы в улыбке, добавил.

— А вас как? Не хочу называть вас по фамилии, это слишком формально.

— Тоджин.

Это был не его голос.

Перед ним возникла слишком высокая для обычного силуэта фигура, заслонив его от Клаудио. Голос был до боли знаком, чтобы его не узнать — в Венеции нашёлся лишь один человек, кто произносил его имя правильно. Лука Орсини.

— Джемма вас ищет. Похоже, что-то срочное.

— Где именно?

— Будет немного сложно объяснить. Я провожу вас.

Он мечтал уйти от раздражающего Клаудио. Предложение Луки, хоть и звучало логично, всё же показалось немного неожиданным.

Найти Джемму значило упростить себе жизнь, но Луке это зачем?

— У вас, наверняка, много дел. Не могли бы вы просто сказать, где она?

Тоджин натянуто улыбнулся. Ответить за Луку поспешил Клаудио.

— Если скажешь, где, я сам его провожу. У меня как раз есть пара слов к реставратору.

— Клаудио.

Резко перебил Лука.

— Тебя искал синьор Пьяцца. Кажется, это что-то насчёт сделки по ранним эскизам Марисы.

— Синьор Пьяцца? Где? Ну, тогда ничего не поделаешь.

Услышав про сделку, лицо Клаудио оживился — совсем не в духе траурной церемонии.

«Если подумать, именно он сейчас сосредоточен на своей выгоде больше всех остальных».

Обсуждать сделки на похоронах собственной бабушки — поступок, мягко говоря, не самый достойный.

Лука небрежным жестом махнул куда-то в сторону, указывая тому путь.

Клаудио, не удостоив их даже кивком, поспешно ушёл.

В итоге рядом с Тоджином остался только один из них.

— Простите, синьор Орсини…а синьор Пьяцца и правда там?

Очевидно — нет. Лука указал в сторону, противоположную от церкви, — в самую глухую часть кладбища, где не находилось ни единого соболезнующего. Разве что призраки могли бродить там, но уж точно не живые люди.

— Просто…я никого там не вижу. Только кладбище.

— Моему кузену всё равно — будь синьор Пьяцца живым или мёртвым, лишь бы картины покупал подороже.

Похоже, Лука с Клаудио не слишком-то ладили.

Казалось, старуха, лежащая в гробу, вот-вот поднимется и сокрушённо воскликнет о неудавшемся «урожае» внуков — оба, как на подбор.

Но Тоджина это не касалось. Он просто хотел домой.

— Так где же Джемма?

— Не имею ни малейшего представления. Где-то. Но думаю, с ней всё хорошо, где бы она сейчас ни находилась.

— Простите, что?

Тоджин как-то забыл, что Лука Орсини — не подарок. По степени своенравия он вполне мог соперничать с кузеном.

— Про вас, Тоджин, ходит немало слухов.

— Слухов?

— Например, про любовный треугольник в реставрационной мастерской Кадорсини.

«Что за чушь. Стоило только оставить происходящее без внимания — и понеслось».

Слухи сами по себе его не беспокоили. Они добавляли немного живости в однообразные будни музея.

«Но чтоб вот до такого?»

Он и представить не мог, что подобный бред дойдёт до ушей именно этого человека — и разлетится так далеко.

— Говорят, это сам руководитель мастерской так рассказывает.

«Анджело…»

Тоджин был уверен, что тот не в курсе всех подробностей. А выходит — знал?

«И всё равно позволил мне заниматься восточной живописью? Он же, чёрт побери, руководитель!»

Этот проклятый лохматый тип, который делал вид, будто ни при чём, когда синьора спрашивала — отмахивался, что ничего не знает.

Если источником сплетен является Анджело — приятель этого лысого болтуна Лоренцо, — то история, скорее всего, исковеркана донельзя.

«Лоренцо — бедняга-рыцарь в сияющих доспехах, Джемма — наивная жертва восточного соблазнителя. Ну а я, конечно, бездушный развратник, ловелас, отравивший им жизнь».

Думать об этом не хотелось, и Тоджин просто покачал головой.

— Вы проявляете ко мне излишний интерес.

— Это не интерес. Просто проверка фактов. Всё-таки у нас с вами контракт.

— Вот как…

Как бы то ни было, непонятно, какое отношение весь этот бред имеет к контракту. Впрочем, спорить не было ни сил, ни желания.

— Простите, но…если вы не знаете, где Джемма, я, пожалуй, пойду.

Он был благодарен Луке за то, что тот отвязал от него Клаудио. Но платить за это разговором — слишком уж дорого.

— Увидимся, когда будут результаты экспертизы.

— Подождите.

Парень уже повернулся, когда его остановила чужая рука, сжавшая запястье.

«А?»

Такого поворота Тоджин не ожидал. Прежде чем он успел выдернуть руку, его корпус резко развернули — словно в вальсе. Движение сбило с толку, но куда больше ошеломило выражение лица мужчины: абсолютно спокойное, будто всё происходящее для него в порядке вещей.

— Что…почему…что вы делаете?

Ответа не последовало. Лука позволил своей руке медленно соскользнуть с запястья Тоджина вниз, к ладони.

«Он что, собирается взять меня за руку? Прямо тут, на кладбище?»

Парень попытался выдернуть руку, но мужчина оказался сильнее. В одно мгновение он раскрыл его ладонь, перевернув её наружу.

— Вот это вы получили от синьоры?

На среднем пальце Тоджина блеснул перстень с гербом рода Орсини — тот самый, который он заранее повернул печаткой внутрь, чтобы никто не заметил.

«Скрыть не получилось…»

У Тоджина не было особой причины скрывать кольцо. Просто казалось, что так будет правильнее.

По крайней мере, потом он мог бы сказать, что поступил по совести — принёс кольцо, чтобы вернуть. Хотя и сам понимал: отдать его синьоре будет непросто. Да и выгоднее пока оставить при себе.

Если вдруг позже всплывёт, что он бывал в доме Орсини, а семья, преисполненная своей великой праведностью, решит обрушиться на него — кольцо могло бы стать доказательством: синьора дала разрешение на это.

«Наивно, конечно».

Теперь, когда всё раскрылось, и Тоджин увидел этих людей воочию, в голову закралась новая мысль:

«А что, если подумают, что я его украл?»

Почему-то щемящее чувство вины только усилилось.

«Возьми, пока не закончишь реставрацию — потом вернёшь».

Таков был их уговор. Работа подошла к концу. Если Тоджин и будет появляться в доме Марисы, то, скорее всего, только с позволения Луки Орсини.

Он снял кольцо, не испытывая особого сожаления.

— Я верну его вам.

— Оно не моё.

Парень задумался на секунду, затем снова протянул кольцо.

— Тогда считайте, что я не возвращаю, просто отдаю. Вещь-то всё равно принадлежит вашей семье.

Лука лишь пожал плечами. И только. Он не сделал попытки взять кольцо. Вместо этого предложил нечто странное.

— А если Тоджин оставит его себе?

— Мне-то зачем? Предлагаете носить?

— Можно переплавить и продать.

— У меня есть совесть.

Тоджин хоть и ответил так — но, по правде говоря, такая мысль мелькала у него раньше.

Вне всяких сомнений: род Орсини не из тех, кто делал бы кольцо из металла с позолотой — это чистое золото. Переплавь и продай — и в убытке точно не останешься.

Однако в Венеции, если такой иностранец, как Тоджин, придёт в ювелирную мастерскую с просьбой переплавить фамильный перстень рода Орсини, в лучшем случае его примут за дурака с подделкой. В худшем — сдадут полицейским.

— Мы договорились с синьорой: я верну ей кольцо, когда реставрация будет завершена.

— И кому вы теперь собираетесь его возвращать?

Тут он прав. Момент упущен. Синьора теперь покоится в могиле — без кольца своего рода, не успев передать его по крови, не унеся с собой.

— Оставлю у неё в доме. Пусть семья разбирается.

— Вы помните, мы договорились, что пока вам не стоит туда приходить?

«Так забери сам, раз такой умный! Отказываешься — и меня в тупик ставишь. Что мне с ним делать?»

Сдержав слова, уже готовые сорваться с языка, Тоджин выдохнул и буркнул.

— Может тогда, просто выбросить его в воду?

— Просто пока оставьте его у себя.

— Вы уже в который раз это повторяете. Даже если я его оставлю — для чего мне это кольцо?

— Обычно кольца носят на пальце. И, между прочим, оно вам очень идёт.

Это ведь не какое-нибудь модное украшение. Судя по всему, перстню как минимум несколько сотен лет, и если уж говорить о дизайне — он давно устарел. Массивное, тяжёлое, грубое золотое кольцо, лишённое всякой изящности.

Трудно воспринять всерьёз комментарий, что оно ему «идёт». В конце концов, он же не гангстер какой-то.

Тоджин вертел кольцо в ладони, но решение принять не мог.

— Может если у кого-то из вашей семьи недавно пропало что-то подобное — можно сказать, что я нашёл и вернуть?

— Пропало?

— Ну…не обязательно у синьоры.

— Господин Пэ, вы считаете, что такие перстни выдают каждому члену семьи Орсини?

В тоне Луки послышалась лёгкая насмешка — без злобы, но достаточно, чтобы Тоджин понял: промахнулся.

Разве такие кольца не полагались всем в роду? Он был уверен…ну, почти уверен.

— Этот перстень обычно передаётся наследнику.

— Пр...простите, что?

— Да, звучит немного устаревше. Мы вовсе не род с гербом и замками. Всё это кажется странным, если не сказать смешным. Но, знаете…некоторые всё ещё придают значение символам.

— Мы ведь не в средневековье.

На это Лука мягко рассмеялся.

«Я не шучу!»

Он только закатил глаза на этот смех.

— Найдётся немало желающих за него сражаться. К примеру — я, Клаудио, мой отец, а также старший брат отца, формальный наследник рода Орсини.

Чем больше Тоджин слушал, тем отчётливее ощущал: в руки попало действительно что-то опасное. Вещь, которую он не имел права хранить у себя.

— Тогда тем более не понимаю, почему перстень у меня. Возьмите, пожалуйста. Не хочу в это вмешиваться.

— Ведь все мы взрослые люди. Нет смысла спорить из-за какого-то кольца. Лучше пусть считают, что оно пропало. Так будет спокойнее.

«Да просто выбросить — и всё! Зачем синьора передала такой важный предмет мне?»

Толку возмущаться — синьоры уже нет.

Тоджин решил, что в крайнем случае, просто потеряет кольцо. Однажды рука случайно дрогнет над каналом и его как ни бывало.

Лука посмотрел на лицо Тоджина — такое решительное, будто он уже придумал план — и хмыкнул.

— Позвольте напомнить: его носил сам Папа Римский. Историческая реликвия. Реставратор, насколько я понимаю, не станет уничтожать нечто насколько ценное, верно?

— Давайте говорить честно: вы просто не хотите с ним расставаться, поэтому и решили переложить это на меня. Я прав?

— Возможно.

«Вот наглец. Все тут, похоже, думают только о своей выгоде».

Тоджин только закатил глаза и молча взглянул на Луку. Его улыбка — небрежная, с тенью лукавства — неожиданно выбивалась из привычного высокомерного облика. Отвести взгляд сразу оказалось непросто.

— Кстати, Клаудио знает, что кольцо у вас?

— Простите? Но вы ведь сами только что его обнаружили. Тогда откуда ему знать? Мы ведь даже не были знакомы.

— Тогда почему, как вы думаете, он так заинтересовался вами?

— Это я и сам...

Тоджин хотел было сказать, что не знает. Но остановился. А вдруг он видел именно его в доме Марисы?

Нет, маловероятно. Он тогда скрылся довольно быстро — даже подвернул ногу, пока перепрыгивал через забор. И если Клаудио и заметил его, то разве что спину, да и то мельком, в момент, когда дверь открылась.

— Понятия не имею.

— Я слишком хорошо знаю своего кузена. И понимаю, насколько для него нехарактерно проявлять интерес без причины. Вы действительно не догадываетесь, почему?

Догадки имелись. Но стоило ли делиться этим сейчас — Тоджин не знал. Сложно было понять, обернётся ли правда в его пользу или навредит.

Лука — несмотря на их контракт — не являлся ни врагом, ни союзником. Кем-то посередине. Раскрывать лишнее такому человеку — идея сомнительная. Тем более если всё строится лишь на догадках.

— Может, я ему просто понравился?

Это была попытка пошутить. Неудачная.

Но он не ожидал, что Лука помрачнеет — с таким выражением лица, будто ему плюнули в душу.

— Жаль, если так. Моему кузену не повезло.

— Простите?

— Разве вы не заняты? Судя по слухам, вы втянуты в любовный треугольник в реставрационной мастерской.

— Простите, что вы…

У Тоджина отвисла челюсть. Он даже спорить не хотел — настолько это глупо звучало.

Что самое обидное — его ставили в один ряд с чёртовым Лоренцо. С этим лысым недоумком.

— Простите, но это чушь! И всё из-за этого идиота. Я про Лоренцо. Теперь мне приходится работать с восточной живописью, которую я в жизни не реставрировал! И всё только потому, что кто-то решил: между мной, Джеммой и этим…гением что-то есть!

— Насколько мне известно, это история о начальнике, ослеплённом ревностью, и его возлюбленной. Звучит как самый обычный служебный роман. Вполне правдоподобно.

— Простите, но я не понимаю, почему должен объясняться перед вами, синьор Орсини. Между мной и Джеммой ничего нет, мы просто друзья.

— Значит, ревнует она, а вы влюблены в лысого?

«Он что, после «Игры воды» с ума сошёл от счастья?»

Лука нарисовал указательным пальцем треугольник в воздухе. Будто прочертил невидимую нить, соединяющую парня с Джеммой и Лоренцо.

Даже представлять такое не хотелось. Омерзительно. Тоджин резко схватил его руку и опустил.

— Если у меня, по-твоему, настолько отвратительный вкус, что мне мог понравиться этот лысый ублюдок — как я вообще мог бы зарабатывать на жизнь реставрацией?

Он в порыве злости заговорил с ним неформально. И тут же сжал зубы, пытаясь взять себя в руки. Этого ещё не хватало — перейти на «ты» с Лукой Орсини.

Да и выражения вроде «лысый ублюдок» — пожалуй, не очень уместны, ведь речь шла о коллеге. Но, по меркам Тоджина, это едва ли не самая вежливая форма ярости, на которую он вообще способен.

Лука посмотрел на него так, будто перед ним тявкающая, но отважная собака. Взгляд — чуть насмешливый и восхищённый.

— Вот-вот. Я тоже удивился таким слухам, даже испугался.

Мужчина явно дразнил его. Без сомнений. Видимо, он получал удовольствие, провоцируя людей.

Даже со всеми своими наследственными перстнями и голубой кровью, тот оставался, мягко говоря, человеком недостаточно зрелым.

— Послушайте, синьор Орсини...

— Да?

— Хм…нет, ничего.

«Понятия не имею, почему постоянно меня дразнит. Но, учитывая, какой он скользкий тип и как может ответить, лучше пока промолчать».

После похорон потянулись однообразные дни.

Перед музеем Кадорсини поначалу толпились репортёры, но и это длилось недолго.

В мире было слишком много более захватывающих событий, чем смерть итальянской аристократки, некогда блиставшей в высшем свете. Спустя неделю атмосфера в музее заметно улучшилась — по крайней мере, так казалось.

— Ты знаешь, кто теперь сидит в кресле директора?

Стоило Тоджину войти в реставрационную мастерскую, как Джемма тут же всполошилась. Лоренцо тоже был здесь и, судя по всему, не меньше взволнован.

— В таких делах, как ни крути, всё решает родство. Не так ли?

— Я не с тобой говорю, Лоренцо. Тоин, ты слышал?

— Ага, внизу такая суматоха.

Как можно было не знать, если все вокруг об этом сплетничали?

Не только сотрудники Кадорсини, но даже местные газеты в культурных рубриках не унимались.

Назначение Луки Орсини на пост директора было действительно неожиданным.

— Конечно все ждали, что выбор падёт на кого-то из Орсини. Но кто бы мог представить, что это будет Лука? Ведь был Клаудио, который, по сути, тоже метил на это место. Да и не только внуки — у синьоры были свои дети.

— Джемма, подумай сама. Старший сын прекрасно устроился в Милане — зачем ему возвращаться сюда? Младший — ты про отца Клаудио? Он ведь глава фонда, тоже неплохое местечко. И ещё один, который утратил её расположение после развода, — синьора ведь явно была на стороне невестки.

Много детей, много дел, много историй — вполне ожидаемо для такой семьи. Удивляться было нечему.

Тоджин слушал внимательно, стараясь не упустить ни слова. Лоренцо, хоть и казался ему неприятным типом, всё же был полезен — он мог дать больше информации, чем одна только Джемма. Вскоре к ним присоединился и Анджело, вставив свою реплику.

— Синьора часто говорила, что только Лука в их семье разбирается в живописи.

— Разве умение выгодно продать картину — это и есть «разбираться в живописи»?

— А разве нет? Он же аукционист. Вполне логично.

От слов Джеммы лицо Лоренцо заметно перекосилось.

«Потом опять будет на мне отыгрываться…»

Это было предчувствие, рождённое опытом. Тоджин сделал вид, что ищет в сумке отчёт по реставрации. Лоренцо цокнул языком и ответил Джемме.

— Теперь он директор. Тут уже не до рассуждений о деньгах.

— Ну, в этом ты прав.

Согласилась она.

— Должность директора музея Кадорсини весомее, чем должность аукциониста даже в самой крупной компании. А то выдумал — хочет, мол, свою фирму открывать, что-то там суетится. Всё ему деньги, деньги, деньги. Как американец — только и думает о прибыли.

— Лука Орсини вообще-то в Англии жил.

— Какая разница? Все они одного поля ягоды. Но, Джемма, ты чего — интерес к нему проявляешь? Так защищаешь его.

«Похоже, единственный, кто тут сейчас рассуждает здраво — это Джемма».

Подумал Тоджин.

Откуда у Лоренцо и Анджело вдруг такая неприязнь — было непонятно. Они хватались за любую нелепицу, лишь бы посплетничать и полить того грязью.

— Может, он тебе просто симпатичен?

С прищуром спросил Лоренцо.

— Джемма, такие надменные, напыщенные парни — это неинтересно. Вот Лоренцо — другое дело, мужик что надо.

С ухмылкой добавил Анджело.

Тоджину было неловко наблюдать за этим разговором.

Достаточно было поставить их рядом, чтобы стало ясно: Лука Орсини уделывает его без шансов. Хотя сам факт того, что их вообще ставили на одну доску, для Луки являлся унижением.

— Анджело, я вовсе не защищаю его.

Сказала Джемма спокойно.

— А как это тогда называется?

— Просто стараюсь мыслить трезво. У нас тут теперь новый директор, а кое-кто с ним, кажется, хорошо знаком. Вот я и осторожничаю.

Сказав это, девушка повернулась к Тоджину и мило улыбнулась:

— Так ведь, Тоин?

— Эм...я?

— Конечно. Вы с нашим новым директором довольно долго беседовали. На похоронах. Ты сам говорил, что он интересовался реставрационной мастерской. Выглядели вы вполне по-дружески.

Тоджин прекрасно понял, чего она добивается.

— Ну...мы действительно немного пообщались. Ничего такого.

— Всё-таки теперь он наш начальник. Видимо, ему многое интересно. Мне тоже стоит держать язык за зубами рядом с тобой, Тоин.

Эти слова Джемма произнесла с таким серьёзным выражением лица, что у Анджело с Лоренцо челюсти отвисли. И, судя по их молчанию, её операция прошла успешно. До самого конца рабочего дня они были до пугающего дружелюбны с Тоджином.

— Тоин, ты уж расскажи Луке поподробнее, как у нас тут всё хорошо устроено в мастерской.

Хлопнул его по спине Анджело.

В этот момент парень не мог не признать: присутствие нового директора — Луки Орсини — пусть совсем немного, но начинало играть ему на руку.

***

— Сплошная неопределённость.

Хотя обстановка в реставрационной мастерской немного разрядилась, Тоджин проводил дни, как будто его отправили в незапланированный отпуск. Виной тому было расписание.

До завершения экспертизы картины, а может, и после — он всё равно не мог приступить к тем восстановительным работам, которые ему поручила синьора. К тому дому он теперь и вовсе не имел доступа. И начать работать по собственной инициативе, без разрешения нового директора, тоже не мог.

«Пусть уже заканчивает с этой своей экспертизой».

Тоджин надеялся, что с приходом нового директора — чёрт бы побрал этого Луку Орсини — ему хоть в чём-то повезёт. Но нет. Из-за «Игры воды» или в силу каких-то других обстоятельств он всё откладывал своё официальное вступление в должность.

Причина? Неизвестна.

Слухи, конечно, поползли сразу — и по музею, и за его пределами, — но что значат какие-то сплетни для столь важного господина директора?

Хоть парень и сидел без дела, зарплату продолжали платить. Но, теряя полдня впустую, он всё равно чувствовал себя паршиво.

Когда у реставратора нет картины, ему и делать особо нечего — вот Тоджин и перешёл в режим «туриста поневоле».

Правда, в отличие от настоящих туристов, он не толкался у каналов или на площади Сан-Марко, а пил кофе в укромных местах вроде площади Сан-Поло — вот как сейчас.

«Хочу матча фраппучино…»

* Фраппучино с матча — это охлаждённый напиток, приготовленный из порошка матча, молока, подсластителя и льда. В Корее такие популярны.

С тоской подумал Тоджин, сглатывая горечь популярного в Венеции эспрессо.

Стояла зима, и ветер продувал до костей, но ему было всё равно. Если этому не суждено сбыться, то какая разница.

«Может, летом взять длинный отпуск и слетать в Корею?»

Он так давно жил в Италии, что, кроме семьи, ему и написать там некому. Зато в Корее можно будет пить фраппучино хоть каждый день. А если повезёт — и нэнмён поесть получится. И бингсу — как в старые времена.

* Нэнмён — корейское блюдо: холодная лапша, подающаяся в прохладном бульоне, обычно с яйцом, мясом и овощами.

Бингсу — корейский десерт из ледяной стружки с добавками, такими как сгущённое молоко, фрукты, сиропы и так далее.

Безмятежные мечты о летнем отпуске оборвались, когда кто-то окликнул его.

— Пэ!

Перед ним стоял Клаудио — человек, которому Тоджин не то, чтобы был рад. Тот сиял, улыбаясь во все зубы и глядя на него сверху вниз.

— Пэ, вот уж не ожидал встретить вас здесь.

— Ах да…мы ведь виделись на похоронах.

Дальше парень говорить не стал, но Клаудио, не дожидаясь приглашения, уселся напротив. Его появление не вызывало радости — но, похоже, даже откровенно недовольное выражение лица Тоджина нисколько его не смущало.

— Я, вообще-то, жду одного человека.

— Кого? Луку?

«Луку, серьёзно?»

Это лишь вежливый способ попросить его уйти, но то ли он не понял, то ли сделал вид, будто не понял, то ли ему попросту плевать на чужое мнение.

Тоджин устало вздохнул.

— У вас ко мне какое-то дело?

— Ничего срочного.

Отмахнулся Клаудио и, подозвав официанта, заказал себе кофе.

— Пэ. Я хорошо знал Марису. С самого детства считал за честь иметь такую тётю. Уникальная женщина. Именно благодаря ей я пришёл в фонд и выбрал искусствоведение. Она поистине талантливая художница. Душевная, светлая, красивая. Что бы о ней ни говорили.

— Видимо, вы были очень близки.

Нейтрально ответил Тоджин.

— Помню, в детстве она всем подряд говорила, что я — её любимый племянник. Не потому, что так положено, а потому что…ну, она и правда была чудесной.

Всё, что говорил сейчас Клаудио, заметно расходилось с рассказами Луки — человека, который при имени Марисы только зубами скрипел.

Одному показывала жуткие картины, наряжала в льняные платья и использовала в качестве модели. Другому шептала сладкие слова и заставляла чувствовать, будто он имеет дело с ангелом во плоти.

«Ну, Лука Орсини в детстве вряд ли вёл себя мило и покладисто».

Клаудио продолжал, слегка растягивая слова и расхваливая её.

— Прекрасная тётя. Всегда ласковая, тёплая с любым человеком. Возможно, этот мир был слишком грязен для её чистой души. Думаю, она просто не вынесла.

Мариса всегда вызывала у Тоджина живой интерес. Он чувствовал в её картинах настоящую мрачную силу. А слова Клаудио звучали фальшиво. Театр, не больше.

И всё же, если человек, называющий себя её любимым племянником, так говорит — что ему ответишь, кроме как:

«Понимаю…да…»

— В любом случае.

Сменил тон Клаудио.

— Я к тому, что после смерти бабушки возникли некоторые проблемы с домом Марисы. А ведь это, пожалуй, главное наследие, которое она оставила.

Важное наследство. Дом Марисы.

Чтобы скрыть застывшее выражение лица, Тоджин поднёс к губам чашку — там осталось меньше глотка с нерастаявшими кристалликами сахара. Клаудио же, будто не замечая этого, и не взглянув даже на наконец-то поданный ему кофе, продолжил.

— У бабушки и Марисы были очень…своеобразные отношения. Думаю, как художницу бабушка её всё-таки признавала. Хотя, зная её вкус, наверняка были и моменты, когда картины дочери ей совсем не нравились. Конечно, при такой известности, как у неё, продать можно и набросок, и эскиз. Но одно дело — продать, и совсем другое — заслужить признание.

— Ну, да…в целом верно.

Тихо подтвердил Тоджин.

Это он и сам прекрасно знал. Поклонникам, может, и трудно было бы с этим смириться, но сколько бы ни хвалили того или иного художника, нельзя отрицать — у любого мастера есть слабые работы. Если говорить честно, у многих их даже большинство. По-настоящему великие — единицы. И даже у признанных гениев шедевры случались не так уж часто — просто немного чаще, чем у остальных.

— Мариса многие свои работы не выносила за пределы дома — только потому, что бабушка не одобряла их. Это, кстати, знают только те, кто работает в фонде. В доме Марисы до сих пор хранится немало неопубликованных произведений. Ирония в том, что бабушка при жизни категорически запрещала кому бы то ни было туда соваться. Даже нам — тем, кто занимается сохранением и популяризацией её творчества. Печально, правда? Сколько бы я ни уважал бабушку, но в этом она была…ну, скажем честно, упряма.

— А может, она просто хотела защитить её — как художницу. Защитить её достоинство.

Заметил Тоджин.

Он знал, о чём говорил: ведь ему довелось чистить те самые непоказанные работы. Они были закончены, да, но слабы. Виднелись чужие стили, попытки подражания, нерешительность — даже Тоджин, всего лишь реставратор, это замечал.

«Сомневаюсь, что хоть одна из них могла бы понравиться синьоре».

Слушая Клаудио, он вдруг подумал, что синьора выглядела скорее как умелый менеджер или продюсер. Мужчина же, судя по тону, этого совсем не понимал.

— Ну да…люди попроще, вроде тебя, Пэ, могут и так это воспринять. Но у мира есть право знать о Марисе всё. Люди хотят понять её. А я — я готов открыть как можно больше её работ, чтобы показать, какой светлой душой она была.

Звучало красиво. Даже слишком.

Тоджин задумался: то ли перед ним наивный, недалёкий племянник, искренне считающий, что даже неудачные, сыроватые работы тёти стоит показать миру, то ли хитрец, которому не терпится прибрать их к рукам и как-нибудь выгодно сбыть.

И то, и другое вполне ему подходило.

— Пэ. К счастью…хотя нет, к счастью тут, наверное, звучит не слишком уместно. Но с точки зрения фонда — именно так. После ухода бабушки, все картины Марисы, то есть и те, что она сама написала, и те, что хранились у неё — официально перешли в собственность фонда. По распоряжению синьоры.

«Вот чёрт».

Всё оказалось сложнее, чем он думал. Теперь и «Игра воды», и всё, что Мариса при жизни собирала, находилось под контролем фонда.

Тоджин постарался не менять выражение лица, глядя на Клаудио без интереса. Похоже, тот воспринял это как сигнал и понизил голос.

— Кстати…Пэ, вы случайно не бывали недавно в доме Марисы?

— Простите?

Глаза Тоджина стали круглее, чем обычно.

Он, конечно, с самого начала догадывался, что разговор может свернуть в эту сторону. Даже ждал этого. Но всё же.

— А где он вообще находится, этот дом?

Уточнил, изобразив нечто среднее между недоумением и любопытством.

Клаудио вертел в руках чашку, будто всё было в порядке, но взгляда с парня не сводил ни на секунду.

Горло пересохло. Но Тоджин изо всех сил старался сохранять выражение лица человека, который искренне не понимает, с чего бы ему вообще знать хоть что-то об этом месте.

— Да и потом…с чего бы мне вообще туда идти?

— В последнее время в Кадорсини ходит много разговоров о вас, Пэ. Не поверите, но поговаривали, будто вы поругались с самой синьорой. Ещё, что вы исчезаете каждый день после обеда. Меня, честно говоря, такие вещи немного настораживают.

— У нас с синьорой действительно были разногласия — по рабочим вопросам. Из-за этого у меня и убавилось заказов, так что вот, сами видите: сижу здесь, в разгар рабочего дня. Только не понимаю, при чём тут дом Марисы?

— То есть, Пэ, вы ни разу не были в доме Марисы?

— Я даже не знаю, где он находится.

Это было не совсем ложью.

Он действительно приехал в тот дом по просьбе синьоры — для реставрации. И только потом Лука осторожно дал понять, чьим этот дом был на самом деле.

Клаудио продолжал смотреть с недоверием, но Тоджин лишь невинно хлопал глазками.

— Ну, тогда выходит, я зря тут болтал. Влез не в своё дело. Забудьте.

Усмехнулся Клаудио, будто спохватившись.

— Раз там хранятся такие ценные картины, не случилось ли чего?

Бросил Тоджин вскользь. Ему хотелось понять, что сейчас происходит в семье Орсини.

Он и не надеялся получить ответ. Но, вопреки ожиданиям, Клаудио понизил голос.

— Раз я уже выложил вам столько — можно сказать, мы теперь почти друзья. Не так ли?

— Ну…если вам так угодно.

— Тогда скажу прямо. Мне кажется, в доме Марисы завелась крыса.

Взгляд Клаудио в этот момент явно был направлен на Тоджина.

«Это он кого сейчас крысой назвал? Я вообще-то — контрактник, не больше».

Если уж искать крыс, то это два внука Орсини, которые, похоже, не ждали, пока бабушка остынет, чтобы тут же начать шнырять по её дому. Но сказать это вслух парень, конечно, не мог.

— Ну, здесь вообще-то карманников полно.

Невозмутимо отозвался он.

— Эту крысу нужно поймать. Иначе пропадут ценные картины. Да ведь, друг?

Он назвал его другом — и теперь Тоджин не знал, стоит ли переходить на «ты».

— В таком случае охране дома стоит уделить побольше внимания.

— Это вообще не моя забота. Мне надо вывезти картины из того дома. Бабушка всегда была привязана к своей кровной родне. В итоге дом и всё, что в нём принадлежало синьоре, отошло моему замечательному кузену. Вопросы собственности — это отдельная головная боль.

— Очень…прискорбно.

Вежливо произнёс Тоджин.

Формальная реплика — такие говорят, когда не знаешь, как иначе отреагировать. Но на лице Клаудио на миг мелькнула гримаса — смесь раздражения и высокомерия. Мол, от кого я вообще слушаю сочувствие? Он тут же спрятал её за натянутой улыбкой, но Тоджин это заметил.

— Друг, главное ведь — это картины Марисы. А они перешли в фонд. Все хорошие работы — уже в Кадорсини. А дом…ну кому он нужен, если не превращать его в музей?

— Это верно.

— Ну что ж, мне пора. А ты, Пэ, если вдруг что-то узнаешь — обязательно расскажи своему другу.

Клаудио поднялся, не сделав ни глотка своего кофе. Тоджин остался сидеть, разглядывая гладкую поверхность чашки, в которой всё ещё колыхался остаток остывшего эспрессо.

Похоже, у мужчины были подозрения — но не больше. Просто попытка немного покопать, наугад. А все эти слова про друга — очевидно, попытка манипулировать.

«Я и эта семья — словно с разных планет. Сложно их понять».

Подвёл он итог.

Его изначальный план — спокойно посидеть, понаблюдать за толстыми городскими голубями — был окончательно сорван. Тоджин перебирал в уме то, что успел узнать.

Мариса и её безалаберные племянники. Смерть синьоры и делёж наследства. Новый директор музея. Фонд имени Марисы Орсини.

Но размышления прервал звонок. Тоджин невольно поморщился, но, увидев имя на экране, удивлённо приподнял брови — такого человека он был рад слышать больше, чем кого бы то ни было в этот момент.

— Надя!

— Говорят, отчёт уже отправили — проверь почту.

— Сейчас гляну. Ты сама читала? Что там?

— Дядя в общих чертах рассказал.

Тоджин напрягся. Хотелось поскорее услышать главное.

Если «Игра воды» окажется подделкой — всё, связанное с этой чёртовой семьёй Орсини, можно будет оставить в прошлом. А если настоящая — он станет тем, кто будет её восстанавливать.

В любом случае, Тоджину нечего было терять. Сам он уже не был уверен, какого ответа на самом деле хочет.

— Насколько я помню. Одна из фресок, ну, ей лет пятьсот, не меньше. А другая…слушай, дядя сказал, что это даже не фреска — пигменты не те, качество. Максимум лет двадцать ей. Он ещё пошутил, что тебя, может, просто кинули. А, да…

Фрески больше не волновали Тоджина. Он почти сразу понял, что всё это ловкий обман.

Молчал, ожидая следующего. Самого главного.

— Что касается той картины маслом — ей примерно семьдесят–восемьдесят лет. То есть написана сразу после Второй мировой войны. Кстати, где ты вообще такие образцы достал? У вас там, похоже, целая эпоха собралась. Подробности — в письме, я всё тебе переслала. И вообще, когда ты уже приедешь во Флоренцию?

— Скоро. Постараюсь как можно скорее. Спасибо тебе огромное. Подожди…я сейчас всё проверю и тебе перезвоню.

Даты совпадали. Примерно в те годы, когда закончилась Вторая мировая война. Именно тогда и была написана «Игра воды».

Теперь, когда он это знал, сердце будто выскочило из груди. Тоджин опустил телефон на стол, всё ещё не до конца веря в происходящее.

«Она настоящая…»

Картина, разорванная на куски, это «Игра воды».

Тоджин, оценивая все детали, в глубине души был почти уверен, что так и есть. И всё же сейчас не верил в происходящее.

Разумеется, совпадение по времени ещё не было абсолютным доказательством. Сегодняшние подделки порой столь совершенны, что могут быть выполнены на старинных холстах, специально подобранных под нужную эпоху. Тогда датировка просто теряет смысл.

Но с этой картиной было иначе. Её не притащил кто-то с аукциона, купив у сомнительного арт-диллера. Она пришла из мастерской человека, который действительно ею владел.

Если годы совпадали, других экспертиз не требовалось. Картина была настоящей. Подлинной работой Батисты Соролья.

Сердце вздрагивало, раздувалось, как мыльный пузырь — Тоджин заставил себя успокоиться и открыл письмо. Сразу пролистал к заключению.

[По результатам радиоуглеродного анализа методом ускорительной масс-спектрометрии, датировка холста и подрамника — приблизительно 75–80 лет назад. Погрешность — до 4 лет.]

Прочитав отчёт целиком и досконально, Тоджин выдохнул.

Он сразу направился домой. Комната с постоянно работающим осушителем и открытым круглосуточно окном оставалась прохладной даже зимой — только так он мог хоть в какой-то мере защитить фрагменты. Оборудование с контролем температуры и влажности стоило миллионы, у него не оставалось другого выхода.

«Если всё решится быстро — лучше проводить работу в той мастерской, там есть все условия».

Стоило ли рассказать Луке Орсини, что картина подлинная, что он провёл свою экспертизу заранее? В этом случае тот непременно обеспечил бы идеальные условия для хранения, даже если бы пришлось перестроить всё помещение с нуля.

«А если начнёт злиться, что я провёл оценку без его ведома?»

Что если Лука воспримет это как неуважение или даже — подозрение? Эта мысль тревожила. Тоджин даже пальто не успел снять, когда зазвонил телефон — номер был незнакомым.

Он решил, что это Надя. Или, может быть, её дядя. Вдруг его срочно вызывали во Флоренцию? Или возникла какая-то ошибка в анализе?

Но в трубке раздался низкий, знакомый голос:

— Тоджин.

— Синьор Орсини.

Он хотел сказать, что сам собирался набрать его, но не успел, Лука сразу перешёл к делу.

— Экспертиза завершена. Я подумал, что будет правильно сначала показать вам оригинал отчёта. Надеялся, что мы сможем поговорить спокойно, без лишних ушей.

Тоджина обрадовала информация. Хорошо, что экспертиза с их стороны не затянулась.

Теперь, когда подтверждение подлинности «Игры воды» было и у него, и у Орсини, он наконец мог вернуть тайком изъятые фрагменты на место и начать реставрацию.

— Где встретимся?

— Там же, где в прошлый раз. Вас не затруднит подойти поздно вечером? Часов в одиннадцать или ближе к полуночи.

— Говорят, там шумно в последнее время…

— Шумные работы сегодня закончились. К тому же, кто в здравом уме будет работать до такой поры? А других мест, где нас никто не увидит, я сейчас не припомню. Если неудобно — я могу приехать к вам.

Тоджин вздрогнул при мысли о том, что Орсини может оказаться в его жилище. Назвать это помещение домом было бы преувеличением — одна комната, и всё. Где он мог бы усадить Луку с его ростом и комплекцией? На кровать?

— Нет, я приду. В одиннадцать.

— Надеюсь, вы и сами понимаете, что лучше бы нам избежать лишнего внимания.

— Да. До встречи.

Он положил трубку — и почти сразу почувствовал, как к горлу подкатывает новая волна беспокойства.

«А если он узнает, что я утащил фрагменты?»

Предсказать его реакцию было невозможно. Конечно, Тоджин понимал: таскать куски картины в кармане — это, мягко говоря, ошибка.

«Скажу, что нашёл позже, когда убирал студию…»

Звучало нелепо. Но что ещё он мог придумать? Вздохнув, парень стал перебирать гардероб в поисках чего-нибудь потемнее — чёрная куртка, тёмная шапка, чтобы не бросаться в глаза.

«Если идти в тот дом в одиннадцать ночи…»

Он уже не мог обижаться на реплику про крысу. Клаудио оказался прав: теперь он действительно похож на крысу, прокрадывающуюся в дом Марисы глубокой ночью.

***

Тоджин осторожно вошёл в дом через приоткрытую парадную дверь. Конечно, это было глупо, но ему всё казалось, что Клаудио где-то рядом и следит за каждым его шагом.

— Поднимайтесь.

Он пошёл на голос. У камина, в котором уже горел огонь, стоял Лука — возле большого кресла с высокой спинкой.

— Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо.

— Ну, если вы не против — я выпью. День выдался долгим.

С этими словами мужчина налил себе в пустой стакан янтарный напиток. С тех пор как дом официально перешёл в его владение, прошло совсем немного времени. Но Лука двигался по этим комнатам с такой лёгкостью, будто жил здесь не меньше пяти лет.

«Забрали отсюда, конечно, немало…»

Картины, которые Тоджин однажды сам перенёс, в большинстве своём исчезли.

— Я…перенёс сюда несколько работ из студии.

Сказал он осторожно.

— А, эти работы перешли в великий фонд Марисы. Воля бабушки: всё, что принадлежало Марисе — в фонд. К счастью, дом и всё, что считалось бабушкиным, досталось мне.

Тоджин уже слышал эту историю от Клаудио. Сказать ли теперь, что тот к нему приходил? Он поколебался — и решил промолчать. А вдруг они уже побывали в мастерской? Лука уловил его взгляд, косо брошенный на лестницу, ведущую наверх, и, вращая бокал в пальцах, заговорил сам.

— Там то же самое. Поднялись, дверь выломали. Всё, что сочли нужным — забрали. Фреска их не заинтересовала. Что ж, счёт за дверь им непременно будет выставлен.

— Здесь были и картины, принадлежавшие синьоре?

Осторожно спросил Тоджин.

— Если быть точным — всё здесь принадлежало бабушке. Мариса умерла почти двадцать лет назад. Но если на картине есть подпись Марисы или за ней официально числилось право собственности — всё пошло в фонд.

С этими словами Лука приподнял бокал и сделал глоток. Тоджин перевёл взгляд на камин, в котором неспешно тлели дрова.

Тишину нарушил мягкий стук стекла о стол — мужчина поставил бокал.

— Ну что ж…поговорим наконец о том, ради чего мы здесь?

— Да. Давайте.

Тоджин выпрямился. Лука протянул ему коричневый бумажный конверт. Пока парень раскрывал его, Орсини заговорил.

— Повреждения оказались слишком серьёзными. Провести полноценную экспертизу невозможно. Может, поэтому результаты пришли так быстро.

— И…какой итог?

Он уже знал ответ. Листал бумаги не торопясь, потому что не результат был важен — а то, как теперь будут пересмотрены условия и что последует за этим.

— Подделка. То есть — это не «Игра воды».

Он решил, что ослышался.

Вернее, ему очень хотелось верить, что ослышался.

«Видимо, всё из-за моего итальянского, не так он хорош…»

Он переспросил.

— Простите, что вы сказали?

— Я сказал, что это не подлинник.

— Не подлинник?

Переспросил Тоджин, не веря собственным ушам.

— Увы.

На лице Луки действительно читалось сожаление. Это не было ликование человека, получившего в руки настоящую «Игру воды».

— Вы правда хотите сказать, что она — не подлинник?

Тоджин не мог в это поверить. У него уже был готов в голове план реставрации, шаг за шагом. А отчёт, присланный дядей Нади, выглядел безупречно.

— Прочтите.

Кивнул Лука в сторону отчёта.

Тоджин крепче сжал бумаги, не в силах сосредоточиться на тексте. Даже простые слова на итальянском будто ускользали.

— Сам холст, на котором написана картина, оказался современным. Где-то двадцатилетней давности. А двадцать лет назад Батиста, как вы понимаете, уже не был с нами. Так что, увы, это исключает подлинность.

— Двадцать лет назад…

Повторил он, медленно, как будто это должно было помочь ему всё осознать.

— Да. Думаю, это могла быть копия, которую сделала Мариса. А раз копия — вполне в её духе было бы изуродовать её. Тогда и состояние картины объясняется.

Тоджин заставил себя собраться и снова развернул бумаги. В глаза бросился абзац, выделенный жёлтым маркером. Слова совпадали с тем, что сказал Лука:

[Предполагается, что холст был произведён 20–25 лет назад.]

Он сам заказывал анализ точно такого же холста — и отчёт, присланный дядей Нади, говорил иное.

«Разве могут быть настолько сильные расхождения?»

— Синьор Орсини, простите, но вы уверены, что анализ действительно делали в надёжном месте?

Осторожно, но твёрдо спросил Тоджин.

— Вы сомневаетесь во мне?

— Если вас это задело — простите.

— Меня не задело. Сомнение — это часть пути к доверию.

С этими словами Лука постучал пальцем по нижней части отчёта. Печать, подпись руководителя лаборатории — всё выглядело безупречно. Уважаемый центр экспертиз в Риме, не менее известный, чем тот, где работал дядя Нади во Флоренции.

«Обе лаборатории получили одну и ту же картину, но настолько разные даты. Как так вышло?»

В его памяти всплыл отчёт, который он просмотрел буквально перед приходом в дом.

— Синьор Орсини, а вы не подскажете — вы просили анализ методом распада углерода?

— Этот? Но у него погрешность может доходить до пятидесяти лет. Конечно нет. Мы делали AMS — ускорительную масс-спектрометрию.

* AMS-анализ (ускорительная масс-спектрометрия) — метод радиоуглеродного датирования, применяемый для точного определения возраста органических материалов, включая холст, грунт или связующие вещества в живописи.

Ошибки в работе случаются у всех. Идеальной экспертизы не существует. Но если анализ методом AMS — самой точной и современной технологии — даёт два кардинально разных результата, значит, дело в чём-то другом.

«И если ошибка была…то где? В какой лаборатории — во Флоренции или в Риме? В чьей бумаге таится неправда?»

Щелчок — бокал с тонкими стенками опустился на стол. Будто кто-то ударил по голове.

— Что-то не так?

Спросил Лука.

— А…просто данные немного отличаются от того, что мне известно.

— Правда? В чём именно?

— Мне кажется…

Тоджин замялся.

— Этот холст изготовлен около восьмидесяти лет назад.

— И что заставляет вас так думать?

В голосе Луки было не просто вежливое спокойствие — скорее, сдержанное терпение. Слишком ровный тон, как будто за ним что-то пряталось.

«Сказать ему прямо? Что я провёл свою экспертизу?»

Мысль навязчиво крутилась в голове. Но инстинктивно Тоджин чувствовал: сейчас — не время раскрывать карты. Что-то удерживало его.

Пламя в камине потрескивало, отбрасывая блики на лицо Луки. Змеиный отблеск скользнул в его зелёных глазах.

Он не внушал доверия.

— Интуиция реставратора. Я ведь каждый день держу в руках десятки холстов.

— Значит, в этот раз ваша интуиция вас подвела. Очень жаль.

Но на самом деле это не интуиция, а прибор так сказал.

Тоджин смотрел спокойно, не отводя взгляда. Лука одной фразой перечеркнул его мнение. Ни тени сомнения, ни попытки взглянуть на ситуацию иначе — будто бы ему и правда хотелось, чтобы картина оказалась подделкой.

Экспертиза — дело тонкое. Машина редко ошибается.

«Если дело не в технике…если проблема не в анализе…а в человеке передо мной?»

— Тогда, Тоджин, давайте пересмотрим наш контракт. Вы сдержали слово — за это в Кадорсини вам передадут все работы по реставрации масляной живописи. Главное, чтобы…вся эта странная любовная драма не мешала делу.

— Простите.

Прервал его Тоджин.

— Один вопрос.

«Если проблема в Луке Орсини — если он действительно пытается меня обмануть…»

— Синьор Орсини. Где сейчас находится картина?

— Картина?

— Та самая «Игра воды», которая, по вашей версии, оказалась подделкой или копией. Где она сейчас?

Выражение лица Луки выдало его мысли: он не понимал, какое теперь отношение ко всему этому имеет Тоджин, это его не касается. Мужчина отвёл взгляд и пригубил алкоголь.

— Я избавился от неё сразу после проверки. Таковы правила фонда Батисты Соролья. А я, знаете ли, человек, который уважает правила.

— И не показали мне?

— А был ли в этом смысл? Это копия. Причём сильно повреждённая. Зачем тратить на это время?

«Он избавился от неё сразу? В день экспертизы? Вот так просто?»

Нити сомнений продолжали переплетаться. Именно этот человек, Лука Орсини, совсем недавно сказал, что сомнение — это путь к доверию.

Только вот сомнение Тоджина всё больше превращалось в уверенность.

Уверенность в том, что этот ублюдок нагло врёт ему в лицо! Что Лука хочет оставить картину себе — по-тихому. Что он, Тоджин, просто стал лишним и неудобным.

Но у него в рукаве припрятан козырь.

— Синьор Орсини…

«Да, пора!»

— Вы как-то сказали: острое зрение и быстрая реакция — ценный навык для аукциониста.

— Да, удивительно, что вы это запомнили.

— Ещё вы тогда сказали, что я сам себя плохо понимаю. И вот я задумался: если для аукциониста главное — реакция, то что самое ценное для реставратора?

Вопрос звучал будто бы ни к месту, но на лице Луки промелькнул интерес. Он едва слышно постучал пальцами по бокалу — один раз, потом ещё.

— Первое, что приходит в голову, это наблюдательность. Или воображение.

— А вот и нет. Главное качество реставратора — это сомнение. Даже глядя на крошечное пятно, я должен спросить себя: это след времени, или штрих оставленный самим художником? Когда оно появилось? Как его правильно убрать? И в процессе я постоянно должен сомневаться: всё ли верно делаю? Соответствует ли это намерению автора?

— Любопытно.

Отозвался Лука.

Он внимательно смотрел на Тоджина. Слишком внимательно. Будто ждал, когда тот сделает следующий шаг.

— Не совсем понимаю, к чему вы ведёте.

— К тому, синьор Орсини, что у меня есть сомнения по поводу вас.

Улыбка, всё это время словно приклеенная к лицу Луки, едва заметно дрогнула. Одна бровь поползла вверх — идеальное, безупречно красивое лицо вот-вот должно было исказиться. Надменная маска трещала по швам.

Тоджин не отвёл взгляда. Он медленно открыл сумку и достал два свёрнутых в тонкую ткань фрагмента холста. Развернул — аккуратно, бережно.

Две самые крупные части «Игры воды»: одна с лицом синьоры, другая — с видом на Венецию.

Улыбка исчезла с лица Луки. Именно это Тоджин и хотел увидеть.

— Я ведь тоже уважаю правила.

Сказал он спокойно.

— А значит, раз это не подлинник, мне стоит поступить по уставу фонда. Уничтожить.

Он подошёл к камину. Пламя тихо колыхалось, будто предчувствуя, что его вот-вот накормят чем-то важным. Кусочки, которые прежде с такой тщательностью хранились при нужной температуре и влажности, теперь оказались опасно близко к огню.

«Чёрт побери!»

Он чувствовал, как внутри всё горит, как будто пламя лизнуло его желудок. При этом Лука Орсини не сказал ни слова. Ни согласия, ни протеста. Только тишина.

«Серьёзно? Он ничего не скажет?»

Рука, сжимающая край холста, дрожала.

Но Орсини всё молчал.

— Проще всего, пожалуй, будет сжечь.

Сказал Тоджин ровно.

Риск. Опасная игра. Пэ Тоджин, в своей размеренной, тихой жизни, никогда прежде в азартные игры не играл. Но теперь, когда карты раскрыты, у него появилась уверенность.

— Стойте.

Вот и всё.

Наконец, глухой, сдержанный голос Луки Орсини остановил его.

— Что-то не так?

Сказав это, Тоджин тут же убрал кусочки холста от огня и положил их как можно дальше.

Несмотря на смелый тон, его руки дрожали.

Лука спокойно наблюдал за ним. Он выглядел как недовольный король — суровый и высокомерный.

— Эти фрагменты кажутся вам настоящими?

Уточнил Тоджин. Спросить такое, глядя в его глаза, было непросто.

Взгляд Луки вдруг смягчился. Удивительно, но он даже слегка улыбнулся.

— Я тоже заказывал экспертизу.

Даже услышав это, мужчина и бровью не повёл. Это бесило больше всего.

— Контракт аннулируется. В конце я добавил пункт: «Данный контракт основывается на взаимном доверии, и если оно будет нарушено, он автоматически теряет силу». Синьор Орсини тоже ознакомился и подписал.

— Да, вы правы.

— Э…что?

— Я сказал — вы правы. И что теперь будем делать?

Лука будто заранее предполагал, что такое может произойти. Ни намёка на растерянность. Он словно действовал по запасному плану.

— Вы знали, что я тоже заказывал экспертизу?

— Разумеется, нет.

«Тогда почему ты такой спокойный, чёрт бы тебя побрал…»

Может, внутри у Луки и бурлила злость, но внешне он никак себя не выдавал: казалось, что ни слова, ни действия реставратора не произвели на этого обманщика ровным счётом никакого впечатления.

— Вам не стыдно?

— Ну…я осознаю, что этим вряд ли стоит хвастаться.

— Вы же пытались обмануть наивного иностранного работника! Вас не мучает совесть?

— Будь у меня совесть, я бы на такое не пошёл.

«Логично…»

Лука Орсини поднялся со своего места и вновь наполнил бокал.

— Если вы не против, я хотел бы продолжить разговор.

«Что за чушь он несёт?»

Подумал Тоджин, но вслух этого произнести не успел.

— Расскажите о своём плане, Тоджин. Что собираетесь делать дальше?

— Даже если план есть, с чего я должен делиться им с вами?

— Ах, значит, плана пока нет?

Точное попадание.

Кроме как восстановить «Игру воды», у Тоджина не было другого плана. Да он и представить себе не мог, что наглец попытается обвести его вокруг пальца. Ему захотелось впечатать в стол лицо этого человека.

У парня всё ещё оставалось несколько карт в рукаве. Не лучших, но всё же.

— Как это нет? Для начала я могу пойти к Клаудио Орсини и рассказать ему, что произошло.

Лука чуть напрягся, услышав это имя. Самую малость. Такую перемену в его настроении мог уловить разве что глаз профессионального реставратора. Однако тот быстро вернул себе спокойствие.

— Думаете, он вам поверит? Я свою семью знаю. В этом бизнесе, если ты годами покупаешь и продаёшь искусство, значит и сам не раз попадался на уловки, и других обманывать научился.

Смысл был ясен.

«Таких, как ты, Клаудио всерьёз не воспримет».

Впрочем, Тоджина эта информация не удивила.

— Я лишь беспокоюсь о вас, Тоджин.

— Последний, от кого я бы хотел слышать такие слова.

Заботливый кот, рассуждающий о судьбе пойманной мыши. В голосе ни капли сочувствия. Слово «беспокоюсь» из его уст звучало скорее как издёвка.

Верить он теперь собирался только документам, а не пустым обещаниям.

Именно поэтому Тоджин ранее и настоял на бумажной подстраховке.

— Контракт у меня на руках. Это весомый аргумент, чтобы поверить мне.

— И вы думаете, я буду сидеть сложа руки, и просто наблюдать?

— Вы собираетесь его порвать?

— Есть способы и попроще. Например, официально заявить, что никакого контракта я не видел, не подписывал и с Тоджином никогда тет-а-тет не встречался.

— У меня есть ваша подпись. И она настоящая. Не несите чепуху.

— Тогда мой адвокат скажет, что для реставраторов подделать подпись — не такая уж и проблема. Даже не нужно вспоминать Тома Китинга или Эрика Хебборна.

* Том Китинг и Эрик Хебборн — известные фальсификаторы произведений искусства 20 века. Китинг, реставратор из Англии, создавал копии и намеренно оставлял в них следы подделки. Хебборн подделывал картины и успешно продавал их крупнейшим галереям и аукционам.

— Вы ставите меня в один ряд с фальсификаторами? Нет…вы сейчас меня шантажируете?!

— Я всего лишь описываю возможные сценарии, если вы начнёте действовать необдуманно.

«Вот же подлец…»

— Разве вы сами не говорили, что уважаете правила?

— У меня есть склонность трактовать их по-своему, Тоджин.

«Псих!»

За вежливостью и бархатным голосом скрывался законченный мерзавец. Обёртка из золота, а внутри — плесень и гниль.

У Тоджина был ещё один аргумент, который он не хотел предъявлять. Уж очень низкий поступок. Но раз он всё это затеял, то пора падать на самое дно.

Парень достал телефон и включил запись. Речь Луки звучала отчётливо, каждая фраза.

— Мне могут не верить, но в голосе синьора Орсини сомневаться не станут.

Именно в этот момент с лица мужчины слетела маска спокойствия. Короткого фрагмента записи оказалось достаточно.

Тоджин отключил звук.

Лука залпом осушил остатки алкоголя.

— Дотошный и подозрительный Тоджин. Ну, предположим, Клаудио вам поверит. Что дальше?

У Тоджина на руках и бумаги, и запись. Конечно поверит. Да даже адвокаты так не готовятся, как он к этой встрече. Внутренне парень усмехнулся.

— Что дальше?

Переспросил он в ответ и Лука пояснил.

— Кому тогда достанется картина?

— …

— Подумайте, Тоджин. Владелец до сих пор не установлен. Значит, начнётся спор о праве собственности. Если она принадлежала синьоре — она моя. Если Марисе — перейдёт в фонд. Но мы ведь не видели ни одного документа о передаче прав, не так ли? Пока его ищут, уйдёт куча времени. А как только начнётся разбирательство — путь один: суд.

— Всё равно ведь при согласии сторон восстановление…

— А если я не дам согласия?

Стоило ему это сказать — Тоджину пришла в голову одна-единственная мысль:

«Вот же ублюдок...»

Если Лука Орсини — один из законных претендентов на картину — откажется от согласия на реставрацию, ситуация будет не в его пользу. Судебные тяжбы, бесконечные разбирательства. Реставрация, конечно, состоится, но вот когда…

— Вы наверняка знакомы с итальянской системой правосудия. Судится с кем-то — дело не быстрое. И очень нудное. А у нас каждый день на счету.

Сколько времени картина провела в ящике — неизвестно, но на ней ни плесени, ни следов насекомых, что само по себе чудо.

Если мир узнает, что «Игра воды» существует, это станет проблемой. Чем выше интерес публики, тем больше рисков: воровство, вандализм, теракты…

Все эти возможные события пронеслись у Тоджина перед глазами.

— Даже если не брать это в расчёт — я не думаю, что Клаудио или тем более фонд Батисты доверят вам реставрацию. И даже если вы поставите это условием — я всё равно буду против. Против того, чтобы реставрировал именно вы.

— Простите, а вы вообще, к чему всё это ведёте?

Тоджин мечтал втоптать его в грязь — просто чтобы увидеть, как тот хоть раз почувствует, что такое проигрыш. Но он был ему нужен.

«Выходит, он всё равно победил? Обманул меня — и вышел сухим из воды?»

— Тоджин.

Судьба сводит с разными людьми — и с мудаками тоже. Отвечать парень не хотел, просто посмотрел на него.

— Я признаю, что в этот раз ошибся.

— А?

— Можете меня придушить, если хотите. Однако я предлагаю вам заняться реставрацией.

— Погодите. Что?

— Я прошу дать мне шанс. Ещё один.

«Абсурд».

Фраза о том, что он ошибся, прозвучала почти как извинение. А следом — предложение придушить его, и надо признать, звучало это чертовски заманчиво. А следом...

«Реставрация? Я? Снова? Шанс?»

— Вы хотите, чтобы я занялся восстановлением? После всего произошедшего? И при этом ещё и сохранил это в тайне? Как сказано в контракте?

— Именно так.

— А с чего я вообще должен вам верить?

— Ни с чего. Можете не верить. Но вы ведь хотите заняться картиной. А, как мы только что выяснили, других путей нет.

Это задевало, но Тоджин постарался не демонстрировать раздражение. То, что сказал Лука, являлось истиной. Парень посмотрел на него с видом «ну, продолжай, раз начал».

— Я не прошу доверия. Просто предлагаю решение, в котором ни вы, ни я ничего не теряем.

— Вы хотите работать в команде?

— Да. Мы станем командой, не доверяя друг другу. С кучей подстраховок — без шансов на предательство.

— Говорите так, будто это я вас предал.

Несмотря на сказанное, Тоджин прикидывал выгоду.

«Или я уйду ни с чем, или стану в одну упряжку с бездушным аукционистом...»

Думать тут не о чем, иных путей нет.

— Учитывая, как вы себя повели, одной зарплаты мне теперь недостаточно.

— Сколько?

— Сумму выбирайте сами. Просто напомню — реставрация картины Пикассо «Сон» обошлась недёшево. Вы же знаете.

* Картина «Сон» — одно из самых известных произведений Пабло Пикассо, созданное в 1932 году. На ней изображена его возлюбленная Мария-Тереза Вальтер. В 2006 году владелец картины, Стив Уинн, случайно повредил её, проткнув холст локтем, что потребовало реставрации стоимостью примерно 90 000 долларов. Несмотря на это, в 2013 году полотно было продано за 155 миллионов долларов, став одной из самых дорогих картин в мире.

— Человек вы амбициозный, как я вижу.

Такие деньги — не мелочь на кофе, так что реакция вполне ожидаемая.

Куда больше Тоджина удивило то, что Лука согласно кивнул.

— Но и у меня будет одно условие.

— Наглости вам не занимать. Ладно, выкладывайте.

— Нужно найти документы, подтверждающие, кому принадлежит картина. Марисе, бабушке — неважно. Помогите мне с этим.

— А мне-то зачем в этом участвовать?

— Потому что, если окажется, что картина моя, вы сможете спокойно продолжать реставрацию, даже если всё пойдёт наперекосяк. О том, что картина вообще есть, не должны узнать лишние уши. Чем больше народу начнёт шептаться об этом, тем скорее информация дойдёт до Клаудио. И не только до него. Желающих заполучить эту работу — хватает.

Звучало утомительно, но Тоджин понимал, что и его выгода в этом сложном уравнении тоже учтена.

— Хорошо. Будем искать вместе. Что, если окажется, что по бумагам картина принадлежит Марисе?

Слегка приподняв бровь, Лука молча посмотрел на него, будто сам вопрос казался ему странным, и неторопливо ткнул пальцем в сторону камина.

«Бабушка воспитала ужасного внука…»

Только и подумал Тоджин.

Конец 1 тома

Признать обман Лука был вынужден, только потому что его поймали с поличным. Очень некрасивая ситуация.

— И с точки зрения закона, и с точки зрения банальной этики — звучит как плохая идея.

— Увы, это так.

— Что-то не похоже, что такая мера вас огорчит.

Тоджин решил всё-таки задать вопрос, который давно не давал покоя.

— Я думал, вам наплевать на картину. Разве не деньги для вас главное?

— Это так. Эту я тоже собираюсь продать — как только её восстановим.

«Продать?»

Когда он спрашивал, почему Орсини не продал картину Марисы «Любимая моя дочь», тот уверял, что дело вовсе не в деньгах. Конечно, напрямую сравнивать эти две вещи некорректно, но всё равно — если аукционист хочет обогатиться, у него уже есть, что продать. К тому же, без малейшего колебания согласился заплатить реставратору огромную сумму.

Он говорил о деньгах, но вёл себя как человек, которому они вовсе не нужны.

Видимо, Тоджин невольно выдал своё замешательство — Лука уловил это и чуть улыбнулся.

— На дебютных торгах я планирую поставить новый рекорд — и продать эту картину за беспрецедентную сумму.

Когда речь шла о самой картине, его зелёные глаза выражали равнодушие. Но стоило заговорить о продаже — и в них вспыхнул огонь. Тоджину это казалось чуждым, даже неприятным.

«Да, мы точно не сходимся во взглядах…»

Он не выносил, когда результат его кропотливой работы оказывался в чьих-то единоличных руках. В этом и есть различие между реставратором и аукционистом.

Пэ Тоджин и Лука Орсини люди из разных миров. Он всегда это знал, но теперь ощутил особенно отчётливо.

— Разве не место таким полотнам — на стенах музеев, где их смогут увидеть тысячи, а не единицы?

— Конечно, вечно держать её под замком я не собираюсь. После реставрации покажем её на предпродажной выставке. Потом все смогут посмотреть — в интернете, на фотографиях.

Звучало так, будто он готов пойти на великую жертву, но на деле означало одно: превратить картину в афишу предстоящего аукциона.

— Теперь, когда вы директор Кадорсини, могли бы повесить её в музее. Посетителей бы явно прибавилось.

— Я, честно говоря, не любитель толпы.

— Ну, для директора музея это, мягко говоря, странное заявление. Хотя, вы и не похожи на человека, который вообще чувствует за что-то ответственность.

Тоджин не фильтровал то, что говорит. Остатки уважения, которые могли быть к человеку в должности, выветрились.

Зачем с ним выбирать выражения? Весь такой правильный, идеальный, а на деле мошенник.

— Метко подмечено.

Лука не обиделся. Наоборот — ещё и усмехнулся в ответ на эту грубость, как будто она его забавляла.

— Я не собираюсь лично заниматься Кадорсини. Сейчас ищу подходящего человека. Всё-таки дело семейное, и если поставить кого-то со стороны — разговоров не оберёшься.

Управление музеем было, по сути, полноценным бизнесом — и немаленьким. На взгляд Тоджина, большинство сильных сторон Луки Орсини как раз идеально подходили для этой роли.

«Родился в семье Орсини — считай, выиграл эту жизнь…»

Отказаться от уже проложенного пути и вместо этого строить собственный аукционный дом казалось абсурдным. Всё равно что бросить ровную асфальтированную дорогу и начать рыть себе туннель.

«Он роет этот туннель с помощью картины, которую я буду реставрировать, — так что моё беспокойство вполне логично».

Такой была стратегия Луки: он собирался покинуть ровный путь, немного покопаться в земле, но чтобы не уставать — использовать «Игру воды» как динамит.

— Жаль, конечно. Такая редкая вещь — и станет чьей-то личной собственностью.

— Вам бы сейчас о себе подумать, Тоджин. Разве вы не хотели заняться реставрацией?

«Ну да, кто я такой, чтобы его осуждать…»

Он сам стал соучастником. Ради того, чтобы вписать своё имя в историю в качестве реставратора великого произведения, Тоджин связался с этим бессовестным типом. Так что тот прав.

«Именно это и раздражает больше всего!»

Если приглядеться повнимательнее, Лука Орсини — человек, прекрасно разбирающийся в собственных желаниях. Он знал, чего хочет. Просто скрывал это настолько изящно, что многие не замечали.

Как только разговор заходил о торгах, будущей компании или стратегиях — в его глазах что-то менялось. Пустые бледно-зелёные глаза вдруг наполнялись жизнью.

Они вспыхивали только при обсуждении желаний, наживы и побед.

— Если у Тоджина больше нет дополнений — можно оформлять договор прямо сейчас.

— Подождите.

Его раздражающие глаза вдруг напомнили Тоджину кое о чём. О чём-то мелочном, сомнительном, глупом…о такой пакости, о которой он прежде лишь мельком задумывался и сразу же отбрасывал, считая себя выше этого. Но теперь...

Словно спичка, зажжённая о шероховатую поверхность. Может, в этих ядовито-зелёных глазах Луки было нечто, что передалось и ему — искра желания.

— У меня нашлось ещё одно условие.

— Ещё?

— Считайте это компенсацией за вашу попытку обмануть меня.

— Вы такой жадный, Тоджин.

Прозвучало как упрёк, но на лице Луки не отразилось ни капли недовольства. Наоборот — он смотрел с таким выражением лица, будто говорил: «Ну же, удиви меня».

Тоджин поджал губы, сделав паузу. Сначала громко заявил, что добавит условие, а теперь не мог выговорить ни слова.

«Слишком мелочно. По-детски. Злопамятно…»

Он глубоко вдохнул, выдохнул. Раз, другой. Ещё раз.

— Давайте, Тоджин. Говорите.

«Это неважно…просто подпишем...»

Если бы не этот мягкий, подталкивающий голос, он бы так и сказал.

— Ну?

Тоджин нервно провёл указательным пальцем по ногтю большого. И поддался.

— Ким Гон. Знаете, кто это?

— «Проделка времени». Да, знаю.

Ким Гон. Его самая известная работа — «Проделка времени». Лука кивнул.

Именно этот аукцион когда-то проводил он сам. Тогда об имени этого художника узнал весь мир. Может, и не только благодаря тому торгу, но одно отрицать было невозможно: на том поворотном моменте в карьере Ким Гона рядом стоял Лука Орсини. Джекпот, которого никто не ожидал — и который всё изменил.

— Независимо от того, когда в будущем вы снова будете вести аукцион, прошу — сделайте так, чтобы лот не был продан.

У Луки, обычно невозмутимого, слегка дрогнуло лицо. Он повернул голову и посмотрел на Тоджина.

Речь шла не просто о том, чтобы не продавать. Реставратор просил сделать невозможное — чтобы никто даже не захотел купить. И он сам понимал, как это нелепо звучит.

— Тоджин, вы же понимаете, что аукционист не волшебник?

— Знаю.

— Тогда вы и сами понимаете, что признать торги несостоявшимися — не просто вопрос нашего желания.

— Но это же не совсем невозможно. Особенно если речь идёт о вас, синьор Орсини.

Он знал, как это звучит. Как каприз. Но в то же время — если кто и мог это устроить, так именно Лука.

Происхождение из семьи Орсини, обширные связи по всему миру, престижное образование и глубокие познания в области искусства. Безупречная работа, манера держаться, которая завораживала участников торгов. Аукционы Луки Орсини это целое шоу.

Даже Тоджин, видевший всё только на видео, ощущал на себе этот эффект. Что уж говорить о тех, кто присутствовал в зале. Не зря он стал ведущим аукционистом в таком возрасте.

— Мне, знаете ли, не хочется терять прибыль. А если я удвою ваш гонорар за реставрацию?

— Сделайте так, чтобы картина не ушла с молотка!

Лука долго смотрел на Тоджина. В этом взгляде читался целый ворох немых вопросов. Но он не задал их вслух.

— Я, конечно, не знаю, что за счёты между вами с Ким Гоном, но, даже так…удвоение гонорара очень щедрое предложение.

Тоджин ничего не ответил. Лука с прищуром оглядел его и усмехнулся.

— Тоджин, вы точно не продаёте фальшивки?

— Не стоит бросаться обвинениями, лишь бы уязвить. Напомню — мы всё ещё ведём переговоры.

— Ладно. Я постараюсь. Вас устроит, если это будет просто попытка?

— Попытка — уже хорошо. Да.

С учётом того, как он несколько раз подталкивал Тоджина пересмотреть условия, сейчас Лука неожиданно легко согласился.

В конце концов, продастся лот или нет — решают покупатели. Удержать вещь от продажи, когда она уже выставлена, — не самое простое дело. Так что «попытка» звучала более чем разумно.

Лука Орсини потянулся к ноутбуку, стоявшему поблизости.

— Ну что ж. Тогда оформим договор.

— Да.

— Только без этих ваших милых штучек вроде тайной записи, ладно?

— Это была самозащита. И, между прочим, которая мне пригодилась.

Оформление не заняло много времени. Распечатали два экземпляра, подписали, разложили по конвертам. На этот раз Тоджин действительно не включил диктофон.

Они встретились поздно, и к моменту, когда всё завершилось, ночь уже вошла в свою самую глубокую фазу.

Пока Тоджин мысленно прикидывал расписание вапоретто, заговорил Лука.

— Выпьем? В честь того, что стали командой. Спритц подойдёт?

Если это действительно просто в честь сотрудничества, то, наверное, надолго не затянется. Тоджин кивнул.

— Только с аперолем.

— Боюсь, его тут нет.

Не предлагая ничего другого, Лука смешал напиток с чем-то алым и протянул бокал. Это был спритц с кампари. Раньше Тоджин такое сочетание не пробовал.

* Кампари — итальянский биттер на травах с характерным горько-сладким вкусом и ярко-красным цветом, часто используется в коктейлях, включая классический спритц.

«Что это вообще за гадость?»

Напиток не оставлял сладости на языке, зато крепость чувствовалась вдвойне. Тоджин просто хотел слегка смочить губы, но, попробовав, скривился так, что лицо сразу выдало всё. Лука, заметив это, тихо усмехнулся — с явным удовольствием.

— А вы чего смеётесь?

— А разве не смешно?

«Впервые видите человека, который не умеет пить? Хотя вообще-то сами видели, как меня развезло на балу».

Никаких сомнений, Лука глумился над ним. Тоджин в ответ лишь зыркнул на него с раздражением.

— Раз уж мы всё подписали, могу я задать вам один вопрос?

— Сомневаюсь, что вы не зададите, даже если я скажу «нет».

Точное попадание. Парень расценил это как согласие.

— Зачем вы пытались меня обмануть?

— Не ожидал, что у реставратора окажется такая развитая интуиция.

— Я же сразу сказал, что провёл собственную экспертизу. Причём здесь интуиция?

— Я не думал, что вы вообще догадаетесь её проводить.

— То есть вы просто не думали, что вас раскроют?

Лука не стал оправдываться. Один из тех, кто живёт по принципу: не поймали — значит, не виноват. Как уличный торговец, спокойно втюхивающий просрочку.

— Какова причина?

Это волновало Тоджина. Почему тот пытался избавиться от единственного человека, который знал о картине и при этом имел навыки реставрации?

— Вам не нравится, как я работаю?

— Если бы не нравилось — я бы не обратился к вам раньше. Насколько я помню, это вы тогда отказались.

— Тогда почему?

Мужчина молча посмотрел на него, а потом залпом допил остатки алкоголя. Пить его таким образом вряд ли предполагалось.

— Вы действовали мне на нервы.

— Простите, я?

— Именно вы, Тоджин.

Смысл слов никак не укладывался в голове. И тем не менее он всё уяснил.

— То есть…я вас раздражаю?

— Да.

За всю жизнь Тоджин не слышал ничего подобного. Но Лука сказал это.

— Я не могу работать с тем, кто раздражает.

— Зачем вы тогда в лифте сделали мне предложение о работе?

— Ну…

Это не похоже на нормальное объяснение причины. Наверняка была ещё какая-то — слухи, интриги, закулисные игры. Но ответ Луки прозвучал иначе.

— Тогда я ещё не знал, как сильно вы будете меня раздражать.

— Ха…

Тоджин только усмехнулся в ответ. Сухо. Безрадостно.

Конец 1 тома.

— Да, чем больше у тебя денег, тем лучшие вещи ты можешь получить. Но это ещё не всё.

Сказала Мариса, усаживаясь на своё место.

Лука Орсини сидел сосредоточившись. Пэддл с номером сорок семь казался чересчур тяжёлым для ребёнка.

* Пэддл — табличка с номером, которую участники аукциона поднимают, чтобы сделать ставку.

— Просто вот так держать его?

— Нет. Ни в коем случае просто так не поднимай.

Платье, переливающееся, как змеиная чешуя, тёмно-красные губы и чёрные, как ночь, длинные перчатки. Женщина, которая не могла вынести, если внимание было приковано не к ней, усмехнулась.

— Ты хорошо разглядел его тогда, на предпросмотре?

— Да.

— И тебе понравилось? Прямо захотелось его заполучить?

— Да. Очень.

— Вот и отлично. Это самое важное. Нужно уметь определять ценность вещи.

— Тётя, я правда внимательно смотрел. Честно.

Она тихо засмеялась.

Остальные участники аукциона поглядывали то на неё, то на строго одетого мальчика рядом. Мариса, когда у неё уточняли, кто это с ней, беззаботно чередовала свои ответы: то «моя дочь», то «мой племянник».

Внимание окружающих сопровождало Луку Орсини с самых ранних лет. Но в те времена, рядом с эксцентричной тётей, он чувствовал себя неловко под напором чужих взглядов.

— А теперь тебе нужно понять, насколько сильно ты хочешь заполучить его. Измерь силу своего желания.

— А потом?

— В нужный момент — надо использовать вот это, вот это и вот это.

Она поочерёдно коснулась указательным пальцем его груди, виска и ладони.

В те годы Лука едва доставал Марисе до пояса. Люди умилялись: ослепительная Мариса позволила приблизиться к себе ребёнку из семьи Орсини. Это было время, когда тот только начинал постигать смысл чисел, а деньги для него являлись всего лишь цифрами на бумаге.

— Лука, от одного до десяти — насколько сильно ты хочешь ту вещь, которую видел?

— На десять. Десять!

На самом деле он бы сказал и сто, и двести, если мог. Но столь прямолинейное желание и напор недопустимы для наследника Орсини. Даже если у него день рождения — это ничего не меняло.

Лука болтал ногами, а Мариса снова спросила:

— А теперь скажи: по шкале от одного до десяти — сколько ты готов заплатить, чтобы это получить?

— Десять!

Он считал, что если хочешь на десять, то и платить нужно на десять. Мир маленького мальчика был устроен наивно. Равнозначный обмен казался ему логичным. Но Мариса покачала головой:

— Лука. Ты заплатишь только пять.

— Нет! Нет, нужно отдать десять!

Он в силу возраста не мог этого понять. А то, что не поддавалось пониманию, вызывало злость.

— Если хочешь на десять, надо заплатить десять!

— Неправда. Чем дороже вещь, тем меньше ты предлагаешь — три, пять. Нельзя показывать, как велико твоё желание. Если покажешь — проиграешь.

— Я не понимаю.

— Это правило, чтобы выигрывать. Сейчас не обязательно понимать.

Даже Лука, каким бы маленьким он ни был, знал: его тётя никогда не жила по правилам. Но это было не просто правило — это было выигрышное правило. И раз сказано, что понимать его пока не нужно, ему ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

— Лука, начни с трёх. Покажи, что готов отдать пять. Если кто-то захочет то же, что и ты — поднимай до восьми. Иногда, если вещь действительно, по-настоящему ценная, и правда придётся отдать десять. Но Лука, запомни, нет ничего столь важного. Это не в нашем характере.

— Почему?

— Потому что мы Орсини! Для нас всегда найдётся что-то получше.

— А если я правда хочу именно это?

— Не позволяй себе хотеть. Желание быстро проходит, а цена за него остаётся.

Это была странная арифметика. Но Лука больше не спорил.

Зал заполнился людьми, начался аукцион. Пэддлы взмывали вверх со всех сторон. Даже ребёнок чувствовал напряжение, повисшее в воздухе.

— Калейдоскоп девятнадцатого века продан юному джентльмену под номером сорок семь.

И тут:

Бах!

Звонкий удар молотка.

Первый лот, который удалось выиграть.

Он уже не помнил, сколько именно отдал, но хорошо помнил другое: как сдерживал себя, чтобы не поднять пэддл слишком рано и не делать этого часто — и только в самый последний момент всё-таки решился.

— Вышло дороговато. Пришлось дать больше восьми. Ну, это ведь твой первый аукцион. Так что сойдёт.

Сказала Мариса, растрепав ему волосы.

Потом она остановила его, когда тот потянулся за калейдоскопом.

— Положи, Лука.

— А?

— Деньги платила я. Значит, это моё.

— Но...разве это не мой подарок на день рождения?

— Подарок я уже дала тебе раньше.

— Ничего ты не дала! И мой подарок забрала себе…

— Я подарила тебе житейскую мудрость.

Усмехнулась тётя.

Маленький Лука ничего не понимал. Оно и неудивительно — ведь в руках у него не оказалось ничего. Он готов был разревется. Тогда Мариса посмотрела ему прямо в глаза и произнесла.

— Никогда не плати полную цену за своё желание. Всегда скрывай, чего хочешь, и плати как можно меньше. Это и есть мой подарок тебе, от тёти.

Да, странный она человек.

Сказать такое — и считать, будто этим можно заменить подарок для ребёнка, который вообще ничего не понял. Возможно, она просто злилась, что пришлось потратить больше, чем собиралась.

— Я подарю его тебе позже. Когда тебе будет столько же лет, сколько мне сейчас. Если напишешь здесь своё имя — будет считаться, что договор заключён.

«Сколько же ей тогда было лет?»

Лука уже не помнил.

«Так или иначе, тётя давно умерла».

Калейдоскоп остался в её студии — Лука мог при желании подойти и взять его в руки, но официально он всегда оставался её собственностью.

Хотя, в сущности, сама вещь не имела большого значения.

Мариса оказалась права: желание обладать чем-то быстро проходит. Вид калейдоскопа на полке студии вызывал приятное чувство — и только.

Желание — мимолётно. Оно, как мыльный пузырь, лопается в тот самый момент, когда оказывается удовлетворено.

«Скорее всего, он сейчас откроет рот. Закатит глаза, вздохнёт или уставится на меня. А может, скажет что-нибудь абсурдное.

Предсказать его поведение было не так уж трудно, но иногда парень вдруг ни с того ни с сего выдавал нечто совершенно неожиданное».

— Послушайте, синьор Орсини.

— Да, Тоджин?

— То, что я вас раздражаю — ну и пусть, раздражайтесь на здоровье. Никто не запрещает. Но раз уж сами сказали, что мы теперь в одной команде, могли бы хотя бы сделать вид, что это не так.

«Вот, пожалуйста. Странная фраза».

Не «не смейте раздражаться» — а «раздражайтесь на здоровье».

Никакого давление, только трезвое понимание того, что контролировать всё невозможно, и честная попытка вести себя соответственно. Слишком уж по-взрослому звучало это для человека с такими круглыми щеками, будто он только что набрал в рот конфет.

— Разве я не был достаточно уважителен? Мне кажется, вполне.

— Тогда могли бы отвечать на мои вопросы, хоть иногда.

— А я, по-вашему, не отвечаю?

— Да. Каждый раз, когда я спрашивал что-то хоть немного неудобное, вы всё время отвечали вопросом на вопрос. Если не хотите говорить — так и скажите.

Это и было наследие семьи Орсини.

Они никогда не давали прямых ответов. Увиливали, чтобы выиграть время на размышления. Прямо говорить «не хочу отвечать» — не в их духе. Интерпретировать то, что они говорят, всегда приходилось собеседнику.

«И что с того?»

Такой манере общения Лука научился давно, и никто ещё ни разу не указывал ему на это.

Впрочем, кто бы и посмел? Кто станет спорить с тем, что веками считалось нормой в роду Орсини?

— Тогда и я спрошу. Почему именно Ким Гон?

— Потому что я его не выношу.

— Почему?

— Ну...были кое-какие ситуации. Думаю, вы бы его тоже невзлюбили.

«Что же за ситуации?»

Лука не стал расспрашивать, но остался заинтригован.

Ким Гон и правда не производил впечатление художника, чей успех продлится долго. Просьба была вполне выполнимой. Комичным казалось другое: человек, трясущийся от негодования, рассказывающий ему об этике и морали, вдруг сам выдвигал такое требование. Это забавляло.

— Ну, ладно, это всё понятно. Но, синьор Орсини, вы опять не ответили. Я же просил — не увиливайте.

— Я подумаю.

«Если уж это действительно так необходимо…»

— Да что там думать, господи. Вопрос-то пустяковый.

Нахальный ответ. Тоджин даже не подозревал, что жалуется на привычку, которая в семье Орсини тянулась уже столько поколений, что стала чем-то вроде культурного наследия.

Смешно — не зная ровным счётом ничего, с этим круглым лицом он умудрялся не моргнув глазом говорить, будто понимает больше всех.

«Цепляет и раздражает одновременно…»

Да, Тоджин раздражал его. И Лука действительно хотел бы исключить его из всей этой истории. Несмотря на внешнюю сдержанность и аккуратность, порой он действовал слишком уж спонтанно.

Чтобы заполучить «Игру воды», нужно было избавиться от всех неконтролируемых переменных. А Тоджин, вечно снующий туда-сюда, как назойливая муха, являлся переменной с самым высоким уровнем риска.

Несмотря на то, что всё пошло не по плану, мужчина не злился, а испытывал интерес.

«Импульс?»

Да, Лука снова был вынужден признать: этот реставратор вызывал в нём какое-то странное, абсолютно бесполезное чувство — нечто, что скорее мешало, чем приносило пользу. В нём было что-то такое, что провоцировало — хотелось давить, толкать, смотреть, куда и как он вывернется в следующий раз. Даже его неумелые попытки скрыть эмоции и то, как за ними всё равно проступало подлинное выражение лица — всё это вызывало любопытство.

Впрочем, сейчас это уже не играло особой роли.

Если исключить Тоджина из процесса невозможно, значит, он пригодится.

Мужчина напротив не имел ни малейшего понятия о его мыслях и спокойно взял бокал.

— Эй…я, конечно, не в курсе, что вы там обдумываете, но у вас, случайно, нет ничего послаще?

— Как насчёт вина?

— Ну, если честно, вино у вас тоже не ахти.

Жаловался — но белое вино пил с охотой.

Вроде не было в нём ничего особенного, но Лука вдруг поймал себя на абсурдном желании искусать его пухлые губы, мокрые от вина. От этой нелепой мысли он нахмурился.

«Это всё из-за того поцелуя? Глупости».

Он не стал бы придавать значения какому-то поцелую. Тем более, если вспомнить, как всё произошло. Лука просто хотел немного подразнить, детская шалость, не более.

Почему он не вспоминает поцелуи с другими партнёрами? Сколько их было — и на каждый абсолютно плевать.

«Почему этот реставратор никак не выходит из головы?»

— Ну, я тогда пойду.

Покачивающийся от опьянения человек каким-то образом умудрялся раздражать.

С самого начала он притягивал взгляд — слишком уж выделялся. На шумной вечеринке он метался туда-сюда, как белка-летяга.

— Гонец какой-то?

— Наверное, любовное письмо несёт. Такой миленький.

Он, конечно, и не подозревал, что кто-то обсуждает его за спиной. Только и делал, что торопливо перебегал от одного края зала к другому, словно верил, что если держаться подальше от центра, то и взгляды обойдут стороной.

На балу, где концепция чётко определена, даже смотреть в телефон считалось чем-то вызывающим — и это делало его ещё более заметным.

Во всех смыслах — чужак, который не знал или не признавал здешних правил.

— Кто он?

— Не из местных, это точно.

— Его не этот француз привёл? Или та китаянка, которая каждый год приезжает.

— А вдруг он наш Купидон?

Когда он в третий раз вошёл в зал — и снова тут же вышел — шёпот стал громче.

Лука, продолжая медленный вальс, наблюдал за ним.

Маски не скрывали знакомых лиц. Кругом одни и те же люди, что приезжали ежегодно. Такой человек, совершенно новый, освежал мероприятие.

Когда парень в третий раз появился в зале, волосы у него были взъерошены, как после бури. По его движениям угадывалось даже выражение лица под маской.

— Ах!

— Прошу прощения.

Лука наступил партнёрше на ногу — только тогда он наконец отвёл взгляд от незнакомца.

Почему-то перед глазами всё ещё стояла изящная линия его шеи, на мгновение обнажившаяся, когда он склонил голову. Женщина прижалась ближе.

— Не поднимемся вместе наверх?

— Увы, сегодня я не в том настроении.

— Ну и зануда.

С этими словами она легонько хлопнула его по плечу веером. В зале, полном мужчин, у неё наверняка были и другие кандидаты.

Сдержанно улыбнувшись, женщина взялась за подол платья и, изогнувшись в лёгком поклоне, ушла — изящная, словно бабочка, перелетающая к другому цветку.

«Жарко...»

Даже без нелепого парика в многослойном костюме становилось душно. Неудивительно, что всё это начинало тяготить.

Лука вежливо, но твёрдо отклонил протянутые к нему руки и вышел в коридор. Свежий прохладный воздух коснулся кожи — и стало чуть легче дышать.

Он устал.

Каждый год во время карнавала на его имя приходило приглашение на какую-нибудь «приватную» вечеринку. Пока он жил в Лондоне, отказываться не составляло труда.

Но теперь, раз Лука собирался всерьёз заняться бизнесом, приходилось бывать на подобных мероприятиях — с лицом и улыбкой. Он не мог знать, что выбранная наугад вечеринка окажется одной из тех, что с продолжением. Таких находилось немного, но они встречались.

— Ха...

«Проклятый Клаудио!»

Если бы не этот ублюдок, кузен, он бы вообще не оказался сейчас в Венеции и не участвовал во всей этой карнавальной клоунаде. Выругав родственника про себя, Лука отвернулся от зала.

От вечеринки он получил выгоду. Пообщался с нужными ему людьми. Потанцевал для приличия. Теперь можно уходить и наконец-то отдохнуть.

— И правда можно подниматься?

Голос с непривычным акцентом. Итальянский точно не его родной язык.

«Это тот парень…»

Он стоял как статуя, погружённый в свои мысли — и выглядел у лестницы совершенно неуместно.

«Что он делает?»

Те, кто собирался подняться, давно уже наверху.

Парень явно заблудился. Он переводил взгляд с лестницы на телефон, потом обратно, как растерянный ребёнок.

— Думаете подняться наверх?

Вопрос вырвался сам собой.

Хотя ещё совсем недавно Лука был предельно искренен, говоря, что «не в том настроении».

Незнакомец вздрогнул, обернулся к нему. Он оказался выше, чем казался издалека. Из-под маски сверкнули удивлённые чёрные глаза. Чёрный плащ, коломбина, округлая форма лица, показавшаяся ему милой.

Ответ оказался неожиданным. Голос — с той самой странной интонацией, будто навигатор передавал информацию. Возможно, именно из-за этого акцента Лука и замер — ему вдруг стало интересно, как он звучит, когда стонет.

Хотя Лука не был особенно разборчив, но всё же предпочитал женщин. И тем не менее — снова посмотрел на него.

— Так вы хотите подняться наверх один?

По взгляду стало ясно: он кого-то ждал. Если откажет из-за этого — будет жаль. Он провёл рукой по бледной шее.

— Да, я один.

— Может, поднимемся вместе?

Кивок и сухое:

— А…ну…да, хорошо.

Ответ прозвучал бесстрастно.

«Что это было?»

Лука не привык к отказам.

Согласие от людей такого типа всегда было для него чем-то само собой разумеющимся. Тем большее замешательство вызывал этот холодный, лишённый смущения или желания ответ.

Даже когда он попытался флиртовать с ним, в ответ получил:

— Если понимаете, что это некрасиво, трогать чьё-то лицо, лучше впредь так не делать.

— Я в курсе, что у меня пухлые губы, спасибо.

— Нет, мне не интересно как вы выглядите без маски.

Несмотря на надутые, округлые губы, в его голосе не было ни намёка на тепло.

По правде говоря, Лука не помнил, чтобы кто-то реагировал на его флирт так скованно, не теряя самообладания.

«Что с ним не так?»

Он продолжал делать попытки вызвать в нём отклик. Даже показал своё лицо, сняв маску. Но его спутник оставался безразличен. Он так хладнокровно счищал с себя любое проявление интереса, что это начинало казаться очаровательным.

«Может, ему просто всё это не нужно? Может, он из тех, кто любит жёстко и без церемоний?»

Некоторые предпочитали сближение без лишних эмоций. Лука вдруг понял, что немного растерян: ему казалось, что этот малыш с головой, напоминающей каштан, совсем не из таких. Не подходил к этому образу. И тем не менее...

— Ч-что? Нет! Вы с ума сошли? Нет! С какой стати вообще!

Забормотал тот.

То, что он сам первым выбрал именно ту дверь наверху — дверь с особым назначением — стало неожиданностью для Луки. Но, увидев, как лицо под маской побелело, мужчина понял.

«Так он и правда ничего не знал».

Про верхний этаж. Про связь на один раз. Про всё.

Он явно шокирован. Лука это понимал. Но всё равно — попытка сбежать выводила из себя.

«Что он творит?»

Незнакомец, побледневший как смерть, внезапно устремившись прочь, выглядел абсурдно. Хотя наблюдать, как он суетится, было даже немного забавно. Лука успел поймать его в последний момент — иначе тот бы с грохотом скатился с лестницы. Он подумал, что хотя бы теперь получится немного поговорить. Узнать имя. Или хотя спокойно посидеть рядом.

Ничего подобного!

«То есть ты сначала улыбаешься, а потом бьёшь по затылку?»

Когда Лука заметил на лестнице ключи — явно его — это подняло ему настроение. Конечно, можно было бы поступить проще: сдать их организаторам или сделать вид, что ничего не заметил. Но мужчина наклонился и поднял находку.

«Что ты за человек…»

Когда он всё-таки догнал парня, тот вёл себя как типичный пьяница: кричал в тишине ночи, болтал ногами, утверждая, что ждёт вапоретто. Будто полностью потерял рассудок. А ведь всего полчаса назад казался абсолютно нормальным.

«И даже маску не снимает».

В таком состоянии маска, должно быть, только мешала — но, завидев Луку, он наоборот подтянул завязки потуже и стал похож на шпиона, которому ни при каких обстоятельствах нельзя показывать своё лицо.

«Жаль».

Пьяный, чуть охрипший голос вкупе с монотонным акцентом начал казаться чертовски притягательным.

— Тогда зачем сидите здесь со мной?

И действительно. Вопрос этого подвыпившего иностранца застал врасплох — ведь Лука и сам не знал ответа.

Он, как и большинство венецианцев, презирал пьяных туристов, крушивших чужой город ради своих развлечений. И был уверен: никогда бы с таким не связался.

— Вы местный?

Размахивая руками, на которых образовались мозоли — он выглядел совсем не плохо. Даже в темноте Лука хорошо разглядел его кисти: белая кожа, мелкие шрамы.

«Работает руками?»

Хотя он так и не увидел всё лицо целиком, внешность производила приятное впечатление. Лука как раз размышлял, что могли бы делать эти руки, когда тот внезапно сказал:

— Вы когда-нибудь чувствовали, что город вас отвергает?

В этих словах неожиданно проскользнула болезненная искренность.

«Он совсем не осторожен...»

Говорить такое кому попало. Откуда ему знать, как я этим могу воспользоваться?

Чувства у Луки были противоречивые. Парень, не зная, что он о нём думает, продолжал беззаботно лепетать.

Мужчина смотрел, как его собеседник сидит, болтая ногами, и чувствовал, будто его выворачивает изнутри.

Он вдруг подумал, что хочет — очень хочет — поцелуем заткнуть эти круглые губы.

Вот такое ощущение нахлынуло в тот момент.

Хотя это он сам первым пригласил его наверх, сам пошёл за ним, даже после отказа — всё равно удивлялся тому, как внезапно нахлынуло это желание.

Поговори они чуть дольше, Лука, возможно, ответил бы.

Сказал: «Да. Я знаю!»

Он понимал, как это — когда пространство, город, всё вокруг будто отвергает тебя.

И потому ушёл.

Тактическое отступление.

Он просто не мог больше на него смотреть.

«Абсурд…»

— Не попрощаетесь?

В тот последний момент, когда он настоял на прощании — намерение было далеко не невинным. Так же, как и поцелуй, произошедший будто бы случайно.

Кто-то когда-то сказал: «Намеренная ошибка — это почти то же самое, что ложь».

— Нет…а…э…

Даже его смущённое, пылающее лицо казалось забавным. Если бы вапоретто не пришёл так рано — всё могло бы быть ещё интереснее.

Что-нибудь чуть более откровенное, чем короткий поцелуй. А если не это — то хотя бы…

«Сорвал бы, чёрт возьми, эту маску!»

Мужчина так и не увидел его лица, а эта спешащая прочь спина попадалась ему на глаза уже не в первый раз за сутки.

Губы, к которым он лишь на мгновение прикоснулся, оказались невероятно мягкими. Со вкусом чего-то сладкого, будто вино с сиропом.

«Где теперь его искать?»

Даже имени не знал.

Лука ещё долго смотрел в сторону уплывающего вапоретто.

Если бы тот был обычным туристом — было бы труднее. Но если он и правда собирался остаться здесь, в Венеции — значит, найти его будет не так уж сложно.

Мужчина мысленно перебирал длинный список тех, кто мог помочь. Тогда он ещё не знал, что найдет его куда раньше, чем ожидал.

— Что собираюсь посмотреть? Да так…особо ничего…Ои Кацусика.

Когда он говорил по-английски, с этим ровным, механическим акцентом — как у навигатора, — звучал менее резко.

Парень пришёлся ему по вкусу, когда увидел его без маски.

Круглые глаза. Пухлые губы. Тёмные, слегка вьющиеся волосы. Лицо, словно ещё не до конца проснувшееся — задумчивое. При виде Луки он чуть нахмурился.

«Узнал?»

И — родинка. Маленькая точка на щеке, ближе к скуле. Именно она развеяла все сомнения.

«Зачем он пришёл? Ещё раннее утро».

— А я сотрудник. Картину реставрирую именно я.

Вот и ответ. Выяснилось, что он работает здесь.

Выражение торжествующей самодовольной удовлетворённости тут же отразилось у него на лице.

Гораздо больше Луку занимал другой вопрос: почему человек, который видел его лицо, теперь притворяется, будто не узнаёт. В конце концов, у него не та внешность, которую легко забыть.

Они ведь даже целовались.

«Может, он правда всё забыл?»

— Нет, не был!

Ответил он на вопрос про бал.

Не то что не помнил — не был вовсе. Это уже было слишком.

— Азиаты все на одно лицо.

Как парень упрямо отводил взгляд и твердил, будто вовсе не бывал на «верхнем этаже» — это казалось милым. У него была совсем не та внешность, чтобы её забыть. Впрочем, у Луки — тоже.

— Зовите меня Пэ.

«Так смешно. Прикидывается и не признаёт очевидного».

Лука не пытался сдержать улыбку. Увидев это, Пэ перебрал, кажется, весь спектр эмоций, потом выдохнул и тут же исчез — стремительно, как испуганная птичка.

Именно эта реакция подтолкнула Луку свернуть в офис перед тем, как заняться своими делами.

— Ах, синьор Орсини! Это вы? Правда вы?

— Добрый день. Простите, что сразу к делу — могу я взглянуть на список сотрудников? Интересует реставрационная группа.

— Конечно. Сейчас принесу.

Сотрудник, который давно работал здесь и знал Луку в лицо, принёс список. Пальцем указал:

— Вот отсюда и досюда — реставраторы.

Среди длинных имён одно короткое резко бросалось в глаза.

«Пэ Тоджин».

— Синьор Орсини, правда ведь, дома всегда лучше?

— Простите?

— Ну, вы же давно не были в Венеции. Выглядите таким довольным.

Дом. Был ли момент, когда Лука правда любил Венецию?

Утомительный, душный город. Для него — всего лишь место, где за каждым углом притаились люди из его семьи, от которых тошнило.

Не было причин быть в хорошем настроении. Работы навалилось — из-за спонтанного решения начать бизнес. Разгребать всё это приходилось срочно. Он не знал, почему ему это сказали. Но…

— Нет.

Тихо ответил мужчина. И провёл рукой по щеке. Он улыбался.

— Очевидно, должность директора вам не по душе.

— Я воспринимаю это как временную меру. Мы не можем оставить место пустовать. Именно поэтому вы здесь, Карла.

— Кажется, вы не слишком доверяли моим профессиональным качествам. Отправили меня в отпуск в самый разгар сезона.

— Что вы. Удалось отдохнуть?

— Не жалуюсь.

Карла скривила губы. В Венецию она вернулась впервые за много лет. Лука Орсини заставлял работать до изнеможения, не давая времени даже толком увидеться с семьёй, а потом вдруг ни с того ни с сего настоятельно отправил её в оплачиваемый отпуск.

Причин отказываться не было.

Вот только по возвращении её ждал совершенно неожиданный расклад.

— Но, синьор Орсини, просто на всякий случай спрошу — разве люди, которые должны были всё разобрать, не пришли?

Начальник вёл себя странно. Вместо ответа он небрежно взял со стола папку, едва державшуюся на краю, и отложил в сторону.

— Я хотел сделать всё сам, не спеша.

— Не спеша…вы, синьор Орсини…лично…

На лице Карлы проступило недоверие. Насколько она знала, его ловкие и, безусловно, выдающиеся руки показывали чудеса лишь в ситуациях, далёких от повседневной жизни — продать произведение искусства, протянуть чёрную карту, эффектно расписаться…

Но убираться? Разбирать документы?

Эта картина совершенно не складывалась.

— Может, я могу чем-то помочь?

— Ценю заботу, но справлюсь.

Секретарша скептически усмехнулась. Совсем не выглядело, будто он справляется. На столе возвышалась целая башня из папок и бумаг, готовая рассыпаться от малейшего толчка, а рядом стояли картонные коробки.

Да и как тут помочь, если непонятно, где чьи вещи — синьоры или самого Луки Орсини? Обстановка в кабинете больше напоминала место ограбления, чем рабочее пространство.

— Простите, а как долго вы собираетесь выполнять обязанности директора?

— До тех пор, пока не подберём достойного преемника. Я уже примерно прикинул, кого можно предложить, но не уверен, как отреагирует совет директоров.

Совет директоров. Карла хорошо знала, о чём речь. Она достаточно долго работала при Орсини, чтобы понимать: раз уж это семейный бизнес, то советом считались родственники. А любимым занятием семьи Орсини были не дела, а бесконечные внутренние дрязги.

С ума сойти — в этой семейке, говорят, был даже папа Римский.

— Значит, это может затянуться.

— Скорее всего, так и будет.

— Я-то думала, вы сразу броситесь заниматься аукционным домом. Вы не говорите ничего определённого, и я даже не знаю, распаковывать мне вещи или нет.

— Прошу прощения за это.

Лука хлопал ящиками и дверцами. Карла изо всех сил старалась не обращать внимания на его странное поведение — у неё были дела поважнее.

То, что она собиралась озвучить, могло задеть его за живое.

— Люди из фонда Марисы вышли со мной на связь. Они хотят провести двадцатую годовщину со дня её смерти в Кадорсини. Синьор Клаудио Орсини просил, чтобы вы связались с ним напрямую, иначе, по его словам, он явится лично.

— Понятно.

— Хотите, соединю вас прямо сейчас?

— Не стоит. Я этим сам займусь. Пусть проводят. Посмотрим, что предложат по датам и масштабу. Я бы предпочёл избежать личных встреч.

Ожидаемо.

Вспомнив тот ад, который устроил Клаудио в Лондоне, Карла поёжилась. Тогда она совершала по шесть перелётов в неделю, пытаясь уладить последствия. Больше ей такого не хотелось.

— Ясно. Кстати, про сапоги, которые вы просили купить до моего отпуска. Мне их всё ещё держать при себе?

— Нет нужды. Можете распорядиться ими на своё усмотрение.

— Все десять пар?

— Вы купили целых десять?

— Вы велели взять по две пары на каждый из предполагаемых размеров. Сказали, что обувь предназначена мужчине и назвали примерный рост.

От Луки редко поступали личные поручения. Потому это задание запомнилось особенно.

Карла втайне пожалела о потраченных усилиях на вычисление примерного размера обуви «мужчины такого роста».

— Делайте с ними, что сочтёте нужным. Раздайте родственникам, например.

— Вы же собирались их подарить. Надеюсь, из-за моего отпуска ничего не сорвалось?

— Всё в порядке. Я же сам вам отпуск и предложил.

Она увлажнила губы и перешла к следующей теме.

— А по поводу того конверта, который вы велели отнести на ресепшен…

Лука перестал шелестеть бумагами.

— Его приняли?

— Да. В тот же день сообщили, что всё передали.

— И?

Что за подозрительный тон?

Карла помнила, как он подчеркнул: это потерянная вещь, не заглядывайте внутрь. Коричневый плотный конверт. Никогда прежде Лука не проявлял такого недоверия к ней. И имя, написанное на внешней стороне, выглядело странно — невозможно было определить ни пол, ни национальность.

— Хотелось бы удостовериться, что человек его получил…

Пробормотал он себе под нос.

Женщина не знала, к кому обращено замечание.

— Это был не потерянный предмет, а подарок?

Спросила осторожно. Но в ответ получила лишь взгляд, полный раздражения, словно она сказала полную чушь.

— Простите, просто…вдруг вы захотите что-то уточнить.

— Спасибо за заботу, но нет, ничего особенного.

Да уж, её начальник и правда был не из разговорчивых. Для итальянца — просто немыслимо. Он никогда не отпускал пустых слов, и вечно ходили споры, то ли из-за его голубых кровей, то ли из-за матери — британской аристократки.

В любом случае, Карла сделала вывод: пока находилась в отпуске, с ним определённо что-то произошло.

— И ещё. Встреча с руководителем отдела реставрации через пятнадцать минут — всё по плану?

— Да, пожалуйста. А вы возвращайтесь к делам.

Сказав это, он жестом отпустил секретаршу. Что бы с ним ни произошло — это уже не её забота. Лишь бы больше не просил скупать сапоги оптом.

***

— Чёрт.

Лука в десятый раз пересмотрел полки. Кроме пыли, не нашёл ничего.

Он перерыл всё: от обычных бумаг до личных архивов бабушки и документации по коллекции музея Кадорсини. Но ни одной бумажки, связанной с «Игрой воды», так и не обнаружил.

— Ужасные люди.

Будь то синьора или Мариса — обе были не из тех, кто легко отдаёт то, что им принадлежит или принадлежало.

Необходимо найти подтверждение.

Если бабушка действительно передала картину Марисе, Лука обязан найти эту проклятую бумагу раньше, чем это сделает мерзавец Клаудио.

«Батиста Соролья — и ни единого документа?»

Не может быть. Такое недопустимо. Хоть где-нибудь, хоть одна бумага, но должна была остаться.

Дом, в котором находилась картина, принадлежал бабушке, но раньше числился за Марисой. Ситуация запутанная.

Документ мог быть где угодно на этом острове — или за его пределами. В швейцарском сейфе синьоры. В доме надёжного друга. Если бумага окажется не на его стороне, проблем будет предостаточно.

«И зачем я вообще сунулся в это гнилое место?»

Он согласился стать директором музея лишь с одной целью — вдруг именно здесь спрятаны документы, связанные с «Игрой воды».

— Не клад же ищем…

Мужчина переворошил весь кабинет, как будто искал сокровища, и всё ради одной бумажки. Поручить это кому-то ещё было невозможно. В семье хватало гиен, которые вцепятся в любой подозрительный след.

— Красивая была мама. Не пойму, что она в этом старике нашла…

Он точно не мог сказать, когда это было, но когда-то Мариса, глядя на «Игру воды», так и выразилась. Лука хорошо запомнил эту фразу. В детстве она говорила с ним обо всём, кроме важного. Ни слова о документах, о правах.

Тёмную студию тёти и тот последний день, когда он видел её живой, Лука помнил до сих пор. Разгар его летних каникулы в Венеции. В то самое лето она и умерла. Ему тогда исполнилось четырнадцать.

— Осторожнее, тётя. Это опасно.

Мариса обращалась с картиной голыми руками, и это всегда пугало.

— Почему тебе только теперь стало страшно? В детстве ты играл с ней, как с игрушкой. Ты ведь…

— Это потому что ты позволяла. Надо отдать её в музей.

— Такие решения не я принимаю, милый.

Воспоминание не давало уверенности, принадлежала ли картина Марисе. Так почему же он не задал ей прямой вопрос? Сейчас жалеть уже поздно.

Смерть тёти приближалась: блеск в её глазах угасал, она всё реже улыбалась. Лука списывал происходящее на усталость и капризы. Он ошибочно полагал, что всё это не всерьёз.

— Тяжело. Ты знал, что синий цвет вызывает депрессию? Чем дольше смотришь на воду, тем подавленнее становишься.

— Впервые слышу.

Он не должен был пропустить это мимо ушей. Не должен был считать, что с ней всё в порядке. Ведь что-то заставляло её нервничать на постоянной основе.

— Эта штука годится разве что для собора. В обычном доме — перебор. Надо её снести. С глаз долой.

Сейчас Лука понимал, что не стоило так просто игнорировать и эту фразу. Тогда он был шокирован тем, что тётя-художница хочет уничтожить фреску пятисотлетней давности.

— Не говори ерунды. Ты же знаешь…

— Я разрушу это и отправлюсь в ад, Лука.

— Да тебя в бюрократическом аду так замучают, что настоящий ад покажется отпуском. Не надо, тётя.

— Если не я, то ты. Если сделаешь — отдам тебе тот калейдоскоп.

— Не надо. Мне он уже не нужен. Я не ребёнок.

— Не ребёнок? А я уже скучаю по тому времени…

Её улыбка стала тусклой и какой-то жуткой. В ту пору он был слишком мал, чтобы распознать этот крик о помощи.

В мире много вещей, куда интереснее калейдоскопа, который рассыпался светом при каждом повороте. Причуды угрюмой тёти-художницы казались ему вполне обычными. Не выходили за рамки.

Каждая мысль о Марисе неизбежно заканчивалась неприятным чувством вины. Лука криво усмехнулся. Сейчас не время предаваться глупым воспоминаниям.

— Синьор Орсини?

Он поднял голову — лицо показалось знакомым. Перед ним стоял глава реставрационной мастерской.

— Простите, я стучал. Ваша секретарша сказала, что могу просто войти.

— А…понимаю.

Мужчина был так поглощён своими мыслями, что даже не услышал стука.

— Присаживайтесь. Прошу прощения за беспорядок.

— Всё в порядке. Я — Анджело, руководитель реставрационного отдела.

— Я — Лука Орсини, новый директор. О вас, разумеется, наслышан. Вы давно здесь работаете. Думаю, мы встречались — на приёмах, которые устраивал Кадорсини. Даже здоровались, если не ошибаюсь.

— Такое случалось, мимолётно, но вы это помните — приятно.

Какая там память. Враньё это всё. Лука Орсини прекрасно умел врать. Вечеринки проводились каждый год, и он на всех присутствовал. Конечно, видел там многих, обменивался рукопожатиями. Сделать вид, что узнал, или что был рад видеть, — для Луки не составляло труда.

— Слышал, бабушка тоже высоко вас ценила.

— О…да, синьора была выдающейся женщиной.

Анджело вытирал пот со лба. Выражение лица не могло скрыть немого вопроса: «Что вам от меня нужно?» Лука бы оставил его в этом неловком положении подольше, но ему не хотелось тратить силы на такого человека.

— Если вы не против, давайте сразу перейдём к сути. Как сейчас обстоят дела в реставрационном отделе?

— Простите?

Простой вопрос — но он тут же отвёл взгляд и стал искать платок. Лука отметил, как это его раздражает.

Смешно. Он терпеть не мог хлопот, а теперь вознамерился собственноручно навести порядок в Кадорсини — всё из-за контракта с Тоджином.

— Всё-таки главное в музее — это сохранность коллекции. Думаю, директору не помешает понимать, как устроена работа в реставрационной мастерской.

— В целом…всё идёт как обычно, без изменений.

— То есть, ничего особенного?

— Э…ну…

Лука скользнул взглядом по лбу, влажному от пота. Анджело в очередной раз промокнул лоб и уголки губ платком.

«Интересно, сколько ещё он выдержит».

Директор откинулся на спинку кресла. Времени у него достаточно, а методов, чтобы разговорить — ещё больше. Начальник реставрационного отдела оказался куда более нервным, чем ожидалось.

— Это…реставратор, тот новый…он азиат. Говорят, у него с синьорой раньше были какие-то разногласия, но я, конечно, не в курсе деталей. Сейчас он работает только по утрам. Кроме таких мелочей — всё как обычно.

— Мелочи?

Слово было достаточно выразительным, чтобы его повторить. Лука нарочно слегка повысил тон, чтобы немного напугать. Судя по тому, как забегали глаза у Анджело, это сработало.

— Как считаете, есть ли среди сотрудников кто-то, кто мог бы вступить в конфликт с бабушкой? И если такой конфликт действительно имел место, как этот человек всё ещё работает здесь?

— Я…ну, я не уверен. Именно поэтому он и работает только по утрам…

— Только по утрам.

Эта история ему уже была известна. Конечно, только по утрам — ведь после обеда Тоджин занят в доме Марисы.

Но то, что разговор зашёл о нём, Луке даже понравилось.

— Чем именно занимается этот реставратор?

— Э…он работает с маслом. Иногда и с восточной живописью…

— То есть у него два профиля? Это вообще возможно? Я не думал, что у нас такие таланты водятся.

— Насколько я знаю, он специализируется всё же на масле, но я точно не уверен. Я больше занят контролем за состоянием коллекции…

Мямлящий Анджело был почти комичен. Как только Лука занял кресло директора, первое, что он сделал — это изучил досье.

«Тоджин даже резюме оформил, как реставрационный шедевр».

Безупречно.

Да, опыт был не слишком обширным, но список работ, восстановленных им в Уффици, говорил сам за себя. С учётом того, что он иностранец, а значит, наверняка сталкивался с предвзятостью, — тем более впечатляюще. Такой специалист стал бы гордостью любой реставрационной мастерской.

«Это не самоуверенность. Я говорю о возможности — возможно такое или нет».

Его глаза тогда сверкали. Тоджин упрямо настаивал, что хочет сам работать над «Игрой воды». И амбиции у него были. А эти идиоты отдали ему восточную живопись, как будто понятия не имели, с кем имеют дело.

— Если он специализируется на масле, то, даже если вы не в курсе всех деталей, ему не должно было достаться направление восточной живописи. Тем более, он работает только по утрам. А ведь масляная живопись — ключевое направление для нашего музея. Получается, он и не в отделе толком, и занимается не тем, чем должен. Это вызывает беспокойство.

Даже если бы Тоджин не настаивал на этом условии, любой здравомыслящий директор должен был бы вмешаться. Бабушка, конечно, прибрала бы его к рукам, как личную собственность, но и Лука в этом плане мало чем отличался от неё.

— Анджело, вы считаете мои опасения необоснованными?

— Нет-нет, что вы…я, конечно, тоже так считаю. Просто, знаете…у нас внутри часто бывает…эм…плохая коммуникация. Особенно в нашем коллективе реставраторов. И у меня, и у остальных. Мы как-то всё друг другу передаём, решаем по ходу дела…поэтому, наверное, так и вышло…

— Передаёте?

— В реставрации сейчас часто пробуют менять специализации, знаете…иногда это приводит к открытию новых, более эффективных техник. Что-то вроде фьюжна. Наверное, с этой точки зрения…

— Ну, в этом есть определённый смысл. Только подобные вещи, на мой взгляд, должны оставаться в рамках личных исследований. А не проводиться на музейных произведениях.

Он с шумом выдохнул и покачал головой, как бы на показ. Лицо Анджело, до этого красное, вдруг побледнело.

— Всё же тренироваться, думаю, стоит в университете. А не на картинах, предназначенных для экспозиции. Как вы считаете, Анджело?

— Да, да. Конечно. Реставратор по маслу должен…заниматься маслом. Естественно. Это ведь не место для…тренировок. Я, эм…поговорю с ним об этом после обеда.

— Но ведь, как вы сами сказали, он работает только по утрам?

— Ах…вы имели в виду время, выделенное на масляные полотна…то есть, оставить график как есть?

Разумеется, менять график он не мог. Теперь они с Тоджином в одной лодке. Вторую половину дня уже отвели на восстановление «Игры воды» — в идеальных условиях, без подозрений со стороны. Важно было сохранить полную иллюзию неизменности.

— Я сам поговорю с этим реставратором. Раз бабушка назначила ему такой режим, на то были причины. Может, характер сложный. Или проблемы с коммуникацией.

— Ну да…наверное, так и есть.

— Тем не менее, впредь хотелось бы, чтобы ему не поручали направления, не соответствующие его специализации. Я понимаю, у Анджело много дел, вы просто не знали…

«Просто не знал», — смешно. Если он и впрямь был не в состоянии уследить за подобным, ему не место в кресле главы отдела. Но Лука решил немного смягчить тон.

После формального заверения лицо у начальника реставрационного отдела разгладилось. Он несколько раз энергично закивал, словно уверяя:

«Я ни при чём! Я правда не знал!»

От чего Луке стало окончательно неинтересно продолжать разговор.

— Анджело, вы ведь понимаете, как может выглядеть эта ситуация со стороны, если пострадавший — иностранец. Бабушка, конечно, редко увольняла кого-либо. Но я считаю, что перемены необходимы. Мне даже страшно представить, что в музее, где я директор, могут всплыть разговоры о дискриминации.

— Конечно. Естественно.

— Я уверен, вы сами прекрасно справитесь.

— Разумеется. Обязательно учту.

— Тогда возвращайтесь к работе.

Уже собиравшегося уйти Анджело Лука всё-таки остановил.

— Ах да, ещё кое-что.

— Да?

— Передайте тому новому реставратору, по маслу, чтобы перед уходом подождал меня у главного входа Кадорсини. Мне нужно поговорить с ним лично.

— Лично…понял, передам.

Анджело повторил его слова и ушёл с довольно напряжённым выражением лица. Эффект был достигнут — после такого никто не решится снова поручать Тоджину восточную живопись. Поняли, что за его спиной стоит сам директор.

Лука помассировал шею и снова принялся перебирать папки. С поисками документов день оказался не слишком продуктивным.

«Ну, хоть с одним пунктом в контракте разобрался».

Пусть и не самым изящным методом — практически шантажом начальника реставрационного отдела.

Он вспомнил, Тоджин как-то уже упрекал его.

«Вы мелочный, что ли?»

Слово тогда его задело. Он впервые такое слышал — и, что хуже всего, оно довольно точно описывало его суть.

Лука потянулся, встал, надел пальто и вышел. Карла поднялась со своего места.

— Уже уходите? Вызвать вам водное такси?

— Не нужно. У меня ещё дела. Останьтесь до закрытия и уходите вместе со всеми. И ещё — никого не пускать на пятый этаж, ясно? Особенно в моё отсутствие. И если кто-то из моих родственников начнёт соваться — будьте особенно осторожны.

— Поняла. Всего доброго.

Лука слегка кивнул. Путь до главного входа был недолгим. Как и ожидалось, у ворот кое-кто уже ждал. С планшетом в руках и с неестественно бледной шеей, склонённой вперёд.

Даже когда Лука подошёл к нему почти вплотную, он не заметил. Был целиком поглощён экраном — поворачивал и рассматривал увеличенные фрагменты холста «Игра воды».

— Тоджин.

Только услышав своё имя, Тоджин медленно поднял голову. Круглые глаза чуть сузились. Он неторопливо убрал планшет, плавно кивнул в знак приветствия.

— Анджело сегодня был ко мне особенно любезен.

— Вы ведь сами внесли это в контракт. Просьбу устранить несправедливое отношение.

— Пока требования по работе укладывались в разумные рамки и не доходили до абсурда, всё было терпимо. Дело вовсе не в Анджело…

— Глупости. Глава отдела не может быть непричастным к тому, что происходит у него в коллективе.

Он резко перебил — и в ответ услышал лёгкий вздох.

Лука бросил на него взгляд.

Светло-серая куртка смотрелась на Тоджине очень к месту.

«Сколько же ему лет?»

Судя по дате рождения в резюме, между ними не было какой-то большой разницы.

Возможно, это ощущение возникало из-за общей плавности его черт — в нём не было ни одного резкого угла. Нежный и округлый.

Неудивительно, что он всеми силами добивался возможности реставрировать «Игру воды». С такой внешностью, должно быть, нередко сталкивался с предвзятым отношением. Лука просто смотрел на него, не скрывая интереса, но, видимо, Тоджин истолковал это по-своему.

— Я первым попросил о помощи, и, может, выгляжу жалко, но мне правда не по себе от обстановки в отделе.

— Вы не выглядите жалким. Лучше думайте, что теперь просто получаете то отношение, которого заслуживаете.

— Ну…слухи о том, что меня выделяют, всё равно не особо радуют.

— А что я могу поделать, если Анджело решил проявить симпатию?

Лука нарочно сделал вид, что не понимает. И тут же увидел, как у Тоджина расширились глаза. Он прекрасно ловил такие реакции.

— Речь не про Анджело. Про вас! Про то, что вы меня выделяете — вот какие слухи ходят.

— Ну, не без оснований. Это отчасти правда.

— Что ещё за правда?

Тоджин пробормотал что-то себе под нос. Несмотря на ровный, почти монотонный голос, итальянским он владел свободно.

Но это бормотание прозвучало на другом языке — на корейском. Даже не зная языка, Лука уловил, что тон был не особенно ласковый.

— Вы сейчас ругались? По-корейски? Перед человеком, который этого языка не понимает?

— Это был внутренний монолог. Что теперь, мне и мысли вслух нужно проговаривать на итальянском — с вашего позволения?

— Не ожидал от вас такой мелочности.

На этот раз он не ответил. Но, судя по тому, как начал озираться по сторонам, мужчина попал в точку. Щёки заметно покраснели. Губы скривились, и Тоджин поспешил сменить тему:

— Что вы хотели?

— Пойдёмте вместе.

— Вы в дом Марисы?

— Да. Если искать бумаги, то только там. В кабинете их точно нет. А вы просто сосредоточьтесь на работе. Пока — только на ней.

— Тогда, пожалуйста, не мешайте, когда я в студии.

— Постараюсь.

Только после того как его позвали, Тоджин медленно поднял голову. В его взгляде по-прежнему сквозило недоверие. Лука пожал плечами, но насторожённое выражение с лица парня не исчезло.

«Забавно».

Это чувство показалось странным. Его едва ли не открыто принимали за мошенника — и в этом было что-то свежее. Хотя они уже заключили контракт, Тоджин всё ещё ему не доверял — Лука не понимал, почему.

Реставратор с явным вздохом ускорил шаг и ушёл вперёд. Он догнал его за несколько шагов, но тот не скрывал, насколько это его раздражает.

— Не могли бы вы идти чуть поодаль?

— А с чего бы мне?

— Просто…у меня ощущение, что люди слишком часто бросают любопытные взгляды в нашу сторону.

— Правда?

Луку такое уже давно не удивляло.

— Разве обычно на вас не смотрят?

— Смотрят. Но как правило, это просто: «Что этот азиат делает в Италии?» А не так пристально, как сейчас.

Он и правда выглядел необычно — и миловидная внешность, и другая раса выделяли его. Лука был уверен, что Тоджин уже привык к повышенному вниманию.

Он посмотрел на него вопросительно, и тот поморщился.

— Думаю, всё потому, что я иду рядом с вами…с вами, синьор Орсини.

— Со мной?

— Просто мы с вами странно смотримся вместе.

А, теперь стало ясно. Действительно, не самая очевидная пара.

«И вполне себе повод для сплетен».

Подумал Лука. В тесной Венеции слухи распространяются быстро, и попадать в них совсем не хотелось. Но раздражало другое — то, как Тоджин начал ускорять шаг из-за этих взглядов. Мужчина не отставал.

— Ну и пусть. Подумают, будто у нас близкие отношения. Разве это не сыграет вам на руку?

— Мы ведь вне музея. И я, если вы забыли, просто хотел нормального, справедливого отношения, а не чтобы поглядывали так, будто у меня какие-то особые связи.

Серьёзность на круглом лице выглядела особенно выразительно. Лука вдруг заметил, что парень стал немного худее — скулы прорисовались чётче.

— Вы обедали?

— Нет. Но мне нравится есть в одиночестве.

Отказ был резким и безапелляционным. Лука едва не усмехнулся — но сдержался, чтобы не показаться насмешливым.

А тем временем Тоджин краем глаза, кажется, всё-таки посматривал на него — будто надеясь, что тот не обиделся.

— Я уже отвёз картину в дом. С сегодняшнего дня можно приступать к реставрации.

— Хорошо. Чем быстрее — тем лучше.

— Но вы ведь не хотите, чтобы руки дрожали от голода? Давайте сначала поедим.

Выражение лёгкого замешательства на его лице стоило увидеть. Лука подал это как чисто рабочую необходимость, и отказываться стало труднее. Тоджин остановился и подозрительно уставился на него — видимо боялся угодить в какую-то ловушку.

— Просто…у меня может случится несварение, если поем с вами.

После напряжённой сцены это прозвучало до смешного банально.

— Почему?

— Потому что мне с вами некомфортно.

— Почему?

— Пусть мы и работаем вместе, но днём вы — директор, а значит, мой начальник.

— Ну, целоваться-то мы уже пробовали.

— Простите?

Теперь он был в шоке. Его круглые губы ничего не сказали, зато взгляд — да.

Лука понял, что не ошибся. Именно из-за того неловкого, почти случайного поцелуя на приватной вечеринке Тоджин теперь избегал даже упоминания о ней.

— Я…я не понимаю, о чём вы.

Парень быстро собрался и проговорил с искусственным спокойствием. Но глаза забегали.

Их-то он никак не мог контролировать.

И хотя мужчина не собирался впрямь что-то делать — стало немного жаль, что всё, что он может сейчас, это…

— Ну, если не помните — что ж, бывает.

В глазах Тоджина на миг вспыхнула жизнь.

Если он так пугается даже такой мелочи — дальше будет только интереснее.

В тот день Лука перебрал в голове все возможные сценарии, которые могли бы развернуться там, наверху между ним и Тоджином. Как ни посмотри — даже если между ними и случилось лишь случайное касание губ, такая бурная реакция казалась чересчур яркой.

«Что, никто до этого его не целовал, что ли?»

Хотя, даже если и так — вряд ли это его бы удивило. Лука почти решился спросить, но, представив, как Тоджин снова всполошится, передумал.

— Пойдёмте поедим.

— Я же сказал, мне некомфортно.

— Если бы вам было по-настоящему некомфортно, вы бы промолчали. А раз говорите — значит, терпимо. Я угощаю. И, если что, есть отличное средство от несварения.

— Почему вы спрашиваете, если вам всё равно, что я отвечаю?

— Я не игнорирую. Я выслушал — и отклонил. Так что говорите, что хотите поесть.

Парень плотно сжал губы. Лука ожидал, что придётся ещё немного поторговаться, но вместо этого услышал только негромкий вздох.

«Интересно, что он в итоге попросит».

Несмотря на всё, что нужно было успеть — и с документами, и с реставрацией — Орсини был готов даже выкатить из гаража машину, которую не заводил уже много лет.

Почему — он и сам не мог объяснить. Но если этот дерзкий реставратор вдруг скажет, что хочет чего-то особенного, мужчина готов был использовать своё имя и заказать для него самое дорогое блюдо в городе. Даже не успев осознать, что это странно, он услышал:

— Гавайскую пиццу.

— Простите?

— И матча фраппучино.

Его лицо было непроницаемым — то ли Тоджин действительно этого хотел, то ли просто дразнил. Лука сдержанно улыбнулся.

— Это не еда. Назовите что-нибудь съедобное, Тоджин.

В итоге он всё же откусил кусок тонкой пиццы. Доставка сюда не осуществлялась, так что Лука сам заехал за «Маргаритой». Сверху было много рукколы, вкус — безупречный. Мужчина пригубил белое вино, в то время как перед Тоджином стояла кола.

— Это не тот вкус.

— Плохо?

— Нет, вкусно-то вкусно…

— Тогда доедайте.

Щёки дёрнулись. Он жевал, но глаза были полны недовольства.

— Вы вроде не из таких, но иногда ведёте себя, как самый настоящий местный.

— Просто не хочу, чтобы мой реставратор умер от отравления.

— И что же вы тогда ели в Лондоне?

— Точно не это.

— Да уж. Ничего удивительного.

Гавайская пицца, фраппучино…даже в Лондоне ему никто не предлагал ничего подобного. А если бы и предложили — он бы отказался. И всё же, глядя на эти надутые щёки, Лука испытывал искушение поддеть его.

— Пусть даже такая еда и мусор, но сейчас мне хотелось именно этого.

— Тогда собирайтесь. Говорят, лучший фраппучино с матча — в Милане. Прокатимся, если уж так хочется.

— Спасибо, не нужно. Надо работать.

Тоджин метнул в Луку сердитый взгляд. Остаток пиццы он почти затолкал себе в рот, жуя с остервенением. Потом быстро вымыл руки, привёл в порядок стол.

Это было странно. Что в этом моменте могла появиться…лёгкая нотка сожаления.

— Тоджин, вы пьёте кофе?

— Пью…в целом.

— Могу сварить.

— Всё равно же это эспрессо, верно? Не стоит.

— Могу добавить молока.

— От кофеина руки начнут дрожать. Не хотелось бы.

Он отмахнулся и пошёл наверх. Лука провожал взглядом его удаляющуюся спину, пока тот с гулкими шагами поднимался по лестнице.

На душе осталось странное, трудно объяснимое ощущение.

***

Было уже за восемь. С тех пор как он пожил в Англии, его представление о «вечере» сдвинулось в более раннюю сторону, но для Луки — как и для любого итальянца — вечер начинался не раньше девяти.

Он перетряс весь дом.

Перевернул старый проигрыватель и пластинки, заглянул в каждое место, куда могла пролезть хотя бы бумажка. Проверил письменный стол в спальне, углы дивана, керамическую вазу, куда были свалены неоплаченные счета. Там — в этих клочьях повседневности — и пряталась жизнь его тёти, Марисы, всегда будто парившей над землёй.

Вывод был прост.

«Полный хаос».

Просроченные счета, письма с угрозами и последними предупреждениями, несколько посланий с просьбой срочно отправить работы.

Тётя прожила жизнь, не зная, что такое нужда. Значит, не в деньгах было дело, а в лени. Она меняла секретарей, как перчатки, так что и поручить что-то было некому.

«А вдруг она просто выкинула это? И сертификат, и всё прочее…»

Мысль дошла до этой точки — и Лука оттолкнул её.

Выбросить — это тоже усилие. Не в её духе. Он уже было подумал, не поговорить ли с её бывшими секретарями, но прошло двадцать лет, да и помощников у неё была не пара человек.

Лука тихо застонал, и в этот момент зазвонил телефон.

— Да, Карла.

— Вам звонил господин Кит Су Нам. Хочет выставить на аукцион один портрет Вюйара. Говорит, это вещь с историей — покупка его деда, есть и сертификат. Вы его наверняка помните — он несколько раз сотрудничал с вами, когда вы были в аукционном доме. И на похороны синьоры приходил.

* Эдуар Вюйар — французский живописец и график. Известен камерными сценами из повседневной жизни, мягкой палитрой и декоративностью. Его работы отличаются интимной атмосферой и тонкой игрой света.

— Помню. Он ещё в Венеции?

— Да, но завтра уже улетает в Англию. Говорит, вернётся к Венецианской биеннале. Он хотел бы встретиться с вами хотя бы ненадолго сегодня.

— Скажите, чтобы не шёл в кабинет директора. Лучше — к нам, в офис. Или даже так: пригласите его на ужин. И столик где-нибудь забронируйте. Только вы с нами не идите — просто ужин.

— Поняла. Кстати, сегодня ожидается сильный прилив. Может, вам стоит передвигаться на водном такси?

— Когда определитесь с рестораном — дайте знать. С такси я как-нибудь справлюсь.

Лука завершил звонок.

Если место директора музея он принял поневоле, то создание аукционного дома было его собственной инициативой.

«Щенок, который продаёт фамильные безделушки».

Сколько раз он слышал это в начале пути.

Хотя сам Лука никогда ничего из дома не продавал, а среди покупателей были состоятельные американцы, понятия не имевшие, кто такие Орсини. Конечно, фамилия тоже играла свою роль — но вовсе не ключевую.

Даже на посту главного аукциониста он всё равно оставался наёмным работником в чужой компании. Сейчас — уже нет.

«Пора показать результат».

Теперь, когда вся карьера строилась исключительно под его именем, ему нужен был триумфальный старт.

Первый аукцион просто обязан был стать успешным, и на нём он должен был произвести настоящий фурор. А для этой цели нет ничего лучше, чем «Игра воды».

Если люди так уверены, что Лука Орсини поднялся, распродавая фамильные «побрякушки», ему и самому было любопытно — какой эффект в итоге окажет эта картина.

***

Лука невольно подумал о Тоджине. Настал вечер, и он уже вполне мог отправиться домой. Странно, тот не показывался. Ни звука, ни шагов по лестнице.

Реставратор вёл себя настолько тихо, что казался незаметным. Мужчина поднялся в студию. Постучал — но ответа не было. Возможно, уснул? Он открыл дверь. К счастью, не заперто.

— Тоджин? Вы не спите? Я ухожу ненадолго.

— А…

Глухой голос наконец отозвался. Тоджин застонал, поднимая голову — видимо, долго сидел в таком положении. Когда встал, лицо было бледным, движения плеч и рук — скованными.

В студии из-за картин всегда царила прохлада, но не настолько, чтобы так стынуть. Лука подошёл и невольно коснулся его руки.

— Руки как лёд.

— Ч-что вы делаете?

Реакция запоздала. Холодные, одеревеневшие пальцы не сопротивлялись, только чуть дрогнули.

— Просто…выпил слишком много кофе.

— Разве вы не говорили, что от кофеина у вас руки могут дрожать?

Он не прикасался к кофе. Молча дёрнулись уголки губ.

— Принести плед?

— Нет, спасибо.

— Может, чаю? Внизу, помнится, были пакетики.

— Нет, правда, не нужно.

Парень выдернул руку и торопливо отодвинул планшет и увеличительное стекло. На столе вперемешку лежали куски холста — «Игры воды», снятые с рамы.

— Думаю, вам стоит на сегодня закончить и пойти отдохнуть.

— Нет. Я должен продолжать. Простите…сегодня…совсем ничего не сделал.

Словно признаваясь в чём-то страшном, реставратор понизил голос. Лука моргнул.

«Он что, правда думает, что я его сейчас отчитывать стану?»

От лица словно отлила вся кровь. Белая рука, лежавшая рядом с лупой, сжата в кулак — и заметно дрожала.

Лука постучал по столу. Тоджин поднял на него глаза. Даже в этом взгляде было что-то хрупкое.

— Вы дрожите, Тоджин?

— Я? Нет, что вы.

Но, сказав это, он тут же спрятал руки под стол. Лука потёр бровь.

— Или вы на наркотиках?

— Синьор Орсини! Вы что себе позволяете?

— Алкоголь?

— Вы в своём уме?!

Уши вспыхнули алым.

«Ну хоть кровь разогналась».

Да, такие слова были почти жестоки для человека, который отказался от кофе, боясь повредить работе.

— Значит, вы всё-таки просто нервничаете.

На это Тоджин уже не ответил. В глазах — раздражение, но возразить нечем. Он так настойчиво добивался права заниматься реставрацией сам — а теперь вот так.

— Я думал, вы не из тех, кто волнуется.

— Я тоже человек.

— Да уж. Похоже на то.

Это было просто наблюдение.

Лука всегда думал о Тоджине как о чём-то округлом, цельном, сдержанном. Но время от времени тот неожиданно приоткрывал свою мягкую сердцевину — и тогда разница между обликом и сутью казалась почти ошеломляющей. Будто кто-то плеснул холодной воды в лицо. И всё же — это ощущение ему даже нравилось.

— Тоджин.

Он мельком взглянул на часы и сел. Пора было выдвигаться к ужину.

— Садитесь.

Тот немного замешкался, но присел.

— Расскажите, почему вы дрожите?

Максимальная ставка на аукционе — один миллион семьсот семьдесят пять тысяч долларов. Картина Вюйара, одного из ярчайших представителей французского искусства девятнадцатого века, уже ждала своего часа — и Луку.

* Примерно 163 миллиона рублей.

Хотя по идее он сам должен был умолять клиента доверить эту продажу, но опаздывал. Без сомнений, опаздывал.

И всё же — Лука остался здесь.

— Вы дрожите потому, что работа слишком дорогая?

Губы Тоджина были плотно сжаты. Он не ответил. Мужчина тихо хмыкнул.

— Хотя, кто знает, насколько она вообще дорога, раз её никогда не выставляли на торги и не продавали. Вполне возможно, что работы, восстановленные в Уффици, стоили и больше.

— Я…знаю.

— К тому же в реставрации главное — возможность вернуть всё к исходному виду. Так что даже если что-то пойдёт не так, это ведь можно будет исправить, верно?

— По правилам — да. Но на деле всё не так-то просто…да и на этот раз…сроки…

Его белоснежная рука была сжата в кулак до тех пор, пока кожа не окрасилась в красный цвет. Он замолчал, будто только что проговорился.

День предпросмотра — день, когда компания Луки впервые выйдет в публичное поле. Он поставил крайнюю дату — не позже этого момента. Три, максимум четыре месяца. Лука прекрасно знал, насколько может растянуться реставрация — и насколько это ненадёжный срок.

«Это почти невозможно».

Но сам же Тоджин сказал, что справится. Он не забыл. И не хотел прикрываться оправданиями, что не хватило времени.

Все его мысли были как на ладони — поразительная прозрачность, почти трогательная в своей ответственности.

— Начнёте — и волнение пройдёт. Вам же не привыкать. В Уффици вы ведь восстанавливали даже Тициана — работали над картиной шестнадцатого века — и ничего.

* Тициан Вечеллио — великий художник итальянского Возрождения, мастер венецианской школы. Прославился тонкой передачей цвета, света и эмоций. Его картины хранятся в крупнейших музеях мира, включая Уффици.

— Всё происходило иначе: были подробные рекомендации, и повреждения не такие серьёзные. Немного волновался, да. Но так сильно — впервые.

Эта работа и правда была сложнее. Лука это понимал. «Игра воды» была почти уничтожена, да и как выглядел оригинал — почти никто толком не знал.

И всё-таки — сильнее, чем с Тицианом? Удивительная избирательность.

— Это нормально. Люди нервничают, Тоджин. Вы не робот.

— Но это ведь не про вас, синьор Орсини.

— Кто сказал, что я не волнуюсь? Я тоже дрожу.

Лука откинулся на спинку кресла. На лице реставратора, не умевшего скрывать эмоции, промелькнуло недоверие.

«Обидно».

Люди всегда воспринимали Луку Орсини как человека, уже готового, отшлифованного, без изъянов. И его это особо не задевало — отчасти ведь так оно и было.

Но ведь он тоже испытывал тревогу, страх, зависть, усталость. Просто его научили эти чувства скрывать.

— Со временем привыкаешь, и волнение уходит. Я, между прочим, тоже обычный человек. И тоже дрожу. Особенно перед крупными аукционами.

— Спасибо за утешение, но не обязательно же так врать.

— Это правда.

— Вы? Обычный? Простите, но это не звучит правдоподобно.

— Ладно, что ж. Перед большими торгами я, значит, сначала поплачу, потом покричу, приму таблетку, выкурю косячок, перекрещусь и только после этого выхожу на сцену.

На самом деле ему уже следовало бы поспешить — если он хотел заполучить ту самую картину Вюйара. Но этот бессмысленный, даже нелепый разговор казался ему куда интереснее.

— Вы сейчас…врёте, да?

Тоджин даже не пытался закрыть рот от удивления. Сузив глаза, он оглядел его с ног до головы, будто проверяя, не шутит ли.

Мужчина с серьёзным видом пожал плечами. Тоджин не скрывал, что в ужасе. Первым не выдержал Лука — рассмеялся. И даже тогда реставратор, казалось, не понял, шутка это или нет.

— Частично.

— Что именно правда?

— Я действительно перекрещиваюсь. Привычка.

Тот по-прежнему смотрел на него с подозрением, потом устало потёр шею.

— Может, и мне перекреститься?

Тоджин жил в Италии уже седьмой год, но даже не знал, как правильно это делать — его рука лениво поводила в воздухе, скорее шутливо.

Это не походило на него. Вздох, с которым он это произнёс, был слишком обречённым. Ему куда больше шли самоуверенность и лёгкое нахальство. Лука взял его за руку.

— Знаете, что помогает от волнения?

— Что?

Видимо, действительно стало любопытно — стоило упомянуть о «способе», как глаза, ещё минуту назад безжизненные, вдруг заискрились интересом.

— Переключить внимание на что-то другое.

— Если отвлечься, это только помешает работе.

— Настолько не доверяете собственным рукам? Говорят ведь, руки помнят больше, чем голова.

— Простите, а вы когда-нибудь занимались реставрацией?

— Это Мариса так говорила, когда писала картины.

Лука специально упомянул тётю — и, как и ожидал, это сработало. Тоджин лишь с запоздалым вниманием посмотрел на их сцепленные руки, но больше ничего не сказал.

— Нет, ну…на что мне сейчас отвлекаться? Я с ума схожу из-за этой картины. Все мысли о ней.

— Вот именно.

Тоджин слегка склонил голову набок, внимательно слушая.

«Дальше я вряд ли смогу быть полезен».

Он и так уже сказал всё, что должен был. Пора ехать в ресторан.

«Во всём нужна мера, даже в попытках успокоить».

И всё же в том, как этот тревожный реставратор чуть разомкнул губы и наклонил голову, было что-то соблазнительное.

В его маленькой голове, похоже, не оставалось места ни для чего, кроме картины.

Взгляд Луки упал на пятнышко на щеке реставратора, мазок краски. Этот след резко контрастировал с тоном кожи, привлекая внимание.

«Интересно, а щека у него тоже прохладная, как и рука?»

Желание прикоснуться к его лицу вспыхнуло неожиданно. Это не являлось попыткой подразнить его, скорее искренним порывом. Лука даже не задумывался о том, что подумает Тоджин.

— Я могу помочь. Теперь мы в одной лодке.

Он хотел сделать это, чтобы проверить, как он сам отреагирует, что почувствует.

— Помочь?

Лука потянул Тоджина за руку. Тело послушно двинулось вперёд.

Он испытывал сочувствие к усталому реставратору — такому бледному и хрупкому на вид.

На лице Тоджина будто одновременно вспыхнуло с десяток вопросительных знаков.

Лука отпустил его руку и, не колеблясь, обхватил ладонями его лицо.

«Прохладная...»

Как и ожидалось.

Лука прикрыл родинку на щеке Тоджина большим пальцем. Ему казалось, что раздражение вызывала именно она. Но даже когда пятнышко исчезло из виду, парень всё равно оставался чертовски притягательным.

Глаза Тоджина расширились, будто он вдруг уловил суть происходящего. Брови слегка нахмурились, и округлые губы приоткрылись.

— Я…

Что именно он собирался сказать — непонятно. Но Лука не сомневался: это будет что-то, чего он не хотел слышать. Он наклонился вперёд и накрыл его губы своими.

Осознанный поцелуй. Намеренный. Совсем не тот, что в прошлый раз — не неловкость, не ошибка. Пусть и находились оправдания, назвать это случайностью невозможно.

Как и тогда, губы оказались тёплыми, податливыми, полными и удивительно мягкими.

Когда Лука потянул за его нижнюю губу, из груди вырвался тихий, невольный вздох. Поддавшись напору, Тоджин отшатнулся, и стул под ним опасно качнулся. Но падать не собирался — руки легли мужчине на спину.

— Ах…

Если бы Лука заведомо знал, что эти прикосновения возбудят его, он бы ни за что не дал Тоджину дотянуться до себя. Но тот, ничего не понимая, провёл ладонями по его спине. Лука прикусил его губу.

— Ай!

Их дыхание переплелось, распаляя пространство между ними. Мужчина не колебался — протолкнул язык вглубь и сплёл их языки.

Тоджин почти не двигался, но даже лёгких вздрагиваний в ответ на ласки Луке было достаточно. Слюна показалась ему удивительно сладкой. Парень негромко застонал. Он явно терял контроль.

А потом руки, ещё миг назад беспомощно блуждавшие по спине, внезапно вжались Луке в грудь и оттолкнули.

— Синьор Орсини!

Тоджин вскочил со стула и закричал. Но вопреки резкому движению, в голосе не было силы. Влажные, блестящие губы гармонировали с растерянным лицом. Его взгляд метался, не в силах сфокусироваться.

— Я ведь сказал, что помогу. Теперь о картине вы не думаете, Тоджин.

— Это…это не помощь…и не про волнение…

На бледных щеках появился румянец. Только что он выглядел как мертвец, а теперь — почти живой. От этой мысли Лука ощутил мимолётное угрызение совести. Оно появилось — и быстро прошло.

«Возможно, стоило бы сделать это ещё пару раз».

Даже от короткого поцелуя по телу разливалось ленивое, тягучее удовольствие. Лука чувствовал, что может снова потянуться к нему — или, наоборот, бросить пару слов, чтобы сбить с толку.

Грудь Тоджина поднималась и опускалась. Мужчина ждал, что он что-то скажет, но в ответ получил только испуганный, настороженный взгляд.

Телефонный звонок прервал неловкую паузу.

— Синьор Орсини! Вы где вообще? Ассистент господина Кит Су Нама уже дважды звонил, у них там паника!

— А…

Звонила Карла. Судя по тону, была порядком взвинчена — голос прорвался даже через невключённый динамик. Тоджин продолжал смотреть на него с недовольным видом. Лука усмехнулся:

— Я еду.

— Это вы шутите, да? Я уже…

Голос внезапно понизился:

— Я сейчас в том самом ресторане, о котором говорила. Просто скажите, сколько ещё потянуть время. Отмазку пришлю вам сообщением. И да, уже открываем вино.

— Хорошо. Думаю, буду минут через тридцать.

— Вы сегодня себя очень странно ведёте, знаете? Постараюсь его удержать, но если он просто встанет и уйдёт — я тут ни при чём.

«Он не уйдёт. Карла справится. И даже если бы ушёл — ничего страшного».

После окончания разговора Тоджин заговорил:

— Вам нужно…то есть, правда, уже идите.

— Наверное, стоит.

Ответ прозвучал без энтузиазма. Лука не спешил уходить. Настроения не было.

«Настроения. Вот уж странное оправдание для Луки Орсини».

Он медленно поднялся и посмотрел на Тоджина. Тот явно ждал, что мужчина вот-вот уйдёт — и даже, похоже, радовался.

— Задам один вопрос — и уйду.

— Только…пожалуйста…быстрее…

— Каков ваш план по реставрации? Смотрю, раму вы уже разобрали.

— А, да.

В углу лежала разобранная рама, по виду — безнадёжная. На каждой части приклеена жёлтая бумажка с номером.

— Всё-таки это своего рода артефакт. Возможно, потом передадим её музею.

В голосе появилась уверенность. Видимо, разговор о работе — единственное, что Тоджина не смущало. Когда Лука кивнул, он продолжил — сбивчиво, но с воодушевлением. Настоящий профи, преданный своему делу.

— Поскольку некоторые фрагменты картины утрачены, я нашёл холст нужного периода, под размер, думаю, можно или подшить его снизу, или аккуратно соединить с оригиналом. Сшивать буду вот этим.

Он показал тончайшую нить.

— Хирургическая, для внутренних швов. Очень прочная и почти незаметная.

— Основательный подход. А с тем, чего вообще не осталось?

— Сначала соединю всё, что сохранилось. Если сделать это идеально, то воссоздать недостающее будет проще, чем кажется.

Тоджин увлёкся. Даже немного наклонился вперёд, будто и забыл, что недавно шарахался, как от прокажённого. Подняв ту самую нить, он случайно встретился взглядом с Лукой — и тут же снова смутился.

Мило. Более того…

«Схема хорошая. Если сработает…»

И тогда было неясно — чего же он так боится? Опытный реставратор, точный план, подходящие материалы.

— Всё ведь уже распланировано. Просто делайте, как задумали.

— Но всё равно…

— Я же говорил.

Лука мягко перебил его.

Тоджин выглядел будто ребёнок, потерявший любимую игрушку.

Телефон вновь завибрировал. Наверняка Карла.

Лука тихо постучал пальцем по тыльной стороне его ладони. Рука больше не была такой бледной.

— Доверяйте себе. У вас всё хорошо получается.

Ответа не было. Но страх, сжимавший Тоджина, словно отпустил.

Для Луки — этого оказалось вполне достаточно.

***

— Тогда условия, как мы и обсуждали. Всё остаётся в силе. Думаю, на этом можно закончить?

Бизнесмен, проживающий в Великобритании, казался человеком, ставящим практичность превыше всего. Для Луки это являлось только плюсом.

Пока он дожидался встречи — больше тридцати минут, то успел допить самую дорогую бутылку вина в ресторане, а ещё две — не менее дорогие — взял с собой в подарок. Лука расценил это как плату за опоздание: не жалко. Тем более получил главное — согласие на эксклюзивную продажу портрета Вюйара за достойный гонорар.

Он крепко пожал протянутую руку.

Когда разговор подошёл к концу, было уже за полночь. Заказчик, изрядно навеселе, покинул место встречи под руку с помощницей. Уровень воды на улицах поднялся, брючины промокли, но он, кажется, даже не заметил. Карла, предусмотрительно, протянула Луке резиновые сапоги:

— Такси уже вызвала. Оно подъедет к каналу, сразу за углом. Я пока не говорила, куда ехать, не знала, к какому дому вы поедете.

Пока она сообщала без передышки, Лука переобувался. Повернув шею в сторону, он заметил, как Карла оценивающе следит за его выражением лица.

— Устали, наверное? С заказчиками тяжело.

— Это неизбежно, так что ничего страшного.

Когда он был ведущим аукционистом крупной компании, за переговоры отвечал отдельный отдел. Впрочем, даже тогда всегда находились те, кто хотел говорить именно с ним, с Лукой Орсини.

— Сейчас у них, кроме моего имени, нет ничего, на что можно опереться. Так что приходится.

Он говорил спокойно, но такое положение всё равно не было удобным. Подходящее слово — терпимым. Плечи заныли. Мужчина несколько раз размял их рукой…и вдруг остановился.

«Интересно, Тоджин уже ушёл?»

Мысль всплыла внезапно. Хотя, если быть честным, в последние дни он часто вспоминал о нём. Особенно — о том, как покраснели его щёки после поцелуя.

— Простите, одну секунду.

Кажется, Карла отвечала на звонок — скорее всего, от таксиста. Не отрывая телефона от уха, она спросила:

— Синьор Орсини, водное такси прибыло. По какому адресу вы поедете? В тот дом, что ближе к Академии искусств?

— Нет, поезжайте сами. Не стоит меня ждать.

У Луки было много домов в Венеции — и на фамильное имя, и лично на него. Он устал. Впереди масса отложенных дел, включая бумажную работу по музею, который, по сути, его и не интересовал.

— Мне? Одной?

— Да. Мне нужно проверить одну вещь по дороге. Отдохните, Карла.

Он прекрасно понимал, что в этом не было нужды.

«Да знаю я. Но всё равно...»

Он тяжело выдохнул. И, топая по мутной воде в сапогах, направился к дому Марисы. Всё внутри протестовало против этой догадки.

«Надеюсь, я не прав».

Час ночи. Лука мельком взглянул на часы — и хмыкнул.

Из-за полуприкрытой двери на первом этаже пробивался свет. А в дверном проёме, в сапогах и с ведром в руке, стоял Тоджин.

Если бы дело ограничилось только этим, Лука бы, возможно, и не удивился. Но где он раздобыл это ведро — вот что действительно поражало.

Ситуация была настолько странной, что вопрос напрашивался сам собой:

— Тоджин, вы ещё не ушли?

— А, да…немного поработал. Благодаря вам.

— Я не про это спрашивал.

— А, нет? Ну тогда — да, я всё ещё здесь. Как видите.

Он бросил на Луку быстрый взгляд, будто недоумевая:

«А что в этом такого?»

Вопрос глупый. Конечно, Тоджин не ушёл. Он всё ещё в доме Марисы.

— Проклятая Аква Альта…

Проворчав, парень снова зачерпнул воду с пола в вёдро. Рукава были закатаны — он действовал всерьёз. Под ногами у Луки уже скопилась вытекшая вода. Тоджин выпрямился.

— Но вы-то почему вернулись, синьор Орсини?

Лука провёл языком по губам. Ответа у него не оказалось.

«Потому что у Тоджина покраснели щёки?»

Чушь какая. Он и сам не знал, зачем вернулся.

— Забыл кое-что.

— А…

— А вы-то…чем, простите, сейчас заняты?

Глупее вопрос трудно было придумать. Тоджин поднял вёдро.

— Воду вычерпываю. Разве не видно?

— Я не это имею в виду. Почему вы этим занимаетесь?

— Даже если мастерская на втором этаже, такая вода внизу — это сразу повышение влажности. Конечно, там стоит осушитель, но всё же…

Говорил совершенно разумно. Пока объяснял, до Луки доносился плеск воды. Мужчина смотрел на Тоджина сверху вниз.

«Странный? Или упёртый? Или трудолюбивый?»

Что бы из этого он ни выбрал — ни одно не отражало того, что он ощущал. Это было между «незачем так стараться» и «впечатляет», но при этом не то и не другое.

— Если не собираетесь помогать — отойдите, пожалуйста.

Тихо буркнул Тоджин и снова нагнулся.

Вода поднялась уже до середины ножек мебели. Бледные руки стали мокрыми по локоть.

Лука почувствовал, как всё это начинает раздражать.

Это чувство — единственное, что можно было назвать по имени среди прочего. Он шагнул вперёд, выхватил у Тоджина вёдро. Тот выпрямился и посмотрел на него непонимающе.

Лука крепко стиснул зубы, чтобы сдержать охватившую его необъяснимую злость.

— Потерпите до утра. Я пришлю рабочих.

— Что?

— Я всё понимаю, но если картина так боится воды, ей не место в Венеции. Здесь это случается часто. И в контракте мы не прописали ничего про откачку воды, это не ваша работа.

— А…

Тоджин скрестил руки, как ребёнок, которого отчитали. Лука знал, что тот обычно прислушивается к его мнению.

«Зачем же этот парень тогда делает то, о чём его не просили?»

Нельзя было сказать, что он поступал неправильно. Даже наоборот. Влага — злейший враг масляной живописи. Его действия идеальны с точки зрения профессиональной этики. А вот раздражение Луки — нет.

— Сколько вы уже этим занимаетесь?

— Собрался было уходить, но увидел, что на полу вода…

— Во сколько это было?

— Примерно полчаса назад.

То есть уже после полуночи.

«Да уж. Медаль надо дать, не меньше».

Он провёл рукой по лбу. С холодной точки зрения, усердный партнёр — это хорошо. Сроки поджимали. Да и сам он только что вернулся с поздней встречи. Всё понимал…но раздражение никуда не девалось.

— Больше вы за это не получите.

— Вы же не говорили, что я должен уходить.

— Разве мы не работаем на равных условиях? Я ведь вам ничего не приказываю. Или вы не умеете рассчитывать силы?

— Я просто следую собственному графику. А своё состояние я сам контролирую. И, если честно, сейчас мне совсем не кажется, что у нас равные отношения. Вы меня ругаете.

Голос был раздражённым, подбородок вздёрнут. Всё верно. Лука знал, что неправ.

«Но почему меня это так злит?»

Он снова вздохнул.

Щёки Тоджина побелели. Руки были мокрыми, губы потрескались от усталости.

«Опять как мертвец…»

После всего, что было, парень теперь смотрел на него с явным недовольством. Лука резко захлопнул дверь.

— Я уже…собирался уходить.

Пробормотал Тоджин.

— Вы ужинали?

— Нет. Не хотелось. Я собирался просто дойти до дома…

Он снова растерялся. Лука знал этот ритм — сначала выкрик, потом обида, потом сдача…и снова всплеск. Мужчина вытянул из шкафа полотенце и молча накрыл мокрые руки Тоджина. Тот взглянул на него, потом — на полотенце и принялся вытираться.

— Спасибо…

— Напомните, где вы живёте?

В Венеции можно дойти куда угодно за час. Дело не в расстоянии, а в каналах и тупиках.

— Рядом с Пьяццале Рома. Это недалеко.

* Пьяццале Рома — это крупная площадь на западной окраине исторического центра Венеции. Одно из немногих мест в городе, куда можно добраться на автомобиле или автобусе.

«Недалеко, конечно...»

Это противоположный конец острова. Лука нахмурился.

— Хотите пожить здесь?

— Что?

Даже он сам удивился своим словам.

— Лишь до окончания реставрации. Тут и до музея недалеко.

С каждым словом предложение казалось всё более логичным. Тоджину будет удобнее. И переезд сэкономит время на дорогу.

— Вы намекаете, что я должен работать больше?

— Сомневаюсь, что вы станете следовать моим распоряжениям, Тоджин.

— Всё равно…будет странно, если я буду здесь постоянно.

Он был прав. Посторонний человек, постоянно входящий в дом семьи Орсини? Это уже повод для слухов. Особенно если он — реставратор.

«Что-нибудь придумаю».

Слишком лёгкий ответ — не в его стиле. Но почему-то именно так ему и хотелось. Даже зная, что об этом пожалеет.

— Вам ведь и правда тяжело ездить туда-сюда?

— Ну да…

Тоджин моргнул медленно. Усталость проела его насквозь. Он сжал глаза рукой, словно мучается от мигрени.

«Такой уставший…»

Луку снова охватила раздражающая жалость.

Одно было ясно: если он сейчас отпустит Тоджина, чтобы тот час шёл домой, то будет вне себя от ярости. Он вздохнул и сказал первое, что пришло в голову:

— Считайте, что охраняете работу.

— А…

— Это тоже часть дела. Лучше, если это сделаете вы. Тут ведь и правда всё не очень надёжно.

— Тогда мне, выходит, ещё и за это платить надо? У меня теперь две должности.

Опять это — сначала тихо, а потом неожиданно остро. Но Луку это почему-то даже радовало.

— Хорошо. Заплачу.

— Да шучу я…

— Но вы останетесь?

— Да. До конца реставрации — останусь.

Ответ прозвучал так, будто выбора не было. И всё же для Луки это победа.

— До конца реставрации, значит.

Жизнь вообще-то скучная штука — простая истина. И Луку Орсини это устраивало.

Скука — признак благополучия. У него не было ни социальных, ни финансовых, ни личных проблем. И, стало быть, скука — закономерна.

Скучная жизнь — хорошая жизнь. Интересная жизнь, конечно, даёт больше историй, но…кто родился Орсини — у того и так историй хватает.

Скука его устраивала. Точнее, до этого устраивала.

— Даже не вздумайте ничего себе вообразить.

— Я?

— Вы только что сделали такое лицо.

Наверное, ему просто нужен был новый раздражитель.

Лука Орсини понял это, когда посмотрел в прищуренные глаза реставратора.

— Ах.

Тоджин резко открыл глаза и посмотрел на потолочный светильник, похожий на ландыш. В воздухе витал запах пыли, как в помещении, которое долго не использовали.

Повсюду беспорядочно лежали турецкие амулеты в виде глаза, испанская керамика и марокканские гобелены. Он не знал, зачем всё это здесь, но, учитывая, чей это был дом, удивляться не приходилось.

Мебель казалась собранной наугад — от старинных резных стульев до строгих современных кресел. Никакой логики, но почему-то вместе всё смотрелось удивительно цельно.

«Похоже, как раз таки я сюда не вписываюсь».

Но жаловаться бессмысленно — он же сам согласился пожить в доме Марисы.

В комнате стояла духота, несмотря на простор. Куртка, скинутая ранее, уже успела высохнуть. Даже если давно никто не проветривал, радиаторы всё равно делали воздух здесь куда теплее, чем в старом доме Тоджина, где грелось лишь пространство рядом с батареей.

«Да, хорошо тут».

Эта комната, когда-то бывшая спальней великого человека, теперь стала его. Парень провёл ладонью по чёрному покрывалу.

«Невероятная удача».

Хотя можно ли воспринимать это как везение? Чем больше он об этом думал, тем меньше понимал, как к этому относиться.

— Пока оставайтесь здесь. Сейчас снаружи творится хаос из-за Аква Альта. Все привычные пути, скорее всего, затоплены. Завтра сможете съездить домой, собрать вещи.

Распоряжение Луки прозвучало чётко. Тоджин мог только кивнуть в ответ.

— Спите в спальне Марисы, на верхнем этаже.

— А…но у меня ведь нет одежды на смену. Завтра мне нужно на работу…

Даже сам себе он показался жалким, когда произнёс это. Лука на мгновение окинул взглядом его прикид.

И понял, в чём дело. Видимо, и с его точки зрения Тоджин был не особенно подходяще одет для работы.

— Посмотрю, что можно сделать. В этом доме, если покопаться, наверняка найдётся что-то.

— Вы сами будете искать, синьор Орсини?

Его светло-зелёные глаза задержались на Тоджине.

— Других людей, кажется, нет.

— Я сам могу посмотреть…

— Но ведь я справлюсь быстрее, не так ли?

С этим не поспоришь. Единственное место, в котором Тоджин более-менее ориентировался, — это студия на самом верхнем этаже. Но и Луку заставлять бегать по дому не хотелось.

— Уже поздно. Вам домой пора, синьор Орсини.

— Сегодня я тоже здесь останусь на ночь.

Это заявление заставило Тоджина вздрогнуть. Похоже, он отреагировал слишком явно.

Выражение лица Луки говорило:

«Что ты там себе вообразил?»

— Какова причина такого удивления?

— Я…я не удивлён. Просто…замёрз. Вот только…где вы собираетесь спать?

— Думаете, в этом доме нет ни одной гостевой спальни?

«Ах, точно».

Настолько заметно он выдохнул с облегчением, что сам себя спалил.

— Тоджин.

— Д-да?

— Ни того, что произошло тогда на вечеринке, ни того, что случилось сегодня, больше не повториться.

В тишине, нарушаемой лишь плеском воды за стенами, его голос прозвучал низко и спокойно. Прямо и откровенно. Он явно не стеснялся поднять эту тему.

Тоджин порывался что-то высказать, пусть даже с запоздалой обидой, но  предпочёл промолчать и с лёгкой настороженностью кивнуть.

Лука наблюдал за ним, как будто разбирая его по частям.

— Ну…тогда я, пожалуй, поднимусь.

— И, кстати, насчёт того, что было…

Тоджин и шага сделать не успел, как его настигли слова. Затаил дыхание.

— Прошу прощения, Тоджин. Я не ожидал, что это вас так удивит. Поскольку нечто подобное уже случалось между нами, я подумал, вы воспримете это спокойнее.

— А…об этом.

Он изо всех сил старался сохранять спокойствие. Не хотел показаться излишне чувствительным.

Что мог сказать человеку, который только что извинился?

Хотя Лука и выбрал вежливую форму, суть этой «извинительной» фразы звучала как упрёк:

«Ты чего так перепугался? Это ведь пустяки».

Тоджин сжал кулаки и попытался понять, что у того на лице.

Лука выглядел спокойно, как будто зачитывал заранее написанный кем-то текст. Ни намёка на личное отношение.

«Он что…правда просто стремился меня успокоить?»

Но даже если это так — дозволено ли взять и поцеловать кого-то? Это же не какая-то детская игра.

В голове бушевала целая битва из сомнений, и Тоджин тяжело выдохнул.

Этот наглец Лука пошёл бы на всё, чтобы заполучить «Игру воды». Учитывая это, он вполне мог использовать поцелуй как средство для снятия напряжения.

«С чего бы мне разбираться в том, что у него на уме?»

— Ничего страшного.

Сказал Тоджин наконец. Это было не совсем правдой, но ему не хотелось выглядеть тем, кто устраивает сцену из-за пустяков.

Особенно перед человеком, уверенно делающим вид, что ничего не случилось.

«Раз для тебя это ничего не значит, то и для меня тоже».

Если представить, что Лука сделал это для пользы, тогда Тоджин и вправду не имел причин драматизировать.

Тем более, тот в чём-то оказался прав: рекомендация отвлечься действительно сработала.

Когда Лука поцеловал его и ушёл, Тоджин с тяжёлой головой принялся за работу — начал с того, что вдел нить в иглу. Пока соединял разорванные куски холста, в голове всплывало:

«Что это было?»

Потом снова — пока протягивал тонкую нить:

«Почему? Зачем? Как так вышло?»

И после, вглядываясь в структуру среза на холсте:

«Теперь будет повторяться?»

Эти рассеянные вопросы назревали между стежками. И покуда в мыслях не оставалось места для напряжения, было легче. Раз десять он покачал головой — вслед за каждым пятым стежком, кажется.

Когда на ум приходило именно это — ему было ещё терпимо. А вот когда воспоминания: язык, скользнувший внутрь, широкая ладонь на щеке, обжигающее тепло чужого тела… От них внутри всё закипало.

Он несколько раз резко тряхнул головой, прежде чем закончил сшивание. Вспомнив, как дрожали руки днём, реставратор усмехнулся: всё это казалось глупым и далёким.

Он справился. Холст собран.

— Вы это называете «ничего страшного»?

Лицо Луки впервые за долгое время потеряло невозмутимость.

— Ну…можно сказать, что это пошло на пользу реставрации.

Тоджин сказал чистую правду. На деле так и было. Но Орсини, похоже, понял по-своему — на его губах появилась лёгкая, кривая усмешка.

— То есть для вас это вполне себе нормальная практика? Потому что, по-вашему, это помогло работе?

— Я разве это утверждал?

— Прозвучало именно так.

Он вовсе не это имел в виду, но стоило услышать голос Луки, в котором проскальзывало насмешливое недоумение, как стало ясно, что прозвучало действительно странно.

— Понятно…вы это так восприняли. Я устал, пожалуй, поднимусь первым.

Будто это Лука что-то не так воспринял.

С таким видом Тоджин поспешно ретировался.

Ему больше нечего было сказать. По крайней мере, для него это казалось вполне логичным завершением разговора. Поэтому он без труда проигнорировал лёгкий смешок, с которым тот его проводил.

При желании Лука мог бы его остановить. Но, к счастью, этого не сделал. И на том спасибо.

— Соберись уже.

Пробормотал Тоджин себе под нос и зашёл в ванную.

Он плеснул в лицо холодной воды. Мысли, которые с ночи крутились в голове, немного прояснились.

— Соберись, Пэ Тоджин.

Повторил он, глядя в зеркало.

Отражение всё ещё казалось растерянным.

***

— Тоин! Сегодня рано пришёл?

Это была Джемма — заметив его в мастерской за ленивым зевком, она приветственно махнула рукой. Тоджин ответил тем же.

Он испугался, что пересечётся с Лукой, и в результате оказался у музея на сорок минут раньше привычного времени. Глупо, но уж как есть.

— Красивая одежда. У тебя сегодня встреча?

Джемма улыбнулась, совершенно не подозревая, что скрывается за этим нарядом.

Утро началось с того, что Тоджин не решился надеть вчерашнюю одежду — хоть она и высохла, но осталась не очень свежей. Он уже собирался выйти в чём было, но, открыв дверь, увидел на стуле у входа аккуратно сложенные рубашку и брюки. Примерил — размер подошёл.

«В этом доме и правда можно найти что угодно. Нужно будет его поблагодарить».

Джемма вдруг понизила голос:

— Тоин, а ты знаешь, что вчера Анджело сильно отругал Лоренцо?

— Что?

— Из-за того, что хотел смешать твою и мою область реставрации. Говорят, он аж покраснел и начал вопить: «Не смей мешать личное с работой!» И добавил, чтобы такого больше не повторялось. Лоренцо, кажется, чуть не заплакал.

Тоджин отвёл взгляд.

Ожидаемо, ведь именно так было прописано в договоре с Лукой.

Всё, что ему оставалось — делать вид, будто впервые слышит обо всём этом.

— Ну, хоть теперь всё определилось. Каждый будет заниматься своим направлением.

— Тоин.

— М?

— Ты и правда близко знаком с Лукой Орсини? На похоронах вы выглядели как близкие люди.

— Мы всего парой слов перекинулись.

Попытался отмахнуться Тоджин.

Но, подумав, понял, что в ближайшее время им, скорее всего, придётся не раз появляться вместе на глазах у других. Хотя бы вчерашний день вспомнить — шли вдвоём в дом Марисы и ловили на себе взгляды прохожих.

— Мы не то чтобы особенно близки…просто знакомы.

— Знакомы?

Джемма прищурилась.

Тоджин в спешке стал убирать инструменты для чистки. Он сам не понимал, почему чувствует такую неловкость.

— Мы оба попали под несправедливое обращение. Если бы начальник был хоть немного разумным, он бы не допустил такого.

— Ну да.

Кивнула она.

— Хотя не думала, что Лука Орсини окажется вменяемым начальником.

Тоджин лишь пожал плечами.

***

Все его вещи из прежнего дома уместились в один чемодан и один рюкзак. Поднявшись по ступенькам, он вытер со лба пот и открыл дверь.

— О?

Пол, который утром покрывала вода, теперь выглядел абсолютно сухим — даже больше: камень казался приятным на вид, будто после хорошей уборки. Тоджин поправил ручку чемодана.

«Интересно, он кого-то вызывал?»

Обстановка резко отличалась от залитых водой улиц Венеции. На один этаж выше он наконец заметил Луку.

— Вы уже здесь. Это всё, что у вас есть?

Спросил тот.

— Да. А вы ещё не ушли, синьор Орсини.

— Всё ищу документ.

— Ах…

Тоджин окинул взглядом помещение. Слово «беспорядок» даже отдалённо не описывало увиденное.

Книги, которые раньше аккуратно стояли на полках, теперь громоздились во всех уголках, а бумаги были раскиданы по всей комнате. Посреди всего этого хаоса, небрежно усевшись, Лука листал одну из папок.

— Ещё не нашли, да?

— Как видите. Увы.

Он продолжал, не поднимая головы: вытаскивал книгу или папку слева, листал и бросал направо.

Документы, книги, обложки пластинок, альбомы с фото — всё, что из бумаги, теперь находилось здесь, вокруг него.

Размер этих завалов был пугающим.

— Простите, но…если вот так складывать, потом же будет сложнее что-то найти.

Тоджин заметил, как одна из бумажных башен опасно накренилась, и быстро подхватил её обеими руками.

— Уф…

Он глубоко вздохнул, осматривая остальные неустойчивые конструкции из документов.

— Эм…синьор Орсини. Вам помощь нужна? Я мог бы помочь…

Фактически это было «пожалуйста, позвольте мне помочь». Жить в этой неразберихе и без того было непросто, а если такие колонны будут ещё и торчать повсюду в гостиной — это перебор. В доме, где и так всё чрезмерно — глобус размером с мяч, чучела бабочек, хрустальная люстра.

— Не стоит. У вас есть своя работа, Тоджин.

— А, ну да.

Лука даже не взглянул на него.

«Он и правда думает, что найдёт документ в этом месте?»

Как искать иголку в стоге сена. И даже не факт, что эта иголка там есть.

— А вы уверены, что он вообще существует?

— Надеюсь, что нет. Нам это даже выгоднее. Но я уверен, что он есть. Вы же не думаете, что моя бабушка отдала бы такую вещь дочери просто так?

— То есть вы считаете, что картина действительно принадлежит Марисе?

Лука наконец поднял голову. Он медленно провёл пальцем по краю страницы и вдруг усмехнулся.

— Не знаю, так ли это. Но если уж она перешла к ней, документы точно есть.

— Понятно…

Обычная жизнь это было, мягко говоря, не про них.

«Вот что значит — богатые люди».

В любом случае, его задача — не искать документы.

— Я тогда вещи оставлю и поднимусь.

— Хорошо. Я, кстати, и в студии отложил всё, что может быть связано с бумагами. Если увидите что-то странное — обязательно скажите.

— Конечно.

— До скольки вы планируете сегодня работать?

— Простите?

Тоджин не сразу понял вопрос. Лука взглянул на него, и этот взгляд как-то сразу заставил внутренне сжаться. Потом слегка постучал пальцами по циферблату часов.

— Я имею в виду, до какого часа?

— А, даже не знаю. Думаю, пока не закончу всё, что на сегодня запланировал.

— По-моему, это совсем не по-профессиональному. Вы разве не можете хотя бы примерно прикинуть, сколько займёт работа?

«Он что, цепляется?»

На лице Луки не дрогнуло ни единой мышцы. По смыслу — да, звучало как наезд, но интонация была мягкая, спокойная. Он сейчас придирается к недостатку профессионализма, даёт совет или выговаривает? В ответ у Тоджина вышло нечто вялое:

— Разумеется, я могу это предположить…

— И?

— Разве не вы сами сказали, чтобы я пожил здесь и работал как можно больше?

— Всё верно, но если дело вдруг дойдёт до суда — что мне тогда делать? Мне и так неловко, что не удалось выделить вам отдельное помещение, так что хотя бы какой-то разумный рабочий график должен быть.

«Выходит, он не придирался».

Тоджин смотрел на чёткий профиль Луки, на ровную линию его носа. Тот быстро перелистывал кипу бумаг. Быстро, но ни один лист не оставался без внимания. И при этом отвечал абсолютно спокойно.

— Если работать в обычном ритме, я точно не успею завершить реставрацию в срок.

— Тогда просто подберите скорость, которая позволит уложиться в срок. Но всё же слишком перегружать себя — не лучшая идея.

«Говорит, как будто это не его дело».

Баланс между работой и жизнью — Тоджин слышал, что такое существует. Возможно, в другой жизни и удастся его соблюсти. Но в этой — явно нет. Без особого энтузиазма он прикинул объём и темп своей работы.

— Думаю, к половине девятого на сегодня всё закончу.

— Тогда в девять спуститесь вниз.

— Зачем?

— Ужинать.

— Синьор Орсини...мы с вами?

Тот отложил бумаги и неспешно огляделся по сторонам. Уже знакомый жест. Тоджин знал что он скажет дальше.

— Нет, ну синьор Орсини, я понимаю, что никого больше нет, но…я…я-то почему?

Лука снова сосредоточился на бумагах.

— Можете считать, что это деловая встреча.

— Тот, кто приглашает, тот и платит, верно?

В ответ послышался лёгкий смешок, едва уловимый. Тоджин не понял, что в его словах было смешного.

***

— Ах…

С тихим стоном Тоджин снял лупу. Закончив работу, потянулся — шея затекла до ломоты. Несколько часов не вставал с места, но всё-таки уложился в срок.

«Когда есть договорённость, как ни крути, а должен успеть».

Подумал он.

При иных обстоятельствах у него бы ушло на это ещё около часа, но заказчик находился буквально внизу, и предстоял совместный ужин, объявленный деловой встречей. Нет ничего удивительного, что он из-за нервов начал работать быстрее обычного.

Поворачивая шею то в одну, то в другую сторону, парень опустил взгляд на свою одежду.

«Интересно, можно так и пойти?»

В той самой рубашке и брюках, которые Лука оставил ему утром.

«Деловой ужин…»

Что-то новое для Тоджина. Обычно он просиживал дни в реставрационной мастерской, возясь со старыми полотнами.

— Куда обычно ходят на такие встречи?

На ум ничего конкретного не приходило. Такое только в дорамах видел.

«Какая у нас вообще может быть деловая встреча? Он что, хочет узнать, как идёт работа? Но ведь с начала реставрации прошло всего два дня».

Ответа не находилось.

Минуя гостиную, перевёрнутую вверх дном, он спустился вниз.

— О…

На первом этаже оказалось неожиданно тепло. И пахло томантным соусом. На кухне стоял высокий мужчина в костюме без пиджака и с завязанным чёрным фартуком.

— Вы готовите?

Вырвалось само собой. Лука мельком взглянул на него и убавил огонь. Из кастрюли с соусом раздался мягкий плюх — что-то внутри лопнуло.

— Ещё и пасту…

— Вы не едите пасту?

— Нет, ем. Конечно, ем.

— Тогда пока присядьте.

Впрочем, разве большинство событий, связанных с Лукой Орсини, когда-нибудь укладывались в рамки здравого смысла? Тоджин сделал глоток холодного вина.

Между ними повисла тишина. Первым завёл разговор реставратор.

— Ах, да. Сегодня мне поручили чистку масляной живописи в Кадорсини. Как в Уффици. Спасибо вам за это.

— Я просто исполняю условия контракта. Благодарить за это не обязательно.

— Но вы ещё и одежду сегодня мне нашли. За это я тоже признателен.

«Разве на деловом ужине не положено говорить что-то такое? Или о чём вообще тут разговаривают?»

Увы, его знание итальянского как раз не охватывало раздела «вежливой светской беседы». Тем не менее, молчание становилось слишком ощутимым, и он в очередной раз заговорил, затронув тему сделки.

— Документ вы пока не нашли, верно?

— Нет. Пока что ничего.

И на этом всё.

Вопрос сам по себе не предполагал продолжения. Тоджин наматывал на вилку пасту, радуясь хотя бы тому, что есть чем занять руки. На вид — обычная паста, но, учитывая, кто её готовил, особых надежд он не питал.

Поднёс вилку ко рту, попробовал и его глаза округлились.

— Вкусно! Правда.

— Рад слышать.

Наверное, сработало то, что он ничего не ждал. Но реакция была искренней. Лука отставил бокал с вином и слабо улыбнулся. Улыбка придала Тоджину немного уверенности.

— А как дела с аукционным домом? Всё хорошо?

— Да.

— Похоже, вы смогли составить себе довольно свободный график.

— Не совсем так.

И уверенность тут же рассыпалась. Опять замолкли. Звук поставленной вилки, плеск в бокале — всё казалось в этом молчании особенно громким.

«Так и до несварение недалеко. Лука всегда был таким неразговорчивым?»

Тоджин в уме перебрал все свои разговоры с ним, стараясь припомнить, был ли тот всегда таким молчаливым. Вроде бы не оставлял впечатления немногословного человека.

Он вздохнул, сам того не замечая. Ему не хотелось, чтобы тот услышал, но в такой тишине это было неизбежно.

— Я всегда исхожу из того, что может произойти что угодно.

Неожиданно сказал Лука.

— Но если удастся продать картину Батисты Соролья, остальное уже не будет иметь большого значения.

— А, ну да…звучит разумно.

Тоджин решил сменить тему: не мог же бесконечно сидеть в роли интервьюера.

— А вас не интересует, как продвигается реставрация?

— Прошло всего два дня. Было бы неразумно ожидать, что уже есть какие-то видимые результаты.

— А…

«Как человек, умеющий быть таким внимательным, может не замечать, как неловко это молчание? Что же теперь сказать?»

«Ах», «Эм», «Ну», «То есть» — уже десятки раз за вечер Тоджин пытался заполнить тишину хоть чем-то. Он как раз вяло ковырял креветку в тарелке с пастой, когда вдруг…

Щёлк.

Раздался звук поворачивающегося ключа в замке.

Они с Лукой одновременно вскинули головы. Растерянные взгляды встретились. Что происходит — понять было невозможно. Дверь открылась.

— Привет, кузен.

На пороге стоял Клаудио.

Лицо Луки перекосилось.

Взгляд пришедшего скользнул со стола на Тоджина. В его зелёных глазах сверкнул холодный, заинтересованный огонёк.

— И мой друг-реставратор…

— Клаудио.

Голос Луки резко обрубил фразу.

— А он что здесь делает?

— Это незаконное проникновение, тебе не кажется?

— Я всего лишь принёс тебе ключ. Проходил мимо, увидел свет, решил занести лично.

Развёл руками непрошеный гость.

Лука даже не пытался скрыть раздражения. Он подошёл к Клаудио, резко выхватил у него ключ и замер, возвышаясь над ним. Когда в одном помещении оказываются двое таких высоких мужчин, пространство сразу кажется тесным.

— Придётся сменить замок. Уж извини, но уверен: ты обзавёлся дубликатом.

— Почему сразу «незаконное проникновение»? Обидно, знаешь ли — это ведь дом моей тёти. К тому же, ты забыл, что я сотрудник фонда?

Лука в ответ открыл дверь в коридор. Протянутой рукой, без слов, жестом показал на выход.

Потрясающая сдержанность.

Но Клаудио прошёл мимо него, прямиком к Тоджину.

— Но погоди...почему мой друг-реставратор здесь оказался?

— Он мой гость. Клаудио, это не твоё дело.

— Да? Отчего тогда мне кажется, что это как раз моё дело? У тебя тут что, появилась картина, требующая реставрации? Говорят, он теперь даже днём почти не работает. И потом, разве у вашей аукционной компании не своя команда реставраторов? Она ведь давно уже сформирована. Так зачем тебе понадобился именно он?

Взгляд Клаудио скользнул вниз, к Тоджину. Цвет глаз у него был тот же, что и у Луки, но ощущение — совсем другое. Тоджин только теперь опустил вилку, которую до сих пор бессознательно сжимал.

— Добрый вечер.

— Вы тут, что ли, в игрушки играете? Семейный ужин с кукольным сервизом? Меня бы тоже пригласили. Я, между прочим, ещё не ел.

Игнорируя приветствие, с грохотом плюхнулся на стул, где только что сидел Лука.

«Что теперь делать?»

Тоджин окончательно растерялся.

Несколько мучительных минут неловкого молчания казались теперь в сто раз предпочтительнее. Лука положил руку Клаудио на плечо, но тот тут же оттолкнул её.

— Ты, надеюсь, понимаешь, насколько сейчас груб, Клаудио?

— Между друзьями и такое бывает.

— Друзья?

Это прозвучало как смешок. Лицо Луки застыло.

— Не с тобой, кузен. С ним. Мы ведь с тобой друзья, правда, реставратор?

Он ткнул пальцем то в Тоджина, то в себя. До парня не сразу дошёл смысл сказанного — он приоткрыл рот:

— Что?

— Пэ, да? Мы же друзья. Тогда в сквере…помнишь?

— А…да…

Тот неловкий, странный эпизод.

«Лука же не подумает, что я с ним заодно?»

Именно Клаудио тогда подошёл к нему. Это было ещё до того, как договор с Лукой вообще был оформлен.

Тоджин медленно покачал головой, глядя на Луку. Но Клаудио, казалось, опередил их обоих.

— Кажется, ты тогда говорил, что не знаешь, где находится дом Марисы. А теперь вот сидишь в нём. Так кто тебя, дружище, сюда всё-таки притащил?

— Я…я впервые здесь сегодня.

От вранья сердце забилось быстрее.

Голос предательски дрогнул, и Тоджин торопливо поднёс к лицу бокал, чтобы скрыться за ним. Холодное вино обожгло горло.

Клаудио усмехнулся — хищно, с удовольствием.

— Впервые? Правда?

— Да.

— А зачем пришёл, а, дружок? Что тебе тут надобно?

Клаудио положил руку на предплечье Тоджина. Тот тут же, рефлекторно, отдёрнул руку. В следующую секунду Лука резко сжал плечо кузена — так, что тому уже некуда было дёрнуться.

— Встань, Клаудио.

— Дай хотя бы услышать ответ.

— Тоджин не обязан тебе ничего объяснять. И уж тем более — терпеть вот такие прикосновения.

— Послушай, я с ним разговариваю, не с тобой, кузен.

На его лице отразилось упрямство. Похоже, просто так из этой сцены не выйти. Не в силах больше выносить напряжение, Тоджин заговорил:

— Это…

И тут же пожалел.

«Что я делаю?! Почему вообще вмешиваюсь?!»

Тем более, что продолжить мысль он так и не смог. Всё сказанное в любом случае обернулось бы против него.

Лука и Клаудио одновременно повернулись к нему. Чтобы выиграть время, Тоджин вновь потянулся к бокалу с вином.

«Что сказать?»

Он бросил взгляд в сторону Луки. Лицо того ничего не выражало, как маска.

«Ну сделай хоть что-нибудь. Намекни хотя бы!»

Тоджин сделал глоток вина — медленно, чтобы потянуть время.

— А как вы сами думаете?

Наконец выдал он, опуская бокал.

— Это я тебя и спрашиваю.

— Вы же не думаете, что я по вечерам здесь картины реставрирую?

— А если нет, тогда зачем ты здесь? Правда, в куклы играете?

Отмазаться никак не получалось, всё, что он сказал, словно подтверждало:

«Да, у нас тут что-то странное, и я нервничаю по этому поводу».

Он сглотнул и посмотрел на Луку. Тот провёл ладонью по подбородку — не той рукой, что держала Клаудио за плечо.

«А…»

Тоджин вдруг вспомнил, как эта рука обхватывала его щёку, сжимала его лицо. Вспомнил тот странный, грубоватый, но эффективный способ Луки утихомирить его тревогу.

«А что если…».

Он принял решение. Быстрое, но единственно возможное. У него не было других вариантов, кроме как рискнуть.

— Мне можно?

Тихо уточнил.

— Тоджин, подождите минутку.

Лука попытался остановить его, но это уже не имело значения.

Тоджин посмотрел на него, слегка кивнул и, будто вытаскивая ком из горла, пробормотал:

— Можно я скажу, что…мы встречаемся?

Он уставился в стол. Горло сжалось так, что стало трудно глотать.

«Вот и сказал».

Чем дольше молчал, тем безумнее казалась эта ложь. Он тихо выдохнул — и, похоже, выглядел в этот момент не как человек, лихорадочно врущий, а как будто признался в чём-то личном, интимном.

— Встречаетесь?

Переспросил Клаудио, совершенно обалдев.

Тоджин не осмелился взглянуть в сторону Луки. Но раз вбросил это, то надо было дожимать.

— А иначе как бы вы объяснили, почему я в такой час здесь…с Лукой?

* Перешёл на «ты», называя Луку неформально.

— С этим реставратором? Ты?

Он бы и сам на месте Клаудио сильно засомневался. Согласится ли Лука подыграть?

Тот поднял руку и провёл ею по волосам. Жест являлся простым, обыденным, но Тоджину он показался попыткой скрыть замешательство.

Что бы там ни значила для Луки «Игра воды», представить, что он вот так, с ходу согласится на слух о романе с мужчиной — да ещё в стране, где многое решается через церковь…слишком смело.

— Тоджин…

Лука подарил ему тёплую, уверенную и удивительно обаятельную улыбку.

— Это ты хотел всё скрывать. А я ведь говорил, что мне всё равно. Рад, что ты признался.

Лука подошёл ближе. Его рука коснулась кудрявых волос Тоджина, и пальцы медленно скользнули ниже, по шее, к затылку.

В этом прикосновении ощущалась нежность, и — если уж быть честным — вполне отчётливый сексуальный подтекст.

Тело отреагировало мгновенно. Тоджин едва удержался, чтобы не вздрогнуть, и сжал кулак под столом изо всех сил.

— Единственное, меня раздражает, что первым об этом узнал Клаудио.

Тот фыркнул.

— Ты, значит, всё-таки свихнулся. Ну что ж, я, признаться, давно этого ждал.

Его глаза, в которых смешались любопытство и презрение, уставились на указательный палец Луки.

— Я спятил гораздо раньше. Ещё на карнавале.

— Что?

Вырвалось у Тоджина. Он вздрогнул — и тут же понял, что допустил оплошность.

Лука не растерялся. Его рука легко скользнула по плечу реставратора и осталась там. Слишком ласковый, смущающий жест.

Он сделал резкий вдох. Волнение, что ложь может раскрыться, неожиданно уступило место щекочущему ощущению. Будто от прикосновения и взгляда Луки под кожей зашевелились мурашки.

— Ты не знал?

Промурчал Лука.

— Тогда я и влюбился в тебя.

— Я…впервые это слышу.

Тоджин опустил голову — иначе он просто не знал, куда себя деть.

Да, Лука лгал. Но делал это настолько безупречно, что в эту ложь хотелось поверить. Любой его жест, движение руки, выражение лица — всё будто говорило:

«Это правда».

— Потрясающе.

Процедил Клаудио.

— Узнай об этом бабушка — всё отошло бы мне.

— Мой возлюбленный — человек довольно рассудительный. Я-то сказал, что мне всё равно, но он не хочет никому доставлять лишние неприятности. Ну, для тебя это, конечно, досадно.

Лука не удостоил Клаудио взглядом. Вместо этого он снова провёл пальцами по вьющимся волосам Тоджина, как будто изучая их.

Его длинные пальцы скользили легко, будто плавая в завитках.

Со скрипом отодвинулся стул.

— Кузен, не хочу больше наблюдать эту мерзость, так что я пойду. Ах да, кстати. Я ведь за твои причуды. Если тебе так важно порвать с семьёй ради такого выбора — что ж, твоё дело.

— Сейчас я ослеплён любовью. Но потом, когда будет время, подумаю об этом.

Равнодушно отозвался Лука.

Хлопнула дверь.

Тоджин стряхнул с плеча его руку.

— Ха…

Только теперь Тоджин почувствовал, что может вздохнуть по-настоящему. Он откинулся на спинку стула. Рука, лежащая на бедре, дрожала.

— М-м-м…можно ещё немного вина?

— Конечно. Для моего любимого, с радостью.

Упрекать Луку за шутки не осталось сил.

В отличие от него, Лука выглядел абсолютно невозмутимым. Он спокойно вернулся на своё место и наполнил бокал.

— Вам бы стоило подумать о творческой профессии, господин Тоджин.

— Пр…простите…

— Ну что вы, между влюблёнными ведь всякое бывает.

Лука легко усмехнулся. И, казалось, вовсе не сердился. Но Тоджин всё равно не мог быть в этом уверен.

Порой люди улыбаются, когда слишком злы или когда настолько поражены, что не могут выразить это иначе.

Он уже извинился — теперь оставалось оправдаться.

— Просто…в тот момент в голове ничего не было. Ни одной внятной мысли…

— Вы всё сделали правильно. Хотя, возможно, позже это вызовет некоторые трудности.

— Трудности?

Лука пригубил вино. Его влажные губы на краю бокала почему-то привлекли внимание Тоджина. Он торопливо отвёл взгляд и переспросил:

— Трудности у вас, синьор Орсини?

— Это может подпортить репутацию.

— Р-репутацию…

— Пойдут слухи. Учитывая, что вы сказали об этом Клаудио — можно считать, что разместили объявление в газете.

— Он что, настолько болтлив?

— Если речь о моих скандалах — ужасно болтлив. Я уверен, он из кожи вон лезет, лишь бы занять кресло директора.

Тоджин понял, что зря надеялся: раз у Луки бабушка — аристократка, то и племянник должен быть сдержанным. Оказалось, нет.

«Киты дерутся — креветки дохнут».

Вспомнилось.

Если Луку и правда выгонят с поста, не придётся ли ему возмещать ущерб?

Теперь до Тоджина стало доходить, что он натворил.

— Тогда, может, лучше сразу сказать, что это неправда? А вдруг вас уволят…

—  Я с самого начала не собирался надолго оставаться директором. А если вы решите сказать, что всё это ложь — у вас есть план, как выкрутиться? Мол, мы восстанавливаем «Игру воды», хотя не знаем, кому она принадлежит, просто из лучших побуждений? Тогда начнутся судебные тяжбы. В таком случае уж лучше сжечь картину.

Тоджин совершил что-то невообразимо глупое. Захотелось вцепиться себе в волосы.

— Тоджин.

Если бы Лука начал его поддразнивать — было бы проще. Но он заговорил так ласково, так по-доброму, что парень почувствовал себя ещё хуже.

— Правда, простите меня. Даже если вы говорите, что всё нормально, мне самому от этого не по себе. Я очень сожалею.

— У меня нет к вам никаких претензий. Скорее удивляюсь, как сам об этом не подумал.

— Что?

— Всё правильно ты сказал. А теперь кушай. Любимый.

Улыбка, что появилась на губах Луки, была тёплой и совершенно обезоруживающей.

«Угх…теперь у меня точно случится несварение».

— Синьор Орсини.

— Да?

— Что же нам делать, если поползут слухи?

Лука взглянул на часы. Тоджин тоже взглянул. Примерно полчаса прошло с тех пор, как Клаудио ушёл.

— Скорее всего, уже поползли.

И тут же зазвонил телефон. Не Тоджина.

— Вам звонят.

— Это не рабочий.

Лука вынул из кармана второй мобильный. Экран не гас. Он не добавил ни слова, но Тоджин и так всё понял. Их «роман» уже стал частью личной драмы аукциониста Орсини.

Звонки не прекращались. Стоило сбросить вызов — через пару секунд раздавался новый звонок.

— Вы точно не собираетесь отвечать?

— Лень, да и...так ведь даже драматичнее, не правда ли?

«Тогда поставил бы на беззвучный…или совсем выключил».

Подумал он с отчаянием, мучаясь от вины, и мельком посмотрел на Луку, который спокойно доедал.

Через некоторые время Тоджин вяло положил вилку. Всё-таки доел, и даже не помнил, как.

«Как минимум, раз уж я наелся, ещё и вляпался, стоит хоть посуду помыть».

— Закончили?

— Да.

— Тогда я уберу…

— Нет, оставьте.

Лука остановил его, когда тот поднялся. И мягко перехватил движение:

— Вы будете десерт?

— Десерт? Не откажусь.

— Вот и отлично. Заодно обсудим, как нам дальше разбираться с этой ситуацией.

Тоджин неловко сел обратно.

Варианты, как выкрутиться, казались нелепыми:

«Скажу, что я фантазёр…или что шантажировал Луку…или что плохо знаю итальянский и не то имел в виду».

Каждая мысль — всё глупее предыдущей.

— Тоджин.

Он поднял глаза.

Лука держал крошечный бокал, над которым горело синее пламя. Тоджин открыл рот, а тот заулыбался, заметив это.

Он поставил напиток на стол и рядом само лакомство — шоколадный мусс с малиной.

— Задувайте и попробуйте.

— Это…кофе?

— Дижестив. А то у вас был такой вид, будто сейчас прямо здесь свалитесь с желудочными коликами.

* Дижестив — общее название напитков, которые подают после еды. Считается, что дижестив помогает перевариванию пищи. Обычно это ликёры, крепкие настойки или бренди.

— Ах, вот оно что…

— Я уже говорил, что вы совсем не умеете скрывать свои эмоции.

Пламя погасло. На вкус напиток напоминал крепкий чёрный кофе с сахаром.

Тоджин взял ложку и попробовал мусс.

Лука ел тот же десерт.

«Десерт и Лука Орсини…совсем не сочетаются, но это так удивительно, что глаз не оторвать».

Как лев на чаепитии.

Лука заметил взгляд и поднял голову.

— А…ну, может, если вы…ну, скажете, что это недоразумение?

— Недоразумение?

Тоджин сосредоточился на остатках мусса, собирая всё до последней капли.

— Сейчас уже не получится сказать, что всё это ложь, так что остаётся только настаивать на своём.

— И как долго мы будем это делать?

— Примерно до момента, когда покажем «Игру воды». Где-то до или сразу после. Вас это устраивает?

— А потом расстаёмся?

— Да. Разойдёмся под предлогом «не сошлись характерами».

«С Лукой всё сложно. Ещё и звонки не прекращаются. Разрыв тоже будет «со спецэффектами», словно развод известной пары. Может, конечно, оно само по себе потом сойдёт на нет…»

Орсини жил в мире, совершенно чуждом повседневной реальности. Почти как в историческом романе. Династия, власть, наследники…

— Тоджин, вы предпочли бы какую-то другую причину для расставания? Что-то посущественнее?

— Мне-то всё равно. Но вам, синьор Орсини…правда нормально быть со мной? У вас ведь за спиной влиятельная семья…что-то такое я слышал. Вы, часом, не наследник трона?

— Вы сейчас серьёзно?

— Ну…отчасти.

— Думаю, вам стоило не реставрацией заниматься, а писать сценарии, Тоджин.

Судя по выражению лица, он был искренне поражён. И слегка развеселён.

— В итоге всё сводится к тому, кто унаследует больше денег, верно? Меня это мало волнует, так что слухи о том, что я с Тоджином, — меня не тревожат.

— Но…вы же любите деньги.

— Возможно.

Лука замер перед тем, как ответить.

— Но деньги мне не настолько необходимы, чтобы за них цепляться. Да и, как давно уже поговаривают, я не особенно привередлив в выборе партнёра.

Тоджин мысленно состроил недовольную гримасу, но вслух сказать не посмел — был слишком виноват.

— А…правда…вы совсем не привередливы?

Фраза — просто чтобы поддержать разговор, на автомате.

Но Лука склонил голову:

— А вы как думаете?

«Не то чтобы мне было интересно, но, кажется, ответ и так очевиден. Это же он на вечеринке пытался затащить меня наверх. Точно не привередлив и не разборчив».

Мысль вызвала у Тоджина легкое раздражение. Какого рода была эта эмоция — ему неведомо.

Он решил, что это из-за назойливого телефона, который не смолкал уже, казалось, вечность.

— Я должен уважать вашу личную жизнь, синьор Орсини.

Ответ, по его мнению, был довольно уместным. Вежливый, зрелый, уклончивый — и этим Тоджин даже немного гордился.

— Но, Тоджин.

— Да?

— А вы?

— Простите?

— Вас не смущает, что теперь будут говорить, будто вы встречаетесь со мной?

— А…

«Вот об этом я и не подумал…»

— Это создаст вам проблемы?

Предсказать, какие последствия это может повлечь, Тоджин не мог. Но то, что это будет головной болью — у него не вызывало сомнений.

«Ну, сам начал — сам и расхлёбывай…»

Он глубоко вдохнул.

— Родители, если узнают, с инфарктом слягут. Но, думаю, до Кореи слух не дойдёт.

«Проблем точно не избежать, но я и так тут всегда был чужаком. Если получится восстановить «Игру воды» самостоятельно — оно того стоит».

— Тогда договорились. Мы влюбились друг в друга, поэтому я привёл Тоджина жить в этот дом. Вот почему и я, и вы теперь часто бываем здесь, проводим время вместе. Будем твердить об этом. Вы не возражаете?

Если не считать всей этой любовной чепухи — план звучал вполне приемлемо.

— Просто…один момент.

— Что-то вас смущает?

— Ну, если вдруг…то есть, ну, вдруг вы…в смысле, если вдруг решите… какие-то прикосновения, ну, знаете, как…э…

Язык заплетался.

Сам факт, что он заранее это озвучивал, заставлял его чувствовать себя глупо. Но с учётом репутации Луки — молчать было бы неосмотрительно.

— А.

Лука сообразил, о чём он.

— Ну, только если перед другими, чтобы не вызывать подозрений. В пределах разумного.

— Да, главное — в пределах разумного, чтобы не вызвать подозрений. Это и есть самое важное. Но...главное — ни в коем случае ни капли не переигрывать.

— Переигрывать? Что вы имеете в виду, Тоджин?

«Вот только не заставляй меня это вслух проговаривать…»

Лука, несомненно, развлекался. Он вёл себя так, будто уже держит все карты на руках. Тоджина это бесило.

Но лучше уж один раз пережить неловкость, чем потом быть застигнутым врасплох.

— Целоваться на людях — это уже перебор.

— Разве вы сами не говорили, что это помогло в реставрации?

— Реставрировать ведь не придётся на публике.

— То есть поцелуи, которые помогают реставрации, — всё же допустимы?

Голос Луки был бархатным и игривым. Тоджин узнал этот тон. Тот всегда так шутил, когда хотел подразнить.

— Н-нет, то есть…

Знал, что это ловушка, и всё равно попался.

Лука не только запомнил его прежние слова, но и использовал их против него.

«Вот зачем я тогда вообще это брякнул…»

Он сглотнул.

«Не ввязывайся в это. Не начинай».

Взял себя в руки и продолжил:

— Синьор Орсини, я не о том. На мой взгляд, допустимо разве что подержаться за руки, обнять, поцеловать в щёку. Вот в таких пределах.

— Тоджин.

Лука нахмурился и покачал головой.

— Знаете, встречаться с родственниками — незаконно.

— Простите?

— Такое поведение уместно разве что с родственником, которого давно не видел. А нам нужно, чтобы на людях это выглядело как роман.

— Вы ведь и с собственной семьёй не особенно близки, не так ли, синьор Орсини?

Эта жалкая попытка уколоть даже Тоджину показалась беспомощной. Лука хмыкнул.

Он признал своё поражение. Против Луки, особенно когда тот настроен на игру, у него не было шансов.

А главное — это лицо. Чёртова улыбка, которая разоружала. Улыбка лукавая, дворянская и бесстыдно обаятельная.

— Нам ведь предстоит изображать влюблённых, Тоджин. Вам не кажется, что вы слишком слабо справляетесь с этой ролью?

— Просто...у нас в стране, где всё ещё сильны конфуцианские взгляды...

— Конфуцианство? Оно вообще допускает такие вещи между мужчинами?

* Конфуцианские взгляды — морально-этическая система, глубоко укоренившаяся в корейской культуре. Она подчёркивает уважение к старшим, строгое соблюдение иерархии, самообладание, скромность и преданность семейным ценностям. В корейском обществе конфуцианство долгое время формировало общественные нормы, включая представления о допустимом поведении и ролях мужчин и женщин. В этом контексте однополые отношения зачастую воспринимаются как противоречащие традиционным представлениям о морали и порядке.

Тоджин захотел провалиться сквозь землю.

«Что я несу, боже…»

Он крепко зажмурился.

«Чистое издевательство».

И резко встал.

Нет смысла говорить дальше — только ещё больше ерунды наплетёт. Явно не его день.

Эта чёртова деловая трапеза уже успела лишить его всего — достоинства, самоуважения.

— Я, пожалуй, пойду. То есть…да, я пойду.

Лука просто смотрел на него с интересом — даже не подумал остановить.

— Спокойной ночи, дорогой.

Тоджин, раздражённый и уставший, не стал отвечать — только осторожно начал подниматься по ступеням. Лука рассмеялся ему вслед.

— Хм.

Разговоры в реставрационной мастерской Кадорсини велись вполголоса, и царила неспешная, сосредоточенная атмосфера, как и подобает при такой кропотливой работе.

Да, обычно всё было именно так.

— Это он?

— Лица не разглядеть...

Но только не в этот день.

С самого утра незваные посетители начали толпиться у отдела реставрации.

Их взгляды в основном были прикованы к спине и затылку Тоджина.

— Это он? Он, да?

«Вот же попал».

Тоджин поправил лупу, старательно игнорируя отчётливо доносившиеся до него реплики. Рабочая увеличительная линза каждый раз придавала ему вид чудаковатого учёного, но сейчас он был благодарен ей хотя бы за то, что она хоть немного прикрывала лицо.

— Кто не из мастерской — все вон отсюда. Дел полно, что за балаган?

Похоже, Анджело наконец-то решил вспомнить о своих обязанностях начальника. Он прикрыл дверь, и зеваки ушли, но напряжение никуда не делось. Тоджин это чувствовал. Просто изо всех сил делал вид, что не замечает.

— Ох, ну правда, хотите разузнать — так подойдите и спросите.

— Но тебе же тоже интересно, правда? Спрашивать об этом — это уже считается дискриминацией?

— Спросить-то можно, это не допрос же какой-то.

— Эй, вы что, на перемене в младшей школе?

«Надо наушники воткнуть…»

Слушать всё это и притворяться, будто не слышит, — утомляло сильнее самой реставрации.

Он сам виноват. Не ожидал только, что слух разлетится с такой скоростью.

«Чёртов Клаудио…»

Тоджин злобно стиснул зубы.

— Эм, Тоин.

Джемма, словно вытолкнутая вперёд, подошла ближе. Наверное, решили, что с ней у него отношения получше.

Он демонстративно сконцентрировался на работе.

— А?

— Всё нормально? Я имею в виду, вообще. Не только сегодня.

— Сегодня работы навалилось выше крыши, вот это и беспокоит. Не успею закончить до конца смены.

— Ну да, сегодня тут у нас оживлённо как никогда, правда?

— Угу. А ещё вот эта штука вроде недавно реставрировалась, а трещины всё равно глубокие. Похоже, влажность всё-таки серьёзная проблема. Джемма, подай, пожалуйста, паяльник.

— Да, всё из-за влажности. Строить музей в Венеции — безумие чистой воды.

С этими словами она, как и ожидалось, передала ему электрический паяльник. Тоджин аккуратно прижал его к тыльной стороне холста, покрытого тонкой тканью. Клей плавился слишком медленно.

— Но это...помимо работы, Тоин...

— А?

— Личная жизнь у тебя в порядке?

Он надеялся на её отступление, но Джемма стояла на своём. Та всегда была хорошей подругой, искренне переживала, и при таких обстоятельствах притворяться становилось особенно тяжело.

«Да я бы и рад рассказать, честно. Но…»

Вот только то, что она и другие в музее хотели бы услышать — было за гранью допустимого. Вздохнув про себя и мысленно извинившись перед ней, он поднял голову.

— А? Прости, не расслышал, что?

— Нет, ничего. Тоин, слушай, может, пообедаем потом вместе? За мой счёт.

Серьёзная соперница. Джемма, вечно стремившаяся докопаться до сути, особенно если в деле замешаны пикантные слухи. Видимо, её тоже грызло любопытство.

После такого напора отступать бесполезно. Тоджин смирился с тем, что скоро ему придётся подтвердить многое.

— Наверное, получится. Ты же в прошлый раз угощала меня, теперь моя очередь.

С натянутой улыбкой он опять уткнулся в холст.

Намазывать клей, прогревать паяльником. И снова — клей, и снова — тепло. Из всей этой суматохи старый потрескавшийся холст был единственным, что дарило Тоджину хоть какое-то чувство покоя.

***

Но вбить последний гвоздь в распространившиеся слухи пришлось не за обедом с Джеммой.

Точнее, это сделал даже не он сам.

— Тоджин.

Полдень. Лобби музея в час обеденного перерыва и одновременно конца смены Тоджина. Охрана, сотрудники информационной стойки, работники кафе и кассы — все как назло собрались в одной точке. Через это место ежедневно проходят сотни людей, и именно здесь его окликнул мужчина, которого Тоджин, если бы только мог, предпочёл бы избежать любой ценой. Лука Орсини.

«Чёрт возьми».

Большинство сотрудников музея тут же уставились на них. Джемма рядом подпрыгнула от неожиданности.

— Синьор Орсини.

— Я вас ждал.

— А, меня?

«Совсем забыл о том, что является директором. В вестибюле столько народа. Что он творит?»

Как один из сотрудников, он был бы не прочь выразить недовольство таким безответственным подходом к управлению. Конечно, он этого не сказал. Лишь беспокойно закатил глаза. Быть в центре внимания, оказывается, невыносимо. Он никогда не попадал в такую ситуации — и это только усиливало тревогу.

— А кого ещё мне тут ждать, кроме Тоджина?

Идеальный актёр на роль «ненастоящего бойфренда». Взгляд, пронзающий до глубины, будто щекочущий изнутри, вывел Тоджина из равновесия. Он непроизвольно прикусил нижнюю губу.

— А…по какому делу?

— Мы же собирались пойти вместе.

— Прямо сейчас? Куда?

— Я же утром говорил. Вы не помните?

«Да какой там разговор. Сегодня мне страшно было даже столкнуться с ним в доме, поэтому я встал на рассвете и ушёл один».

Он был уверен: сегодня утром он точно не видел даже волоса Луки.

— Мы с вами?

— Да. Вы что, не помните?

Тоджин распахнул глаза и уставился на него. Лука вполне мог бы понять, что значит этот взгляд:

«Прекрати свои шуточки».

Но тот лишь чуть поднял брови, как бы изображая непонимание.

— У меня вообще-то обед назначен…

— Нет, иди, Тоин. Пообедаем как-нибудь потом. Всё в порядке. Правда, всё нормально.

Всё, что хотела узнать, она уже узнала. Джемма даже подтолкнула его в спину, активно, с энтузиазмом.

— Вперёд, Тоджин.

Лука слегка прикоснулся к его спине. Тоджин дёрнулся, но попытался скрыть это. Было неловко, но кроме как натужно улыбнуться, он ничего не мог придумать. Лука в ответ подарил ему идеальную улыбку.

Выглядели они действительно как пара.

— А что за встреча-то?

Как только они вышли из музея, Тоджин отстранился. Рука Луки опустилась, и тогда ему стало чуть легче дышать.

— Я не успел с вами поговорить — вы очень рано ушли.

— Получается, договорённости не было.

— Я отправлял сообщение, но оно осталось без внимания.

— Ну так я же на работе, не до телефонов.

— Ответ идеален для сотрудника — сто баллов. А вот для партнёра — полный провал, ноль. Это тоже добродетель конфуцианства?

На эту язвительную реплику Тоджину нечего было ответить, и он просто промолчал.

Лука усмехнулся, наблюдая за его молчаливой борьбой.

«Смешно тебе, да?»

Без причины — но всё равно раздражало.

Лука зашагал первым. Тоджин — следом.

Он машинально шёл за ним и вдруг заметил, что улицы какие-то непривычные. Они шли не в сторону дома Марисы.

— А куда мы вообще идём?

— Узнаете.

— Что?

Лука, не отвечая прямо, остановился и посмотрел в сторону канала. Тоджин проследил за его взглядом и увидел белую лодку.

В носовой части — кремовые сиденья на восемь человек. У штурвала — лобовое стекло, а за ним, ближе к корме, ещё один ряд сидений. Всё выглядело элегантно, современно и явно недёшево.

— Сюда?

Недоверчиво спросил Тоджин.

В ответ Лука без лишних слов легко перемахнул внутрь, опираясь на свои длинные ноги. Лодка покачнулась от резкого движения. Тоджин, наблюдая за этим, тяжело вздохнул.

— Мне вообще-то работать надо. У меня реставрация.

— Это важнее.

— Нет ничего важнее реставрации.

— Садитесь. Речь о документах, это важно.

— Нет, сначала скажите, куда мы едем — тогда я и сяду.

— На Лидо.

* Лидо — длинный узкий остров в Венеции, отделяющий Венецианскую лагуну от Адриатического моря. Это одно из немногих мест в городе, где можно передвигаться на автомобиле. Лидо известен своими пляжами и курортной атмосферой, а также тем, что там ежегодно проходит Венецианский кинофестиваль.

— Зачем нам туда?

— Подруга бабушки живёт там. Хочу спросить, не знает ли чего насчёт документа.

— Вы и один могли бы съездить.

— Увы, она меня недолюбливает.

— А я, по-вашему, сразу ей понравлюсь?

— Однозначно больше, чем я. Она из Гонконга и вечно жалуется, что устала от «этих белых».

На это Тоджин только цыкнул языком.

Что ж. Кто бы ни была подруга синьоры, фраза про «этих белых» — ему до боли понятна. Цвет кожи, может, и не главное, когда речь идёт о людях, но когда долго живёшь за границей, в какой-то момент начинаешь испытывать странное, едва уловимое чувство облегчения при встрече с человеком своей расы.

Поколебавшись секунду, он всё-таки взял протянутую руку и перебрался в лодку. Она качнулась.

Он неловко уселся на мягкое сиденье, вцепившись в поручень. Лука ловко освободил лодку от длинной верёвки, привязанной к вбитому в канал столбу, и встал за штурвал. Раздался гул мотора. Тоджин сглотнул.

— Синьор Орсини, вы ведь умеете этим управлять?

— У меня есть лицензия. Не волнуйтесь. Вас укачивает?

— На вапоретто нет.

— Это не вапоретто.

— Не стоит волноваться обо мне.

Катер двинулся с места, неспешно рассекая водную гладь. Странное чувство. Как и сказал Лука, даже несмотря на то, что и это судно шло по воде, разница с вапоретто ощущалась отчётливо — возможно, из-за размера. Ветер гладил щёки, струи воды разбегались по бортам — всё было слишком живо. Тоджина внезапно охватил страх.

— Мы что, вот так просто стартанём? А ремень безопасности? А спасательные жилеты?

— Это не машина, так что ремней нет. А жилеты, если не ошибаюсь, должны быть под сиденьем. Во всяком случае, до этого они там были.

— «Если не ошибаюсь»?

— Я попросил секретаря их положить, так что не уверен.

Ответ звучал зловеще. Лодка набирала скорость — не стремительно, но и не медленно. Пока они шли по внутренним каналам, это было терпимо. Однако, чтобы добраться до Лидо, нужно выйти в открытое море, а значит — и скорость вырастет. Тоджин заморгал.

— Эм, синьор Орсини, не подскажете, когда вы в последний раз управляли катером?

«Скажи хотя бы, что это было прошлым летом в отпуске! Ну или в крайнем случае — хоть раз в прошлом году!»

— Хм…

Пауза.

— Наверное, года два назад.

— Простите, что?! Я вообще-то плавать не умею!

— Правда?

— Вам это кажется шуткой?!

Тоджин прижался спиной к борту и вцепился в поручень так, что пальцы побелели. А Лука всё так же спокойно смотрел вперёд, ни капли не смутившись.

— Доверьтесь мне.

— Не могу.

— Уже ничего не поделаешь, верно?

Голос звучал так безмятежно. Словно они не в открытое море направлялись, а на прогулку по парку. Тоджин прикрыл глаза.

Он впервые в жизни захотел обратиться к Богу.

***

Прошло около десяти минут.

— Быстрее, пожалуйста!

— Тоджин, присядьте.

— Можно чуть-чуть быстрее?

С надеждой спросил Тоджин.

— Нельзя. Мы и так уже сильно превышаем.

Он держался за поручень, наполовину высунувшись за борт, и восхищённо восклицал:

— Невероятно! Вот это да!

— Из-за волн немного потрясёт.

Спокойно предупредил Лука.

Пронзать волны посреди открытого моря — ощущение, которое Тоджин не испытывал никогда. Крупные вапоретто или круизные лайнеры проносились вдалеке, порождая волны, от которых их лодку покачивало. Это вызывало восторг.

— Как будто картина. Только не маслом, а скорее акварелью, правда?

Зелёно-синяя рябь, искры света на воде, всплески серебристой пены, разлетающейся от борта, и слепящее солнце над головой — Тоджину казалось, что он попал в живую картину, где реальность краше любого холста.

Он оглянулся на Луку. Тот управлял лодкой за ветровым стеклом. Чёрные солнцезащитные очки скрывали его глаза.

— Лучше, чем картина.

Откликнулся мужчина ровным тоном.

Это звучало как одобрение. Пусть и сдержанное, зато искреннее. И Тоджин расплылся в широкой, детской улыбке.

— Можно я сделаю как в фильме «Титаник»?

* В фильме «Титаник» есть знаменитая сцена, где герои стоят на носу корабля, раскинув руки, ощущая полную свободу. Тоджин намекает именно на эту сцену — он хочет повторить жест, стоя на носу лодки, раскинув руки навстречу ветру.

— Только попробуйте.

Устало произнёс Лука.

— Вы же плавать не умеете.

— Но вы сказали: «Доверьтесь мне».

— Я не говорил, что буду вытаскивать вас из воды, если вы туда сиганёте.

«Вот же...бесит».

Подумал Тоджин, но улыбка с лица всё равно не сходила. Он вытянул руку за борт. Холодная вода скользнула между пальцами.

— А если ехать быстрее — хотя бы самую малость?

— Вас укачает.

— Не стоит обо мне беспокоиться.

— Как только пересечём вон тот участок, где патрулирует морская полиция, я прибавлю скорость. Держитесь крепко, прошу вас.

По просьбе Луки Тоджин убрал руку. На кончиках пальцев остались капли, блестящие на солнце.

«Как блестит…красота. Может, и синьору Орсини показать?»

Как ребёнок, который хочет, чтобы на него посмотрели, он поднял эту руку.

«А? Вроде мы только что встретились взглядами. Он что, смотрел на меня?»

Тоджин тут же сжал ладонь в кулак.

От внезапного странного чувства он быстро отвернулся и уставился на море.

Вдалеке показался остров.

Он прикрыл глаза, воображая себя пиратом, бороздящим волны. Катер слегка покачивало — ровно настолько, чтобы это казалось весёлым. В воздухе чувствовался солоноватый запах моря.

— Эм…синьор Орсини.

К сожалению, это приятное ощущение продлилось не так уж долго.

Остров находился прямо по курсу, и Тоджин полагал, что они доберутся максимум за пять минут.

— Сколько ещё до Лидо?

— Примерно пятнадцать минут.

Остров не становился ближе, словно застрял где-то на горизонте. Было совершенно непонятно, где они находятся. Тоджин, обессилев, как уставшая собака, повис на поручне и смотрел в морскую даль. Сначала казалось, что открытое пространство — это прекрасно, но теперь, когда пейзаж оставался неизменным, его начинало подташнивать.

— Тоджин.

— Да…

— Вы замолчали. Вас не укачало?

— А. Ну…чуть-чуть.

Он впервые оказался на такой лодке, впервые так далеко от берега. Вёл себя как безумец от восторга — и вот, итог: морская болезнь.

Тоджин посмеялся над предупреждением Луки, мол, чем катер отличается от водного автобуса — и вот теперь расплачивался.

«Надо было послушаться».

Тошнота нарастала, лоб покрылся каплями пота. Лука тяжело выдохнул.

«Сейчас скажет: «Вот, пожалуйста, я же говорил, нужно было сидеть спокойно», что-то в этом духе».

— Тоджин, пройдите сюда и прилягте. Осталось потерпеть минут пять. Если станет совсем плохо — сразу скажите.

Голос со стороны руля звучал неожиданно мягко.

Тоджин, шатаясь, словно зомби, поднялся. Лука одной рукой держал штурвал, а другую протянул ему. Он крепко сжал его ладонь.

— Спасибо.

Скорость заметно снизилась. Лука вёл осторожнее: даже при сильной волне лодку теперь почти не качало.

— На таких маленьких катерах почти всех укачивает по-началу. Сегодня ещё и волны сильные. Я давно не водил, так что и управление так себе.

— Но ведь это я торопил вас.

— Неважно. Это была неожиданная поездка для вас, а я даже не подумал взять лекарства с собой.

Тоджин поднял лицо. Слишком резкое движение — в голове звякнуло, и он тихо застонал. Лука обернулся.

— Попробуйте отвлечься. Говорите всё, что приходит в голову.

— Эм...синьор Орсини, вас тоже поначалу укачивало?

— Меня?

— В вашу первую поездку.

— Уже и не помню, когда это случилось впервые. К тому же, здесь больше тех, кого укачивает в машине, чем на катере. Когда вы, Тоджин, привыкнете к водному транспорту, потом станет труднее переносить поездки на автомобиле.

— С чего бы мне вообще привыкать?

— В Венеции катер — это и есть машина. Если собираетесь остаться в Кадорсини, не удивлюсь, что со временем купите себе один.

— У меня нет на это денег. Вот если бы вы повысили мне зарплату — тогда можно было бы подумать.

— Разве вы не рассчитывали хорошо заработать на реставрации картины «Игра воды»?

— У меня даже дома нет, о чём речь. Просто катайте меня иногда.

— Я?

— Ну, пока я изображаю вашего возлюбленного...иногда, как сейчас, если куда-то соберётесь. У вас ведь достаточно много свободного времени.

Фразы вырвались сами собой, без всякой оглядки. То ли от недомогания, то ли от усталости — мысли не успевали пройти фильтр. Уже сказав, Тоджин спохватился:

«Ой…я не перегнул? Почему я вообще так фамильярно с ним? Наверное, просто привык — слишком часто вижусь с этим человеком».

— Я просто…

— Хорошо.

Перебил Лука.

Тоджин замолчал. Хотел оправдаться тем, что «просто ляпнул», но не успел. Короткий ответ прозвучал уверенно — и именно поэтому внезапно согрел.

«Дал поблажку, потому что мне плохо?»

Тоджин закрыл глаза.

***

— Тоджин.

Похоже, он задремал. Голос, который его разбудил, донёсся издалека.

— Можете встать?

— Да.

— Тогда помогите. Вон с тем.

Тоджин поднялся. Едва заметное головокружение уже нельзя было сравнивать с прежним состоянием. Лука указал на толстый деревянный столб на краю причала.

— Держитесь крепко. Как будто обнимаете. Если плохо ухватитесь — выскользнет, так что осторожнее.

— Выскользнет? Кто? Столб или я?

— Сейчас! Держитесь покрепче.

Подгоняемый, Тоджин послушно обнял столб. Каждой волной лодку отталкивало в сторону, и его тело медленно наклонялось. Он изо всех сил напряг ноги, стараясь сохранять равновесие.

— Осторожнее, можно и правда упасть.

Он вцепился в опору как в спасательный круг.

Лука обвил столб верёвкой, затянул узлы на швартове.

— Всё?

— Благодаря вам.

Он с облегчением вздохнул. Даже не понял, что только что делал. Просто встал, обнял чёртов столб — и вот уже кажется, будто это был сон.

— Смотрю, проснулись.

Сказал Лука и первым поднялся на причал.

Тоджин уже собрался последовать за ним — и тут заметил протянутую руку.

«Что-то я сегодня слишком часто её хватаю».

Расстояние между лодкой и причалом было не таким уж большим.

«Ну и ладно. Что страшного в ещё одном разе?»

Если вдруг оступиться и угодить в воду — будет гораздо глупее.

Он взял протянутую руку, и Лука уверенно его подхватил.

«Хм».

На миг стало как-то спокойно. Удивительно спокойно. Тоджин мотнул головой. Видимо, всё ещё не до конца пришёл в себя. Вот и почувствовал не то.

***

— Посидите пока здесь.

Он ожидал, что Лука сразу отведёт его к той самой знакомой, но вместо этого его усадили на скамейку в тени неподалёку.

День был одновременно и холодным, и жарким.

Зима. Палящее солнце и ветер вместе.

— Я ненадолго.

Спросить, куда тот идёт, у него не было ни сил, ни желания. Тоджин кивнул.

Раздался крик чаек. Вокруг были пёстрые вывески и та особая неторопливость, что царит в прибрежных городках. Почти все прохожие — местные, в основном пожилые.

«Взглядов на себе чувствую больше, чем обычно. Если бабушка из Гонконга живёт в таком месте, наверняка ей приходится нелегко».

Занятная, пусть и бесполезная мысль.

С чего вдруг он кого-то жалеет?

Тоджин отвернулся и вдохнул прохладный морской воздух. Минут через десять — лёгкий толчок в спину. Вернулся Лука.

— О, вы быстро пришли.

— Выпейте немного. Нужно будет идти пешком — это недалеко, но если хотите ещё отдохнуть, то пока останемся тут.

Он протянул бутылку воды. И ещё — коричневый бумажный пакет. Увидев, куда упал взгляд Тоджина, пояснил:

— Лекарство от укачивания.

— Для меня?

— Да. Оно будет у меня, так что перед обратной дорогой просто попросите.

Тоджин переводил взгляд с пакета на воду, с воды — на Луку.

Сидя на скамейке, он смотрел снизу вверх. И на фоне встречного света тот выглядел особенно ярким. Чётким, ослепительным.

«Странное чувство…»

Он прищурился.

— Сегодня вы…на редкость добры.

Буркнул вместо «спасибо».

Лука коротко усмехнулся. Тоджин ожидал, что сейчас последует шутка — мол, приходится, ведь мы изображаем пару. Или что-то про то, что он всегда добр.

Но ничего не последовало. Лука просто открыл бутылку, протянул её. Молча.

Через некоторое время, поняв, что тот и правда больше ничего не скажет, Тоджин наконец принял воду.

Лука не торопил. Просто стоял рядом. Яркий, настоящий, заботливый.

Это был день, когда всё шло не так, как ожидалось.

Дом подруги синьоры оказался не таким уж большим, но производил впечатление. Сияющие белизной стены и сад, приведённый в безупречный порядок. Хотя он находился довольно близко к пристани Лидо, ощущение отдалённости не покидало.

— Что это за человек?

Спросил Тоджин.

— А вы как думаете?

Ответил Лука.

— Вряд ли это милая, добрая бабушка.

— Угадали. Недаром они с синьорой подруги. Очень похожи.

— Лёгкой встреча не будет…

Пробормотал Тоджин.

— Именно поэтому я вас и привёл.

С лёгкой улыбкой сказал Лука, нажав на дверной звонок.

Ответом была тишина.

Тоджин вопросительно взглянул на Луку.

— Не стоит ли нажать ещё раз?

Но мужчина только кивнул куда-то в сторону.

— Вон, наверху.

Тоджин прищурился.

Сверху на высоком заборе мигал красный огонёк. Камера наблюдения, без сомнений. Лука положил ладони на плечи Тоджина.

— Эй, вы что делаете?

— Показываю жертву.

— Ж-жертву?

Среагировать он не успел. Камера продолжала мигать, явно следя за ним. Парень, неуклюже подавшись вперёд, поклонился. Улыбка получилась натянутой. В этот момент из динамика раздался низкий хриплый голос:

— Ладно, хватит уже. Заходите.

Ворота открылись. Внутри стояла пожилая женщина с белыми волосами и оценивала Тоджина. Изучила его с головы до пят. Он снова поклонился.

— Добрый день.

— Откуда ты?

Бросила она.

Хотя говорила дама по-итальянски, интонация казалась непривычной — как у самого Тоджина. Он замер и моргнул.

— Я из Кореи.

— Выглядишь странно. Зачем пришёл?

— Ну, я…

Она словно вообще не замечала Луку Орсини. Всё внимание уделяла лишь ему одному.

Тоджин, растерявшись, бросил взгляд в сторону Луки.

— Из-за этого, да?

— Рад вас видеть, синьора Лёнг.

Склонил голову Лука.

«Из-за этого».

Такое грубое обращение, пренебрежительное. Синьора даже не взглянула на гостя.

«Он не шутил, она его терпеть не может. Ещё чуть-чуть — и дверь перед носом захлопнет».

Тоджин сделал максимально жалостливое лицо.

— Я…не из-за него. Просто…я хотел бы вас кое о чём спросить.

— Меня?

— Да! Умоляю вас. Простите, что пришёл без приглашения, но дело важное…

Принять вид скромного, почтительного юноши для него не составляло труда. В стране, где гуманность, справедливость и вежливость преподают с младшей школы, подобное поведение входило в базовый набор навыков.

Он продолжал вежливо, но настойчиво смотреть на синьору Лёнг.

— Определённо, парень. Да, похоже, так и есть.

— Эм. Кто? Я?

— Здесь кто-то ещё есть?

«Есть. Мужик с офигенно выразительной физиономией и ростом примерно под сто девяноста сантиметров».

А сомнение в том, какого пола Тоджин, вообще страннее. Хоть и довольно миловидный, но у него точно XY-хромосомы. Однако он не переставал учтиво улыбаться.

— А. Да. Здесь, кроме меня, никого. Я и правда парень.

— Ха.

Усмехнулся Лука.

«Сам виноват».

Как сильно тот умудрился насолить ей, раз теперь Тоджин вынужден всё разруливать?

Он мягко толкнул Луку локтем и снова взглянул на синьору.

— Как тебя зовут?

— Тоджин.

— Глаза такие круглые — прямо как у какого-то демоняки. Вначале, когда увидела, думала, в обморок грохнусь. Лицо — будто мукой обсыпали.

Довольно своеобразное сравнение, не самое приятное — но Тоджин продолжал сиять.

Похоже, стратегия сработала — хозяйка дома резко развернулась и бросила:

— Заходи.

— Э…этот тоже…должен с нами войти.

Тоджин потянул Луку за рукав. Сомнений не оставалось — его могли и не пустить. А тогда ему придётся остаться с синьорой один на один.

«Нет уж, увольте».

Улыбкой, пусть даже натянутой, можно вызвать лёгкую симпатию. Но вести серьёзный разговор в одиночку? Слишком рискованно.

К тому же у Тоджина не было той беззастенчивости, с какой Лука Орсини принимал любое пренебрежение. Синьора резко обернулась и, без всякой маски неприязни, буркнула:

— Ну, куда деваться.

Какое-никакое разрешение. Тоджин поклонился в знак благодарности. Лука же, с каменным лицом, просто проследовал за ней в дом.

Внутри их ждал длинный коридор.

Никаких украшений — только редкие лампы. В самом конце, у прохода в гостиную, висела большая картина, составленная из ярких кусочков — как будто калейдоскоп. Тоджин, увидев её, выдохнул:

— Эм, разве это не картина Матисса?

* Анри Матисс — один из крупнейших французских художников двадцатого века, основоположник фовизма. Известен своими яркими, экспрессивными картинами с упрощёнными формами и смелыми цветовыми сочетаниями.

— Подарок.

Отрезала женщина.

— От моей бабушки, да?

Тоджину она хоть ответила, пусть и сухо. А вот Луку проигнорировала. Даже взглядом не удостоила.

Тот продолжил, не отступая:

— Синьора Лёнг, когда эта картина стала вашей, вы получили от моей бабушки все документы о передаче прав?

— Передай ему. Его бабушка посвятила искусству всю жизнь — думает ли он, что она могла отнестись к этому наплевательски?

Резкий тон, но важный ответ. Тоджин встретился с Лукой взглядом.

Картина предназначалась для самой близкой подруги, и синьора Орсини позаботилась о бумагах. Значит, и у «Игры воды» обязательно должны быть документы. Она ко всему относилась с серьёзностью.

Это только подтвердило теорию.

Оставив их в гостиной, хозяйка дома сказала только:

— Жди здесь.

В отличие от обычных итальянских жилищ, полных крестов, икон и католических статуэток, здесь всё выглядело минималистично.

В воздухе витал лёгкий, приятный аромат. Тоджин неловко осмотрелся и шепнул:

— Что же вы такого натворили, синьор Орсини, что она даже не смотрит в вашу сторону?

— Это из-за моей личной жизни, ну, вроде того.

— Насколько же выдающаяся у вас, должно быть, личная жизнь.

Иронично проворчал он, но с расспросами лезть не стал. Не его дело.

Тоджин замолчал и перевёл взгляд в окно. Межсезонье. Зима отступала, а весна только начиналась. Обычно в Италии в эту пору дожди и серость, а сегодня сияло яркое солнце.

«Красиво».

Парень наблюдал, как солнечные лучи пробиваются сквозь голую крону дерева — ни один лист на его ветвях пока ещё не проклюнулся. После всех нервных и тревожных дней это короткое мгновение покоя казалось особенно тихим и умиротворяющим.

Если не считать пронзительного взгляда, направленного на его щёку и ухо.

«С чего вдруг играет в гляделки?»

Похоже, Лука не замечал, насколько ощутимо пялится на него. В его пристальности было что-то навязчивое, почти назойливое. Тоджин какое-то время пытался не обращать внимания, но потом резко повернул голову.

Он ожидал, что Лука смутится и отвернётся, — но нет. Тот продолжал смотреть в упор, словно это в порядке вещей. И в результате смущённым оказался именно Тоджин.

— Почему вы на меня так уставились?

Ответа он не дождался. В этот момент с лёгким звоном перед ним поставили чашку чая.

— Пей.

Сказала синьора Лёнг. Она прищурилась и оглядела гостей. Сначала одного, потом другого. Затем без спешки опустилась в ближайшее кресло-качалку. Перед ней на столике стояла чашка, от которой поднимался лёгкий пар.

Трое человек. Две чашки.

А может, для неё здесь было всего двое людей — и нечто, пришедшее вместе с ним.

— Эм, ну, это…ему…

Пробормотал Тоджин, неловко замявшись.

Синьора Лёнг подняла бровь. Лука только пожал плечами, абсолютно невозмутимо. Тоджин не решился договорить и предпочёл перейти в позицию стороннего наблюдателя.

Женщина отпила ароматного чая, после чего наконец заговорила:

— Ты ведь тот реставратор, что пришёл в Кадорсини?

— Откуда вы знаете?

Удивился Тоджин.

— Слышала — вот и знаю.

— Случайно, не от синьоры Орсини?

— Да. Она прям хвасталась. Говорила, мол, пришёл толковый реставратор. Я сказала, что иначе и быть не могло. У нас, азиатов, руки куда ловчее, чем у них.

Разделение на своих и чужих. Прямее некуда.

Тоджин натянуто улыбнулся. Хоть и прозвучала похвала, а на душе всё равно оставалось неспокойно.

Один из «чужих» — Лука — сидел, не шелохнувшись, будто статуя. Словно и не услышал. Снова повисла пауза. Чтобы не дать разговору заглохнуть, Тоджину пришлось напрячь память.

— Кажется, на похоронах я вас не видел.

— С чего бы мне туда ехать? Из-за этой дуры тащиться в такую даль? Мне и за пределы Лидо теперь выйти — целое дело.

— Понятно…

— Ладно, про это не будем. Тот Матисс, что ты видел раньше — в каком он состоянии? Если что, думаю, может, тебе бы и доверила его реставрацию.

Тема сменилась неожиданно. И, надо сказать, Тоджина это даже порадовало. Восстановление картин — то немногое, что он действительно любил обсуждать.

Хотя — в данном случае всё было не так радужно.

К сожалению, речь шла о поздней работе Матисса — того периода, когда из-за болезни он уже не мог держать кисть и создавал произведения искусства, вырезая фигуры из заранее раскрашенной гуашью бумаги и наклеивая их на холст. Будь это одна из его ранних масляных картин — другое дело. Но поздний Матисс выходил за пределы компетенции Тоджина.

— Моя специализация связана с маслом, увы...

— Знаю. Но как я могу доверить это местным? С чего бы мне им что-то поручать? Я ведь не просто так одна, без всяких прислужников. Если хоть немного смышлёный — сам поймёшь.

Он действительно не хотел болтать о том, в чём не был уверен. Но тут раздался выразительный кашель Луки.

Намёк предельно ясен.

«Сейчас не время для принципов».

Тоджин моргнул и попытался вспомнить ту самую картину Матисса.

— На первый взгляд, сильных повреждений нет, и хранили её, похоже, правильно. Видимо, синьора Орсини подошла к подарку с особым вниманием. Такие работы легче содержать, чем масляную живопись.

— Ну и хорошо. Тогда пока оставлю, как есть.

— Да, думаю, ближайшее время с ней всё будет в порядке.

— Ладно. А теперь скажи, зачем ты пришёл ко мне? Ещё и этого с собой притащил. Он, небось, какой-нибудь трюк выкинул. Подговорил тебя, чтобы сюда просочиться, да?

Глаза синьоры Лёнг снова метнулись от Тоджина к Луке. Голос звучал с ноткой веселья, ей явно нравилось его поддевать.

«Я сделал всё, что мог».

С этой мыслью Тоджин медленно поднёс чашку ко рту.

Теперь очередь «этого» наконец заняться делом.

Лука слегка подался вперёд.

— Я хотел узнать, не говорила ли бабушка что-нибудь в последнее время?

На вопрос Луки женщина откинулась на спинку кресла, даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Думаешь, эта проклятая девчонка явилась ко мне после смерти?

Бросила она с язвительной усмешкой.

— До этого. Я знаю, что вы иногда виделись и проводили время вместе.

— Ничего особенного. Она приходила, молча сидела, только чай распивала и уходила. Чертовка. Зато теперь хоть хороший чай экономлю — и то радость.

На слове «чертовка» Тоджин вздрогнул. Но ни Луку, ни синьору Лёнг эта брань, похоже, ничуть не смутила.

— А что, снова проблемы? У вас в семье ведь вечно шум да гам.

— В музее Кадорсини висит картина, но не хватает одного документа, подтверждающего подлинность. Мы обыскались, но так и не нашли. Подумал, бабушка припрятала его в сейфе отдельно.

— Разве у вас нет сотрудника, который отвечает за такие вещи? Сейчас что, все спустя рукава работают?

Повисла тишина.

Судя по выражению лица синьоры Лёнг, его объяснение не вызвало доверия. В её взгляде промелькнуло явное сомнение. Тоджин не решался даже потянуться к чашке — горло пересохло.

Женщина медленно отхлебнула остывший чай и неторопливо поставила чашку на блюдце. Затем сказала:

— Твоя бабушка говорила, что всё важное держит на вилле. Стоило что-то попросить — и всегда одно и то же. «Оставила на летней вилле. Раньше следующего года не получишь».

Слова прозвучали резко, отстранённо, но в интонации слышалось лёгкое порицание — мол, сам должен был догадаться.

Лука приоткрыл рот — едва уловимое удивление.

— Да. Всегда одно и то же говорила. Такая мелочная. Делала вид, будто щедрая, а когда дело касалось денег — вела себя как самая типичная венецианская дамочка.

Фыркнула синьора Лёнг.

Лука невольно усмехнулся — и это, похоже, позабавило её: она тихо захихикала.

«Летняя резиденция».

Лука и Тоджин многозначительно переглянулись.

— Вы про виллу в Доломитах?

— Ага. Доломиты-то, вон, не так уж и далеко, нет бы прямо сказать, что ехать не хочет. Всё ценное эта чёртова девчонка туда попрятала.

* Доломиты — это гористый регион в Итальянских Альпах, на северо-востоке Италии.

Тоджин украдкой выдохнул.

Конечно, никакой гарантии, что нужные бумаги действительно окажутся там, не было. Но всё же — не зря он вытерпел дорогу сюда, ещё и с укачиванием кое-как справился. Он постарался не выдать облегчения и пригубил ароматный чай.

— Эй, ты что, сюда припёрся только ради этого?

— Не только…раз уж я вернулся в Венецию — подумал, стоит и поздороваться.

— Мне твои приветствия даром не нужны.

Отрезала синьора и резко отвернулась. Лука, похоже, нисколько на это не обиделся.

«Вот оно как…оказывается, и с этим человеком кто-то так разговаривает».

Тоджин с трудом сдержал улыбку, ощущая мстительное удовлетворение.

Синьора Лёнг убрала чашку и поднялась. Когда Тоджин встал, чтобы помочь, она остановила его морщинистой ладонью.

— Ты хоть поешь чего-нибудь перед уходом? На ужин собираюсь приготовить свинину по-кантонски.

* Свинина по-кантонски — это собирательное название блюд из свинины в стиле кантонской кухни (одно из направлений китайской кухни, происходящее из провинции Кантон).

Смотрела она на него неожиданно мягко. А здесь, где толковых азиатских ресторанов днём с огнём не сыщешь, такое предложение звучало как манна небесная. Глаза Тоджина засияли, но он тут же перевёл взгляд на Луку.

— А, но тогда…а что с ним?

— Эти вообще вкусной еды не ценят. Скажи, пусть выйдет да съест пиццу где-нибудь. Добру зря переводиться.

«Я бы с радостью остался, но не один же…»

Судя по выражению лица, Лука уже мысленно завершил свою миссию. Он-то не знает, какая тут редкость — нормальная азиатская еда.

«Но всё же…он позаботился обо мне сегодня, дал таблетку от укачивания…»

Тоджин посмотрел на синьору Лёнг со всей возможной учтивостью.

— Эм...ну...может, и ему стоит дать попробовать? Такая редкость — будет жаль, если он упустит.

— Это я ещё должна своим ужином делиться, да? Его бабушка сама у меня не раз за столом сидела. Вот чтобы взять — это пожалуйста, а вот поделиться — уж извините.

— Понимаете, я…я ведь с ним на лодке приехал. Если он уедет один, я домой не доберусь.

На этих словах на лице синьоры Лёнг промелькнула тень сомнения. Тоджин тут же сделал шаг ближе и мило улыбнулся.

— Может, я тогда повнимательнее посмотрю ту картину? А то как-то неловко просто так отужинать и ничего не сделать.

— Да?

Приподняла она бровь.

— Конечно. А в обмен…вот этот останется со мной.

— Ладно, всё равно жалко выбрасывать остатки еды.

Лишь после этих слов женщина слегка приподняла уголок рта.

Тоджин выдохнул с облегчением.

— Позову чуть позже. Отдыхайте пока.

Бросила она и направилась к выходу.

— Эм, сперва…можно я зажгу благовония?

Робко спросил Тоджин.

— Делай, что хочешь.

Ответила хозяйка дома, даже не обернувшись.

С её уходом в просторной гостиной остались только они двое.

Когда Тоджин направился к алтарю с благовониями, Лука шагнул следом.

— Я, по сути, был бы рад сидеть снаружи и есть пиццу — мне-то какая разница.

Пробурчал он.

— Тогда идите и поешьте свою пиццу.

Невозмутимо ответил Тоджин.

В ответ раздался тихий смешок. Щёки у Тоджина вспыхнули.

На самом краю гостиной стоял бронзовый сосуд для благовоний. Позади него — старая, выцветшая фотография в рамке. Сначала Тоджин не был уверен, но, подойдя ближе, сомнения развеялись: на чёрно-белом снимке женщина с длинными волосами и мрачным лицом смотрела в камеру.

— Синьора Орсини не изменилась. На «Игре воды» у неё точно такое же выражение лица.

— Это фото хорошо передаёт характер бабушки.

— Похоже, они были довольно близки.

Раз уж дошло до такого личного жеста памяти.

Тоджин достал из коробки две длинные палочки благовоний и одну протянул Луке. Тот, глядя на то, как он зажигает свою, повторил за ним. Тоджин скользнул взглядом по изящному профилю, и, не удержавшись, задержался чуть дольше.

— Что же вы такого сделали, чтобы даже человек, настолько близкий с синьорой, начал вас так ненавидеть?

— В этом мире есть вещи, которые не зависят от воли одного человека.

Отозвался Лука, наклонив голову в сторону.

***

Синьора Лёнг провела на кухне больше двух часов.

— Вы сами это приготовили?

— Пустяки. Всё наспех.

Но на столе красовались отнюдь не три порции. Еды минимум на пятерых, если не больше. Некоторые блюда были настолько сложными, что Тоджин даже представить не мог, как удалось достать ингредиенты в такой итальянской глуши. Он восхищённо выдохнул. Женщина довольно усмехнулась.

— Ну, а теперь скажи. Что там с картиной, как она?

— Всё в порядке. Я записал кое-что и оставил на столе в гостиной — если решите передать её в реставрацию, пусть будет под рукой. А ещё, если вы и дальше собираетесь жечь благовония, лучше держать их как можно дальше от картины.

— Поняла. Этого достаточно. Ладно, давайте есть.

Её взгляд, не самый дружелюбный, снова остановился на Луке. Мол, и тебе перепало — так и быть, жуй.

Тоджин методично опустошал тарелку.

Он слушал вполуха, как синьора Лёнг разглагольствует о бездарных и глуповатых варварах, о том, как вынуждена жить среди них, и как, несмотря на это, её покойный муж, синьор Джампиери, являлся поистине редким исключением. Про их судьбоносную встречу в Гонконге, любовь, про детей, разлетевшихся кто куда…

Тоджин слушал, вставлял уместные «вот как», «да что вы говорите» — и пил с ней вино. Когда бокал наполнили в третий раз, он решился спросить:

— Простите, синьора Лёнг, но…почему вы так не любите синьора Орсини? Ну, то есть…этого.

— Что?

— Просто любопытно. Он ведь внук вашей близкой подруги. А вы с ним так холодно.

Лука, всё это время хранивший молчание, негромко кашлянул. Видимо, намекал, что стоит угомониться. Но любопытство Тоджина только усилилось.

— Почему спрашиваешь?

Переспросила она с прищуром.

— Я вас понимаю. Он самодовольный, грубоватый, высокомерный. Только о деньгах и думает. Вечно подкалывает. Это так. Но ведь он внук вашей подруги.

— Это верно. Но…

Начала синьора и на мгновение замолчала. Она вертела в пальцах бокал вина и не сводила взгляда с Луки.

— Он всё ещё не знает про твою развратную, распущенную жизнь?

— Вы преувеличиваете.

Спокойно заметил Лука.

— Преувеличиваю, да?

— Ну, у каждого свои представления о норме. Так что, возможно, отчасти вы и правы.

— Отчасти? Что ты сказал?

— Но вот в том, что вы имеете в виду, синьора Лёнг, вы совершенно неправы. Я ведь уже не раз объяснял.

— Ах ты, чёрт бы тебя побрал!

Синьора с грохотом ударила бокалом о стол. Красное вино пролилось, оставив пятно на скатерти. Но, похоже, кроме Тоджина, этого никто не заметил. Лука же и вовсе выглядел скучающим — и продолжал беседу в том же вежливом тоне:

— Вам нужно следить за давлением, синьора, спокойнее.

— Этот…этот наглец — разбил сердце нашей Паолы! Думаешь, только ей?

— Такого не было. А если уж я и разбил что-то, то непреднамеренно.

— Так ты считаешь, что поступил правильно, да?

— Если вы вдруг забыли — напомню: ваша внучка теперь замужем и у неё двое детей.

— А, ну да...для тебя это, значит, уже давно пройденный этап, верно?

— Да мы даже не встречались.

— Если это действительно так, то как объяснишь, что моя милая Паола две недели сидела голодная? Кожа да кости остались! Это ведь ты своими сладкими речами окрутил нашу наивную девочку, так? На её свадьбу я не стала тебя звать только потому, что она боялась, как бы ты снова не явился. Ты, мерзавец, наверняка охмурил её своим гнусным языком.

— Это она влюбилась без спроса. Я её трижды — подчёркиваю, трижды — вежливо отверг. Я вообще ничего не делал. Она сама себя убедила, что её соблазнили.

— Ха!

Бросила синьора.

На этом, казалось, спор ненадолго затих.

Тоджин с интересом наблюдал за этим спектаклем, всё оказалось куда проще, чем он думал.

— Такие, как ты, — само по себе уже преступление. Всех девчонок в округе как крысолов на дудочке за собой водишь, а потом прикидываешься: «Я? Да я ничего не сделал!» Сделал из всех наших девочек дурочек, слинял в Англию, а потом каждый год летом возвращаешься и устраиваешь тут сплошной бедлам!

* Отсылка к сказке о крысолове из Гамельна. В городе Гамельн была эпидемия крыс. Пришёл чужеземец с дудочкой и пообещал избавить город от грызунов — за плату. Он сыграл, крысы ушли за ним и утонули в реке. Когда жители отказались платить, он снова сыграл — и увёл детей. Больше сотни детей исчезли навсегда.

— Вам не кажется, что вы немного преувеличиваете?

Невозмутимо произнёс Лука и посмотрел на Тоджина.

— Этого не было. Правда, Тоджин.

— Э-э-э…я ничего и не говорил.

Пробормотал Тоджин.

«С какой стати меня сюда приплёл?»

Вмешиваться в этот спор он не собирался. И, по сути, у Тоджина не находилось особых оснований не доверять ей — в её словах звучало куда больше правды, чем Луке, возможно, хотелось бы признать.

Как назло, теперь и взгляд самой синьоры Лёнг обратился к нему.

— Не было, говоришь? Да я собственными глазами всё видела! Вы оба одного поля ягоды, что ли? Такой умный с виду парень — и вот на кого запал!

— Я?

Выдохнул Тоджин, ошеломлённо распахнув глаза, будто зритель, которого внезапно вытащили на сцену.

— Да, говорят, ты с этим типом встречаешься? Дожила, чтобы такое видеть. Слухи-то уже по всей округе ходят, между прочим.

Комок к горлу подступил так резко, что он поспешно схватился за стакан с водой. В крошечной Венеции от сплетен не скрыться.

— Так что, правда?

— В целом — да.

Выдохнул он.

— Но пришли мы не из-за этого.

— Увидела, что вы вдвоём, подумала: может, хитрые такие, наконец-то решили признаться, как обманули бабушку.

— Вы знали.

— Уши-то у меня есть — вот и услышала молву.

— Мы не собираемся оправдываться. Мы ведь не для того пришли. Просто хотели поздороваться.

Говоря это, Лука мягко обнял Тоджина за плечи. Жест явно продуман — со стороны они выглядели вполне трогательной парой. Тот выдавил натянутую улыбку, чувствуя себя неловко.

Синьора Лёнг покачала головой и в конце концов опрокинула в себя остатки вина. Лука ловко, как будто делал это каждый день, подал ей стакан с водой вместо бокала.

— Синьора Лёнг.

— Что опять, ты, безнравственный тип?

— Пожалуйста, перестаньте злиться из-за Паолы. Мои предпочтения таковы. Это с самого начала было невозможно.

— Да что ты говоришь. Я своими глазами видела, как ты бегал за венецианскими девчонками и устраивал там полный кавардак.

— Может, всё-таки разумно не учитывать то, что происходило, когда я был несовершеннолетним?

— М-да уж…

Тем не менее в её голосе впервые стало чуть меньше злости. Цокнув языком, она всё же пододвинула к нему немного оставшейся свинины. Лука, вежливо улыбнувшись, чуть наклонил голову.

— Благодарю вас.

Даже это простое слово он произнёс с неизменной грацией.

«Впечатляет во многих смыслах. Взял и повернул эту сплетню как ему удобно».

Тоджин смотрел на него с противоречивыми чувствами.

Такой наглый, но при этом чертовски элегантный.

— Вам положить ещё?

Спросил он, протягивая ложку.

Тоджин покачал головой. В ответ на это — тёплый, почти обжигающий взгляд. И тихий шёпот:

— Какой милый.

«Что?»

— Простите?

Лука безмятежно улыбался.

Он явно переигрывал и делал это с удовольствием. Разыгрывал сценку со всей душой, пусть и на одного зрителя.

У Тоджина внутри всё затрепетало. Он потянулся за бокалом и сделал жадный глоток вина. До этого толком не пил, боялся морской болезни на обратном пути. А сейчас стало всё равно.

— Кх-кх…

Закашлялся он, подавившись.

Лука тут же протянул ему салфетку. Тоджин отмахнулся и просто вытер рот ладонью.

Синьора Лёнг, наблюдавшая за всем с каменным выражением лица, вдруг тяжело вздохнула.

— Эй, мальчик.

Тоджин поднял голову на тихий оклик.

— Соберись! Держи себя в руках.

— А? Я?

— Да. Хотя ты уже, кажется, поддался его чарам. Цвет этих странных глаз, конечно, завораживает...

Она оборвала фразу, уставившись на лицо Тоджина — пунцово-красное, в пятнах: то ли от вина, то ли от смущения.

Лука между тем спокойно промокнул губы салфеткой и вставил:

— Это мне нужно держать себя в руках, синьора Лёнг.

— Господи...

— Я серьёзно.

— Серьёзно он, тьфу. Такие, как ты, только языком чесать и могут. Тебе бы язык отрезать — глядишь, меньше болтал бы.

— Ну, спасибо конфуцианской морали. Даже если и хочется ответить — приходится молчать.

— Конфу...что?

— Всё!

Резко перебил его Тоджин, вскакивая со стула. Этого позора он выносить больше не собирался.

И так услышал достаточно. Даже для спектакля перебор.

«Да он точно ненормальный!»

Парень злобно сверкнул глазами, но в ответ увидел лишь безупречную, лучезарную улыбку.

Синьора Лёнг слегка нахмурилась.

На самом деле, хорошо, что всё так вышло.

Тоджин сделал глубокий вдох и, сохраняя вежливость, закончил:

— Спасибо, было очень вкусно. Пожалуй, нам уже пора идти. Мы и так слишком долго доставляли вам неудобства.

— Уже уходите?

— Да, время позднее…

На самом деле не особо. Но, видимо, решимость Тоджина подействовала: никто не стал возражать.

— Благодарим за ужин.

Синьора Лёнг сопроводила их до самой двери. Тоджин ожидал формального прощания, но та вдруг неожиданно крепко его обняла.

— Приходи ещё. Только без этого.

Добавила она, шепнув ему на ухо.

— Обязательно. И ту картину изучу как следует.

Луке достался только холодный, презрительный кивок подбородком на прощание.

— Я думал, вы решили меня простить, разве нет?

— Если бы не моя милая внучка, я бы тебя в порошок стёрла — даже это не охладило бы мой гнев. Довольствуйся тем, что я вообще смотрю в твою сторону.

— Желаю вам здоровья. Надеюсь, ещё увидимся.

Лука уже собирался повернуться к выходу, но вдруг произнёс:

— Ах, да…

Он залез в карман пальто и достал небольшой конверт. Протянул его синьоре Лёнг.

— Нашёл это, когда разбирал вещи. Подумал, стоит отдать вам.

Синьора подозрительно глянула на него, потом взяла конверт и тут же открыла.

Внутри оказалось несколько старых фотографий.

Сначала шли чёрно-белые снимки, но чем дальше — тем больше в них появлялось цвета.

На каждом — две женщины разной расы: то они склоняются друг к другу, то стоят рядом, напряжённо и неестественно, то сидят вместе на лодке.

Возраст на снимках менялся, но лица оставались теми же.

Синьора Лёнг перелистывала фотографии медленно, одну за другой.

— Чёртова венецианская дамочка.

Буркнула она вполголоса.

Звучало грубо, но пальцы, собирающие фотографии обратно в конверт, чуть дрожали и двигались крайне осторожно.

Корпус катера мягко рассекал ночное море, оставляя за собой ровную, серебристую кильватерную линию.

В кабине негромко звучала инструментальная музыка. Доносившийся с воды влажный запах был плотнее и солонее, чем днём. Тоджин поёрзал, устраиваясь поудобнее.

«Вот уж не думал, что доведётся лежать на палубе моторной лодки…»

На свежем воздухе, глядя на звёзды.

Поначалу он напрягался — стоило Луке немного прибавить газу, и казалось, что его может просто сдуть за борт. Но страх довольно быстро сменился ощущением полёта.

Укутанный в плед, который ему протянул Лука, он смотрел вверх, в тёмное небо.

Мысли вернулись к недавнему разговору.

— Ложитесь здесь.

Предложил Лука.

— Простите?

Не сразу понял Тоджин.

— Я говорю, ложитесь.

— Зачем? Чтобы сбросить меня за борт?

— Не упадёте. Вам понравится. Гарантирую.

— Что именно мне должно понравиться?

Насторожился он.

На губах Луки появилась кривая усмешка. Взгляд — насмешливо-презрительный, как будто вопрос до смешного глуп. А вот Тоджину стало обидно.

«Мы с ним договорились о правилах поведения, он же сам говорил, руки, губы, языки — ничего нельзя! А теперь вдруг велит лечь…это странно».

Парень уставился на лодку, медленно покачивающуюся на волнах. Лука тем временем снова протянул руку:

— Знаю, вы мне не доверяете, но у меня нет дурных намерений.

Он угадал, что Тоджин ему не верит. В этом-то и было самое раздражающее — знал, и всё равно продолжал.

Подозрения не исчезли, но Тоджин всё же взял протянутую руку. Он поднялся на палубу — и, сам не поняв как, оказался спиной на гладкой поверхности корпуса.

— Ух ты…

И хотя всё начиналось с недоверия, он не смог сдержать тихого восхищённого выдоха.

— Звёзды…просто потрясающе. И луна такая огромная.

Небо над головой — как густая тёмно-синяя ткань, усыпанная мельчайшими искрами. Чем дальше от берега уходила лодка, тем ярче оно становилось.

— Неплохо, правда?

— Всё так хорошо видно. И так много созвездий…

Заворожённо сказал Тоджин.

— Я подумал, вам понравится.

От этих слов Тоджин невольно прикусил губу — будто пытался сдержать странную, необъяснимую радость.

— Ещё и полнолуние.

«Луна сегодня невероятно яркая…»

Он уже собирался вновь отдаться восхищению, когда раздался спокойный голос Луки:

— Не могли бы вы включить фонарик? Приборы плохо видно, а мой телефон сел.

— А, да, конечно.

Даже при такой яркой луне различить мелкие детали непросто.

Тоджин начал подниматься, нащупывая в кармане телефон. Он оказался глубже, под связкой ключей. Ткань кармана натянулась, и парень, поморщившись, первым делом вытащил брелок с ключами.

— Осторожно!

— А?

Голос Луки прозвучал с опозданием. В темноте было не видно, но очередная волна резко качнула лодку — и в момент, когда Тоджин вставал, его тело пошатнулось и потеряло равновесие.

— А-а-а!

Вскрикнул он и в отчаянии резко взмахнул руками, боясь упасть в воду.

Лука перехватил его, сильно дёрнув на себя. Тоджин врезался носом прямо в его грудь.

«Пахнет…хорошо…»

Мысль, совершенно неуместная в такой момент.

— Вы в порядке?

Тоджин отстранился. Холодный пот пробежал по спине.

— Наверное...

Следом пришло осознание — в руке пусто.

«Нет…только не это!»

Кажется, ранее он слышал всплеск — будто что-то упало в воду.

Тоджин поспешно залез в карман брюк.

— Нет…их нет...

— Чего?

— Ключей.

С ошеломлённым лицом он смотрел на свою ладонь. Но, разумеется, ключи от этого не появлялись.

— Подождите, синьор Орсини. Остановите. Нет, назад, пожалуйста. Чуть назад, прошу.

— Если ключи упали в воду — они уже на дне.

Спокойно заметил Лука.

— Да, но…если вы немного вернётесь — вдруг они не сразу пошли ко дну. Прошу вас. Там...там ещё ключи от моей старой квартиры. Я их так и не вернул...

Пролепетал Тоджин как в полубреду.

«Срок аренды ещё не закончился, я до сих пор плачу за неё. А ключ, по словам хозяина, особенный, его нельзя дублировать — он мне постоянно об этом говорил. Всё пропало».

— Я всё понял, успокойтесь.

Голос Луки прозвучал низко и твёрдо, и, странное дело, в нём вдруг почувствовалась опора.

Тоджин сжался, наблюдая, как Лука разворачивает лодку.

Море, густое и чёрное, словно наложенные друг на друга слои туши, раскачивалось в темноте.

«Цвет у брелока броский — должно быть видно...»

Он уставился в воду, изо всех сил стараясь подавить тревогу. Бесконечная темнота морской глади не давала представления о расстоянии. Но вдруг — что-то мелькнуло.

Жёлтое.

— А!

Воскликнул Тоджин.

Уточка. Маленькая, ярко-жёлтая резиновая уточка для ванны покачивалась на воде.

Тоджин с силой похлопал Луку по руке:

— Вон там, видите? Вон та жёлтая…уточка!

— Уточка?

Переспросил Лука с сомнением.

Но Тоджин не ответил. Почему-то стало неловко.

«Ну и что, что он мне этот брелок подарил. Я что, не мог им пользоваться?»

К тому же — стоит признать — в этой ситуации брелок и правда оказался полезен.

Если бы не он, возможно, пришлось бы менять замок в двери.

Так что не было в этом ничего постыдного — пользоваться тем, что ему подарил Лука.

Никакой неловкости. Ни-ка-кой.

⠀

Только почему-то пересохли губы.

— Сейчас выключу мотор. Лодка тормошит воду, и уточку уносит дальше.

Сказал Лука, аккуратно направляя катер ближе к резиновому спасителю.

Визуально расстояние казалось небольшим, но Тоджину всё равно не хватало буквально десяти сантиметров, чтобы дотянуться.

Море выглядело тихим, но и оно жило — мелкие волны лениво толкали жёлтую уточку прочь, пока Тоджин, вытянув руку, тщетно тянулся за ней.

И тогда он услышал:

— Подождите.

Крупная рука мягко коснулась груди Тоджина.

Сдержанно, без спешки, с тем безупречным изяществом, которое, казалось, привито Луке с детства, он просто вытянул руку и легко поднял из воды брелок.

— Спа…спасибо!

Выдохнул Тоджин. Со всей искренностью.

Бывший хозяин квартиры раз за разом твердил: ключи не дублируются, сложная форма, не теряйте, если что — менять весь замок и ключи у всех соседей. Одна мысль об этом вызывала головную боль.

Он уже протянул руки, чтобы забрать связку. Но Лука не отдал.

— У Тоджина, оказывается, такой вкус.

Заметил он и, словно ювелир, стал крутить уточку в пальцах, подставляя её под свет луны.

— В целом…не такой уж плохой.

Со стороны это звучало странно — такие слова о брелоке, который он сам же и подарил.

— Вы это серьёзно?

Недоверчиво спросил Тоджин.

— Конечно.

Без тени сомнений ответил Лука.

Он опустил связку ключей прямо на раскрытую ладонь Тоджина. Тот поспешно сжал кулак, пряча добытое.

«Что с ним не так, а?»

И всё же…в темноте было уютно. Хотя бы потому, что в ней не видно, как горят уши.

— Может, отдохнём немного?

Предложил Лука.

— М?

— Давно не водил катер. Устал немного. И, в конце концов, я тоже хочу взглянуть на эти великолепные звёзды.

Ответа он не ждал. Просто взял плед, отложенный в сторону, и улёгся на то место, где только что лежал Тоджин.

— Ну…как скажете.

Если человек, единственный умеющий управлять лодкой, говорит, что устал — спорить бессмысленно.

Тоджин устроился ближе к рулю. И всё же взгляд всё время ускользал к высокому носу Луки.

«Даже лёжа выглядит сногсшибательно…»

Простая, честная мысль.

Опираясь на локти, Лука смотрел вверх. Силуэт казался чертовски выразительным.

А его лицо, освещённое приглушённым лунным светом, вдруг показалось Тоджину поразительно хрупким.

Светлые, густые ресницы. Глаза, которые в темноте отдавали мягкой зеленью. Скулы — как будто всегда прохладные на ощупь.

Лицо, слишком кинематографичное, чтобы являться настоящим, отвернулось в сторону моря.

— Сейчас море как раз похоже на картину маслом.

Голос Луки — бархатистый, приятный — сливался с мягким шорохом воды.

Вроде не сказал ничего особенного, но у Тоджина перехватило дыхание.

Он промолчал, просто перевёл взгляд туда, куда всматривался Лука.

«Свет луны разбивается о пугающе чёрную гладь моря. Волны ложатся слоями, будто кто-то проводил по ним кистью снова и снова. Как и сказал Лука Орсини, ночное море похоже на грубо написанную масляную картину».

Тоджин уже собирался сказать, что думает аналогичным образом, как вдруг Лука приподнял подбородок и спросил:

— Вы ведь тоже так считаете, да?

«Что это такое? Почему вдруг сердце так бьётся?»

То ли от самой атмосферы, то ли от этого слишком выразительного лица — а может, и вправду, как говорила синьора Лёнг, он просто попал под чары этих странных, неестественно ярких глаз. Сердце забилось так сильно, что Тоджин машинально стиснул челюсть. Будто кто-то поджёг фитиль — и пламя моментально распространилось вглубь, прожигая изнутри. Он с трудом сглотнул и моргнул, не понимая, что именно с ним происходит.

— М?

— А…да. Правда. Очень.

Неуклюжий, сбивчивый ответ. Лука приподнял уголки губ, и от этой малейшей усмешки Тоджин почувствовал, как под ложечкой кольнуло.

Он резко отвёл взгляд и чуть повернулся в сторону.

«Опасно! Нельзя больше смотреть на это лицо…тело начинает реагировать...»

— Эм…здесь так…похоже на море.

«Ты с ума сошёл, Пэ Тоджин? Это и есть море. Что ты вообще несёшь?»

— Бухта же.

Голос был спокойным, без намёка на насмешку. Никаких колких замечаний. Ни одного из тех поддразниваний, к которым Тоджин уже морально подготовился.

А ведь он надеялся на шутку. Хотел услышать издёвку и вернуться в привычное русло: спрятаться за раздражением, за колкостью, за безопасной дистанцией.

Но Лука просто подтвердил очевидное. И этого оказалось достаточно, чтобы Тоджин почувствовал, как ещё глубже тонет.

Он уставился на чёрную гладь моря.

«Я правда это сказал?»

Стыд стал почти физическим. Парень сжал кулаки на коленях и попытался вдохнуть полной грудью.

Молчание между ними, казалось зловеще громким.

— Вы не боитесь?

— Моря?

Переспросил Лука.

Его голос по-прежнему звучал мягко и спокойно, но теперь в нём слышалась заминка, словно он действительно обдумывал вопрос.

Тоджин внимательно наблюдал за ним, а Лука тем временем устремил взор куда-то в сторону, на горизонт, где чёрная, будто тушью залитая, вода едва колыхалась под светом звёзд.

— Конечно.

Ответ оказался неожиданным.

Тоджин быстро повернул к нему голову. Лука не улыбался. Впервые за весь вечер.

— Но ведь то, что страшно, не значит, что от этого можно убежать.

— Прямо сейчас — кругом только вода, и ночь такая тёмная…

— Ночь, кругом вода — разве не тихо и спокойно?

Лука произносил это не просто так — похоже, действительно так считал.

Несмотря на утончённые манеры и кажущееся спокойствие, в голосе и движениях почти всегда ощущалось напряжение. Его глаза, линия подбородка — всё выдавало сдержанную собранность. Но сейчас, когда он говорил, что ночное море приносит спокойствие, его лицо впервые казалось расслабленным. Словно с него спала маска.

Лука и при дневном свете казался ослепительно красивым — потому и его чуть застывшее выражение не воспринималось как недостаток. Эта сосредоточенность, лёгкая отстранённость, возможно, и были ему нужны — для защиты.

«Постоянно на виду у всех — не позавидуешь…»

Жизнь человека, к которому прикованы взгляды, утомительна. И всё-таки, даже здесь — в темноте, в тишине, Лука выглядел не испуганным, а по-настоящему расслабленным.

Тоджин украдкой на него посмотрел. Лука в этом спокойствии — выглядел как-то…

— Тоджин, вы когда-нибудь плавали ночью?

— Простите?

Неожиданный вопрос застал Тоджина врасплох — глаза его округлились.

— Ночной заплыв.

Пояснил Лука.

Тоджин коротко выдохнул:

— Я же говорил…я не умею плавать.

— Даже просто держаться на воде не можете?

Он покачал головой. Разве что с доской или в спасательном жилете. В целом, с водой у него так себе отношения.

Лука тихо рассмеялся.

— Здесь не так уж глубоко. Если захотите, могу научить.

— Сейчас?

— Если вы этого пожелаете.

— Э…нет, благодарю.

«Нет…посреди такого тёмного моря…да что вообще за мысли?»

Тоджин поспешно подыскал более весомое оправдание:

— Нет уж. У меня и плавок нет.

— Кто вообще ночью плавает в плавках?

— А как же иначе?

— Обычно ведь плавают совсем без всего.

— Ч-что? Кто вообще так делает?!

— Все.

«Правда, что ли, все? Если задуматься…здесь ведь никого нет, никто не увидит. Наверное, это имеет смысл. Но с Лукой? С Лукой Орсини?»

Он никак не мог в это поверить.

«Совсем без одежды?»

Мысленно он снова и снова натыкался на запретную картинку — и постепенно она становилась всё отчётливее.

Каждый раз, когда взгляд задерживался на Луке, внутри поднималась странная, щекочущая волна — тёплая и тревожная. В тот момент, когда этот изящный мужчина позволил себе чуть больше свободы, пересохшее горло и лёгкая сладость на языке стали отчётливее.

— Хотите, научу прямо сейчас? Полезно же уметь.

— Не, нет, я…нет, правда, не стоит.

— Почему?

Косой взгляд скользнул по телу, оставив ощущение, будто его обдало жаром. Мимолётный, но отчётливо физический отклик.

«Потому что я не хочу показываться голым. Мы ведь даже не в таких отношениях».

В голове всё объяснялось просто. Но из-за этого чёртова взгляда язык не поворачивался выдать ответ вслух. Лука чуть приподнял бровь.

— Из-за конфуцианства?

— Дело не в этом! Я просто…я…я человек с принципами, с нормами — цивилизованный человек, поэтому нельзя!

— Понял.

Ласково отозвался он и, чуть улыбнувшись, протянул руку.

Не успев отпрянуть, Тоджин почувствовал, как его прохладная ладонь скользнула по щеке — едва коснулась и сразу исчезла. Приятно, освежающе.

— Снова вспылили.

Заметил Лука как ни в чём не бывало.

И всё. Ничего особенного, а ответить Тоджин так и не смог — только уставился на него, растерянный.

«Стоило сказать, что из-за конфуцианства».

С досадой подумал он.

Какая бы нелепая ни была эта отговорка — не исключено, что именно она смогла бы остановить это лёгкое касание. Слишком мимолётно, чтобы всерьёз возразить, и слишком ощутимое, чтобы о нём не думать.

Будто именно через эту крошечную точку соприкосновения он оставил внутри него частицу себя.

— Тогда, может, в другой раз — когда Тоджин возьмёт с собой плавки.

— Да ну. Разве ещё когда-то будет такой случай?

— Сами ведь просили вас катать. Иногда.

Брошенное вскользь принадлежало тому, кто в полусознании боролся с морской болезнью. В таком состоянии и не то можно ляпнуть. Тоджин прикусил язык.

Пожалуй, ничего страшного не случится, если он ещё хоть раз увидит Луку таким, в этой атмосфере.

Горизонт почти стёрся. Ночь смяла границу между небом и морем, и казалось, что они плывут где-то в открытом космосе. Тоджин и не заметил, как замолчал, но вдруг ощутил потребность сказать хоть что-то. Неловко прокашлялся, однако тишину нарушил не он, а Лука.

— Скучаете по рисованию?

— По рисованию? Почему вы спрашиваете?

— Многие реставраторы раньше сами писали. Вот я и подумал, вы тоже?

— Давным-давно…когда ещё находился в Корее. А вы, синьор Орсини?

— Что вы рисовали?

Он, прямо как раньше, отвечал вопросом на вопрос. Последнее время вроде бы перестал, но вот опять.

— Сначала ответьте на мой вопрос. Это ведь тоже часть нашего контракта, не забыли?

— Ах, точно.

Усмехнулся Лука. Но, кажется, не хотел, чтобы это было заметно: слегка прикрыл рот пальцами и сказал:

— Никогда не рисовал.

— Говорите так, будто ни разу в жизни не рисовали.

— Так и есть…ни разу.

— Как вообще можно ни разу в жизни не рисовать?

— Согласен. Так получилось.

— Теперь ваша очередь, Тоджин. Что вы рисовали?

Тоджин не был в восторге, но, зная, что Лука не любит говорить о себе, даже такая откровенность — уже много.

«Что рисовал? Да всякое. Просто…рисовал. Поступил в художественный, проучился год, а потом как-то без особого плана оказался в Италии».

Он продолжал смотреть в сторону смазанного горизонта, оттягивая момент.

«Если я отвечу, если разговор продолжится — Лука Орсини без труда доберётся до самого моего нутра».

— Вы собираетесь поехать в загородный дом в Доломитах?

— Пытаетесь уйти от ответа?

— Да. Научился у вас.

— А разве это не нарушает условия контракта?

— На меня это не распространяется. Если хотели, чтобы правило действовало в обе стороны, стоило сразу прописать это отдельным пунктом.

Тон был довольно дерзкий, но Лука лишь тихо ухмыльнулся. Он не стал настаивать. В этом человеке жила одна неожиданная черта — он знал, когда стоит отступить. И Тоджин не ошибся в своих ожиданиях.

— Да, думаю, придётся поехать на виллу в Доломитах. При таком раскладе. Вы бывали там?

— Нет. Только слышал, что это где-то рядом с Альпами.

— Пиво и молоко там хорошие, мясо и сыр — тоже лучше, чем здесь.

— Удивительно, вы только о еде и говорите.

— Что поделать. Всё-таки итальянскую натуру не скроешь. А ещё в Доломитах есть термальные источники. Да и прохладнее, чем у нас.

— Логично. Всё-таки горы. Сейчас там, наверное, холодно — зима ведь. Хотя, и тут уже не так морозно. Скоро весна.

— Весна пролетит, и сразу лето начнётся.

— Ну да, точно...

Тоджин осёкся, и лицо его помрачнело.

«Скоро лето, а там и Венецианская биеннале. Перед этим ещё будет аукцион. Что насчёт картины для него? «Игра воды» не готова. Я совсем не в том положении, чтобы вот так прохлаждаться...»

Он совсем забыл о делах.

Конечно, и поездка на Лидо, и вся эта лодочная прогулка — всё это имело отношение к реставрации. Но для картины в буквальном смысле он не сделал ничего. Сегодняшний день целиком потерян.

— Нам пора. Вы ведь уже отдохнули?

Тоджин быстро поднялся. Видимо, в его движениях Лука заметил спешку — он тоже встал, без возражений.

— Ну, хорошо.

Он не торопясь вернулся к своему месту и завёл мотор. Тоджин встал рядом, подсвечивая панель управления телефоном. Лука повернул ключ.

Один раз.

Потом второй.

И третий.

Дурное предчувствие охватило Тоджина. Даже после нескольких попыток ничего не происходило. Мотор молчал.

— Эм…синьор Орсини? Давайте выдвигаться…

— Тоджин.

Он не успел договорить, как Лука перебил его. В темноте глаза мужчины казались цвета маслины.

— Помните, я говорил, что давно не водил лодку?

— Да.

— Такое иногда случается, так что не пугайтесь слишком — просто слушайте.

Тоджин невольно выдохнул. Слова не сулили ничего хорошего.

Лука провёл рукой по своим роскошным платиновым волосам и спокойно сказал:

— Похоже, мотор заглох.

— Тогда…тогда заведите его ещё раз.

— Я пытался. Но, вероятно, сел аккумулятор.

С этими словами он тяжело вздохнул, и на его лице чётко отпечаталась усталость.

Тоджин, который знал о лодках меньше, чем о чём бы то ни было, всё понял по выражению его лица.

«Дрейфуем».

В его голове взвыла тревожная сирена.

Море до этого мнилось чарующим, теперь же выглядело не водой, а чем-то вязким и густым, как смола. Казалось, из чёрной бездны вот-вот выпрыгнет нечто и проглотит лодку целиком.

— Что теперь делать?

— Хм, не знаю.

В отличие от перепуганного Тоджина, Лука оставался совершенно спокоен.

«Значит, не так уж всё и плохо?»

Но может ли не быть плохо, если у тебя села батарея посреди моря? Выдержка Луки выходила за пределы здравого смысла. Или он просто знал, как с этим справиться? Лицо Тоджина чуть посветлело.

— Способ выбраться отсюда ведь есть, верно?

— Надо связаться со страховой или с кем-нибудь, кто сможет приехать сюда.

— Вы же говорили, что у вас телефон разрядился.

— У Тоджина ведь есть.

Тоджин проверил батарею. Чуть больше 10%. И сигнал слабый.

— У меня тоже батарея почти на нуле.

— Тогда стоит выключить фонарик. Надо беречь заряд.

— А если…если зарядить оттуда?

Он указал на панель.

— Батарея же села. Ничего не зарядится.

Теперь, когда он подумал об этом, и правда — ни музыки, ни света, даже прожектор выключился.

Тоджин глубоко вдохнул. Наверняка у Луки есть какой-то план. Он просто обязан быть.

Лука тем временем подошёл к заднему сиденью и приподнял его — под ним оказался ящик с крышкой, что открывалась вверх.

«Что он там ищет?»

Из-за широкой спины Луки ничего не было видно. Тоджин заговорил, обращаясь к нему со спины:

— Может…вызвать водное такси?

— Вы знаете наше точное местоположение? Сейчас не сезон, да и ночь на дворе — вряд ли кто-то среагирует и примчится. Или у вас есть номер частного такси?

Да он простой наёмный работник, и что ему делать в такси, которое сдирает по пятьдесят евро за раз? Тоджин покачал головой. Вряд ли Лука видел это, уткнувшись лицом в рундук.

Одна надежда отпала, но так просто сдаваться он не собирался.

— Даже если я не знаю, у секретаря синьора Орсини, возможно, есть такие контакты?

— Я не обязан наизусть помнить номер секретаря.

— А номер страховой компании, случайно, не знаете?

— Секретарь, думаю, знает.

— Ну тогда номер кого-то, кто мог бы нас забрать?

— О, наверное, секретарь.

— Ты сейчас...ой...то есть вы...забудьте…

— Простите?

— Нет, ничего.

«Ты издеваешься надо мной?!»

Тоджин сдержался из последних сил, чтобы не выкрикнуть это вслух.

«Что за человек, а? Гордится тем, что ему никто не поможет? Раз уж у вас такой скверный характер, так хоть номер секретаря запомните!»

Тоджину оставалось только одно — попытаться дозвониться до едва ли не единственного своего знакомого здесь: Джеммы.

Из-за плохого сигнала или потому что та не брала трубку, звонок оборвался почти сразу. Набрал номер спасательной службы — результат тот же.

«Неужели мы действительно застряли здесь? И надолго это?»

Он был ошарашен. Течение медленно уносило лодку. А Лука держал себя в руках — будто бы происходящее касалось только Тоджина.

— Эм…синьор Орсини…

— Вот.

Лишь тогда Лука наконец обернулся. В руках два предмета: фонарь и деревянное весло.

— Выбирайте. Одно из двух.

— Это…весло?

Неуверенно пробормотал Тоджин.

— Умеете грести?

— Вы хотите сказать…мы поплывём на вёслах до Венеции?

Даже по кратчайшему маршруту моторная лодка шла довольно долго.

«Веслом? Через море? Это же не канал…»

Мысль казалась совершенно абсурдной. Но, возможно, лучше уж что-то предпринимать, чем просто сидеть.

— Я никогда раньше не делал такого. Нужно просто грести вперёд?

Судя по лицу Луки — не так уж и просто.

Он покрутил ручку на фонаре — и тот загорелся. Протянул Тоджину:

— Держите. Крутите, не переставая. Нужно, чтобы фонарь светил всё время. Если вдруг нас не заметит какое-нибудь судно и врежется — это будет действительно большая беда.

— Значит, греблю возьмёте на себя? Один?

— Размышляю, как будет лучше. Либо грести, сколько смогу, либо просто подождать до утра.

— До утра?

— Может, лучше не тратить силы зря. Просто переждать. А вы как думаете?

«Что я думаю?»

В голове стало пусто. Сама мысль о том, чтобы ждать здесь до утра — на этой чёрной воде, в темноте — приводила в ужас. Но и грести через море…это ведь тоже безумие.

— Подождём, и что потом?

— С утра тут, скорее всего, будут проходить водные автобусы. И такси днём.

Он не слышал, что говорил Лука. Внимание приковал доносящийся откуда-то из темноты всплеск — слишком громкий.

Тоджин вцепился в перила.

— Думаю…стоит опустить якорь.

— Якорь?

— Если только вы не хотите ненароком добраться до Хорватии или Словении.

Уточнил Лука.

— В противном случае — стоит.

— Что?! Погодите! Подождите секундочку!

— Запас пресной воды достаточно, еда тоже есть. Я проверял — дня на два. Правда не смотрел, что там по срокам годности.

— А?

— В каком-то смысле это, конечно, ЧП. Но с другой стороны — можно считать и романтикой. Провести ночь в открытом море…вы же выпили средство от укачивания?

«Что он несёт, чёрт побери?!»

Хладнокровие, с каким Лука описывал происходящее, доводило Тоджина до полуобморочного состояния.

До рассвета — минимум семь–восемь часов.

«Что за чушь? До утра ведь минимум семь–восемь часов. И всё это время нам просто болтаться здесь, крутить фонарь и подвергать себя риску?»

Тоджин выдохнул.

«Нет. Нужно искать другой способ».

— А может, у вашего секретаря есть какие-нибудь соцсети?

— Откуда мне знать? Это ведь её личная жизнь.

— Имя хоть помните?

— Карла…а вот фамилию не знаю.

— Она что, новенькая?

— В этом году уже как пять лет вместе работаем, примерно.

На колкий вопрос Лука ответил с привычной невозмутимостью.

«Вот уж начальник так начальник. Фамилию не знает, номера не помнит, зато границы личной жизни бережёт, как телохранитель. Тоджина подмывало высказаться — и скрывать раздражение не было никакого желания».

— У вас и правда нет ни одного друга, которому можно позвонить в такой момент?

— Нет.

Даже язвительный тон, с которым он это спросил, не задел Луку. Тот ответил совершенно без эмоций, как на будничный вопрос. От этого Тоджину стало ещё обиднее.

— Мне, впрочем…всё равно. Я могу здесь остаться.

— Зато мне не всё равно!

Тут же откликнулся Тоджин.

— Не переживайте так сильно, представьте, что это просто кемпинг. Завтра, примерно к открытию Кадорсини, сразу свяжусь с музеем.

С формальной точки зрения звучало логично. Но легче от этого не становилось.

Тишина, казалось, вот-вот схлопнется вокруг этой беззащитной лодки. В море им никто не поможет. Даже безобидные волны вдруг почудились ему хищными.

— Тоджин, вам холодно?

— Нет…

Только услышав это, Тоджин понял, что дрожит — руки мелко тряслись. Поверх его пальцев легла ладонь Луки.

— Нет…

Раньше его рука была прохладной. Сейчас же ощутимо горячее его собственных.

Какая-то странная теплота. Простое прикосновение одновременно вызывало страх и облегчение, напряжение и расслабление, дрожь и зажатость. Всё в нём откликалось противоречивыми чувствами.

Человеческое тепло, которое успокаивало и сбивало с толку.

Тоджин прикусил губу.

— Почему вы…почему вы так со мной?

Это было больно. Слишком больно — настолько, что он сам не до конца понимал, почему.

— Что именно?

— Вам же не обязательно торчать тут столько времени. Вы ведь можете…сделать что угодно.

— Я?

— Да, синьор Орсини. Именно потому, что вы — это вы.

Повисла короткая тишина. Лука слегка наклонил голову. Ветер растрепал волосы, чёлка упала ему на лоб.

И в этот миг Тоджин почувствовал, как что-то горячее и тягучее внутри него медленно пошло ко дну.

— Потому что я — это я?

Лука как будто смаковал его слова, повторяя их.

— Спасибо за добрые слова. Но даже если мне льстят — я не могу называть возможным то, что невозможным и остаётся.

Тоджин находился на грани паники. Он торопливо схватил Луку за предплечье.

— Чего вы хотите?

— Мне не холодно. Если честно, мне...сейчас очень страшно.

Дрожь в теле была вызвана вовсе не морозом, а страхом. Страхом остаться посреди этой чёрной бездны, без всякой опоры.

— Страшно?

— Я же говорил вам, что не умею плавать. Сейчас ночь, и мы в море. Кто знает, что там под нами? Как тут может не быть страшно? Я впервые оказался в такой ситуации.

Говорить об этом было унизительно. Но иначе — никак. Притворяться, будто всё в порядке, он больше не мог.

— Синьор Орсини. Я сделаю всё, что угодно. Хотите — звоните, хотите — пишите секретарю, просто…пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь.

— А если…

Лука, всё это время молча слушавший, изогнул уголки губ.

— А если то, чего я захочу, — совсем не то, что вы себе представляете?

— Ч-что?

Он замер, не находя слов.

Вопрос был таким неожиданным, что дрожь на мгновение прекратилась.

— И если то, что мне нужно, с вашей точки зрения будет…слишком? Вы ведь просто так пообещали, не подумав.

«Слишком...»

Тоджин сам это оговаривал, когда согласился на их нелепую игру в парочку. Он сам тогда попросил не перебарщивать.

«Почему? Почему он так говорит?»

Да, они целовались. Один поцелуй случился случайно, другой для дела, для его поддержки.

Даже то приглашение на приватную вечеринку — похоже, он предлагал это не только ему. Просто проверял, кто согласится.

— Вы правда хотите…такое…со мной?

— А почему вы думаете, что я не хочу? Вот этого я действительно понять не могу.

Он наклонился ближе. Лодка чуть качнулась на волне. И теперь в зрачках Луки отражался Тоджин. Подрагивающий, как и тогда.

— Я уже несколько раз пробовал, разве нет?

Голос был бархатным, низким, но весил, как камень — будто ложился на грудь и не давал вдохнуть.

— А…

Лука придвинулся ближе. Тоджин не отпрянул. Мог бы — но не стал. Просто зажмурился. Он думал, что сейчас тот схватит его за подбородок, коснётся щёк…потом губ…всё повторится. Но нет. Прошло немного больше, чем просто мгновение — и ничего не произошло.

— Ха...

За коротким вздохом последовал лёгкий смешок. Тоджин вздрогнул и медленно приоткрыл глаза. Лука смотрел на него пристально, спокойно. И всё.

— Хорошо.

— Что…хорошо?

У Тоджина заметно дрогнул кадык. Лука чуть прикрыл глаза. На короткий миг парню даже показалось, что он слышит, как в том что-то вскипает.

— Когда я чего-то захочу — скажу. Не забывайте своё обещание.

Лука выпрямился, отстранившись.

— Только…с уже подписанным договором нельзя ничего делать. Что касается реставрации…

Он боялся, что Лука воспользуется ситуацией и передаст проект кому-то другому. Потому поспешил сказать это. Тот лишь покачал головой.

— Даже сейчас, в такой ситуации, вы думаете о реставрации?

— Ну…это же моя работа.

— Ладно. Об этом можете не беспокоиться.

— Спасибо вам.

Лука провёл ладонью по подбородку, осматривая лодку.

— Не уверен, что нам удастся добраться домой прямо сейчас, но попробовать-то сделать можно. Раз уж вы готовы выполнить любое моё желание.

С этими словами он вынул из кармана пальто кожаные перчатки. Но на этом всё не закончилось.

«Что он делает?»

Лука начал снимать с себя одежду.

— Что…почему вы…здесь…

Тоджин запинался, он никак не мог подобрать нужные слова.

Он так и застыл, глядя, как Лука, не торопясь, снимает слои одежды, один за другим: пальто, затем серый пиджак и галстук. Всё это он небрежно кидал в угол лодки.

«Почему…посреди зимней ночи, прямо на воде…»

Тоджин так и не нашёл объяснения происходящему. Лука, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки и манжеты, закатал рукава до локтей, затем провёл пальцем по губам и натянул кожаные перчатки. Это выглядело…излишне вызывающе.

— Простите, синьор Орсини, но…

Начал Тоджин, собираясь спросить:

«Зачем вы раздеваетесь в такую стужу?».

Но так и застыл с приоткрытым ртом.

Лука повернулся к нему.

— Да?

Тоджин невольно отступил на шаг.

— Сейчас…что…то есть…зачем вы снимаете…это?

Мужчина спокойно смотрел на него, расстёгивая ремень с такой грацией, словно не видел в этом ничего странного.

Свет луны отражался от белой ткани рубашки, под которой проступали крепкие предплечья. Чёрные перчатки, равнодушный взгляд, длинный, сверкающий ремень — всё вместе напоминало древнюю картину, одновременно изысканную и пугающую.

Зрелище било по нервам. Отчего-то ему стало тревожно.

Сам же Лука спокойно произнёс:

— Неудобно было.

— Здесь, в таком месте…

«Он что, собирается связать меня? Или ударить?»

Мысль промелькнула внезапно, спутанная, отравленная паникой. И появилось лёгкое напряжение в пояснице — отнюдь не из-за страха. Что-то внутри расползалось тёплой, пугающе незнакомой волной. Тоджин побледнел.

Лука усмехнулся, глядя на него:

— Вы боитесь? Почему?

— Нет…просто…почему вдруг ремень?

— Потому что он мне нужен.

И без каких-либо объяснений Лука начал неторопливо разминать руки и плечи.

Странный ответ. Ремень нужен всем, всегда — чтобы держать брюки, разве нет? Но снять его и сказать, что он нужен — Тоджин совершенно не понимал, зачем. Он нервно провёл языком по нёбу.

Лука, покрутив запястьем возле руля, обернулся к нему и поманил пальцем.

— Подойдите сюда. На минуту.

— Для чего?

С подозрением спросил Тоджин.

— Потому что я один не справлюсь.

«С чем не справитесь?»

Всё выглядело слишком двусмысленно.

Напрягшись, Тоджин с явной неохотой приблизился.

— Встаньте вот здесь.

— Эм…

Он замялся, но всё же встал за штурвал.

Лука оказался позади него. Тоджин сглотнул. Ему казалось, что вся чувствительность сконцентрировалась в спине и шее. Он даже не касался его, и между ними сохранялось расстояние — но дыхание, тепло, движение воздуха — всё ощущалось как прикосновение.

Тоджин выпрямился и заставил себя взяться за руль, слабо надеясь, что так немного дистанцируется.

— Тоджин.

Услышал он сзади.

Поверх его руки лёг прохладный, гладкий кожаный материал. Лука, уже в перчатках, обхватил его пальцы и мягко направил их к рычагу рядом.

— Когда скажу, заведите и толкните рычаг вперёд.

Он обернулся, не понимая.

«Ничего сложного» — читалось в лице Луки.

— Хорошо.

Повернуть ключ, подать рычаг вперёд. Это он может.

Теперь Лука стоял шагах в пяти за его спиной.

Тоджин медленно выдохнул, точно сдерживаемое всё это время дыхание вырвалось само. Повернул голову, взглянув через плечо.

Лука наклонился, что-то ища. Белая рубашка обтянула спину. В этом не было ничего особенного, но Тоджин не мог оторваться.

— Вам жаль?

Неожиданный вопрос оборвал его мысли. Он поспешно отвёл взгляд. Лука же стоял спиной. Неужели...видел его волнение?

— Простите, я не совсем понял…

— Просто показалось, что вы ожидали чего-то другого.

Ответ прозвучал как небрежный укол, слишком лёгкий, чтобы быть обвинением, но слишком точный, чтобы не ранить.

Тоджин поперхнулся воздухом.

— Гх…нет…совсем нет.

Он сам не знал, кому именно врёт — Луке или себе.

— А зачем так смотрите? Будто собираетесь меня съесть.

— П-подождите…кто? Я?!

Тоджин резко обернулся. Их взгляды встретились в полутьме. Он почувствовал, как вспыхнули уши.

«Ну и что, что смотрел? От этого же ничего не произойдёт. И вообще, кто на кого смотрел?»

Упрямо твердил он себе.

Но ощущение поражения не отпускало. Он не отвёл глаз. Не хотел проиграть. Не хотел снова чувствовать себя тем, кто отступает первым.

Молчание затянулось. Оно давило на грудь. Мгновение тянулось слишком долго.

Лука выглядел так, будто уже знал всё наперёд. Он продолжал рассматривать, искать что-то в лице Тоджина — неторопливо, пристально. Как будто хотел разобрать по слоям, добраться до сути, не упустив ни малейшей детали.

— Делайте уже, что угодно, лишь бы домой попасть.

Выдавил Тоджин и отвёл взгляд первым. Его начинало обдавать жаром, от самого нутра.

«Он ведь говорил, что сразу видит, когда я лгу…»

За спиной раздался смешок.

— Хорошо. Стоит поторопиться.

Лука, заняв место у кормы, открыл крышку подвесного мотора и протянул её Тоджину.

— Положите рядом. Центр тяжести у лодки должен быть ровный, так что вам сюда идти не нужно. Только включите фонарик на телефоне и подайте его.

Всё было сказано чётко и просто. Тоджин машинально взял крышку и сделал как ему велят.

Намерение Луки было очевидным. И всё же, настолько нереалистичным, что Тоджин моргнул несколько раз, словно пытаясь убедиться, что не ослышался.

— Вы серьёзно собираетесь это починить?

— Да.

— Правда?

— Вы же сами сказали, что не можете больше находиться на лодке. А если подумать, таблетка от укачивания, которую вы приняли, вряд ли будет действовать до утра.

— Это да...

Лука — взрослый мужчина. К тому же, очевидно, понимал в лодках больше него. В конце концов, он из тех, кто во всём хорош. Так что, возможно, и мотор сумеет починить.

«Но всё равно...»

Само по себе понятие «чинить» совсем не вязалось с Лукой. Ему куда больше подходило «выбросить и купить новое».

Тоджин застыл, наблюдая, как тот натягивает и закручивает ремень с натяжением, будто вот-вот разорвёт.

— А что именно вы собираетесь сделать?

— Проблема в разряженном аккумуляторе. Из-за этого стартер не запускается.

— Понятно...

— Видели когда-нибудь, как машину заводят с толкача? Когда несколько человек толкают её, чтобы завести двигатель. Примерно так и попробуем.

— Вы же не хотите, чтобы я прыгал за борт и толкал? Я не умею плавать.

— Просто сделайте то, что я просил. А я постараюсь провернуть мотор.

Инструкция была несложной. Повернуть ключ, поднять рычаг. Тоджин взглянул на панель приборов, затем снова посмотрел на Луку.

— Вы точно умеете чинить моторы? Или хоть раз делали что-то подобное?

— Один раз. В детстве, кажется, видел.

На этом ответ и закончился.

«А вдруг он только всё испортит?»

Предложить оставить всё как есть и переждать до утра...уже поздно.

Тоджин провёл ногтем по большому пальцу, наблюдая за Лукой.

Тот снова и снова обматывал ремень вокруг шестерни мотора и резко дёргал. Даже не зная сути, Тоджин понимал — тут важны и сила, и выносливость. Ведь речь о запуске двигателя.

— Ха-а-а...ых…

Даже тяжёлое дыхание звучало двусмысленно.

Под влажной от пота рубашкой угадывалось движение напряжённого тела.

Каждый раз, поднимая в воздух длинный кожаный ремень, Лука будто замахивался плетью.

Разумеется, он ничем не ударял. Это вовсе не являлось плетью. И Тоджин не испытывал никаких странных наклонностей — даже близко. Но каждый раз, когда ремень взмывал в воздух, что-то внутри замирало.

В груди поднималась необъяснимая, разъедающая жажда. Это зрелище было одновременно изысканным и жестоким.

Он так и не отвёл взгляда, когда это случилось.

Врум…врум…

— А?

Звук, будто кто-то скребётся изнутри. Похоже, завёлся мотор. Лука, весь в поту, повернулся к нему.

— Тоджин, сейчас. И крышку тоже сюда.

Он двинул рычаг вперёд. Тот оказался тяжелее, чем ожидалось. Лодка мягко тронулась с места.

«Ого!»

Даже ахнуть не успел.

Он тут же подал крышку, и, закинув её, Лука вернулся к рулю. Белая пена рассекла чёрную воду. Лука, слегка повернув голову, откинул измотанный ремень и протянул Тоджину ладонь, чтобы дать пять.

Грубо исцарапанные перчатки из чёрной кожи.

Тот хлопнул по ним своей рукой. Это был скорее глухой удар, чем звук хлопка, но оба хмыкнули.

— Я займусь управлением. Светите фонариком.

По шее Луки медленно стекала капля пота. Очень эротично. Взгляд Тоджина невольно скользнул вниз, следуя за ней.

— Тоджин…

— Д-да? А, конечно.

— Крепче держитесь. Нужно прогреть мотор.

Лодку резко повело. Он едва успел усесться и схватиться за поручень.

Нос лодки задирался. Ветер со свистом пролетал у ушей.

— А от такого разгона нас не опрокинет?

— Пока ещё не слышал, чтобы такое случалось. Наверное, не опрокинет.

Лука рукой в перчатке зачесал назад волосы, они развивались на ветру.

Море, ночь, ветер, брызги, звёзды, чувство победы, эйфория. И Лука Орсини.

Он повернул голову и взглянул на Тоджина. Зелёные глаза внимательно обвели его, губы слегка приоткрылись, будто он спрашивал, всё ли в порядке. Это выглядело как сцена из немого кино. Тоджин кивнул. Лука чуть улыбнулся, и он ответил тем же, медленно переводя глаза вперёд.

В тот самый момент, когда губы Луки растянулись, Тоджин словно услышал, как внутри него что-то рушится. Он не мог точно назвать это чувство, но оно было волшебным и невыносимо прекрасным.

***

— Тоджин…Тоджин…

На зов он с трудом разлепил веки. В животе неприятно тянуло.

— Мы приехали. Как самочувствие?

Он чувствовал себя неважно, но жестом показал, что всё окей.

Доехали они быстро, Лука гнал на пределе. Только вот в дороге его тошнило так, что он находился в полубреду.

«По крайней мере, добрались…»

Когда качка начала сводить желудок с ума, Тоджин закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Он был не в том возрасте, чтобы не замечать, как тело сдаёт, и сейчас это даже радовало.

Сердце едва не вышибало грудную клетку всякий раз, когда он смотрел на Луку. Это был его легальный способ сбежать.

Тревога и страх, потом облегчение и это странное, ещё не названное чувство к Луке — всё перемешалось, спуталось, заклинило. Эмоции натягивались и отпускались, пока не притупились окончательно от переутомления.

— Понимаю, вы устали, но, простите, я не пришвартуюсь без вашей помощи.

— А…да, мне сделать это, как раньше?

— Ветер усилился. Будьте осторожнее.

Тоджин поднял тяжёлые веки и потянулся к ближайшему столбу. От него пахло гнильцой и сыростью, но он не обратил внимания.

— Подождите.

Он замешкался на пару секунд.

Но и за такое короткое время может многое случиться, как оказалось.

«Что?»

Тот настил, на котором стоял Тоджин, словно начал удаляться. Тело повело вперёд, навстречу столбу. А ноги наоборот назад, будто их вытягивали за борт.

«Разве так должно быть?»

Лодку сильно качнуло.

«Э?»

Он повис, словно мостик между берегом и лодкой. Вся сонливость улетучилась.

По спине пробежал холодок. Пальцы соскальзывали — один за другим…

Всё произошло мгновенно.

— Ах!

Тело ушло в воду.

Ледяная жидкость сомкнулась над головой, лишив зрения и воздуха. Тьма накрыла его. Кажется, он на мгновение потерял сознание.

В себя Тоджин пришёл лишь тогда, когда понял, что ногами не достаёт до дна. Инстинктивно задёргался, отчаянно работая руками — и в этот момент кто-то схватил его. Рывок — и его потянуло вверх. Воздух, наконец, прорвался в лёгкие.

Что произошло дальше, он помнил смутно.

Было ужасно холодно. На плечи кто-то набросил одеяло, влажное и тяжёлое. Лука как-то сумел закрепить лодку сам, и сейчас они оба находились на суше.

Лука старался вытереть его, но ничего не получалось, он промок настолько, что одежду хоть выжимай.

Кто-то, скорее всего, он сам, устало выдохнул в ночную тишину.

— Тоджин сегодня испытал, пожалуй, все возможные несчастья, которые случаются на лодке. За раз всё, что происходит лет за пять.

— Такое редкость, да?

— Определённо.

Капля с мокрых волос скатилась по щеке и задела губы. Тоджин провёл по ним тыльной стороной ладони.

Под ним расползалась небольшая лужица.

Вроде бы каналы выглядели чистыми, но вода всё равно была грязная.

От него шёл резкий, отвратительный запах.

— Спасибо за сегодня. Я пойду в дом Марисы. А вы…

«Только бы не пришёл туда. Не сегодня».

Он не хотел, чтобы Лука сопровождал его, точно не в таком виде.

Дом находился всего в пятнадцати минутах пешком от причала. Вроде бы недалеко, но идти рядом с ним, и при этом пахнуть сточными водами — не очень приятная затея.

«Он наверняка сделает вид, что не замечает. Конечно. Это в его духе...»

Он из тех, кто даже на самый стойкий запах равнодушно пожмёт плечами и будет вести себя как ни в чём не бывало. И всё же…Тоджин просто смотрел на капли, срывающиеся с его одежды и падающие на мостовую. А сверху донёсся неторопливый, спокойный голос.

— Мне нужно домой. Там лежат документы, которые я должен просмотреть.

— А…тогда всего доброго. И спасибо за сегодня.

— Тоджин, зайдите ко мне. Обсохнете, и тогда распрощаемся. Мой дом ближе.

— Нет, спасибо. Не стоит.

Дежурное «нет». Он давно отбросил такую вежливость, оставив её в Корее. Заграницей, если ему что-то предлагали — принимал с благодарностью. Если появлялся шанс — цеплялся за него.

Лука не настаивал ни на чём особенном. Просто добрый жест.

«Почему я не хочу?»

Нежелание казалось странным.

— Всё в порядке. Я серьёзно.

Тоджин произнёс это, отсекая дальнейшие попытки уговорить его.

Их путешествие было сказкой — странной, внезапной, со своими трудностями, но полной ощущений, от которых у него кружилась голова.

А теперь всё развеялось. Он стоял, продрогший, насквозь мокрый и вонючий. Будто кто-то втоптал его в грязь, чтобы напомнить, что чудес не бывает.

«Я же не ребёнок, в самом деле…»

Он не в том возрасте, чтобы расстраиваться из-за того, что финал сказочного момента оказался совсем не таким, как мечталось.

Навалилась усталость, ему стало неловко и чертовски обидно.

Тоджин бессознательно скрёб ногтем по подушечке большого пальца.

— Всё хорошо, синьор Орсини, идите.

Лука слегка коснулся его плеча. Тоджин вздрогнул. К счастью, можно свалить всё на холод.

— Я, конечно, не врач, но если вы прогуляетесь в таком виде, точно простудитесь. Уйдёте на больничный и это отразится на процессе реставрации. Вам ведь этого не хочется?

Лука попал в самую точку.

Пятнадцать минут пешком по зимней ночи, да ещё промокшим до нитки — это в лучшем случае простуда, в худшем — затяжная болезнь.

— Всё равно…

— Избегаете меня?

Голос Луки прозвучал твёрдо. Тоджин замер, потом глубоко выдохнул.

«Разумеется, он не хочет, чтобы реставратор слёг с температурой…»

Это не детская игра. Работы много. Ошибаться нельзя. Физическая форма, целые руки, ясная голова — всё важно. Следить за собой его прямая обязанность. Он знал это слишком хорошо.

Странные, сбивающие с толку чувства, что поселились где-то под рёбрами с того самого дня — а может, ещё раньше — не утихали. Внутри по-прежнему бурлило. И всё же…

— Тогда позвольте воспользоваться вашим гостеприимством.

Его потряхивало, но голос прозвучал спокойно. Нельзя допустить, чтобы в графике реставрации возникли паузы.

Тоджин пошёл за ним.

Надевать грязную и мокрую одежду после душа он не хотел. Но и то, что кроме халата его больше ничего не ждало, тоже стоило предвидеть. В том числе никакого нижнего белья.

В итоге Тоджин туже затянул пояс тёмно-бордового халата и вышел в гостиную.

— В каждом доме чувствуется характер хозяина.

Пробормотал он себе под нос.

Дом синьоры Марисы — странный, сумбурный, с переизбытком всего.  Настоящая мастерская, такой она и должна быть у художницы.

А этот скорее напоминал тщательно отреставрированный монастырь, в который вбухали уйму денег.

«Умудриться сделать помещение холодным, используя только тёплые цвета — это надо уметь».

Кремовый, белый, бежевый — мягкая гамма, разбавленная контрастной зеленью комнатных растений.

Не уютно.

Кружевные занавеси колыхались перед арочными окнами.

Простор, растения, мебель — а пусто, будто всё здесь стоит для вида. Дом, как и его хозяин: представительный, спокойный и элегантный.

В свободном пространстве гостиной Лука стоял один.

— Синьор Орсини?

Он обернулся только после тихого оклика. Видимо, сам недавно вышел из душа, об этом свидетельствовали ещё влажные волосы.

На нём были лёгкие чёрные шёлковые брюки и тот же тёмный халат, что и на Тоджине. Пояс он завязал небрежно, и в разрезе на груди промелькнула тень мускулистого тела. Тоджин поспешил отвести взгляд.

— Простите, у вас случайно нет лишней одежды?

Светлые волосы падали на лоб. То ли из-за них, то ли из-за позднего часа взгляд Луки казался немного затуманенным. В руке он держал бокал с янтарным виски.

— Искал, но, увы, ничего не нашёл. Стирка уже запущена, но пока…

— Понятно.

— К утру всё высохнет. Не переживайте.

— Всё равно…

— У вас даже обувь насквозь мокрая. Лучше останьтесь. Иного выхода нет.

Голос Луки звучал низко, с хрипотцой.

Тоджин вздохнул.

Он с самого начала понимал, что всё закончится именно так.

«Ну и пусть. Что будет — то будет!»

Это всего лишь одна ночь. Он что, и правда думает, что его тут съедят? С этим настроем Тоджин кивнул.

— Как насчёт того, чтобы завтра немного отдохнуть от Кадорсини? Думаю, будет разумнее утром восстановить силы, а днём заняться работой.

— Не лучший вариант. В Кадорсини тоже много картин, которым требуется реставрация.

— Раз уж завели роман с директором музея, то вам стоит этим хоть немного воспользоваться.

— Вы ведь не планируете оставаться на этой должности.

«И мы не встречаемся по-настоящему…»

Он хотел озвучить это вслух, но не успел. Важнейшая реплика — но Лука её опередил.

— Пока есть возможность — почему бы не использовать её?

Он опустился на длинный диван и, потянувшись к кофейному столику, подвинул к Тоджину кружку. Над напитком поднимался пар.

— Пейте. Если только вы не ненавидите какао.

— Нет, какао подойдет.

На самом деле он его не особо любил, но молча взял кружку.

В одном только халате он не решился сесть и остался стоять. Напиток обжигал. Сладкий и пряный, с лёгкой ноткой корицы.

— И ещё…насчёт того, что вы сказали раньше…вы же мне возлюбленный понарошку.

Фраза вырвалась сама собой, после первого глотка. Поздновато, и всё же не настолько, чтобы прозвучать совсем уж не к месту.

Лука приподнял подбородок. Не сводя с него взгляда, неспешно пригубил алкоголь.

— Верно.

Губы блеснули от влаги.

И тут Тоджин понял, что смотрит слишком долго.

— А почему у вас виски, а у меня какао? Я что, ребёнок?

Он поспешно заговорил. Ему нужен был повод — хоть какая-то причина для этого пристального взгляда. Лука посмотрел на чашку у него в руках.

— Вы правы. Даже не подумал. Само так вышло.

— Между прочим, разница в возрасте у нас не такая уж и большая.

— Правда?

«Всего шесть лет. Я нашёл это в интернете, но озвучивать не хочу — вдруг покажусь каким-нибудь капризным мальчишкой с кружкой какао».

— Тоджин, вы знаете, какая?

«Он дразнит меня?»

Лука не скрывал довольной усмешки. Его тёплый взгляд стал ещё мягче. Тоджин отвернулся и сосредоточился на кружке. Мужчина тем временем потянулся к хрустальному графину.

— Хотите, налью вам? Напиток не коллекционный.

— Нет, спасибо.

Его позабавил столь быстрый ответ. На коже проступил едва уловимый румянец.

«Может, он захмелел? Хотя пил вполне уверенно, а значит, устойчив к алкоголю…»

Тоджин скосил глаза, пытаясь понять, но тут же сжал веки.

«И зачем мне это знать? Какое мне вообще дело?»

Стало неловко. Он не знал, как справиться с этим ощущением, и потому просто заговорил.

— Синьор Орсини, спасибо вам за сегодня. Правда.

— Пустяки. Вы же дали мне взамен обещание.

— Всё равно. Вы и лекарство от укачивания купили.

— Тоджин, только не забудьте об этом обещании.

— Естественно. Но...чего именно вы хотите?

Что бы тот ни попросил — Тоджин готов выполнить. В конце концов, это он, а не Лука, испугался ночного моря. Без него Тоджин так и остался бы дрейфовать в темноте.

— А что вы хотите, чтобы я сделал?

Внутри что-то тревожно сжалось.

Лука осушил стакан до дна. Его кадык подскочил вверх-вниз, со звоном он поставил стакан на стол.

— Я ещё думаю.

Может, дело в ночи, но даже обычные слова звучали иначе. Тяжелее. Тоджин почувствовал, как Лука буравит взглядом его щёку.

Тёплая волна зародилась внизу живота и поднялась к горлу.

Он вспомнил, что когда-то Лука уже касался его лица. А ещё на вечеринке сказал про его родинку.

Сейчас он тоже смотрит на неё?

— Синьор Орсини…

Слова никак не складывались. Голова вдруг опустела.

Он даже не помнил, что хотел сказать.

— Да?

Тёмно-зелёные глаза пронзали насквозь. Он медленно, но верно проваливался в зыбкое болото.

Спустя паузу Тоджин заговорил. Голос прозвучал чуждо, будто не его.

— Я вас всё ещё раздражаю?

— Вспомните, что сегодня с вами произошло, Тоджин. Разве легко после такого сохранять спокойствие?

— Ах…это. Я не специально.

Он хотел извиниться. Сказать, что всё вышло случайно. Но Лука только отмахнулся и встал. Он медленно подошёл, забрал у него пустую кружку и  поставил её на стол.

— Эм…

Пустяковое движение, вежливый жест, ничего особенного. Но от напряжения тело задрожало.

— Это не было неприятно. Просто…непривычно.

— Что именно?

— Я.

Слова звучали обрывисто, словно ножницами перерезанные. Тоджин пытался их связать, восстановить нить.

Получается, что раздражал, но не вызывал отторжения, он являлся для Луки чем-то новым…

Что сейчас чувствует Лука? Он не понимал.

— Что вы…хотели этим сказать?

На его губы лёг указательный палец. Остальные на подбородок и щеку, но губ касался только один.

Подушечка пальца обжигала. Лука медленно и неторопливо провёл им по линии губ. Движение было уверенным, расслабленным.

— Ха…

Выдохнул Тоджин. Это длилось всего мгновение, но хватило, чтобы всё внутри вспыхнуло.

Лука убрал руку от его лица и облизал палец.

— Сладко.

Он склонил голову чуть ближе.

— Раздражение оказалось не таким обременительным, как я ожидал.

Тоджин как будто снова ушёл под воду.

Он поднял руки, намереваясь пробить путь сквозь невидимую толщу. Касание — кожа под халатом: крепкая, живая, тёплая.

Чуть оттолкнул его, стараясь сохранять остатки здравого смысла.

— Эм…

Открыв рот, осёкся.

И на этом всё.

Сознание, находясь в шоке, не предлагало ни одной связной мысли.

Он вскинул взгляд и наткнулся не на отчуждение и не на насмешку, а на неподдельное недоумение. В глазах Луки стоял вопрос:

«Почему?».

Он не настаивал, не давил — просто смотрел, ища смысл в действиях.

Выходит, он тоже ощущал эту химию между ними.

Рука лежала на его груди. Он так и не смог её опустить.

Тоджин чувствовал, если он уберёт руку — Лука её перехватит. Поймает его в ловушку.

«Лицо у меня сейчас, наверное, всё красное».

Пульс шумел в ушах. Голова кружилась от жара и напряжения. И, что хуже всего…

«Если мы начнём сейчас…остановиться уже не сможем».

В этом он был абсолютно уверен.

Внутренний сигнал «опасность» выл на полную громкость. Такое не подлежало игнорированию.

Простейшая защитная реакция. Естественная. Но Лука, конечно, её не распознал.

— И как это понимать?

— Никак.

— Вы хотели что-то сказать?

Взгляд Луки стал темнее. Внутри него что-то вскипало, собираясь вырваться.

Хриплый голос обжигал изнутри, царапая слух.

Тоджин не нашёл слов. Потому что их не было.

Всё, что происходило, не нуждалось в объяснении.

«О чём вообще говорить? Сейчас меня волнует совсем другое — что будет дальше? А ведь на катере он даже пальцем не тронул меня, только дразнил. А теперь…»

Теперь всё стало по-настоящему.

Луку, скорее всего, никто раньше не останавливал. Потому что он такой. Влиятельный. Важный. Из тех, перед кем двери распахиваются сами собой.

Он не просто мужчина, который любит дразнить Тоджина. Он Орсини. Он его начальник. Аукционист, ведущий самые дорогие торги в мире. И, в какой-то степени, деловой партнёр.

Всё, что стояло за этим именем, вызывало не трепет и не уважение, а тяжесть.

Им ещё долго работать вместе.

И позволить себе зайти дальше неразумно. Лука не мог этого не понимать.

Почему тогда думать об этом приходится ему, Тоджину?

— М?

Настойчивый, настырный, не отступающий. Лука стоял слишком близко. Он ощущал тепло его тела и от этого всё внутри нетерпеливо вибрировало.

Лука опасен.

А Тоджин знал, как вовремя отступить от того, что может причинить боль.

Он шевельнул губами.

— У меня важный разговор…

— Ага. Важный разговор.

Отозвался Лука, нарочито мягко, наклоняясь при этом ближе.

Расстояние, которое Тоджин с таким трудом между ними удерживал, исчезло.

Он резко, с испугом, толкнул его в грудь, будто прикоснулся к чему-то раскалённому.

Лука чуть качнулся, но не более того.

Тоджин торопливо заговорил.

— О…о картине!

— Картине?

— «Игра воды». О ней…

Брови Луки сдвинулись. Для человека, которого только что отвергли, он выглядел довольно спокойно. Его раздражение выдал едва заметный смешок.

— «Игра воды». Точно. Должны же мы, в конце концов, поговорить о любимой картине Тоджина.

Губы скривились, выражение стало нерадостным, откровенно недовольным.

Тоджин сделал вид, что не заметил.

Лука просто вернулся к дивану.

— Ну?

Бросил он, перекинув ногу на ногу и налив себе ещё виски — ровно полстакана.

Отчего-то стало горько.

— Говорите.

Голос по-прежнему был низким, но звучал иначе. Отстранённо. Именно это лишило Тоджина слов.

— Это…

Похоже, прикрываться картиной не такая уж хорошая идея.

— Вы знаете, что на картине имеются пустые участки? Есть полностью утраченные фрагменты — и они, на самом деле, довольно крупные.

— Насколько крупные? Я помню, вы говорили, что из-за этого хотели пересмотреть способ восстановления холста.

— Да. Проблема в том, что это не те части, которые я мог бы восполнить на основе догадок.

— О каких именно частях речь?

— Рука синьоры. И кусок фона. С ним можно что-то придумать — изучить материалы той эпохи, стилистику, и, если повезёт, аккуратно восполнить. Но вот рука…она полностью отсутствует. А без неё сложно понять позу. Это серьёзно осложняет работу.

На руке могла быть перчатка, кольцо, браслет или ничего из этого. Сжата ли она в кулак или расслаблена, тоже не было ясно.

В отличие от фона, плеча или изгиба силуэта, руку не подрисуешь на глаз.

«Вообще-то, я хотел заговорить об этом позже…»

Лука тем временем крутил в пальцах стакан, не отрывая взгляда от Тоджина.

— И что вы предлагаете?

— Раз вы росли с этой картиной, возможно, что-то запомнили? Даже приблизительные детали могли бы помочь. А если найдутся старые фотографии, где она хоть немного попадает в кадр, или похожие портреты синьоры — было бы прекрасно.

— Я помню кольцо с рубином. Если она держала руку вниз — то оно, скорее всего, было на указательном пальце.

— Рубин…указательный палец…а фотографий нет?

— Вряд ли найдётся хоть одна. Это считалось чем-то вроде семейной привилегии. Никто не хотел, чтобы картина попала в кадр или стала доступной широкой публике.

— Понятно…

Значит, никаких фото. Не то чтобы он не доверял памяти Луки, но использовать расплывчатые воспоминания как основание для реставрации — слишком рискованно.

— Может, есть какие-нибудь другие материалы?

— В то время, когда картина была у нас, Мариса часто устраивала вечеринки. Она была не из строгих, обожала друзей, особенно художников. Уверен, кто-то мог сделать копию. Возможно, даже где-то продавали их подпольно, под видом оригинала. Я поищу.

— Если они продавались неофициально…вы действительно сможете их найти?

— Я умею давить на людские слабости — в этом и заключается моя работа. Есть несколько коллекционеров, с которыми я попробую обсудить данный вопрос. Пока сосредоточьтесь на остальном, а об этом позабочусь я.

— Да…спасибо. Если всё получится, это будет просто замечательно.

— Непременно получится. Значит, с рукой решили. Есть ещё что-то по картине?

— Нет, больше ничего.

— Тогда ложитесь спать. Наверняка устали.

Он допил алкоголь и поставил стакан на стол.

Если кто и выглядел уставшим, так это Лука, не Тоджин. Он чуть дернул плечами, потянул шею и бросил в его сторону взгляд, полный немого раздражения.

— Комната с гостевым душем справа, можете идти туда.

— Хорошо. И спасибо за сегодня, синьор Орсини.

— Да что ж ты с этим своим «синьор Орсини»…

— Простите?

Лука с силой надавил пальцем на висок, словно пытаясь унять внезапную головную боль. Взглянул на Тоджина — тот всё ещё стоял на месте, неловко переминаясь с ноги на ногу. Лука махнул рукой:

— Забудьте. Просто...поблагодарите, Тоджин. Это всё, о чём я прошу.

Лицо — каменное, голос — холодный.

«На катере случилось всякое, но вообще-то я туда попал из-за Луки. И с реставрацией — та же история: если что-то пойдёт не так, пострадает и он. Допустим, я и правда получил помощь. Но это «поблагодарите». Почему это вдруг задело? Почему стало обидно из-за такой ерунды?»

— А кроме благодарности, вам что-то ещё нужно от меня? Если показалось, что этого недостаточно, скажите прямо.

— Вы сможете дать мне то, что я попрошу, Тоджин? По-моему, вы скорее сбежите.

Лука усмехнулся. Тоджин не мог понять — это была довольная усмешка или снисходительная.

Он знал, что Лука его провоцирует, но не мог не поддаться ему.

— Зависит от того, о чём речь.

— Например, то, чем занимаются настоящие любовники.

Одной фразой Лука словно сменил давление в комнате. Воздух стал душить.

Лука смотрел на него свысока, с таким видом, будто знал, что он на такое не способен.

Он оценивал его, как оценивают картину на торгах. Холодно и снисходительно.

Как будто прощупывал: из чего он — этот Пэ Тоджин, и чего от него ждать.

«Не хочу проигрывать».

Эта мысль вспыхнула внезапно. Он желал растоптать маску безупречного и недостижимого.

«Но всё равно…»

Он колебался.

Тоджин провёл языком по нёбу, пытаясь сдержать напряжение.

— Мы больше не говорим о реставрации? Вам же это нравится. И сама реставрация, и то, как вы прикрываетесь ею, чтобы увести разговор в другое русло. Вы ведь предпочитаете убегать, а я даю вам такую возможность.

Может, Тоджин и сам не хотел, чтобы всё остановилось. Сам шёл к капкану — осознанно, шаг за шагом.

Эти ладони, эта грудь, тот самый жар, от которого сносит голову…

«Разве нормально…чувствовать подобное?»

Тоджин не был уверен. Ни в себе, ни в том, что делает. Он просто следовал за тем, что подсказывали спутанные, до конца не осознанные чувства — игнорируя тревожный сигнал, звенящий в голове.

— Да, я люблю говорить о реставрации. Особенно, когда меня внимательно слушают.

— Я слушаю.

Тоджин подошёл ближе. Лука не отводил глаз — смотрел прямо, чуть склонив голову, наблюдая, как сокращается расстояние. Кажется, он даже не моргал.

— Опять об «Игре воды»?

— Нет.

Дрожащим указательным пальцем Тоджин ткнул Луку в лоб.

— Вот и предмет реставрации.

— Я?

— Да. Вы нуждаетесь в реставрации.

Лука хитро улыбнулся.

До этого момента Тоджин ещё держал ситуацию под контролем. Всё, что начиналось дальше, лежало за пределами этого контроля — и отступать было поздно.

— И что во мне требует восстановления?

— Снаружи — всё идеально.

Тоджин не убрал палец, наоборот, снова ткнул Луку в лоб. Чуть сильнее.

— А вот тут…есть сомнения.

Лука смотрел снизу, но всё ощущалось наоборот — будто под этим взглядом сжимался он сам. Мир вокруг сузился до этой точки. Тоджин глубоко вдохнул. Проигрывать — не вариант. Тем более сейчас. Тем более ему.

— Чтобы восстановить…нужно…открыть…

Лука кивнул и взял его за руку.

Назад дороги нет.

«Он, что, мстит за то, что я давил ему на лоб?»

Тоджин машинально посмотрел вниз, на свою ладонь, крепко зажатую в чужой. Отчего-то то, как он его взял, напоминало наказание за дерзость.

— Чтобы восстановить, нужно открыть. А дальше?

Поторопил его Лука.

— Внимательно р-рассмотреть…

Пробормотал он, запинаясь.

Во рту пересохло, но сглотнуть — значило бы выдать себя.

— А перчатки для реставрации не нужны?

— Синьор Орсини ведь не масляная живопись.

— А лупа?

— В такой ситуации…не надену же я её…

— Наверное, и правда не стоит.

Он медленно разжал пальцы и откинулся на диван с видом человека, который умеет прятать вежливую отстранённость за безупречной осанкой. Настоящий аукционист — никогда не показывает лишнего.

— Звучит так, будто вы собираетесь обращаться со мной небрежно только потому, что это не ваша специализация.

— Хм…ну...отчасти это так.

Ответ получился неловким.

Но что говорить, как двигаться, как не оплошать — он не знал. У него нет опыта. Он сорвался первым, да. Но как продолжить — не имел ни малейшего понятия.

«Что же делать? С таким я раньше никогда не сталкивался».

В отчаянии подумал он.

Взгляд Луки скользнул по Тоджину и остановился на его пальцах. Он, сам того не замечая, уже в который раз нервно царапал ногтем подушечку большого пальца — и, конечно, был пойман на этом.

Тоджин поспешно сжал кулак.

Лука тяжело выдохнул. Было непонятно, но это что-то значило. Возможно, просто пожалел его.

— Если нет лупы, разве не стоит хотя бы подойти ближе? Нужно же как следует рассмотреть, раз уж собираетесь «восстанавливать».

Насколько близко, Лука, разумеется, не сказал. Не дал подсказки.

«Этот человек всё время меня провоцирует — стоит мне чуть поколебаться, и я тут же становлюсь для него открытой книгой».

Тоджин не думал сдаваться. Ему хотелось увидеть, как этот сдержанный, всегда уверенный в себе мужчина вдруг растеряется, окажется не готов к следующему шагу.

Тоджин закрыл глаза и глубоко вдохнул.

Если бы перед ним оказался мраморный шедевр эпохи Возрождения. Если бы часть его, скажем, губы, была повреждена. И если бы требовалось подойти ближе, чтобы осмотреть трещину…

Мысль, как ни странно, помогла. Сердце бешено колотилось, но дыхание стало ровнее. Он открыл глаза и увидел безупречного Луку.

Тот и впрямь походил на статую. Слишком красивую и непостижимую.

— Всё-таки я здесь специалист.

Сказал Тоджин негромко и положил руку ему на колено.

Лука вздрогнул. Едва заметно. Но он вздрогнул.

— Так что позвольте мне разобраться самому.

Лука разомкнул ноги. И в этом движении было что-то странно завораживающее.

«Почему скульптура…движется?»

Тоджин не удержался — от этой мысли уголки губ приподнялись вверх. Он тихо хмыкнул, но тут же посерьёзнел, когда их взгляды встретились.

«Ах. Почему…?»

Эмоции мужчины являлись слишком очевидными. У Тоджина перехватило дыхание. В глазах Луки, которые он привык видеть спокойными, вспыхнул странный блеск — и парень опустил голову, не в силах выдержать этот накал.

Он сосредоточился на его губах. Представил, будто у мраморного произведения искусства по имени Лука откололся кусочек. Конечно же, идеальные, не требующие реставрации губы оставались на месте — лишь слегка напряжённые, с чёткими, безупречно элегантными линиями.

Лука взял его подбородок пальцами.

Лёгким движением приподнял его лицо, заставляя посмотреть на него. Перед Тоджином оказались глаза, которые невозможно представить у статуи. Тёмные от желания, насыщенные, как омут, в который затягивает.

— Я…

Голос сорвался, звук застрял в горле. Расстояние между ними сократилось до невозможного.

По спине пробежали мурашки, пальцы похолодели. Внутри всё сжалось — точно так же, как в тот день, когда он впервые прикоснулся к полотну «Игры воды».

— Вы дрожите.

Безэмоциональное наблюдение. Прозвучало как провокация:

«Неужели не справляешься?»

Возможно, Тоджину это лишь мерещилось из-за уязвлённого самолюбия. Он стиснул зубы, стараясь скрыть волнение.

— Нет. Просто...

Неужели даже в такой ситуации ему было важно не уступить? Похоже, с характером у него действительно не всё гладко.

«С каких это пор я стал так остро на всё реагировать?»

Он изо всех сил пытался подавить нахлынувшие чувства. Безуспешно.

— Просто...я давно не занимался такой «реставрацией». Вот и...волнуюсь.

— Давно…

Безразличный голос Луки эхом повторил его же слова.

От его холодной реакции у Тоджина внутри росло раздражение. Всё из-за этой опаляющей, едкой эмоции, которой он не мог подобрать название. Тоджин решил обозначать её просто «азартом» — для удобства.

Жадный взгляд Луки снова пробежался по нему, тем обжигая кожу.

— Как мне доверить реставрацию тому, кто говорит такие вещи?

— Вы правы. Если дрожишь, вряд ли справишься с восстановлением.

Тихо согласился Тоджин.

Лука приподнял одну бровь — еле заметно. А он сглотнул и выдохнул:

— Вы же сами говорили…что лучший способ справиться с напряжением — переключить внимание, помните?

Повисла пауза. За окном прошелестел ветер, в ночной тишине остро слышались все затаённые звуки.

Но Лука, казалось, не слышал ничего. Его зелёные глаза оставались неподвижными.

«Неужели не помнит?»

Вероятно, для него это и впрямь ничего не значило. От этой мысли стало дискомфортно. Тоджин облизал пересохшие губы, и в тот же миг пальцы Луки на его подбородке сжались сильнее. Мужчина выдохнул, едва слышно:

— Достаточно было просто сказать, что вы хотите, чтобы я вас поцеловал.

— Я ведь просто делаю свою работу, не понимаю, к чему вы это.

Выдохнул Тоджин, слова захлебнулись. Рука Луки потянула его за ворот, а язык безжалостно вторгся ему в рот.

— Ха…м-м-м…

Вырвалось приглушённо.

Губы прижались грубо, с силой.

Языки сплелись. Нет, правильнее сказать — Тоджин отчаянно пытался угнаться за ним, за этим жадным, требовательным движением.

Да, раньше они уже целовались. Но это показалось ничтожным в сравнении с тем, что происходило сейчас.

Лука не был медлительным, как тогда. Не позволял ему передохнуть, не давал опомниться.

Он брал то, чего хотел.

От этой хищной резкости, от неузнаваемой жестокости действий Тоджин потерял равновесие. Стоило отвернуть голову — тело Луки тут же прижалось ближе.

— Хых…мх…

Дыхание сбилось.

Он попытался отстраниться, откинуться назад, но Лука опередил.

Рука обвилась вокруг талии, и в следующую секунду Тоджин, сам не поняв как, оказался сидящим на его бёдрах, раздвинув ноги.

«С ума сойти…»

Пояс халата, который он считал крепко затянутым, расползся. Обнажённые бёдра коснулись мягкого материала брюк Луки. Ткань стекала вдоль кожи, оставляя жгучие следы. Мучительно стыдно.

Лука исследовал каждый уголок его рта. Он будил ощущения, о которых Тоджин даже не подозревал.

Он облизывал, смаковал, дразнил.

— Ах…

Безвольный выдох. Он ощущал себя мёдом, что плавится на солнце.

Тело Тоджина, прежде дрожавшее от напряжения и прохлады, теперь трепетало совсем по иным причинам. Его руки, не знавшие, куда деть себя, повисли в воздухе, а затем нерешительно обвили шею Луки.

«Что мне делать?»

Он не мог совладать с бурлящими внутри эмоциями. Каждое движение языка Луки, каждое новое прикосновение будоражило и бросало в жар.

«Это плохо...»

Предчувствие, что остановиться уже не получится, не обмануло.

Алый румянец, пылавший на его щеках, был вызван вовсе не азартом. И дело не в том, что он не хотел проигрывать.

Просто...ему отчаянно хотелось получить удовольствие. Как можно быстрее.

Лука резко стянул с Тоджина халат.

Ткань соскользнула в одно мгновение. Кожа вспыхнула от стыда и жара, но в то же время покрылась мурашками от внезапной прохлады.

Лука притянул его к себе.

— А...нх...

Воздуха катастрофически не хватало.

Тоджин попытался отдалиться ещё раз, но Лука только жестче впился зубами в его нижнюю губу, притягивая ближе.

Когда их тела слились воедино, Тоджин почувствовал, как что-то твёрдое и горячее упёрлось ему в низ живота. В тот же миг он изо всех сил толкнул Луку.

«Это невозможно...»

Слишком, учитывая, какое благородное лицо было у этого человека.

Лука наконец оторвался от его губ.

— Почему?

Короткий вопрос.

Глаза Луки, полные похоти, сверлили его.

Тоджин не мог сказать правду — не мог признаться, что его испугало то, что он почувствовал там, внизу.

— Больно…когда вы кусаете…

— Я подумал, что вы хотите остановиться.

— Не в этом дело…я хотел…вдохнуть.

Он говорил искренне. Он желал продолжить. Просто занервничал от того размера, что представил себе.

Тоджин сглотнул.

Сказать «я не справлюсь» или «я не готов» — поздно. И, в сущности…

«Нет…»

Испугался, да. Но остановиться? Он этого не хотел.

Тоджин понизил голос.

— Если я начинаю, то не останавливаюсь.

— Да?

Лука вопрошал скептически. Его взгляд скользнул по распухшим, влажным от поцелуев губам Тоджина.

— Вот как. Вы же сами говорили, что чтобы отреставрировать что-то, нужно открыть и снять первый слой…а сами всё никак не приступите.

Так и начиналась его работа — снятие холста с подрамника.

Пальцы потянулись к поясу халата Луки…и замерли.

— Мы сделаем это прямо здесь?

— У вас, Тоджин, есть время думать о таких вещах?

Вопрос, прозвучавший как ответ. Мир перевернулся. Только что он сидел верхом на бёдрах Луки — а теперь спина уткнулась в мягкую кожу дивана. Когда сознание прояснилось, Лука уже нависал над ним, загораживая всё остальное.

Он схватил пояс, который Тоджин так и не решился развязать, и одним движением скинул халат.

Глядя, как тот застыл с приоткрытым ртом, Лука усмехнулся.

— Только и делаете, что удивляетесь.

Его торс, мощный и идеально очерченный, напоминал гипсовую статую, высеченную мастером на пике вдохновения. А над ним — лицо с диковатой ухмылкой, склонившееся к Тоджину.

— Нужно сосредоточиться на «произведении».

Глаза, смотрящие сверху вниз, стали проклятием. Теперь он будет видеть Луку в каждом оттенке зелёного.

На миг, поймав себя на этой мысли, Тоджин закрыл глаза. По шее скользнули влажные губы. И даже сквозь сомкнутые веки, в темноте, вспыхивали зелёные искры.

Он вскрикнул. Непривычный звук. Его тело всегда являлось для него лишь инструментом — приходить на работу, снимать холсты с подрамников, смешивать краски, переносить картины, спать.

А теперь Лука наполнял это тело новыми ощущениями — странными, незнакомыми, будто рождёнными исключительно его прикосновениями.

«Этого не могло быть во мне изначально...»

Несомненно, всё, что он сейчас чувствовал, создавал именно этот мужчина. Эти ощущения не могли быть его собственными. Не могли жить в нём изначально.

— Хмх...

Ладонь Луки скользнула вдоль рёбер, исследуя мягкую кожу. Но даже касаясь его тела, он не отрывал рта, поцелуями покрывал его всё ниже, без спешки.

Шея...ключицы...грудь...сосок...

Он покусывал его и облизывал, отчего тело сотрясало.

— Мх...ах…

Тоджин зажмурился. Он просто не мог смотреть на то, что сейчас происходило. Всё слишком непривычно. Приятно, обжигающе, но вместе с тем мучительно.

«С ума сойти...»

Говорят, страус прячет голову в песок, когда боится — и сейчас Тоджин не имел ни малейшего права над этим смеяться. Если бы у него была хоть мизерная возможность, он бы тоже спрятал лицо, закопал бы голову — лишь бы не видеть, что с ним делают.

Дыхание снова и снова срывалось. Взгляд Луки, скользнувший по его сомкнутым векам, ощущался почти физически.

— Разве вы не говорили, что нужно внимательно всё изучить?

Точно. Всего несколько минут назад он сам, самоуверенно, как дурак, бросил эти слова. Тоджин только теперь понял, насколько они безрассудны.

Как можно было описать это чувство — будто он шагнул в дикий, незнакомый мир, где всё оказалось не так, как он представлял?

Если он откроет глаза, то станет соучастником этой животной, первобытной близости.

Хотя они уже давно лежали вплотную, телом к телу.

— Нет…

Выдохнул он еле слышно.

— Я подумал, Тоджин, раз уж вы начали, то хотя бы взглянуть должны.

Лука с трудом сдерживал себя, это слышалось в его тоне.

Тоджин сам произнёс своим ртом то, о чём сейчас жалел.

«Чёрт…»

Про себя выругавшись, он набрал в грудь воздуха…и открыл глаза.

— Я...открыл их.

Перед глазами — потолок. Его собственная грудь, двигающаяся в такт дыханию. Веки он разомкнул. Но опустить взгляд боялся. Как мог избегал этого, запрокинув голову.

— Что там, на потолке такого интересного?

Усмехнулся Лука.

— Ай! Ых…

Лука прикусил сосок — с достаточной настойчивостью, чтобы Тоджин вздрогнул.

— Можно же…словами…

Но договорить не успел. Стоило ему опустить подбородок, как язык Луки медленно провёл по его ареоле. В полумраке комнаты лицо аукциониста выглядело нереальным: светлые, сияющие волосы, кожа, тронутая загаром, алые губы и змеиный язык. А ещё — нахальные глаза, не отрывающиеся от Тоджина.

«Как я вообще мог считать его утончённым?»

Его манеры, осанка, речь, весь этот благородный лоск — всё лишь оболочка. Как он раньше этого не заметил?

А сейчас, когда Лука, нависая сверху, смотрит с таким первобытным голодом — он дик и хищен.

— Вы так избегали взгляда, я уж подумал — может, для вас это какая-то пытка.

— Что за…

Тоджин попытался возразить.

— Может, вы что-то скрываете?

Добавил тот, и его ладонь медленно погладила его по внутренней стороне бедра.

— Н-нет, не в этом дело…

Тело затряслось от возбуждения. Его член уже давно стоял, на кончике выступила влага. Лука не мог этого не заметить — Тоджин был полностью обнажён. Он намеренно избегал самых чувствительных мест, дразня его.

— Значит, нет?

— М-м-м…

Лука коснулся его ниже пупка, спина Тоджина чуть выгнулась навстречу этому движению. Ещё чуть-чуть, и удовольствие накроет с головой. Но Лука испытывал его, доводя до изнеможения.

Тоджин вцепился в его плечи и попытался перевернуть. В тот же миг до него дошло, что его сил для этого недостаточно. Лука, распознав его намерение, позволил себя сдвинуть.

Теперь Тоджин оседлал Луку, бёдра сжимали его твёрдый живот, а тот смотрел снизу вверх с таким выражением лица, что хотелось провалиться.

— И с чего вы планируете начать осмотр, господин реставратор?

Похабная улыбка. И она теперь казалась непристойной.

А ещё невозможно было игнорировать то, что касалось его ягодиц — массивное и горячее.

«И что теперь делать?»

Он взял инициативу на себя, но перед глазами стояла кромешная тьма.

Лука заметил, как он побледнел — его пальцы уцепились за бока Тоджина.

— Неужели вы всё позабыли, потому что давно этим не занимались?

«С ума сойти…»

Тоджин облизал пересохшие губы. Распухшие, они пощипывали. Всё его тело пылало, а то, как член Луки прижимался к его ягодицам, явно говорило: он не один в этом состоянии.

«Забыл? Да мне и забывать-то нечего…»

Потому что для него это впервые.

«Он говорил, что сразу понимает, когда я лгу...»

Но, возможно, его дрожь он списал на нервы.

«Вряд ли Лука стал бы презирать меня за неопытность…но, скорее всего, на этом всё бы и остановил. Судя по тому, каким я знал его до сих пор, в нём есть нечто от ловеласа, но при этом и доля настоящей…весьма сдержанной воспитанности».

— Я справлюсь.

«О какой гордости ты думаешь в этой ситуации, чёрт возьми?»

И всё же — рот, как всегда, жил своей жизнью.

— Хорошо, как скажете.

Поняв, что Тоджин хочет делать всё сам, Лука не настаивал. Пока Тоджин пытался собраться с мыслями, он не прекращал своё «дело» — его пальцы мягко скользили по бокам Тоджина, вырывая прерывистые вздохи.

Секс никогда не являлся для Тоджина чем-то важным. Он слишком часто менял приоритеты в жизни, торопился достичь чего-то, ему не хватало времени. Соблазнами, встречавшимися на пути, он пренебрегал, и это давалось на удивление легко. Порой он даже думал, что, возможно, у него просто нет полового влечения.

«Смешно. Быстро кровь ударила в голову...»

Ему захотелось рассмеяться в лицо прошлому себе. Если бы он хоть раз позволил себе то, что позволяли другие, сейчас бы не метался в такой растерянности и нерешительности.

Однако его плюс в том, что он быстро учится.

«Вот здесь...»

Он наклонился и коснулся губами плеча Луки — в том месте, где тот сам целовал его минутами ранее. Кожа оказалась разгорячённой, как только что погасший уголёк. Он повторял действия мужчины — целовал, лизал и сосал, пока не услышал тихий звук.

Чмок.

Очень уж тихий, не такой, как у Луки.

Грудь того вздрогнула от смешка.

— Щекотно.

Эти слова заставили Тоджина невольно расслабиться. Он провел языком чуть ниже — и Лука ответил стоном, его ладонь в ответ провела вдоль позвоночника Тоджина.

— М-м-м…

Спина выгнулась, как у испуганной кошки. Сдержанный стон был унизителен, но то, что происходило ниже пояса, — ещё постыднее. Его член пульсировал, покрытый липкими каплями эякулята.

— Спина такая чувствительная.

Всего несколько прикосновений — и Тоджин, ласкающий языком ключицы Луки, потерял контроль. Поясница прогнулась, и он рухнул на Луку. Их тела прижались друг к другу.

Через тонкую ткань шёлка их члены соприкоснулись. Тоджина затрясло.

Он не мог сравнивать орган с чьим-то ещё, но размер Луки определённо пугал. Мужчина медленно подался бёдрами вверх. Намёки были очевидны. Тоджин подавил стон.

— Это слишком...

— Можем остановиться.

— Что?

— Кажется, вы напуганы.

Он развёл руки в стороны, как бы говоря:

«Сдаюсь».

Демонстрируя искренность своих слов.

Тоджина это разозлило.

«Я хотел пожаловаться на его совершенно безжалостный размер. Ожидал, может быть, каплю сопереживания и осторожности. Но явно не того, что мой страх расценят как повод отступить».

А Лука, с этим своим самодовольным выражением лица, будто и впрямь ничуть не переживал — хоть сейчас всё прекрати, ему всё равно. И это взбесило.

— Я ведь уже сказал, что отступать не собираюсь.

— Какое облегчение.

* Так выглядит активное согласие без всякого насилия, учитесь, активы.

Ответ прозвучал мгновенно. Лука приподнялся, будто и не планировал оставаться внизу. В следующий миг Тоджин снова оказался верхом на его бёдрах.

— Я и не собирался останавливаться.

Его губы растянулись в улыбке, которую Тоджин узнал. Он видел её в видео с аукциона. Хоть Лука и был снят издалека, она всё равно притягивала взгляд. Та самая улыбка, с которой Лука продал картину по рекордной цене.

— Ах…

Он снова попался на крючок этому чёртову гению аукционов. Снова.

Лука знал, когда выставить лот, а когда придержать — чтобы взвинтить цену.

Против него новичок, вроде Тоджина, полностью безоружен.

Но на сожаления времени не оставалось.

— Рассматривание деталей...оставим на потом.

Его прикосновения были нежными, успокаивающими — совсем не такими, каким являлся его взгляд, полный похоти.

«Хорошо...»

Едва успел подумать Тоджин, как длинные пальцы Луки грубо втиснулись в его рот.

— Кх! М-м-м…

— Не кусайтесь.

«И...что теперь?»

Тоджин не знал, как реагировать на эту наглость. Но понимал, что из приоткрытого рта вот-вот потекут слюни. Он поспешно сглотнул. Другая рука Луки ласкала его спину, а потом поднялась вверх, к волосам.

«Щекотно...»

Нет, не просто щекотно. Но объяснить иначе он не мог. Будто по коже пробегал ток. Его бёдра напряглись.

«Так вот, что такое секс…»

Значит, и он должен заставить Луку чувствовать то же самое.

Решившись, Тоджин осторожно обхватил губами пальцы во рту. Он проводил языком по подушечкам, по фалангам, дотрагивался нёбом и щекой.

Лука медленно вытащил мокрые пальцы...и втолкнул их обратно, глубже.

— Мпх!

Горло судорожно сжалось, глаза наполнились слезами.

Ощущения вдоль позвоночника были приятными. Однако справиться с рвотным рефлексом оказалось сложно. Особенно для Тоджина, который не мог сосредоточиться на двух вещах сразу.

Он старался не заплакать и уставился на виновника своих мучений. В ответ Лука лишь нежно погладил его по волосам.

— Смотрите на меня.

Прошептал он.

И протолкнул пальцы до самого горла. Тоджин дернулся, захрипел.

«Чёрт, к этому невозможно привыкнуть».

Веки защипало.

— Иначе, боюсь, слёз не избежать.

— Ых…ха…

Выдохнул Тоджин, когда тот наконец закончил пытать его.

Он не успел возмутиться этому откровенному издевательству. Чтобы не дать слезам пролиться, запрокинул голову — но в ту же секунду рука Луки сжала его щеку, не давая отвернуться.

— Хочу поцеловать вас.

Голос сквозь пелену слёз, он едва видел его.

— Знаете…мне так нравится ваш вид.

— Что за…чушь вы…

Попытался возразить Тоджин, но не успел.

Лука провёл языком по уголку глаза. Тёплое прикосновение, как у кота, который слизывает сметану. Капля скатилась вниз.

Мужчина шумно выдохнул.

— Больше не могу сдерживаться.

И впился в губы.

— Мх...ых…

Их губы столкнулись — это не было поцелуем, скорее поеданием. Лука кусал, тянул, будто хотел растерзать их. В то же время мокрые пальцы скользнули между его ягодиц, настойчиво.

— А…мх…это…слишком…

Шок, казалось, наконец спал — из дрожащих губ Тоджина вырвались осмысленные слова. Лука снова захватил его рот, поцелуй стал влажным, грязным, слюна стекала по подбородку.

— Хмх…ха…

Бессвязное месиво дыханий и влажных звуков.

Он ласкал всего лишь нёбо и язык, но тело Тоджина сотрясало.

Напряжение в спине, вызванное вторжением пальцев между ягодиц, медленно проходило. И тогда Лука добавил ещё один.

— Не…нельзя…

Глаза горели. Слёзы опять навернулись, без причины, и Лука провёл большим пальцем по его нижнему веку.

Кап.

Слеза скатилась по щеке.

— Ой…

Тон, в котором не чувствовалось ни грамма сожаления.

Раз прорвавшись, слёзы текли уже без остановки.

— Мне прекратить?

Заботливо уточнил мужчина.

— Мх...вы же сказали...что не остановитесь…

Он чувствовал себя, как кастрюля с закипающей водой под плотно закрытой крышкой — давление росло. Крышку снесёт, если не выпустить пар.

Лука слегка согнул пальцы внутри него, нащупав простату.

— А-а-а!

— Раз вы уже плачете...что ж, выбора нет.

— Пальцами...достаточно...в-вытащите...

Но Лука больше не жалел его, ещё один палец прорвался внутрь. Он попытался отстраниться, приподняв бёдра, но это ничего не дало.

Каждое прикосновение заставляло тело таять, становиться податливым. Чтобы не рухнуть вперёд, он упёрся ступнями в диван.

Жар в животе становился невыносимым.

Это — их точка невозврата.

— Просто...сделайте это. Только не пальцами…

— Я не могу. А если мой драгоценный реставратор поранится — что тогда?

— Не смейте…шутить…

Прошипел Тоджин.

Он протянул руку назад. Пальцы нащупали край брюк — и он стянул их насколько смог.

Горячий, массивный член упёрся в его поясницу — такой большой, что страшно было даже представить.

«Уже всё равно…»

Его тело дёрнулось, когда он почувствовал не только давление члена Луки у своей спины, но и внутри себя. Пальцы, они всё ещё двигались.

— Ох!

Перед глазами вспыхнул белый свет. Как будто внутри взорвался фейерверк. Ни малейшего прикосновения к члену не понадобилось, он и так достиг оргазма.

Казалось, все кости в теле растворились.

Тоджин рухнул на Луку. Тот тут же вторгся в его рот языком, пока парень лежал без сил. Не было даже времени стыдиться спермы, размазанной по прессу Луки.

Лука собрал её пальцами и нанёс на свой орган. Затем поднёс к растянутому отверстию реставратора.

— Нгх…

Мысль о том, что «уже всё равно», исчезла так же быстро, как и пришла.

Потому что сейчас это воспринималось как проблема.

Три пальца — это одно. Но головка члена Луки — совсем другая история.

«Не войдёт! Невозможно…»

Даже несмотря на всю податливость слизистой, мысль о том, что это проникнет внутрь, представлялась абсурдной. Тоджин в панике схватил Луку за запястье. Глаза того полыхали от похоти.

— С-синьор Орсини, это же…

— Называйте меня Лукой.

— Что? Ах!

Лука подался вперёд, обхватил его бёдра — и одним, безжалостным движением вонзился в него.

Не медля. Разом.

— М-м-м…

Горло перестало слушаться. Глаза и губы онемели от шока, всё тело задрожало. А Лука не двигался — его пальцы впились в позвоночник Тоджина, будто пытаясь удержать того на месте.

— Хкх…

Снаружи он выглядел неподвижным, как статуя, но внутри всё ходило ходуном.

— Тоджин, дышите…вы должны дышать.

Тоджин ощутил, что его внутренности как будто превратились в камень. Язык прилип к нёбу, лицо горело.

«Если бы я мог…сволочь!»

Но он не мог — ни дышать, ни даже думать связно. Лука пронзил его, и привыкнуть к распирающему изнутри давлению было непросто.

«Так вот что такое секс! Как люди переносят такое спокойно?»

Ему казалось, что от такой боли он вот-вот отключится.

Он боялся пошевелиться.

— М? Тоджин.

Глухой рык дикого зверя.

Тоджин покачал головой.

— Тоджин.

Лука притянул его к себе. Щека мужчины, гладкая и мягкая, прижалась к его щеке. Лёгкое трение, вызванное этим жестом, заставило сердце Тоджина упасть в пропасть.

— Ха…ах…

Лука погладил его по волосам. Тоджин начал хватать воздух ртом. Мужчина поцеловал его плечо, как бы хваля.

Человек, что мучил его…он же и успокаивал.

— Не сжимайтесь так. Вы что, хотите, чтобы я даже пошевелиться не мог?

«Я не сжимаюсь, я ничего не делаю!»

— Я…ах…это не так…

— Если я начну двигаться…вряд ли смогу остановиться…

Тоджин уже ничего не понимал, только мотал головой.

— Что? Нет, подождите…

Откровенные слова казались невероятными из уст этого мужчины — он ли это, тот самый Лука Орсини?

Воздуха катастрофически не хватало.

Аукционист слегка отстранился, лизнул свою ладонь, смачивая слюной — и обхватил ею член Тоджина. Пальцы скользили по эрегированному органу.

— Тоджин…вы тоже должны получать удовольствие.

Но его движения являлись грубыми, вопреки мягкому тону.

От слишком сильной стимуляции Тоджин подался бёдрами назад. Из-за чего член Луки задел то самое место.

— Орси…ни…ых!

Таз реставратора задвигался.

Невыносимое ощущение.

Его тело, до этого замершее, затряслось. Когда он закрыл глаза, по лицу потекла слеза. Уголки губ Луки дрогнули.

— Я же просил…называйте Лукой.

И он начал двигаться — медленные, размеренные толчки. Одной рукой он крепко держал Тоджина, другой продолжал стимулировать его член.

Никаких размашистых движений, однако каждый раз, когда Лука входил или выходил, он намеренно задевал его простату.

— А-а-ах!

Волны шока и удовольствия.

«Не может быть…невероятно…»

Его бёдра дёргались сами собой. Тоджин и не подозревал, что внутри него есть такие эрогенные зоны.

Слёзы текли без остановки. Руки, обвитые вокруг шеи Луки, уже давно потеряли силу.

Шлепки кожи о кожу, крики Тоджина, стоны Луки заполнили комнату.

— Больно?

Лука размазал капли эякулята по головке члена реставратора.

Сквозь мокрые ресницы Тоджин видел лицо Луки. Опьянённый желанием, он наблюдал за ним. Несмотря на свою неопытность, тот ясно уловил ту похоть, что переполняла мужчину.

— Я спросил...больно ли?

Говоря это, Лука продолжал вгонять в него себя всё глубже.

— Ах...нгх…

Тоджин вцепился ему в спину, не в силах перевести дух.

Его член запульсировал. Рыдания не прекращались. Он потерял всяческий контроль.

Он прижимался к Луке, тёрся о него, будто пытаясь слиться воедино.

— М? Тоджин.

Но боль давно превратилась в нечто иное — в необъяснимое блаженство.

Когда Лука отстранялся, чтобы после войти глубже, внутренности Тоджина сжимались, пытаясь удержать его. Мужчина толкался в дырочку до самого основания — и замирал.

— Ответьте.

— Ещё…ых…

Его таз двигался сам, вперёд-назад. Тело, познавшее удовольствие, умоляло продолжить. Лука сжал его ягодицы.

Лука просто хотел услышать, что ему не больно, что он жаждет продолжения. Он замедлился.

— Тоджин.

Если он не перестанет плакать, Лука остановится, реставратор вдруг понял это и наконец собрался.

— Не...не останавливайтесь…ха…

Ему было стыдно за свои рыдания. Но это не поддавалось контролю. Слишком уж эмоциональный момент. Он прикусил пересохшую губу.

— Прошу…продолжайте…

— Продолжать?

— Лу…ка…пожалуйста…

— С ума сойти.

Лука грубо приподнял его и насадил на свой орган.

Если раньше в его движениях чувствовалась какая-никакая осторожность, теперь её не осталось.

Он двигался, как зверь. Его член яростно растягивал дырочку изнутри.

Волны удовольствия накрывали Тоджина.

— Ых…говори моё имя.

Рыкнул мужчина.

«Имя?»

Но Тоджин не мог. Ни одного связного слова. Только хриплые вздохи, сиплый голос, всхлипы. Всё внутри сжималось, сокращалось, нарастало, будто сейчас…

Он схватил Луку за плечи, вцепился в него, как в единственное, что может удержать его на поверхности.

Паника, восторг, стыд и упоение. Всё разом.

Когда Лука толкнулся в последний раз особенно глубоко, Тоджин вскрикнул:

— А-а-а!

Безумный экстаз.

— Хкх…ых…

Несвязный крик.

Сердце билось слишком сильно — будто не его.

— Лу…ка! Лука!

Язык перекрыл Тоджину рот.

Удовольствие, сводящее с ума.

— Ха…ха…

Они кончили почти одновременно. Тоджин прижался к Луке, обмякнув, а тот принял его с неожиданной нежностью, обняв.

На мгновение парень почувствовал облегчение, а затем перед глазами потемнело.

Солнечный свет, касавшийся щеки, согревал её.

Тоджин не сразу пришёл в себя — несколько раз беспокойно повертелся с боку на бок, чувствуя, как будто проспал слишком долго.

«Сколько времени?»

Он потянулся за телефоном, ища его вслепую, даже не зная, где тот может быть. Но в следующий миг глаза резко распахнулись.

— Хкх…

Вырвалось из его рта. Голос охрип, как после болезни.

Незнакомая комната.

Он попытался приподняться, опираясь на матрас, но тело тут же рухнуло обратно.

— Ых…

Тихо застонал.

Каждое движение отзывалось в пояснице саднящей болью. Он едва не выругался. Сжав зубы, парень сделал ещё одну попытку и, задействовав обе руки, всё же сумел приподнять корпус.

— Что за…

Пробормотал он, но не договорил — где-то рядом раздался короткий смешок. Знакомый.

Тоджин повернул голову. У кровати в кресле сидел Лука.

Как только их взгляды пересеклись, тот встал. На нём был светло-серый костюм, тёмно-синий галстук, часы. Хоть сейчас — в зал заседаний, на деловой завтрак или на красную дорожку: в любом окружении он смотрелся бы идеально.

— Эм…это…

«Стоит поздороваться? Мог бы хоть какой-то звук издать, чтобы я не пугался так…»

Его тянуло пожаловаться, но губы сжались.

Вдруг хлынули воспоминания. О том, что произошло ночью. О всём, что он позволил себе.

Он не успел смутиться, как Лука исчез из поля зрения. Где-то зазвучала вода, и спустя мгновение мужчина снова оказался рядом — теперь уже сидел боком на краю кровати.

— О работе можете не волноваться. Выходить не нужно. Хотите пить?

Спросил он и приподнял стакан с водой и долькой лимона.

Тоджин растерянно кивнул и протянул руку.

Точнее, попробовал это сделать.

— Нгх…

Всхлипнул он, перекосившись от боли.

Каждое движение причиняло ему тянущую боль в пояснице и спине. Поднять руку — уже подвиг.

В голове у него не укладывалось:

«Так должно быть? Это нормально после первой ночи?».

Тоджин не знал.

Лука молча приблизился.

— Не шевелитесь.

Сказал он и поднёс стакан вплотную к губам реставратора.

Спорить тот не стал. Пересохшее горло напоминало наждачную бумагу. Он послушно приоткрыл губы и сделал несколько глотков.

Тёплая вода текла медленно, часть попадала мимо, струясь по подбородку.

Лука убрал стакан и, не колеблясь, провёл по коже большим пальцем, стирая след.

«Чёрт…»

После чего достал платок и вытер палец — спокойно, буднично. А Тоджин не сводил с него взгляда, воспринимая происходящее как сон наяву.

И тут вернулось воспоминание.

Диван. Его собственное тело. Бёдра Луки.

— Эм…

Приступил он, не зная, с чего начать.

Важно сказать что-то — хоть что-то — но все слова казались нелепыми.

Взгляд мужчины был устремлён прямо на него. Не сверлящий, как прежде, а мягкий. И когда он коснулся его уголка губ платком, в этом жесте ощущалась нежность.

Как будто он влюблён.

«Почему?»

Это сбивало с толку.

Из-за того, что они провели ночь вместе? Поэтому теперь он чувствует ответственность? Или это просто вежливая забота?

Может, всё дело в тех самых «правилах после секса», о которых никто вслух не говорит, но все молчаливо соблюдают. В негласных манерах, о которых Тоджин пока не знал.

— Я…почему я здесь?

Всё же выдавил он.

— Я перенёс вас сюда.

Спокойно ответил Лука.

На самый очевидный и простой вопрос последовал только ещё более сбивающий с толку ответ.

«Перенёс? Как перенёс? Куда и зачем? Делал ли он что-то ещё, пока я спал?»

От возникшей мысли по спине пробежал холодок. Если быть честным — от начала и до кульминации всё вспоминалось так, будто события вбили в память. Но вот что происходило после…

Тоджин торопливо осмотрел себя.

На нём была просторная пижама — явно Луки, слишком велика. Но чистая, выглаженная и аккуратно застёгнутая.

«Ну, хоть не голый. Уже хорошо. Но как…и кто…»

Подобные вопросы, казалось, лучше оставить при себе. Но чёртово любопытство зудело, не давая покоя. Хотелось знать точно. Всё. До конца.

Вот только рот открыть — не хватало духу.

Он колебался.

— А…

Начал, но быстро отступил, просто кивнув, будто подтверждая что-то самому себе.

Лука взглянул на часы, затем неспешно поднялся:

— Я заметил, что обычно вы не завтракаете. Но сегодня, думаю, стоит немного поесть.

Его подмывало отказаться, так проще. Но сил, если честно, не хватало ни на какое упрямство. Поэтому Тоджин согласился.

Лука вернулся с подносом и аккуратно поставил его на кровать. Всё выглядело так, будто к съёмке каталога готовились. Идеальная сервировка, как с картинки.

— Не думаю, что у вас хватило бы сил дойти до стола.

Заметил он, садясь рядом.

На подносе стояли миниатюрная чашка эспрессо с куском рафинированного сахара, сваренное вкрутую яйцо в керамической подставке, половинка киви, свежий круассан с маслом и клубничным джемом, апельсиновый сок.

Типичный европейский завтрак, как по учебнику.

У Тоджина потекли слюнки, но тело саднило, особенно поясницу, и он осторожно опустился на подушки, полусидя.

«Да, до стола я бы точно не дотащился…»

Он слабо вздохнул и попытался расправить плечи, от чего по спине прокатилась волна тупой боли. Лука, заметив это движение, наклонился ближе с лёгкой тенью озабоченности на лице:

— Если нужно, я помогу.

— Нет, всё в порядке. Спасибо.

Быстро ответил Тоджин, чуть сжав губы.

Уже само осознание, что он завтракает в постели, да ещё и в чужой, вызывало неловкость.

Но Лука, будто действительно собирался его кормить, не отступил — вместо этого сел совсем рядом.

Вдруг раздался виброзвонок. Мужчина вытащил телефон, мельком взглянул на экран — и снова убрал.

«Если ты так занят, может, просто уйдёшь?»

Тоджин нахмурился.

Он по-прежнему не понимал, зачем тот здесь. Ему становилось всё неуютнее, и, возможно, именно из-за этого еда казалась безвкусной, хотя выглядела безупречно.

— Вкусно?

Спросил Лука, наблюдая за ним.

— Да…вкусно.

Произнёс Тоджин с легкой заминкой.

На самом деле — нет. Точнее он не знал.

Он оторвал кусочек круассана, не сдобрив его ни маслом, ни джемом, и проглотил, не успев распробовать. Апельсиновый сок — просто холодная жидкость, скользнувшая по горлу. Когда он аккуратно ударил ножом по яйцу в подставке, из треснувшей скорлупы медленно вытек жидкий желток.

Звук разбившегося яйца прозвучал громко. Было так тихо, что слышалось даже их дыхание.

— Эм…вы уже позавтракали?

— Да. Я встал пораньше.

Отозвался Лука.

— А…значит, вы рано встаёте.

— Не очень.

Молчание вновь повисло между ними. Тоджин ощутил, как внутри нарастает тревога.

— Мы…мы что-нибудь ещё делали после?

Вопрос прозвучал чуть громче, чем хотел бы сам парень, и словно повис в воздухе между ним и Лукой.

На этих словах Лука встретился с ним взглядом.

Тоджин тут же потупился и неуверенно пробормотал:

— То есть…мы…здесь…

— Не совсем понимаю, о чём вы.

Мягко, но суховато отозвался Лука.

— Просто…я помню диван. То есть, то, что было до него — помню. А вот как мы оказались в этой комнате…

Тоджин запнулся.

Стоило произнести вслух, как всё прозвучало глупее, чем представлялось в голове.

«Даже если мы и сделали что-то ещё, ну и что? Сейчас-то зачем об этом знать».

Он неловко почесал щёку.

— Эм…спасибо.

— За что?

— Ну…

За то, что не стал трогать и уложил в кровать, пока он находился без сознания?

Держа в руках явно свежевыжатый апельсиновый сок, Тоджин на секунду задумался. Он не ожидал, что Лука попросит уточнить.

— За то, что вы…хорошо ко мне отнеслись?

— Во время секса?

Тоджин, уже поднёсший стакан к губам, тут же закашлялся. И при этом, даже задыхаясь, был готов умереть, но не пролить ни капли на чужие простыни.

Плотно сжав губы, он постарался подавить кашель, отчего глаза покраснели. Лука протянул ему носовой платок.

— Возьмите.

— Нет-нет! Всё в порядке.

Но Лука не отстранился. Он нарочно наклонился так близко, что от него донёсся аромат одеколона, и сам вытер платком капли с его рта.

Отказать, когда он так близко, было невозможно. Большой палец Луки осторожно коснулся уголка глаза, стирая выступившую влагу. Из раскрасневшегося глаза Тоджина сорвалась одна прозрачная капля.

Лука улыбнулся.

Тоджин вспомнил, как тот говорил:

«Посмотрите на меня…иначе, боюсь, слёз не избежать».

Вспомнил — и быстро отстранил его руку. Сейчас проще всего сделать вид, что ничего не произошло.

— То есть…дело не в этом. Я говорю в целом, про вчера...а не про что-то конкретное, что произошло…просто…спасибо вам за доброту.

— А, вот оно что.

Тоджин поспешно уткнулся в оставшийся круассан, густо намазывая его клубничным джемом. Лука же, словно между делом, тихо пробормотал:

— Но разве я когда-либо плохо обращался с вами, Тоджин?

— Что?

Тоджин резко поднял голову. Лука чуть склонил её набок.

— По крайней мере, в моей памяти таких случаев нет.

«А его обман?»

Подделал документ, чтобы обвести реставратора вокруг пальца, — это, значит, в «плохо» не входит?

Если бы Тоджин решил спорить всерьёз, у него нашлось бы что сказать, но он проглотил слова.

Оливково-зелёные глаза, сверкавшие насмешкой, вызывали только раздражение, а разговор, затянувшийся на таком близком расстоянии, был явно ни к чему.

— Разве нет, Тоджин?

— Да…в общем.

— Сейчас, по-моему, я тоже веду себя довольно дружелюбно.

— Знаете…синьор Орсини, позвольте я всё-таки позавтракаю.

— Лука.

Рука, щедро размазывавшая джем по круассану, замерла. Мужчина, сидевший прямо напротив, конечно же, это заметил. Тоджин поднял взгляд.

«Это из-за утреннего света?»

Светло-зелёные глаза казались ещё прозрачнее.

Этот нежный оттенок не имел ничего общего с плотской притягательностью — скорее пастель, мягкая и изящная. Так прекрасны, как с картины, и при этом в них ни капли похоти.

— Называйте меня Лукой.

«С чего бы это?»

Раньше он бы без колебаний сказал это вслух, но не сейчас.

«Потому что мы переспали…»

Они видели друг друга нагими, вытворяли всякое. Смешно было бы продолжать держать дистанцию. Но Тоджин даже не думал, что до этого дойдёт.

«Вчера всё произошло совершенно неожиданно, это пугает, чувствую себя растерянным. Будто я снова очутился в Италии семь лет назад — в чужой стране, где ни язык, ни культура мне не знакомы. Это сбивает с толку, но при всём при этом не хочется выглядеть полным неумехой».

— Мне удобнее называть вас синьором Орсини.

— А вчера звал по имени.

— Вчера я не так уж часто его произносил. Один раз, может…

— Но всё же помните, что называли.

«А после этого потерял сознание…»

Эту добавленную мысленно реплику Тоджин предпочёл бы не слышать.

Он решил использовать рот исключительно по назначению и откусил круассан. Во рту остался только вкус клубничного джема, и он поспешно запил его кофе.

«Погода хорошая».

Он перевёл взгляд в окно.

Его беспокоило, что вчера он так и не смог приступить к реставрации картины. Не давала покоя и мысль, что дом остаётся пустым слишком долго.

В их сделке нет ни одного пункта, который бы его не тревожил. С самой находки картины до начала реставрации всё сопровождалось сплошными трудностями.

«Только бы он снова не сказал, что его что-то раздражает».

Мысль пришла сама собой.

Как партнёры по работе, они должны были соблюдать чёткую границу, но та стёрлась. Деловое сотрудничество превратилось в самую липкую форму отношений, с какими ему когда-либо приходилось иметь дело.

«Не начнёт ли это раздражать его?»

Сейчас Лука вёл себя с Тоджином куда более заботливо, чем требовала ситуация: позволил ему поспать и прийти в себя, принёс завтрак, вытер губы…

Всё это Тоджина тяготило и раздражало.

Даже если это просто вежливость после страстной ночи.

«А что если я снова начну мешать — и он, как в прошлый раз, решит меня обмануть? Если захочет, вполне с этим справится. Ах…вот о таких вещах надо было думать заранее, до того как всё произошло».

Эта мысль кольнула особенно остро.

Они подписали контракт, и уже, как в прямом, так и в переносном смысле, делили одну лодку.

Тоджин со своей стороны сделал всё возможное, чтобы обезопасить себя.

И всё же…

Несмотря ни на что, он мог лишиться права на реставрацию. Если бы Лука действительно этого захотел, провернуть подобное для него не составило бы труда.

— Про…ну, про вчера…я имею в виду…то, что случилось ночью.

Говорить заставил внезапно накативший страх.

Этот вопрос следовало поднять до того, как он снял с себя одежду и оказался в постели с Лукой.

Теперь нужно расставить точки над «i», но сказать это вслух — значит признать то, в чём он сам до конца не разобрался. И всё же Лука встретил его слова с таким воодушевлением, что на мгновение Тоджин даже подумал, что тот нормально воспримет его опасения.

— Я просто надеюсь, что это…не повлияет на нашу совместную работу.

— Пф…

Не успел он договорить, как Лука коротко и зло фыркнул. Когда Тоджин осторожно поднял взгляд, выражение лица мужчины трудно поддавалось описанию, он явно был недоволен.

«Чёрт…»

В голове Тоджина тут же сработала сирена.

Здесь не требовалось никакой особой чуткости — недовольство Луки читалось слишком явно.

«Похоже, я зря начал этот разговор».

Да, такие речи вряд ли покажутся сладкими после ночи вместе. Но если не сейчас, то когда?

Отказаться от разговора он не мог. И потому выдавил из себя почти шёпотом:

— Возможно, я каким-то образом задел вас своими словами?

— Я понимаю, о чём вы беспокоитесь, Тоджин. И это логично. Я знаю. Знаю, но...

Он словно цедил слова сквозь зубы, потом провёл рукой по ослепительным прядям платиновых волос и выдохнул:

— Но, блять, как же паршиво.

* В оригинале — «좆같네», грубое корейское просторечие, дословно — «как хуй». Употребляется для выражения сильного раздражения, близко по смыслу к нашему «полнейший пиздец».

Тоджин невольно сглотнул.

Впервые он слышал, как Лука ругается. Это совсем не вязалось с его утончённой манерой говорить. И всё же вырвавшееся с его алых губ грубое слово прозвучало пугающе соблазнительно.

«И что теперь?»

Он боялся лишний раз вдохнуть — настолько ощутимым стало напряжение, и никакого способа сгладить ситуацию в голову не приходило.

— А…

Тоджин сам не заметил, как выдохнул. Лука бросил на него холодный взгляд.

— Я тоже довольно ответственно отношусь к работе. Но я никогда не встречал человека, который был бы дотошнее меня.

— Я просто…

— Раз уж заговорили, то расскажите подробнее. Почему именно вчерашние события вас беспокоят в плане того, что они могут помешать реставрации, Тоджин?

Тоджин замер, не в силах подобрать слова.

«Кто знает, когда он снова решит, что я его раздражаю, и наймёт другого реставратора…»

Но вслух он этого сказать не мог.

— Хотелось бы понять точно. Вы хотите сказать, что после нашей ночи я не должен мешать Тоджину своей физической близостью во время работы?

— Нет…

— Если это не будет мешать, мы можем продолжить?

— Подождите…

— Если пожелаете, можно даже заново составить договор.

— Синьор Орсини, я…простите, но я…я сам не знаю, чего хочу.

Тоджин хотел только одного — восстановить «Игру воды».

— У меня такое впервые.

Никогда прежде он не сближался с кем-то настолько. Никогда не заводил отношения на рабочем месте. Никогда не спал.

В горле стоял ком обиды и досады.

— Впервые?

Лука повторил это слово, чуть прищурив глаза. Его лицо стало мягче, будто он о чём-то задумался.

«Может, лучше всё честно прояснить и уточнить у него, что делать дальше?»

Он устал притворяться и подстраиваться.

— Это…в общем…

— Слушаю.

Лука ждал, хотя наверняка мог бы дать ответ и без этих признаний.

— Это…то есть, то, что случилось...продолжится между нами?

— Почему вы спрашиваете только у меня?

— Я…

Он ждал ясного ответа: да или нет. Но Лука лишь слегка приподнял подбородок, глядя на него сверху вниз.

— Мне кажется, это не то, что можно начать или прекратить по собственной воле одного из нас.

— Да…наверное.

— Теперь мне тоже интересно. Что думает по этому поводу Тоджин?

— Я?

— Да. Это продолжится?

Тоджин не знал, являлось ли для Луки произошедшее чем-то ценным, если он задаёт такой вопрос. Недоумение отразилось на лице.

К тому же с самого начала он слышал, как Лука негромко постукивает пальцем по простыне, и это не давало сосредоточиться.

— Синьор Орсини, а как вам вчерашнее? Вам понравилось?

Палец Луки замер. Лицо, словно на него плеснули холодную воду, напряглось.

— Тоджин, к чему вы ведёте?

— Это просто вопрос! Без подтекста, честно.

Но выражение лица от услышанного не смягчилось — разве что в нём стало больше откровенного недовольства.

— Я обязательно должен отвечать?

— Мне бы хотелось…

— Ха.

«Мне важно знать, что делать. Ведь чтобы найти решение, нужно хотя бы объективно понять состояние друг друга. Это мой первый раз, всё ли прошло хорошо?»

Уверенности в этом не было.

«А вот он чертовски хорош, верно?»

Это похоже на встречу с великим полотном: даже без знаний в живописи понимаешь, что перед тобой нечто выдающееся.

«А ему понравилось?»

В этом Тоджин не мог быть уверен. Он лишь плыл по течению, а под конец и вовсе потерял сознание.

«Я ведь сам толком не понимаю, что творил…»

Словно вместо привычного портрета ему доверили картину Пикассо: глядишь и не понимаешь, так ли это должно выглядеть, правильно ли ты поступил, сколько ни прокручивай в памяти каждый шаг.

— Тоджин.

Лука посмотрел прямо в глаза, это безжалостно переворачивало всё внутри.

— Тоджин…

Неожиданно тот замялся.

Тоджин встретил его взгляд с ощущением, будто ждёт оценки. Он сглотнул, дожидаясь ответа, и вдруг Лука опустил глаза.

— Тоджин…а вам вчера понравилось?

— Эм…кхм.

Глаза парня распахнулись. Он так растерялся, что дыхание перехватило.

— Мне?

Точно такой же вопрос задал и он сам минуту назад. Он осознал, насколько прямолинейно это прозвучало, и что каким бы ни был ответ — хорошим, плохим или равнодушным — отвечать на него ужасно неловко.

— Да. Вам.

— Но…я же первым спросил. Если синьор Орсини ответит…

— Тоджин…

На лице Луки появился едва заметный румянец.

— Разве нельзя пойти человеку навстречу?

— Нет, я просто...

— Неважно. Не буду больше отвлекать вас от завтрака. Вам что-нибудь ещё нужно?

Даже не дал закончить фразу.

Снова собранный и безупречно вежливый, он наблюдал за ним, и Тоджин не был уверен, не померещился ли ему этот румянец.

— Нет, ничего. Спасибо, я наелся.

— Внизу ещё есть. И кофе тоже.

— Правда, не нужно.

В этот момент завибрировал телефон.

— Можете взять.

Предложил Тоджин, опережая его.

«Лучше пусть ответит, обстановка станет менее напряжённой».

Стратегическое отступление.

Лука несколько секунд смотрел на него, потом всё же взял трубку.

— Да, понял. Хорошо.

К сожалению, разговор вышел слишком коротким. И даже закончив, Лука так и не покинул спальню — только продолжал смотреть в упор.

— Похоже, у вас много работы.

В конце концов заговорил Тоджин. Лука чуть склонил голову, не сводя с него глаз.

В другой ситуации он бы спросил:

«Чего вы на меня так уставились?».

Но сегодня он слишком часто говорил то, о чём жалел.

— Эм, насчёт вчерашнего...

— Вчерашнего?

— Вы ведь помните, о чём я говорил, да? По поводу копии «Игры воды». Вы обещали достать материалы. Хотя бы фотографии, пожалуйста.

— А, это.

Одна бровь Луки едва заметно приподнялась и тут же опустилась. Взгляд — чуть отстранённый, с ноткой разочарования.

— Благодаря вам прекрасно помню.

— Я просто подумал, вдруг вы забыли.

— Такое не забывается. Как раз из-за этого в ближайшее время у меня будет много работы. Начиная с сегодняшнего дня, примерно неделю придётся мотаться по разным местам.

— Спасибо вам.

Благодарность являлась искренней.

По идее, этим должен заниматься сам реставратор, но обстоятельства сложились так, что пришлось поручить Луке. Мысль о том, что из-за этой просьбы ему придётся потрудиться, вызывала лёгкое чувство вины. Наверняка это утомительно.

— Благодарить не за что.

— Для меня есть за что.

— Стоит Тоджину заговорить о «Игре воды», лицо словно светиться начинает.

— Что?

В его тоне ясно слышалась насмешка.

«А я что, рыдать должен, когда о ней говорю? Что за претензии?»

Тоджин почувствовал, что разговор выматывает. Всё утро он разбирал эти странные реплики и скрытый в них смысл.

Хотелось резко ответить, но он сдержался.

— Я просто люблю свою работу.

— Похоже. Даже, пожалуй, чрезмерно.

— Но ведь в совместной работе это не минус, верно?

Видимо, терпению Тоджина всё же пришёл конец. Даже ему самому его тон показался грубоватым.

— Вернусь — поговорим. Хотелось бы обсудить всё лично.

— Через неделю картина уже, в целом, начнёт обретать нужный вид. Не стоит слишком переживать.

— Чёрт…с этим Тоджин разберётся сам. Я говорил…

«С этим?! О такой сложной работе по реставрации говорить вот так!»

Но возмутиться Тоджин не успел. Лука, выпрямившись, дважды указал пальцем — сперва на него, потом на себя.

— Вот это. Что с этим делать.

Лука Орсини и Пэ Тоджин. Он про них.

— А.

Тоджин думал, что разговор в открытую — хорошая идея, но теперь, когда это случилось, в голове стояла глухая белая тишина.

— Вы…сейчас говорите о прошлой ночи, верно?

— Только о прошлой ночи.

Брови Луки резко сдвинулись.

«Кроме прошлой ночи, что ещё могло быть?»

— Хотим ли мы продолжать это или нет. По крайней мере, можем выслушать мнение друг друга.

— У меня мнения как такового…

— Нет, Тоджин, сначала обдумайте всё как следует. Потом дадите ответ. Не сейчас.

В голосе, прерывающем его слова, прозвучала поспешность.

Адамово яблоко Луки дрогнуло. Когда Тоджин уже ждал продолжения, раздался ровный, тягучий голос:

— Кстати, вчера мне понравилось. Очень.

«А. Вот как».

Он ещё толком не осознал смысл сказанного, но первой реакцией стала именно эта простая мысль.

«Он что, с ума сошёл?»

И только следом пришло опоздавшее возмущение.

Лука же произнёс это без малейшего намёка на смущение.

Тоджин поспешно опустил взгляд в пустую тарелку. Шея и лицо горели.

«Что вообще говорят в таких случаях? Спасибо? Это всё благодаря вашим стараниям? Или, может, сказать, что это хорошо, что ему понравилось? Или пошутить, мол, я всегда на высоте?»

Эти слова сработали как взрыв, а сил на то, чтобы собрать осколки, не находилось.

— Я…эм…

Динь-дон.

Тоджин уже собирался что-то сказать, но в этот момент раздался спасительный звонок в дверь.

Динь-дон. Динь-дон. Динь-дон. Динь-дон.

Сначала звонок прозвучал долго, с терпеливой паузой, а потом зазвенел короткими очередями. Почти сразу к этому добавилась вибрация телефона Луки.

— Возьмите. Да, возьмите трубку.

Лука перестал смотреть на Тоджина и ответил. Пара коротких фраз:

— Скоро спущусь. Понял.

— Это секретарь. Нужно ехать в аэропорт.

— Тогда…удачной…поездки. Я тоже, пожалуй, пойду.

Оставаться надолго в пустом доме хозяина не стоило.

Тоджин отодвинул в сторону поднос.

— Ах!

От этого движения вырвался непроизвольный стон. В области лопаток тянуло и ныло.

«Каким боком вчерашнее к лопаткам относится? Почему они болят?»

Сама ситуация являлась и странной, и слегка нелепой, но Лука лишь спокойно наблюдал за ним сверху вниз.

— В таком состоянии и в пижаме вы собрались выходить?

— А…моя одежда…

— Скорее всего, ещё сохнет.

Неловко.

Пижама, которую он даже не помнил, как на него надели, на ощупь казалась явно дорогой. Но при этом было очевидно: выйти в ней на улицу точно нельзя.

«К тому же видно, что чужая».

Лука, похоже, никуда не спешил: неторопливо переставил поднос на стол, а одеяло, сползшее наполовину, тщательно натянул Тоджину до пояса — словно нарочно, заставляя его остаться в постели.

— Отдохните ещё. Не перенапрягайтесь. Когда почувствуете себя лучше — тогда и выходите. Секретарь принесёт одежду. Надеюсь, она вам понравится.

— Не стоило так утруждаться…

— Занимайтесь пока реставрацией. Увидимся позже.

Он обрубил слова Тоджина без тени интереса, и тот не обиделся — наоборот, ему хотелось, чтобы Лука поскорее ушёл.

— За реставрацию можете не переживать.

Лука посмотрел на него чуть дольше обычного; в выражении лица скользнула тень какого-то сложного чувства, тут же растворившаяся.

— И не забудьте хорошенько подумать над тем, что я сказал.

Он выделил это и вышел.

Безупречно сидящий костюм, ни намёка на складку, и сияние платиновых волос…даже глядя лишь на спину, легко вообразить, насколько красив их обладатель. Жаль только, что он не обернулся, лишив возможности увидеть лицо.

«С чего это мне жаль?!»

Мысль вспыхнула неожиданно, и Тоджин сам себе удивился. Он моргнул и откинулся головой на изголовье кровати, выдохнув тяжело и обречённо.

Глядя на плотно закрытую дверь, он понял: это чувство досады.

«Но почему? Из-за вчерашнего?»

Неужели одна ночь может оказать такое сильное влияние? Неужели поэтому люди так теряют голову? Хотел же, чтобы он ушёл, а теперь, когда тот даже не оглянулся, стало как-то тоскливо.

Тоджин не мог поверить, что вообще способен на такие эмоции.

«С чего всё началось?»

Если быть честным, ответ напрашивался сам собой: с прошлой ночи.

Лука Орсини — высокомерный и притягательный мужчина. В тот момент его желание заполнило всё пространство, подчинив себе каждую клеточку.

«А может, и раньше…»

Если копнуть глубже, то, возможно, всё началось с того завораживающего момента на палубе…или с той капли неожиданной доброты до этого. А может — и до этого.

«Чёрт».

Он понял, что дальше думать бесполезно. Хотелось выть.

Понравилось ли ему? Этот вопрос вызвал у него лишь кривую усмешку.

«Вчерашняя ночь была невероятно прекрасной. Но вместе с тем — это было жестокое наслаждение, переворачивающее меня изнутри. Моё тело дрожало от ощущений, что поглотили меня, не оставив шанса на сопротивление. Это неуправляемое и непреодолимое удовольствие...пугает. Шок от новых эмоций, что подарил мне Лука, настолько силён, что лучше бы я их не знал вовсе».

— Не стоило…

Он сожалел.

Сожалел, что позволил себе такую слабость.

— Пэ Тоджин, будь у тебя хоть капля мозгов…

Но поздние упрёки уже ничего не меняли.

Их с Лукой Орсини связывает слишком многое: договор о реставрации, необходимость притворяться влюблёнными, чтобы не попасться его чёртову кузену, а ещё Лука — его начальник, директор в Кадорсини, где он хотел бы и дальше работать.

Он должен был заранее понимать, что вчерашнее непременно станет обузой.

Поток сумбурных мыслей прервал отчётливый стук в дверь.

Тук-тук-тук…

— Можно войти?

— Да, входите. Эм…здравствуйте.

Он не успел договорить, как дверь открылась. В комнату вошла женщина в идеально сидящем костюме, с роскошными волосами цвета тёмного золота, ниспадающими львиной гривой. В обеих руках она легко несла по пять объёмных пакетов. Он уже собрался вскочить, чтобы помочь, но её твёрдый голос остановил его:

— Я — Карла, секретарь синьора Орсини.

— Можете называть меня просто Пэ…я…

— Вы тот самый, о ком ходят слухи? Я близка с Джеммой, так что кое-что слышала. Можете не переживать.

Карла улыбнулась открыто и уверенно, это несколько сбивало с толку.

Растерянным себя ощущал только Тоджин. Конечно, город был небольшой, и дружба с Джеммой объясняла её осведомлённость. Но что означало её «можете не переживать»?

Задумавшись над смыслом, он вдруг смутился и опустил голову.

Теперь реставратор ясно видел себя со стороны: чужая постель, чужая пижама. Образ, выдающий всё.

«И ведь это не недоразумение...»

Вчера он действительно провёл ночь с Лукой.

Ему стало неловко встречаться с Карлой взглядом.

— Я принесла вам одежду.

— Это…всё вот это?

— Ну да.

Она выложила на кровать целую охапку пакетов с крупными логотипами. Заглянув внутрь, Тоджин заметил, что содержимое на первый взгляд мало чем отличается друг от друга.

«Словно одни и те же вещи...»

Наверное, недоумение отразилось на лице, потому что Карла усмехнулась.

— Для меня это впервые, поэтому я постаралась сделать всё как можно лучше. В мужской одежде многое зависит от посадки и деталей, я хотела выбрать именно то, что сядет идеально. Просто наденьте понравившийся вариант. И ещё…

— Да.

— Могу я быстро снять мерки?

— Что?

— Пожалуйста. Это очень упростит мне работу.

Раздался мягкий шелест развернувшейся рулетки.

Прежде чем Тоджин понял, что происходит, Карла уже подняла его руку и начала измерять длину. Ему оставалось только растерянно позволять себя трогать.

***

Реставрация «Игры воды» шла гладко.

Хорошо было иметь такое дело, на котором он смог сосредоточиться.

Лука уехал из Венеции, что для Тоджина оказалось облегчением.

«Если придерживаться такого темпа, у меня получится закончить всё в срок».

Иногда его охватывала гордость из-за того, что всё идёт как надо. Впрочем, это не удивительно — он работал до изнеможения, пока руки не начинало трясти от упадка сил. Тогда, чтобы удержаться на ногах, реставратор торопливо разгрызал шоколадку, а спать заваливался прямо на пол в мастерской, кутаясь в тяжёлое одеяло.

Это было сродни бегству в работу.

«Кстати, вчера мне понравилось. Очень».

Стоило на миг отвлечься, и воспоминания о словах Луки снова вторгались в мысли.

Та ночь. То утро.

Он просил найти ответ, но думать не хотелось. Даже когда Тоджин пытался заставить себя, никак не получалось что-то решить.

«Работа приносит спокойствие…»

Поэтому он с головой погружался в неё. Изнуряющий труд утомлял, но физическая усталость давалась легче, чем мучительные мысли. И всё же — даже в отсутствие Луки Орсини его тень была ощутима. В крошечной Венеции он продолжал давить на Тоджина одним лишь своим именем.

«Любовник Луки Орсини».

Ярлык, приклеенный к нему, заставлял то и дело ловить на себе взгляды. Одни коллеги начинали перешёптываться за его спиной, другие — напротив, стали чрезмерно приветливыми.

— Ты слишком много работаешь. Береги себя.

— Уже обеденное время?

Лоренцо и Анджело общались с ним так тепло, что со стороны походили на близких друзей.

— Может, поедим вместе?

Лоренцо при каждой встрече расплывался в широкой улыбке, стоило ему лишь увидеть Тоджина. Может, дело было в том, что его близость с Джеммой не подтвердилась, а может, в том, что его имя теперь шло рука об руку с именем Луки, — так или иначе, радости это не приносило.

— У меня встреча...я пойду. До завтра.

— Эй, подожди. Я с тобой.

Сняв фартук, Джемма поднялась с кресла. Тоджин невольно взглянул на Лоренцо, но тот лишь одарил его мягкой улыбкой.

— Слизняк.

В душе он всецело разделял недовольство Джеммы, но до порога предпочёл промолчать.

— Наименее мерзкое из всего, что в нём есть, — это его лысина.

— Согласен.

Они вышли из мастерской.

— Я здесь, чтобы восстанавливать красоту, а приходится общаться с таким мерзким человеком. Что за жизнь!

Театрально воскликнула Джемма.

Тоджин усмехнулся, и она тут же толкнула его локтем.

— Тоин, я тебе завидую.

— Из-за того, что я раньше ухожу с работы?

— И это тоже. Но я про то, что твой парень очень красив. Глаз радуется.

— А...про это.

— Если что, я не из тех, кто засматривается на занятых мужчин. Это я так, чисто с эстетической точки зрения. Понимаешь, о чём я?

Торопливое оправдание вызвало у него неловкую улыбку. Впервые Джемма напрямую заговорила о Луке Орсини.

— Понимаю.

Хотя смысл его улыбки ей вряд ли был непонятен, она явно собиралась развить тему дальше.

«Долго же она держалась...»

Вероятно, ей немалых усилий стоило не лезть с расспросами, и теперь она оживилась даже от такой скупой реакции.

— Мне до сих пор приходят сообщения со всей Италии.

— Что? Почему?

— Хотят увидеть твоё лицо. Тут люди немного консервативны, понимаешь? Просто это…ну...не так уж часто бывает.

Джемма говорила без умолку, словно сбросив узду. И вдруг у Тоджина всплыло кое-что в памяти.

— А, вот оно что.

— Что?

— В последнее время меня заваливают сообщениями. И вдруг подписчиков резко прибавилось в соцсетях.

Он действительно не понимал, что происходит. Знакомые из Флоренции, бывшие сокурсники, коллеги из галереи Уффици — все как будто разом вспомнили о его существовании и начали слать ничего не значащие приветы.

Теперь же, услышав слова Джеммы, он понял: всё было до смешного прозрачно.

«Хорошо хоть, что я не поставил фото в профиль».

Одни сообщения ещё ладно, но когда число подписчиков в его пустом, без единой публикации аккаунте начало стремительно расти, он в самом деле испугался.

— Думал, у меня хакнули соцсеть. Даже хотел удалить аккаунт.

— Хакеры — это цветочки. Настоящая беда — эти болтуны.

«Надо будет по возвращении первым делом удалить свой профиль».

Учётная запись оставалась у него только для связи с семьёй в Корее — с сестрой, братом и парой школьных друзей. Так что потерять её было не жалко.

— Но ты же знаешь, я бы никогда не стала разбрасываться твоими фото. Даже не думай об этом!

Торопливо добавила Джемма.

Тоджин в это время вспоминал, как удаляется аккаунт. И вдруг за спиной прозвучал тихий голос:

— Чинесе.

Слово, означающее «китаец». Сказанное с таким презрением, будто речь шла о чём-то грязном.

Он резко обернулся.

Двое неподалёку были ему незнакомы, но явно из здешних работников. Один — словно экскурсовод, другой напоминал кассира. Они разговаривали, и когда взгляд одного из них встретился с его, то в лице явно читалось:

«Чего уставился?»

Тоджин неловко отвёл глаза.

«Чёртова мнительность. Может, они вообще про китайскую еду или искусство говорили. Но от того, что слишком часто сталкивался с расизмом, стоит услышать это слово — и внутри всё сжимается».

В представлении большинства европейцев азиаты на одно лицо. Тоджин успел убедиться в этом на собственной шкуре.

Он слегка мотнул головой, прогоняя лишние мысли. Но Джемма заметила это движение и всполошилась:

— Тоин, клянусь, я ни разу не распространяла твои фотографии!

— А, да нет…я просто задумался. Всё в порядке.

— Но, если честно, даже без меня твои фото могли попасть в сеть. Мы же тут не одни.

Это действительно так. В тот день, когда слух о его связи с Лукой разлетелся по городу, улица перед мастерской буквально утонула в толпе. Кто знает, сколько украдкой сделанных снимков тогда оказалось в чужих телефонах — и теперь они легко могли бродить по сети с припиской «любовник Луки Орсини».

«Кого тут винить?»

Всё началось с его собственной глупой лжи.

— Расстроившихся — десятки. А кто-то, наоборот, рад. Кислый виноград, не иначе.

* Это выражение пошло из басни Эзопа «Лисица и виноград». Когда человек не может получить желаемое, он начинает умалять его ценность, говоря: «Всё равно кислое».

— Кислый виноград?

— Ну да. У тебя ведь парень и известный, и внешне привлекательный — сам понимаешь. Смешно слушать, как те, кто когда-то получил от него отказ, теперь оправдываются: мол, всё ясно, он же гей, тут уж ничего не поделаешь. Много слухов о Луке Орсини ходило…

Джемма осеклась и посмотрела на Тоджина с виноватым видом.

Он сначала не понял, почему она вдруг замолчала, а потом догадался.

«Если бы он являлся моим настоящим парнем, наверное, меня бы могло это задеть».

Но это не так. Так что никакого раздражения не возникало.

— Тоин, ты ведь не обиделся? Извини.

— Всё нормально, честно.

— Просто у тебя лицо такое...я не то хотела сказать, совсем не то.

«Лицо? А что с моим лицом?»

Он машинально провёл ладонью по щеке и заставил себя улыбнуться.

— Со мной всё в порядке. Это же всего лишь старые сплетни.

— Но всё равно мне не стоило вспоминать о них. Прости.

Она побледнела, искренне раскаиваясь, и Тоджину стало неловко.

«Я с этим человеком на самом деле не встречаюсь, мне это безразлично. А что до популярности Луки — у людей же есть глаза, сами видят. К тому же я слышал кое-что и от синьоры Лёнг».

— Ты ведь не приукрасила, а сказала как есть. У него и правда немало поклонников.

Это было самое разумное, что он мог сказать. Когда этот фарс наконец завершится, придётся позаботиться, чтобы всё встало на свои места. Ему хватит роли одной из мимолётных «сплетен» о Луке Орсини.

— Значит, поклонников у него немало?

Вопрос прозвучал легко и безобидно — пустая фраза, чтобы поддержать разговор. Наверное…

— Ага. Ах да, Тоин, у тебя ведь есть пара минут, чтобы заглянуть в кафе?

Не дожидаясь ответа, Джемма схватила его за руку и потащила за собой.

— Здесь вкусный чизкейк. Возлюбленный в командировке, но хоть вкусненьким себя порадуешь. Я угощаю!

* В оригинале фраза «입이라도 즐거워야지» дословно переводится как «рот должен порадоваться». Это устойчивое корейское выражение используется, когда человек компенсирует одну неудовлетворённую потребность через другую.

Она усадила его на террасе, будто желая скрасить настроение.

«Зачем такие усилия? То, что у того человека полно поклонников, меня никак не касается».

И всё же сидеть на свежем воздухе оказалось приятно.

Зима уходила, чувствовалось дыхание весны. Канал перед глазами, зелёно-изумрудный, лениво пересекали лодки, оставляя за собой белую пену.

Вбитые в воду длинные колья для швартовки, дома напротив — в кремовых и лиловых тонах, а над ними в лазурном небе несколько облаков.

«Интересно, канал на том месте, где в «Игре воды» отсутствует часть полотна, имел более зелёный оттенок?»

Эта мысль заставила Тоджина достать планшет. Трудно было определить, в какой сезон написана картина, но сейчас ему казалось, что это непременно ранняя весна.

«Ладно. Как только он принесёт материалы, всё уточню».

И всё же идеи лучше фиксировать сразу. Он сделал снимки, написал пару заметок и вдруг заметил за соседним столиком знакомые лица.

«А, опять они».

Настроение тут же испортилось.

Казалось, что собеседники украдкой посматривают на него чаще, чем следовало бы, вставляя в речь непривычные слова из местного диалекта.

«Придётся учить венецианский. Если решил остаться здесь надолго».

Литературного итальянского ему прежде было достаточно, но теперь отдельные урывки фраз, доносящиеся на диалекте, отзывались особенно болезненно.

«Суши. Утка по-пекински. Китай. Вкус. И…Орсини».

Улыбки, которыми они обменивались, пока посматривали на него, были слишком уж многозначительными. Тон — хоть и неясный, но явно с оттенком насмешки.

Тоджин машинально стал записывать услышанное. Он не понимал смысла, но переносить на планшет обрывки чужой речи на слух труда не составляло. Хотелось верить, что ничего особенного в этих словах нет, но сердце всё равно тревожно ёкало.

— Тоин, торт с собой не упаковывают. Успеешь съесть кусочек здесь? Хотя…странно начинать с десерта, когда обед ещё впереди…

— Ничего, всё в порядке.

— Что пишешь? Что-то по работе?

— Нет. Джемма, можешь подсказать, что это значит?

— Но ты же отлично говоришь по-итальянски.

— Это, кажется, венецианский диалект. Я не всё понимаю. Но, похоже, речь обо мне.

— Дай сюда.

Джемма отодвинула тарелку с чизкейком и взяла у него планшет. На её лице появилось напряжение, меж бровей залегла морщина.

«Значит, всё-таки обо мне…»

Лицо Джеммы стремительно потемнело. Она шумно выдохнула и на миг зажмурилась, словно сдерживая вспышку гнева.

— Подонки!

Её пронзительный крик расколол тишину террасы, заставив отдыхающих за столиками вздрогнуть. Двое собеседников сразу поняли, что их разоблачили, и тут же вскочили. Джемма обернулась слишком поздно — успела лишь увидеть их спины, торопливо скрывающиеся за дверью.

— Тоин, это они?

Он не успел ответить.

— Конечно, они.

— Не надо.

Она чуть не побежала их догонять, чтобы высказать всё в лицо, но Тоджин поймал её за руку.

Цокнув, Джемма осушила чашку эспрессо одним глотком, и ему почему-то подумалось:

«Не обожгла ли она язык?»

— Эти идиоты! Думают, их деревушка — центр вселенной. И обсуждать человека у него за спиной — самое милое дело.

— Что они сказали?

— Ты же видел их лица? Мы узнаем имена. Я всё расскажу в отдел кадров.

— Джемма, просто скажи, что там было.

— Да ничего особенного…

Она на миг осеклась, будто смутилась, словно это её саму уличили в неприличном.

— Ерунда, пустая болтовня.

— Лучше знать, чем догадываться. Не скажешь ты — найдутся другие, кто объяснит.

Тоджин показал ей планшет. Джемма вздохнула и неохотно заговорила:

— Про то, что ты встречаешься с Лукой. И что…якобы ты спишь с ним ради этой работы.

— Понятно.

Он прикусил губу. Неприятно, но не так уж ошеломляюще.

«В принципе, ожидаемо».

Слова оказались не столь жестокими, как он боялся. Джемма, вероятно, сгладила сказанное.

— Полная чушь. И повторять такое вслух — позор.

Тоджин натянуто улыбнулся. Её злой вид вызывал у него больше смущения, чем сами слухи.

«Давненько такого не слышал…и всё равно некомфортно».

Но он справится. За семь лет жизни вдали от дома подобные уколы перестали быть чем-то новым.

— Я это переживу.

Сказал он твёрдо.

Если повторять себе, что всё в порядке, то оно так и становится.

В реставрационной школе, в Уффици — он не раз сталкивался с подобным. А то и хуже.

— Но это же несправедливо! Ты намного лучше любого из прежних реставраторов.

— Для них это не имеет значения.

— Тебя это совсем не злит?

— Я просто должен работать лучше. Намного лучше. Чтобы им и в голову не пришло придраться.

Иначе никак.

Для чужака в такой среде это единственный путь. Работать в разы лучше, чем все вокруг, быть безупречно вежливым и не обращать внимания на перешёптывания.

Тоджин мягко улыбнулся Джемме:

— Я пойду. Спасибо за угощение, но есть больше не хочется.

— Прости, Тоин…

Она выглядела так, будто обидели именно её. Но удерживать его не стала.

Он быстро вышел из кафе.

«Сплю с ним ради работы…»

Что ж, они и вправду переспали.

Улыбка вышла горькой.

Подобная болтовня — это ерунда, куда больше его тревожило другое.

«Сам себе яму вырыл…»

Для такого масштабного проекта у него слишком мало опыта.

Молодой иностранец.

Всё выглядело так, будто заказ он получил не за талант, а благодаря связям.

«Кто поверит в другое?»

И если в итоге добавится история о расставании накануне аукциона…ситуация так себе.

«Не подумают ли люди, что я просто затащил его в постель ради работы?»

От этого желудок неприятно скрутило.

— Обидно.

Выдохнул парень.

«Даже если я вложу в реставрацию всю душу — в итоге всё похоронят под ярлыками: «роман», «блат» и прочей ерундой».

Конец 2 тома

— Что обидно?

Непривычный голос заставил его остановиться. Дорогу ему преграждала высокая фигура.

— Что твой парень слишком много шляется где попало?

Двоюродный брат Луки, Клаудио Орсини.

— Друг…или, Пэ, я уже и не знаю, как тебя называть. Парень Луки?

Тоджин молча уставился на него.

Будь то шутка или издёвка, в словах Клаудио слышалось презрение.

— М?

Он шумно выдохнул, словно нарочно, чтобы тот услышал. И без того из-за этого мерзавца ему пришлось играть роль «возлюбленного», выслушивая всякие гадости. Раздражение закипело, и слова прозвучали жёстче, чем он хотел:

— Называйте, как хотите.

— Тогда пусть будет «друг». Если честно, в звание «любовника Луки» я не очень верю. Не хочу показаться грубым, но я-то знаю его вкусы.

— Для того, кто «не верит», слухи вы распустили подозрительно быстро.

— Да брось, зачем на «вы»?

Тон его выдавал — это просто слова. Такие, какими бросаются люди, привыкшие, что их всегда принимают и почитают.

«Раздражает».

У Тоджина не было ни малейшего желания ещё и с ним препираться.

— Прости, но это не совсем слухи, скорее уж новости. Город-то маленький. Сам не хотел, чтобы всё разлетелось, но Лука ведь слишком на виду.

— Думайте как угодно.

— Домой идёшь? Я провожу. Есть кое-что, о чём хотел поговорить. В какую тебе сторону?

Тоджин замедлил шаг. Клаудио, конечно, тоже остановился.

«Будет выглядеть подозрительно…»

Он и вправду направлялся «домой». Проблема лишь в том, что именно там находилась «Игра воды».

— Дорогу я найду сам. Не стоит.

— Тогда представь, что я просто иду рядом.

Клаудио оказался ещё и навязчивым.

Держать его хоть чуть-чуть ближе к картине он не собирался. Тем более этот человек и без того не верил в их с Лукой «отношения».

— Я собирался в музей.

— Отлично. Расписание у меня плотное, времени немного. А куда именно?

«Лучше бы делом занялся, чем ко мне цепляться».

— В Пунта-делла-Догана.

* Пунта-делла-Догана — это музей современного искусства в Венеции.

Он назвал первое, что пришло в голову, — ближайший музей, минут пять пешком.

— Ах, туда. Недавно ваши люди там проводили реновацию. Я давно не заходил, но слышал, что получилось весьма неплохо.

С этими словами Клаудио уверенно пошёл вперёд. Тоджин, глядя на блестящий светло-голубой пиджак, раздражённо вздохнул.

«Ваши люди? Тоже мне. Архитектор-то японец. Что за день сегодня такой…»

Горько усмехнулся он. Всё складывалось так, что отвертеться не выйдет, и он нехотя зашагал следом.

— Ради чего пришли?

— Цюрих. Мюнхен. Барселона. Нёйи-сюр-Сен. Челси.

Тоджин непонимающе посмотрел на него, а тот хищно улыбнулся.

— Перелетая из страны в страну — почти каждый день или максимум через два. Таков маршрут Луки на этой неделе.

— А…

— Не находишь это странным? Я подумал: может, парень Луки знает, почему он мечется по свету, как крыса с подожжённым хвостом.

Откуда Клаудио так точно знал о передвижениях кузена, было отдельным вопросом. Но график выглядел бешеным.

И Тоджин, конечно, догадывался, в чём дело. Всё из-за картины.

Лука наверняка встречался с владельцами копий или подделок. По просьбе Тоджина. Но сказать это Клаудио он не мог.

— Ну?

Под его лёгким нажимом в груди стало неспокойно. Совсем отмахнуться тоже было бы странно. «Возлюбленный» должен хоть что-то знать.

После короткой паузы Тоджин ответил:

— Он сказал, что больше не будет работать директором Кадорсини.

— Об этом я уже в курсе. Да и не по душе ему это было с самого начала. Ведь пришёл он сюда не ради этого.

Тон сквозил раздражением, но Тоджин всё равно продолжил, осторожно подбирая слова:

— Вам ведь известно, что он собирается открыть аукционный дом? Из-за этого он сейчас очень занят поиском клиентов.

— Клиентов, значит?

— Насколько я могу судить.

— Вот потому-то это ещё более странно. В каждом месте, куда ездит Лука, непременно оказывается кто-то из старых знакомых семьи.

— Может, это просто богатые районы? Необязательно же сразу всё связывать с родственниками.

Клаудио посмотрел сверху вниз долгим взглядом, будто пытаясь что-то выудить. Тоджин отвёл глаза.

— Больше я ничего не знаю. Лука готовится к аукциону — и только.

— Хм. Странно.

— Что именно?

— Он никогда не любил опираться на личные связи в таких делах.

В памяти всплыли слова Джеммы о семье Орсини. Картина, проданная через фонд Марисы, оказалась в центре скандала — то ли подделка, то ли что-то ещё. Этот случай вынудил Луку уйти с прежнего места работы. И сейчас перед ним стоял человек, напрямую связанный с тем самым фондом, — Клаудио.

— Я слышал, что из-за таких связей он однажды уже обжёгся.

— Лука рассказал?

— Нет.

— Значит, узнал из слухов?

Тоджин не ответил. Лука о таком никогда не говорил, всё это он узнал от Джеммы. А та уверяла, что об этом судачит вся Венеция.

— Люди любят обсуждать чужие семьи, не выбирая выражений. Хотя, Лука тоже хорош — слухи ведь не на пустом месте рождаются. Иногда создаётся впечатление, что он совсем не думает о том, что такое достоинство.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Иногда он слишком легкомысленен. Не хочу говорить лишнего, всё-таки это позорит и семью.

Скрытая брань в устах Клаудио звучала особенно неприятно.

«Можно признать, что в Луке есть доля авантюриста…но когда подобное произносит этот тип, становится противно».

— Да, лучше не говорите лишнего.

Тоджин неожиданно резко осадил его.

Клаудио остановился. Парень прошёл вперёд, но тот быстро нагнал и встал поперёк дороги.

— Интересно выглядишь.

— Что?

— Ты. Есть в тебе что-то…притягивающее взгляд.

От него это прозвучало особенно мерзко.

«Что за чушь? Ненормальный».

Тоджин обогнул Клаудио и зашагал дальше. Впереди дорога раздваивалась, и хотя казалось, что идти нужно прямо, он знал за собой склонность к топографическому кретинизму и не был уверен.

— Нам точно сюда?

— Слышал, ты неплохо справляешься с реставрацией…

— Ладно, выберу этот путь.

Мужчина схватил его за загривок. Пошатнувшись, тот обернулся, но Клаудио уже отпустил его и, щёлкнув пальцами, указал в другую сторону. Тоджин молча последовал за ним. Он нарочито потёр шею, будто что-то его запачкало.

— Друг, знаешь, даже твои ужимки по-своему забавны.

— Я не ваш друг.

— Вот только никак не пойму, зачем притворяться. Ты же понимаешь, с Лукой у тебя всё равно ничего путного не выйдет.

Казалось, будто они разговаривают, хотя всё сводилось к фразам, нарочно обронённым, чтобы зацепить его.

«В чём-то он прав…»

После аукциона «расставание» неизбежно.

«Месяца три–четыре осталось».

Тоджин снова машинально потёр шею.

— Жаль, что такой мимолётный роман раздули до небес.

Его томный тон раздражал. По сути, он не врал — бесила именно манера.

— Это грубо. Извините, но у нас всё прекрасно.

— Лука…

Клаудио прищурился с насмешливым высокомерием.

— Мой дорогой кузен никогда не выходил за рамки. Бабушка ценила его именно за это. Он куда правильнее, чем кажется. Серьёзно, куда правильнее…

«Значит, встречаться со мной — это уже «выход за рамки», так?»

— Он помешан на деньгах, и, как ни странно, обожает свою работу и аукционы. Таким я его знаю. Что бы ни задумал, всё равно будет крутиться в этой сфере. Может, даже станет независимым продавцом. А тогда его окружение окажется…предсказуемым.

— И?

— Ты правда думаешь, что люди из этого круга захотят иметь дело с тем, у кого на виду любовник-мужчина? Сомневаюсь. Даже для Орсини это слишком. А может, именно для Орсини особенно. Моё мнение: всё это долго не протянется. Это невозможно.

Слова стоило бы пропустить мимо ушей. Они и не имели к нему никакого отношения. Ни задели, ни ранили.

— Вот и пришли. Друг. Я пойду.

Клаудио, похоже, сказал всё, что хотел, хлопнул его по плечу и свернул прочь.

Тоджин, до этого смотревший под ноги, тяжело вздохнул и поднял голову.

Он стоял у самой Пунта делла Догана, на краю Венеции.

Простор, где канал встречался с морем, — пронзительно-синий, холодный. Напротив — старые здания, выцветшие до мягких оттенков.

Фонари с зелёными абажурами и розовыми стёклами, которые он всегда находил прекрасными.

«Тогда почему настроение такое гадкое?»

Мысль, не сочетавшаяся с пейзажем.

***

Карла Спаньоло — преданная помощница.

Даже когда ей пришлось вернуться в Венецию, едва привыкнув к жизни в Англии, она не выразила недовольства. Когда её начальник, вместо работы на аукционах, внезапно стал директором музея, она не сказала ни слова.

Карла Спаньоло ещё и сообразительная.

Хотя, чтобы заметить интерес начальника к реставратору по имени Пэ Тоджин, особой проницательности и не требовалось.

То, что героями скандала, всколыхнувшего Венецию, оказались её начальник и этот азиат, для Карлы являлось не шоком, а скорее неожиданностью и досадной обузой.

«Досадной — это мягко сказано…»

Неожиданность заключалась в том, что за всё время, что она знала Луку, его романы никогда не всплывали на поверхность.

А досада в том, что теперь ей придётся отвечать на звонки всяких итальянских, британских и прочих праздных любопытных, жаждущих сплетен. Правда ли это, как выглядит тот реставратор, как долго они вместе?

Будто её босс — какая-то знаменитость.

«Хотя, конечно, скандал такого рода у нас впервые».

Так или иначе, преданная и сообразительная Карла Спаньоло сейчас напряжённо размышляла.

Уставившись в рабочий телефон, она тяжело вздохнула. Работа есть работа, но впервые ей приходилось разбираться с проблемой, где так тесно переплелись служебные дела и личная жизнь босса.

Не будь это просьбой её давней подруги Джеммы, она бы вообще не стала в это ввязываться.

«Звонить или нет?»

Поколебавшись, Карла всё же нажала кнопку вызова.

Её босс, Лука Орсини, сейчас где-то в Лондоне или Осло.

— Да, Карла.

— Синьор Орсини, простите за поздний звонок. Сегодня из отдела кадров Кадорсини пришло сообщение.

— Из отдела кадров?

— Я помню, вы просили сообщать о делах музея только по минимуму. Но тут, кажется, нужно ваше внимание. Ситуация…неоднозначная.

— Говорите. У меня есть минут десять.

— Ну…

Слова застряли в горле.

Карла переслала ему документы, которые добыла в отделе кадров. Повторять вслух эти оскорбления она не собиралась.

— Пожалуйста, сначала ознакомьтесь с тем, что я только что отправила. Это касается вашего…возлюбленного. То есть Пэ Тоджина.

— Сейчас проверю.

Наступила тишина.

Карла тоже перечитывала отчёт, нервно покусывая губу.

[«Похоже, Луке Орсини теперь по вкусу суши», «Скорее не суши, а утка по-пекински», «Наверняка получил работу через постель», «А не было ли чего и с синьорой?», «Видимо, он стоит того, чтобы передавать его по наследству». Это были самые мягкие из их высказываний. Всё прочее звучало ещё более оскорбительно и намеренно — на венецианском диалекте, так, чтобы сам адресат ничего не понял.]

— Кто?

Голос Луки прозвучал холодно.

— Пожалуй, лучше вам дочитать до конца…

— Тоджин должен был видеть их лица.

— В этом-то и загвоздка…если дочитаете, то поймёте. Он видел их, но не хочет подавать жалобу.

В ответ она услышала тяжёлый вздох.

— Ха…

Впервые за все годы службы. Даже когда его вытеснили с прежней аукционной компании, Лука не позволял себе подобных интонаций.

[Оскорблённый Пэ Тоджин отказался доводить информацию до руководства. Хотя он понял враждебный тон собеседников и обратился ко мне за переводом, от официальной жалобы воздержался. Ответственность за обращение в отдел кадров беру на себя.]

Карла перечитывала короткий отчёт снова и снова.

«Реакция, конечно, странная…»

Теперь она понимала, почему Джемма так настаивала, чтобы она обязательно передала это боссу.

Минуты шли. Лука молчал дольше, чем обещанные десять.

— Синьор Орсини?

— Это произошло в кафе Кадорсини?

— Да. На террасе, но…

— Насколько я знаю, там есть камеры наблюдения. Проверьте и принесите запись. Их было двое?

— Ага. Завтра всё выясню и сразу свяжусь с отделом кадров и с вами.

— Отдел кадров пока не трогайте. Пусть ждут, пока я вернусь и всё изучу.

— Это несложно, но…

Она заколебалась.

— Просто на всякий случай скажу…конечно, дисциплинарное взыскание необходимо, и я понимаю ваше возмущение, но, синьор Орсини…это может выглядеть как предвзятость. Он ведь не захотел жаловаться.

— А разве я не должен быть предвзят?

Карла на секунду отодвинула телефон от уха. На экране горело имя её босса.

«Я не ослышалась?»

Трудно было представить, что эти слова сказал Лука Орсини. Тот, кто всегда безупречен в делах, строг, но справедлив и щедр с подчинёнными.

Не дав ей опомниться, с той стороны последовал жёсткий приказ:

— В Венеции им больше не место. По крайней мере в сфере искусства.

— Конечно, они виноваты, но я не об этом…

— Если у них хватает наглости так трепаться перед возлюбленным своего начальника, что тогда можно ожидать от их работы?

— Поняла.

— Хотя, Карла, вы правы. Да. Если их просто уволить, что им мешает найти новую работу?

Карла сглотнула.

Просто увольнение — это одно. Но если пойдёт слух, что их выгнали по воле Орсини, мало какой музей обрадуется таким сотрудникам.

Орсини жертвовали огромные суммы музеям по всей Венеции и Италии.

— Позаботьтесь, чтобы у них даже мысли не возникло подать в суд. Найдите дополнительных свидетелей. Раз это было в кафе, официантка Лаура может дать показания. Вы это умеете, Карла.

«Разве Лаура, занятая за стойкой приготовлением кофе и расчётами, могла слышать перепалку на террасе? Неважно. Это не совет, а приказ...»

— С такими взглядами они наверняка уже допустили серьёзные ошибки в работе. Или могут допустить. Вполне возможно, что ошибки, после которых их никуда не возьмут.

То есть:

«Найди или создай эти ошибки».

Девушка провела рукой по лбу.

Ошибки, за которые выгоняют из музея и больше никуда не берут? Это уже не ошибки, а нечто куда более серьёзное.

«Может, подойдёт что-то связанное с растратой?»

Венецианцы беспощадны, когда дело касается денег.

Перебирая возможные «ошибки», Карла ответила:

— Хорошо. Завтра выясню, кто именно замешан, и сообщу вам.

— Как можно скорее. По этому вопросу можете звонить в любое время.

Эти слова она слышала от него крайне редко.

Разговор длился около двадцати минут.

«Минут десять? Как же…»

Карла сморщила лицо, словно после неприятного зрелища. Никогда прежде она не видела, чтобы её начальник так горячился из-за чего-то, не связанного напрямую с аукционом.

— Настолько он особенный?

В памяти всплыл образ застенчивого реставратора в чужой пижаме, краснеющего от смущения.

— Необычный, конечно. И лицо выразительное…

Он показался ей необычайно живым. Растерянность и удивление проступали на лице так ясно, что скрыть их было невозможно.

— Ладно. Меня это не касается.

«Из-за болтовни этих идиотов работы только прибавилось».

Она цокнула языком. Сдерживая раздражение, Карла добавила в свою копилку знаний о боссе новую деталь:

«Холодный англичанин, похожий на робота? А вот и нет. Всё же настоящий итальянец!»

Конец 2 тома.

[Вы сейчас, случайно, не в Германии? Если да, ответьте, как увидите.]

Тоджин уставился в экран. Сообщение выглядело вполне нейтральным, деловым.

Инструмент, которым он пользовался, сломался. Без него не обойтись. Немецкое производство. И первой мыслью стало обратиться к Луке.

«Не странно ли это?»

Вроде бы, такое можно отправить коллеге.

Последние дни он работал на износ, и трезвость мышления явно хромала. Реставратор перечитал свои письма коллегам из галереи Уффици и Джемме. Разницы не заметил.

Десять вечера. Да, поздновато. Поэтому он и добавил уточнение, что ответить можно, когда увидит.

«Думаю, нормально».

Нажав на кнопку отправки, он положил телефон экраном вниз. Но тот тут же завибрировал.

Лука. И не сообщение, а звонок.

Тоджин замер, глядя на экран, потом всё же ответил. Слишком уж быстро поступил вызов, чтобы игнорировать.

— Я просил ответить сообщением.

— Увы, в Германии меня нет.

— А, тогда зачем вообще…

— А почему непременно там?

— Просто хотел попросить вас об одном.

— Как раз совершаю европейское турне по вашей просьбе.

Лука не звучал насмешливо. Скорее, говорил как о факте.

— Это моя просьба, но всё ради картины. Хотя, конечно, просьба именно моя...

— Что именно вы хотели попросить? Сувенир?

— Что-то типо того…

Теперь, когда пришло время объяснять, его просьба казалась абсурдной — особенно посреди ночи. Тоджин изо всех сил старался звучать деловито.

— Стоматологический...эм...эксплорер. Длинный, как игла, тонкий, с крючком на конце. Понимаете? То есть...вы вообще знаете, что это?

* Эксплорер — стоматологический зонд с тонким острым наконечником в виде длинной иглы. Используется для осмотра и ощупывания зубов, а реставраторы нередко применяют его как инструмент для тонкой работы с поверхностью картины.

Едва договорив, он понял, что связать Луку Орсини со стоматологическим инструментом — нелепость. Похоже, его недоумённый тон развеселил мужчину, потому что ответ был лаконичным:

— Зачем он вам?

— Для проработки фактуры мазков. Многие так делают. Мне тоже нужен новый. Здесь есть неплохие, но мой любимый бренд — немецкий. Вот я и подумал, вдруг вы там и сможете привезти.

Парень говорил слишком быстро, осознавая, как странно это звучит.

— Пришлите название бренда и модель. Через пару дней смогу привезти.

— Благодарю.

Всё решилось куда проще, чем он ожидал.

Возникла пауза. Тоджин поспешил вставить:

— Это, собственно, и всё.

— У вас всё в порядке?

Фразы прозвучали одновременно и наложились друг на друга.

— В порядке…вы о картине? Картина, да, всё идёт гладко.

— Я не о картине. Я о вас, Тоджин.

— Я? Недавно ко мне наведался ваш кузен.

— Кузен? Клаудио?

— Он знает, где вы бываете. Назвал города, стал расспрашивать, чем вы там занимаетесь. Я сказал, что это из-за аукциона.

— А.

Хотя Тоджин справился хорошо, в ответ прозвучало лишь равнодушное междометие.

— Что-то ещё?

— Реставрация идёт как надо, и в Кадорсини, насколько я знаю, ничего особенного не происходит.

— Ничего особенного...это ваш ответ? Серьёзно?

Повторный вопрос заставил его снова задуматься.

И правда, ничего особенного не происходило.

Пару дней назад нагрянул Клаудио, сегодня сломался любимый инструмент, работа продвигалась даже чуть быстрее, чем ожидалось…

— Практически ничего.

— Тоджин.

— Да?

— Вы всё ещё в мастерской?

Неожиданный вопрос заставил его взглянуть на время. Чуть больше десяти вечера.

И да, он по-прежнему находился в мастерской. По-прежнему занимался реставрацией.

Лука Орсини явно не тот человек, который упрекнёт кого-то за трудоголизм, но его брошенное «всё ещё» неприятно задело.

Италия не та страна, где переработка считалась добродетелью.

«Лишь бы никто не подумал, что я задерживаюсь допоздна из-за собственной несостоятельности».

Он чуть поколебался и ответил:

— Нет. Я как раз собираюсь спать.

— Где именно?

«А тебе-то какое дело?»

Тоджин удивлённо приоткрыл рот.

Хотя инициатором разговора был он, странные вопросы сыпались от Луки.

— У себя. В комнате. Где же ещё мне спать?

— Звучит как ложь.

— С какой стати мне врать?

И всё же, вопреки собственным словам, реставратор вытянул шею и окинул взглядом мастерскую.

«Как он понял? У него что, камера здесь стоит?»

Ничего похожего на камеру не было. Зато в глаза сразу бросались скомканные в углу одеяло и подушка.

Спустись он на несколько ступенек ниже — там и впрямь есть комната. Но последние дни Тоджин не находил сил дойти до неё.

В мастерской спать неудобно и холодно, зато можно лишь немного прикорнуть и снова вернуться к работе.

Он прекрасно понимал, что перегибает. Что это навязчивая одержимость. Но иначе не мог.

Реставратор, получивший заказ благодаря своему телу, — именно этот ярлык ждал его при любой ошибке.

«Да что там, даже при идеальной реставрации не избежать косых взглядов».

И всё же он хотел довести работу до того уровня, чтобы сквозь эти очки предвзятости нельзя было придраться.

Хотя бы ради:

«Реставрация вышла достойной. С ним можно иметь дело».

Вот почему надрывался.

Тук-тук-тук.

Звук был настолько неожиданным, что ему показалось, что это галлюцинации.

«Послышалось?»

Он переложил телефон к другому уху, прислушиваясь.

— Синьор Орсини, кажется, кто-то стучит.

Тук-тук-тук.

На этот раз звук прозвучал гораздо отчётливее. И не из трубки, а от плотно закрытой двери студии. Тоджин нерешительно подошёл ближе, мысли путались.

«Это Клаудио?»

А если нет? Тогда, может, вор. Сонный, истощённый мозг скорее отдавался страху, чем логике. Он шёпотом произнёс в трубку:

— Тут...кто-то стучит в дверь студии.

— Вы же сказали, что в комнате.

— Сейчас не до этого! Если это вор...

— Воры, как правило, не стучат.

Лёгкая, ироничная реплика.

— А, верно…

Не успел он придумать, кто же это ещё может быть, Лука сам снял напряжение:

— Открывайте. Это я.

Тоджин нахмурился. Ответ прозвучал неправдоподобно. Но прежде чем он успел что-либо решить, на автомате потянулся к ручке двери.

— Давненько не виделись.

Голос Луки звучал одновременно и в телефоне у уха, и прямо перед ним.

Он улыбался мягко и уверенно, улыбкой, словно рожденной для тишины ночи, глядя на Тоджина сверху вниз.

Впервые за долгое время Лука снова предстал перед ним — и выглядел настолько безупречно, что у того сердце сбилось с ритма, как при получении неожиданного подарка.

— Вы…вернулись.

— Да. Вечерним рейсом.

Слишком резвое биение сердца Тоджин объяснил просто: не ожидал и испугался. Или, возможно, всё дело в том, что последние дни он толком не спал. Да, наверняка поэтому. По крайней мере, он хотел в это верить. И, стараясь успокоиться, незаметно выдохнул.

— Тоджин.

Стояла ранняя весна. Но от Луки веяло холодом, неуместным для этого времени года.

Меж тем он слегка вскинул подбородок, оглядывая студию.

— Вы ведь ещё работаете?

— Я…

— И спали здесь же? Всё это время?

— Нет, что вы. Просто одеяло на случай холода держал.

— А подушка?

Продолжать оправдываться значило выставить себя дураком. С Лукой это случалось не раз и не два. Поэтому Тоджин опустил глаза, сделав вид, что не слышит. Взгляд мужчины скользнул по его осунувшемуся лицу, сухой коже, покрытым пятнами рукам.

— Вы вообще следите за своим состоянием?

Сказать нечего. Лука имел право злиться: в конце концов, незаменимый специалист не должен выглядеть так измождённо.

«Да какое ему дело?!»

Но это упрямое чувство не оказалось достаточно сильным, чтобы высказать мысль вслух.

— Работе это не мешало. Хотите посмотреть, что получилось?

Не желая выслушивать новые упрёки, Тоджин направился к столу. Отчасти чтобы сменить тему, отчасти — действительно показать процесс.

—Всё разорванное я зашил вручную, а на недостающие участки подклеил холст. Найти холст той эпохи было несложно, но пришлось изучить, какое полотно использовал Соролья. Сверил данные, нашел то, что нужно и закрепил.

Он надел перчатки, осторожно приподнял потемневший край холста и развернул его лицевой стороной. Изнанка выглядела как старое одеяло: заплатки, чёрные пятна, потёртости. Но с лицевой стороны открывалась совсем иная картина — произведение искусства, стоимость которого легко переваливала за сотни миллионов.

— Теперь это действительно похоже на картину.

Заметил Лука.

И был прав.

Сперва «Игра воды» выглядела как разрозненные обрывки, начало бесконечного пазла. Теперь же перед ними предстало полотно, для завершения которого оставалось собрать лишь пару десятков фрагментов.

— Приму за комплимент.

— Это и есть комплимент.

С этими словами Лука наклонился, вглядываясь в изображение.

Море, перетекающее в венецианские каналы. Конец острова — или, быть может, его начало. На берегу сидела юная синьора Орсини: одна нога беззаботно свисала почти до самой воды, другая, согнутая в колене, упиралась в землю.

Белоснежное платье без узоров и украшений, золотые волосы, растрёпанные ветром, ладонь, придерживающая канотье, и пустое место на коленях — там должна была быть правая рука.

* Канотье — это соломенная шляпа, обычно украшенная лентой.

Тоджин указал на недостающий участок.

— Здесь не хватает её руки.

В углу холста виднелось старое здание таможни — ныне музей Пунта-делла-Догана. За ним, на другом берегу канала, тянулись плотные ряды домов, и посреди них зиял незаполненный пробел.

— А вот здесь — фон, часть домов. Именно эти два фрагмента я имел в виду. Вам удалось что-то найти?

Лука сунул руку в карман пальто и достал крошечную флешку. Тоджин не смог сдержать улыбку и благодарно кивнул.

— Отлично! Значит, дальше останется закончить очистку, восстановить цвета, заполнить пробелы и завершить всё лакированием.

После чего — на аукцион.

— Да, но...мне снова понадобится ваша помощь.

Он понимал, что просьба выходит за рамки, даже если это для реставрации. Лука не реагировал, не отрывая взгляда от картины, и Тоджин, нервничая, продолжил:

— До сих пор повреждения были слишком серьёзными, но теперь...для восстановления цвета и заполнения пустых участков мне нужно отвезти картину в музей.

— В музей?

— Нужно сделать фотографии.

Лишь тогда взгляд Луки обратился к Тоджину.

— Рентгеновские, инфракрасные, ультрафиолетовые снимки. Оборудование есть только там. Это необходимо для анализа слоёв краски и грунта. Да и в отчётах такие изображения обязательно должны быть.

— Ах да, в реставрации ведь и это требуется.

— По правилам этим стоило заняться в самом начале. Но ситуация была срочной, повреждения слишком серьёзными...пришлось отложить. Но до нанесения красок я обязан это сделать.

Реставрация давно уже отошла от канонов. Тем не менее Тоджин тщательно фиксировал каждый шаг — ради будущих реставраторов и ради истории самой картины.

«И так найдут, к чему придраться».

Фотофиксация была необходима — и чтобы доказать корректность реставрации, и ради самой работы.

— Думаю, можно поехать под утро, только сделать снимки и вернуться. Но мой пропуск в нерабочее время не сработает.

— То есть вам нужен мой служебный пропуск. Понял.

— Это не займёт много времени. Сделаем снимки, а потом просто удалим запись.

Выражение лица Луки стало недовольным.

— Значит, Тоджин предлагает поехать глубокой ночью в музей, пронести туда ящик с картиной и войти, используя мой пропуск?

— Да.

— Сложно придумать более лёгкий способ прослыть вором.

Справедливое замечание. Но и у Тоджина были доводы.

— Я понимаю, но другого выхода нет. Попросить кого-то ещё невозможно. Вы ведь директор Кадорсини, хоть и не слишком вникаете в дела музея…я надеялся, что у вас может быть способ.

Сказав это, он осёкся и поднял глаза на Луку.

Не секрет, что Орсини к музею равнодушен. Но всё же высказывать это вслух, да ещё в его присутствии, — вряд ли стоило.

Тоджин прикусил губу и отвёл взгляд. Лука смотрел на него — и вдруг усмехнулся, словно в недоумении.

— Поздно переживать. Вы и не такое мне говорили.

Его снисходительный, даже ласковый тон заставил Тоджина уставиться в сторону.

Тепло разлилось внутри. Совершенно не к месту.

— Когда?

Спросил Лука.

— Что?

Он не сразу уловил суть вопроса — мешало то странное, щекочущее изнутри чувство.

— Фотографии. Когда они должны быть готовы?

— Как можно скорее.

— Тогда давайте сегодня. А...после полуночи — значит, завтра.

Лука негромко стукнул ладонью по столу, будто подытожил уже решённое.

— Так скоро? Вот прямо сразу?

— У нас есть картина, есть ящик, и я здесь. Если нужно как можно быстрее — почему бы не сейчас?

Причин не идти не было.

Хотя и причин идти именно сейчас — тоже.

— Просто это неожиданно…я ведь уже снял картину с подрамника. Дайте мне минуту.

Теперь, когда всё так шустро решилось, реставратор засуетился. Что нужно сделать? Руки беспомощно замерли над холстом.

— Выехать часа в два — самое то. Времени пока хватает. Не торопитесь.

— Хорошо.

Он закивал, мысленно составляя список дел. Закрепить холст на подрамнике, проверить упаковку, подготовить инструменты.

Но один вопрос не давал покоя.

— Простите…но вы правда собираетесь ехать со мной? Устанете же. Могли бы просто отдать мне карту.

— Камеры всё фиксируют. Если в такое время вы войдёте по моей карте с ящиком наперевес…даже с учётом наших отношений, это выглядит подозрительно.

— Согласен, но вместе ведь будет не намного лучше…

— Я иду, потому что так правильно. А не затем, чтобы донимать или дразнить вас, так что не переживайте.

Лука на этом остановился и сел у стола для реставрации, прикрыв глаза. Совершенная отстранённость, словно он дал понять, что слушать больше не намерен. Губы Тоджина обиженно поджались.

«Чёрт…да я просто не хочу идти вместе».

Для него само присутствие Луки рядом ощущалось куда тяжелее, чем любое подшучивание.

Тоджин чуть не сказал это вслух, но сдержался.

Он украдкой взглянул на Луку, сидящего с закрытыми глазами. Идеально уложенные платиновые волосы слегка растрепались, придавая ему опасный вид.

«Похоже, ему бы не помешал отдых».

Однако, несмотря на лёгкую небрежность, уставшим Лука не выглядел. Напротив, казался слишком собранным. А ведь Тоджин прекрасно понимал, как часто тому приходилось летать по всей Европе и какой ценой это давалось.

Одному идти с картой доступа Луки и делать снимки — Тоджина это тоже смущало.

И всё же причин непременно идти вдвоём он не видел.

Работа с оборудованием легла бы на него, максимум, что потребовалось бы от Луки — открыть дверь.

— Я правда и сам прекрасно справлюсь.

Он пробормотал это, зная, что Лука не слушает.

На самом деле всё упиралось в одно: ему неловко.

Да, уже сейчас он ощущал скованность от того, что они вдвоём в мастерской. Но пока было занятие. А что станет потом, когда заняться будет нечем — скажем, пока проявляются снимки?

Тишина. И слова, которыми Лука способен эту тишину нарушить.

Алые губы — и то, что с них может сорваться, пугало сильнее всего.

«Вернусь — поговорим. Хотелось бы обсудить всё лично».

Эти слова Лука сказал утром после совместной ночи, прямо перед отлётом. И в его отсутствие они продолжали мучить Тоджина.

— Тоджин.

Он вздрогнул от одного только тихого оклика. Лука даже не стал ждать ответа, тут же продолжил своим низким голосом:

— Тут дело не в том, справитесь вы или нет. Это единственный способ.

Непреклонен, спорить бесполезно.

Пока пропуск у Луки, для Тоджина действительно не существовало другого выхода. Он лишь тяжело вздохнул, но постарался не выдать этого.

«А вдруг он забыл?»

Оставалось только на это надеяться.

«Лучше займусь делом».

Он намеренно задвигался шумно и усердно.

Достал крупный холст и прикрепил к нему картину. Затем слегка расправил поверхность, зафиксировал рамой, чтобы можно было перевозить её в ящике. Временная мера, без тщательной подготовки. Но Тоджин работал так старательно, будто выполнял самую важную процедуру.

«Пожалуй, перестарался».

Дело-то не отнимало много времени, а затянулось заметно. Лука всё это время чем-то занимался, но Тоджин нарочно отворачивался, чтобы не знать чем.

— Тоджин, закончили?

— Да.

— По работе ещё что-то нужно обсудить?

Перевалило за полночь. Низкий голос Луки стал глуше, отчего казался громче.

Для Тоджина это звучало как сигнал тревоги.

— Материалы!

Выпалил он первое, что пришло на ум.

— Материалы?

Переспросил Лука.

— USB. Дайте мне его сейчас, я проверю.

— А, это.

Лука достал из кармана флешку. В глазах Тоджина та сверкнула, словно драгоценность.

Хотя это был предлог, не совсем отговорка.

— Вы сделали фотографии?

— Есть и фото, и видео. Но на этом всё. Не ожидал многого, но никто даже ненадолго не согласился предоставить оригиналы. Все уверены, что у них подлинники. Или предпочитают так думать.

— Даже это — огромная помощь. Спасибо вам. Правда.

Для реставратора это огромная удача. Нередко ему приходилось основываться лишь на догадках. Он хотел поскорее изучить материалы.

— Но прежде…

USB исчез. Вместо него перед ним оказался сжатый кулак Луки.

«Что?»

Тоджин растерянно улыбнулся. Лука не шутил — его лицо было серьёзным, даже строгим.

— Вы не отдадите?

— Сначала нужно кое-что услышать.

Не успел он опомниться, как Лука достал из внутреннего кармана сложенный лист и протянул его.

— Эти двое — они?

— А?

— Люди, которые не умеют держать язык за зубами.

На снимке — два человека, входящие на террасу кафе Кадорсини. Снимок нечёткий, но лица различить можно.

— Подтвердите, и материалы ваши.

Лицо мужчины стало холодным, деловым, будто он надел маску.

Тоджин натянуто улыбнулся. Другой реакции он не придумал.

— Материалы вы, конечно, должны отдать. Я ведь реставрирую не в угоду себе, да и на аукцион не мне её выставлять.

— Отвечайте только «да» или «нет». И тогда получите всё немедленно.

Даже его нарочито легкий тон не смягчил выражение лица.

Тоджина удивило то, что Лука знает, однако защищать тех людей у него и мысли не возникало.

«Я же просил молчать».

Хотя для Джеммы это, наверное, являлось невыполнимой просьбой. Вспоминая её расстроенный вид, Тоджин мысленно упрекнул её и коротко кивнул:

— Да. Это они. Но, синьор Орсини, вам нет нужды в это вмешиваться.

Лука промолчал. Вместо ответа достал телефон и отправил кому-то сообщение.

Вот и всё.

После этого он, как и обещал, положил USB на стол. Забрав его, Тоджин спустя время заговорил:

— Эти люди…их ждёт наказание?

— Что-то вроде того.

— Понятно.

— А что? Хотели сказать, что в этом нет нужды? Так же, как сказали Джемме Вьянелло?

Он уточнил спокойно, без намёка на иронию. Если бы не этот тон, Тоджин решил бы, что его дразнят.

— Нет. Теперь, когда об этом знает лицо, принимающее решения, я не могу и не буду так говорить. Если вызовут, я пойду и дам показания, а записи с моего планшета при необходимости отправлю в отдел кадров. Только…пожалуйста, сделайте так, чтобы всё прошло быстро и без разговоров, будто мне оказали услугу.

Тоджин выпалил это равнодушно и сбивчиво, словно скороговорку произнёс.

Закончив, он посмотрел на Луку так, будто вопрошал:

«Теперь довольны?»

Выражение лица Луки стало странным. С едва заметной улыбкой он подпёр подбородок рукой и разглядывал Тоджина, словно оценивая произведение искусства.

«Что? Почему снова? Что ещё?»

Не желая уступать, Тоджин тоже глядел на него.

Прошла минута — и Лука, будто выносил сложный вердикт, негромко произнёс:

— Я думаю, вы не из тех, кто даёт себя в обиду.

— Верно подметили.

— Тогда почему?

«Почему»?

Тон не звучал как вопрос, поэтому Тоджин выбрал подходящий ответ. Всё равно причина была не особо важной.

— Просто не хочу лишних хлопот.

— Хлопот?

— Если начать обращать на это внимание, придётся делать это постоянно. Вот и сейчас: мне придётся писать в отдел кадров, меня могут вызвать в любое время, хотя у меня и так нет ни минуты свободной...

— То есть вы, Тоджин, просто пожалели своё время и предпочли пропустить эти оскорбления мимо ушей?

— Я не могу зацикливаться на каждом слове, которого даже не понимаю.

— Но вы ведь не совсем их не понимали, верно?

— Не напрямую же.

Упрямо пробормотал Тоджин.

Лука не ошибался. Даже незнакомый язык оставляет определённое впечатление, и именно поэтому он попросил Джемму перевести.

«Почему я вообще всё это объясняю?»

Обсуждать работу было куда приятнее, чем этот разговор, который только утомлял. Лука смотрел на него непонимающим взглядом.

«Он меня жалеет?»

В его зелёных глазах было трудно что-то разобрать.

— Честно говоря, мне просто лень. Подобное случалось не раз, и этот случай — далеко не самый вопиющий.

— Из-за меня?

Тоджин бросил на него короткий взгляд и вздохнул, словно переспрашивая:

«И о чём ты только думаешь?»

— Нет. Со мной такое и во Флоренции происходило.

— А во Флоренции почему?

— Ну, из-за реставрации...если подумать, это логично. Чужак, не разбирающийся в местных порядках, вторгается в их пространство.

«Зачем я это рассказываю?»

Подумал Тоджин и замер.

Мысль заставила его замолчать. Всё это не имело к Луке никакого отношения. Сам он давно перестал придавать подобному значение.

Лука чуть приподнял подбородок.

— Не пойму, почему вы их оправдываете.

— Если всё принимать близко к сердцу, здесь просто не выживешь.

Пора, когда он разбирал, кто прав, а кто виноват, давно прошла. Тратить на это драгоценные время и силы, которых и так не хватало на реставрацию, — бессмысленно.

Поэтому просто игнорировал. Уже давно.

«Жаловаться этому человеку тоже смешно».

Подумал он и улыбнулся краем губ.

— Хотя в этот раз всё немного иначе. Они, кажется, злились из-за того, что я встречаюсь с вами. В этом есть что-то милое.

— Милое?

— Подумайте: будь на моём месте кто-то другой, он бы всё равно услышал то же самое. Они оскорбляли не меня лично, а «любовника Орсини». Если так посмотреть, это действительно ерунда.

— Вы это серьёзно?

— Если бы это мешало работе, я бы передал данные в отдел кадров. Так уже было с Лоренцо, то есть раньше…

Чем больше он говорил, тем явственнее сквозь бесстрастное выражение Луки проступало раздражение. Тоджину стало неловко.

— Извините, но если в слове «милый» нет ещё какого-то смысла, которого я не знаю, то для меня в этом нет ничего милого.

Он бросал слова наобум, пытаясь снисходительно улыбнуться. Думал, что так будет проще замять разговор. Как все всегда ожидали от него в подобных ситуациях.

— Видимо, Джемма Вьянелло толком вам не объяснила. Эти люди вовсе не о том болтали, что вы встречаетесь со мной. Они пытались принизить вашу работу. Причём работу, с которой вы прекрасно справляетесь.

Тоджин это понимал.

Пусть Джемма и не рассказала всего, но любой мог догадаться, что там звучало.

— Впрочем, эти болваны ответят за свои слова.

— Нет, я не про то...

— Думаете, они хоть где-нибудь встретят реставратора, который справится с Ходлером хоть на десятую долю того, как справились вы?

* Фердинанд Ходлер (1853–1918), известный художник Швейцарии, автор горных пейзажей.

Раздражённо бросил Лука.

Ходлер — художник, чью картину Тоджин закончил реставрировать на прошлой неделе. Зимний пейзаж с заснеженной горой. Совсем недавно он сдал отчёт. В словах Луки чувствовалась не столько похвала Тоджину, сколько злость на тех людей.

— Синьор Орсини, так вы читаете отчёты по реставрации?

— А вы думали, я их сжигаю?

— Ну, не сжигаете, конечно, но у вас ведь почти нет времени...я и не думал, что директора вообще это читают.

— Я читаю. Хоть и не слишком вникаю в дела музея, но отчёты смотрю.

Он намеренно повторил слова, которыми Тоджин ранее его поддел.

— Вот как...значит, читаете.

— Вы работаете в Кадорсини потому, что вы — действительно талантливый реставратор.

— Да...это верно.

— И потому я согласился работать вместе с вами.

— Эм, но ведь я...

— Будь вы непроверенным реставратором, я бы просто дал тем фрагментам сгореть. А потом подал бы иск о возмещении ущерба. Лучше пусть сгорит кусок холста, чем работа будет испорчена плохой реставрацией.

Лука пробормотал это совершенно спокойно.

«А я-то думал, что тогда помог шантаж».

Взгляд, которым Лука смотрел на Тоджина, неожиданно смягчился.

— Я впервые встретил реставратора, который не только мастер своего дела, но и достаточно дерзок, чтобы пригрозить сжечь часть произведения, цена которого — десятки миллиардов.

— Это потому что…

— Тоджин — отличный реставратор.

— А, благодарю…вас.

Комплименты он слышал не раз. Тоджин отлично знал цену собственным умениям, и с какого-то момента признания окружающих утратили вес, превращаясь в пустой звук. Поэтому странная, лёгкая дрожь радости, поднявшаяся сейчас в груди, стала для него неожиданностью.

«Отличный реставратор».

Ему стало приятно, что сам Лука Орсини думает о нём так.

— Мне не по душе, когда высококлассный реставратор, с которым я работаю, получает недостойное обращение от ничтожных людишек. Так же, как и то, что на это просто закрывают глаза.

Только услышав твердое заявление Луки, произнесенное с нажимом, он приоткрыл рот. Тоджин думал, что это всего лишь личное оскорбление в его адрес. Поэтому ему было все равно.

Он не подумал, что это также напрямую связано с репутацией самого Луки Орсини.

«В конце концов, официально-то я его любовник».

Да. Вот что он упустил. Теперь Тоджин начал понимать, отчего Лука был так раздражён и обеспокоен.

— Я понял.

— Правда?

— Я не подумал, что это задевает и вас, синьор Орсини. Пусть фиктивно, но я ваш партнёр, и вам это неприятно. Я понимаю.

Хотя ответ прозвучал верно, лицо Луки не просветлело. Напротив — в его взгляде было что-то вроде немого вопроса.

«Не это он хотел услышать?»

Тоджин чувствовал себя школьником, поспешно выкрикнувшим ответ и тут же по выражению лица учителя понявшим, что сказал не то.

Он торопливо добавил:

— В следующий раз, если такое повторится, я сразу скажу вам. А если потребуется, завтра же пойду в отдел кадров и представлю подробный отчёт.

— Дело не в том, что это затрагивает и меня. Не только в этом.

В суровом тоне Луки всё же проскальзывала нотка снисхождения — будто строгий наставник, который не решается до конца прижать к стенке своего нерадивого подопечного.

— А-а-а…понятно…

Ответ Тоджина мало чем отличался от реакции того самого ученика, пытающегося показать, что уловил суть.

Лука, видимо, не до конца доверяя, тихо выдохнул:

— Я прошу вас, пожалуйста, не закрывайте на это глаза, независимо от того, затрагивает ли это меня или нет.

— Да, я понял. Правда понял.

Тоджину оставалось только вновь и вновь кивать в подтверждение своих слов. Красивые губы Орсини чуть скривились, будто он всё равно сомневался.

— Тоджин, мы закончили со всеми деловыми разговорами и просьбами?

— Да. Может, пойдём?

Он посмотрел на часы.

Ночь опустилась. Венецианская темнота не мерцала огнями, как корейская. Почти все заведения закрылись, улицы пустовали. До музея рукой подать — возможно, им удастся пройти путь, не встретив ни одного прохожего.

Тоджин встал, проверил ящик с картиной и повернулся к Луке.

Но тот не двинулся с места, лишь поднял на него глаза и они встретились взглядами.

— Перед тем как выйти…минуту.

Когда он почувствовал, пусть и слабое, тепло в этом взгляде, было уже слишком поздно.

— Вы подумали над моими словами?

Вопрос как внезапное нападение.

Притвориться, что он не понимает, о чём речь, невозможно. Взгляд Луки прожигал его насквозь, и дрожь в зрачках Тоджина не могла остаться незамеченной.

— А…это…я…

Губы пересохли. Мысли вихрем носились в голове, не желая складываться в цельную фразу.

— Тоджин.

— Эм…если то же самое будет повторяться снова и снова, то…

Он и вправду успел прийти к какому-то подобию разумного вывода, но произнести его вслух никак не удавалось.

«Пэ Тоджин, думай только о работе».

Стоило повторить это себе, как застрявшие в горле слова наконец сорвались. Он натянул деловую улыбку, хоть и запоздало.

— Думаю, это…не слишком хорошая идея.

— Причина?

Лицо Луки не изменилось. Его отказ он встретил с удивительным спокойствием, будто уточнял детали возможного контракта, а не чего-то личного.

«Причина?»

Он выбрал первое, что всплыло в голове из хаоса мыслей.

— Потому что…вы меня раздражаете.

Лука вдруг рассмеялся — смех его прозвучал скорее как всплеск недоумения. Резкий, нарочитый звук, призванный разрядить напряжение.

Присущего ему спокойствия сейчас не чувствовалось.

— Мстите?

— Нет! Ни в коем случае.

— Тогда?

Это точно не было местью. Просто теперь Тоджин наконец понимал, что имел в виду Лука, когда однажды сказал про раздражение.

Конкретно в эту минуту он едва не сходил с ума от того, насколько его раздражал Лука Орсини.

Привычный и идеально выстроенный ритм его жизни рухнул после «того дня».

Постоянно перед глазами вставало самоуверенное лицо — несмотря на то, что его хозяина даже не было в Венеции. Работа, обычно приносящая Тоджину радость, превратилась лишь в способ сбежать от навязчивых мыслей.

— У меня…нет на это времени. Правда.

Он сомневался, что выдержит нахлынувшие на него чувства, подобные цунами.

«Если бы я знал, что так получится, я бы ни за что не перешёл черту».

Кто бы мог подумать, что одно единственное соитие может иметь такую разрушительную силу.

«Всё равно».

Кроме того, он всё ещё не оправился от шока. Ни страсти, ни безоглядного рвения броситься вперёд, зная о предрешённом конце, в нём не было. Подобное не про него.

— Значит, я вас раздражаю, и у вас нет на это времени?

— Но работать вместе мы будем, я готов сотрудничать. И искать документы тоже.

Поспешно добавил реставратор.

Лука откинулся на спинку кресла. Он сидел, а Тоджин стоял. И всё же ему казалось, что именно Лука смотрит на него свысока.

— Если понадобится помощь, обязательно скажите.

Этой фразой парень хотел донести:

«Я добросовестно выполню условия контракта».

Он надеялся, что их деловые отношения не испортятся.

— И ещё…

Несмотря на бурю внутри, Тоджин не мог отрицать: то, что первым его половым партнёром стал Лука, было сродни везению.

Он оказался искусен, внимателен, доставил ему удовольствие и к тому же утром проявил удивительную нежность.

— Мне понравилось. В тот день.

Эта фраза была ответом на утреннее признание Луки, что ему тоже очень понравилось.

Тоджин решил, что должен сказать ему.

Брови Луки едва заметно дрогнули, и на безупречном лице мелькнула тень смущения.

— Если подытожить: понравилось, но я раздражаю, и у вас нет времени. Верно?

— Ну…вроде того.

— Но что касается работы, вы готовы сотрудничать.

Мужчина проговорил это вполголоса. Возразить нечего — всё сказанное и правда прозвучало от самого Тоджина. Но в устах Луки отчего-то обретало неприятный оттенок.

«Чёрт, будто я какой-то прожжённый ловелас. Зачем я только ляпнул это? Теперь как-то неловко».

Ему было всё равно, что подумает Лука, но внезапно накатила странная обида.

— Нет, я хотел сказать не это. То, что произошло между нами, слишком сильно мешает работе, и…

— А поцелуи?

— Что?

— Такие, что способствуют работе.

— Такие…

Слова прозвучали странно, но не как шутка. На губах Луки мелькнула лёгкая усмешка, но глаза его не смеялись.

Разве теперь есть нужда в подобных поцелуях? То время, когда Тоджин дрожал перед картиной, осталось позади, и все вокруг давно знали, что они вместе.

«Неужели он всерьёз? Или это новая форма флирта?»

Он сомневался, что Лука Орсини привык к отказам. Если бы они встретились не по работе, возможно, и ответ Тоджина прозвучал бы совсем иначе.

Но в то же время Лука, при всём своём положении и привлекательности, никак не выглядел человеком, который будет навязываться тем, кто ясно сказал «нет».

— Если понадобится что-то подобное, я, конечно, готов сотрудничать.

— Запомните свой ответ.

Лука поднялся. Взгляд Тоджина сам последовал за ним. Мужчина с изяществом поднял ящик в руки.

— Пойдёмте. Время пришло.

Вид его спины, резко и без колебаний повернувшейся прочь, оставил в душе странный осадок.

Не находя точного названия для нахлынувших эмоций, Тоджин шагнул за Лукой из дома.

***

Тоджин шёл впереди.

Хотя он и страдал топографическим кретинизмом, дорога была для него привычной — ежедневный путь на работу и обратно. Расстояние совсем небольшое. Он предпочёл идти первым, потому что присутствие Луки прямо перед глазами слишком бы отвлекало.

«Только вот теперь ещё более неловко…»

Звук шагов, следовавших за ним, почему-то казался уж слишком громким.

И то, о чём он прежде никогда не думал, ощущение собственной спины, вдруг стало навязчиво занимать его мысли.

— Тоджин, стойте.

— Да?

— Не туда. Свернём в сторону.

Как раз перед узким переулком, через который он всегда ходил, Лука неожиданно произнёс это.

Если свернуть, то выйдешь на небольшую, но всё же площадь. Пришлось бы сделать крюк, минут на пять дольше.

— Но так ведь быстрее.

Возразил Тоджин и сам удивился собственной упрямости.

Он возразил не только от смущения. Кейс в руках Луки сиял ярко-синим — фирменной расцветкой компании, десятилетиями перевозившей произведения искусства. Вызывающий цвет бросался в глаза даже в темноте.

А поскольку нёс его сам Лука Орсини, любой встречный наверняка задержал бы взгляд.

— Синьор Орсини, здесь узко, осторожнее с ящиком.

Дав напутствие, Тоджин первым шагнул в переулок. Он оказался настолько узким, что двум людям там не разойтись. Свет от редких фонарей, прикреплённых на стенах зданий, едва освещал пространство прямо перед носом.

Они едва двинулись, как впереди раздался странный звук.

Словно сердитое шипение котёнка.

Однако с каждым шагом шум становился отчётливее. И к нему примешалось ещё кое-что.

Шлёп-шлёп-шлёп.

«Стоп…что за…»

Хлопки кожи о кожу.

«Неужели драка? Здесь?»

Мысль оборвал пронзительный стон.

— Ха…ы-ы-ых!

Объяснений не требовалось, всё стало очевидно.

Впереди под тусклым светом смутно вырисовались силуэты. Разглядеть их толком не удавалось, но ритмичные движения говорили сами за себя.

«Чёрт возьми…»

Ещё шагов десять — и он бы врезался прямо в «счастливую парочку». Лицо вспыхнуло жаром. Он отступил, а затем почти бегом выскочил обратно.

«Это ненормально!»

Но стоило выйти на улицу, как в ушах будто застряли те звуки, преследуя его, словно призрак.

Его ждал Лука — улыбавшийся так спокойно и невозмутимо, что от этого становилось лишь хуже.

— Похоже, у вас нет дурных наклонностей. Признаться, я опасался, что вы велите им посторониться и пойдёте своей дорогой дальше.

— Так вы…знали? Там же…внутри…

Щёки, шея и даже руки у Тоджина побагровели. Взгляд метался, пока не наткнулся на насмешливую улыбку Луки.

— Вы…знакомы с ними? Нет…то есть как вы вообще…

— Думаете, я лично знаком со всеми туристами, которые устраивают подобные представления на улицах?

— Туристы…но как вы поняли, что именно там?

— Так их всегда полно. Были, есть и будут.

— Такое…действительно часто случается?

— Конечно. Венецианским детям сексуальное просвещение преподают туристы — каждую ночь. «Венеция — это не Диснейленд». Слышали такое?

* В 2023 году мэр Венеции Луиджи Бругнаро прокомментировал выходку туристов, устроивших гонки на лодках по Большому каналу. Под видео он написал: «Венеция — это не Диснейленд». Фраза стала популярной.

Он не слышал и замотал головой, не в силах опомниться от лёгкого шока и понять, где он и кто он.

— Есть даже отдельные аккаунты. Случайные свидетели снимают подобные сцены и выкладывают их. За Венецией давно закрепилась слава «романтического города».

— На улице…вот так?

С тех пор как Тоджин перебрался в Венецию, он особо не гулял по ночам. Вернее, с тех пор как он приехал в Италию, ночь являлась для него лишь временем для перезарядки, чтобы сосредоточиться на утренней работе.

«Я и представить не мог, что на улице может подстерегать такая ловушка…»

И как назло, всё произошло, когда рядом с ним Лука.

«Хотя видел всё только я…»

Звук плоти, соприкасающейся с плотью, и стоны не выходили у него из головы.

На фоне происходящего воспоминания о их близости вспыхнули ярким флэшбеком, и он крепко зажмурился.

— Ночью в узких переулках, где почти нет прохожих, всё куда опаснее. Особенно в таких закоулках. Местные, едва услышав подобное, начинают снимать и тут же выкладывают в соцсети или пишут в газеты. Так что осторожнее, Тоджин.

— О-осторожнее?

Тоджину почудилось, что он ослышался. Глаза Луки скользнули по нему, и под этим взглядом он совсем смутился.

— Мне? Нет…то есть мне? Ч-чего? Мне остерегаться? Я ведь никогда не стану…такое делать.

— Чтобы не сталкиваться с подобным, как сегодня, я имел в виду, что лучше ходить через открытые пространства, типа площадей, где негде спрятаться.

— А…вот это «осторожнее»…

— А о чём вы, простите, подумали?

— Я? Нет, ничего…ничего такого я вовсе не подумал.

Тоджин поспешно застегнул молнию на кофте до самого подбородка и спрятал в неё лицо. Над головой раздалось насмешливое фырканье Луки — будто тот прекрасно знал, что он только что вспомнил их близость.

— Эм…нам пора, а то опоздаем.

Он сказал это и первым устремился вперёд. К счастью, музей находился недалеко. Иначе парень наверняка оступился бы от неловкости.

Дойдя до главного входа в музей, Лука наконец вышел вперёд. Вставив ключ в железные ворота, он открыл их.

Патио, старый колодец, ухоженный сад — всё это Тоджин видел уже не раз и ещё через несколько часов увидит снова. Они с Лукой остановились ненадолго прямо перед фасадом здания.

— Нам стоит войти вместе?

— Войдём вместе.

— А ящик?

— Пока оставим у колодца. Видеонаблюдение начинается у входа в музей.

— И вы просто так оставите такую ценную картину?

— Камеры — от входа, но охрана тянется от самых ворот. Мы открыли их ключом. Здесь кроме нас никого нет.

— А где тогда охранники?

— Систему уже давно сменили на полностью автоматическую. Сигнал, конечно, пойдёт в охранную службу, но я заранее предупредил, что нам срочно нужны документы.

— Когда вы успели?

— Пока вы, Тоджин, ослушались меня и свернули в переулок.

Тоджин не желал произносить ни слова о той встрече. Его предостерегли — он пренебрёг и поплатился. Хоть десятью ртами оправдывайся, это ничего не изменит.

«По крайней мере, главные ворота снова закрылись».

В доводах Луки не было и тени слабого места. Тоджин осторожно опустил кейс рядом с колодцем.

— Теперь нам просто войти?

— Достаточно, чтобы камеры зафиксировали, как мы вместе заходим. И ещё момент, когда будем ждать лифт.

— Понятно.

— И ещё, Тоджин…одежда.

Одежда?

— Нужно слегка поправить.

Прежде чем Тоджин успел что-либо понять, Лука отодвинул полу его пальто и дёрнул молнию на кофте вниз. Та разошлась от горла до самой груди. Чёрная майка под одеждой не спасала — выглядел он всё равно совсем неподобающим образом.

— Что вы…себе позволяете?

— Прошу сотрудничества.

Лука не оставил ему ни секунды на протест: одним движением стянул лямку майки с плеча до локтя. Крупная ладонь действовала властно. А когда Тоджин опомнился, карта уже коснулась сканера у дверей музея.

— Тоджин, просто держитесь рядом.

Он схватил его за руку и потащил вперёд. Тоджин не из маленьких, да и ноги у него достаточно длинные.

«Это всё наша разница в габаритах…»

Он едва поспевал за мужчиной, шагавшим широко и уверенно.

— Нет, я понимаю, что мы спешим, но ведь не обязательно так…

Начал он.

— Идите за мной. Объясню позже.

В считанные мгновения они оказались у служебного лифта. Приложив карту, он выглядел почему-то непривычно нервным. Тоджин осторожно потянул его за пальто.

— Послушайте, что именно я должен делать, может быть, вы объясните…

Эта нерешительная фраза стала словно сигналом. Лука резко притянул его к себе, движение оказалось грубым, и спина Тоджина упёрлась в закрытую дверь лифта.

Ситуация обернулась так, что у него не осталось шансов сопротивляться.

— Синьор Орсини, что вы…

Тоджин не успел спросить, что он творит. В мгновение ока Лука приблизился к нему. Они находились так близко, что их носы почти соприкасались.

В тот момент оливковый цвет глаз Луки, их зеленоватый оттенок, показался слишком насыщенным.

А в следующую секунду он понял, что соприкоснулись не носы, а губы.

— Хмф…

Последовал яростный, напористый поцелуй.

Губы разомкнулись, и чужой язык дерзко проник внутрь, отыскивая самые чувствительные точки.

Каждое движение ощущалось слишком ярко. Язык Луки снова и снова скользил по его слизистой так, будто точно знал, что сильнее всего возбуждает Тоджина. Он завладел не только его губами, а и телом тоже. Вжал его всем корпусом, не давая шанса отступить.

— Ха…ых…

Стоны, вырывающиеся меж сомкнутых губ, звук влажных слизистых, соприкасающихся и разъединяющихся, эхом разносились по тихому коридору музея.

Попытка сжать губы оказалась тщетной.

Лука властно и настойчиво подхватил его язык, не оставляя пространства для бегства. Тоджин несколько раз хлопнул его по спине, хотя это больше походило на жест отчаяния, чем на удар.

Возможно, причина крылась в удовольствии, которое было ему не в новинку, но руки Тоджина лишь бессильно задержались на спине Луки, прежде чем опуститься и безвольно повиснуть.

«Что…что происходит…»

Он никогда не хотел никому ни в чём проигрывать.

Но сейчас сдался без малейшего желания сопротивляться.

Но всё этим не ограничилось. Рука Луки проникла под пальто Тоджина.

— Э-это, нет…

Он ожидал, что та коснётся его обнажённой кожи, но ладонь лишь бесцельно скользила по поверхности кофты. Слабый стимул, но и его хватило.

Их бедра соприкасались вплотную. Тоджин осознавал своё возбуждение и не сомневался: Лука тоже всё прекрасно чувствует.

Дзинь.

Со звуком прибытия лифта двери распахнулись. Под напором тяжёлого тела Луки Тоджин со стоном отлетел назад и врезался спиной в стальную стенку лифта.

«Нельзя…так нельзя...»

Мир погрузился в багровый туман.

Когда их губы на мгновение разомкнулись, именно Тоджин первым потянулся обратно. Его руки обвили шею Луки, притянув ближе.

— Мх…ых…

Вырвался сдавленный звук.

То, что давал Лука, являлось удовольствием, какого Тоджин никогда прежде не знал. Ладонь легла на его затылок, мягко сжимая. От нежного прикосновения внутри всё болезненно дрогнуло.

Зубы Луки чуть сжали его язык — не грубо, скорее дразняще. Это не ранило, а сильнее распаляло. Тело Тоджина затрепетало, и тогда другая рука Луки легла ему на плечо.

Их губы разъединились, и в тишине прозвучал низкий голос:

— На этом всё.

Они отстранились друг от друга. Только теперь Тоджин смог разглядеть лицо Луки.

Глаза, обычно светло-зелёные, потемнели от желания.

Губы блестели от слюны.

А выражение его лица, как и голос, оставались раздражающе спокойным.

— Придержите лифт. Я принесу кейс.

Лука вышел из кабинки.

Будто и не случилось ровным счётом ничего.

— Ч-что…это было?

Только и смог выдохнуть Тоджин.

Двери лифта сомкнулись, и он поспешно нажал кнопку открытия. Фигура Луки, стремительно уходившего широким шагом, и в этот момент сохраняла совершенную выправку.

Словно ничего и не произошло.

— Он…что он только что сделал?

Собственный хриплый голос он услышал отчётливо, это являлось доказательством того, что он не спит.

«Он в своём уме?»

Лука Орсини выступил инициатором. Он поцеловал его, они оба возбудились. Причём настолько, что любое движение теперь вызывало дискомфорт.

Ноги подкосились, и Тоджин опёрся о стенку лифта. Он глубоко вдохнул и стиснул зубы. Сердце билось неприятно часто. Губы горели.

К тому моменту, как он в третий раз нажал кнопку открытия, Лука вернулся в музей, неся в руках синий ящик. А на пятое нажатие он вошёл в кабинку и нажал кнопку этажа реставрационной мастерской.

Двери закрылись, и воцарилась тишина.

— Я жду объяснений.

Между ними стоял синий кейс. Лука смотрел прямо перед собой. Так и тянуло отвесить пощёчину этому высокомерному профилю.

— Разве мы не договорились, что никаких шуток…то есть, что вы не будете так со мной поступать?

— Всё в рамках работы. А вы сами согласились сотрудничать по делу.

— По делу, значит…

— Для службы охраны необходимо обоснование. Даже будучи директором музея, я не могу просто так попросить стереть записи — нужна веская причина.

— И какое отношение это имеет к тому, что сейчас случилось?

— Завтра утром я собираюсь пойти в охранный пункт и сказать следующее: «Есть записи, которые я хочу удалить. Просьба личного характера, и важно, чтобы это сделал я. Причина в том…»

До того смотревший прямо, Лука теперь искоса взглянул на него.

— «В том, что в архиве не должно оставаться личных видео». Примерно так.

— Личных...что?

— Личных видео.

Он переспросил не потому, что не понял, но Лука всё равно нарочито спокойно повторил смущающие слова.

— Записи должны иметь интимный характер. Тогда будет повод заявить: «Я хочу удалить их сам». Конечно, придётся кое-кому сунуть деньги, но…

В итоге поцелуй можно отнести к разряду «необходимого для работы». И он сам легкомысленно согласился на подобное сотрудничество.

Да, формально он принял такие условия, но внутри всё равно клокотала ярость.

— Можно ведь было объяснить словами! Кто станет перепроверять то, что говорит синьор Орсини? К чему этот поцелуй?

— Эту часть я планирую оставить. Чтобы потом, если кто-то захочет удостовериться, у него не возникло подозрений.

— Хах.

Невольный смешок. Тоджина колотило от злости.

Их языки переплетались, Лука перебирал его волосы и прикусывал губы. Всё это — без разрешения, по собственной прихоти.

Для Луки это, скорее всего, абсолютно ничего не значащий поцелуй, из холодного расчёта.

Для Тоджина — нет.

«Вот же ублюдок…»

Орсини использовал его.

Все усилия, которые он прилагал, чтобы не думать об этом мужчине, пошли прахом.

Из-за такого пустякового поцелуя Тоджин снова будет неделями недосыпать и погрузится с головой в работу. Предсказуемость будущего злила его ещё сильнее.

— Прошу прощения, что не предупредил заранее. Другого способа я не видел.

В голове стоял гул, и сводило с ума то, что сквозь эту пульсирующую злость он всё же понимал: Лука прав.

«Винить я его не могу…»

Именно Тоджин внезапно выдвинул невыполнимые требования. Попросил сделать снимки как можно скорее, и обычными методами создать алиби невозможно.

— Тогда…то, что вы сделали с моей одеждой на улице?

— Камеры фиксируют происходящее уже от входа. Представьте: врываются в музей разгорячённые любовники — и вдруг чересчур приличный вид. Выглядело бы подозрительно.

Развратный директор, использующий музей как дешёвый отель для утех, чтобы погасить пламя, вспыхнувшее ещё на улице. И с ним Тоджин — распутный подчинённый, которого он притащил с собой.

— Судя по всему, синьор Орсини не особо заботится о репутации или социальном статусе.

— Если учесть профессиональный аспект моей работы, быть бесстыдником всё же лучше, чем вором картин, не так ли?

— Я говорил не о вашей репутации!

— Ну, думаю, то же самое касается и вас, Тоджин.

— Послушайте!

Он звучал грубо, потому что голова гудела от обилия мыслей.

И месяца не минуло с тех пор, как разлетелись слухи о том, что они «вместе». Одного этого хватало за глаза. А теперь добавится новый повод для сплетен — будто они, потеряв голову, осквернили музей своими утехами.

— Я предупрежу: если поползёт хоть один слух, все будут уволены.

— Вы же не думаете, что это действительно сработает?

Даже если охране прикажут молчать, и так понятно: итальянцы не оставят столь жаркий скандал без внимания.

В маленькой Венеции он на собственном опыте узнал, как стремительно разлетаются новости.

Впрочем, какая разница? Его репутация на дне. Ниже падать некуда.

— Вы и сами прекрасно понимаете. Пусть до нас и не сразу дойдёт, но люди всё равно станут шептаться.

— Всегда можно намекнуть, что в лифт со мной входил вовсе не Тоджин.

Не уловив смысл, Тоджин поднял голову. Лицо Луки оставалось невозмутимым.

— Простите, но я не понимаю…

— А в этом может быть даже плюс.

— Поясните. Допустим, это был не я — и что изменится?

— В таком случае просьба стереть видео и сохранить секрет прозвучит гораздо убедительнее. Я окажусь негодяем, который, имея спутника, влез в интрижку, а вы — жертвой. Общественность будет на вашей стороне, получите поддержку. В конце концов, я не посоветовался заранее — вина целиком на мне.

— Но моё лицо тоже засняли.

— Ваше лицо, вероятно, плохо видно. Я специально прикрыл его. При желании можно будет выдать за кого-то с похожим ростом и стилем.

Дзинь.

Лифт затормозил. Они прибыли.

Лука вышел первым, неся кейс. Тоджин остался в кабине, переваривая услышанное.

«Лука Орсини — изменщик...»

Если прикинуть трезво, в подобной легенде больше плюсов, чем минусов. Он ведь на самом деле не встречался с Лукой, и не он превратил рабочее место в отель. Для него придерживаться такой версии — самый выигрышный вариант.

Но почему-то сама мысль вызывала раздражение, которое он не мог понять.

— Выходить не собираетесь?

Дверь почти закрылась. Лука придержал её рукой, и Тоджин, хмурясь, вышел.

— Вы в порядке?

— А вы, синьор Орсини, разве не думаете о собственной репутации?

Слова прозвучали как упрёк. Лука спокойно посмотрел на него сверху вниз.

— Никогда бы не подумал, что вы станете заботиться о моей репутации.

Брови Тоджина сошлись на переносице.

«Заботиться? Смешно».

Отвечать на такое не имело смысла. Стиснув зубы, он порылся в кармане в поисках служебной карты.

— Тоджин.

— Что? Что ещё?

— Если проведёте картой, запись о входе сохранится. Тогда будет сложнее утверждать, что это были не вы.

— Я знаю.

Он приложил карту к сенсору. Загорелся зелёный свет допуска, и Тоджин толкнул стеклянную дверь, заходя в реставрационную мастерскую.

Рядом с Лукой он снова и снова делал нелогичный выбор. И осознавал это лучше других. Происходящее казалось странным ему самому.

Лука успел перехватить тяжёлую дверь, прежде чем она закрылась, и вошёл следом за ним.

— Всё никак не пойму. Тоджин больше тревожится…или всё-таки ревнует?

— Понятия не имею, о чём вы говорите.

Быстрый ответ не получил отклика. Тишина тянулась недолго, но всё же навалилась давящая тревога.

— Почему я вообще должен ревновать? Зачем мне это?

Слова вылетели прежде, чем он успел обдумать их. Ревность — к тому, чего никогда не было, к тому, чего нет.

Тоджин вдруг понял, что именно так можно обозначить собственные чувства.

— Не говорите таких мерзостей.

Он резко пресёк разговор, но для себя самого тоже не находил объяснения. Совсем недавно — всего пару часов назад — он настаивал, что ненавидит, когда они ведут себя как любовники.

— Мне неприятно, когда люди смотрят с жалостью. И продолжать изображать пару с человеком, который ведёт себя, как распущенный болван, я не собираюсь.

Прозвучало словно клятва.

Ревность? Нет, до такого не могло дойти. Исключено. Для Тоджина не существовало ни малейшего основания испытывать такое чувство.

— Если перестанем притворяться, будто встречаемся, работать станет труднее.

— Понял вас, Тоджин. Я просто шутил.

Лука мягко оборвал разговор.

«Совсем не смешно».

С этой мыслью парень невольно отвернулся. Если бы его не остановили, он, пожалуй, продолжил бы говорить, не в силах замолчать.

— Я пойду фотографировать…а вы останьтесь здесь. Когда вы рядом, мне тяжело сосредоточиться на работе.

Он схватил ящик, хорошо зная: в такие моменты легче всего спрятаться именно за работой.

Лука отпустил противоположный край ящика. На фоне ярко-синего пластика его ладонь особенно выделялась.

***

— Всё нужное уже сняли?

Когда Тоджин вернулся с готовыми снимками и аккуратно упакованной картиной, Лука поднялся с места.

— Да.

— Кейс оставим в моём кабинете. Наш совместный выход зафиксируем — так логичнее. Если на записи внезапно появится картина, это вызовет вопросы.

Тоджин едва заметно кивнул. Лука перехватил контейнер и потянул его к себе.

— Уберу в сейф и завтра заберу домой. Скажу, что вещь для аукциона. А вы пока оставайтесь здесь.

Он снова кивнул, абсолютно безразлично. Его рука, державшая ящик, была вялой, а вот снимки он сжимал так сильно, что на них появились заломы.

— Тоджин, что-то случилось?

Его губы шевельнулись, словно он хотел что-то сказать, но не мог. Смущение отразилось на лице слишком явственно. Лука положил ладонь ему на плечо. Реставратор вздрогнул и вскинул взгляд.

— Синьор Орсини…

— Говорите.

— Есть…кое-что, о чём я должен сообщить.

Парень выдохнул тонкую струйку воздуха. Он понимал, что Лука ждёт, но слова никак не хотели сорваться с языка.

— Я проверил и инфракрасные, и рентгеновские снимки. На них, эм, видны предыдущие наброски. Рисунки, сделанные художником до нанесения масляных красок, или скрытые изображения. Вы ведь знаете.

— Конкретнее. В чём же проблема?

Тоджин сделал неглубокий вдох. Обычно, когда дело касалось его профессиональной деятельности, слова лились легко, но сейчас он никак не мог подобрать их, хотя это и напрямую связано с его сферой.

— Я думаю, что на картине…синьора Орсини.

Он протянул распечатанные фотографии, решив, что так будет быстрее.

Лука ничего не ответил, только взял фотографии и стал рассматривать их одну за другой.

Реставрация — всегда долгий поиск замысла автора. И порой в процессе всплывали истории, о которых лучше не знать вовсе. Люди обожали тайны старых полотен, и если находка становилась достоянием прессы, интерес к картине взлетал мгновенно.

Сколько времени прошло — неясно. Наконец Лука опустил фотографии на стол. Его губы застыли в жёсткой линии, а голос прозвучал глухо и резко:

— Беременность.

— Именно так…на скрытом слое это отчётливо видно.

Под изображением синьоры Орсини с томным выражением лица, небрежно касающейся поверхности воды босой ногой, скрывалась другая синьора Орсини. Та, что держала руками округлившийся живот и смотрела в морскую даль.

— Возможно, я ошибаюсь.

Тоджин с трудом заставил себя заговорить.

— Если она и правда ждала ребёнка, должны же остаться фотографии. Я хочу донести, что художник не обязательно рисовал всё в точности. В ту эпоху тем более. Реальность часто уступала место личным фантазиям. Высока вероятность, что это могло быть всего-то желанием.

Период, когда предположительно появилась «Игра воды», совпадал со временем страстного романа Батисты Соролья и синьоры Орсини. Время, когда война близилась к концу.

Время, которое можно назвать и далёким, и близким. Уже тогда снимки могли обрабатываться.

С живописью же всё было ещё сложнее. В ту эпоху изображение вещей «как они есть» уже считалось старомодным.

— Но слухи всё равно появятся. Вне зависимости от правды.

Лука кончиком пальца постукивал по фотографиям, лежащим на столе. Его слова звучали непреложно.

Хотя главные герои любовной истории давно умерли, именно поэтому грязные детали будут вывернуты наизнанку. Лука запрокинул голову и тяжело вздохнул.

— Стоит лишь немного покопаться в интернете — и найдёшь рассказы о том, что бабушка ушла от деда из-за Сорольи. Бурный роман, о нём до сих пор пишут.

— То есть вы что-то знали?

— Я знаю ровно столько. Остальные члены семьи вряд ли располагают чем-то большим.

— Но если знали, могли умолчать…

— Возможно.

Лука опустил взгляд на снимки. Его глаза потемнели, лицо перестало что-либо выражать. Палец продолжал размеренно постукивать по столешнице, точно отсчитывая секунды, как маятник.

«Он либо взволнован, либо принимает решение».

Тоджин знал Луку не так давно. Но видел его достаточно, чтобы уловить привычки.

Когда Лука задумывался, пальцы сами собой начинали мерно барабанить по столу. А если приходил к окончательному выводу, то едва заметно ударял по нему костяшками, словно опускал молоточек на аукционе.

Сейчас же время тянулось, а решения всё не следовало. Тоджин тихо прокашлялся.

— Думаю, оставаться здесь дальше нельзя.

Вечно в комнате они всё равно не просидят. Да и время позднее. Услышав его голос, Лука посмотрел на реставратора.

— Я просто думал. Тоджин, вы…

— Я промолчу, пока вы не решите. Дело семейное. Если же речь о том, что могут появиться слухи…

— Слухи меня не пугают. Я знаю вас, Тоджин.

— А…

— Просто привёл мысли в порядок. Кейс оставим и пойдём. Вы правы.

Он поднялся, взял контейнер и фотографии, направился к лифту. В кабинете директора Лука положил картину в массивный сейф и захлопнул дверцу. Тишина становилась всё более тяжёлой.

Если полотно продавалось на аукционе, его история реставрации часто переходила к новому владельцу вместе с документами. Реставратор не имел права скрывать подобные данные: рано или поздно покупатель мог провести собственное исследование, и тогда всё открывалось. Инфракрасные и рентгеновские снимки всегда делались в первую очередь.

Лука даже не пытался скрыть свою нахмуренность.

«Должно быть, та ещё головная боль».

Не менее важным, чем сама реставрация, оставалась документация о её ходе. Для следующего специалиста эти сведения значили почти столько же, сколько и сама картина. Потому и сохранять тайну за редкими исключениями почти нереально.

— Синьор Орсини, вы ведь понимаете, аукцион можно не проводить.

— А если отказаться?

— Допустим разместить полотно в Кадорсини. Тогда его доверят реставрировать сотрудникам галереи. По внутреннему регламенту именно музей решает, что предавать огласке. Так что всё может оставаться как есть.

На эти слова Лука коротко усмехнулся — словно раньше и впрямь никогда не рассматривал подобный вариант. Провёл ладонью по подбородку и пробормотал:

— Или же ничего не раскрывать. Как делали поколения моей семьи. Ради тайны и чести, которую когда-то берегла бабушка.

Тайна и честь.

«Значит, он предполагает, что всё это правда?»

А вдруг синьора Орсини действительно носила ребёнка Батисты Соролья? И тот скрытый образ под слоями краски являлся вовсе не вымыслом. Если ребёнок родился…

Мысль так и осталась невысказанной. Для Тоджина то чужая история, но для Луки — семейная драма.

— Нет нужды делать вид, будто вы ничего не знаете.

Лука внимательно посмотрел на него.

Его взгляд, казалось, давал разрешение, и Тоджин, тщательно подбирая слова, начал:

— Ваш дед знал?

— Что Мариса Орсини на самом деле могла быть Марисой Соролья?

Тоджин вздрогнул, но не ответил. Лука лишь изогнул губы в косой усмешке.

— Правда это или нет — установить невозможно. Все давно умерли. Генетическую экспертизу наша семья ради приличий никогда не допустит. А вот что меня тревожит сейчас…

Мужчина медленно прикрыл глаза и снова открыл их.

— Есть риск, что мы окажемся связаны не только с фондом Марисы, но и с фондом Батисты.

— Тогда всё усложнится ещё больше.

— Как бы ни сложилось, право собственности на картину нужно определить как можно скорее. Она принадлежит моей бабушке.

Значит, так или иначе, полотно должно перейти в руки Луки Орсини. Через него пройдут любые дальнейшие решения.

Тоджин промолчал. После этого они больше не разговаривали, покидая музей.

Даже оказавшись в доме Марисы и поднявшись на первый этаж, где находились спальни, никто не нарушил тишину. День выдался слишком долгим, и в голове всё ещё роились новые тревожные сведения.

— Должно быть, вы устали. Спокойной ночи, Тоджин.

Произнёс Лука уже на пороге гостевой комнаты, которую давно приспособил под свою. Но шагнуть внутрь не успел — Тоджин окликнул его:

— Синьор Орсини, насчёт картины.

— Да.

— Вы действительно собираетесь выставить её на аукцион?

Поздняя тишина воспринималась вдвое тяжелее дневной. Лука медленно перевёл взгляд на Тоджина.

— Почему вы задаёте этот вопрос?

— Потому что шум поднимется вокруг всей семьи Орсини. И вокруг Марисы тоже. Обычно никто не хочет подобного. Но вы ведь не обычный человек, синьор Орсини. Вот я и…захотел узнать.

Молчание.

Тоджин неловко добавил:

— Может, для вас это возможность. С синьорой вы не были близки…а про Марису вы сами сказали, что она вам опротивела. Поэтому…

— И?

— И на аукционе эта картина может уйти дороже. У полотен с историей цена всегда выше.

— А как поступили бы вы, окажись на моём месте?

— Я?

— Раньше вы говорили, что картина должна попасть в музей. Что правильно, когда её видят многие. Вы всё ещё так считаете?

— Да. Я по-прежнему думаю, что хорошее произведение должно быть доступно зрителям. Но…

— Но?

Лука безразлично оборвал его, но пронизывающий взгляд, скользивший по Тоджину, ощущался очень явно.

Парень беспричинно уставился в пол. Грудь сжалась от ощущения, что его мысли прочитали. Лука медленно открыл рот:

— Будь я вами, то непременно хотел бы, чтобы картина ушла на торги.

— Но вы не я, синьор Орсини.

— Жажда успеха и большие амбиции — вовсе не повод для стыда. И не в вашем характере их прятать.

У Тоджина дрогнул кадык. Голос Луки продолжал звучать бесстрастно:

— Если я не открою эту картину публике, для вашей карьеры подобное не принесёт никакой пользы.

— Я знаю, вы так не поступите.

— Верно. Мне нужно нечто, что украсит мой первый аукцион.

Когда Тоджин глянул на мужчину, Лука оскалился в широкой улыбке. Даже явно хищное обнажение жадности не делало его похожим на подонка — и это поражало ещё больше.

— Но если повесить полотно в музее, как вы прежде хотели, для меня это будет почти то же самое, что оставить его в тени. К тому же и для вас тогда возникнут сложности.

— Сложности? Но я ведь просто реставратор.

— Если я отправлю картину в музей, то исключительно ради сохранения семейной тайны. Ведь имя «Орсини» играет мне на руку.

— Да…пожалуй.

— В таком случае за ведение документации и сам процесс реставрации ответственность понесёт музей. Всё пройдёт под эгидой постоянной команды Кадорсини. И тогда имя господина Тоджина попросту затеряется.

Реставратор прикусил нижнюю губу. Он прекрасно знал своё место.

«Пусть в той команде я и единственный, кто занимается масляной живописью…»

Однако официально всё будет значиться за командой. А если музей решит, что детали реставрации не подлежат разглашению, снаружи никто не узнает.

Да и сама его профессия редко становилась заметной.

— А вот если картина уйдёт на аукцион, то договор у меня заключён лично с вами. Значит, имя останется. Как у первого реставратора. И если материалы обнародуют, внимание к вам неизбежно.

— Мне не нужно внимание…

— В самом деле? Вам всё равно? Но разве не ради этого вы спросили? Я решил, что вы меня испытывали.

Попался. Он ощущал себя так, как если бы его разоблачили. Мужчина легко и точно нащупал то, чего Тоджин сам не осознавал. Его желание. Желание, чтобы именно его работу заметили.

«Игра воды» досталась ему скорее по счастливой случайности. Масштабная работа, и именно он первым узнал сегодня о скрытой тайне полотна.

«Потому что это шанс».

Он не знал, какой именно. Но с того момента, как вскрылась тайна, почувствовал: возможность куда весомее, чем представлялось сначала.

— Если бы я гнался только за тем, чтобы оставить имя, я бы не выбрал реставрацию.

Правда так и не прозвучала. Вместо неё Тоджин произнёс сухо, как по заученному шаблону:

— В любом случае решать вам, синьор Орсини. Будет ли полотно висеть в музее или выставлено на торги — моя задача лишь хорошо его восстановить…

Словно отвечая на вопрос на собеседовании, он вдруг оборвал фразу и замолчал.

— Я…пойду спать.

Сказав это, Тоджин быстро ушёл в свою комнату. Ему показалось: пробудь он ещё немного рядом с Лукой — и тот раскроет его до конца. А может, уже и так раскрыл.

***

— Джемма, ты ведь тоже занималась живописью?

В мастерской не было ни Лоренцо, ни Анджело. То, что Тоджин сам заговорил во время работы, удивило девушку: она сняла лупу и отложила её в сторону, тем самым выразив готовность к разговору.

— Немного. Но значительного интереса у меня не возникло. С самого начала меня больше влекло к реставрации. Ещё в детстве увлекалась восточной живописью и культурой. В университете училась на языковом факультете, а серьёзно занялась профессиональной деятельностью уже в Японии.

— Тяжело, наверное, пришлось?

— Ещё бы. Хорошо, что появилась работа здесь. Там меня донимали из-за того, как я разговариваю, и в итоге я так и не смогла устроиться. А ты? Тоже имел связь с искусством?

— Немного.

— Какое направление? Скульптура?

— Живопись.

Он на секунду задумался и добавил:

— Но мне особо нечего было сказать своими картинами.

— Помогать художникам приятно. И чувство, будто ты возвращаешь картинам жизнь, тоже по-своему восхитительно, правда?

— Да.

— И у тебя, наверное, хорошо получалось.

Она словно специально добавила это, не хотела оставлять недосказанности. Тоджин устало улыбнулся и осторожно спросил:

— Джемма, тебе нравится твоя работа?

— Конечно. Как роль второго плана. Нам не нужно быть на виду, но без нас ничего не выйдет. Главные герои — произведение и художник. Мне нравится ощущать себя нужной, но незаметной. Ты так не думаешь?

— Думаю.

Снимать с полотна налёт времени, возвращать ему дыхание — в подобном он видел смысл. Прикасаться к искусству, оставаясь техником, а не творцом, — именно это нравилось.

— Ах, уже почти обед. Пять минут осталось, может, выйдем пораньше?

— Подожди, я сейчас доделаю кое-что.

Он склонился над паяльником, а девушка, снимая фартук, напевала под нос и размышляла, что выбрать на обед.

«Мне никогда не хотелось быть на виду».

Тоджин просто желал работать хорошо. Хотел стать годным реставратором. Он никогда не жаждал выделяться. Всё, о чём мечтал, — роль второго плана, сыгранная безупречно, без попытки отнять свет софитов у главных.

Но вчера всё вышло иначе. Мысль о том, что Лука может отказаться от аукциона, а его имя и труд окажутся в тени, — испугала до дрожи.

«Почему так? Как будто я сжульничал…»

Вспомнив внезапный порыв, он тяжело выдохнул и отложил инструмент. В кармане завибрировал телефон. Пришло сообщение. Отправитель — Лука Орсини.

[Перед уходом оформите отпуск. На неделю с завтрашнего дня. Скажите, что возьмёте за счёт летнего.]

Тоджин нахмурился. Не из-за содержания — он машинально посмотрел на дату.

Март.

Летний отпуск? В марте?

«Что этот человек задумал?»

Подумал он. И в тот же миг телефон снова завибрировал…

[Как только окажетесь дома, соберите вещи. Поездка недолгая, на три-четыре дня, так что лишнего брать не стоит.]

Сообщение в присущей ему манере.

— Что за ерунда?

Пробормотал Тоджин и сразу нажал кнопку вызова.

— Да.

— Синьор Орсини, что происходит? Зачем вдруг собирать вещи? Куда я еду и для чего?

— Не вы, а мы.

— Вместе? Простите…что?

Он едва не сорвался на крик, но тут же понизил голос.

Джемма, мурлыкавшая песенку себе под нос, листая меню, вдруг притихла и навострила уши.

— Куда? То есть зачем? Я занят. У меня работы полно.

— Картина в сейфе. Пока не достану, реставрировать её вы не сможете. Считайте это поощрительным отпуском.

— У меня нет возможности взять отпуск. Вы шутите? Мне совсем не смешно.

Хотя работа над картиной продвинулась, восстановить требовалось очень многое.

И, насколько Тоджину известно, если во всей Венеции и нашёлся бы человек, загруженный сильнее него, то это Лука Орсини.

«Поездка? Совместное путешествие? Именно сейчас?»

Реставратор вздохнул, прикидывая даты.

«Надо же было выбрать самое неподходящее время! Он что, с ума сошёл от нагрузки?»

Недаром говорят: безрассудные идеи приходят в голову именно тогда, когда дел невпроворот.

Он прикусил губу, ожидая услышать из трубки что-то вроде:

«Жаль, что вам не смешно, ладно, я скоро принесу картину в дом Марисы».

— Я не шучу.

Голос раздался слишком отчётливо, будто собеседник говорил не по телефону, а находился в непосредственной близости.

— Если вещи вам собирать не нужно, можем поехать прямо так.

Перед ним возник Лука, совершенно непонятно когда успевший войти в мастерскую.

— Вы могли бы хотя бы предупредить, что рядом!

— Учту.

Тот наклонился, и прежде чем Тоджин успел отпрянуть, его лба коснулись чужие губы.

«Чего? Почему он так себя ведёт?»

Он хотел оттолкнуть его, но вовремя вспомнил о Джемме и застыл. Мужчина воспользовался заминкой и обнял его.

Реставратор скрипнул зубами и пробормотал:

— Мы ведь тут не одни…

— Именно поэтому я так и сделал. Пусть думает, что у нас всё серьёзно.

Лука наклонился к самому уху и прошептал так тихо, что для Джеммы это выглядело как некое личное признание. После он разомкнул объятия.

— На меня не обращайте внимания. На вас так приятно смотреть.

Ничего не подозревающая девушка весело улыбнулась. Лука кивнул ей, словно только заметил.

— Джемма.

— Здравствуйте, синьор Орсини. Вы, кажется, куда-то вместе собираетесь? На отдых?

— Тоджин в последнее время выглядит уставшим. Я хотел устроить ему короткое путешествие. Судя по реакции, сюрприз ему не слишком понравился.

Лука печально улыбнулся.

Тоджин прекрасно понимал, что это очередная уловка, но Джемма поверила. Её голос зазвенел радостнее обычного. Конечно, отчасти из-за присутствия начальства.

— Да, сегодня он и правда выглядел неважно. И говорил, что плохо спал.

Она поспешила согласиться с мужчиной, а Тоджин лишь молча сжал губы, не находя слов.

— Весной в мастерской не так уж и много работы. Сейчас как раз хорошее время для поездки. Сначала всегда сопротивляешься, а потом оказывается весело. А куда именно едете?

— Винодельня. Там собирается вся семья.

«Он сказал семья? Семья Орсини?!»

Тоджин резко обернулся к Луке. В глазах читалось требование объяснений, но со стороны воспринималось как нежный, влюблённый взгляд.

«Он что, собирается представить меня своей семье?!»

Ещё вчера об этом и речи не шло.

«Внезапность — ещё полбеды…»

Тоджин видел этих людей издали — на похоронах синьоры. Высокие, с теми же благородными чертами и зелёными глазами, что и у Луки. Потрясающе красивы, но встречаться с ними лично ему совсем не хотелось. Джемма, похоже, тоже удивилась.

— Вся семья? Все члены семьи Орсини?

— Им любопытно познакомиться с Тоджином. Раз уж это не мимолётное увлечение, пора его представить. Цель поездки не только встреча с семьёй, но показаться стоит.

— Конечно…раз речь идёт о серьёзных отношениях.

Девушка согласно закивала, не отводя взгляда от Тоджина.

«Да у меня крыша едет!»

Но сказать, что всё лишь притворство, он не мог.

— Значит, направляетесь в Вальдоббьядене? Для путешествия как-то близковато, не так ли?

* Вальдоббьядене — город в Италии, знаменитый своими виноградниками и производством просекко.

Беседа Луки с Джеммой текла удивительно непринуждённо, а Тоджин тем временем прожигал его глазами. Он не мог уловить, в какой момент притворство становится настолько убедительным, что они выглядят настоящей парой.

«Нельзя же разозлиться и спросить, что за чушь он несёт…»

Тоджин из последних сил удерживал злость. Ещё чуть-чуть — и он сорвётся, прикроется случайностью и врежет ему.

— По дороге остановимся в Доломитах, немного отдохнём.

* Доломиты — гористый регион в Итальянских Альпах, на северо-востоке Италии. В 31 главе новеллы упоминалось, что именно там находится вилла синьоры Орсини, где могут храниться документы на картину.

— Там прекрасно!

Подхватила девушка.

— И воздух чистый, и горячие источники рядом. К тому же сейчас нет этих надоедливых немцев, которые вечно туда приезжают.

Её комментарий прошёл мимо ушей.

Доломиты. Узнав знакомое название, Тоджин посмотрел на Луку. Тот едва заметно кивнул.

«Деловая поездка. Собирается наведаться в виллу синьоры, чтобы раздобыть документы».

Сцена разыгрывалась перед Джеммой, известной своим умением подхватывать и разносить любую сплетню. Лука заговорил о «сюрпризе», чтобы прикрыться. А вот разруливать ситуацию предстояло Тоджину, и, разобравшись в происходящем, он понимал, что делать.

— Спасибо, Ор…Лука.

На полуслове он быстро исправился, но обращение прозвучало неуклюже. Чтобы создать подобие влюблённой пары, следовало хотя бы смотреть в глаза.

Когда он отбросил неловкость и встретился с Лукой взглядом, выражение лица того оказалось не слишком мягким.

— Что ты сейчас сказал?

— Сейчас? Благодарю за сюрприз.

— Нет, не это.

«Не это?»

— То, что после.

— Эм. Лука?

Всего лишь его имя. Но, едва услышав его, Лука изменился в лице.

«Да что с ним такое?»

Его губы растянулись в усмешке. Подобное насторожило бы любого постороннего.

«Не иначе как не в себе сегодня».

Как бы то ни было, Лука выглядел подозрительно, для Тоджина это не сулило ничего хорошего. Чтобы отвлечь Джемму, он снова заговорил:

— Лука, мне не подарок не нравится, я просто растерялся. Я жду поездки. Думаю, будет интересно. Правда.

— Всего лишь...из-за такой мелочи.

Фраза прозвучала натянуто, словно он выудил её силой. Обычно в их спектакле пары слабым звеном оказывался Тоджин. Но в этот раз — нет.

Реставратор нахмурился и замолчал. Лука посмотрел на него и нежно улыбнулся.

— Не стоит благодарности, Тоджин.

Опомнившись, мужчина вернул себе безупречный облик.

«Так хорошо всё шло, и вдруг…что на него нашло?»

Едва мысль зародилась в голове у Тоджина, как Лука притянул его к себе и вновь коснулся губами лба.

— Тогда мы пойдём первыми. Всего доброго, Джемма.

Театральщина, да ещё и неловкая, — перебор.

Место поцелуя горело. Хотелось провести по лбу рукой, стереть след, но Джемма сияла и радостно махала им, и Тоджину оставалось лишь сдержаться, сжав кулаки.

***

Багажа оказалось немного: пара предметов одежды и папка с ночными снимками для анализа. Реставрировать он пока не мог, но изучить материалы намеревался.

На единственной парковке Венеции Тоджин, уставившись на чёрный автомобиль, отчаянно воскликнул:

— Может, я поведу?

Лука, уже тянувшийся к ручке водительской двери, приподнял брови. Даже самому Тоджину стало ясно, насколько неуместно это прозвучало.

— То есть…вы ведь совсем недавно приехали из Англии. Руль там находится с другой стороны…

— Спасибо за заботу, но я в порядке.

— Вы сегодня рано встали. Наверняка толком не спали, пока ездили в охранный пункт…

— Как и вы. Домой вернулись только после трёх ночи. Ах да, записи с камер я удалил, так что можете не волноваться.

Лука сел за руль. Тоджин невольно глянул на заднее сиденье.

— Вы не сядите?

— Нет, сяду. Конечно.

Под его взглядом и нетерпеливым тоном Тоджину пришлось занять место рядом.

«Только бы не…»

Он пристегнул ремень безопасности и коротко помолился. Очень хотелось, чтобы дурное предчувствие оказалось ошибкой.

Однако именно такие дурные предчувствия чаще всего сбываются.

— Синьор Орсини.

— М?

— У вас назначена какая-то встреча в Доломитах?

— Встреча? Нет, кроме нашего дела — ничего. А почему вы спросили?

— Просто вы очень спешите.

Побледневший Тоджин сжал ручку над дверцей, пытаясь удержаться. За окном мелькали стройные деревья, сменяя друг друга так стремительно, что рассмотреть их было невозможно. Машина мчалась слишком быстро.

«Мы в парке аттракционов? Он решил изобразить американские горки?!»

Итальянский автомобиль уверенно и последовательно переходил все мыслимые границы.

— Торопиться нам некуда.

Спокойно заметил Лука.

По всей видимости, он и не думал, что сказанное прозвучит как издёвка.

«Так я и знал».

Именно потому, что предвидел такое, Тоджин и предложил вести сам. Кто же несётся по обычной трассе, а не по автомагистрали, со скоростью под сто сорок?

«Чокнутый итальяшка!»

Он уже пожил во Флоренции, пару недель колесил по знаменитым городам, бывал в Риме и Милане на стажировках. И каждый раз клялся себе: больше никогда не садиться в машину, которой управляет итальянец.

Гонки таксистов, не уступающие голливудским погоням. Миланец, пилот «Формулы-1», у которого при резком повороте одно колесо взлетело в воздух, а он продолжил гнать, не обращая внимания.

В Риме, когда он сам брал машину напрокат, из-за водителей, не желавших дать вклиниться в ряд, ему пришлось двадцать раз проехать по круговой развязке.

Далеко ходить не надо: Надя, с которой они работали в Уффици, после ночной смены подвезла его, разогнавшись на двухполосной дороге до ста тридцати.

«Сейчас хоть видно, что за окном...»

Может, это и не худший вариант. Поначалу Тоджин даже пытался терпеть. Для итальянского водителя Лука и вправду был довольно сдержан.

Но сейчас они неслись по извилистой горной дороге.

— Здесь…внизу обрыв…это ведь почти горный серпантин.

— Мы же возле Альп, пейзажи тут прекрасные.

— Да я не про пейзажи!

Узкая дорога, а вдоль неё, как и сказал Лука, открывались потрясающие виды.

«Да какая разница, что кругом!»

Где горы, там и пропасти. Одно неверное движение — и машина полетит вниз, к этим живописным видам. Да ещё и на такой скорости. Тоджин без труда представлял себе изящную параболу, которую опишет их автомобиль.

«Ну точно как парк аттракционов!»

Он украдкой глянул на спидометр, надеясь, что восприятие скорости обманывает. Но цифры совпадали с ощущением.

«Чёртов псих».

Пальцы Тоджина так вцепились в ручку над дверцей, что побелели костяшки.

— Синьор Орсини, вы в детстве мечтали стать гонщиком «Формулы-1»?

— Я бывал на Гран-при в Италии. Но, честно говоря, особого интереса не вызвало.

— Я вам с самого начала намекаю! Сбавьте скорость, прошу. Если мы сейчас сорвёмся вниз — нам конец. Не слишком ли вы лихачите?

— Впервые слышу такие упрёки. Считаю, что вожу достаточно осторожно.

— Не принимайте за эталон местных!

Процедил Тоджин сквозь зубы.

Лука перевёл на него взгляд.

— Чего вы на меня смотрите? На дорогу смотрите! Не на меня, а на дорогу! И скорость…скорость сбавьте!

— Похоже, вы из пугливых, Тоджин.

Слова Тоджина, судя по всему, не произвели особого впечатления. От страха он больше не смотрел на спидометр, однако по ощущениям они стали ехать чуточку медленнее.

Спустя время автомобиль остановился в маленькой деревне. За ней виднелись огромные горные хребты с заснеженными вершинами и покрытые зелёными лесами склоны. Красота, что захватывала дух.

— Крыши похожи на грибы!

Вырвалось у Тоджина.

Уникальные крыши с множеством окон, спускающиеся до середины домов. Предгорье Альп. От знакомой Тоджину Италии здесь не осталось и следа.

— Так…где здесь ваша вилла?

— До виллы ещё минут двадцать езды.

— Тогда зачем мы остановились?

— Это ближайший населённый пункт. Вокруг виллы ничего нет, так что всё необходимое нужно купить тут. Управляющий, конечно, приглядывал за домом, но с тех пор, как бабушки не стало, там никто не жил. Как минимум с прошлого года.

«Двадцать минут на машине до ближайшей деревни…»

Тоджин тяжело вздохнул.

Отдых на отдельной вилле сводился к работе. Да ещё и в обществе того, с кем он менее всего желал проводить время с глазу на глаз.

— Начнём с продуктового. Управляющий, вероятно, что-то приготовил, но подстроиться под вкусы он не мог. Думаю, стоит взять еды дня на три.

— На три? Но вы же говорили — неделя. Или вы полагаете, что на поиски документов уйдёт три дня?

— Вилла довольно большая, так что поиски займут время. Если найдём быстро — уедем раньше. Затем нужно ненадолго заехать в Вальдоббьядене.

Тоджин, шедший позади, замер, услышав знакомое название.

— Зачем туда?

— Там находится винодельня.

— Ну и что? Винодельня…и?

— Разве вы не слышали, о чём я говорил с Джеммой? Нужно там показаться. Может, получится узнать что-то полезное. К тому же там будет Клаудио. Я уже пообещал приехать, так что придётся. Мы не задержимся надолго, поужинаем и всё.

— Постойте. И я тоже? Тоже еду?

— Разумеется. Это же знакомство с моим возлюбленным.

Лука бросил на него косой взгляд и легонько хлопнул по плечу.

«Я-то думал он просто так сказал!»

Тоджин зыркнул на него и дёрнул плечом, стряхивая изящную руку. Раздражение усиливалось от ощущения жара в месте, где та лежала.

— Компания неприятная, но два часа выдержать можно. Зато еда достойная. И о Марисе будут много говорить. Вряд ли приятные истории, конечно.

— А у меня есть выбор?

— Полагаю, нет.

Так и хотелось дать по лицу самодовольному улыбающемуся Луке. Тоджин сделал несколько шагов вперёд, но, осознав, что не знает дороги, молча остановился в ожидании.

Пришлось сделать вид, будто он не заметил смешок мужчины за спиной.

— Какую пасту вы любите?

В сельской лавке Лука проявил себя до удивления придирчивым: с внешностью, совсем не подходящей для такого места, он перебирал пачки с макаронами одну за другой.

«Разве они не одинаковые?»

С этой мыслью, которая наверняка вызвала бы у спутника недовольную гримасу, Тоджин достал с прилавка у кассы розовый пакетик с мармеладками.

— А я возьму их.

На пачке значилось:

[Кислые клубничные спагетти.]

Длинные розовые мармеладные макароны, обильно покрытые кислым порошком.

Лука долго разглядывал пакет с непонимающим видом. Спустя несколько мгновений его лоб сморщился.

— Вы шутите?

— Ну…немного.

Тоджин, сжимая пачку, пробормотал в своё оправдание:

— Но они правда вкусные.

— Ваши пищевые привычки оставляют желать лучшего.

— Я ещё не умер. И ничего не болит.

— И вы планируете три дня питаться этими…«спагетти»?

Тоджин подумал, что при желании смог бы. Но нужно купить побольше пакетов. Он уже протянул руку, но Лука мгновенно посуровел.

Выражение его лица стало настолько властным, что Тоджин поёжился.

— Одной достаточно. Возьмём нормальную еду. А то свалитесь без сил.

— А вот и нет. Когда это я вообще падал без сил?

— Такое случалось.

— Когда я…

Фразу он так и не закончил. В памяти тут же всплыло то, что Лука имел в виду: ночь, проведённая вместе, когда его тело безвольно дрожало под тяжестью другого. В конце концов…да, тогда он не выдержал.

— Хватит и одного!

Почувствовав, как горит шея, Тоджин бросил пакетик с розовой сладостью Луке, словно избавляясь от него. Губы того тронула лёгкая улыбка.

«Опять насмехается».

Теперь он умел читать его по едва уловимым признакам. Тоджин резко отвернулся и взял первый попавшийся товар.

— Кофе вам нужен?

— Есть любимая марка?

— Эм…нет. А у вас?

— Тоже нет. Выбирайте на своё усмотрение.

Вряд ли человек вроде Луки сам выбирает такие вещи. И что бы он ни назвал, в сельской лавке всё равно не нашлось бы того, что ему привычно.

Тоджин тоже не знаток. Эспрессо он мог выпить, если угощали, но разбираться во вкусе не умел.

— Я тоже не разбираюсь. Для меня все они на вкус одинаковые.

— Кажется, вы в целом не часто пьёте кофе.

— Да. Если чувствую упадок сил, руки дрожат и работать невозможно. Но мой любимый кофе здесь вряд ли продаётся.

— И какой же вы любите?

— Матча фраппучино. С добавлением шота эспрессо.

— Это не кофе.

«Ну да, я так и думал».

Итальянцы с их серьёзными лицами по поводу таких предпочтений всегда действовали на нервы. Но было довольно забавно наблюдать, как лицо Луки искажается, словно речь зашла о чём-то неподобающем. Тоджин ехидно парировал:

— Если там есть эспрессо, почему это не кофе? Ещё я люблю айс американо с кучей льда. И с сиропом со вкусом лесного ореха.

— Можно зачерпнуть воды из канала — будет похожий вкус. Сложно назвать такое кофе.

— Советую вам проявить уважение к вкусам других. Будь у всех одинаковые предпочтения, разве аукционисты смогли бы зарабатывать?

— Пожалуй, мир без заработка для аукционистов куда предпочтительнее, чем мир, где грязную воду называют кофе.

— Вы, пьющий только эспрессо, рассуждаете о тонкостях вкуса? Если для вас американо и вода из канала одно и то же, то тут стоит винить свои рецепторы.

На эти слова Лука резко качнул головой, как будто услышал нечто недопустимое. Но, похоже, возразить ему оказалось нечего.

Пробормотав что-то о том, как можно называть подобное вкусом, Лука в конце концов махнул рукой.

— Здесь я сам со всем справлюсь. Выйдите и поверни направо — там магазин хозяйственных товаров. Я скоро приду, а вы пока подумайте, что может понадобиться.

Считая его человеком без вкуса, Лука фактически выставил Тоджина за дверь.

— Вот же уморительный тип.

Пробормотал тот, покидая лавку.

И всё же…странным образом такие моменты не вызывали в нём отвращения.

У самого выхода Тоджин обернулся. Лука улыбался — так же, как он сам.

— Нет, как это вообще может быть летней виллой?

Конечно, Тоджин предполагал, что жильё «той самой» синьоры вряд ли окажется заурядным. Но такого масштаба он точно не ожидал. Человеческое воображение редко способно нарисовать нечто, превосходящее когда-то увиденное.

— Зайдём?

Лука, припарковав машину, склонил голову и посмотрел на реставратора, у которого от удивления приоткрылись губы.

— Что-то не так?

— Да тут же…замок.

Загородный дом синьоры и впрямь представлял собой замок в горах: серые стены, острые башни, словно сошедшие со страниц сказки.

— Всё же это летняя вилла. Внутри сделали ремонт, так что жить вполне удобно.

— Дело не в удобстве, а в том, что…

«Это замок!»

За годы жизни в Италии Тоджин знал: огромные крепости, в которых давно никто не жил, в последнее время распродавали совсем дёшево.

«Но всё равно…»

Он растерялся. Размер здания позволял вместить не двоих гостей, а несколько десятков, а то и сотен. Из-за этого он чувствовал себя статистом в исторической драме.

Ошеломлённый Тоджин стоял неподвижно, пока голос Луки не вывел его из оцепенения.

— Фабио, Тереза.

— Вовремя приехали. А вы, значит, и есть…

Обернувшись, Тоджин увидел пожилую седовласую пару.

Мужчина, которого назвали Фабио, оживился при виде Луки. Но, бросив взгляд на Тоджина, он на мгновение запнулся, словно подбирая слова, и лишь мягко улыбнулся.

— Я управляющий виллой. А это моя жена, мы вместе следим за домом.

— Добро пожаловать. Рада, что хоть ненадолго здесь появится кто-то — сразу чувствуется, что в доме есть жизнь.

— Тереза, Фабио. Это Тоджин.

— Вы друг? Приятно познакомиться. Значит, у синьора Орсини тоже есть друзья…

Тереза приветливо шагнула вперёд и чмокнула парня в щёку. Тёплая ладонь мягко похлопала его по спине.

Не желая вдаваться в объяснения, кем они с Лукой приходятся друг другу, он поспешно кивнул:

— Да, друг.

— Друг?

Лука тут же подхватил реплику, представление ему явно не понравилось. Тоджин невольно скривился, и мужчина, заметив это, наконец отвёл взгляд.

— Похоже, слухи сюда ещё не дошли. Не так ли, Фабио?

— Ну…смотря какие.

Многозначительно пробормотал тот.

По выражению лица стало ясно: он в курсе, а вот Терезе ничего не сказал.

— Фабио, Тереза, как и договаривались: нам хватит трёх-четырёх дней отдыха.

— В последнее время гостей почти не бывало, так что, наверное, придётся кое-что подлатать по мелочи.

Озабоченно заметил Фабио.

— Если что-то понадобится, дам знать. В случае чего мы сразу приедем в деревню.

Реставратор быстро сообразил: Лука хочет, чтобы посторонние не мешали им, ведь всё должно выглядеть как «путешествие двух влюблённых».

Фабио напоследок ограничился напутствием, чтобы они звали его в случае нужды, но Тереза, кажется, всё ещё переживала.

— А что с продуктами? Что вы будете есть? Синьор Орсини, конечно, мужчина крепкий, ему и еды нужно вдвое больше. Но вот вашему другу…его, пожалуй, придётся кормить пастой по две тарелки за раз, желательно с вилки…

— Я позабочусь об этом, Тереза, не беспокойтесь. Проконтролирую, чтобы он всё съедал и даже как следует прожёвывал.

На реплику Луки женщина лишь цыкнула. Смутились от этой фразы, судя по всему, только Тоджин и Фабио.

— Если вы и вправду умеете ухаживать…проверим перед вашим возвращением в Венецию.

С этими словами Тереза усадила Фабио в ярко-красную машину и уехала. Тоджин стоял, держа в руках свою сумку, которую Лука достал из машины, и несколько пакетов с продуктами, и смотрел на замок.

— Да как мы всё это за трое суток осмотрим?

— При необходимости задержимся на день-два.

— Тут работы на месяц.

— Тогда на реставрацию времени не останется.

Возразил Лука.

Только сейчас Тоджин вспомнил о картине, ради которой всё началось: «Игра воды». Шедевр, способный прославить его имя.

Он стиснул зубы. Нет времени на капризы.

— Начинаем. Разделим этажи пополам и сегодня закончим хотя бы по одному.

Лука рассмеялся, услышав его решительный, полный энтузиазма тон.

— Думаю, стоит разделить по-другому. Я проверю комнаты, которыми пользовалась синьора, а вы возьмёте остальное. Кабинет и спальню оставьте мне.

— Ладно. Я начну с гостиной. Но, кстати…

— Что-то не так?

— Здесь же нет…ну, каких-нибудь потайных комнат?

Тоджин, хотя вокруг никого не было, сжал кулаки и понизил голос.

«Звучит абсурдно, но всё же…»

Он ждал, что Лука рассмеётся и ответит:

«Не выдумывайте, мы же не в кино».

Тогда он сам бы смущённо улыбнулся на это, но тот лишь прищурился:

— Насколько я знаю, нет. Но если найдёте — скажите.

— Значит…теоретически она может быть?

— Смотрите не заблудитесь. Звукоизоляция здесь никудышная, так что если что — кричите.

— Хорошо.

Но ответ, которого Тоджин ждал, так и не прозвучал. С ощущением недосказанности он направился в ближайшую комнату.

Закатав рукава, он очутился в помещении, которое сложно было назвать просто комнатой — нечто более грандиозное. Похожее на гостиную, но всё же слишком маленькое для главного зала.

Сквозь белые занавеси проникал свет позднего дня. В воздухе мерцали крошечные пылинки, которых невозможно избежать, даже поддерживая идеальный порядок. Окна и широкие двери поблёкли до серовато-нефритового оттенка, а поверх них тянулись золотые узоры, пережившие, по всей видимости, несколько веков.

«Они и вправду отреставрировали такое огромное здание».

Внутри стояла громоздкая современная мебель.

«Вероятно, приёмная?»

Оглядываясь по сторонам, Тоджин заметил три картины с китайскими цветами и птицами. Джемма наверняка взвизгнула бы от восторга. Он осторожно приподнял одну из рам.

«Ничего».

Разумеется, никакого тайника, как в фильмах или сериалах, ему не попалось.

«Все важные вещи хозяин обычно держит при себе. Здесь вряд ли спрятаны документы».

Эта мысль немного его успокоила.

Тоджин продолжил осмотр: нажимал всё, что походило на кнопки, и открывал каждый ящик.

— Хм?

Взгляд зацепился за книгу на каминной полке — толстый том в кожаном переплёте.

«Открывать не стоит…»

Несколько запоздалая мысль для человека, который планирует перевернуть дом вверх дном. В итоге он всё же открыл и обнаружил внутри фотографии. Это оказался альбом.

«Свадебные снимки синьоры».

На первой странице — молодая пара в день бракосочетания.

Тоджин пригляделся: не беременна ли синьора, как на картинах Батисты Соролья? Но пышный покрой платья мешал рассмотреть. Он нахмурился и перевернул лист.

Сначала снимки были чёрно-белыми, затем постепенно наполнялись цветом. На них становилось всё больше людей.

В какой-то момент его рука замерла.

— Ах…

Причина удивления не в документах и не в догадке о беременности.

— Синьор Орсини.

На фотографии красовался ребёнок — тот самый заплаканный малыш с картины Марисы «Любимая моя дочь». У ребёнка, готового вот-вот разрыдаться, пылали щёки, а чьи-то пальцы безжалостно растягивали их в стороны. Реставратор сразу понял чьи.

— И правда милый.

Впрочем, не милых детей почти не встречается. Но разница с нынешней властной и ослепительно красивой внешностью Луки поражала.

Тоджин внимательно рассматривал кадры, потом лёгким движением пальца коснулся бумаги и перевернул страницу. Альбом близился к концу, но снимки оставались теми же: Лука и Мариса, вдвоём.

Мальчик то хмурился, то плакал, то сидел с каменным лицом, и лишь изредка улыбался, словно ангел. А вот Мариса неизменно сияла, и любовь, исходившая от неё, присутствовала в каждом движении — в объятии племянника за шею, в лёгком касании головы к голове, в поцелуе в щёку.

— Они, похоже, были очень близки.

Он вспомнил, как Лука однажды с отвращением говорил о жестокости тёти. А на снимках явственно ощущалось тепло Марисы.

Зато Клаудио, который так трепетно вспоминал её, не появлялся на кадрах вовсе.

«Может, он был слишком мал, вот и снимали только их двоих».

С этой мыслью реставратор закрыл альбом. Ни документа, ни следов беременности он не обнаружил.

Бегло окинул взглядом приёмную и отправился дальше.

«Ничего. Впрочем, получится ли в целом тут что-то найти?»

Констатировал Тоджин, обыскавший несколько комнат вдоль и поперёк. Конечно, те помещения, что он осмотрел, вряд ли подходили для хранения чего-то важного.

«Лучше уж реставрацией заниматься, в сто раз проще».

Реставрация тоже дело, требующее усилий, но, по крайней мере, она не выматывает так катастрофически.

«Но, чтобы вернуться к работе, нужно сначала попасть обратно в Венецию».

А для этого стоит поскорее найти бумаги. Однако после пяти обысканных комнат у него не осталось сил даже пошевелить пальцем, и он плюхнулся на ближайший диван.

— Тоджин.

Голос донёсся откуда-то издалека.

— Ужин готов, прошу к столу. Выйдя в коридор, пройдите вглубь, по прямой.

Тоджин с трудом поднялся. Взглянув на время, он понял, что даже для ужина уже поздновато. С ощущением блуждания по гигантскому лабиринту он шёл на звук голоса Луки, пока не набрёл столовую.

— Нашли-таки дорогу. Отлично.

Лука сидел рядом с тем местом, что явно предназначалось для хозяина, оставив его свободным.

Стол был уже накрыт, и подача напоминала работу приглашённого шефа. Стоило взглянуть на блюда, как голод нахлынул волной. Тоджин неуверенно приблизился.

— Мне здесь сесть?

Тон, полный смущения, Лука проигнорировал.

«Есть хочется сильнее, чем спорить».

Он не желал пререкаться и сел во главе стола, за которым с лёгкостью поместились бы человек двадцать.

— Синьор Орсини, нашли что-нибудь?

— Нет, только убедился: бабушка мастерски умела уклоняться от налогов.

В огромном доме отыскать одну бумажку — дело непростое. Всё же вздох вырвался сам собой. Откусив стебель спаржи, Тоджин продолжил:

— Думаю, завтра нам лучше начать с библиотеки. С важных мест.

— Согласен. Это разумнее.

Мужчина кивнул и принялся резать мясо. После чего воцарилась тишина, нарушаемая только стуком приборов.

Сидеть во главе стола оказалось неудобно: блюда стояли слишком далеко, и Лука время от времени прерывал трапезу, чтобы подать еду Тоджину.

— Очень вкусно. Спасибо.

Словно продолжая присматривать за ним, Лука выжидал идеальный момент, чтобы подложить ему еды, как только тарелка Тоджина пустела. Это и обременительно, и удобно. Завернув пасту на вилке, Лука взглянул на него.

— Вы, должно быть, устали, так что не планируйте ничего больше — поедите и отдохните. Продолжим завтра.

Сказать, что трёхчасовая поездка, похожая на американские горки, его не утомила, значило бы солгать. Но Тоджину, который сидел на пассажирском сиденье и к тому же ел приготовленную для него еду, не к лицу было жаловаться.

— Я ещё держусь. А вы как себя чувствуете, синьор Орсини?

— Ешьте побольше. Мне же потом отчитываться перед Терезой.

Ответа не последовало — только новая, щедрая порция пасты. Перед ним выросла гора дымящегося болоньезе. Выглядело вкусно, но слишком уж много.

* Болоньезе — мясной соус из Болоньи (фарш, овощи, томаты, вино), который обычно подают с пастой или лазаньей.

— Это слишком.

— Я могу вас покормить.

Лука уже потянулся за чистой вилкой, намереваясь выполнить обещание, данное Терезе, как Тоджин в испуге схватил свою. Он знал: если мужчина что-то решил, он доведёт это до конца.

— Жаль.

Брошенная вполголоса реплика лишила его всякой возможности поднять голову.

«Нашёл место для таких словечек…»

Обсудить хотелось многое, но паста оказалась слишком хороша, и он молча продолжил есть.

Когда трапеза завершилась, Лука поставил на стол стаканчики с густым шоколадным ликёром.

— Десерт.

Вместе с ним появилась небольшая миска со спагетти. Клубничные розовые мармеладки, которые реставратор купил днём.

Он перевёл взгляд с десертной тарелки на Луку. Перед тем стоял только ликёр.

— Вы не будете?

— Благодарю, нет. Пасты я и так съел достаточно.

Лука говорил спокойно, делая маленький глоток. И пусть он не шутил, Тоджин невольно улыбнулся.

***

Он проснулся от петушиного крика — трудно поверить. Однако, если вспомнить, что вокруг простирались горы, удивляться не стоило.

Зевая, Тоджин взглянул на телефон и увидел сообщение, пришедшее минут десять назад:

[Если проснулись — идите на террасу на верхнем этаже. Поднимитесь на один этаж и выйдите из зала на улицу.]

Проверять отправителя не требовалось.

Реставратор наспех переоделся и поднялся по лестнице. Туда он ещё не ходил и сперва сомневался, удастся ли сразу понять, где находится зал. Но ошибиться было невозможно.

Весь последний этаж оказался единым просторным залом с высоким потолком. Он был сплошь расписан фресками, разделёнными золотыми рамами.

«Здесь можно снимать кино».

Люстры, ажурные окна, расставленные повсюду скульптуры — и при этом мебели всего ничего: несколько диванов в углу да столы. Увиденное поражало до головокружения.

В конце помещения, прямо перед Тоджином, колыхнулись изумрудно-зелёные портьеры.

— Синьор Орсини?

— Я здесь.

Ответ прозвучал эхом. Из-за штор вышел Лука. С его появлением в огромном и роскошном пространстве возник ещё один акцент. Как будто мужчина — источник света.

«Неужели я всё ещё не до конца проснулся?»

Мысль смутила, и Тоджин покачал головой, подходя ближе. Сначала шагал спокойно, но почему-то ускорился и под конец почти перешёл на бег.

Лука спокойно дождался его и схватил за руку, словно подлавливая добычу. Прежде чем Тоджин успел счесть это странным, тот отодвинул занавес и показал ему вид снаружи.

— Ого…

За просторной террасой простиралось море зелени, укутанное в лёгкую дымку облаков.

Серые силуэты далёких гор резко контрастировали с яркой зеленью прямо перед глазами. Восходящее солнце сияло, а свежий прохладный воздух окончательно прояснил голову. Тоджин не решался высвободить руку и смотрел на мужчину.

— Великолепно.

— Вид неплох, да? Подумал, что позавтракать здесь — хорошее решение.

Пейзаж определённо стоил того, чтобы чуть-чуть помёрзнуть. Только теперь реставратор заметил сервированный на террасе завтрак.

Он поднял стакан с бледно-коричневым напитком, в котором плавали кусочки льда, и без лишних вопросов понял, что это для него.

И всё же…

— Что это?

— Помои.

— Бывают ещё и со льдом?

— Оказалось, бывают, если поискать.

Он негромко рассмеялся. Не говоря более ни слова, парень поспешно поднял стакан и попробовал.

— М-м-м, с сиропом со вкусом лесного ореха.

— Совпадение.

— А. Совпадение.

Лука, не меняясь в лице, отхлебнул свой эспрессо. Тоджин снова сделал глоток.

Ледяной американо, да и раннее альпийское утро тёплым не назовёшь. Но это не имело значения.

— Приятное совпадение.

На эти слова Лука только пожал плечами.

Тепло разливалось внутри, и Тоджин, чтобы скрыть свои чувства, уставился на бледные очертания гор. Утро выдалось на редкость прекрасным.

***

Особняк отличался огромными размерами, и библиотека оказалась такой же просторной. Две из четырёх стен от пола до потолка были забиты книгами, достать хотя бы одну из них уже являлось задачей.

Тоджин выуживал книги одну за другой, а Лука проверял. Пыль стояла в воздухе, и глаза резало при каждом снятом с полки томе.

— Кажется, этим книгам минимум двести лет. Их стоит открывать осторожно.

— Если всё это время их не открывали, значит, ничего особенно ценного там нет.

Тоджин бережно передавал книги, мужчина их отряхивал и раскрывал, но вместо нужного документа находил только пыль.

— Тут мы закончили…наверху тоже стоит посмотреть, верно? В письменных столах или в ящиках ничего не оказалось?

Подобные вопросы он задавал уже не единожды, но не мог не спросить снова.

«Если бы нужное лежало где-то в очевидном месте, не пришлось бы устраивать такой бардак».

Всякий раз отвечал Лука. А теперь и вовсе перестал реагировать. Вместо слов он ухватился за приставленную к шкафу лестницу.

— Наверх поднимусь я. Вы оставайтесь внизу, принимайте книги и проверяйте.

— Я мог бы подняться сам.

— Я прекрасно помню, как вы нашли «Игру воды»…

«Хотя его там и близко не было».

Проворчал про себя Тоджин.

Но после того случая к лестницам у него и правда появилось недоверие, так что спорить не стал.

Перерыть библиотеку без остановки — занятие отнюдь не лёгкое. Очнувшись, он понял: полдень давно миновал, а книг оставалось ещё бесчисленное множество.

«Этот человек работает не меньше меня. Значит, жаловаться бессмысленно».

Тоджин покосился на него и, морщась, потёр плечо. Свет, что ещё недавно заливал комнату через окна, становился тусклым. Он хотел взглянуть на часы, но сверху раздался голос Луки:

— Включите здесь свет.

По его просьбе Тоджин отыскал в библиотеке кнопку, совсем не гармонировавшую с обстановкой, и нажал её. Дорогие круглые светильники должны были вспыхнуть.

Пух.

Но раздалось совсем не то, что следовало. Хлопок.

«Что это?»

Растерявшись, он щёлкнул выключателем ещё несколько раз, но ничего не вышло.

— Тоджин.

— Секунду!

Оставив позади зовущий голос, он вышел из помещения. Дойдя до конца длинного коридора, нащупал выключатель, но свет, который ещё недавно работал нормально, не включался. Спину пробрала холодная дрожь.

«Натворил дел…»

Формально это не его вина, и всё же сердце колотилось. Лука уже успел спуститься с лестницы и теперь стоял в коридоре.

— Похоже, электричество отключилось.

— Простите…

Он всего-то нажал на кнопку, но от этого легче не становилось. Лука, словно в подтверждение, легко стукнул ладонью по стене.

— Старый дом, ничего не поделаешь. Иногда такое случается. Немного хлопотно, но вам точно не из-за чего извиняться.

— Может, стоит позвонить Фабио или Терезе?

— Скорее всего, придётся ехать за ними. Эти двое до сих пор не понимают, зачем нужен мобильный телефон. Но я всё равно попробую сначала дозвониться.

Лука прямо на месте поднял трубку телефона. В ответ только монотонный гудок.

Слова Фабио, что он говорил несколько раз — звать, если что — оказались пустыми обещаниями.

Проверив часы, мужчина обернулся к Тоджину:

— Поеду за ними. Если вы не против, можем вместе.

— Я тоже?

— Считайте, что для смены обстановки. Но если хотите упорно работать при свечах — я не стану вас останавливать.

— Нет, я поеду.

Конечно, Тоджин мечтал поскорее найти документы и вернуться в Венецию, чтобы заняться реставрацией. Но вдыхать затхлую пыль, разыскивая неизвестно что и неизвестно где, совсем не прельщало.

Пейзажи Доломитов превзошли его ожидания, ему захотелось полюбоваться ими.

По пути сюда он слишком беспокоился, выживет ли с таким водителем, чтобы наслаждаться прекрасными видами. Но сейчас ситуация изменилась.

«Восхитительно».

Куда ни посмотри — повсюду поднимались каменные исполины, будто вырезанные из цельной глыбы. Между ними клубились тучи — серые и белые, рыхлые, как вата. Было начало весны: солнце садилось рано, окрашивая небеса за горами в розово-алые тона. Вскоре Лука остановил машину.

Место показалось ему довольно странным, и, когда он повернул голову, Лука заговорил:

— Пристроить машину негде. Отсюда придётся пройтись пешком. Ничего?

Тоджин кивнул и выбрался наружу. Небо переливалось бледно-голубым и розовым, и от этого весь мир словно растворялся в сиреневом свете. Воздух был таким чистым, что казался ледяным, и каждый вдох приносил резкую свежесть. Внизу, в домах с одинаковыми крышами, теплились огоньки. Он посмотрел на Луку.

— Сколько идти?

— Минут десять, если память не изменяет.

Слишком мало, даже обидно. Пейзаж захватывал так, что сердце подскакивало. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, реставратор наконец спросил:

— А этот замок…вилла, кому теперь достанется?

— Пока формально в совместной собственности семьи. Точного решения нет. А что, хотите приобрести?

— Конечно, хотел бы, но у меня нет ни денег, ни машины, чтобы сюда добираться. Да и работать там не получится. А нанять смотрителя я не смогу.

Приятно помечтать, хотя и ясно, что это ему не по силам. Лука на миг задумался.

— Я мог бы помочь.

— Простите, что? Каким образом?

— Очень просто: виллу куплю я. Это семейная собственность, приобрести её не проблема. Не нуждался — вот и не делал. А если приобрету, то смогу позволить вам пользоваться ею в любое время. Содержание тоже беру на себя.

Предложение звучало слишком щедро и уж больно грандиозно. Лука в последнее время и вправду обращался с ним подчеркнуто дружелюбно, но…

«Да ну, чтобы этот торгаш настолько расщедрился?»

Поверить в такое нелегко.

— Лучше сразу скажите, чего хотите взамен.

Лука усмехнулся. Вышло подозрительно деловито — хотя отчего-то смотрелось скорее соблазнительно, чем подло.

— Всего лишь поправим кое-что в договоре.

— Кое-что?

— Разрешение на использование виллы и тот пункт насчёт художника, лот которого вы просили снять.

— А, Ким Гон.

— Он сейчас на пике. Воображает, что я — талисман удачи. Даже поручил посредникам выставить работу на моём аукционе. Думаю, рассчитывает выкупить её обратно, а для этого вбухает немалые деньги.

Самое обычное искусственное завышение цены. Тоджин отмахнулся:

— Нет, менять ничего не стану. Что подписано — то подписано. В конце концов, куплю себе небольшой домик внизу.

— Честно говоря, я так и думал.

«Если знал, зачем тогда спрашивал?»

Пробурчал про себя Тоджин. Но тратить время на недовольство не стал, они же оказались среди поистине бесценных пейзажей.

«Надо будет узнать цены на дома в этих местах. Может, после завершения работы и хватит. Хотя сперва бы расплатиться за съёмное жильё…»

Мысль немного омрачила впечатление. Пока он занимался воображаемыми расчётами, Лука заговорил снова, низким голосом:

— А всё же — почему?

Он уже слышал от него этот вопрос. Речь снова шла о Киме, о желании сорвать продажу.

— У каждого может быть нелюбимый автор. Раздражает, когда отвратительная вещь получает непомерный ценник.

— Если не хотите объяснять, не настаиваю.

— Да в том и дело, что причина простая.

— Понятно. Тогда я подумаю, как организовать несостоявшуюся сделку.

Сказал он это без особого сожаления. Всё равно, если «Игра воды» попадёт на торги, остальные полотна станут фоном. Газеты напишут именно о ней, и уйдёт дороже всех.

«Трудно сознательно отказаться от такой прибыли…да ещё и карьерой рискнуть».

Сделка обязывала, но всё же Тоджин ощущал неловкость. Извиняться за то, о чём договорились взаимно, тоже странно, поэтому он сменил тему:

— Кажется, вы с Марисой были гораздо ближе, чем говорили раньше.

— Тоджин довольно резко перескакивает с темы на тему.

— Нет, просто вчера я видел альбом…решил проверить нет ли подтверждений факта беременности, а там оказалось много ваших совместных фотографий.

— А.

На этом Лука замолчал.

Тоджин отвёл взгляд. Сумеречное небо с лиловыми оттенками ложилось на лицо мужчины, подчёркивая его утончённую, опасную красоту.

Он замер, не в силах отвести глаз. Лука заметил его внимание и посмотрел в ответ. Губы дрогнули.

— Когда-то мы и правда были близки.

Лёгкое напряжение пролегло в морщинке меж бровей и в линии подбородка. Теперь Тоджин умел читать такие выражения.

И только тут его кольнуло чувство вины. Близкий человек покончил с собой, и во всю ходят пересуды. А он, не задумываясь, снова и снова затрагивал тему.

«Это ведь непросто. И говорить о подобном не всегда хочется».

Тоджин смолк. Хотелось извиниться за ненужный вопрос, но он подозревал: Лука не оценит. Идя рядом, он ломал голову, что сказать. Тишину нарушил Лука.

— Сегодня, насколько знаю, у Тоджина день рождения.

— Что?

Тоджин удивился. Мысль о том, откуда ему известно, отошла на второй план.

«Совсем забыл».

Поначалу неловкость из-за того, что день рождения выпал на внезапную командировку, мешала, но вилла и Доломиты полностью затмили эти переживания. Сыграло роль и то, что он был занят поисками документа, и то, что целый день почти не заглядывал в телефон.

— В самом деле…выходит, так.

— Совсем не похоже на реакцию именинника.

Лука мягко пожурил его, и Тоджин только слабо улыбнулся.

«Не такой уж особенный день».

В Корее у него было больше близких. Здесь же праздники проходили тише: иногда он вспоминал о возрасте лишь тогда, когда кто-то спрашивал. Даже семья порой не попадала в нужный часовой пояс с поздравлениями. Поэтому он никак не ожидал услышать подобное от Луки.

— В какой-то момент перестаёшь уделять внимание этому дню. Не то чтобы совсем забываешь…но как-то так.

— Глупости.

— А вы, синьор Орсини, свои дни рождения отмечаете?

— Естественно, каждый раз.

Он произнёс это серьёзно и, похоже, искренне. Тоджин уже собирался из вежливости спросить, когда именно у него праздник, но Лука опередил.

— Не хотите попросить подарок?

— Я? У кого?

— Здесь, кроме нас двоих, никого.

Тоджин растерялся. Он не просил заботиться о подарке для него…

«Чепуха».

— Между нами ведь нет таких…

— Между нами?

Брови Луки дёрнулись. Что-то в сказанном ему явно не понравилось. Тоджин никак не мог понять, что именно прозвучало не так.

«Дело в интонации?»

Как бы долго он ни говорил по-итальянски, иностранец не мог в совершенстве передавать все тонкости.

— Нет, я не то хотел сказать.

Тоджин почувствовал неловкость, хотя и не совершил ошибок. Лука в последнее время откровенно проявлял к нему интерес. Они уже делили постель, обменивались поцелуями, а вместе работали и вовсе постоянно. Дружба? Да, наверное. И самым близким в эти дни человеком оставался именно Лука.

Пусть и понарошку, но всё же возлюбленный.

«Но даже так…»

Лука и Тоджин не считались друзьями. И уж точно не настолько близки, чтобы позволять себе вмешательство в такие личные сферы жизни. Парень занервничал и стал оглядываться по сторонам. Пейзажи оставались прекрасными, но он не мог их воспринимать.

Лука провёл ладонью по щеке.

— Всё-таки день рождения. Даже если отношения ненастоящие, я не настолько бесчувственен к своему возлюбленному.

— И…как обычно поступаете?

Фраза вырвалась случайно. Тоджин всегда умел поддакивать. С самого начала учил язык так: кивал, соглашался, лишь бы разговор не прерывался. Вот и сейчас — привычка.

— Ну…

Лука задумался, потом посмотрел на него с лёгкой улыбкой.

— А зачем вам это знать, Тоджин?

Приглушённый свет сделал его взгляд особенно тёмным. Слова прозвучали легко, но у реставратора сердце ухнуло вниз.

Лука вызывал в нём любопытство.

Ощущение, будто поймали на чувстве, которое следовало скрывать. Тоджин прикусил пересохшую губу.

— Нет…

— Синьор Орсини!

Голоса наложились друг на друга. Вдалеке двое махали руками. Тоджин только теперь заметил их и, обрадовавшись, заулыбался, словно потерпевший крушение, увидевший спасателей. Он замахал в ответ Терезе и Фабио, нарочно не глядя на Луку.

— С виллой проблемы?

— Разве они приехали бы сюда просто так? Что у вас случилось?

— Кажется, проблемы с электричеством. Не могли бы вы помочь?

Фабио и Тереза говорили наперебой.

— Вечные проблемы с электрикой.

— Такое частенько случается, разберёмся. Прогуляйтесь не спеша час-другой, к вашему возвращению всё будет исправлено.

— Фабио, ну и где тут гулять? По этой деревенской глуши? Хотя ресторанчик местный неплохой. Рановато для ужина, конечно, но можете заглянуть туда.

Они позаботились, чтобы гостям не пришлось ждать в тёмном доме. Лука взглянул на Тоджина.

— Что думаете, Тоджин?

— Пожалуй, лучше вернуться.

Наедине с ним ему оставаться не хотелось. Хотя он и пропустил обед, чувство голода не давало о себе знать. Садиться с Лукой за стол один на один он был не готов.

— Тогда вернёмся. Мы и дома можем поесть, не беспокойтесь, Тереза.

— Ну что вы, синьор Орсини. Давайте тогда все вместе поужинаем. Фабио готовит поленту так, что пальчики оближешь. Синьора её обожала. А я как раз собиралась приготовить оленину.

* Полента — густая каша из кукурузной муки, традиционное блюдо Северной Италии.

Она показала тяжёлый пакет с продуктами, только что купленными на рынке. Оставаться вдвоём было действительно неловко, но ещё менее приятно — заставлять Терезу хлопотать ради них на кухне.

— Зачем же так утруждаться ради нас?

— Что вы говорите! Кто ещё оценит моё мастерство, если не вы? Синьора теперь тоже не может…просто съешьте с удовольствием. Будет очень вкусно, уверяю. Правда, синьор Орсини?

— Блюда Терезы всегда отменны.

Подтвердил тот.

Услышав слова Луки, Тоджин наконец кивнул. По пути назад благодаря Терезе атмосфера оставалась непринуждённой, и парень мысленно благодарил своих «спасателей».

***

Электричество починили. Оленина с полентой, сыр и вино оказались безупречны. Тереза щедро наполняла бокалы, и Тоджин, не зная меры, пил один за другим, отчего мир приятно поплыл.

— Нам пора. Вы не слишком пьяны?

— Совсем нет. Я в полном порядке.

Парень даже успел попрощаться с Терезой и Фабио — этот момент он ещё помнил. Лука, который к вину не притронулся и всё время одёргивал его, предложил проводить пожилую пару. Тоджин же решил прилечь, немного вздремнуть, а потом снова за работу: обыскать библиотеку. Такой у него созрел план, если это можно назвать планом.

— Тоджин.

В итоге он по-настоящему уснул, чего не планировал, и пока ещё не успел оценить, сколько именно проспал.

Тоджин поморщился, потирая глаза. За дверью снова позвали его по имени.

— А…да.

— Можно войти?

— Подождите…зачем? Что случилось?

Он, пошатываясь, поднялся и направился к двери, даже не подумав о тапочках. Ковёр приятно щекотал ступни. Приоткрыв дверь, он увидел коричневый бумажный пакет.

— Вот.

— Подпишите.

— Что это? Мне посылка пришла?

Он наспех подписал протянутый лист и только потом, отрезвев, заподозрил неладное.

— Постойте…неужели вы изменили условия договора?

От Луки, как Тоджин знал, всего можно было ожидать. Но тот покачал головой.

— Обидно слышать такие подозрения.

— Я уже столкнулся с обманом с вашей стороны, потому и спрашиваю. Так что это?

— Передача подарка. До полуночи ещё время есть.

Голос его звучал мягко. Когда Тоджин протёр глаза, то заметил: пакетов два. Большой, формата А4, и сверху маленький.

— Не стоило утруждаться…

Полусонный, он послушно взял оба. Опьянение ещё не прошло, и защита перед чужой заботой была ослаблена.

— Спасибо. Можно открыть сейчас?

Лука, прислонившись к косяку, кивнул. Тоджин первым потряс маленький конверт: внутри что-то зашуршало.

— Э? Ох! Ха-ха-ха…

Вскрыв, он достал несколько блестящих металлических инструментов. Сначала не поверил глазам, потом узнал их и засмеялся: стоматологические эксплореры — те самые, которыми он пользовался на работе. И не один-два, а целый запас — лет на пять вперёд.

Странный, неожиданный, но удивительно полезный подарок. Совсем не в духе Луки, но нужный. И, главное, без излишней помпезности.

— Благодарю.

— Правда? И этого достаточно?

— Правда, вполне. Более чем достаточно.

Тоджин поспешил достать один из инструментов и минуту с жаром объяснял, почему именно этот зонд лучше прочих.

— Отличная вещь. Угол идеально подходит для работы. Я перепробовал разные модели, но у этой жало тоньше и крепче остальных. Только им можно уловить особое ощущение…

— Не думал, что это настолько важно.

Признался Лука.

— Теперь знаете.

Он говорил всё медленнее и вдруг умолк. Лука глядел не столько на подарок, сколько на него самого — с неподдельным интересом. Алкоголь подогревал язык: слова сами срывались с губ.

Возможно, виной тому то, что он давненько не пил, или же горный воздух, — но опьянение ощущалось сильнее обычного.

«Ну и что? Всё-таки день рождения».

Оставалось всего несколько часов. Поймав себя на слишком дурашливом смехе, он постарался взять себя в руки.

— Раз уж вы получили нечто столь выдающееся, считайте это бонусом. Подарков всё-таки два.

Лука легко подтолкнул ко второму подарку. Взяв конверт в руки, Тоджин ощутил приятную тяжесть. Сверху красовался алый бантик.

«Неужели он сам завязал?»

Судя по эффекту, вино он пил хорошее — вместо головной боли его охватила приятная истома. Тоджин потянул за ленточки, развязывая бантик и снял упаковку. Под тонкой бумагой увидел картину в стеклянной рамке. Перед глазами плыло, и изображение двоилось, но впечатление оказалось ошеломляющим.

Ему даже пришлось зажмуриться и снова раскрыть глаза, чтобы рассмотреть ясно.

Размером с две ладони, написанная, казалось, на скорую руку масляной пастелью — зелёные горы, свет, утро, солнце.

Увидев всё отчётливо, он приоткрыл рот. Опьянение спало как от ледяного душа.

— Это…здесь.

Он понял, откуда художник писал этот пейзаж. Сегодня утром Тоджин сам смотрел на него и восхищался. Он чувствовал всю ту эмоцию, что вложил в картину влюблённый в этот вид человек.

Даже без подписи он знал, кто автор.

— Мариса Орсини…

Произнеся имя вслух, он ощутил, как дрогнули пальцы, сжимавшие рамку. Тоджин резко поднял голову. Лука смотрел на него с теплотой в глазах.

— Ничего выдающегося. Она закончена, но не является полноценной картиной.

— Дело ведь совсем не в этом…

— Мариса тоже любила это место. Подумал, Тоджину понравится больше, чем мне.

— Нет, нет. Я не могу принять нечто подобное. Нет, погодите, постойте. Минуту!

От мысли, что он держит нечто чрезмерно ценное, у него перехватило дыхание. Боясь уронить, Тоджин трясущимися руками поставил рамку на ближайший стол.

— Я не могу принять. Так просто нельзя раздавать подобные вещи. Вы с ума сошли?

— Считайте утилизацией. Я больше не желаю хранить эту картину.

— Тогда продайте её на аукционе. Он же скоро состоится.

— Право собственности уже перешло к вам, так что теперь решение за вами.

Лука показал ему тот лист, который он подписал. Документ о передаче прав на картину Марисы Орсини. Под именем Тоджина красовалась подпись, чернила на которой едва высохли.

Ноги Тоджина подкосились, он хотел опереться о стол, но испугался повредить стоящее на нём полотно.

— Это же мошенничество?

— Разве не принято сначала читать документы, а потом подписывать? Если ставить подпись не глядя, иногда случаются подобные казусы. Впрочем, вы ведь не понесли никаких убытков, так?

— Ну, да…но погодите, секундочку.

Тоджин пробежался глазами по документу, который Лука по-прежнему держал за край. Он не был силён в итальянских законах, но на первый взгляд всё выглядело безупречно. Из груди вырвался стон, больше похожий на тяжёлый вздох.

— Разве вы не любите картины Марисы?

— Люблю. Очень. Но…дело в другом.

В горле пересохло, и он с усилием проглотил слюну. Ему верилось скорее в пьяный морок, чем в то, что невозможное оказалось сейчас в его руках.

Картины Марисы всегда оставались для него недосягаемой мечтой. Он и не рассчитывал на её исполнение, довольствуясь тем, что время от времени думает об этом. А теперь, когда фантазия вдруг обрела реальность, его охватила растерянность.

— Если вам нравятся картины Марисы, я не понимаю, в чём проблема. Именно эта не по душе?

— По душе. Даже очень. Но дело не в этом!

— Примите её. Набор стоматологических инструментов — не лучший подарок на день рождения, как-то слишком уж скромно.

— Ничего не скромно. Он меня вполне устраивал.

Упрямо пробормотал парень. Картина поражала и восхищала. Но вместе с этим давила и тяготила, как и взгляд Луки Орсини, который порой оказывался слишком пристальным.

— Может, лучше её выбросить?

— Что за бессмыслица?! Её можно повесить в Кадорсини.

— Если вы захотите, так и поступим. Мне подготовить документы на временное пользование? Так даже выгоднее. После показа в музее полотно будет стоить дороже, если решите выставить на продажу.

— Погодите, какую ещё продажу?!

Сорвавшиеся слова оказались, пожалуй, ближе всего к подлинным чувствам Тоджина. Он растерянно застыл, лицо окаменело. Продать? Выбросить? Даже в воображении подобное воспринималось кощунством и вызывало злость.

Он хотел эту картину. Разумеется.

Ему сразу стало ясно: полотно не способно надоесть, сколько бы он ни смотрел. Тоджин с первого взгляда влюбился в пейзаж, написанный кистью любимой художницы.

«Картина не для человека моего уровня».

Он понимал лучше других. Реставратор, снимающий жильё, чьи пожитки в сумме не стоили и малой доли подобной работы. Но, даже осознавая это, он не мог отрицать — желание заполучить картину, которая сама явилась к нему в руки, было слишком велико.

Лука пристально всмотрелся в него и расплылся в своей безупречной улыбке.

— Забирайте. Я дарю её, потому что хочу. И было бы лучше, если бы вы приняли её с радостью. Поблагодарите, скажите «спасибо», «подарок замечательный» и всё.

Он настойчиво его уговаривал и Тоджин, сделав вид, что сдаётся, вздохнул и кивнул.

— Это пустяк, Тоджин. Всё ради моего удовольствия.

Лука произнёс фразу с лёгкой насмешкой, и только тогда парень осознал, что так и не поблагодарил.

«Спасибо. Это слишком щедро. Наверное, в моей жизни никогда не будет подарка дороже».

Именно такие слова он планировал произнести. Но с губ сорвалось другое:

— Почему вы так хорошо ко мне относитесь?

— Я? Разве? Вы же сами говорили обратное.

Лука усмехнулся. Он изящно склонил голову, прислонившись к косяку, и его притворная невинность действовала на нервы. Тоджин не хотел ходить вокруг да около.

— Честно, не понимаю, зачем вы так далеко заходите.

— Разве для того, чтобы относиться к человеку хорошо, нужны особые причины? Но если объяснять…просто захотелось изменить ваше мнение.

«Какое мнение?»

Тоджин поморщился. Лука заговорил, отвечая на его невысказанный вопрос.

— Я всё ещё вас раздражаю?

— Разумеется. И сейчас даже больше.

— Прекрасно. Именно этого я и добивался.

При виде нарочито подлой улыбки реставратора охватило странное чувство. У него закружилась голова. Лука знал, как его задеть.

«Будто понимает обо мне всё».

Каждый раз, когда Лука вёл себя так, словно прочитал его, Тоджина это бесило. Раздражение рождалось неожиданно, превращаясь в жгучее желание победить. Хотелось стереть с лица Орсини безупречное самодовольство и хотя бы раз увидеть, как мужчина теряет равновесие.

— Может, зайдёте?

Приглашение являлось порождением его соревновательного духа.

— Что вы сейчас сказали?

— Спросил, не желаете ли вы войти.

Лицо Луки едва заметно напряглось.

Повисла тишина. Во взгляде мелькнуло неверие, будто он не мог допустить услышанного. Тоджин наблюдал за этим, испытывая удовольствие.

«Теперь понимаю, почему он так любит провоцировать».

Даже в том, чтобы увидеть лёгкий намёк на смятение в чертах самоуверенного человека было что-то особенное. А с Лукой Орсини — тем более: его реакции являлись слишком тонкими, и Тоджину приходилось вглядываться пристальнее.

Он уже подумывал, не поддеть ли его ещё раз, когда тот наконец заговорил:

— Что это должно значить?

— Вы же сами просили поблагодарить.

— Ах...ха.

Из горла мужчины вырвался сдавленный смешок.

Тоджина охватило желание — дразнить его ещё сильнее. Хотя слова сорвались случайно, видимо, он действительно попал в ту область, которую Лука не предвидел. Тот откинул белокурые волосы и пробормотал нечто, похожее на оправдание:

— Не знаю, как именно вы истолковали мои слова, но…

Тоджин с трудом удержал улыбку. Лука тщательно подбирал выражения.

— Я не это подразумевал под благодарностью.

Он, конечно, и не думал, что «спасибо» может прозвучать как обещание тела в обмен на картину.

«Честно говоря, я и сам не воспринял это так…»

Но ему всё равно хотелось подразнить его ещё. Наверняка у безупречного Луки Орсини в жизни нечасто возникали подобные недоразумения.

— Я понял так, как захотел. Не в дурном смысле, так что не тревожьтесь.

Тоджин приподнялся на носки и обвил рукой его шею.

— Подождите…сейчас...

— Если вам неприятно, я не собираюсь настаивать.

Хотя Лука был намного выше, Тоджин чувствовал, словно это он загнал его в угол. Возможно, виной тому вино, но желание провоцировать и наблюдать за неожиданными реакциями взяло вверх.

Однако…он допустил ошибку, решив поцеловать его.

Он намеревался лишь слегка коснуться губами, что-то вроде шутливого чмока в щёку, чтобы увидеть растерянное лицо мужчины. Поэтому именно он первым потянулся к нему.

Его губы мягко встретились с губами Луки. Всё, как он и замышлял. Но то, что последовало дальше, оказалось явным просчётом.

— По…мф…годите…

Губы Луки поглотили его губы.

Тоджин попытался отстраниться, но безуспешно.

— А, ах…

Лука крепко обхватил его затылок. И холодноватый, чуть сладковатый язык прорвал сопротивление, жёстко вторгшись внутрь рта. От этого движения низ живота будто пронзило током.

«Провал».

Он не знал, в чём именно — в самом поступке или в собственной реакции. В голове крутилась только эта мысль.

Наконец, когда губы разомкнулись, Тоджин тут же крепко сжал свои. Не хотел выдавать, что ему не хватает воздуха.

Он натянул на лицо маску равнодушия, но в глазах Луки что-то дрогнуло. Тот внимательно изучал его лицо, словно стремился уловить каждую деталь.

Лука выдохнул очень глубоко и аккуратно высвободил свою шею из объятия Тоджина.

— Думаю, достаточно. Не стоит переусердствовать.

— Я не переусердствую.

— Разве вы не увидели то, на что надеялись?

— Что?

— Как я теряю контроль.

Он говорил медленно, но с несвойственной ему свирепостью.

Замечание Луки являлось отчасти верным, но не полностью.

Тоджин жаждал доказать простой тезис: что Пэ Тоджин способен взволновать сердце Луки Орсини, что он не какой-то простак или кем тот его считает.

— Я не этого хотел.

Он отрицал, но взгляд Луки выдержать не смог. И понимал: стоит полностью отвернуться — проницательный мужчина раскроет его.

Тоджин поднял подбородок и опустил глаза. Он видел только губы Луки.

— Я так и думал, что вы станете отпираться.

Лука усмехнулся.

— Я искренне советую вам не переусердствовать.

— Я и не переусердствую.

— Тогда вы хотите сказать, что пытались меня соблазнить? По-настоящему?

Палец мужчины лёг под подбородок и резко приподнял его вверх. Глаза Тоджина сами собой расширились.

До этого он следил только за губами и был уверен, что Лука улыбается. Но в его глазах не мелькало даже намёка на веселье.

Лука злился. И хотел, чтобы Тоджин это понял.

— Разве вы сами не утверждали, что у вас нет на это времени?

Он даже дошёл до того, чтобы процитировал его же слова отказа.

«Почему он так зол?»

Ведь ранее Лука неизменно оказывался зачинщиком: он дразнил, провоцировал, нарушал его тихую жизнь. Так что, если говорить о том, кто умел вывести из себя, Орсини уж точно не был безвинным.

Тоджин отбросил его руку. Раз Лука сердился, он тоже позволил себе злость. Наоборот, хотелось ещё больше довести его — и потому он сказал нарочито спокойно:

— Вы сами заявили, что это отпуск…а значит, времени у меня полно.

— Так значит, вы хотите продолжить?

От встречного вопроса кончики пальцев вспыхнули жаром. Тоджин упрямо зыркнул на Луку.

На лице того витала насмешка, словно говорящая, что он на такое не способен.

«Я смог его спровоцировать, но нельзя позволить себе увязнуть».

Игра, в которую изначально не стоило начинать играть. Энергия не безгранична, и тратить искренние эмоции на всё подряд — глупо. В том числе на Луку.

Тоджин чуть приподнял уголки губ.

«На этом можно поставить точку».

Не так уж сложно поднять белый флаг. Лука изящно принял бы его капитуляцию, они оба пошли бы спать в своих кроватях и остались бы коллегами, которые просто работают вместе.

Мужчина, с которым он по ошибке переспал однажды ночью.

Они могли бы остаться в памяти друг друга именно в таком качестве.

— Раз уж вы взялись меня поздравлять, делайте это должным образом.

По этой причине Пэ Тоджин сам не верил фразе, вылетевшей у него изо рта.

«Я что, с ума сошёл?»

Он не мог ни ахнуть от шока, ни попытаться исправить оплошность. Всё потому, что Лука смотрел на него сверху вниз. Было трудно разобрать, что читалось в его глазах — неприязнь, веселье, неутихший гнев, отвращение или, возможно, всё разом…эмоции в его взгляде не поддавались расшифровке.

У него перехватило дыхание.

— Звучит так, будто вы хотите продолжения и намекаете, что на этот раз стоит сделать исключение. Я прав?

«Без понятия».

Тоджин чувствовал себя не в силах противостоять Луке.

Он прекрасно понимал, что это игра без шансов на победу. Знал, что следовало бы поднять белый флаг, но сделать этог не мог.

— Если вам не хочется, можем остановиться.

В конце концов он отдал инициативу в его руки. Иначе и быть не могло.

Он не замёрз, но сразу после этих слов губы предательски задрожали. Лука ладонью провёл по его щеке.

— Не припоминаю, чтобы я говорил что-то подобное.

Глаза Луки сузились.

Если он не сказал «нет» — значит ли это «да»? Всё вроде бы просто, но разобраться невозможно. Тем более когда всё внимание рассеялось под его ласковыми прикосновениями.

— Мне бы хотелось понять причину. Это действительно из-за подарка?

Нет, чувства, возникшие после получения подарка, определённо другие — скорее, бремя ответственности.

Проблема крылась в том, что шло следом за этим — в действиях Луки: он постоянно провоцировал, задевал, вынимал наружу то, что хотелось скрыть.

— Просто вы меня раздражаете, синьор Орсини.

— Вы меня отталкивали, говоря, что я вас раздражаю, а сейчас завелись от этого?

Лучше бы он просто посмеялся — но нет, его лицо выражало полную серьёзность, похоже, он пытался что-то взвесить. Тоджин не стал ни соглашаться, ни отрицать.

Слышать свои же неуклюжие оправдания из чужих уст было ещё нелепее, и ему захотелось сомкнуть губы покрепче. Увидев его надувшееся лицо, Лука ответил с видом знатока:

— Кажется, это определяет направление моей будущей стратегии.

— Хватит нести чепуху.

Несмотря на грубый ответ, Лука рассмеялся так, будто услышал нечто забавное, и придвинулся ближе.

Тоджин, смирившись с происходящим, лишь зло сверкнул глазами. Щёки напряглись от сдержанного напряжения.

— Пожалеете, Тоджин.

А если он замолчит? Или если они снова переспят?

— С чего бы мне жалеть?

— Говорю это по опыту. У нас ведь уже есть прецедент.

Он намекал на прошлое.

Они провели ночь. И Тоджин жалел. Лука прекрасно это знал.

«Ничего не понимаю».

Хотя инициатива изначально исходила от него, он не мог избавиться от ощущения, что всё это время его просто несло течением. Как будто, раз начав, уже невозможно остановиться по одной лишь инерции — стартанув с провокации, в конце концов сдаёшься, выбившись из сил.

Кадык Тоджина предательски дрогнул.

— В этот раз я не стану жалеть. Только пока длится отпуск…

Здесь, по крайней мере, нет картин, требующих реставрации. Нужно найти свидетельство, и срочно, но это не его задача, он лишь помогает.

Ему нравилось, что они в другом месте, к тому же — изолированном.

В странном замке, и происходят странные вещи.

В нём теплилась слабая уверенность, что, как после пробуждения ото сна, по возвращении в Венецию всё встанет на свои места.

— Только пока длится отпуск.

Лука передразнил его неуверенный тон.

— По-моему, это не то решение, которое вы вправе принимать в одиночку.

— Тогда…считайте, что это тоже входит в подарок.

— Значит, мне следует считать это сопутствующей услугой? Не слишком ли щедрый выходит подарок?

— Если не хотите, можете прямо сейчас отказаться. Я не настаиваю.

Он не мог решить, очередная ли это провокация или уже капитуляция. Но взгляд его оставался прикован к Луке.

«Только пока длится отпуск».

Ему предложение показалось разумным. Он ждал ответ, но внутри уже чувствовал, что сделал достаточно. Лука вряд ли откажется.

На лице того долго сохранялась сосредоточенность, словно он что-то обдумывал, но постепенно выражение смягчилось.

— Я ещё ни разу не говорил, что не хочу.

— Тогда хватит вести себя как своло…

Призыв «тогда входите же» так и не прозвучал, заглохнув где-то внутри.

— Вы же только сильнее возбуждаетесь от того, что я вас раздражаю.

Что мужчина болтал дальше, он почти не слышал.

Тот потянул его за затылок, заставляя шею выгнуться. Под натиском поцелуя Тоджин в пылу страсти мог лишь пятиться назад.

Кровать оказалась просторной.

Вчера реставратор хоть и спал здесь, но только теперь заметил потолок — высокий, сплошь покрытый узорами. Ему стало интересно: это роспись прямо по стене или плитка? От вина зрение затуманилось.

«Чистить его, наверное, сущий кошмар».

Нелепая мысль вызвала у него смешок.

— Что вас так развеселило?

Лука резко задрал тонкий трикотажный свитер Тоджина. Холодный воздух коснулся кожи, и парень невольно поёжился.

— Холодно.

Для стыда не осталось места, но он всё же потянул свитер вниз. Возбуждённый и напряжённый член скрылся под шерстяной тканью. Раздался смешок Луки.

Его ладонь скользнула вниз, хватая Тоджина за бедро и притягивая к себе. Он уже был без рубашки.

Тоджин не успел полюбоваться прекрасным, крепким телом перед собой, рука мужчины нырнула под свитер, лаская кожу, а губы вновь слились в жарком поцелуе — резком и лишавшем дыхания.

— Зовите меня Лукой, когда мы делаем это. Раз я тот, кто оказывает услугу, то должен что-то получить взамен.

— Мх…х…

Тоджин хотел ответить, но ему не дали. Прикосновения казались чужими и щекотными. Он постарался выровнять дыхание.

— Подарок…а не услуга.

— День рождения Тоджина уже прошёл.

Лука подтянул его за бедро, просунулся между ног, и поясница парня выгнулась.

— Нет…

Свитер задрался вверх, оголив член, на кончике блестели капли жидкости.

Лука ухмыльнулся.

— Оказывается, вы куда более…ах…

Договорить он не смог, Лука склонился ниже и языком прошёлся от живота до соска. Такое прикосновение казалось непривычным: и температура, и текстура вызывали одновременно приятное и странное ощущение.

— Не…мх…ах…

Мужчина то втягивал его сосок в рот, то дразнил кончиком языка, от этого Тоджина потряхивало, а его поясница выгибалась навстречу ласкам.

Лука находился очень близко к его лицу.

Гладкий лоб, аккуратный нос и опущенные веки — он всё ещё выглядел вальяжно и благородно, до невозможного красиво. А тем временем его губы сосали чужой сосок, как будто издеваясь.

— Амх.

Тоджин проглотил стон. Рукой Лука жёстоко сжал одну из грудей. Когда поясница парня подалась вперёд, свободная ладонь подхватила её.

Член Тоджина тёрся о пресс Луки. Он понимал, что жидкость испачкала живот мужчины, но сделать ничего не мог.

«Как же быть…»

То, что он ещё не начал сам двигать бёдрами, означало, что в нём пока сохранились крупицы рассудка.

«Кажется, я сейчас умру…»

Он и представить не мог, что всё это из-за сосков, которые раньше никто не ласкал. Его поясница дрогнула, когда пенис без просвета соприкоснулся с торсом Луки — малейшее движение теперь вызывало волну удовольствия.

— Мх…ах…

Но долго это не продлилось, Лука поднялся; его торс, достойный музейной экспозиции, был испачкан соками Тоджина.

Парню стало стыдно. И в то же время он находил увиденное красивым. Охваченный странным противоречием, Тоджин отвернулся. Его щека уткнулась в простыню, прошло какое-то время, но Лука ничего не предпринимал.

«Неужели не собирается продолжать?»

Он украдкой зыркнул на мужчину. Тот разглядывал его тело внимательно и медленно.

Его взгляд возбуждал. Невозможно стать ещё твёрже, но в Тоджине усилилось желание. Больше всего смущало то, что Лука наблюдал за всеми его реакциями и изменениями в теле.

— Что вы делаете?

— Любуюсь.

— Ведёте себя как извращенец.

Слова являлись искренними, но Лука лишь рассмеялся в ответ.

— Если учесть, что мы собираемся делать, разве это не комплимент?

Лука расстегнул ремень. Тоджин хорошо помнил, что тот прячет в штанах. От одних воспоминаний у него вырвался прерывистый вздох, и рука мужчины застыла.

— Вам не нравится?

Член Тоджина, с которого стекал предэякулят, оставался полностью обнажённым.

«Неужели я выгляжу как тот, кому не нравится?»

Некорректно спрашивать «нравится» или «не нравится» — эмоции куда сильнее и сложнее, чтобы сводить их к таким простым ярлыкам.

— Дело в другом.

— Я уточняю для ясности.

«Неужто Лука такой тонко чувствующий человек, что даже вздох вызывает заботу? Но именно он недавно терзал мои соски…»

Тоджин закусил губу, сдерживая готовые сорваться слова. В конце концов, всё происходит по обоюдному согласию. Начало положил он сам, и сейчас отчаянно, до одури, желал Луку.

— Я не против.

Стыд окрасил щёки в красный.

— Просто…боюсь, что не выдержу…

Лука ничего не ответил. Его зелёные глаза словно потемнели, становясь глубокими, как море.

Кажется, он выругался, Тоджин не расслышал.

— Ах…

Последовала череда движений, поражающих своей стремительностью.

Лука ввёл в его рот средний и безымянный пальцы. Длинные и утончённые, они проникли почти до самого горла. Глаза Тоджина наполнились слезами, но мужчина не сжалился — вытащив, направил их к промежности.

Похоже, он, как и Тоджин, был полон нетерпения. Пальцы вошли внутрь без малейшего колебания. Лука ритмично задвигал ими в узкой дырочке. Снизу доносились влажные, похлюпывающие звуки.

— М-м-м…

Тоджин зажмурился и прогнулся в спине.

Никакой боли, однако ощущение чего-то инородного внутри присутствовало. Длинные, изящные пальцы, словно у пианиста, погружались в него, двигаясь нарочито грубо. Пошлые звуки не умолкали, и Лука добавил ещё один.

— Ымх…многовато…

Стало тесно.

Лука держал размеренный темп: не торопился, но и не особо нежничал. Двигался между его ягодиц властно и уверенно. Тоджин тяжело выдохнул, когда послышался звук расстёгивающейся молнии.

«Что же…делать?»

По спине пробежал холодок. По ощущениям, он ждал этого момента целую вечность, но страх не отпускал. Тело напряглось само собой, Лука навалился на него сверху. Твёрдый и тёплый.

Горячие губы коснулись сомкнутых век Тоджина, одарив их сладкими поцелуями.

— Ах…

Лука прижал головку к его отверстию. Тоджин вздрогнул. Целуя его глаза, Лука раздвинул бёдра парня.

Он не успевал всё осмыслить: как это умещалось в одном моменте. Разум отказывался осознавать происходящее. Ему оставалось только стонать.

Тоджин развёл ноги в стороны до предела.

Лука нежно покусывал его губы, одновременно надавливая на внутреннюю сторону бёдер. Член начал погружаться в тело реставратора.

— М-м-м…хмх…

Выдохнул Тоджин, упёршись руками в грудь мужчины.

Лишь сознательное управление дыханием позволяло ему вынести проникновение.

В Луке не было ни капли милосердия.

— Слишком…б-большой…

Он ощущал себя так, будто его узкий таз насильно растягивали — больно до слёз. Давление становилось невыносимым, и парень с ужасом осознавал, что Лука ещё даже не вошёл полностью.

Хотя это не первый раз. Как раньше внутрь помещалось нечто столь огромное — уму непостижимо.

— М-м-м…хм…

Язык Луки коснулся его уха. Нежные движения по мочке заставили мурашки пробежать по спине. Вход непроизвольно сжался, а из пениса вырвалась новая струйка смазки.

Лука тихо рассмеялся ему прямо в ухо, и Тоджин вцепился в его спину.

— Вот так, умница.

Прошептал мужчина.

— А-а-а!

Будто беря его штурмом, Лука резко вошёл до конца.

Пальцы Тоджина впились в его тело. Он дёрнулся, замер на мгновение, а затем затрясся.

Лука взял паузу, давая парню привыкнуть. Тоджин всхлипнул:

— Мх…б-больно…а…мх…в-вытащите.

В прошлый раз, когда он впервые оказался с Лукой, шок лишил его возможности произнести хоть слово. Пережив подобное однажды, теперь мир не рушился так драматично — тем не менее боль оставалась.

«Как я мог забыть, насколько это тяжело?»

Тоджин не понимал себя самого.

Он оттолкнул Луку, и тот слегка приподнялся, глядя на него сверху вниз. Лука Орсини, всегда умудрявшийся сохранять надменную элегантность в любой ситуации, в этот момент выглядел откровенно и непристойно диким. Его влажные, распухшие губы растянулись в едва заметной ухмылке.

— Раз просите вытащить — вытащу.

Он подался бёдрами назад. Тоджин почувствовал облегчение. Невероятных размеров член медленно начал выходить. Тоджин уже собирался выдохнуть, как вдруг Лука резко рванул тазом вперёд.

Поясница реставратора неестественно выгнулась.

— Агх!

Его подбородок задрожал. Взгляд наполнился ужасом. А Лука ловко приподнял его за талию. Поясница зависла в воздухе, и инициатива полностью перешла к мужчине. В таком положении он начал ритмично двигать бёдрами.

Словно это единственное, что он умел, Лука входил снова и снова. Внешне он изображал любезность, но по сути оказался невероятно жесток.

Внутри полыхало пламя. Тоджин сделал несколько вдохов и выходов, переводя дыхание. Его захлестнула волна тошноты.

— Орсини, ты…ах!

— Я не расслышал, что вы просите вытащить полностью.

Попытки донести что-то прерывались толчками. Тоджин задыхался, выкрикивая все ругательства, которые приходили на ум. Часть, наверное, осталась лишь в мыслях, а часть он определённо произнёс вслух.

— Ты…подлая…сволочь…ых…

— Разве не ещё подлее — сжимать меня так изнутри?

— Нет…не…нельзя…там…ах!

С идеальной точностью Лука попал в то самое местечко. Боль мгновенно растворилась в наслаждении, волна жгучего удовольствия разлилась по телу.

Тоджин боялся, что его внутренности начнут меняться, подстраиваясь под форму Луки, учитывая тот ритм, с которым он входил и выходил. Он понимал, насколько абсурдной являлась эта мысль, но его пугала сама возможность — что его тело охотно принимает то огромное, что в него так глубоко входит.

— Ах…м-м-м…кх…нельзя…

Ритмичные движения становились всё интенсивнее. Звуки соприкосновения тел, влажные шлепки, прерывистое дыхание, вскрики — всё смешалось в единый хаотичный хор.

В рот, из которого беспрестанно лились стоны, Лука вновь погрузил свой язык. Тоджин не мог даже ответить, его сознание расплывалось. Мужчина продолжал стимулировать каждую чувствительную точку, а Тоджин только без конца мотал головой, не в силах справиться с нарастающим наслаждением, переполнявшим его.

— Что именно «нельзя», а?

Бёдра Тоджина дрожали. Ноги, пытавшиеся устоять, подкашивались. Лука притянул его к себе за талию. Сопротивление не имело смысла.

Его тело полностью принадлежало этому аукционисту, находясь под его абсолютным контролем.

Он вошёл в него до самого основания, продолжая давить на ту самую точку внутри. Тоджин всхлипнул и затрясся, словно от удара током.

— Нельзя…нет… мкх…

Прозрачная жидкость заструилась из напряжённого члена Тоджина, орошая их сплетённые тела.

Его стоны больше походили на рыдания. Нслаждение накатило такой мощной волной, что целиком захлестнуло его. Слишком сильное, невыносимое.

Но Лука не давал ему ни секунды передышки.

Исказив губы в усмешке, он сжал пенис Тоджина, уже достигшего кульминации.

— А-а-ах!

— Кто разрешил тебе кончать первым?

В такт своим движениям Лука начал дрочить его член.

После оргазма тот стал невыносимо чувствительным. Малейшее прикосновение отзывалось острой болью, но мужчина не собирался его щадить.

Прежнее наслаждение ещё не успело утихнуть, когда Лука коснулся его уха.

— Сволочь! Ах! Прекрати...сейчас же...а-а-ах!

Тоджин думал, что Лука Орсини уже не сможет ничего больше сделать, что это просто бессмысленные телодвижения. Но жар внизу живота снова нарастал.

Из-за прикосновений Луки или из-за его точных, сокрушительных толчков — оставалось загадкой. Вскоре член Тоджина снова начал пульсировать. Теперь к прежнему наслаждению добавилось новое, ещё более мучительное.

— Слишком...сильно...

Голос мужчины доносился как будто издалека. Испытывая опьяняющее возбуждение, внутренности реставратора жадно сжимались вокруг члена Луки. Тело казалось сосудом для удовольствия. Всё внутри расплавилось, оставив лишь эти поглощающие его ощущения.

— Ах...

Тоджин смотрел на Луку покрасневшими глазами.

Он не мог понять: ломает ли Лука его изнутри или же создаёт нечто новое.

Влажные волосы мужчины, блестящие от наслаждения глаза и алые губы — Тоджин импульсивно открыл рот.

— Лу...Лука...

Тот будто заледенел, прекратив движения. Он на мгновение закрыл глаза, а затем снова открыл.

После случившегося ему совсем сорвало крышу.

Звук соприкосновения тел стал резче. Тоджину не удавалось угнаться за ним, всё, что он мог, — просто отдавать своё тело. Возбуждение достигло предела. Он рыдал. Не от печали — от переизбытка эмоций.

Тело выгнулось, рука Луки сжала его сильнее.

— Ещё…ещё…и ещё…

Лука больше не трогал его плоть. В этом не было необходимости — оба знали, что приближаются к кульминации.

— Кх…ха…

— М-м-м…уф…

Они достигли пика почти одновременно. Глубоко внутри Тоджина разлилось густое тепло, наполняющее его до краёв. В тот же миг из его члена брызнула жидкость — но на этот раз не сперма. Прозрачные струйки, более жидкие и обильные, чем семя, продолжали непроизвольно выплёскиваться, смешиваясь с потом на их телах.

— Ы-ы-ых…мфх…

На стыд не осталось сил. Тоджин плакал и дрожал. Лука так обильно кончил в него, что семя стало вытекать наружу. Ощущение было очень ярким. Горячим и пошлым.

Лука не прекращал фрикций — будто хотел оставить в нём свой отпечаток; медленно, но настойчиво он вгонял орган всё глубже, снова и снова.

— Хватит...больше не могу...х…ва…

Бёдра Тоджина потряхивало. Как только его член перестал сочиться, Лука, словно пытаясь поглубже вбить своё семя, сделал ещё один глубокий толчок и вышел.

— Мф…ха…

Растянутое отверстие оставалось открытым.

Жаркий воздух, запах секса и удивительно возбуждающий образ Луки Орсини над ним — всё это вскружило голову. Ему казалось, что он ненадолго умер. Парень мог лишь слабо моргать. Глаза саднило — то ли от слёз, то ли от напряжения.

«Что произошло?»

Только теперь до него дошло: то, что он извергал, не являлось семенной жидкостью. Стыд смешался с оцепенением, но ненадолго — Лука прильнул к нему и опять поцеловал.

— Ха...

Воздух поступал к нему только через губы и лёгкие Луки — они дышали сообща. Тягостное предчувствие навалилось на него: ночь будет долгой.

Только пока длится отпуск.

После этой оговорки началась игра с огнём.

«Если честно, у нас и не отпуск вовсе».

Скорее командировка с чётко поставленной задачей. Тоджин всё прекрасно понимал, но удержаться не смог. Впрочем, работой он не пренебрегал.

— Здесь ничего нет.

— С этой стороны тоже всё проверили.

— Тогда осталось проверить там.

Он направился к последнему книжному стеллажу.

Лука ловко перехватил его за руку — и реставратор наткнулся спиной на ряд плотно расставленных книг. Он поднял взгляд на мужчину перед собой.

— Что вы делаете?

— Перерыв. Отдых не менее важен, чем работа.

— С чего бы вдруг нам отдыхать прямо сейчас?

Не дав ему закончить, Лука припал к его губам. Тела их грубо сплелись, и несколько книг, лежавших на самом краю верхней полки, свалились парочке на головы.

К счастью, мгновенная реакция — одна из добродетелей аукциониста. Он перехватил падающие тома. Пауза помогла Тоджину немного вернуть рассудок.

— Пос..ледний стеллаж…доделаем и всё…

— А если расставить приоритеты иначе?

С наглой усмешкой Лука провёл рукой по внутренней стороне бедра Тоджина.

Неизвестно, где он научился подобным бесстыдным штукам — но в искусстве проникать под одежду у него определённо имелся талант.

— Ах…

Пальцы сомкнулись на голой коже, жадно сжав бедро.

«Ему не надоело?»

Вчера они занимались сексом до самого изнеможения.

Всё закончилось под утро, в ванной с большим окном, где они встретили рассвет. Была ли то удивительная физическая выносливость, неиссякаемая энергия или и то, и другое — Тоджин так и не понял.

«Перевозбудившийся зверь…»

Даже мысленно ругая его, он всё равно задыхался от жара.

— Если книги перемешаются…мх…при…придётся перебирать заново…

Лука не слышал. Он приподнял одну ногу Тоджина и, обвив ею свою талию, втиснулся ему между ног.

— Нет…пре…

Игнорируя реставратора, он зажал его. Одежда парня слетала слой за слоем. Тоджин ощупывал рельефные мышцы спины Луки.

Через ткань брюк с силой тёрся возбуждённый член, и всё тело постепенно разогревалось, наливаясь тягучим жаром.

— Остановитесь. Серьёзно, если так продолжать…мы упадём, и нас задавит книгами.

— Не худшая перспектива.

— С ума сошли?!

Он резко оттолкнул мужчину. Вокруг громоздились кучи томов, наскоро просмотренные и отложенные, — ни ступить, ни повернуться.

Но Лука, будто не замечая хаоса, потянул его за руку.

— Вы хотите…здесь?

Он увёл его к массивному столу — старинному, тяжёлому, с отполированной столешницей. Все книги, лежавшие на нём, уже валялись на полу.

— Вы что, заранее подготовились?

— Всегда полезно иметь запасной план.

С этими словами Лука схватил Тоджина за щёку и снова приник к его губам. Он посасывал их, а затем безжалостно вторгся в его рот.

Лука был силён и крупнее парня.

Отступая и отступая под его натиском, реставратор в итоге оказался в том положении, в каком Орсини и хотел — верхом на столе.

— Что вы дела…

Рука мужчины дотронулась до его промежности. Лука усмехнулся, видя, как тот вздрагивает от неожиданности.

Когда он заводился, в нём просыпалась необузданная, почти дикая сторона — та, что никак не вязалась с его благородным лицом и сдержанными манерами.

«В первый раз, кажется, он так себя не вёл».

То ли он пытался сохранить видимость приличия, то ли просто нервничал — Тоджин всего лишь на миг задумался, но Лука, будто уловив это, с силой сжал его член.

— Ай…а!

Вопреки возмущённому вскрику, тело отозвалось — орган встал колом, и прозрачная влага скользнула по головке. Наглые руки двигались, как вздумается, сжимая и исследуя каждый сантиметр его тела. Из груди Тоджина вырвался новый, обжигающий выдох.

— Не могли бы вести себя по-человечески?

— Я к этому стремлюсь.

Несмотря на безразличный ответ, на его самодовольном лице застыла наглая ухмылка. Лука опустился на колени и перекинул ноги Тоджина себе на плечи. Платиновые волосы погрузились в пространство между бёдер. Влажное дыхание коснулось возбуждённого члена.

У Тоджина не хватило духу смотреть. Он прикрыл веки. Из приоткрытого рта вырвались стоны:

— Мх…ах…

Каждый раз, когда Лука брал в рот его член, за закрытыми веками Тоджина вспыхивали и гасли искры. Настоящий змей — вот и язык такой же, гибкий и ловкий.

То он яростно всасывал самую чувствительную часть, то вдруг принимался ласкать его орган нежными движениями. Когда же тело Тоджина вздрагивало, реагируя на пытливые ласки, Лука мощной рукой удерживал его за талию, не давая вырваться. Подавляющая сила.

— Да…м-медленнее…

Почти доводя его до пика, он сбавлял темп. Подняв голову, мужчина смотрел на Тоджина снизу вверх — с лицом, в котором разврат и хладнокровие странно переплетались.

Он то полностью принимал его в себя, то с наслаждённой медлительностью отпускал, и его зелёные глаза изучали реставратора.

— А…нх…

Когда их взгляды встретились, Лука не улыбнулся — только лишь провёл языком по головке, и из груди Тоджина сорвался прерывистый вдох.

Напряжённые мышцы живота ныли от возбуждения.

— Продолжайте…п-прошу…ещё…

Тоджин вцепился тому в белокурые волосы. Его худые бёдра сомкнулись вокруг головы аукциониста.

Он почувствовал, как Лука хмыкнул, не выпуская его члена изо рта. И это раздражало — но возбуждало ещё сильнее.

— Ха…ах…хах…

От напряжения, создаваемого Лукой, казалось, Тоджин вот-вот сойдёт с ума. Он извивался, откинувшись назад и упираясь руками в стол. Пьянящие стоны рвались из его груди без перерыва. Горячий рот так мощно стимулировал его, что напряжённое до предела тело наконец дрогнуло и расслабилось, изливаясь.

Оргазм обрушился стремительно, и Тоджин осел, тяжело дыша.

— Ах…ха…ха…

Лука поднял его, придержал. Кости будто размякли, и он мог держаться, только опираясь на чужое плечо.

«Он…проглотил? Правда всё проглотил?»

С трудом переведя взгляд вверх, Тоджин встретился с ним глазами. Лука облизывал припухшие, блестящие губы — спокойно, даже лениво, как дикий зверь, только что насытившийся добычей.

Алый язык, на котором не осталось и следа его соков, казался неприлично красивым. У Тоджина перехватило дыхание.

— Зачем…

Прежде чем он успел спросить, зачем Лука проглотил и откуда у него такие навыки, — его тело снова оказалось под ним: ноги покоились на плечах мужчины, а вместе с ними поднялись и бёдра, и поясница.

— По-подождите! Хотя бы секунду!

— Всё в порядке.

Успокоив его, Лука наклонился, из-за чего тело Тоджина сложилось пополам. Бёдра коснулись груди аукциониста. Его язык снова ворвался в рот Тоджина.

Остался специфический привкус. Когда губы разомкнулись, парень скривился.

— Противно.

Дело было не в поцелуе, а в привкусе спермы, оставшейся во рту Луки. Услышав это, тот провёл длинным языком по его губам.

— Надо вести себя по-человечески, Тоджин. Значит и целоваться тоже.

Вот только его руки, которые так и норовили ухватиться за задницу, вели себя совсем не «по-человечески». Когда пальцы пробрались вверх, к промежности, Тоджин уже прекрасно понимал, что последует дальше.

Первый и второй раз отличались.

В отличие от первого, что закончился лишь мимолётным наслаждением и последующим отключением, во второй раз их разгорячённые тела сходились и вновь сплетались до изнеможения. Возникало чувство, будто кости, плоть и мышцы распадаются, чтобы затем слиться, превратившись в огромную, причудливую конструкцию.

И это ему не претило. С ростом опыта Тоджин тоже начинал постепенно понимать, как именно следует использовать своё тело.

— Имя.

Прошептал Лука. Он ещё больше возбуждался, когда Тоджин звал его по имени. Странная черта. Что такого в имени?

«Если честно, называть его по имени всё ещё неловко».

Вместо ответа парень взял его пальцы в рот. Слегка приподняв язык, обвёл их, посасывая. Взгляд Луки помутнел, и он, надавив средним и безымянным на его язык, вытащил пальцы — чтобы сразу опустить их в его дырочку.

— И растягивать не нужно.

— Потому что кое-кто всю ночь не мог остановиться и не выходил из меня.

Слова, которые произносить не стоило, вырвались наружу. Лука, словно находя в этом какое-то особое удовольствие, с дурной усмешкой спустил брюки. Вид его покрасневшего члена был пугающим. Единственная часть тела Луки Орсини, лишённая всякой элегантности. Даже проступающие вены придавали ему опасный вид, и Тоджин снова сглотнул.

— Кое-кто? Кто же?

«Один ублюдок».

Тоджин лежал на столе, сложенный пополам. Неловкая поза. В поле зрения попадал не только член, но и обнажённая промежность. Он прекрасно видел, как Лука вводил пальцы внутрь него и выводил их.

Вместо того, чтобы продолжать растягивать его, Лука вдруг схватил член Тоджина.

— М? Тоджин, кто?

— Вы знаете, какой у вас ужасный харак…а…акх…

Багровый член резко вошёл в него. Он ожидал проникновения и успел расслабиться, но поясница всё равно напряглась. Шок, к которому невозможно привыкнуть, сколько бы раз это ни повторялось. Тоджин задрожал и вцепился в спину Луки. Из-за позы тот вошёл пугающе глубоко.

— Слишком…глуб…ах…глубоко…ик.

Движение резкое, словно удар — от него перебило дыхание. Тоджин схватился за Луку, голова сама запрокидывалась назад. Спина упиралась в твёрдую, прохладную поверхность стола — может быть, поэтому дрожь пробегала по телу так отчётливо.

Лука хорошо изучил его. Стоило ему лишь слегка коснуться нужной точки внутри, как реставратор извивался, судорожно прижимаясь к нему.

— Тоджин, кто…не выходил из этого местечка…всю прошлую ночь…а?

— Синьор…Орсини.

Даже в помутнённом состоянии он понимал, что если назовёт чёртово имя сейчас, всё кончится плохо. Тоджин закусил губу. Каждая часть его кожи, соприкасавшаяся с Лукой, таяла, как шоколад в жаркий день.

Мужчина на мгновение замедлил движения, а затем с силой толкнулся вперёд. Тело Тоджина раскалилось докрасна.

— Орсини…людей с такой фамилией не один, и не два…

Продолжал давить Лука.

«Вот же сука».

Мужчина начал двигаться мелкими, неглубокими толчками, задевая лишь самые чувствительные места. Когда мышцы ягодиц Тоджина непроизвольно напряглись, словно торопя его, Лука грубо раздвинул их. Бесподобный извращенец.

— Если не перестанете так сжиматься, я вас отшлёпаю.

Возбуждённый аукционист находился не в себе. Веки Тоджина широко распахнулись от ужаса, а затем голова его беспомощно откинулась.

Движения Луки оставались нарочито медленными, мучительно точными, но обделяли тем, что тело отчаянно просило. Гарантированным удовольствием. Тоджин вздрагивал, пытался приподняться, но контроль над происходящим принадлежал не ему.

— Так кто трахал вас вчера?

— По…поцелуйте…меня.

Тоджин стал хитёр перед лицом наслаждения. Он рассчитывал, что поцелуй неизбежно сблизит их тела, а значит, он сможет добиться той сильной стимуляции, которой так жаждал. А ещё он мечтал получить удовольствие от языка Луки, скользящего в глубине его рта.

— С радостью.

Пробормотав это, Лука полностью извлёк свой член из Тоджина. Затем, наклонившись, он начал сливать их рты в глубоком поцелуе.

Блестящий от влаги член тёрся о его промежность. Раскрывающаяся плоть пульсировала. Вкус их смешавшейся слюны отдавал сладостью, тишину прерывали влажные звуки, — и всё же то, чего он ждал, ускользало всё дальше.

«Сволочь, каких поискать».

Тоджин с силой прикусил нижнюю губу Луки, до крови, но тот не отреагировал. Мужчина поводил членом по его дырочке, дразня. И в конце концов, Тоджину не осталось ничего иного, как прошептать:

— Лука…мх…Лука…

Будто имя являлось магическим заклинанием, Орсини тут же потерял остатки самоконтроля. Орган, что до этого беспомощно тёрся о него, тут же нашёл нужную цель и грубо вонзился в неё. Он заполнил его одним движением, стимулируя простату, и тело Тоджина выгнулось.

Слизистая судорожно сжала член мужчины, конвульсивно подрагивая.

— Нет…м-м-м…ах…не…нет.

Из полуоткрытого рта снова и снова вырывались молящие стоны. Лука продолжал без конца тереть, давить и стимулировать нужную точку. Слюна потекла изо рта Тоджина, и мужчина слизнул её. Всё ниже пояса тряслось от неистовых движений бёдрами.

— Кх!

Настал миг, когда он не мог издать ни звука. Свет в глазах собрался в круглые, плавающие пятна. Дыхание перехватило. Казалось, если он вдохнёт сейчас, это пиковое, запредельное возбуждение исчезнет.

Толчок.

Лука вернул его из забвения.

— А…ах! Ых..мх…

Волна наслаждения накрыла так сильно, что тело забилось в конвульсиях. Казалось, пол исчез под ним, и он падает в бесконечную глубину.

В момент кульминации его внутренности судорожно сжали плоть мужчины. Мутная жидкость реставратора разбрызгалась вокруг, и почти в тот же миг внутрь него густо и тепло разлилась сперма Луки.

— М-м-м…

Прошло неизвестно сколько времени — секунды или минуты — прежде чем к нему вернулось зрение. Поза показалась слишком близкой. Он ощущал тяжёлый вес Луки. Всё уже закончилось, но тот и не думал отстраняться.

По промежности текла сперма, вызывая лёгкий зуд. Тоджин моргнул, а затем слабо улыбнулся. Пережитые ощущения являлись столь интенсивными, что всё вокруг воспринималось теперь незначительным.

Лука нахмурился.

— Вот здесь.

На его ресницах застыли капли семени Тоджина. Парень на мгновение замер, а затем провёл большим пальцем по золотистым ресницам. Из-за медленно приподнимающихся век показались оливковые глаза, изучающие его.

— Похоже на слёзы.

Только тогда Тоджин осознал, что по его собственной щеке тоже стекает длинная полоса семени. Он хотел было стереть её, но губы Луки — красные, распухшие — коснулись его щеки.

Лука слизал его сперму, затем отстранился.

На бесстрастном лице сверкали влажные, покрасневшие губы, а в глазах всё ещё горел остаток неутихшего пламени. Внутренности ныли. Тоджин кое-как перевёл дыхание.

— Наверное…стоит помыться…или вытереться.

Только тогда Лука приподнялся. Он вынул пенис, и из Тоджина тут же вытекло приличное количество спермы. Мужчина достал носовой платок и принялся вытирать реставратора.

— Пожалуй, это лучшее, что можно сделать сейчас. Давайте встанем и пройдём в ванную.

Он потянул Тоджина за руку. Тот сопротивлялся, и одна из бровей Луки поползла вверх.

— Тоджин?

— Е-если я сейчас встану…то…всё вытечет.

Он замолчал, будто пытался описать нечто настолько неловкое, что язык отказывался повиноваться. Лука посмотрел на него с лёгкой ухмылкой.

— Просто дайте мне нижнее бельё и брюки.

Даже если он встанет сейчас, надев бельё, то оно наверняка пропитается насквозь. Но поступить так — всё же разумнее, чем запачкать стол, ковёр или разбросанные повсюду книги.

«Стол вообще лучше сжечь…»

Он чувствовал себя виноватым перед всеми, кто использовал его раньше и будет использовать в будущем.

«С ума сойти».

Тоджин покачал головой, ожидая, когда Лука подаст ему одежду. Но тот вместо этого пристально посмотрел на него и раздвинул его всё ещё слабые, вялые ноги.

— Синьор Орсини, что вы делаете?

— Не думаю, что есть особая необходимость одеваться. Как вы на это смотрите? Всё равно при мытье придётся снимать.

— Что за бессмыслица?

— Если снова заткнуть данное местечко, то, думаю, ничего не вытечет, даже если вы будете двигаться.

— Чем…и как…«заткнуть»…ай…

Язык тела Луки говорил яснее любых слов, что именно он имеет в виду. Тоджин упёрся руками в стол, пытаясь отодвинуться. Напрасно.

— Послушайте, синьор Орсини. Нам нужно проверить оставшиеся книги.

— Согласен. Работу тоже нужно сделать.

С чего вдруг он согласился? Реставратор зыркнул вниз, между ног мужчины.

— Не беспокойтесь о работе, Тоджин. Я никогда не относился к ней несерьёзно.

Его волновала отнюдь не работа. Проблемой являлся этот человек, который засунул свои большие ладони ему под колени, тем снова фиксируя его. Парень попытался потихоньку отползти, двигая спиной и ягодицами.

— Проявляйте осторожность, а то упадёте.

Лука улыбнулся. Улыбка, совершенно не сочеталась с его угрожающе стоящим членом.

«Предпочту упасть».

Он не знал, что случится, если снова окажется в лапах аукциониста. Взгляд парня беспомощно блуждал по сторонам, но на мгновение — совсем краткое — опять задержался на блестящем, покрытом влагой члене Луки.

«Неужели он никогда не устаёт?»

Чудовищное нечто с набухшими венами…уловило ли оно его взгляд? Послышался смешок Луки.

— Не думал, что вы способны вот так пялиться.

— Ч-что вы?

— Если хотите рассмотреть получше, то поторопитесь. Скоро он скроется из виду.

— Нет, у меня нет никакого желания его разглядывать.

— Что ж, к лучшему. А то я немного тороплюсь.

Руки Луки опять потянули парня к себе.

«Как он получил такую силу, просто стуча молотком на аукционах?»

С недоумением подумал Тоджин. Его тащили, но он не мог просто смириться. Он сжал бёдра. Внутри всё ещё было влажно.

— Синьор Орсини, мы уже достаточно отдохнули. Работа…э-это…а-а-а!

Что-то огромное разом вошло в него. Из приоткрытого рта Тоджина вырвался лишь прерывистый, хриплый вздох. Благодаря уже заполнившей его сперме внутри стало скользко, и член проник без всякого труда.

— Ах…м-м-м…

Чувство наполненности и шок, к которому, казалось, невозможно привыкнуть, возникли опять.

Да. Он знал, что всё так и закончится. Он лишь потратил драгоценное время на бессмысленное сопротивление.

— Отдохните ещё немного, Тоджин. Работу…я уж…как-нибудь сам.

Закончив фразу, Лука провёл руками под его поясницей и бёдрами, приподняв его дрожащее тело, насаженное на собственный член, и в глазах парня, едва обретших фокус, вспыхнул испуг.

— Ты псих…ик…слишком…силь…но…гх…отпусти, сумасшедший ублюдок!

Тоджин забыл и о вежливости, и о самоконтроле. Пальцы судорожно сжали край стола — бесполезно, тот не давал ни малейшей опоры.

Мужчина поднял верхнюю часть тела Тоджина, в результате он оказался прижатым к нему.

— На вашем месте я бы держался покрепче. Если не хотите ненароком выполнить акробатический трюк.

— Кх…мх…

Притворная забота в его действиях и одновременно наглые толчки бёдрами бесили Тоджина. А ещё злила собственная плоть, которая рефлекторно пульсировала в ответ на движения.

— Ха…слишком…глубоко…глубоко, чёрт возьми…

— Если продолжать ёрзать, всё может вытечь, Тоджин.

Парень повис на нём, и проникновение стало в разы глубже. Лука усмехнулся и резко дёрнул бёдрами вверх. Мышцы ягодиц Тоджина напряглись до предела.

Под ногами пустота.

С каждым шагом Луки импульс от движения отзывался в дырочке реставратора. Чтобы не упасть, Тоджин был вынужден обвить руками его шею. В ответ Лука слегка запрокинул голову.

«Как же бесит».

Даже его лицо, видимое сверху, не имело ни единого изъяна. Зародилось острое чувство поражения. Лука замер, ничего не делая, и просто смотрел на Тоджина.

Тот подумал, что он красуется перед ним своим лицом, но вдруг мужчина заговорил:

— Вознаграждение.

— Что?

— Я же помогаю вам ничего не пролить. К тому же, всю работу выполняю я. А работать бесплатно — не в моих привычках.

— Не несите чушь! Ыах!

Не дав ему договорить, Лука убрал одну из рук, поддерживавших его под бёдрами.

Вторая рука всё ещё обнимала его за талию, но неподготовленное тело Тоджина опасно качнулось вниз. Из-за этого стимуляция внутри усилилась. Член Луки вошёл в ту запретную глубину, куда проникать нельзя. Тоджин задышал мелко и прерывисто.

— Ха…ымх…м-м-м…

Неизвестно, намеренно ли, но подобная стимуляция простаты ощущалась как взрыв. Пальцы, вцепившиеся в шею Луки, заныли. Тоджин, задыхаясь, выкрикнул:

— Вы в своём уме?!

— Если я получу вознаграждение, то доставлю вас в целости и сохранности.

— Эй, ты, сволочь!

— То «синьор Орсини», то «сволочь». Золотой середины, я смотрю, не существует.

Лука беззвучно смеялся, не отрывая от Тоджина своего наглого, прилипчивого взгляда. И везде, куда падал взгляд, разгоралось пламя.

— Тоджин, убрать и вторую руку? Вы уверены, что справитесь?

Мало того, что он невыносим, так ещё и в сексе его характер становился просто отвратительным. Хотя в обычное время Лука часто подтрунивал над ним, Тоджин никогда не считал его бестактным — до этого момента.

Тело Тоджина держала всего одна рука Луки, обхватившая его талию. Лука неспешно провёл по ней ладонью.

«Ненормальный…»

Убери он вторую руку, Тоджину пришлось бы вцепиться в него изо всех сил, лишь бы не упасть.

«Чёрт возьми, он ещё и смеётся?!»

Лука нагло улыбался. Он глянул на губы реставратора, кадык дрогнул.

«Ну конечно…без того, чтобы я сказал твоё имя, ты не успокоишься, да? Как одержимый».

Тоджин прекрасно понимал, какую «награду» хочет Лука. Но он твёрдо решил не давать этому высокомерному, импульсивному типу то, чего тот жаждал, без борьбы. Тоджин схватил Луку за волосы и дёрнул.

— Ых…

Стон вырвался из груди мужчины, и его голова, уже слегка запрокинутая, откинулась ещё дальше.

Острый контур челюсти, узкие, прищуренные глаза и усмехающиеся губы.

«Нельзя ему проигрывать».

Подумал Тоджин, выдыхая горячий воздух.

— Лучше беспокойся о себе, Лука.

Он прижался к его губам — не целуя, а будто вымещая злость. Это походило не на ласку, а на укус, полный вызова. Он испытал странное удовольствие, которое разлилось по телу мурашками. Губы Луки разомкнулись, выпуская тёплое дыхание. Даже когда во рту проступил металлический привкус крови, тот не отстранился. Он принимал всё, что делал с ним Тоджин.

— Ха…

Внутренняя сторона губ Луки наполнилась кровью. Тоджин так сильно кусал и сосал их, что почувствовал, как они распухли. Он провёл языком по солоноватой ране.

«Думаю, достаточно».

С чувством победы Тоджин отстранился. Казалось бы, ничего не произошло, но дыхание сбилось, грудь судорожно вздымалась.

Лука оставался неподвижен. Его зелёные глаза внимательно изучали Тоджина, а губы — припухшие, красный — изогнулись в дуге. Он сжал его бёдра так, что в пальцах выступили жилы.

— Тоджин, ты закончил?

Во рту ещё стоял вкус крови. Горячий, яркий, пьянящий.

Следующее мгновение — не поцелуй, а столкновение. Лука прижал его к себе сильнее. Его губы поглотили дыхание Тоджина, язык вторгся властно, грубо, так, будто хотел стереть всякое сопротивление. Тоджин попытался отстраниться, но Лука обвил его крепче, не давая вырваться.

«Проблема сейчас не только в поцелуе».

По какой-то причине возбуждение Луки лишь нарастало. Он двигался быстро, уверенно, каждый шаг отзывался вибрацией в теле Тоджина. Член мужчины яростно пронзал его, и всё, что оставалось, — сбивчиво дышать.

— А…кх…нет…

Не было и шанса вымолвить что-то внятное. Когда он пытался отстраниться, Лука яростно возвращал его на место. Его тело начало безвольно раскачиваться. В его широких, уверенных шагах не ощущалось и намёка на осторожность, и с каждым движением Тоджин лишь выдыхал, подчиняясь наслаждению.

По пути в ванную его спина несколько раз ударялась о стену. И тогда Лука, казалось, окончательно сорвавшийся с цепи, грубо входил в него. Прижатый к стене, Тоджин не мог сбежать.

Столкновение…снова столкновение…и головокружительное наслаждение.

Лука, покусывая его ухо, прошептал:

— Продолжай говорить со мной на «ты». Называя моё имя, ладно?

— Кх…ч-чёрт…п-пере…стань…ых….

«Чёртов псих. Лука Орсини — безумный пёс. Когда имеешь дело с сумасшедшим, нужно быть осторожным. Особенно если ты — всего лишь человек».

Страница книги Масло на холсте в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23 Конец 1 тома

2 - 24

2 - 25

2 - 26

2 - 27

2 - 28

2 - 29

2 - 30

2 - 31

2 - 32

2 - 33

2 - 34

2 - 35

2 - 36

2 - 37

2 - 38

2 - 39

2 - 40

2 - 41

2 - 42

2 - 43 Конец 2 тома

3 - 44

3 - 45

3 - 46

3 - 47

3 - 48

3 - 49

3 - 50

3 - 51

3 - 52

3 - 53

О книге