Глава 1 Владыка трона

Изначальное название дворца, расположенного на самом восточном краю императорского дворцового комплекса, было Чхонгунгун. Хотя сам дворец был небольшим, люди называли его Вигун (偉宮) — «Великий дворец», — потому что его красота придавала ему величие.

Большинство людей звали Гонъуна (乾雲), проживавшего там, госпожой Вигун.

Однако владелец, несмотря на жизнь в столь прекрасном месте, не выглядел довольным.

— Мама.

Если немного вернуться в прошлое, к истории, связанной с дворцом Вэй, нельзя не упомянуть принцессу Ёнхва, мать Гонъуна — ещё до его рождения.

Она была единственной живой наследницей императора. Хотя принцесса родилась женщиной, император безмерно любил и ценил её.

С самого рождения в ней было нечто необычное. В ночь перед её появлением на свет с неба упали звёзды, и одна из них — самая большая и яркая — осветила весь мир. Люди восприняли это как доброе знамение.

После рождения принцессы в стране и за её пределами начали происходить чудесные события. Государство становилось всё более процветающим, благополучным и мирным. Поэтому все восхваляли сам факт её существования.

Так положили конец дискриминации женщин и сомнениям относительно возможности возведения женщины на трон. Напротив — принцесса Ёнхва получила всю любовь и внимание народа.

Со временем её кожа стала белоснежной, красота — неописуемой, и люди прозвали её Небесной Принцессой, говоря, что она спустилась с небес по воле небес.

Она была не просто наследницей престола — она стала светом и надеждой всей страны. И её жизнь, казалось, текла спокойно.

Она обучалась вместе с императором и даже вышла замуж за знатного мужчину, пусть и не столь высокого происхождения, как она сама. Все ожидали, что она взойдёт на трон.

Но счастье длилось недолго. Ровно через четыре дня после рождения Гонъуна она скончалась, так и не сумев как следует открыть глаза.

Разумеется, смерть женщины при родах была обычным явлением — и тогда, и сейчас.

Но она не была обычной женщиной. Это была принцесса, любимая всеми, единственная наследница императора.

Император был безутешен: он перестал есть и пить, а вся страна погрузилась в траур.

Но вернуть её к жизни было невозможно — тело уже остыло, и в конце концов пришлось отпустить.

Её похороны были великолепны и роскошны, прекрасны — как она сама.

И перед самым последним прощанием никто не понимал, что происходит:

все плакали навзрыд, и кто-то спрашивал — куда делась белая птица, что весь день порхала вокруг.

Так её последние мгновения ещё глубже запечатлелись в сердцах людей.

— Мама!

Гонъун был единственным потомком столь благородного рода, драгоценным сыном императорской семьи, рождённым ценой жизни принцессы.

Но, в отличие от своей матери, Гонъун с самого рождения был отмечен несчастьем.

Он не смог как следует напиться материнского молока, так ни разу и не был на руках у своей матери.

Такова, видимо, была его судьба.

— О чём ты думаешь?

И словно этого было мало, череда бедствий не прекращалась.

На пятнадцатый день после его рождения его отец, господин Хэву Гон, был ранен мечом врага, пытаясь остановить наступление противника.

Ранения оказались столь тяжёлыми, что он умер на поле боя.

Он спешил на задание и не успел увидеть ни лицо принцессы, ни своего ребёнка.

Войско, конечно, одержало победу и расширило границы государства,

но утрата господина Хэву перевесила все военные успехи.

Когда известие о его гибели дошло до столицы вскоре после похорон принцессы, страна вновь погрузилась в отчаяние.

Как будто разделяя людское горе, над дворцом два дня лил сильный дождь.

Так, сразу после рождения, Гонъун потерял и мать, и отца.

Не осталось ни стен, способных защитить его, ни человека, который бы его оберегал в этом жестоком мире.

Император дал ему имя Гонъун (乾雲) — и, хотя сначала хотел обвинить ребёнка в случившемся,

не смог не задуматься: что за судьба выпала этому малышу, если ему предстоит расти, неся на себе собственную вину и вину всех окружающих.

В итоге император приютил своего единственного внука — Гонъуна.

Теперь, когда единственная наследница, принцесса Ёнхва, ушла из жизни, её сын должен был пройти её путь.

Император передал ему дворец Чхонгунгун, ведь в нём текла единственная кровь императорского рода.

Кроме того, по мере того как мальчик подрастал, его черты всё больше напоминали бледную, почти светящуюся кожу принцессы Ёнхва.

Если бы он не был мальчиком — или если бы родился с иной, более «тёмной» духовной энергией — говорили, что он мог бы превзойти саму принцессу Ёнхва своей красотой.

Из-за этого люди, всё ещё тоскующие по императору, императрице и принцессе,

воспринимали его существование как знак несчастья — преграду для благополучия династии.

Конечно, видя, с какой осторожностью растят ребёнка, многие думали,

что он вырастет как хрупкий цветок в теплице и, вероятно, станет избалованным и слабым.

Некоторые же называли удивительные знамения, сопровождавшие его рождение,

не благословением, а «тьмой» или «проклятием».

Но Гонъун быстро всё понял.

Возможно, потому что ему так и не присвоили титул наследного принца — из-за народного недовольства, —

и он вынужден был оставаться просто преемником без титула.

А может, из-за того, что с детства чувствовал на себе враждебность всей страны.

Он держался скромно, всеми силами стараясь не разочаровать своего деда по матери — императора.

К счастью, он был умён, и его поведение завоевало расположение правителя.

Однако Гонъун постоянно жаждал любви и трудился ещё усерднее,

чтобы угодить не только императору, но и своей бабушке — императрице.

Но и это счастье оказалось недолгим.

Едва он пережил все испытания, выпавшие ему с рождения, как император тяжело заболел,

не успев утвердить власть внука и обеспечить ему прочное положение.

Новая беда нависла над его жизнью.

Гонъун долго сидел, погружённый в мысли,

и не услышал, как его фрейлина, Рён, обратилась к нему.

Лишь когда её голос стал громче, он поднял голову и спросил:

— Итак, ты узнала то, о чём я просил?

— Да, госпожа. В последнее время министры ведут себя странно.

Говорят, те, кто обычно собирался во дворце Ёнчхон,

теперь тайно встречаются в доме первого министра.

— И?.. — нахмурился Гонъун, глядя на неё.

Рён, немного смутившись, ответила:

— После того, как его величество слёг, настроение в столице стало тревожным.

Среди людей ходят слухи, будто вскоре случится природное бедствие

или что трон перейдёт к другому наследнику.

— Наглый слух, — холодно произнёс Гонъун.

Гонъун с грохотом захлопнул книгу, которую читал.

Звук эхом разнёсся по залу.

Пусть наследный принц официально и не был назначен, но наследник уже был определён,

и именно Гонъун получал все занятия, предназначенные для будущего правителя.

Разумеется, он не имел формального титула, но ведь он — сын принцессы Ёнхва, признанной наследницы трона.

Если бы она унаследовала власть, то её преемником неизбежно стал бы её собственный сын.

Так что это было естественно. Это было предопределено судьбой.

Однако, по какой-то причине, министры думали иначе.

Впрочем, неудивительно: с самого начала они были против того,

чтобы император столь поспешно объявил преемником Гонъуна,

который, по их мнению, не принадлежал ни к одной из сторон и не имел нужного влияния.

Что бы ни замышляли эти чиновники,

Гонъун понимал: нельзя просто сидеть сложа руки и ждать, пока всё решится само.

Нужно действовать. Любой ценой.

— Рён, где твой дядя? — спросил он, прищурившись. — Кажется, мне стоит его позвать.

Гонъун прикусил губу.

Так как у императора не осталось сыновей, он был очевидным первым наследником.

Все сыновья императора Сюаня умерли в юности,

и единственным потомком династии оставался Гонъун —

ребёнок, так похожий на женщину, которую император любил больше всех.

Он ещё не знал наверняка, что именно задумали министры,

но догадка уже мелькнула в его уме:

они, возможно, хотят возвести на трон другого человека.

Это не было подтверждено,

но он не мог оставаться бездействующим, пока над ним нависала столь серьёзная угроза —

особенно теперь, когда император был болен.

— Ты звал меня?

Когда солнце клонилось к закату, дядя Гонъуна вошёл во дворец Вэй.

Он был одним из немногих, кто искренне заботился о юном наследнике.

— Да, дядя, — мягко ответил Гонъун. — Как ты был всё это время?

— Благодаря госпоже, всё спокойно, — ответил тот. — Но почему ты вдруг решил меня позвать?

Гонъун слегка прикусил нижнюю губу, не зная, с чего начать.

— Просто… — он на мгновение замолчал, затем выдохнул. — Я хотел поговорить о слухах, что до меня дошли.

— Слухи?.. — дядя нахмурился. — О чём ты говоришь?

— Говорят, в последнее время среди министров появились разногласия насчёт наследования,

— произнёс Гонъун, понизив голос. —

И всё это — несмотря на то, что я, внук Его Величества, живу здесь, во дворце Вэй.

Выслушав рассказ, дядя Гонъуна на мгновение задумался, затем взглянул на него и осторожно произнёс:

— Собственно говоря, именно поэтому я и собирался вскоре навестить императора.

При этих словах Гонъун невольно нахмурился.

— Часто говорят, — продолжил дядя, — что министр Чжоу и его сторонники пытаются возвести на трон Гёнхви, старшего сына и наследного принца владыки Вэня, тринадцатого брата Его Величества.

— Их называют «крайними овцами» — таких в наши дни немного.

После этих слов Гонъуна охватило тревожное чувство.

— Наследный принц владыки Вэня? — переспросил он. — А что с самим владыкой Вэнем?

— Говорят, он тоже болен, — ответил дядя. —

Хотя он в сознании, не может говорить ясно и с трудом двигается.

Поэтому, как утверждают, все дела управляет его старший сын, Гёнхви.

Если так пойдёт дальше, королевская семья окажется в опасности.

Дядя цокнул языком с видом беспокойства.

Однако, наблюдая за ним, Гонъун ощутил странное беспокойство:

в словах звучала тревога, но в его глазах не было настоящего страха.

— Значит... — произнёс Гонъун, чувствуя, как горло обжигает жар.

Неужели он слишком самонадеянно полагал, что наследие принадлежит ему по праву?

Неожиданное упоминание имени Гёнхви заставило его внутренне напрячься.

Да, если вспомнить, одним из немногих живых братьев императора был владыка Вэнь.

Он тоже давно болел, поэтому Гонъун не уделял этому особого внимания.

Но вот его сын…

Гонъун невольно усмехнулся.

Улыбка вышла слабой, почти беззвучной.

Слишком много тревоги душило его изнутри, не давая вздохнуть.

В этот момент он прикусил губу, нервно сжав руки,

и задрожал, не в силах произнести ни слова.

Стоило допустить ошибку — и какой-то человек, чьего лица он даже не знал,

мог бы отнять у него и положение, и трон.

— Что это за человек — этот Гёнхви, который осмелился на подобное? — наконец спросил Гонъун.

— Говорят, он очень похож на своего отца, владыку Вэня, — ответил дядя. —

У него величественная внешность и острый ум, но он не любит показываться на людях.

Так что никто толком не знает, что он за человек.

— И?.. — тихо произнёс Гонъун.

— Он всегда ходит с каким-то небрежным видом, надменный и холодный, — сказал дядя. —

Разве не поэтому некоторые чиновники хотят поддержать его — думают, будто смогут держать такого человека под контролем, если посадят его на трон?

Гонъун тяжело вздохнул, услышав это.

Он взял чашку ароматного чая, которую подала Рён, и сделал глоток.

Тёплая горечь разлилась по телу, успокаивая взволнованные мысли.

На его губах появилась холодная улыбка — как будто он и не чувствовал ни тревоги, ни гнева.

«Кто, чёрт возьми, этот Гёнхви?» — мелькнуло у него в голове.

Он начал задумываться, что это за человек и почему столько министров выступают за него,

пытаясь помешать самому Гонъуну взойти на трон.

— Дядя, — сказал он наконец твёрдо. — Нам нужно действовать быстро. Подготовь всё.

— А я возьму на себя всё, что касается дворца.

— …Ты уверен? — с сомнением переспросил дядя.

Гонъун огляделся вокруг и кивнул.

— Его Величество однажды вручил мне воинский жетон, — произнёс он. —

С ним в руках я могу приказывать отрядам Гымгун и Чанёмгун,

даже если не являюсь верховным главнокомандующим.

— Можно взглянуть на этот жетон? — спросил дядя.

Гонъун поднялся, открыл ящик, запертый на засов, и достал небольшую ларец.

Вынув его, он открыл крышку и показал небольшую бронзовую табличку,

на которой было вырезано изображение Хёнму — чёрной черепахи с змеёй,

а рядом выбито слово «Бёнбу» (兵符) — знак военной власти.

— Пока он у меня — за меня сила. Береги себя, дядя.

С древних времён, когда император без наследников оказывался на пороге смерти,

или, напротив, когда у императора было слишком много сыновей,

в стенах дворца всегда начинался кровавый ветер.

И Гонъун прекрасно знал, что и на этот раз всё повторится.

Либо выжить и стать императором,

либо погибнуть.

Третьего не дано.

Когда дядя покинул дворец Вэй,

Гонъун направился к покоям императора, где тот спал.

Императрица и наложницы, которые обычно не отходили от постели больного,

на этот раз, видимо, вышли, и в воздухе стояла тяжёлая тишина.

В комнате остались лишь несколько евнухов и придворных женщин.

— Мама, что происходит? — тихо спросил Гонъун.

— Ты пришёл туда, куда не следовало приходить, — раздался холодный голос. —

— Как ты смеешь говорить такое?

— Разве это не так? — сказала женщина мягко, но с оттенком укора. —

Ты ведь не завтракал, Мунху.

Однако Его Величество, должно быть, очень занят государственными делами,

и всё же тебе не следовало приходить без предупреждения, —

она чуть улыбнулась, — так что не обращай внимания на мои слова.

Это была Хон Ы-ин, старшая придворная из Тэгам —

женщина, которая много лет служила во дворце.

— Мне следовало бы чаще заботиться о Хальба-мама (императрице-вдове), —

сказала она, — но не могла, и от этого всегда чувствовала вину.

Каждый раз, когда появлялась возможность, я хотела навестить её,

но только теперь представился случай.

— Прошу прощения, мама, — тихо ответил он.

Услышав слова принца Хона, Гонъун слегка приподнял уголок губ и спросил:

— Как себя чувствует Хальба-мама?

— Императрица приходила час назад, осмотрела Его Величество и ушла.

— Понятно.

Вскоре принц Хон повёл Гонъуна внутрь — туда,

где лежал император.

Когда дверь открылась, воздух напитался тяжёлым, гнилым запахом,

от которого Гонъун непроизвольно поморщился.

В комнате витал запах смерти, отчего по коже побежали мурашки.

— Сегодня Его Величество не приходил в сознание? — спросил он.

— Да, мама, — ответили ему.

Вид императора был таким,

что никто не удивился бы, если бы он умер прямо сейчас.

Тайуи-до, главный придворный лекарь,

осматривал императора по нескольку раз в день,

но вместо улучшения лишь поддерживал его тело в прежнем, умирающем состоянии.

Казалось, душа императора уже скитается по девяти небесам,

но сам он цепляется за жизнь, словно из упрямства.

Гонъун долго стоял у изголовья,

вглядываясь в лицо, потемневшее от близости смерти.

Он вздохнул горячо и тяжело,

глядя на это слишком реальное и в то же время нереальное зрелище.

Но тяжесть в сердце не отпускала,

а напротив — становилась всё сильнее и запутаннее.

Как же мне пережить всё это?

Если бы моя позиция была хоть немного крепче...

Если бы император мог прожить ещё немного...

Он всю жизнь жил, принося себя в жертву ради него,

и теперь хотел, чтобы тот прожил немного ради него самого —

на этом последнем пути.

Сотни мыслей роились в голове Гонъуна.

Он долго сидел, не меняя выражения лица,

вглядываясь в безжизненные черты императора.

И именно в тот момент, когда он уже собирался встать,

император внезапно открыл рот — и позвал его по имени:

— Гонъун…

— Ваше Величество! — воскликнул Гонъун. — Вы пришли в сознание?

Император, с трудом переводя дыхание, заговорил,

издавая резкий, свистящий звук при каждом вдохе.

— Лотос... зовёт меня... — прошептал он.

Холодный пот выступил у него на лбу.

Голос был настолько слабым, что его можно было услышать

только если склониться вплотную,

но Гонъун расслышал каждое слово.

И всё же он не испытал ни радости, ни облегчения —

только острое, разрывающее сердце чувство боли.

— Пожалуйста, не говорите так.

— Голос Гонъуна дрогнул. —

Ваше Величество непременно поправится.

Он натянуто улыбнулся,

словно пытаясь убедить не столько императора,

сколько самого себя.

Жизнь этого человека —

хоть он и родился принцем, а затем стал императором —

никогда не была счастливой.

Он вынужден был хоронить одного за другим

всех своих сыновей.

Единственная дочь, принцесса Ёнхва,

тоже ушла из жизни слишком рано.

А когда император заболел,

чиновники и военные, словно только этого и ждали,

начали отнимать у него власть,

каждый день нависая всё тяжелее.

И Гонъун безмолвно принимал эти удары,

пока наконец они не переступили черту.

В тот миг Гонъун подумал,

что, будь воля небес,

он сам бы умер вместо своего деда по матери —

ему казалось, что так хотя бы наступил бы покой.

— Тайи! Принеси лекаря! —

воскликнул он, удерживая слёзы

и сжимая руку императора.

Но когда он хотел позвать снова,

император закашлялся и крепко схватил его за руку.

— Нет... уже слишком поздно... —

прохрипел он.

Он глубоко вдохнул,

встретился с Гонъуном взглядом и заговорил,

едва удерживая голос —

таким слабым, что казалось, одно дыхание разобьёт его на осколки.

Гонъун вгляделся в него,

словно стараясь впитать каждую черту,

каждую тень этого умирающего лица.

— Теперь... я должен сказать тебе это...

— прошептал император. —

Позаботься о Сингук, Уна.

Позаботься... о стране.

— Ваше Величество, не говорите так!

— Гонъун почти вскрикнул. —

Вы обязательно поправитесь, Вы должны!

Но чем больше он говорил,

тем отчаяннее звучал слабый голос императора,

и от этого отчаяния

у Гонъуна выступили слёзы.

Он не хотел плакать перед ним.

Но вес всего, что теперь легло на его плечи,

давил слишком сильно.

> «Как ты мог...

как ты смеешь покинуть меня вот так?»

Гонъун долго думал, сдерживая слова, которые хотел сказать.

Ему было жаль своего деда,

настолько истощённого, что тот едва мог дышать.

Но ещё больше жалости вызывало не это,

а судьба, которая вот-вот должна была его настичь.

Перед ним лежал путь,

и он не выглядел светлым.

Он даже не понимал, что всё это —

результат того, что родился под несчастливой звездой.

И всё же, единственный человек,

который поддерживал его судьбу

и относился к нему с нежностью, большей, чем кто бы то ни было,

был император.

Тот, кто хранил его здоровье в этом жестоком мире,

был и заботливым дедом, и отцом,

а, может быть, даже чем-то большим.

Но именно этот человек,

тот, кто дал ему опору,

собирался покинуть этот мир.

> Путь ещё долог...

Но теперь Гонъуну предстояло выживать в одиночку.

Он потерял родителей сразу после рождения

и чудом выжил.

Он думал, что дед проживёт дольше его.

— Ты устал, — прохрипел император.

— Да, тогда я удалюсь.

Гонъун встал со своего места,

отступил на шаг и открыл дверь.

У порога стоял Тайи, придворный лекарь.

Юноша на мгновение замер,

прикусил губу и вернулся в дворец Вэй.

Там он раскрыл книгу,

но взгляд его был пустым и рассеянным.

Мысли снова и снова возвращались к одному:

> «Гёнхви...

Ты хочешь посадить его на трон?»

Имя, которого он никогда раньше не слышал.

Как так?

Как он мог жить во дворце,

и не знать ни лица, ни имени этого человека,

принадлежащего к царской крови?

Появился ли он позже,

или его намеренно скрывали?

Как бы то ни было —

тот, кто вдруг возник из ниоткуда,

теперь посягал на место,

которое Гонъун считал своим.

И мысль об этом

сводила его с ума.

— Надо готовиться... — пробормотал он.

— Господин? Вы возвращаетесь так поздно? —

услышал он голос дворцового слуги, Наэбу Бока.

Гонъун остановился.

Сердце его было тяжёлым и сжатым,

и воздух в покоях казался душным.

Хотя он редко покидал дворец,

сейчас его тянуло прочь.

Что-то в нём подсказывало,

что если он не сделает шаг сейчас,

то никогда больше не выйдет за эти стены.

— Но, господин, уже поздно.

К тому же, Ваше Величество больно,

возможно, скоро всё изменится...

Если начнутся трудности...

разве не лучше остаться рядом?

Когда слуга закончил говорить,

Гонъун почувствовал, как внутри всё кипит —

это только усилило его желание уйти.

— Бедствие? —

он холодно усмехнулся. —

Ты хочешь сказать, что желаешь Его Величеству зла?

— Н-нет, вовсе нет, господин.

— Слуга встревоженно поклонился. —

Я лишь беспокоюсь за вас.

— Или ты пытаешься меня игнорировать из-за моего положения? — спросил Гонъун, голос его дрожал от напряжения.

Он сильно разозлился на врагов.

И не было никого, кто мог бы остановить его гнев.

Придворные склонили головы перед ним и попросили прощения.

— Мама, пожалуйста, разберись с этим, — сказал он тихо.

— Как осмеливается смиренный слуга проявлять неуважение к моей драгоценной матери? — добавил Гонъун, делая глубокий вдох и глядя на них.

Затем он прошёл мимо них и покинул зал.

Придворные встали, глубоко поклонились и последовали за ним.

— Я принесу гражданскую одежду, госпожа, — сказал один из слуг.

— Хорошо. Это будет кстати. — ответила Гонъун. — Невозможно появляться здесь в таком виде.

Наэбу Бок, которая стояла рядом, сделала шаг вперёд и заговорила с Гонъуном.

Хотя она принесла одежду, она тайно надеялась, что он передумает,

но поняла, что сломить его упрямство невозможно.

Придворные тоже не могли ничего сделать,

но облегчённо вздохнули, когда услышали, как его голос успокаивается.

После переодевания Гонъун вышел из дворца с несколькими охранниками.

Он хотел сделать это, чтобы успокоить тревожный ум.

— Наверное, поздно ночью, поэтому людей мало, —

пробормотал он себе под нос, осматривая окрестности.

Никто не ответил.

Даже охрана вокруг молча шла за ним.

Однако Гонъун сделал вид, что всё нормально,

с непоколебимым выражением лица направился туда,

где ещё продолжали торговые дела, и задал вопрос:

— Как идут дела в эти дни?

Гонъун держал шпильку и осматривал её,

он протянул небольшую сумму денег.

Хозяин магазина поклонился и быстро ответил.

Деньги, которые дал Гонъун, были небольшие,

но любому наблюдателю сразу было видно, что он из знатной семьи.

— О, не смей говорить! — сказал хозяин. —

— Эти дни пугающие. Ходят слухи, что в столице скоро начнётся гражданская война, поэтому клиентов мало.

— Даже в такие времена рынок оживлён, взгляни сам.

— Все торговцы закрыли свои лавки раньше, заботясь о себе. Сейчас так темно, что никто и не увидит.

— Гражданская война? — переспросил Гонъун.

— Даже Соин не знает всех подробностей. — сказал хозяин магазина. —

— Это всего лишь слухи, которые ходят повсюду.

— Ну, я так веду дела, потому что мне не хватает денег,

но до прошлого года в это время там было довольно много певцов и артистов.

— А сегодня их почти нет.

Гонъун нахмурился, услышав это.

Хотя он находился во дворце, он не знал многих слухов,

но не ожидал, что они дойдут до такой степени.

Он считал это лишь спором между ним и чиновниками,

и даже его дядя не говорил об этом так серьёзно.

И его суждение оказалось неверным.

— Кроме того, император не очень добр.

— Говорят, что Звезда Императора падает на север.

— Но откуда тогда все эти слухи? Как могут быть такие тёмные предзнаменования?

После слов хозяина Гонъун неловко улыбнулся и сказал:

— Я был в поле по делам.

— В любом случае, не думаю, что это произошло бы только из-за слухов.

— Разве нет сына принцессы Ёнхва?

— А, та, что во дворце? — переспросил хозяин. —

— Разве мама не такая?

Хотя он говорил не совсем чётко,

Гонъун понял, что он имеет в виду,

и на его лице отразилось серьёзное выражение.

Общественные настроения оказались более запутанными, чем ожидалось.

Особенно люди боялись будущего,

возможно, потому что Звезда Императора в последние дни падала на север.

Все, к кому Гонъун обращался за сведениями,

были тревожны и обеспокоены будущим,

и некоторые даже сказали, что на время уедут жить к родственникам вдали от столицы.

— Есть ли вопросы? — продолжал хозяин. —

— Слухи — это всего лишь слухи,

но несколько дней назад в большом общественном колодце было столько крови,

что народ оказался в смятении.

— Говорят, что Звезда Императора упала, и, возможно, скоро случится что-то большое.

— Почему? — переспросил Гонъун.

— Разве не ходят слухи, что Его Величество болен? — сказал хозяин. —

— Тогда все вспоминают момент, когда умерла принцесса Ёнхва.

— Говорят, что когда придёт такой момент, страна окажется в смятении.

— Ну, возможно, это всего лишь слухи.

— В любом случае, разве следующей супругой Его Величества не станет леди Вигун?

— Думаешь?

— Когда происходят события, кажущиеся несчастливыми,

некоторые люди шутят, что это знаки того, что леди Вигун займёт трон.

— Конечно, немного жаль ту маму…

Гонъун не смог больше ничего сказать — лишь цокнул языком и тяжело вздохнул.

Он лучше всех знал, с какой дурной судьбой и неудачей он родился.

И то, что снова упоминали его имя в центре происходящего, казалось несправедливым.

«…Почему.»

Гонъун почувствовал, что ситуация куда серьёзнее, чем он думал.

Он не знал, как долго всё это готовилось,

но казалось, что в ближайшем будущем непременно произойдёт нечто крупное.

Смотря на то, как они нагоняли страх на простых людей,

было ясно — это длилось не меньше месяца.

И, похоже, все его источники информации были полностью перекрыты.

Его дядя говорил лишь, что появился новый человек,

который угрожает ему,

но не упоминал, что готовится целое движение.

Гонъун подумал, не стал ли его дядя одним из них.

У него загудело в ушах, словно его ударили по затылку.

— Нужно идти в другое место.

— Мама... — выдохнул он.

Гонъун глубоко вздохнул.

Неужели они действительно хотят отнять у него место?

Его сердце сжалось,

когда он подумал о том, что на трон может взойти член императорской семьи,

о котором он никогда прежде не слышал.

Но ведь он был сыном принцессы Ёнхва и внуком императора.

Если бы его мать не умерла при родах,

то именно она унаследовала бы трон,

а после неё — он.

В любом случае, трон был местом судьбы,

и никто не должен был посягать на него.

Это было и желанием больного императора.

— Что происходит?

— Почему все так стремятся наводнить народ страхом?

Хотя он говорил вполголоса,

Гонъун был чрезвычайно напряжён.

— Думаю, вам нужно вернуться во дворец, мама.

— Кажется, за нами кто-то следит.

Услышав это, Гонъун оглянулся.

Атмосфера была тягостной,

но на первый взгляд — всё выглядело как обычно.

Обычные люди, каждый занят своей жизнью.

Но среди всего этого Гонъун ощущал себя словно в другом мире.

«Лягушка в колодце. Цветок в теплице. Всё это обо мне…»

Может, ему вообще не стоило рождаться.

Вместо того чтобы появиться на свет как тот, кто отнимает любовь у всех,

ему следовало родиться обычным человеком.

Возможно, тогда Гонъун был бы счастливее.

Но реальность была иной —

она сжимала его горло,

заставляя задуматься, будет ли когда-нибудь конец.

Сколько бы он ни боролся, ничего не менялось.

И всегда находились люди,

которые всё списывали на удачу,

даже если сами ничего не делали.

Гонъун не смог больше ничего сказать — лишь цокнул языком и тяжело вздохнул.

Он лучше всех знал, с какой дурной судьбой и неудачей он родился.

И то, что снова упоминали его имя в центре происходящего, казалось несправедливым.

«…Почему.»

Гонъун почувствовал, что ситуация куда серьёзнее, чем он думал.

Он не знал, как долго всё это готовилось,

но казалось, что в ближайшем будущем непременно произойдёт нечто крупное.

Смотря на то, как они нагоняли страх на простых людей,

было ясно — это длилось не меньше месяца.

И, похоже, все его источники информации были полностью перекрыты.

Его дядя говорил лишь, что появился новый человек,

который угрожает ему,

но не упоминал, что готовится целое движение.

Гонъун подумал, не стал ли его дядя одним из них.

У него загудело в ушах, словно его ударили по затылку.

— Нужно идти в другое место.

— Мама... — выдохнул он.

Гонъун глубоко вздохнул.

Неужели они действительно хотят отнять у него место?

Его сердце сжалось,

когда он подумал о том, что на трон может взойти член императорской семьи,

о котором он никогда прежде не слышал.

Но ведь он был сыном принцессы Ёнхва и внуком императора.

Если бы его мать не умерла при родах,

то именно она унаследовала бы трон,

а после неё — он.

В любом случае, трон был местом судьбы,

и никто не должен был посягать на него.

Это было и желанием больного императора.

— Что происходит?

— Почему все так стремятся наводнить народ страхом?

Хотя он говорил вполголоса,

Гонъун был чрезвычайно напряжён.

— Думаю, вам нужно вернуться во дворец, мама.

— Кажется, за нами кто-то следит.

Услышав это, Гонъун оглянулся.

Атмосфера была тягостной,

но на первый взгляд — всё выглядело как обычно.

Обычные люди, каждый занят своей жизнью.

Но среди всего этого Гонъун ощущал себя словно в другом мире.

«Лягушка в колодце. Цветок в теплице. Всё это обо мне…»

Может, ему вообще не стоило рождаться.

Вместо того чтобы появиться на свет как тот, кто отнимает любовь у всех,

ему следовало родиться обычным человеком.

Возможно, тогда Гонъун был бы счастливее.

Но реальность была иной —

она сжимала его горло,

заставляя задуматься, будет ли когда-нибудь конец.

Сколько бы он ни боролся, ничего не менялось.

И всегда находились люди,

которые всё списывали на удачу,

даже если сами ничего не делали.

Казалось, что все убежали.

Будто все знали о случившемся, кроме, может быть, его самого.

— Так что… прости, мама.

Наэгуан Бок приложил лоб к полу и попросил прощения.

Увидев это, Гонъун цокнул языком и сказал:

— Ерунда. Нет нужды в этом. Вставай и смотри.

Гонъун глубоко вздохнул, затем поднял солдатскую табличку из комнаты и спрятал её в рукаве.

Он пока не знал, пригодится ли эта табличка.

— Мне нужно идти к Его Величеству.

— Хаона, мама… Снаружи много шума… — сказал кто-то.

Гонъун быстро шагал вперёд, делая вид, что не слышит Наэгуан Бок,

который следовал за ним.

Снаружи лежали тени смерти, виднелись повсюду трупы,

но Гонъун делал вид, что не замечает их, и просто шел дальше.

Во дворце, где спал император, было так тихо, что не слышно было даже дыхания.

Чувствуя тревогу, Гонъун оставил сумку для трупов и вошёл внутрь.

— Его Величество!

Гонъун опустился на колени и позвал императора,

затем дрожащей рукой проверил пульс и коснулся кончика его носа.

Император не дышал, не подавал признаков жизни.

Его дыхание остановилось, тело становилось холодным и твёрдым.

Император рухнул.

— Как такое возможно, что никого нет рядом?

— Мама… — прошептал Наэгуан Бок, бездейственно топая ногами по полу.

— Что с Тай-и? Что с Хонг Тай-гамом? Куда все делись?

— … Мама, обстановка необычная. Лучше быстро отойти с пути.

Слёз даже не появилось, потому что он знал, что скоро придётся столкнуться с тем, что наступит,

и это делало невозможным насладиться своей скорбью.

— Куда все ушли, оставив Его Величество? Ты хочешь сказать, что они участвовали в заговоре предательства?

— Мама, мама…

Опасная звезда императора упала.

Гонъун глубоко вздохнул, затем встал и осмотрелся вокруг.

Похоже, все бежали.

Казалось, все знали, что это случится, кроме, может быть, его одного.

— «Простите… госпожа…»

Бок Наэгван ударился лбом о пол, умоляя о прощении.

Увидев это, Гонъун щёлкнул языком и сказал:

— «Глупости. Не нужно этого. Встань и посмотри вокруг».

Он глубоко вздохнул.

Затем взял из комнаты солдатский жетон и спрятал его в рукав.

Он не знал, принесёт ли эта вещь хоть какую-то пользу сейчас.

— «Мне нужно увидеться с Его Величеством».

— «Но, госпожа… снаружи шум, слишком опасно…»

Гонъун быстро зашагал вперёд, делая вид, что не слышит слов Бок Наэгвана,

который спешил за ним.

Снаружи всё было наполнено тенями смерти —

повсюду валялись тела убитых,

но Гонъун притворился, будто не замечает этого,

и просто продолжал идти вперёд.

---

Дворец императора, куда он пришёл,

был так тих, что не слышно было даже дыхания.

Сжавшись от тревоги, Гонъун сбросил плащ, пропитанный смертью,

и вошёл внутрь.

— «Ваше Величество!»

Он пал на колени и позвал императора,

затем дрожащей рукой нащупал пульс,

прикоснулся к кончику его носа.

Император не отвечал.

Его дыхание остановилось,

тело остыло и одеревенело.

Император был мертв.

— «Как… как может быть, что здесь никого нет?!»

— «Госпожа…» — пробормотал Наэгван,

в отчаянии топча пол ногами, не зная, что делать.

— «Где великий лекарь Тхэ-ви? Где Хон Тхэ-гам?

Куда все подевались?!»

— «…Госпожа, обстановка слишком странная.

Нам лучше уйти отсюда… пока не поздно».

---

Слёзы не пришли.

Он знал — вскоре придёт то, что заставит его встретить судьбу лицом к лицу.

И потому не мог позволить себе утонуть в горе.

— «Все ушли… бросив Его Величество?

Ты хочешь сказать, что они ушли, чтобы примкнуть к изменникам?»

— «Госпожа… госпожа…»

Звезда императора, сиявшая над страной, пала.

Гонъун глубоко вздохнул,

а затем поднялся и огляделся вокруг.

Схватив перед собой драгоценный меч императора, он поднялся с места и швырнул дверь. Ветер свистел, сдувая белые иглы снега. Под лунным светом его лицо, так похожее на принцессы Ёнхвы, казалось невыносимо печальным.

Гонъун прикусил дрожащую нижнюю губу и вынул свой меч.

«Есть ли люди, которые осмелятся отнять императорский трон в такой опасный час?» — снова спросил он себя и собрался с духом. Он начал снова и снова повторять данное себе обещание, врезая его в сердце.

Так же, как император хотел передать власть вместо своей покойной дочери, он хотел удержать этот пост.

«Новое царство — моё, и император — моя судьба».

Издали раздался громкий шум. У него закружилась голова, задрожали ноги, но бросать меч он не намеревался. Возможно, это и были те люди — пустые слова и жадность.

Но если ты рожден мужчиной и не можешь защитить то, что обязан защищать, какова же тогда жизнь? Он не хотел жить в позоре и умолять о милости.

К тому же слова Янгина, который остался без трона, жгли его, как открытый огонь.

«Бок Наэ-гван, беги. Ты сделал достаточно».

— «Мама, как вы можете так говорить?» — пролепетал тот.

— «Это значит: не проявляй напрасной храбрости. Разве они не ушли все сами?»

Люди, возможно, считали Гонъуна хрупким, вроде прекрасного Конфуция — цветком в оранжерее, книжным чудаком. Но это было далеко не всё, что у него было.

— «Поторопись».

— «Я не могу. Мама, принцесса же просила тебя защищать её до конца. И сейчас ты несёшь это в одиночку. Как могли бы мы, кто служил ей, просто оставить тебя?»

— «Говоришь о долге? Где твоя верность — выше ли жизни? Ты ещё не понял, что каждый ушёл искать свой путь?»

И придворные, и охрана оставили Гонъуна. Судьба распорядилась так, что всем стало понятно: у родившегося под злой звездой Гонъуна нет шансов.

Но он не хотел их осуждать. Это было горько, но понятно — каждый пошёл выживать как мог.

— «Я вас не винил, так что не печальтесь обо мне».

Дело вовсе не в виртуозности владения мечом. Нужно было просто схватить клинок и убивать врага жестче и беспощаднее других. Разве не достаточно будет пронзить их сердца и пролить кровь?

Хотя люди этого не признавали, он тоже упорно трудился, чтобы его признали наследником императора.

Поэтому в его поступках никогда не было отклонений. Он всегда держал себя в руках — ведь с самого рождения верил, что его предназначение — стать императором.

Гонъун вспомнил портрет матери, висящий в храме.

Все говорили, что он похож на неё. И в то же время — что он совсем не такой, как она, и что от неё ему досталась лишь дурная звезда.

Наверное, поэтому его чувства к матери исказились — превратились из простой любви в любовь, смешанную с ненавистью.

Если бы мать прожила чуть дольше, или хотя бы не умерла при его рождении — всего этого, возможно, не случилось бы.

Он думал, что тогда путь был бы легче, что он уже давно унаследовал бы трон и получил признание всех.

Может быть, звезда императора сейчас и закатилась, но скоро она вновь взойдёт.

Он решил, что хозяином этой звезды станет только он — и никто другой.

— Новое царство в опасности. Виновники — злые люди, угрожающие божественной империи! Мы должны сражаться до конца — ради будущего нашей нации! —

голоса солдат гремели вокруг императорского дворца.

Ещё мгновение назад они были его войском, подчинялись лишь императору.

Но в ту минуту, когда император умер, они уже служили другому — новому повелителю, и сражались за него.

С дальних рубежей донеслись крики врагов — знак того, что они приближаются.

Дворец вновь окрасился кровью, и тела мёртвых сложились в горы.

Одежда Гонъуна и его бледное лицо были забрызганы алой кровью.

— Кажется, уже слишком поздно давать обещания о будущем, — прошептал он.

В этот момент, когда Гонъун только что зарубил человека, поразившего Бок Наегуана, и видел, как тот падает замертво, он сам уже был готов принять смерть. Не успел он опомниться, как враги окружили его со всех сторон.

— Давненько не виделись, лорд Кунъун, — раздался голос.

Он был уверен, что его меч пронзил тело врага, но, когда очнулся, меча в его руке уже не было. Перед его глазами сверкнула сталь — клинок, направленный прямо к его горлу, готовый вонзиться в любую секунду. И тогда он увидел человека, стоящего перед ним.

Интуиция подсказала Гонъуну, кто это.

Перед ним стоял мужчина с мрачной аурой, чьи волосы сливались с самой тьмой. Его глаза, не похожие на глаза Гонъуна, были полны дерзости, амбиций и холодного света.

Если в императорском роду существовал кто-то подобный, почему он никогда о нём не слышал?

Но, несмотря на внешнее спокойствие, именно этот человек только что безжалостно убил не только Нае Гуана Бока, но и множество придворных. Его вид был подобен демону — злобному духу, пьющему человеческие души и жаждущему крови.

И всё же Гонъун сразу понял, почему министры выбрали его, а не самого Гонъуна.

Хоть он и не хотел этого признавать, в этом человеке действительно было то, чего не было в нём самом — природное величие, жесткость, власть.

И именно это злило Гонъуна сильнее всего.

— Почему… почему ты это сделал? — с трудом выдавил он.

Незнакомец держал в руке солдатский жетон, принадлежавший Гонъуну.

Из-за этого тот даже не успел задуматься, почему прозвучали слова «давно не виделись».

— Разве мало тех, кто предал герцога ради собственной жизни? — усмехнулся мужчина. — Даже если бы у тебя был этот жетон, он бы тебе не помог.

Гонъун не мог ничего ответить.

Он не хотел признавать поражение… но проиграл.

Всё было пусто, обесценено.

В конце концов, единственным, кто остался на его стороне, был лишь Нае Гуан Бок.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! Как ты посмел… как ты посмел…! — воскликнул он, захлёбываясь яростью.

— Это чересчур высокая оценка, — холодно ответил мужчина.

Кёнхви (так его звали) взглянул на Гонъуна.

Его глаза были спокойны, почти безмятежны, но в их глубине пылала безграничная амбиция.

Гонъун вздрагивал от желания плевнуть этому человеку в лицо. Тот, кто отнял у него всё, что было ему дорого, казался ему словно сосуд, выросший из собственной алчности.

— Просто убей его! Не мучь, не тяни! — кричали со всех сторон.

Кровавый вид Гонъуна выглядел особенно жалким — возможно, потому что он был одет в белую тунику, залитую кровью. Может, потому что, как шептал народ, он был сыном принцессы Ёнхва, Принцессы Небесной; его красота была приметна и наделяла сцену особой трагичностью.

Эта красота не изменилась с тех пор, как Кёнхви впервые увидел его ребёнком. Даже если судьба вдруг решила низвергнуть его в пропасть, это лицо не скрыть было никак.

— Неужели нам жалко отпустить нашего благородного Конфуция? — произнёс кто-то с ехидством.

— О чём ты говоришь? — холодно спросил Кёнхви.

Он приказал схватить Гонъуна. Тело юноши прижали к земле, переломали руки и связали верёвками. Увидев это, Кёнхви лишь вздохнул и поднёс руку ко лбу.

— Он — единственный кровный родич принцессы Ёнхва, обойдитесь с ним по-благородному, — сказал он, будто делая одолжение.

Услышав эти слова, Гонъун в последний раз взывал к беспощадности — просил прикончить его сразу. Но просьбу игнорировали: Кёнхви торжественно провозгласил свою победу и объявил себя новым императором.

Мгновение — и атмосфера во дворце изменилась до неузнаваемости. Дело было закончено прежде, чем кто-то успел осознать происходящее.

Гонъун полагал сначала, что чиновники намеревались поживиться страной, дергая за ниточки марионетку из числа царских кровей. Но оказалось не так: здесь решал всё вовсе не заговор придворных. Это было не то, что можно было направлять из тени.

— Что, чёрт возьми, происходило все это время? — думал он, ошарашенный. Всё слилось в один тёмный клубок непонимания.

Тем временем Кёнхви поднял тело умершего императора, организовал ему пышные похороны, а всех приближённых увёл в дворец Эджон и заточил в темницу. Судьба их была ясна: либо годами жить в узилище, либо вскоре умереть.

Гонъун чувствовал лишь горечь и подавленность. Но он не заплакал. Всё, что оставалось — корчить тело, связанное верёвками, и кричать.

— Что ты собираешься делать, если не добьёшь меня сейчас? — рявкнул он.

— Запретите ему выход из Верхнего дворца, — распорядился Кёнхви.

— Каких мук ты мне хочешь причинить?! Тебе мало лишь трона? — отрезал Гонъун.

Все твердили, что надлежит отрубить Гонъуну голову и повесить её у ворот столицы. Но место, где он жил, — Верхний дворец, считавшийся самым прекрасным во всём дворцовом комплексе. Это было совершенно бессмысленное, жестокое действие.

Однако взгляд Кёнхви был решительнее, чем у кого бы то ни было. Если кто-то осмелится перечить ему — он готов был отрубить голову без колебаний.

Никто не осмеливался выступить против него. Как бы ни были весомы политические заслуги или опыт людей вокруг — невозможно было отрицать: перед ними стоял человек с неотразимой, властной силой, превосходившей других.

— Учтите одно: даже если вы возведёте меня на трон, я не стану вашей марионеткой, — произнёс он.

Министры молчали, не смея вымолвить ни слова. Было ясно, что они поощряли именно такой исход.

Они отвергли Гонъуна, боясь его неудачи, и прямо возвели другого на трон.

Но он вовсе не был тем, кем его представляли. Он не был тем глупцом, который затаит дыхание и проживёт жизнь, не являясь по-настоящему членом рода.

— Народ до сих пор чтит принцессу Ёнхва; как бы они отнеслись, если бы её сына хладнокровно убили? Разве не сочли бы они новоокоронованного императора демоном, лишённым крови и слёз? Я не хочу стать монархом, которого будут бояться без нужды, — сказал он.

Кровь текла с меча императора, и каждая капля казалась полной жизнью. В ней ощущалась царская величественность и власть, будто этот человек находился в своём месте с рождения.

Министры были потрясены его образом и не смели возразить.

По приказу нового императора Гонъуна отправили не в Палац Ликвид, не в Холодный дворец и не на казнь — а в Верхний дворец, к месту, которое он считал своим домом.

Для Гонъуна это было не облегчением, а лишь унижением.

Верхний дворец, некогда прославленный как самый прекрасный, действительно был его домом, и хоть вокруг ничего не изменилось внешне, внутри он превратился в ад. Нет, быть может, было бы лучше, если бы он пал прямо в преисподнюю — там хоть меньше было бы лицемерия.

Глава 2. Позорный

«мама! мама!»

После того как он попал в императорский дворец и на время перестал есть и пить, Гён-ун просто лёг и не двигался.

Тем временем скромно отпраздновали похороны предыдущего императора, и на трон взошёл новый. Слушал ли он об этом или нет — он мог лишь пристально смотреть на лепестки цветов, кружившиеся на ветру, с выражением полной утраты.

Потом, под давлением невыносимого унижения, Гён-ун разорвал шёлк и повесился.

Чувствуя, что вот-вот лишится дыхания, его инстинкт — вопреки разуму — боролся за жизнь, и те, кто его обнаружил, поспешили позаботиться о нём и вернуть ему здоровье. Тайи, посланный императором, пришёл и ухаживал за ним, но тот не хотел жить.

«Мама! Пожалуйста, приди в себя».

После этого он пытался разбить фарфор и порезать себе вены, но крепкий канат не рвался просто так. Сколько же в мире глупостей?

Гёнуон был настолько опустошён тем, что каждый раз, открывая глаза, оказывался в одной и той же комнате под тем же потолком.

И каждый раз, когда Гён-ун пытался уйти добровольно, всех слуг верхнего дворца без слова меняли, и новые лица просто наблюдали за ним.

«Убей меня. Просто убей».

Гён-ун глубоко вздохнул и, дернув за лацкан Тайи, который за ним ухаживал, произнёс это. Скрипучий звук, вырвавшийся из его рта, исказил лицо.

Но Тайи даже не сдвинулся с места и молча продолжал делать своё дело. Затем он незаметно положил Гёнуону в рот успокоительное и заставил проглотить.

«Если уж ты так настроен, неплохо было бы посадить твою бабку по матери в Императорском дворце в тюрьму и медленно убивать, а не возвышать её до статуса вдовствующей императрицы. Даже бессильных наложниц предыдущего императора…»

Кён-хви, наблюдавший за человеком, умоляющим его убить, укусил Тайи. И, вцепившись в Гён-уна, который погружался в состояние от действия лекарства, произнёс.

В голову неожиданно пришёл образ бабушки Гён-уна. Всё ещё та, кто больше всего за ним присматривала и кого он любил. Когда слова о ней вышли из уст Кён-хви, у меня ослабло сердце.

«Кроме того, как там твоя родная семья? Один из способов — полностью уничтожить клан Гу и бросить их на корм воронам. Даже если это дядя тебя предал, учти: даже маленькие невинные дети могут оказаться неспособны выполнить его приказы из‑за тебя».

Даже в полусознательном состоянии Гён‑ун задрожал, слушая эти слова.

Короче говоря, их было огромное количество. Если считать слуг и рабов, то их было более сотни, возможно даже тысячи.

Тем не менее его мамина бабушка, которая безмерно его любила, не была тем человеком, которого следовало бы так жестоко лишать жизни из‑за его вины. Гён‑ун был потрясён тем, что Кён‑хви пытался запугать его и связать такими вещами.

«Так что теперь я хочу, чтобы ты перестал заниматься ерундой и подумал о своей ситуации».

Кён‑хви проследил, чтобы Гён‑ун убрал все предметы, которые могли подтолкнуть его к самоубийству, и чтобы в комнате всегда был кто‑то, кто наблюдал за ним, когда он не смотрел.

Гён‑ун не понимал Кён‑хви до того момента, пока не потерял сознание. Он не знал, что тот намеревался добиться таким усилием.

Он не мог понять, зачем они так поступают, когда обоим было бы проще просто перестать существовать. После всего того, что у него отняли так жестоко, пришло время отпустить, но теперь ему было любопытно насчёт намерения лишить его той самой души, из‑за которой он даже не хотел больше жить. Странно, но произнося эти слова, он смотрел на меня тревожными глазами.

Разумеется, это не растрогало сердце Гён‑уна. Он жил во верхнем дворце, выстроив вокруг себя стену от мира и просто дышал. Он не мог умереть, не мог убить — он просто увядал.

Кроме того, Кён‑хви, ставший императором, приходил во дворец каждый день.

«Раны ещё не зажили».

Гён‑ун вовсе не отвечал. Его вид был похож на сухой, безжизненный пион.

Когда Кён‑хви протянул руку и прикоснулся к ране на шее Гён‑уна, тот резко оттолкнул руку и плевнул в лицо Кён‑хви.

Он никогда не сможет простить его. Никак не сможет. Гён‑ун был в ужасе и с отвращением думал о том, что тот посмел коснуться хоть одного волоса на его лице.

«Я не знаю, каковы твои намерения, но почему бы тебе сейчас не взглянуть на тех людей, которые наблюдают за тобой?»

Кён‑хви вытер слюну с лица шёлковым полотенцем, слушая слова Гён‑уна. И, глядя на то, как тот произносит эти слова, протянул руку и коснулся его волос.

— Чем сильнее ты сопротивляешься, тем меньше я хочу тебя отпустить.

Голос был спокойный, почти расслабленный — и именно это спокойствие сводило Гён‑уна с ума.

— Я никогда не признаю тебя и никогда не прощу! — вскрикнул Гён‑ун, поднявшись. В конце концов, не выдержав нахлынувшей ярости, он потерял сознание.

Кён‑хви вздрогнул и, подхватив обмякшего Гён‑уна на руки, позвал Тайи:

— Немедленно вызовите Тайи во Дворец Вэй! Быстрее!

— Да, Ваше Величество!

Послышались торопливые шаги.

Кён‑хви держал Гён‑уна в объятиях и молча смотрел на его безмятежное лицо. Возможно, потому что его с детства воспитывали в строгости конфуцианской добродетели — на нём не было ни малейшего признака утраты достоинства.

К этому моменту можно было бы подумать, что он смирился и принял свою судьбу, но Гён‑ун даже не помышлял о том, чтобы сломить свой дух.

— Мне не нужно ни твоё признание, ни твоё прощение, — тихо произнёс он.

Вскоре вошёл Тайи. Он прибежал по приказу императора, тяжело дыша, затем почтительно поклонился.

Кён‑хви, видя, как тот опускается на колени и склоняет голову к полу, спросил:

— Почему он не идёт на поправку?

— …Издавна говорят, что при лечении болезни важнее всего воля самого пациента. Но господин потерял желание жить. Поэтому… прошу прощения, Ваше Величество, — ответил Тайи, склонив голову.

Выслушав его слова, Кён‑хви тяжело вздохнул.

— Да, я не собираюсь винить тебя за это.

Император посмотрел на лицо Гён‑уна, лежащего у него на руках. Сделав знак, он позволил Тайи подойти и проверить пульс. Тайи затем отступил назад и тихо доложил:

— После нескольких попыток самоубийства его тело сильно ослабло. Возможно, дух его тоже надломлен. Но, поскольку он по натуре мягок, как овца, ему трудно смириться с положением, и от этого он пребывает в постоянной ярости и теряет сознание. Клиника Тайвэнь продолжает давать лекарства для поддержания здоровья, но одного этого уже недостаточно.

— Вот как?.. — только и произнёс Кён‑хви.

«Очень важно, чтобы сердце мамы было спокойно».

Кён‑хви тяжело вздохнул. Затем, ещё раз взглянув на его лицо с жалостью, он снова уложил его и встал.

Покинув Дворец Вэй, император остановился и обернулся, чтобы ещё раз посмотреть на всё ещё красивое место.

Жизни принцев, которые не могли стать императорами на протяжении поколений, были чрезвычайно жалкими. К счастью, его отец выжил и всегда внимательно следил за императором, чтобы не возникло сомнений в его верности.

Кён‑хви смог войти во дворец только в одиннадцать лет, потому что именно тогда король Мун был возведён в статус настоящего короля.

И именно тогда он впервые увидел Гён-уна. Он был прекрасен — его внешность не терялась на фоне одежды и даже выделялась, когда он носил изысканный шёлк.

Если бы его мать не позвала его, Кён‑хви мог бы стоять там, наблюдая за ним, днями напролёт.

Чувства, которые он испытал в тот момент, до сих пор оставались незабываемыми — это была его первая любовь.

Не имело значения, благородный ли он или сын принцессы Ёнхва. Кён‑хви просто хотел видеть его улыбающимся, любимым всеми придворными. Он хотел, чтобы это было его.

В тот момент Кён‑хви ничего не значил, его присутствие было минимальным, но он дал себе обещание: однажды он сделает этого ребёнка своим и заставит его встать на колени перед ним. Не зная, почему он так думал, он просто хотел этого.

И, к счастью, судьба встала на сторону Кён‑хви.

За исключением Гён-уна, прямого внука принцессы Ёнхва, который умер преждевременно, у императора не было детей, которых он мог бы назначить наследником, а по мере взросления императора его власть становилась столь же слабой, как и глубокие морщины на лице.

Кроме того, Гён‑ун, которого с самого начала готовили как наследника, не мог легко закрепиться на позиции, поэтому легко становился добычей слабых.

— Забавно.

— Да? Ваше Величество… что вы имеете в виду?

— Нет. Беспокоиться не о чем.

Кён‑хви использовал это, чтобы поймать его в ловушку. Но не всё получилось.

Тем не менее, многое изменилось, словно движением руки.

Совсем недавно он не мог и ступни поставить во дворец, а теперь он — хозяин этого дворца и страны. Более того, даже если полностью завладеть им не удавалось, он мог видеть его лицо каждый день — и этого было достаточно.

«Не будет легко. Так же, как путь, который мне пришлось пройти, чтобы добиться этого, тоже не был лёгким».

Кён‑хви вспомнил образ увядшего цветка. Затем он на мгновение замолчал и обратился к Таегаму:

— Пойдём с хозяйкой.

— Да, Ваше Величество.

---

Гён‑хви, ставший императором, почтил память своего отца, короля Вэнь, присвоив ему титул императора, сделал мать вдовствующей императрицей и назначил вдовствующей императрицей супругу предыдущего императора.

У него была жена и три наложницы, на которых он женился ещё во времена, когда был королём, но по сравнению с другими правителями их число было невелико.

Даже если бы нынешняя вдовствующая императрица не хвасталась хронической болезнью и не настаивала на браке во времена своего пребывания в статусе Луны, он бы их не привёл.

В любом случае король Вэнь умер до переворота, а вскоре после этого скончался предыдущий император, и трон унаследовал Гён‑хви.

Его жена, леди Тэн, естественно, стала императрицей, а другие три наложницы получили титулы, соответствующие супругам королев Сук, Сюань и Дёк.

Среди них императрица первой родила ребёнка от Гён‑хви — наследного принца во время правления короля, но после выкидыша больше не смогла зачать. Леди Хён и Дёк‑би также были замужем, и им посчастливилось родить принца.

Однако вдовствующая императрица хотела привлечь больше наложниц, ссылаясь на пример предыдущего императора и утверждая, что императорская семья должна быть благословлена. Поэтому её особенно раздражало, что Гён‑ун, дворянин, занимал верхний дворец.

В любом случае хаотичная страна постепенно возвращала стабильность. Новый император прилагал большие усилия для укрепления императорской власти.

Армия дворян была конфискована и включена в государственную, земли, эксплуатируемые народом, также были изъяты и перераспределены.

Он проявлял смелость в политике, открыл государственное управление, отобрал новых чиновников, создал новые силы и держал под контролем старые. Кроме того, укреплял основы страны через создание академических исследовательских институтов.

Перед таким абсолютным императором многие даже не могли упомянуть дворец Вэй. В какой-то момент они словно закрывали глаза и уши, делая вид, что его нет……словно их никогда и не существовало. Но нельзя было не волноваться. Дело в том, что никто не знал, что сердце императора полностью сосредоточено на этом месте.

— Жить — это не значит жить.

Даже в быстро меняющейся ситуации верхний дворец оставался тихим. Настолько тихим, что это пугало. Новый император поставил охрану по всему дворцу, чтобы ни одна крыса не могла ускользнуть, если только сам император не прикажет.

— Мама.

Из‑за угроз императора Гён‑ун всё ещё не мог нормально есть. Он хоть и принимал пищу, но часто её тут же рвал. Из‑за этого его внешний вид стал измождённым и худым.

Тем не менее по приказу императора на него постоянно надевали медицинский халат, а придворные верхнего дворца, отобранные лично императором, очень заботились о нём, так что по крайней мере с этим всё было в порядке.

— Император сказал, что всё ещё хочет, чтобы я жил?

Увидев выражение Гён‑уна, один из детей во дворце задрожал и не знал, что делать. Увидев это, Гён‑ун фыркнул и сказал:

— Похоже, я спросил что‑то бесполезное.

— …Прошу прощения, мама.

— Или император… слышал ли ты что‑нибудь от вдовствующей императрицы?

Вместо этого Гён‑ун глубоко вздохнул и попросил узнать новости о своей маминой бабушке. Она была человеком, по которому он больше всего скучал в этот момент, но также тем, перед кем он не хотел открываться, потому что ему было стыдно за себя.

— Точных деталей я не знаю. Но слышал, что вдовствующая императрица покинула императорский дворец и отправилась в храм Хёнчжонса.

— Тебе надоело в императорском дворце. Будет тяжело… Но с тех пор, как ты ушёл отсюда, у тебя получается лучше, чем у меня.

Гён‑ун горько улыбнулся и посмотрел в окно. По приказу императора в цветниках были посажены пионы. Его раздражало видеть, как так красиво цветут цветы, что он сам не понимал своих собственных чувств.

Как раз когда он собирался приказать убрать все пионы с глаз долой, раздался голос Кён‑хви:

— Я слышал, что ты не можешь есть уже несколько дней. Разве не следует заставить себя поесть?

Гён‑ун нахмурился, глядя на то, как Кён‑хви окружил людей охраной, а потом говорит такими добрыми глазами и голосом.

«Как я могу спокойно принимать пищу, когда мои слуги лишили меня всего и я не в силах сам покончить с жизнью? Даже сейчас всё это кажется мне позором.

Если бы не моя бабушка по матери и семья со стороны отца, я бы давно умер от голода или зачах».

В глазах Гён‑уна мелькнул яд. Казалось, дай ему сейчас меч — он без колебаний вонзил бы его в грудь Кён‑хви.

Кён‑хви смотрел на Гён‑уна мрачным взглядом. Даже он сам не знал, как долго ещё сможет сдерживаться и терпеливо глядеть на него так.

— Да, живи вот так. — Тогда всё закончится.

— …Разве не пора тебя убить? — отвратительно смотреть, как ты без стыда носишь свой халат и корону.

Как всегда, именно Гён‑ун первым спровоцировал Кён‑хви. Евнухи и слуги дворца Вэй всегда боялись этих сцен. Сколько бы раз императору ни говорили не поддаваться на это, Гён‑ун всё равно не слушал, а если и слушал — забывал обо всём, едва встретив взгляд императора.

Любой, увидев выражение Гён‑уна, не сказал бы ни слова, даже если бы его растерзали и бросили на растоптанные куриные лапы за то, что он осмелился пытать императора.

Однако до сих пор император только молча выслушивал его, будто становился особенно слабым перед ним.

Но сегодня выражение Кён‑хви изменилось — впервые дрогнуло. Из‑за ссоры с министрами в Пхёнчжоне его терпение закончилось раньше обычного.

Обычно он бы просто покинул покои после таких слов, но сегодня он схватил Гён‑уна за шею. Слуги были немедленно выдворены, и Гён‑уна швырнули на пол. Кён‑хви навис над ним, прижимая ладонью сухое плечо.

— Я терпел и терпел ради тебя. Почему ты всегда так дерзок, несмотря на моё снисхождение? Ты понимаешь, что всё, что ты сейчас говоришь, — это измена? Очнись! Подумай о своём положении и научись принимать его!

Гён‑ун задрожал от слов Кён‑хви, но не отступил. Наоборот, его лишь сильнее прижали к земле. Для человека его положения это было невыносимое унижение.

— Измена? Просто смешно. — Тогда убей меня за измену! Как ты можешь держать при себе того, кого должен был давно казнить?!

Как только Гён‑ун произнёс это, терпение Кён‑хви оборвалось — и он сорвал с него шёлковую одежду.

Глаза Гён‑уна яростно дрогнули перед его неостановимым, чуждым прежде поведением. Страх мгновенно охватил всё его тело.

Он изо всех сил пытался вырваться, но тот, кто не мог даже поднять чашу с едой, не имел ни малейшего шанса против силы Кён‑хви.

— Разве ты сам не говорил, что лучше было бы меня убить? — Убей! Убей же меня! Прошу тебя… прошу… убей!

Вместо мольбы о пощаде Гён‑ун кричал, сжимая зубы. Он умолял Кён‑хви долго, но, не получив ответа, с силой оттолкнул его руку. Затем — ударил Кён‑хви по щеке. Несмотря на истощение, удар вышел сильным — настолько, что из уголка рта императора выступила кровь. Но Кён‑хви даже не дрогнул.

— Разве это тело само не отказалось от жизни? — холодно произнёс он. — Что изменится, если я присвою себе тело, которое ты сам уже отверг?

В его голосе прозвучал хриплый рык. Гён‑ун застыл — в этих глазах и в этой энергии было что‑то, чего он никогда раньше не видел. Страх и растерянность сковали каждое движение.

И в тот же миг внутри Гён‑уна будто проснулся глубоко погребённый инстинкт — древний, животный. Его разум твердил «беги», но тело не слушалось. Взгляд Кён‑хви, тяжёлый, почти хищный, притягивал и лишал воли. Всё тело онемело — словно его опутали невидимые путы.

Даже в этом положении Гён‑ун вдруг ясно осознал: есть существа, рождённые с ярчайшей, неукротимой янской энергией, и есть те, кто обречён склониться перед ней, стать инь.

Он впервые понял — отчаянно, горько, — что, возможно, сам трон с самого начала не предназначался для такого, как он.

Разве не абсурдно — рождённому под несчастливой звездой — жаждать власти?

Но его гордость не позволяла признать это вслух, особенно перед ним. Лучше бы смириться, позволить себе погибнуть под этим взглядом, чем жить, отринув своё достоинство.

— Хватит… прекрати… только не это… — хрипло произнёс он.

Он не хотел подчиниться — не из страха, а из упрямого отчаяния. Гён‑ун вырвался, отчаянно пытаясь уйти, и на миг показалось, что он действительно сможет сбежать. Но Кён‑хви снова поймал его и бросил лицом к полу.

Император смотрел на тонкую спину Гён‑уна, словно заворожённый. Его раздражало, что тот всё ещё борется, но именно это упрямство разжигало в нём ещё более мрачное, неутолимое желание.

— Прошу… прошу тебя… — сорвалось с губ Гён‑уна.

Голос Гюнвона, полон страха, пронзил его уши.

Кён-Хви снял штаны и прикоснулся к ним другой рукой, чтобы увеличить их размер.

Чистая белая кожа и тело, похожее на сухую ветку, было обнаружено через волосы Гунвона.

Гён-хви однажды моргнул, проглотил, облизал губы и заставил себя сделать это. В отличие от пумы, внутренняя часть чувствовала жесткость.

Я даже не мог поставить много, но Геонвон упал и едва мог пошевелить ногами.

Гён-Хви схватил Гон-Вона за талию, схватил его и оттолкнул.

Внутренняя часть была настолько узкой, что он не был готов принять этого человека. Тем временем, я смеялся, когда увидел его неловкое появление, чтобы раскрыть свое существование.

"Вы спровоцировали это. Не важно, как сильно вы любите собаку, иногда телесное наказание необходимо для непослушной собаки. " Я просто хочу, чтобы ты знал и принял свою ситуацию, как все остальные".

Глаза Гюн-хви всё ещё пугали. Он говорил так, как будто настойчиво уговаривал Геонвона, который, в отличие от своих подчинённых, лежал неподвижен, словно мертвец.

Я  хотел что-то сказать по поводу этих слов, но ничего не мог сделать, потому что был подавлен. Он просто зубы сжал и с  унылым  лицом  смотрел в землю, следя за своими движениями.

Я так ненавидел себя, что не мог даже сопротивляться или делать что-либо, и моё желание умереть стало еще сильнее.

Но ещё более унизительным было то, что я  в какой-то момент задыхался от движения мужчины. Противоречивые ощущения раздробили мне голову.

Это было так ужасно, что удовольствие смешалось с болью, отчаянием и стыдом, которые он причинял.

Когда Кён Хви поймал меня, застрявшего в этой эмоциях и не зная, что делать, я хотел умереть еще больше. Мне казалось, что я задыхаюсь от его желания и крика моего имени.

"Джей Джей... стоп, остановись, убей меня, убей меня..."

Хотя он не пролил слез, его плачевный голос наполнил комнату вместе с его взволнованным дыханием. Каждый раз, когда Гон-хоун выглядел вот так, и его слова выходили наружу, Кён-хви двигался, как если бы он сломал его тело. Благодаря этому, звуки и стоны твёрдых костей Геонвона, разбивающихся в мясо, можно было четко слышать в комнате. Гён Хви совершал одно за другим преступление, как будто наказывал и ругал Чон Ъон.

Геонвон был так ошеломлён, что он просто вздыхал и время от времени боролся.

Его тело и разум, полные насилия, были доставлены к ногам императора.

Гён Хви, увидев, что Чон стал немного спокойнее, сдвинулся без колебаний и повернул свое тело на него.

Видеть его отражение между полуоткрытыми глазами Гунвона было полно восторга.

Когда я увидел эту полусознательную фигуру, моё горячее сердце остыло. И разум Гён Хви, который на мгновение был затуманен, захватил его инстинкты.

Только тогда Кён Хви понял, что что-то не так.

В это время тело Геонвона, которое он держал, стало слабаком и всё больше дезориентировалось. Гён Хви посмотрел ему в глаза и несколько раз произнёс имя Чон.

Затем он вышел, надел одежду и встал. Гюнвон беспомощно сбежал с рук и упал на землю.

Его неkempt волосы и одежда все еще выглядели эротично, но он потерял половину своей головы в какой-то момент, так что было бы не удивительно, если он умер немедленно.

"Тээ, приведи Тээ!"

По словам императора, подошли те дворяне, которые ждали. Все стыдились этого убогого зрелища. Однако, так как я думал, что это может случиться хотя бы раз, я не пытался разобраться в окружении.

"В чём дело?"

"В состоянии, когда энергия слаба и тело слабое... ... "Если вы сделаете что-нибудь жесткое, я использую иглу и пропишу лекарство, так что не переживайте".

Кён Хви вздохнул с облегчением, услышав слова Тхэ Хи.

"Это никогда не должно протекать".

"Да, Ваше Величество. "Как вы думаете, это возможно?"

Гён-хви еще раз посмотрел на Чон-хона. Затем он протянул руку и попытался гладить его по волосам, но остановился и снова опустил руку.

. Он все еще хотел его, и у него было желание получить его до такой степени, что он потерял рассудок. В конце концов, его потеря разума и отсутствие самоконтроля снова разрушили его...

Хотя он сожалел об этом, ничего не изменилось и отношения были разрушены с самого начала. Народы Ян, как и народы Инь, редко испытывают периоды радости, но этого не было, так что другого оправдания не было.

"В любом случае, можно ли потерять разум независимо от периода радости?"

", что... ... ."

Тхэ Ви выглядел смущённым

— Это редкость для людей с энергией Ян, — произнёс Тай‑и осторожно, — но всё зависит от момента. Если вы расскажете подробнее о своих симптомах Со‑сину…

Когда Тай‑и замялся, не зная, как продолжить, Гён‑хви тяжело вздохнул и прервал его:

— Довольно. Я сказал это бездумно — не обращай внимания.

Он поднялся. Все придворные вокруг синхронно двинулись, как одна тень, следуя за каждым движением императора.

Гён‑хви бросил последний взгляд на лицо Гён‑уна и произнёс:

— Позаботьтесь о нём как следует.

---

— Мастер!

Когда Гён‑ун очнулся, один из евнухов, ухаживавших за ним, воскликнул и разрыдался.

С тех пор как его заточили в Верхнем дворце, прислуга там менялась так часто, что он уже не запоминал имён. Но в последнее время, после угроз казни, рядом с ним оставались одни и те же люди.

— Мастер!

Перед ним стоял Мок‑ан — юноша, который всегда относился к нему с почтением и преданностью.

Он как‑то рассказывал, что в детстве многому научился у старшего евнуха Бо‑ка и благодаря этому попал на службу в Дворцовое управление. Среди прочих он выглядел особенно молодым — говорил, что ему недавно исполнилось восемнадцать.

Когда Гён‑ун впервые услышал это, он испытал лёгкое тепло, но не позволил себе довериться. Слишком уж хорошо он знал, что доверие — роскошь. После пережитого предательства он держал дистанцию.

И всё же, когда он видел, как этот мальчик заботливо обращается с ним, в груди что‑то сжималось. Может, потому что Мок‑ан был ещё почти ребёнком, только начавшим службу в резиденции Его Высочества и случайно отправленным именно сюда, — в этот тоскливый, глухой дворец.

Сердце человеческое — коварная вещь. Стоит проявить малую доброту — и воздвигнутая стена может дрогнуть.

— Подними меня, — тихо сказал Гён‑ун, нахмурившись.

Мальчик поспешно вытер слёзы рукавом и помог ему приподняться.

Гён‑ун напряг все мышцы, даже те, что обычно не использовал, и так сильно нервничал, что всё тело будто оглушило. На мгновение воспоминания о недавних событиях всплыли в его голове, и он невольно цокнул языком.

— Я тот, кто хочет плакать, так почему плачешь ты? — сказал он почти шутливо, но с горечью.

— Прости, мастер, — тихо пробормотал Мок‑ан, положив под спину подушку, всхлипывая.

Гён‑ун посмотрел на него с раздражением, но голос его был осторожным:

— Ты в порядке? Тай‑и тоже бегал туда‑сюда.

— Всё в порядке, — с трудом улыбнулся Гён‑ун. — Разве я не родился с несчастливой судьбой? Человеку, которому суждено умереть, не дано умереть, поэтому он оказывается в такой жалкой ситуации.

Мок‑ан сжал сердце, наблюдая за его истощённым видом.

— Как ты можешь так говорить? — неуверенно спросил он.

— Разве это не так? — Гён‑ун нахмурился и сделал паузу, словно даже сам не понимал, зачем сказал это.

Мок‑ан молча прижал губы, набрал воды и осторожно помог ему напиться.

— Мне нужно обнять тебя.

— Да? — тихо ответил Гён‑ун. — Да, мастер.

И в этот момент Гён‑ун вдруг схватился за голову и осел на пол.

— Мастер! Мастер! — вскрикнул Мок‑ан, перепуганный. Он крикнул Тай‑и, и слуги, услышав шум, поспешили в комнату.

Не все во дворце знали о Гён‑уне, но в любом случае его считали человеком с тяжким грехом. Тем не менее император любил его настолько, что скрывал его проступки и не показывал их окружающим. Сердце императора было сосредоточено на нём, больше, чем на других наложницах, и поэтому неудивительно, что он проявлял к нему особый интерес.

Как только Гён‑хви узнал, что Гён‑ун потерял сознание, он оставил все дела и бросился к нему. Казалось, он готов в любую минуту броситься на любого, кто встанет у него на пути.

Гён‑хви обнимал его, давал лечебные травы и, когда появлялась возможность, приходил посмотреть на его лицо.

Хотя поверхностные раны заживали, глубокие раны в душе Гён‑уна заживали с трудом, и он всё ещё не проявлял признаков пробуждения.

В какой‑то момент императрице‑вдове, казалось, не понравился вид императора, и она отдала приказ выбрать наложницу по своему усмотрению.

Возможно, из‑за спешки уже через четыре дня во дворец доставили — одну прекрасную женщину, двух мудрецов и пятерых из рода Борим.

Как только императрица‑вдова отдала приказ, министры поспешили предложить своих детей‑инь, надеясь снискать благосклонность императора.

Однако, даже когда появлялась новая наложница, ничего не менялось.

Императору было не до них — он не находил времени даже взглянуть на своих новых женщин.

Единственное, что занимало его мысли, был Гён‑ун.

Он не приходил в себя, и эта неподвижность тревожила Гён‑хви всё сильнее. Чем дольше тот не открывал глаза, тем крепче император держался за него.

Тем временем наложницы, включая саму императрицу, лишь наблюдали за происходящим — за новыми женщинами, за суетой во дворце и за тем, как император неотступно дежурил в Верхнем дворце.

— Его Величество всё ещё там, в Верхнем дворце? — спросила одна из женщин.

— Да, — ответили шёпотом. — Я тайком расспросила Тай‑и. Говорят, Его Величество даже заставил лекаря остаться там и проверять его каждый день. Говорят, он использует самые редкие травы, лишь бы помочь ему очнуться и обрести ясность.

Докби, услышав это, раздражённо нахмурилась.

Маленький принц, испуганный выражением её лица, тихо застонал, и она взяла ребёнка на руки, шепча:

— Не понимаю, как Его Величество может скрывать такой позор.

— Но всё же… разве тебе не должно быть радостно, что ты не оказалась в положении преступницы? — осторожно спросила её подруга Хонхва.

Докби тяжело вздохнула:

— Какая разница, инь ты или ян? При покойном императоре были только женщины, но нынешний… — она усмехнулась безрадостно. — Он обнимает и мужчин, и женщин одинаково. Так ведь и я родила принца.

— Но ведь Его Величество справедлив, — возразила Хонхва. — Он добр к тебе и ко всем своим детям… и к самому принцу относится с заботой.

Докби передала ребёнка няне, сама села и сказала:

— Вот это и тревожит меня больше всего. Разве не видно, что он особым образом выделяет одного?

Даже если сейчас тот заключён под стражу — что будет, если он вдруг станет главной наложницей?

Хонхва испуганно ахнула:

— Неужели ты серьёзно так думаешь? Он же преступник! Если так случится, разве императрица‑вдова станет это терпеть?

Докби горько улыбнулась:

— Ты просто не знаешь Его Величество.

Задумайся: как он взошёл на трон?

Даже если он был рождён в стороне и всего лишь носил королевскую кровь — разве этого одного достаточно, чтобы подчинить себе весь двор и заставить всех склониться?

— Его Величество ужасен. — тихо сказала Докби. — Если он решит что‑то сделать, императрица‑вдова ничего не сможет с этим поделать.

Докби вздохнула, будто испытывая неудобство.

— Тогда продолжай знакомство с Верхним дворцом. И с теми, кто новенький для императрицы‑вдовы.

— Да, мама, — ответила Хонхва.

Докби бессильно щёлкнула пальцами и слегка покусала всех взглядом. Почему-то её слова оставили неприятное ощущение.

— Хонхва, мне нужно идти к императрице. — Она встала. — Вспоминая, понимаю, что сегодня ты даже не вручила мне свадебного подарка.

Она пошла к императрице, чувствуя, что встреча слегка успокоит её.

Императрица была на четыре года старше императора. Красота её оставалась несомненной, но детей она не родила. Несмотря на успешное зачатие, после выкидыша больше не могла иметь детей.

По натуре тихая и застенчивая, она проводила дни и ночи за книгами, словно пожилой человек, погружённый в учёбу. После потери ребёнка её состояние ухудшилось, и императрица‑вдова часто цокала языком, утверждая, что именно поэтому она не может завоевать сердце императора. Но император всегда проявлял к ней уважение и заботу.

— Мама‑императрица, я пришла к вам как новая наложница. — Докби поклонилась. — Как прошёл ваш день сегодня?

Как только Докби оказалась в покоях императрицы, она поклонилась и обратила взгляд на королеву Су, которая держала рядом чай. Когда императрица приказала ей встать, Докби выпрямилась, села и заговорила:

— Я не знала, что здесь есть место для проживания и еда.

Докби заговорила с императрицей, но Сукби перебила её:

— Я не пришла в место, куда не следовало, разве не моя обязанность, как наложницы, служить вашей Величественной Матери?

Докби улыбнулась и ответила:

— Ну, раз ребёнка успокоить не нужно, было бы хорошо, если бы мы могли поболтать, когда появится время.

Выражение королевы Су слегка похолодело. Докби умела задевать больные места и говорить то, что другим казалось резким, и это снова проявилось.

В последнее время у императрицы‑вдовы усиливалось чувство тревоги. Хотя она и была императрицей, в руках других людей находился принц, за ним ухаживали, а у неё самой до сих пор не было ребёнка.

К тому же, в отличие от Докби и Хёнби, Сукби тоже была женщиной, а значит, вероятность родить ребёнка у неё была выше, чем у наложницы‑иноземки.

Однако с телом всё было в порядке. Она каждый месяц строго принимала далгёри, и врач уверял, что беспокоиться не о чем — она была физически здорова, а также ежедневно пила отвар, который, как говорили, способствовал зачатию.

Тем не менее, до того как войти во дворец, она думала, что император больше всего озабочен её положением. Но теперь, с мужчиной, заключённым в Верхнем дворце, ситуация изменилась, и она не могла не чувствовать раздражения.

— В любом случае, мама, — сказала Докби. — Я слышала, что пришли новые люди. Вы с ними уже поприветствовались?

Докби с тревогой посмотрела на Сукби и обратилась к императрице:

— Ах… я только недавно вошла во дворец, думаю, мне нужно время, чтобы привыкнуть…

— Мама, если так, тебя легко заметят.

Императрица снова закатила глаза на слова Докби. Сукби вмешалась:

— Пожалуйста, проявите достоинство, Мама‑императрица. Если вам неудобно, Синчхоп останется рядом.

— Тогда, может, будет разумно присоединиться к ним и поздороваться. В любом случае я часто их вижу.

Глаза императрицы‑вдовы заблестели при этих словах. Она не игнорировала предложение императрицы, но в то же время ей было любопытно.

Это любопытство было вызвано мыслью: вдруг среди них есть ребёнок, который сможет её превзойти, ребёнок, на которого можно будет воздействовать, или ребёнок, который способен изменить сердце императора.

— Кстати, мама, — внезапно сменила тему Докби, — вы когда-нибудь слышали о Верхнем дворце?

Докби неожиданно отвела разговор в сторону:

— Ну… о дворце мало что известно, но Его Величество его ценит.

— Не знаю, как он завоевал расположение Его Величества, будучи всего лишь «овечкой», — заметила Сукби, — но разве это не дерзко для того, кто связан с принцессой Ёнхва?

На слова Докби Сукби кивнула и поддержала разговор.

— Это имеет смысл. Как можно родиться «овечкой»… Хотя я и тронула искреннее сердце Его Величества, мне по-настоящему стыдно. Надеюсь, что в ближайшем будущем Его Величество не даст даже наложницы.

Когда прозвучали эти резкие слова, императрица слегка нахмурилась и сказала:

— Как ты можешь такое говорить перед дворцом? Будь осторожна со своими словами.

В ответ обе женщины слегка склонили головы и извинились. Однако Сукби вскоре снова затронула тему «удачи».

— Слушай, мама, — сказала она. — Возможно, тебе стоит знать больше. Разве это не будет большой проблемой, если правление Его Величества окажется под угрозой из-за его вины? К тому же мы уже получили Святое Сердце Его Величества, а те, кто только что вошли во дворец, даже не получают внимания.

Реакция императрицы Докби была сдержанной, она молча слушала Сукби, а затем добавила, обращаясь к императрице:

— Слухи внутри и за пределами дворца гласят, что Его Величество увлечён грехом. Все шепчут об этом, но мы не можем вечно закрывать глаза. Недостаточно быть овечкой — быть грешником крайне постыдно.

Императрица была так же раздражена и обеспокоена, но что бы ни говорили, она ничего не могла изменить. Если император решил закрыть двери Верхнего дворца, никто не мог противостоять его воле. Ни министры, ни императрица не имели возможности вмешаться.

Оставалось лишь молчать, закрывать глаза и делать вид, что ничего не замечаешь. Возможно, это было лучшее решение. Работа дворца Вэй выполняется в пределах дворца Вэй, а прочие дела Императорского дворца ведутся в его пределах.

— Надо быть готовой к неожиданностям, мама.

Императрица глубоко вздохнула. По какой‑то причине горло у неё жгло, и она собиралась сделать глоток чая.

В это время осторожно вошла Хонхва и быстро прошептала что-то на ухо Докби. Услышав новость, Докби невольно вздохнула.

— Что происходит, Докби?

— Говорят, что мама, грешница из Верхнего дворца, пробудилась.

Страница книги Дворец Вэй в интернете

Table of Contents

Глава 1 Владыка трона

Глава 2. Позорный

О книге