Книга 1 - Разные пути

Глава 1 - Этот достопочтенный умер

ТОМ I. «Разными дорогами»

殊途 shūtú шуту — разные пути (дороги); [идти] разными дорогами.

Идиома: 殊途同归 shūtú tóngguī шуту тунгуй «разными дорогами к одной цели» — к одной цели можно прийти разными дорогами; вместе идти к одному, но разными дорогами.

Глава 1. Этот достопочтенный[1] умер

[1] 本座 běnzuò бэньцзо «этот/Я/основа/корень/начало трона/высокого места/сидения/созвездия» — этот достопочтенный/почтенный государь («мое превосходительство»/«мое величество»). В древнем Китае было принято, чтобы правители говорили о себе в третьем лице.

В то время, когда Мо Жань еще не стал императором, люди часто обзывали его собакой. Жители деревни называли мелкой шавкой, а двоюродный брат — дворняжкой. Но cамой безжалостной была мамка, что кличила его не иначе, как «сукин сын».

Конечно, некоторые собачьи черты даже играли ему на руку. Взять к примеру его многочисленные интрижки. Когда дело касалось плотских утех, Мо Жань вел себя как похотливый кобель, и часто похвала его неутомимости в постели больше походила на брань. Он как никто мог ласковыми словами вынуть из человека душу и одновременно с этим своим неутомимым оружием выбить дух из тела[2]. Однако стоило ему покинуть приютившую его постель, как этот бродячий пес тут же бежал хвастаться своим достоинством перед кем-то еще. Во всех окрестных борделях было известно, что ненасытный в постели Мо Вэйюй, обладая выдающимся во всех отношениях инструментом, был способен доставить своим любовникам невообразимое удовольствие, вытрахав из них всю душу и лишив всех жизненных сил. Так что можно сказать, люди были не совсем уж не правы, когда говорили, что Мо Жань и правда похож на виляющего хвостом[3] глупого пса.

[2] 身下凶器 shēnxià xiōngqì шэнься сюнци «смертельное оружие ниже пояса» — большой мужской половой орган. От переводчиков: автор сразу дает понять, что член Мо Жаня уже в отрочестве был сюнци (орудие убийства).

[3] 摇头摆尾 yáotóu bǎiwěi яотоу байвэй «кивать головой и вилять хвостом» — не находить себе места от радости и самодовольства; подлизываться, канючить, заискивать. От переводчиков: в китайской культуре сравнение с собакой — это не комплимент.

Только когда он стал императором мира совершенствования, это прозвище исчезло, словно и не было его.

Однажды из маленькой школы, расположенной на дальних рубежах его империи, ему прислали в дар маленького щенка. Этот забавный пес, который своим пепельно-серым окрасом напоминал волка, имел на лбу приметную метку в виде трех сплетенных языков пламени, однако во всем остальном был самым обычным: круглым, как арбуз, и таким глупым, что казалось, у него вместо головы тыква. Возомнив себя важной персоной, этот меховой шар сломя голову влетел в тронный зал и попытался вскарабкаться по огромной лестнице наверх, чтобы разглядеть сидящего на самой вершине человека. Но его пухлые маленькие лапы были слишком короткими, поэтому все попытки щенка взобраться по лестнице заканчивались неудачей.

Мо Жань долго наблюдал за бесплодными усилиями этого упрямого комка шерсти, а потом вдруг рассмеялся и тихо сказал: «Сукин ты сын».

Маленький щенок вскоре вырос в большую собаку, затем состарился и в конечном итоге издох.

Мо Жань не успел и глазом моргнуть, а тридцать два года его жизни, наполненные взлетами и падениями, славой и позором, страстями и блудом, пролетели как один миг.

Он понял, что пресытился и устал от жизни, ему было скучно и одиноко. С каждым годом рядом с ним оставалось все меньше знакомых лиц, и пришло время, когда даже Тройное Пламя[4] закончил свою собачью жизнь и отправился на небеса. В тот день Мо Жань решил, что пора и ему подвести итог.

[4] 连三把火 liánsānbǎhuǒ ляньсаньбахо — «несущий тройное пламя».

Император неторопливо отщипывал от лежащей на блюде виноградной грозди по ягодке и неспешно снимал мягкую фиолетовую кожицу с каждой виноградинки. Он обнажал сочную мякоть такими же выверенными и ловкими движениями, какими изнывающие от скуки и лености князья древности сдергивали одежды со своих многочисленных наложниц.

Полупрозрачная изумрудно-зеленая мякоть слабо подрагивала на кончиках его пальцев, истекая сладким соком, цвет которого рождал воспоминания о крыльях диких гусей в лучах закатного солнца и увядающих цветах яблони по весне.

Пожалуй, этот сок был похож на засыхающую кровь, такую же липкую и грязную.

Проглотив порядком поднадоевшую сладость, Мо Жань принялся внимательно изучать свои пальцы из-под томно полуприкрытых век.

В этот момент он решил, что его время пришло.

Ему тоже пора отправляться в Ад.

Мо Жань, в отрочестве нареченный Вэйюем[5]. Первый правитель мира совершенствования.

[5] 字 zì цзы «второе имя», в отличие от 名 míng мин «первого имени», что дается три месяца спустя после рождения, присваивается по достижении совершеннолетия/брачного возраста (15 -20 лет):

墨 мо — чернила/тушь; сажа; грязь; черный, мрачный, порочный; 燃 жань — жечь, поджигать, пепел; 微雨 вэйюй — моросящий дождь; 墨 mò мо имеет произношение схожее с 魔 mó мо — злой дух, демон.

墨燃 Mò Rán Мо Жань «сжигая грязь/порок/мрак», «черный пепел», «горящие чернила».

墨微雨 Mò Wēiyǔ Мо Вэйюй «грязный/черный/непроглядный моросящий дождь».

Достичь такого положения и усидеть на троне было задачей не из легких. Тут нужно было не только быть непревзойденным заклинателем, но и наглецом, полностью игнорирующим мнение и желания других людей.

В прежние времена десять самых влиятельных духовных школ постоянно боролись за влияние, однако в целом в мире сохранялось равновесие, так как ни один из этих кланов не обладал достаточной силой, чтобы утвердиться как безусловный лидер. Кроме того, господа, руководившие этими школами, были образованными людьми, с детства блистающими выдающимися талантами. Может, глубоко в душе они и сами были не прочь получить титул правителя, однако ничего не предпринимали, опасаясь кисти летописца, которая могла одним росчерком на века покрыть их имя позором.

Вот только Мо Жань был другим.

На самом деле он всегда был босяком и негодяем.

Поэтому все, на что не осмеливались другие, он делал без сожалений и стыда. Пить самые лучшие вина, жениться на самой красивой женщине, подмять под себя все духовные школы, присвоив самому себе имя «Наступающий на бессмертных Государь[6]», а потом и вовсе провозгласить себя императором мира людей.

[6] 踏仙君 Tàxiān Jūn Тасянь-Цзюнь «государь, наступающий на бессмертных».

Дословно 君 jūn цзюнь — это не император, а государь, правитель, владетельный князь (самый влиятельный среди других князей /глав школ); титул «император» Мо Вэйюй взял уже после того, как получил «царственное» имя.

Все преклонили колени и пали ниц перед ним.

А тех, кто не пожелал склониться, он безжалостно уничтожил. В годы его правления в мире совершенствования кровь лилась рекой, людской печали и скорби не было конца. Не счесть убитых им в то время благородных людей и борцов за справедливость, ведь даже самая прославленная из десяти великих духовных школ — Духовная школа Жуфэн[7] — была практически полностью истреблена.

[7] 儒风门 rúfēng mén жуфэн мэнь — Духовная школа «Нравы ученых людей».

Впоследствии даже наставник, давший ему образование, не смог избежать лап чудовища, в которое превратился Мо Жань. После того, как он потерпел поражение в схватке с Мо Вэйюем, учитель был заточен некогда самым любимым учеником где-то в глубинах его дворца, и с тех пор судьба и местонахождение этого человека оставались тайной.

Земли смертного мира затянуло дымом и смрадом.

Собачий Император[8] Мо Жань не читал святые писания, не признавал никаких ограничений и плевать хотел на правила и устои, поэтому весь период его царствования был ознаменован самыми абсурдными событиями[9]. Взять хотя бы выбранные им для своего царствования девизы[10].

[8] Здесь Мо Жаня уже называют не государем (цзюнем), а императором 皇帝 [huángdì хуанди], хотя и собачьим.

[9] В древнем Китае люди верили, что император — это божественный наместник на земле. Если император не следует воле Небес и ведет неправедную жизнь, на подвластные ему земли обрушатся бедствия: засухи, наводнения, пожары и т.д.

[10] 年号 niánhào няньхао — девиз правления. Восходя на престол, император принимал девиз (обычно из двух иероглифов), обозначающий некоторый благой принцип, которому он будет следовать. Девиз использовался как средство летосчисления; год вступления монарха на престол считается первым годом эры, название которой совпадало с девизом.

Так, он решил, что первые три года его царствования пройдут под девизом «Ван Ба[11]», который пришел ему в голову во время кормления рыбок в пруду.

[11] 王八 wángba «ванба» и «ван ба» при одном звучании имеют разное значение: «ванба» — черепаха, ублюдок, сутенер; отправлять на тот свет; но по отдельности: «ван» — «царствование», а «ба» — «восемь», т.е. «ван ба» можно перевести, как «царствование восьмерки». «Восемь» читается как ‘ба’ c приглушенным звуком ‘б’ и очень похоже по звучанию на слово «богатство» (читается как ‘фа’), поэтому цифра 8 в китайской культуре ассоциируется с процветанием и богатством.

Китайский язык — это тоновый язык, и поэтому два для нас практически одинаково звучащие слова для китайца читаются и пишутся по-разному. Кому интересно, вбейте в поисковик «тоны китайского языка».

Второй трехлетний срок он именовал «Гуа[12]», когда как-то летним погожим днем услышал кваканье лягушек во дворе и решил, что это не иначе как божье провидение, которое он не имеет права игнорировать.

[12] 呱 gū гуа — звукоподражание кваканью; созвучных слов очень много, но по логике «ванба» в этот раз он имел в виду 古 gǔ — стойкий, не подверженный влиянию времени, долговечный.

После этого люди образованные решили, что ничего ужаснее, чем «Ванба» и «Гуа», уже не придумать, но, как оказалось, они просто плохо знали Мо Вэйюя.

Когда начался третий срок правления Мо Вэйюя, в мире стало неспокойно. От тирании Наступающего на бессмертных Императора страдали все праведные люди, будь то заклинатели, даосы или последователи учения Будды, и теперь все чаще в его империи вспыхивали восстания.

Поэтому в этот раз Мо Жань очень серьезно подошел к вопросу выбора нового девиза для правления. Он думал целую вечность, перебрал бесчисленное количество вариантов и в результате все же придумал девиз, потрясший небо и землю — «Цзиба[13]».

[13] 戟罢 jǐ bà цзиба «прекратите раздражать», где «цзи» — алебарда, тыкать, раздражать, а «ба» — прекратить, закончить.

Однако сленговое значение «цзиба» — член/пенис/хуй, т.е. Мо Жань просто пригрозил всем своим впечатляющим «сюнци».

В целом заложенный в девиз призыв «прекратить беспорядки» был бы неплох, если бы его звучание не было таким смущающим.

Особенно сконфуженным оказался простой народ, который не знал грамоты и мог ориентироваться только на слух...

Допустим, первый год правления назывался однолетний Цзиба, второй — двухлетний Цзиба, а третий год — трехлетний Цзиба[14]… Что за хуйня круглый год?!

[14] Название годов эпохи Цзиба звучит как исчисление возраста какого-то члена/хера.

Также помимо скабрезного «цзиба»-«члена» использован иероглиф 年 nián нянь «год», который имеет такое же звучание, как 黏 nián нянь — клеиться, липнуть, домогаться.

Были те, кто за закрытыми дверями бранил императора на чем свет стоит: «Скажу прямо, это полный абсурд! Как можно было выбрать такое сочетание для названия эпохи? Чтобы узнать у мужчины его возраст, приходится спрашивать, насколько стар его хер! Теперь столетний старец сразу же может кричать, что он Хер Века!»

С трудом пережив «Цзиба», люди в ужасе ожидали, какой же девиз император придумает для своего четвертого трехлетнего срока царствования. Однако на сей раз у Мо Жаня не было времени и желания придумывать новое название, потому что в первый год четвертой эпохи его правления медленно зреющее недовольство в массах вылилось в полноценный бунт. Годами терпевшие несправедливость совершенствующиеся всех кланов наконец заключили союз и, объединившись в огромную армию, выступили в поход, надеясь вынудить Мо Вэйюя отречься от престола.

Миру совершенствования не нужен был император.

В особенности такой тиран.

После нескольких месяцев кровопролитного похода повстанческая армия наконец достигла Пика Сышэн и остановилась у подножья горы. Резиденция императора была построена на вершине Шучжун[15], самой высокой и неприступной горе, круглый год скрытой за облаками и туманами.

[15] 蜀中 shǔzhōng шучжун — «единственная сердцевина».

Стрела была уже на тетиве, и оставалось только одним выстрелом сбить тирана с трона. Но решающая атака могла привести к большим потерям, а кто мог сказать, как поведут себя былые союзники, когда исчезнет объединивший их общий враг. У каждого были свои идеи по поводу нового устройства мира, поэтому каждый клан старался сберечь своих людей и ресурсы, которые еще пригодятся, когда придет время делить власть. По этой причине никто не хотел брать на себя ответственность и вставать во главе армии, чтобы начать штурм горы.

Кроме того, люди боялись, что в последний момент коварный тиран обрушится на их головы и, обнажив свои внушающие страх белые клыки, оторвет головы и выпотрошит тела тех, кто посмел покуситься на его положение.

Во время обсуждения дальнейшего плана действий кто-то из глав восстания, пряча глаза, сказал:

— Способности Мо Вэйюя впечатляют, он жесток и коварен. Нам следует быть осторожными и не идти у него на поводу, атакуя эту гору.

Предводители повстанческой армии согласно закивали.

Но тут вперед вышел молодой мужчина, лицо которого можно было назвать красивым, но слишком уж надменным. Он носил серебряные латы поверх синих одежд, на поясном ремне красовалась пряжка в виде головы льва, длинные волосы были собраны в высокий хвост изысканной серебряной заколкой.

С искаженным неконтролируемой яростью лицом он вклинился в разговор:

— Мы все наконец-то добрались до этой горы, а теперь вы стоите тут и нудите, что боитесь подниматься? Ждете, пока Мо Вэйюй сам спустится к вам? Вот уж действительно, собралась толпа трусливых отбросов!

Стоило ему произнести эти слова, как толпа вокруг него взорвалась возмущенными криками:

— Господин Сюэ, не стоит быть таким категоричным! Зачем сразу обвинять людей в трусости? Всем известно: если на войне стремишься к победе — проявляй осторожность. Если сейчас мы пойдем напролом и у нас ничего не выйдет, кто возьмет на себя ответственность за случившееся?

Тут же кто-то из толпы язвительно подхватил:

— Хе-хе, господин Сюэ — Любимец Небес, а мы люди простые. Раз уж родившийся под счастливой звездой герой не может ждать и так желает поскорее скрестить оружие с императором, то пусть первым поднимется на гору. А мы накроем столы у подножия, чтобы приветствовать его, когда он спустится с головой Мо Вэйюя в руках. Думаю, отличная идея!

Собравшиеся встретили это предложение одобрительным гулом. Только старый буддийский монах выступил вперед, преграждая путь мужчине, собравшемуся в одиночку подняться на гору. Со смиренным выражением на несущем печать благородства лице он попытался умерить его прыть:

— Господин Сюэ, прошу, выслушайте меня. Все знают о вашей личной вражде с Мо Вэйюем. Однако сейчас куда важнее добиться добровольного отречения императора от престола. Ради всех нас вы не должны действовать так импульсивно!

Находящегося сейчас в центре внимания «господина Сюэ» на самом деле звали Сюэ Мэн[16]. Десять лет назад, во времена юности, за выдающийся врожденный талант люди превозносили и восхваляли его, называя Любимцем Небес. Однако те времена давно миновали. Жизнь спустила его с небес на землю, и дошло до того, что люди просто высмеивали его за желание подняться на гору и снова встретиться с Мо Жанем.

[16] 薛蒙 Xuē Méng Сюэ Мэн: «незрелая полынь», где «сюэ» — полынь, а «мэн» — невежественный/юный/скрытый тьмой.

Лицо Сюэ Мэна исказила злая гримаса, губы затряслись, но, взяв себя в руки, он все же спросил:

— Тогда, в конце концов, сколько еще вы все собираетесь ждать?

— По крайней мере до тех пор, пока не сможем трезво оценить ситуацию.

— Правильно, а вдруг Мо Вэйюй подготовил ловушку для нас?

В надежде сгладить острые углы монах попытался примирить стороны:

— Благодетель Сюэ, не надо спешить. Мы уже добрались до подножья, и теперь стоит проявить осторожность. В любом случае Дворец императора уже в осаде и ему некуда деваться с этой горы. Теперь он стрела на излете и вряд ли сможет выкрутиться. Так стоит ли поступать опрометчиво и бросаться в бой, не проработав стратегию, только ради того, чтобы сделать все быстрее? Сегодня здесь собралось так много представителей знатных и могущественных фамилий, и даже случайная ошибка может погубить их всех. И кто тогда за это ответит?

Сюэ Мэн вдруг вспылил:

— Кто ответит? В таком случае я тоже спрошу у всех вас: а кто ответит за жизнь моего наставника? Мо Жань держит моего учителя в заточении уже десять лет! Целых десять лет! Прямо сейчас учитель заключен на той горе, а вы предлагаете мне подождать?

Когда Сюэ Мэн упомянул своего наставника, многие люди в толпе опустили головы, кто-то даже покраснел от стыда, некоторые вертели головой и прятали взгляд, бормоча оправдания себе под нос.

— Десять лет назад, когда Мо Жань назвался Тасянь-Цзюнем, он уничтожил всю Духовную школу Жуфэн и сровнял с землей все семьдесят два их города. Позже, провозгласив себя императором, он вознамерился уничтожить и остальные девять духовных школ. В конце концов, кто тогда дважды смог остановить его? Если бы мой учитель не поставил на кон свою жизнь, чтобы спасти вас, были бы вы все сейчас живы? Могли бы как ни в чем не бывало стоять тут и говорить со мной?

В воцарившейся после этих слов тишине кто-то тихо кашлянул и сказал:

— Не гневайтесь так, господин Сюэ. То, что случилось тогда с образцовым наставником[17] Чу… нам всем очень совестно вспоминать о том деле, и мы, несомненно, благодарны ему. Однако вы сами сказали, что он находится в заточении уже десять лет. И если уж он многие годы ждет освобождения… задержка в пару дней уже роли не играет, не правда ли?

[17] 宗师 zōngshī цзунши — основоположник [учения]; образцовый/уважаемый наставник/мастер; высокий авторитет; гуру.

— Не правда ли? Еб твою мать, да пошел ты со своей правдой!

Оскорбленный миротворец в шоке уставился на него:

— Почему вы ругаетесь?

— Почему я ругаюсь? Учитель пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти жизни людей, подобных вам… таких… таких… — на какое-то время у него перехватило горло. — Такие, как вы, этого не заслуживают.

После этих слов Сюэ Мэн быстро отвернулся и его плечи мелко затряслись от с трудом сдерживаемых рыданий.

— Мы же не отказываемся спасать образцового наставника Чу…

— Так и есть! Да! Конечно! Мы все помним о великодушии образцового наставника Чу. Мы не забыли, господин Сюэ! Напрасно вы оскорбляете нас, обвиняя в черной неблагодарности.

— Но, если посмотреть с другой стороны, разве Мо Жань не ученик образцового наставника Чу? — сказал кто-то почти шепотом. — Если ученик творит зло, разве его учитель также не должен нести ответственность за его проступки? Ведь не зря говорят, что учитель для ученика что второй отец, поэтому за пробелы в воспитании ребенка стоит винить того, кто не проявил должную строгость при его обучении. Так что прежде, чем обсуждать это дело и пенять нам, нужно еще разобраться, в чем корень всех бед.

Это звучало слишком жестоко, и тут же со всех сторон на говорившего посыпались упреки:

— Что за бред ты несешь! Следи за своим языком!

Доброжелательный монах между тем снова повернулся к Сюэ Мэну:

— Благодетель Сюэ, не принимайте близко к сердцу...

Сюэ Мэн тут же прервал его. Сверкая полными злости глазами, он отрезал:

— Как я могу не принимать это близко к сердцу? Вы здесь просто стоите и говорите гадости об Учителе! Моем Учителе! Я столько лет его не видел! Даже не знаю, жив ли он, в каких условиях провел все эти годы! Думаете, что я просто буду стоять тут и вести с вами пустые разговоры? Разве для этого я сюда пришел?! — У него то и дело перехватывало дыхание, а глаза налились кровью. — Неужели вы и правда ждете, что Мо Вэйюй сам спустится к вам и на коленях будет молить о пощаде?

— Благодетель Сюэ….

— В этом мире, кроме Учителя, у меня не осталось близких людей. — Сюэ Мэн резко освободил край своего одеяния, за который его пытался удержать старый монах, и, отвернувшись, хрипло сказал: — Можете не ходить, я сам пойду.

Бросив через плечо эту фразу, он обнажил меч и начал подъем на вершину горы.

Завывания холодного пронизывающего ветра были похожи на стенания тысяч покойников. Под покровом густого тумана как будто скрывались блуждающие среди деревьев демоны и неупокоенные души, которые что-то нашептывали и тяжко вздыхали.

Наконец Сюэ Мэн добрался до вершины и перед ним в ночи предстал последний оплот Мо Жаня. Огромный и величественный дворец выглядел мирно и спокойно, освещенный сиянием множества фонарей.

Недалеко от императорского дворца находилась Пагода Тунтянь, под которой Сюэ Мэн заметил три могильных холма. Подойдя ближе, он увидел, что одна из могил уже поросла травой. На надгробном камне криво, словно собачьим когтем, было нацарапано: «Добродетельная драгоценная вторая супруга[18], могила придворной дамы[19] Чу». А рядом красовалась надпись «Сваренная на пару без приправ[20] императрица».

[18] 贵妃 guìfēi гуйфэй — «драгоценная почтенная подруга/жена» государева супруга второго класса/наложница первого класса; вторая жена императора.

[19] 姬 jī цзи — придворная дама; знатная женщина; любовница, наложница.

[20] 清蒸皇后 qīngzhēng huánghòu цинчжэн хуанхоу «сваренная на пару без приправ [соевого соуса] императрица». 卿贞 qīng zhēn цинжэнь «добродетельная супруга».

Если читать не «двойками», а каждый символ по отдельности, то [清 qīng цин] — чистый сердцем/высоконравственный или омофон [卿 qīng цин]  — сановник, вельможа; дорогой, любимый (фамильярное обращение между мужем и женой). Вторым иероглифом 蒸 [чжэн], — можно предположить, что Мо Жань в очередной раз неправильно записал слово 正 [zhēng чжэн] — справедливый/принципиальный/честный, поэтому вместо «чистая сердцем и справедливая императрица» вышло «сваренная на пару императрица». Не исключено, конечно, что данная ошибка, как и в случае с названием эпох, могла быть допущена Мо Жанем специально и стала своего рода местью Учителю за «науку».

Напротив возвышался второй, совсем свежий, могильный холм. На надгробной плите было написано: «Могила зажаренной в масле императрицы[21], урожденной Сун».

[21] 皇后 huánghòu хуанхоу — императрица, первая супруга императора.

油爆皇后 yóubào huánghòu юбао хуанхоу — «зажаренная в масле императрица».

Следуя логике каламбуров Мо Жаня, разделяем первые два иероглифа и меняем второй на созвучный (как в «жаренной на пару») и получаем «понесшая ответственность за свои интриги императрица». 油 [yóu ю] — изворотливый, скользкий, интриган, а 爆 [bào бао] созвучно с 包 [bāo бао] — взять на себя полностью вину, нести полную ответственность.

— …

Если бы он столкнулся с подобной дурной шуткой десять лет назад, это абсурдное зрелище заставило бы Сюэ Мэна расхохотаться.

В то время они с Мо Жанем были учениками одного наставника и этот парень славился своими розыгрышами. Несмотря на то, что Сюэ Мэн терпеть его не мог и часто сам становился объектом его шуток, иногда Мо Жаню удавалось рассмешить даже его.

Вот и сейчас… эта варенная на пару наложница и жаренная в масле императрица… о чем это он? Какого черта? Должно быть, Мо Жань со своим «выдающимся» образованием и «литературным талантом» сам сочинил надписи на надгробиях своих жен в том же незабываемом стиле, что был использован при именовании эр «Ванба», «Гуа» и «Цзиба». Хотя чем он руководствовался, дав своим императрицам подобные посмертные имена, все равно было непонятно.

Сюэ Мэн перевел взгляд на третью могилу.

В темноте ночи ему удалось рассмотреть, что это просто вырытая яма, внутрь которой помещен открытый гроб. На надгробной плите, установленной рядом с могилой, ничего написано не было. Прямо в гробу стоял кувшин вина «Белые цветы груши», чашка с пельменями в остром красном бульоне[22] и пиалы с острыми закусками... Да это же любимая еда этого подлеца!

[22] 红油龙 hóngyóulóng хунъюлун «красное масло дракона», или «рука дракона» — пельмени-«ушки» в очень остром бульоне, основной ингредиент которого — острый перец.

Шокированный Сюэ Мэн замер от посетившей его сумасшедшей мысли. Неужели Мо Вэйюй не собирался сражаться с ним, заранее вырыл себе могилу и теперь просто ждет смерти?

Его прошиб холодный пот.

Невозможно.

Мо Жань никогда не сдавался и не знал усталости. Учитывая его характер, он должен был сражаться с повстанцами до конца. Так почему же теперь…

Последние десять лет Мо Жань находился в зените славы, на вершине власти и могущества. Что могло так повлиять на него, чтобы он совсем потерял волю к жизни?

Сюэ Мэн не мог понять, поэтому развернулся спиной к непроглядной темноте ночи и широкими шагами направился к ярко освещенному Дворцу Ушань[23].

[23] 巫山 wūshān ушань «горная колдунья» — место с беседкой, где князь Чу пережил во сне роман с феей горы Ушань, превращавшейся утром в облако, вечером — в дождь; обр. в знач.: место встречи любовников; любовное свидание.

Тем временем в тронном зале Дворца Ушань Мо Жань устало закрыл глаза. Лицо его было безжизненно-серым.

Догадка Сюэ Мэна оказалась верна: он на самом деле потерял желание жить и ту пустую могилу он выкопал для себя. За два часа до этого при помощи магии Мо Жань переместил всех слуг с горы, а сам принял яд. Из-за высокого уровня его совершенствования яд действовал на него намного медленнее, чем на обычного человека. Мучительно долго растекаясь по его телу, отрава постепенно проникала в каждый орган, разъедая внутренности и причиняя невыносимые страдания.

Со скрипом открылись двери.

У Мо Жаня уже не было сил, чтобы поднять голову, он мог лишь хрипло сказать:

— Сюэ Мэн, ты все-таки пришел?

Отражаясь в золотых плитах пола огромного зала, перед ним в самом деле стоял Сюэ Мэн. Собранные в хвост волосы чуть растрепались, легкие доспехи мерцали в свете свечей.

Ученики одного учителя снова встретились. Внешне Мо Жань не выказал никаких чувств. Он откинулся на сидении и, подперев щеку рукой, скрыл выражение глаз за завесой густых ресниц.

Часто люди описывали этого человека как отвратительного, ужасного демона о трех головах и шести руках. Однако от рождения Мо Жань был очень хорош собой. Высокая переносица с плавным изгибом, чувственные губы, приятные черты лица. Обладая природным магнетизмом, он с детства умел притягивать взгляды людей, легко располагая их к себе и втираясь в доверие.

Сюэ Мэну хватило одного взгляда на его лицо, чтобы понять: Мо Жань уже принял яд. В этот момент сам он не мог разобрать, что за чувства всколыхнулись в его груди. Еще сильнее сжав руку в кулак, Сюэ задал единственный вопрос:

— Где Учитель?

— Что?

Сюэ Мэн гневно зарычал:

— Я спросил тебя об Учителе! Твой, мой, наш учитель — где он?!

— А-а! — Мо Жань тихо хмыкнул. Наконец он медленно открыл свои угольно-черные глаза с фиолетовыми искорками в глубине зрачков. Казалось, прошли годы, прежде чем его взгляд сфокусировался на Сюэ Мэне.

— Если подумать, ведь с той твоей короткой встречи с Учителем у Дворца Тасюэ в горах Куньлунь прошло уже два года. — Мо Жань чуть заметно улыбнулся. — Сюэ Мэн, ты скучал по нему?

— Хватит болтать! Верни его мне!

Мо Жань спокойно встретил его яростный взгляд. Терпеливо снося пульсирующую боль в желудке, он язвительно ухмыльнулся и откинулся на спинку трона. Дурнота накатывала волнами вместе с ощущением, что его внутренности под воздействием яда превращаются в зловонное, кровавое месиво.

Подчеркнуто лениво растягивая слова, он ответил:

— Вернуть тебе? Что за бред! Пораскинь мозгами! Если я так сильно ненавидел Учителя, то разве мог позволить ему жить в этом мире?

— Ты!.. — Все краски в одно мгновение исчезли и с лица Сюэ Мэна. Широко открыв глаза, он попятился назад. — Невозможно… ты не мог… не мог...

— Не мог что? — усмехался Мо Жань. — Просветишь меня, с чего вдруг я не мог сделать это?

Голос Сюэ Мэна то и дело срывался и дрожал:

— Но, в конце концов, он же твой… ведь он твой наставник… Как можно было опуститься до такого?! — Запрокинув голову, Сюэ Мэн посмотрел на сидящего на троне Мо Жаня.

Небесами правит император Фуси, в подземном царстве — владыка Ада Яньло, в мире людей царствует Мо Вэйюй. Но для Сюэ Мэна Мо Жань, даже получив титул императора, совсем не изменился, и его отношение к нему осталось тем же.

Все тело Сюэ Мэна трясло от сдерживаемых рыданий, но злые слезы все равно катились по его щекам:

— Мо Вэйюй, ты все еще человек? Он же когда-то…

Мо Жань равнодушно посмотрел на него:

— Когда-то он что?

С дрожью в голосе Сюэ Мэн продолжил:

— Как он относился к тебе когда-то, кому, как не тебе, это знать…

На губах Мо Жаня появилась язвительная ухмылка:

— Должно быть, ты хочешь напомнить мне, как он не раз спускал с меня шкуру, прилюдно заставлял вставать на колени и признавать вину. А может, ты говоришь о том времени, когда ради тебя и горстки чужих людей он сражался со мной, снова и снова вставая на моем пути и вмешиваясь в мои великие замыслы?

Сюэ Мэн горестно покачал головой:

— На самом деле все не так, Мо Жань.

Эй, подумай хорошенько, оставь свою слепую ненависть. Обернись назад.

Когда-то он взялся обучить тебя духовным практикам и искусству боя на мечах, а после всегда защищал.

Когда-то он обучил тебя письму, стихосложению и каллиграфии.

Когда-то ради тебя он пытался научиться готовить пищу и поранил руку.

Когда-то он… днем и ночью ждал, когда ты вернешься... он единственный ждал тебя… всю ночь до рассвета...

В конце концов у Сюэ Мэна перехватило дыхание:

— Он… у него довольно тяжелый характер… иногда он слишком резок в словах, но даже я всегда знал, что он хорошо к тебе относился. Почему же ты… так жесток…

Слезы подступили к горлу, и Сюэ Мэн запрокинул голову, пытаясь остановить их. Он больше не мог говорить.

Пауза длилась довольно долго. Наконец до его ушей донесся тяжелый вздох и тихий шепот:

— Да, так и есть... Но, Сюэ Мэн, знаешь что? — голос Мо Жаня звучал очень устало. — Когда-то он погубил того единственного человека, которого я любил. Единственного из всех.

Между ними воцарилась мертвая тишина.

В желудке Мо Жаня в этот момент бушевало пламя преисподней, боль разрывала его органы на тысячи кусков, перетирая в мелкую пыль.

Художник: Dur__年

— Уже не важно, насколько хорошими или плохими были наши отношения учителя и ученика. Я положил его мертвое тело на горе Наньфэн в Павильоне Алого Лотоса. Учитель лежит там среди лотосов. Сохранился так хорошо, что кажется, он просто спит, — Мо Жань задержал дыхание, пытаясь сохранять спокойствие. Он сказал все эти слова с каменным выражением лица, но пальцы, вцепившиеся в подлокотник из сандалового дерева, побледнели до синевы. — Моя духовная сила все это время поддерживала его труп в нетленном состоянии. Если ты хочешь увидеть его, иди к нему сейчас, не трать время на разговоры со мной. С пользой используй время, что у тебя осталось, ведь очень скоро я умру.

От тошнотворного привкуса во рту Мо Жань закашлялся. Когда он снова заговорил, на его губах выступила кровь, но взгляд оставался спокойным.

— Уходи уже, — голос его звучал хрипло и надсадно. — Иди, взгляни на него. Если я умру раньше, чем ты доберешься до места, моя духовная сила иссякнет и он обратится в прах.

Он в измождении прикрыл глаза. Яд уже добрался до сердца и теперь жег его каленым железом. Боль была такая, как будто разрывались легкие и сердце. Даже когда Сюэ Мэн, не сдерживаясь более, согнулся от горя и завыл, он слышал его как через толщу воды, словно опустился на самое дно бескрайнего океана.

Алая кровь хлынула изо рта, Мо Жань поспешно прикрылся рукавом, но в этот момент все его тело скрутило судорогой.

Когда он смог открыть глаза, то Сюэ Мэн был довольно далеко. Цингун этого парня был все так же хорош, так что на дорогу до горы Наньфэн много времени не потребуется. В конце концов, Сюэ Мэн должен был взглянуть на своего Учителя в последний раз.

Мо Жань, пошатываясь, встал на ноги. Окровавленными пальцами он начертил в воздухе заклинание мгновенного перемещения и очутился перед Пагодой Тунтянь.

В этом году поздней осенью яблоня цвела особенно пышно. Ветер разметал опавшие цветы по земле.

Мо Вэйюй сам не понимал, почему так хотел, чтобы его грешная жизнь окончилась именно на этом месте. Однако он чувствовал, что нет смерти лучше, чем уснуть навеки под цветочным дождем, полной грудью вдыхая этот незабываемый чарующий аромат.

Лежа в открытом гробу, Мо Жань смотрел на ночное небо и бесшумно опадающие на землю цветы. Подхваченные ветерком лепестки падали в гроб, нежно гладили кожу его щек. Один за другим цветы проносились мимо и увядали, как память о всем, что случилось с ним в этой жизни.

Он поднялся с самых низов, от незаконнорожденного ублюдка до единственного императора смертного мира. Не счесть его преступлений, не смыть с рук пролитую им кровь. Этого достопочтенного любили и ненавидели, и сам он был подвержен всем страстям и желаниям этого мира, но в конце концов у него ничего не осталось.

В итоге он даже не видел смысла в том, чтобы придумать посмертное имя для своего надгробия. Никакого бесстыдного «единственный император на тысячи лет[24]» или глупых каламбуров вроде «жаренного в масле» или «варенного на пару». Он не написал ровным счетом ничего. В конечном счете на могильном камне первого и единственного императора мира совершенствования не было написано ни одного слова.

[24] 千古一帝 qiāngǔyīdì Цинь Шихуан-ди — единственный император на/за тысячи лет.

Фарс длиною в десять лет наконец подошел к концу.

Несколько часов спустя, подобно огромной огненной змее, толпа людей с зажженными факелами поднялась на вершину. В резиденции императора их встретил совершенно пустой Дворец Ушань. На Пике Сышэн не осталось живых людей, лишь в Павильоне Алого Лотоса Сюэ Мэн безутешно рыдал над горсткой праха.

А в тени Пагоды Тунтянь остывало тело мертвого Мо Вэйюя.

Автору есть что сказать: ожидание было долгим, но такого вы, пожалуй, не ожидали. Ха-ха-ха!

Глава 2 - Этот достопочтенный жив

Глава 2. Этот достопочтенный воскрес

«С тысячей грязных мыслей внутри было сердце мое как застоявшаяся вода.

Но в самый холодный день зимней ночи[1] в него вдруг проникла весна[2].

Неужели Небеса сжалились над одинокой травинкой, живущей во тьме?

Боюсь лишь, человеческая слабость[3] не выдержит испытаний, ниспосланных свыше[4]».

[1] 三九 sānjiǔ саньцзю «третья девятидневка» — период наибольших холодов с 19-го по 27-й день после зимнего солнцестояния.

[2] 春光 chūnguāng чуньгуан — весенний пейзаж; весенний колорит; переносное значение — эротическая сцена/сон; метафора — молодость.

[3] 世态炎凉 shìtài yánliáng шитай яньлян «отношение людей то палит, то морозит» — человеческое непостоянство, изменчивость, ненадежность в дружбе и любви.

[4] 风霜 fēngshuāng фэншуан «ветер и иней» — аналогия с трудностями и горестями на дороге жизни.

Хрустально чистый женский голосок плавно доносился до ушей. Словно жемчуг, с тихим стуком падающий на нефрит, эти слова с нежным звоном били по воспаленному мозгу Мо Жаня, причиняя такую сильную головную боль, что на лбу и висках вздулись вены, а голова была готова взорваться.

— Какого черта расшумелись?! Где откопали этого стенающего злого духа? Эй, кто-нибудь, быстро выбейте из этой суки всю дурь!

Выпустив пар, Мо Жань наконец осознал, что что-то не так.

...Разве он не умер?

Ненависть и холод, боль и леденящая тишина сдавили грудь. Мо Жань резко открыл глаза.

Все, что случилось перед его смертью, развеялось, словно первый снег на ветру. Он обнаружил себя лежащим на кровати, и она находилась не на Пике Сышэн. Изголовье было украшено резными драконами и фениксами, а сама древесина источала приторно-женственный аромат пудры. Довольно поношенные и истертые розовые и светло-сиреневые одеяла и подушки расшиты узорами в виде играющих в воде уток-мандаринок[5]. Подобное постельное белье часто можно было увидеть в спальнях женщин легкого поведения.

[5] 鸳鸯 yuānyāng  юаньян —«утки-мандаринки»; неразделимая пара (людей или вещей); символизируют пару на всю жизнь, являются символом любви и верности.

鸳鸯戏水 yuānyāngxìshuǐ юаньянсишуй «утки мандаринки плещутся в воде» — китайская поговорка о любящей паре; метафора: заниматься любовью. Также «утка-мандаринка плещется в воде» — это название для прозрачного супа с приготовленным на пару голубем.

— …

Мо Жань на мгновение застыл.

Он знал, что это за место.

Дом развлечений[6], что находился неподалеку от Пика Сышэн.

Дом развлечений — это было лишь более-менее приличным названием для борделя, которое намекало гостям на возможность интимных встреч без обязательств, ведь тем, кто пришел сюда, было довольно просто встретиться, а уходящим — легко расстаться.

[6] 瓦子 wǎzǐ вацзы — притон, публичный дом, дом развлечений; дословно «осколки черепицы» (瓦子). Название пошло от выражения «来时瓦合，去时瓦解» «приходящих легко уложить, уходящих легко разъединить», прямо как черепицу.

В юности Мо Жаня был такой период, когда он был очень неразборчив в связях. Тогда больше половины каждого месяца он ночевал в этом притоне. Однако, когда ему было около двадцати, этот публичный дом был продан, а затем переделан в винную лавку. Как так вышло, что после смерти он внезапно очутился в давно уже не существующем борделе? Что здесь вообще происходит?

Неужели в своей прошлой жизни он сотворил так много зла и погубил так много молодых девушек и юношей, что в наказание переродился в теле проститутки из низкопробного публичного дома?

Витая в своих мыслях, он неосознанно повернулся на другой бок и столкнулся с чьим-то спящим лицом.

— …

Что это? Почему рядом с ним кто-то лежит? Тем более абсолютно голый мужик?!

Парень был совсем молодым с изящными и милыми чертами лица, словно вырезанными из белоснежного нефрита. С первого взгляда было и не понять, парень перед ним или девушка.

Хоть на лице Мо Жаня не отразилось никаких эмоций, в душе он рвал и метал. Долго всматриваясь в белоснежное кукольное личико, он вдруг вспомнил.

Разве это не тот продажный мальчик[7], с которым он так любил развлекаться в пору своей молодости? Кажется, его Жун Сань звали? Или, может, Жун Цзю[8].

[7] 小倌 xiǎoguān сяогуань «маленький служка» — так называли мужчин-проституток.

[8] 容九 Róng Jiǔ Жун Цзю «включая множество/девять». 容三 Róng Sān Жун Сань —«включая много/тройку»; т.е. значение 3 и 9 похоже (3 — много/9 — множество), поэтому Мо Жань путается.

Стоит отметить, что выбрав подобное имя, автор, возможно, намекает на то, что этот персонаж по жизни «вмещал в себя многих».

Неважно, Сань или Цзю, важно то, что этот паренек умер от венерической болезни[9] много лет назад и от него даже костей уже не должно было остаться. Но сейчас он тут, живехонький, уютно примостился на своей стороне кровати. Одеяло сползло, оголив шею и часть плеча, усыпанного алыми следами любви.

[9] 花柳病 huāliǔbìng хуалюбин «болезнь цветущей ивы» — венерические болезни, в целом, и сифилис, в частности.

С натянутым выражением лица Мо Жань приподнял одеяло и заглянул под него.

— …

Тело этого красавца Жун Цзю или Сань — ладно, пусть будет Жун Цзю, — было покрыто множеством следов от ударов хлыстом, а белоснежное нежное бедро было стянуто парой красных веревок.

Мо Жань почесал подбородок и подумал про себя: «Интересненько».

Как ни крути, а это утонченное искусство связывания и безупречная техника выглядели слишком знакомо.

Мать вашу, не может быть! Это же дело его рук!

Как совершенствующийся, который в прошлом был очень увлечен вопросом перерождения, теперь Мо Жань не мог не подозревать, что, кажется, снова вернулся к жизни.

Чтобы подтвердить свои догадки, он нашел бронзовое зеркало. Вещь была старой и затертой, но в мутном отражении все равно легко угадывались его собственные черты лица.

На момент смерти Мо Жаню было тридцать два и он был мужчиной в расцвете своих сил, но парнишка в зеркале, несмотря на характерный полный высокомерия и властности взгляд, выглядел совсем уж юно, лет так на пятнадцать или шестнадцать.

В спальне больше никого не было, поэтому гроза целого поколения совершенствующихся, Сычуаньский Деспот, непревзойденный правитель мира смертных, глава Пика Сышэн, Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь, Мо Жань после долгих раздумий со всей искренностью выразил свои чувства:

— Блять...

Этим своим единичным посылом он все же разбудил так сладко спавшего Жун Цзю.

Красавец лениво принял сидячее положение, и накинутое на его тело легкое одеяло из парчи соскользнуло с покатых плеч, открывая взору гладкую белоснежную кожу. Окутанный облаком длинных шелковистых волос, он поднял томные заспанные глаза, уголки которых были подчеркнуты чуть стершимися красными тенями, и зевнул.

— Ах… молодой господин Мо сегодня проснулся так рано.

Мо Жань промолчал. Лет десять назад ему действительно нравились такие полные жеманности женственные красавчики, как Жун Цзю, однако нынешнему тридцатидвухлетнему Наступающему на бессмертных Императору подумалось, что, должно быть, его тогда хорошенько приложили головой, раз такие мужчины начали казаться ему привлекательными.

— Разве ночью вам плохо спалось, а может, кошмар приснился?

«Этот достопочтенный умер. Думаешь, это считается за кошмар?»

Жун Цзю, заметив, что собеседник все так же молчит, решил, что тот просто не в настроении. Он поднялся с кровати, подошел к резной деревянной арке алькова и обнял Мо Жаня со спины.

— Господин Мо, вы какой-то потерянный? Может, уделите мне минуточку вашего времени?

От этих объятий у Мо Жаня даже лицо посинело. Руки чесались от желания тут же содрать со спины этого маленького дьяволенка всю кожу, а потом залепить по его нежному личику пару десятков затрещин. С большим трудом, но ему все же удалось сдержаться.

У Мо Жаня все еще немного кружилась голова, и он не мог до конца разобраться в текущей ситуации.

В конце концов, если ему в самом деле удалось переродиться, значит, выходит, что буквально вчера он еще самозабвенно развлекался с Жун Цзю. Если после этого, проснувшись с утра пораньше, он разукрасит его лицо синяками, разве не будет похоже это на действия психически нездорового человека? Нет, это ненормально. Слишком неподобающе.

Приведя свои мысли и чувства в порядок, Мо Жань как бы невзначай спросил:

— Какое сегодня число?

Жун Цзю немного опешил, но после сразу же рассмеялся:

— Четвертый день пятого лунного месяца.

— Тридцать третий год шестидесятилетнего цикла[10]?

[10] 丙申年 bǐngshēn nián биншэнь нянь — год в лунном календаре, соответствующий году обезьяны, 33 год в цикле из 60 лет. Например 1836, 1956, 2016.

— Это был прошлый год. Сейчас на дворе уже тридцать четвертый[11]. Господин, у вас память как у рыбки, раз все еще живете вчерашним днем.

[11] 丁酉年 dīngyǒu nián динъю нянь — 34 год в 60-ти годичном цикле.

Тридцать четвертый…

В глазах Мо Жаня вспыхнуло понимание, в голове со скоростью света проносились минувшие события.

В тот год ему исполнилось шестнадцать. Как раз тогда глава Пика Сышэн признал в нем пропавшего много лет назад племянника и в одно мгновение из забитой паршивой собаки он превратился в прекрасного феникса, сидящего на верхних ветках дерева.

Итак, он в самом деле переродился?

А может, это только его посмертный сон?..

Жун Цзю рассмеялся:

— У молодого господина Мо, похоже, голова кружится от голода, раз он не помнит, какой сегодня день. Посидите здесь, пока я схожу на кухню, принесу еды. Что насчет жареных лепешек[12]?

[12] 油旋饼 yóu xuán bǐng ю сюань бин — жаренные в масле закрученные лепешки, больше похожие на рулетики с зеленым луком.

Мо Жань только переродился и не знал, как на все это реагировать, но решил, что пока стоит двигаться по тому же пути, что и в прошлом. Так что он выудил из памяти тот полный подростковой романтики образ и, ухмыльнувшись, ущипнул Жун Цзю за бедро.

— Отлично. Еще кашу захвати и возвращайся, чтобы покормить меня.

Жун Цзю накинул одежду и ушел. Через некоторое время он вернулся с деревянным подносом, на котором стояла миска с тыквенной кашей, пара жареных лепешек и тарелка с овощами на закуску.

Мо Жань как раз немного проголодался и хотел было уже схватить лепешку, как Жун Цзю внезапно перехватил его руку и кокетливо сказал:

— Давайте я вас покормлю, молодой господин.

— …

Жун Цзю взял одну лепешку и сел к Мо Жаню на колени. Сверху на него был накинут лишь тонкий халат, под которым ничего не было. Он развел свои стройные нежные бедра и прижался к телу Мо Жаня, недвусмысленно потеревшись об него. Эта его попытка соблазнения была слишком уж очевидной.

Мо Жань уставился ему в лицо.

Жун Цзю, решив, что ему удалось возбудить в нем похоть, наигранно сердито сказал:

— Что это вы все время на меня так смотрите? Еда остывает.

Мо Жань промолчал, вспоминая все «хорошее», что этот Жун Цзю делал за его спиной в прошлой жизни. Уголки его губ медленно поползли вверх в приторно-сладкой улыбке.

В своей жизни Наступающий на бессмертных Император творил множество самых отвратительных вещей. Стоило ему захотеть, и он с легкостью мог воплотить в жизнь любую самую низменную прихоть. Устроить сейчас маленькое представление для него — раз плюнуть.

Мо Жань вальяжно откинулся на спинку кресла и усмехнулся:

— Садись.

— Я… я же и так сижу.

— Ты прекрасно знаешь, куда я сказал тебе сесть.

Жун Цзю раскраснелся и выдал:

— Зачем так спешить? Может, лучше закончить трапезу, а потом… Ах!

Он еще не успел договорить, как Мо Жань с силой приподнял его, подтянул к себе и снова посадил. Когда он насадил Жун Цзю на себя, рука юноши дрогнула и чаша с едой упала на пол. Он ахнул и тихо пролепетал:

— Господин Мо, чаша…

— Забудь о ней.

— Но вы… вы сначала хотя бы удовлетворите свой голод… Мн… Ах…

— А прямо сейчас я не удовлетворяю его? — Мо Жань обхватил его за талию. Черные глаза блестели, и в них, как в зеркале, отражались нежная шея и лицо запрокинувшего голову Жун Цзю.

В прошлой жизни Мо Жань очень любил во время постельных игр целовать его алые губы. В конце концов, этот юноша был красив, обаятелен и всегда умел найти правильные слова, которые тронули бы сердце Мо Жаня. Сейчас он бы покривил душой, если бы сказал, что был к этому парню равнодушен.

Однако теперь, когда он знал, что тот этими губами делал за его спиной, Мо Жань испытывал отвращение и не желал больше целовать этот вонючий рот.

Все-таки разница между тридцатидвухлетним и пятнадцатилетним была огромна.

К примеру, в пятнадцать он еще умел любить и знал, что такое нежность в постели, а в тридцать два в нем осталась лишь жестокость.

В конце концов, довольно зажмурив черные раскосые глаза, в которых плясали злые искры, он взглянул на Жун Цзю, который уже потерял сознание после того, что он с ним сделал. Когда улыбался, Мо Жань был очень красив. Его невероятно темные глаза при определенном освещении отливали роскошным, завораживающим фиолетовым оттенком. Он одарил Жун Цзю своей самой милой улыбкой и, схватив бессознательное тело за волосы, бросил его на кровать, после чего поднял с пола фарфоровый осколок разбитой чаши и поднес к его лицу.

Раньше он мстил людям даже за косой взгляд, неосторожно брошенный в его сторону, и сейчас ничего не изменилось.

Вспомнив о том, как в прошлой жизни он заботился о судьбе этого парня и даже хотел выкупить его из публичного дома, в то время, когда тот за его спиной вступил в сговор с другими, решив разжиться за его счет, он прищурился и с удовлетворенной улыбкой приложил осколок к его щеке.

Если торгующий своим телом человек лишится красивого лица, он станет никем и потеряет все.

Этот блудливый льстец будет, словно пес, скитаться по улицам и ползать в грязи. Его будут гнать отовсюду с пинками, плевками и оскорблениями. Ах… одна только мысль об этом делала его счастливым. Даже отвращение от того, что он только что трахнул его, исчезло.

Улыбка Мо Жаня становилась все более очаровательной и милой.

Небольшой нажим — и вот уже кровь алой струйкой сочится из раны.

Лежащий перед ним человек даже сквозь беспамятство почувствовал боль и что-то тихо пробормотал хриплым голосом. На его ресницах блестели капельки слез, и весь его вид вызывал лишь жалость.

Рука Мо Жаня внезапно застыла.

Он вспомнил одного старого друга.

— …

В этот момент Мо Жань осознал, что сейчас делает. Застыв в оцепенении еще пару секунд, он медленно опустил руку.

Вот уж действительно, творить зло вошло у него в привычку. Он даже забыл, что переродился.

Сейчас еще ничего не произошло, он еще не совершил непоправимых ошибок, и тот человек… еще жив. Так зачем ему снова вести себя грубо и жестоко, ступая на проторенную кривую дорожку? Ведь теперь он может начать все сначала.

Он сел, закинув ногу на край кровати, и начал небрежно играть с осколком в своей руке. Внезапно его взгляд зацепился за лежащие на столе жирные лепешки. Он взял пакет, развернул промасленную бумагу и начал есть большими кусками. Губы очень быстро заблестели от жира, а к лицу вокруг рта прилипли крошки.

Хотя свернутые в рулетик лепешки были коронным блюдом этого дома развлечений, не то чтобы они были очень вкусными. По сравнению со всеми деликатесами, что он позже пробовал в своей жизни, эта еда напоминала безвкусный воск. Но после того, как заведение закрылось, Мо Жань больше никогда не мог поесть этих лепешек, и сейчас нахлынувшие воспоминания от знакомого вкуса на кончике языка снова возвращали его в прошлую жизнь.

С каждым проглоченным куском чувство нереальности происходящего становилось слабее.

Когда Мо Жань доел, его разум наконец прояснился.

Он действительно воскрес.

Все зло в его жизни и все роковые события, которые нельзя изменить, еще не случились.

Он не убивал тетю и дядю, не стирал с лица земли семьдесят два города, не опорочил своего наставника и не опозорил предков, не женился, не стал императором, не…

Еще не поздно все изменить.

Все еще смакуя знакомый вкус, он облизнул белоснежные зубы. Зародившаяся в его груди радость быстро разрослась до чувства ликования и головокружительного восторга. Перед смертью он был почти всемогущ: ему были хорошо знакомы все три запретных искусства. Двумя из них он овладел почти в совершенстве и только Возрождение, несмотря на свой непревзойденный талант, так и не смог постичь.

Он и подумать не мог, что то, о чем он так мечтал в жизни, сбудется после его смерти.

Но вкус былой обиды, тоски и одиночества[13] остался. Перед глазами все еще стояла картина сжимающегося вокруг Пика Сышэн плотного огненного кольца и идущих на штурм повстанческих войск.

[13] Мо Жань сравнивает свои обиды со всем спектром чувств, что включает 五味 wǔwèi увэй —пять вкусовых ощущений (сладкое, кислое, горькое, острое, соленое) или пять вкусов лекарственных трав: кислый, горький, сладкий, острый, соленый.

В тот момент он и правда не хотел больше жить. Люди говорили, что он нес гибель всем, кто был близок с ним, и что ему суждено умереть в одиночестве. В конце концов он и сам почувствовал себя ходячим мертвецом, что в одиночестве влачил скучное и жалкое существование.

Непонятно, где произошла ошибка, раз такой не заслуживающий прощения человек, как он, после самоубийства получил шанс начать все сначала.

Так зачем же ему ради мелочной мести за давние проступки портить лицо Жун Цзю?

Жун Цзю всегда был алчным и до жути любил деньги. Достаточно будет просто не платить в этот раз и забрать с собой немного серебра[14] в качестве небольшого наказания и компенсации. Сейчас он не хотел обременять свою душу виной за отнятую жизнь.

[14] серебряный ямб — старинные китайские серебряные слитки, используемые в Древнем Китае как аналог денег.

— Дешево отделался, Жун Цзю.

Ухмыльнувшись, он легким движением пальцев выбросил фарфоровый осколок в окно.

Перед тем, как уйти, Мо Жань опустошил тайник Жун Цзю, прихватив с собой все нажитое им серебро и драгоценности. После этого он не спеша привел себя в порядок и довольный покинул дом развлечений.

Дядя, тетя, двоюродный брат Сюэ Мэн, Учитель, а еще…

От одной мысли об этом человеке Мо Жань смягчился, и взгляд его наполнился нежданной нежностью.

— Старший брат[15], я иду искать тебя.

[15] 师哥 shī gē, шигэ — старший брат по ученичеству; так называли друг друга ученики одного наставника.

Автору есть что сказать:

Главный пейринг новеллы: Мо Жань и Учитель.

При появлении старшего братишки «белого лотоса» не спешите вставать на чужую сторону!

Глава 3 - Шигэ этого достопочтенного

Глава 3. Старший соученик[1] этого достопочтенного

[1] 师哥 shīgē шигэ — ученик того же учителя, но старше по возрасту; сформировано из двух иероглифов: 师 ши — наставник/учитель, 哥 гэ — старший брат.

Хм… раз уж его душа вернулась, то, может, высокий уровень духовного развития, а также все освоенные им в прошлой жизни магические техники остались при нем?

Мо Жань попробовал применить простое заклинание, и хотя внутри его тела бурлила духовная энергия, ее поток не был таким же мощным, как раньше. Значит, годами культивируемая духовная мощь не последовала за ним в новую жизнь.

Но сейчас это было не так уж и важно. Он все еще природно одарен и сообразителен и, если будет усиленно совершенствоваться, быстро достигнет прежнего уровня. Если на то пошло, возрождение — само по себе большая удача, так что, пусть даже все сложилось не совсем так, как ему хотелось, жаловаться он точно не будет. Теперь Мо Жаню предстояло придумать, как надежно скрыть свои темные тайны и острые звериные клыки и вновь стать похожим на пятнадцатилетнего подростка, который с радостью возвращается в свою школу для дальнейшего совершенствования духа и тела.

Лето в пригороде было в самом разгаре. Изредка под скрип колес и цокот копыт мимо проносились повозки. Никто не обращал внимания на вышедшего из борделя пятнадцатилетнего Мо Жаня. Лишь женщина, возвращающаяся после работы в поле, подняла голову, чтобы вытереть пот со лба, и, заметив очень красивого юношу, уже не смогла отвести от него глаз. Мо Жань же широко улыбнулся, и от его развратного взгляда и бесстыжей улыбки даже замужняя женщина залилась краской смущения и быстро опустила голову.

Под вечер Мо Жань прибыл в городок Учан[2], откуда до Пика Сышэн[3] было рукой подать. Закат окрасил окрестности в кроваво-алые цвета. Под лучами заходящего солнца заполыхали даже скрытые багровыми облаками вершины горного хребта.

[2] 无常 Wúcháng Учан — злой дух: вестник смерти; непостоянный / преходящий (напр. в буддизме о рождении и смерти в перерождениях).

[3] 死生之巅 Sǐshēng zhī diān Сышэн чжи дянь «Пик Смерти и Жизни», где «сышэн» — «смерть и жизнь», а «дянь» — пик/вершина горы.

Мо Жань погладил пустой живот, чувствуя зверский голод. Оказавшись в пределах городских стен, он сразу направился привычной дорогой к хорошо знакомому ему трактиру[4]. Подойдя к стойке, юноша скользнул глазами по написанному черной тушью на красной доске меню и, постучав по прилавку, быстро и без запинки сделал заказ:

— Хозяин, мне шинкованную курятину в кунжутном соусе, салат из свиного языка и бычьих потрохов с огурцом и перцем, литр[5] водки и еще тарелку с говядиной в нарезке.

[4] 酒楼 jiǔlóu цзюлоу — кабачок/трактир; досуговое заведение, где можно было не только поесть и выпить (чай или что-то покрепче), но и остановиться на ночлег; обеденный зал в таких трактирах обычно находился на втором этаже, а номера для постояльцев на первом; впервые подобное заведение упоминается в стихотворении 《同王徵君湘中有怀》.

[5] 斤 jīn цзинь — 500 грамм, в тексте 2 цзиня — 1 килограмм; 1 литр водки (40°) весит около 950 граммов; 烧酒 shāojiǔ шаоцзю — крепкая водка 50°: гаоляновая, пшеничная, рисовая.

В это время в трактире было шумно и полным-полно народа. На возвышении стоял бродячий сказитель[6] и, энергично обмахиваясь веером, рассказывал историю Пика Сышэн, да еще и с таким энтузиазмом, что слюна из его рта летела во все стороны.

[6] 说书先生 shuōshū xiānshēng шошу сяньшэн «господин рассказчик» — бродячий/уличный артист «разговорного жанра» (древний «стендапер» китайского розлива), рассказывающий истории на потеху публики.

Мо Жань оплатил отдельную комнату с выходящим на улицу окном и, удобно устроившись у завешенного «жемчужным» занавесом дверного проема, в ожидании заказа решил послушать его историю.

— Всем собравшимся здесь хорошо известно, что мы с вами живем на границе, разделяющей два мира совершенствующихся: пребывающее в гармонии Верхнее Царство и находящееся в стадии становления Нижнее Царство. Сегодня я предлагаю поговорить о величайшей духовной школе в мире совершенствования — Пике Сышэн. Знаете ли вы, что город Учан, в котором мы сейчас находимся, сто лет назад был обезлюдевшим и бедным поселением? Из-за того, что совсем недалеко от этого места проходит граница Мира Мертвых, с наступлением темноты жители не осмеливались носа казать из своих домов. Если же по каким причинам им все же нужно было выйти на ночную дорогу, то приходилось весь путь звонить в отгоняющий злых духов колокольчик, рассыпать вокруг себя пепел сожженных ритуальных денег, громко заклиная: «Человек не пройдет сквозь гору, призрак не пройдет сквозь бумагу», – а главное, бежать со всех ног. Но сегодня Учан — оживленный и процветающий город, который ничем не отличается от любого другого. Причина этих разительных перемен в том, что Пик Сышэн защищает нас. Эта духовная школа была создана справедливыми и беспристрастными бессмертными и построена прямо на разломе, где сходятся энергии инь и ян. Хотя эта духовная школа была основана совсем недавно, однако…

Эту историю Мо Жань слышал столько раз, что от нее у него уже уши сворачивались в трубочку. Поэтому его интерес к сказителю быстро угас и он рассеянно посмотрел в окно. Со второго этажа было видно, как около помоста для уличных представлений, установленного перед таверной, в этот момент остановилась повозка с приезжими, которые были одеты как заклинатели. Они выставили на всеобщее обозрение клетку, накрытую черной тканью, и, судя по всему, планировали дать уличное представление.

Это обещало быть более интересным, чем рассказ старика-сказителя, и все внимание Мо Жаня мгновенно переключилось на них.

— Внимание! Внимание! Сегодня мы покажем вам укрощенных нами диких детенышей свирепого мифического зверя писю[7]. Ныне они послушны, словно человеческие дети, могут выполнять разные трюки и даже умеют считать! Однако в наше время совершать героические поступки[8] нелегко, если вы богаты, то поддержите наше благородное дело, если бедны — просто похвалите наше представление. Итак, пришло время увидеть первый номер — «Писю считает!»

[7] 貔貅 píxiū писю — мифический зверь в китайской мифологии в виде крылатого льва; но тут скорее просто «химеры».

[8] 行侠仗义 xíng xiá zhàng yì син ся чжан и — совершать благородные поступки и стоять на защите справедливости.

Как только заклинатель закончил речь, он откинул черную ткань. В закрытой клетке и в самом деле находились удивительные оборотни, у которых было медвежье тело и человеческое лицо.

Мо Жань лишился дара речи.

Вот эти кроткие пушистые гималайские медвежата? Кто посмел назвать их легендарными писю?

Да скорее корова поднимет небеса на рога, чем найдется осел, который в это поверит!

Не успел он так подумать, как у него на глазах сначала парочка, а потом несколько десятков ослов собрались вокруг этих шарлатанов, чтобы посмотреть их спектакль. Иногда эти дураки подбадривающе кричали и хлопали в ладоши, создавая шум, который не мог не привлечь внимание людей в трактире. Один за другим, посетители питейного заведения начали оборачиваться, выглядывать в окна и выходить на улицу, чтобы присоединиться к толпе зрителей. Вся эта суматоха и толкотня в дверях изрядно смутила сказителя, но он продолжил свой рассказ:

— В настоящее время многоуважаемый глава Пика Сышэн известен всему миру своим…

— Отлично! Давай еще!

Воодушевленный сказитель нашел глазами того, кто выкрикнул слова поддержки. Лицо этого посетителя раскраснелось от волнения, и выглядел он очень счастливым и воодушевленным, вот только взгляд его, к сожалению, был прикован не к рассказчику, а к помосту, на котором шло представление.

— О! Этот писю даже умеет считать на счетах?!

— Ох, это потрясающе!

— Отлично! Это так здорово! Еще! Пусть писю еще раз подбросит яблоко!

Весь трактир дрожал от криков посетителей, которые столпились у окон и перевешивались через подоконики, еще больше усиливая гомон, доносившийся с улицы и первого этажа.

Расстроенный сказитель все же попытался продолжить повествование:

— Многоуважаемый глава Пика Сышэн известен всему миру своим… своим веером, он…

— Ого, ха-ха-ха, смотрите! Смотрите, тот, самый мелкий, писю хотел слопать яблоко. Вы только гляньте, как он катается по земле!

Сказитель достал платок и вытер пот со лба, губы у него затряслись от обиды.

Осушив чарку, Мо Жань вытер губы и со смехом крикнул из-за «жемчужного» занавеса:

— Ты бы не про Пик Сышэн рассказывал, а процитировал что-нибудь из «Восемнадцати касаний[9]». Уверен, тут же бы все к тебе вернулись.

[9]《十八摸》— провокационная китайская народная песня с эротическим подтекстом.

Даже не подозревая, что за занавеской находится молодой господин Пика Сышэн, рассказчик так рассердился, что от возмущения стал заикаться:

— К-какая п-пошлость! Такому грубияну не место в к-культурном обществе среди п-порядочных людей!

Мо Жань только хохотнул в ответ:

— Будешь утверждать, что этот кабак — обитель высокой культуры? Значит, у тебя тоже нет ни стыда, ни совести!

В этот момент Мо Жань услышал шум и крики на улице.

— О! Какой резвый конь!

— Да это же совершенствующийся с Пика Сышэн!

В разгар веселья со стороны Пика Сышэн прямо к месту представления стремительно мчался черный конь!

На лошади сидели двое всадников: один из них, в черной надвинутой на глаза остроконечной шляпе, был так плотно завернут в черный плащ, что невозможно было определить ни пол, ни возраст, второй была женщина лет сорока, с грубыми натруженными руками и обветренным лицом, на котором в сетке морщин отпечатались годы пережитых страданий.

Увидев человекоподобных медвежат, она разрыдалась. С трудом спустившись с лошади, женщина на подкашивающихся ногах бросилась к одному из них и, крепко обняв этого «писю», упала на колени и завыла:

— Сыночек! Мой сынок…

Окружившие их люди были в замешательстве. Кто-то почесал затылок и пробормотал:

— Эй? Разве это не детеныш древнего мифического зверя писю? Как эта женщина может называть его сыном?

— Неужто это и есть мать писю?

— Ой, вот это жуть. Выходит, самка писю обернулась человеком.

Сельские жители в большинстве своем были простые и невежественные люди, поэтому и болтали всякую чепуху, но Мо Жань сразу понял, в чем тут дело.

Поговаривали, что некоторые провинциальные даосы воровали маленьких детей, отрезали им языки, чтобы они не могли говорить, обливали кипятком и на лишенную кожи плоть приклеивали шкуры только что освежеванных диких зверей. Когда раны заживали, шкура врастала намертво и малыши внешне выглядели как оборотни. Эти дети не могли ни говорить, ни писать. Их заставляли обманывать людей, участвуя в представлениях вроде «писю считает», а если они отказывались, били палками.

Неудивительно, что Мо Жань не почувствовал от них никакой темной энергии, ведь эти «писю» были не монстрами, а живыми людьми…

Пока он размышлял на эту тему, завернутый в черный плащ человек что-то тихо сказал лже-заклинателям, отчего те взбеленились и принялись громко орать:

— Извиниться? Такой уважаемый патриарх, как я, знать не знает, как пишется слово «извини»!

— Что с того, что ты с Пика Сышэн?

— Занимайся своими делами, а в наши не лезь!

Заклинатели стянули на землю человека в черном и, обступив его со всех сторон, начали бить.

— Ой! Ааа!

Видя, что его собрату по школе собираются навалять, Мо Жань только хохотнул:

— Ай-яй-яй, какая жестокость.

У него и мысли не было прийти на выручку этому человеку. С прошлой жизни он испытывал стойкое отвращение к этой принятой в его духовной школе манере при виде несправедливости тут же бросаться на помощь и заступаться за всех подряд. Стоило одному из котят госпожи Пика забраться на дерево, и эти дураки уже толпой бежали его снимать. На Пике Сышэн все, начиная от главы, заканчивая самым заурядным учеником, были наивными простаками[10].

[10] 缺心眼 quē xīnyǎn цюэ синьянь «сердцу не хватает глаз» — о глупом, наивном человеке, которого легко обмануть.

В мире так много всякой несправедливости, что так и помрешь от усталости, пытаясь что-то изменить.

— Бей его! Бей!

— Вот это удар!

Как воронье слетается на запах крови, так и люди плотным кольцом окружили место драки, спеша присоединиться к общему веселью.

— Так много людей напали на одного, и как вам не стыдно?!

— Господин заклинатель, осторожней, сзади! Ай-яй! Повезло! Вау! Вот это да…

— А хорошо он уклонился!

Людям нравилось смотреть на драки, но отношение Мо Жаня было совсем иным. На своем веку он повидал так много кровавых битв, что сейчас для него все происходящее было сродни жужжанию докучливой мухи. Неспешно стряхнув с одежды шелуху арахиса, он встал, чтобы уйти.

Спустившись по лестнице, Мо Жань снова увидел, как несколько даосов пытаются справиться с завернутым в черный плащ человеком. Привлеченный звуком рассекающего воздух меча, он, скрестив руки на груди, прислонился спиной к косяку двери. Хватило одного взгляда на сражавшихся людей, чтобы юноша насмешливо прицокнул языком.

Вот позорище!

Любой ученик Пика Сышэн мог сражаться на равных с десятью противниками. Выходцы из его школы славились своей отвагой, дерзостью и бесстрашием. Но человек в черном плаще был, мягко говоря, не воин. Мо Жань своими глазами видел, как эти провинциальные заклинатели стащили его с коня и начали бить ногами, а он только уходил от ударов, даже не пытаясь применить против них духовную силу. Наоборот, этот слабак еще и пытался вежливо увещевать своих обидчиков:

— Благородный человек не станет распускать руки, когда можно договориться. Пожалуйста, давайте спокойно все обсудим. Почему вы не хотите выслушать меня?!

Заклинатели: — …

Мо Жань: — …

О чем подумали заклинатели в этот момент?

«Что? Мы врезали этому парню пару десятков раз, а он, как матрона из благородной семьи, пытается вести с нами светские беседы и утверждает, что благородный человек решает дела словами, а не силой? У него в голове вместо мозгов начинка для пирожков?»

А вот выражение лица Мо Жаня при звуке этого голоса совершенно изменилось. В этот момент небо и земля закружились у него перед глазами. Он с трудом смог сделать вдох и широко открыл глаза, все еще не веря... Голос… этот голос…

— Ши Мэй! — хрипло крикнул он и бросился к нему. Наполненной духовной силой ладонью вмиг разметав в стороны всех пятерых провинциальных заклинателей, он опустился на колени перед закутанным в грязный черный плащ избитым юношей. Ему не удалось сдержаться, и голос его дрожал, когда он позвал:

— Ши Мэй, это ведь ты?

Автору есть что сказать:

хотя его имя Ши Мэй[11], все-таки он шигэ… Запомните, шигэ[12]!

[от пер. не младшая сестричка, а старший братик, так и запишите!]

[11] 师昧 shī mèi «темный наставник» созвучно с 师妹 shīmèi — младшая соученица.

[12] 师哥 shīgē шигэ — старший соученик; ученик того же учителя, но старше по возрасту; сформировано из двух иероглифов: 师 ши — наставник/учитель, 哥 гэ — старший брат.

Глава 4 - Кузен этого достопочтенного

Глава 4. Младший двоюродный брат этого достопочтенного

На самом деле этого человека звали Ши Мэй, а не шимэй[1].

[1] 师昧 Shī Мèi «темный наставник», где 师 ши — учитель/наставник; 昧 мэй — темный, скрывать, домогаться; созвучно 师妹 shīmèi шимэй «младшая соученица» — вежливое обращение к младшей по возрасту соученице.

И даже если с первого взгляда не всегда было понятно, мужчина ли это, с точки зрения времени принятия в обучение Учителем он, несомненно, был старшим соучеником[2] Мо Жаня.

[2] 师兄 shīxiōng шисюн — брат-наставник, старший соученик; ученик, принятый в обучение раньше: старшинство напрямую не зависит возраста, а считается с даты принятия ученика Учителем.

Причина, по которой он носил это неудачное имя, была в том, что образование главы Пика Сышэн оставляло желать лучшего.

Ши Мэй был брошенным сиротой, которого глава когда-то подобрал на землях, чтобы были под защитой его школы, и забрал с собой. Этот ребенок с детства отличался слабым здоровьем, поэтому для того, чтобы увеличить его шансы выжить, господин Сюэ решил дать ему невзрачное имя[3].

[3] 贱名 jiàn míng цзянь мин «дешевое имя».

От переводчика: в древности ребенка могли называть неблагозвучным «детским» именем (в возрасте 15-16 лет ребенок получал основное «взрослое» имя), для того, чтобы обмануть злых духов. Предполагалось, что, услышав такое имя, злые духи подумают, что этот малыш не ценится в семье и не позарятся на него. Пример таких имен: Тедань 铁蛋 «железное яйцо», Гоушен 狗剩 «остатки собачьего корма», Гоудань 狗蛋 «собачье яйцо» (см. ниже).

Малыш от рождения был очень миловидным[4], и часто люди путали его с хорошенькой девчушкой, поэтому, пораскинув мозгами, глава решил дать найденышу свою фамилию и имя — Я. В итоге ребенка назвали Сюэ Я[5].

[4] 唇红齿白 chúnhóng chǐbái чуньхун чибай «губы красны и зубы белы» — обр. в знач.: о прекрасной внешности (обычно применительно к детям и подросткам).

[5] 薛丫xuē yā сюэ я «ответвление/рогулька от стебля полыни»/«ответвление от Сюэ»/«девочка Сюэ», т.к. 丫 yā кроме основного, имеет значения «девочка» и «ублюдок».

От переводчика: 丫 yā я полностью созвучно с 鸭 yā я — селезень; сленг: мужчина, оказывающий сексуальные услуги за деньги, а значит для людей неграмотных имя Ши Мэя звучало еще и как «подстилка Сюэ». Как ни крути, очень неблагозвучное и стыдное имя.

«Рогулька» от дерева Сюэ выросла и превратилась в изящную, прекрасную от кончиков бровей до уголков глаз «лозу», исполненную природной грации и врожденного достоинства.

Неграмотные мужики не считали зазорным называться «рогулькой от Сюэ» или «ублюдком Сюэ», но разве правильно выбирать имя для юноши несравненной красоты и таланта, руководствуясь тем же принципом, что использовали необразованные селяне, называя своих сыновей «собачье яйцо» или «железный столб»?

Собратья по обучению, остро чувствуя неуместность и обидность этого имени, старались не называть его Сюэ Я. Однако, учитывая, что это имя дал ему глава школы, сменить его было бы неуважением, поэтому старшие ученики шутливо стали называть его «шимэй».

Шимэй рос, и со временем обращение «младшая сестренка» тоже стало звучать неуместно. И тут глава, этот «великий мастер давать имена», вдруг вновь озаботился вопросом его имени и, проявив весь доступный ему такт, с напором обратился к своему воспитаннику:

— Сюэ Я, не пора ли тебе сменить имя? Сейчас ведь тебя все называют шимей, так давай сменим твое имя на Мэй, от «мэнмэй[6]». Ты же не против?

[6] 昧 mèi мэй — темный, скрывать, домогаться; 蒙昧 méngmèi мэнмэй «покрытый мраком» — оставленный богом, темный, не видящий ясно, невежественный.

Кто еще, кроме главы Сюэ, мог в таком деликатном деле вести себя так бестактно?.. И кто в здравом уме согласился бы носить такое дурацкое имя? Однако у Ши Мэя был очень покладистый характер. Он посмотрел на главу школы и увидел, что тот смотрит на него сияющими от счастья глазами и, судя по всему, искренне верит, что делает доброе дело. Так что у Ши Мэя язык не повернулся признаться, что он чувствует себя несправедливо обиженным, ведь это могло бы стать настоящим ударом по достоинству взрослого и уважаемого главы школы. Поэтому, изобразив радость, он опустился на колени и с поклоном принял новое имя.

— Кхе-кхе... – человек в черном плаще закашлялся, услышав имя «Ши Мэй». Переведя дыхание, он с трудом поднялся с земли и поднял глаза на Мо Жаня:

— Эээ? А-Жань[7]? Почему ты здесь?

[7] 阿 ā а — ласкательный префикс личных имен, прозвищ, фамилий и титулов.

Даже сквозь слой темной вуали эти ясные, как родниковая вода, и яркие, как звезды, глаза пронзили сердце и душу Мо Жаня.

Хватило одного взгляда — и все те сладкие, как мед, чувства Наступающего на бессмертных Императора, все заветные мечты пылкого юноши из прошлого, что годами были скрыты под пылью времени, вновь вспыхнули и засияли с новой силой.

Это правда Ши Мэй.

Никакой ошибки.

Мо Жань всегда был порочным негодяем. В прошлой жизни он потерял счет мужчинам и женщинам, с которыми ему довелось разделить постель. Удивительно, как он вообще не умер от чрезмерного семяизвержения? Для него самого это по сей день оставалось загадкой.

Но к тому единственному человеку, которому он отдал свое сердце, Мо Жань всегда относился очень бережно и никогда не позволял себе осквернять его лишними прикосновениями.

Во времена его юности у них были довольно неоднозначные отношения на грани дружбы и флирта[8], но до самой смерти Ши Мэя все, что позволил себе Мо Жань — это взять его за руку и один раз случайно поцеловать.

[8] 风花雪月 fēng huā xuě yuè фэн хуа сюэ юэ «ветер, цветы, снег и луна» — объекты, часто используемые в литературе для того, чтобы подчеркнуть возвышенную романтичность отношений; романтика в воздухе.

Тогда Мо Жань считал себя слишком грязным, а Ши Мэя — нежным и чистым. Он чувствовал, что недостоин его.

Именно этим человеком он при жизни дорожил, как никем другим, а после его смерти стал одержим памятью о нем. До самого конца только он один был единственным чистым светом луны в душе Тасянь-Цзюня. Но как бы сильно его сердце ни тосковало по нему[9], этот человек умер, тело его стало землей, а душа растворилась без следа в Царстве мертвых.

[9] 抓心挠肝 zhuā xīn náo gān чжуа синь нао гань «рвать когтями сердце, выцарапывать печень» — крайняя степень беспокойства, тоски.

И вот теперь, когда перед ним стоял живой и здоровый Ши Мэй, Мо Жаню пришлось приложить все силы, чтобы сдержать переполняющие его эмоции.

Он помог Ши Мэю подняться с земли и отряхнуть одежду от пыли. Его сердце буквально разрывалось от волнения и боли за него.

— А если бы меня здесь не оказалось, как долго ты бы терпел эти издевательства? Почему ты не сопротивляешься, когда люди бьют тебя?

— Но сначала я хотел объясниться с ними…

— Какой смысл им что-то объяснять?! Сильно они тебя побили? Где болит?

— Кхе-кхе, А-Жань, для меня… для меня это пустяк.

Со свирепым выражением на лице Мо Жань повернулся к даосам:

— Вы посмели поднять руку на человека с Пика Сышэн? Смелые, значит?!

— А-Жань… да ладно тебе...

— Вы же хотели подраться? Идите сюда! Померяйтесь силой со мной!

Даосы, только что на своей шкуре испытавшие мощь разметавшего их одним ударом ладони Мо Жаня, прекрасно понимали, что его духовные силы намного превосходят их собственные. Они думали, что легко откусят кусок от мягкого фрукта, а он оказался крепким орешком, о который можно и зубы обломать. Не смея противостоять Мо Жаню, они в страхе попятились.

Ши Мэй вздохнул и попытался вмешаться:

— А-Жань, не надо ни с кем драться. Надо быть терпимее и уметь прощать чужие ошибки.

Мо Жань обернулся, чтобы взглянуть на него, и сердце его тоскливо сжалось, а в глазах защипало.

У Ши Мэя всегда было слишком доброе сердце. Даже умирая в прошлой жизни, он ни на кого не держал обиды, а наоборот, умолял Мо Жаня не таить зла на Учителя, который вместо того, чтобы спасти своего ученика, предпочел, стоя в стороне, наблюдать за его смертью.

— Но они…

— Со мной все хорошо, ничего ведь не случилось? Чем меньше проблем, тем лучше, слушайся своего брата-наставника.

— Ай, ладно, как скажешь, все будет, как ты хочешь, – Мо Жань кивнул и снова зло посмотрел на даосов. — Слышали? Мой брат-наставник заступился за вас! Что, пестики[10], вы еще тут? Ждете, чтобы я придал вам ускорение?

[10] От переводчика: отсылка к идиоме 杵臼之交 «неразлучны как пест и ступка» — дружба двух людей, невзирая на сословные различия и разницу в материальном благосостоянии. Однако у идиомы есть и пошлая трактовка , где пест — актив в гомосексуальной паре, а ступка — пассив. Т.е. Мо Жань назвал даосов «закадычными дружками» и «мелкими хуями».

— Да-да! Мы уже уходим! Уже ушли!

Ши Мэй окликнул готовившихся сбежать даосов:

— Постойте!

Эти люди тут же решили, что раз они только что поколотили Ши Мэя, тот их так легко не отпустит, поэтому бухнулись перед ним на колени и начали бить поклоны:

— Господин бессмертный, господин бессмертный, это наша вина, что мы сразу не поняли, с кем имеем дело[11]! Господин бессмертный, пощади нас!

[11] 有眼不识泰山 yǒuyǎn bùshí tàishān юянь буши тайшань «имея глаза, не разглядел горы Тай» — обр. в знач.: не узнать кого-то знаменитого/влиятельного; не оказать должного уважения, не поняв, с кем имеешь дело. Тайшань (гора Тай) — в китайской мифологии священная гора, считавшаяся местом обитания даосских святых и бессмертных. Люди верили, что на горе Тай хранятся золотые шкатулки с нефритовыми пластинами, на которых записаны сроки жизни людей. Дух-покровитель Тайшань сам Седьмой Князь Царства мертвых.

— Я ведь и раньше хотел поговорить с вами, но вы меня не слушали, – Ши Мэй печально вздохнул. — Вы похитили и изуродовали чужих детей, и теперь по вашей вине сердца их родителей обливаются кровью. Неужели вы совсем потеряли совесть?

— Мы так виноваты! Так сильно провинились! Господин бессмертный, это наша вина! Мы больше никогда такого не сделаем! Никогда так не поступим!

— Впредь вы должны жить честно и не творить зла, ясно вам?

— Да, господин бессмертный, мы навсегда запомним ваше наставление! Мы выучили этот урок! Выучили!

— Раз так, извинитесь перед этой матерью и верните детей их родителям, оплатив расходы на их лечение.

Когда это дело было улажено, Мо Жань помог Ши Мэю взобраться на коня, а сам забрался на лошадь, которую одолжил на постоялом дворе, и бок о бок они неспешно начали путь обратно в свою школу.

На небе показался серп месяца, по форме похожий на усский меч. Пробивающийся сквозь листву свет рассыпался по лесной тропинке.

Они все ехали и ехали, и с каждым шагом настроение Мо Жаня становилось только лучше. Он-то думал, что для того, чтобы встретить Ши Мэя, ему нужно поскорее вернуться на Пик Сышэн, но неожиданно тот сам спустился к нему с горы и по счастливому стечению обстоятельств они встретились. Это еще больше убедило Мо Жаня в том, что Ши Мэй — человек, предназначенный ему самой судьбой.

Хотя сейчас они были не вместе, однако в прошлой жизни Мо Жань прекрасно освоил науку соблазнения и теперь точно знал, как нужно вести себя, чтобы завоевать его сердце. Не стоит торопить события, со временем все образуется само собой[12].

[12] 水到渠成 shuǐ dào qú chéng шуй дао цюй чэн «когда придет вода, образуется русло» — обр. в знач.: придет время, все образуется само собой; всему свое время.

Самая главная его забота: не допустить, чтобы он умер у него на руках, как в прошлой жизни...

Ши Мэй, конечно, не мог знать, что Мо Жань переродился, и просто болтал с ним в своей обычной манере. Так слово за слово они и не заметили, как подъехали к воротам Пика Сышэн.

Кто бы мог подумать, что в столь поздний час перед главными воротами их будут ждать.

— Мо Жань! Все-таки соизволил вернуться?! — обратился к нему юноша со взглядом хищника, готового наброситься на добычу.

— А?

Мо Жань поднял взгляд. Ух ты! Перед ним Любимец Небес[13] в гневе собственной персоной!

[13] 天之骄子 tiān zhī jiāozǐ тянь чжи цзяоцзы «любимый сын неба» — гордость небес; баловень судьбы; метафора для человека с большими врожденными способностями, происходящего из влиятельной семьи.

А точнее, не кто иной, как юный Сюэ Мэн[14].

[14] 薛蒙 Xuē Méng Сюэ Мэн «незрелая полынь», где «сюэ» — полынь, «мэн» — невежественный/юный/скрытый тьмой.

По сравнению с тем, каким он запомнил его перед смертью, этот пятнадцатилетний Сюэ Мэн выглядел еще более дерзким и элегантным и был похож на необъезженного коня. Он был одет в черные одежды с голубой каймой и легкие доспехи. Собранные в высокий хвост волосы скрепляла изящная серебряная заколка. Поясной ремень с застежкой в виде львиной головы подчеркивал тонкую талию. На рукавах были закреплены защитные щитки, из-за плеча виднелась рукоять превосходной узкой сабли[15], и в свете луны серебром отсвечивал закрепленный на левой руке самострел[16].

[15] 弯刀 wāndāo ваньдао «согнутый меч» — сабля, ятаган; кривой нож.

[16] 袖箭 xiùjiàn сюцзянь — стар. тайная стрела; самострел (трубка с пружиной), крепящийся на руку и стреляющий отравленными стрелами.

Мо Жань вздохнул и подумал про себя: «Гм, каков позер».

И юный, и взрослый Сюэ Мэн был тот еще выпендрежник.

Только гляньте на эту недоросль! Посреди ночи вырядился в полный комплект доспехов Пика Сышэн. Что он вообще тут забыл? Распустил свой павлиний хвост перед ними. Он что, представляет себя фазаном в брачный период?

Мо Жаня всегда раздражал Сюэ Мэн, и это сильное чувство было взаимно.

Мо Жань был внебрачным ребенком, который не знал своего отца и все детство тяжело трудился в развлекательном заведении в округе Сянтань. До четырнадцати лет он влачил жалкое существование, пока его старший родственник не нашел его и не привез на Пик Сышэн.

Сюэ Мэн, в свою очередь, являлся молодым хозяином Пика Сышэн и формально считался двоюродным младшим братом Мо Жаня по отцу. Гениальный Сюэ Мэн с детства блистал талантами, за что и получил прозвища «Любимец Небес» и «Маленький Феникс». Обычному человеку на построение духовного фундамента[17] в среднем требуется три года, плюс самое меньшее десять лет на создание духовного ядра. Благодаря прекрасным природным данным Сюэ Мэн сформировал свое духовное ядро менее, чем за пять лет. Этим он очень порадовал своих родителей и получил всеобщее признание и известность среди совершенствующихся.

[17] 筑基 zhùjī чжуцзи – строительство/возведение фундамента/основы.

От переводчика: из врожденной духовной энергии (ци) даос возводит фундамент (основу) для будущего построения из нее «духовного ядра» 灵核 línghé линхэ, где 灵 лин — душа; жизненная субстанция, а 核 hé — косточка плода; ядро; сердцевина. Духовное ядро строится из накопленной в результате духовных практик энергии. Без духовного ядра невозможно достигнуть цели любого даоса — стать бессмертным, это источник силы и магии совершенствующихся.

Вот только Мо Жаню было плевать, феникс это или петух, павлин или селезень — так или иначе, птица[18] он и есть. Вопрос только в том, насколько длинное или короткое у него хвостовое оперение.

[18] 凤凰 fènghuáng фэнхуан — миф. феникс; самец и самка феникса (凤 — самец феникса, 凰 — самка феникса); т.е. тут возможен подтекст: двуполый феникс или бесполый;

鸡 jī цзи — петух; сленг: проститутка; опущенный; петушила;

孔雀 kǒngquè кунцюэ — павлин; отсылка к 孔雀男 kǒngquènán разг. мужчина-павлин; мужчина-нарцисс; метросексуал;

鸭 yā я — утка; селезень; сленг: мужчина, оказывающий сексуальные услуги за деньги;

鸟 niǎo/diǎo няо — птица; вульг. половой член [производное от 屌 diǎo дяо (звучит на китайском практически идентично) сленг: хуй, хрен; выебистый, заносчивый; (зачастую с сарказмом) охуенный, распиздатый.

От переводчика: ваша любимая рубрика «Перевод мыслей Мо Жаня на китайский матный».

«Однако Мо Жаню было плевать, феникс это или петушила, нарцисс или жиголо — так или иначе, выебистый он хуй. Вопрос только в том длинный или короткий».

Так что Мо Жань считал Сюэ Мэна никчемной птичкой[19], а Сюэ Мэн Мо Жаня — сукиным сыном.

[19] 玩意 wányì ваньи — игрушка, диковина, безделица; сленг: хуйня.

От переводчика: Мо Жань считал Сюэ Мэна «хуевеньким хуйком».

Может, дело в хорошей наследственности, но Мо Жань в части совершенствования оказался даже более талантливым, чем Сюэ Мэн.

Когда юный племянник главы только появился на Пике Сышэн, в этой духовной школе именно Сюэ Мэн считался самым благородным и элегантным, хорошо образованным и воспитанным, превосходящим всех в боевых навыках и внешней красоте. Конечно, он искренне полагал, что этот вдруг объявившийся старший двоюродный брат, безграмотный и безответственный вонючий босяк, не был ему ровней. Поэтому самовлюбленный юный феникс брюзжал не переставая, настраивая свою свиту против «братца»:

— Послушайте меня, этот Мо Жань бездельник и неуч, никчемный уличный попрошайка и вор. Не обращайте внимания на эту псину или обращайтесь с ним так, как он того заслуживает.

И вся его свита угодливо вторила ему:

— Молодой господин, вы совершенно правы. Этому Мо Жаню уже четырнадцать, а он только сейчас начинает совершенствоваться. У него лет десять уйдет только на то, чтобы построить духовный фундамент, и еще двадцать — чтобы сформировать духовное ядро. Когда молодой хозяин пройдет Небесное Испытание и достигнет бессмертия, его уделом будет бессильно наблюдать за вашим вознесением с земли.

Удовлетворивший свое самолюбие Сюэ Мэн холодно усмехался, уверенно заявляя:

— Двадцать лет? Уверен, даже если это ничтожество потратит на это всю жизнь, не видать ему духовного ядра.

Кто бы мог подумать, что «это ничтожество», следуя советам Учителя, за один год с нуля создаст прекрасное духовное ядро.

При вести об этом Любимца Небес словно молния поразила. Он чувствовал себя так, словно впервые в жизни получил оплеуху, и никак не мог проглотить это унижение, сходя с ума от злости.

Так Маленький Феникс затаил обиду на Мо Жаня, втайне желая, чтобы тот упал с меча во время тренировки или чтобы язык его завязался узлом при прочтении заклинаний.

Каждый раз при встрече с Мо Жанем Сюэ Мэн демонстративно закатывал глаза и так громко фыркал, что его можно было услышать за пределами Пика Сышэн.

Вспомнив о событиях юности, Мо Жань не смог удержаться от улыбки. Так много лет прошло с тех пор, как он ощущал этот яркий вкус направленных на него искренних и сильных эмоций. После десяти лет одиночества он был готов наслаждаться тем, что раньше ненавидел, и даже это возмущенное кудахтанье Маленького Феникса смаковал, как настоящий деликатес.

Заметив Сюэ Мэна, Ши Мэй тут же спешился и поднял черную вуаль, что скрывала его потрясающе красивое лицо.

Ничего удивительного, что этот юноша так одевался, когда в одиночку покидал пределы Пика. Мо Жань украдкой посмотрел на него, и тут же его душа воспарила, а в голову полезли крамольные мысли. Этот юноша действительно был так прекрасен, что при взгляде на него дух захватывало.

Ши Мэй мягко поприветствовал:

— Молодой господин.

Сюэ Мэн чуть кивнул:

— Уже вернулся? Смог надлежащим образом решить вопрос с детьми-медвежатами?

Ши Мэй улыбнулся:

— Да, самым надлежащим образом. К счастью, мне повезло встретить А-Жаня и это очень помогло.

Сюэ Мэн как ножом полоснул презрительным взглядом по Мо Жаню и тут же отвернулся. По хмурому выражению и брезгливой гримасе на его лице можно было подумать, что этим мимолетным взглядом он испачкал глаза.

— Ши Мэй, иди к себе, отдохни. Впредь тебе лучше не путаться с этой бесчестной тварью[20]. Ничему хорошему он тебя не научит.

[20] 偷鸡摸狗 tōujī mōgǒu тоуцзи могоу «воровать кур и тискать собак» — обр. в знач.: воровать и прелюбодействовать; вести бесчестный образ жизни; заниматься втихую любовными делами (с замужними партнерами); 东西 dōngxī дунси «восток и запад» — нечто; бран. дрянь, сволочь, гад, тварь.

Мо Жань не остался внакладе и со смехом сказал:

— Если Ши Мэй научится у меня плохому, то, значит, от тебя он узнает что-то хорошее? Наверное, как среди ночи, разрядившись в пух и прах, самовлюбленно трясти хвостом перед главными воротами? Любимец Небес… ха-ха-ха, а я-то подумал, что за девица цепляет носом Небеса?

Сюэ Мэн тут же пришел в ярость:

— Мо Жань, закрой свой грязный рот! Это дом моей семьи! А ты здесь кто?

Мо Жань охотно пояснил:

— Я — твой старший двоюродный брат, и раз пошел такой разговор, то по статусу я выше тебя.

Выражение лица Сюэ Мэна стало таким, словно ему в лицо бросили собачьи какашки. Морщась от отвращения, он резко ответил:

— Кому нужен такой двоюродный брат?! Сколько ни посыпай себя золотом, в моих глазах ты лишь грязная псина, выбравшаяся из выгребной ямы!

Это было любимое ругательство Сюэ Мэна: собака, сучонок, дворняжка, сукин сын, псина, псина, псина, псина… Каждый раз он выкрикивал одни и те же бранные слова и, надо признать, достиг в этом определенного мастерства. Мо Жань уже давным-давно привык к этому и просто пропустил его оскорбления мимо ушей, но стоящий рядом Ши Мэй почувствовал себя неловко и шепотом принялся увещевать его. В конце концов Сюэ Мэн, надменно фыркнув напоследок, захлопнул свой благородный клюв.

Ши Мэй улыбнулся и мягко спросил:

— Молодой господин, перед воротами школы в столь поздний час вы ждете кого-то?

— А если нет? Могу я полюбоваться луной?

Мо Жань от смеха чуть не надорвал живот:

— Уверен, он так вырядился на свидание. Ох, и кто же имел несчастье запасть в твое сердце? Я хочу выразить ей свое сочувствие, ха-ха-ха!

Сюэ Мэн почернел лицом так, что при желании с него можно было соскоблить килограмм-другой сажи. Кипя от бессильной злости, он выкрикнул:

— Ты!

— …Я?

— Этот молодой господин[21] ждал твоего возвращения!

[21] В китайской традиции говорить о себе в третьем лице, чтобы подчеркнуть свой высокий или низкий статус: этот господин; этот достопочтенный; эта ничтожная служанка и т.д.

Мо Жань: – ?!..

Глава 5 - Этот достопочтенный не воровал

Глава 5. Этот достопочтенный не крал[1]

[1] 偷 tōu тоу — украсть; отлынивать; поступить подло; вступить в тайную половую связь.

Зал Даньсинь[2] был ярко освещен изнутри.

[2] 丹心 dānxīn даньсинь — «верное сердце».

Когда Ши Мэй оставил их, озадаченный Мо Жань проследовал в здание за Сюэ Мэном. Одного взгляда хватило, чтобы он понял, в чем дело.

Оказывается, все из-за этой членодевки[3], Жун Цзю!

[3] 二倚子 èryǐzi эрицзы «на две стороны склоняющийся человек» — сленг: гермафродит; уничижительный термин на северном диалекте, первоначально так именовали не только мужчин, но и женщин с физическими аномалиями половых органов.

Перед уходом Мо Жань украл у него всего несколько слитков серебра[4], но кто бы мог подумать, что у этой шлюхи хватит храбрости прийти разыскивать его на Пик Сышэн.

[4] 银两 yínliǎng иньлян — серебряный лян (таэль) — серебряные слитки, служившие денежной единицей в Древнем Китае. Рыночный лян равен 50 граммам или одной десятой цзиня.

В данный момент Жун Цзю, прильнув к рослому и довольно крупному мужчине, рыдал у него на груди так, что слезы лились дождем[5]. Когда Мо Жань с Сюэ Мэном вошли в зал, его рыдания стали на три тона выше. Казалось, если бы мужчина рядом с ним не поддерживал его, у него бы пена пошла ртом и он свалился в обморок.

[5] 梨花带雨 líhuā dài yǔ лихуа дай юй «дождем осыпаются цветы груши» — слезы красавицы льются ручьем.

На возвышении за жемчужным занавесом сидела хрупкая женщина, которая выглядела немного растерянной.

Даже взглядом не удостоив эту пару сучьих педиков[6], Мо Жань сначала решил отдать дань уважения даме, сидящей на возвышении:

[6] 狗男男 gǒu nánnán гоу наньнань «кобели-геи» — собачьи пидорасы.

— Тетя, я вернулся.

Женщиной на возвышении оказалась госпожа Ван[7], уважаемая супруга хозяина Пика Сышэн.

[7] 王夫人 wáng fūrén ван фужэнь — «супруга/госпожа княгиня».

В отличие от многих сильных женщин, которые, ни в чем не уступая своим мужьям, твердо держали власть в доме в своих нежных руках, эта женщина была очень мягкой и далекой от мирской суеты хранительницей семейного очага, которая редко лезла в дела мужчин. В отсутствие мужа, когда какие-то посторонние люди с претензиями ворвались к ней в дом среди ночи, она совсем растерялась, не зная, что предпринять.

— А-Жань, наконец-то ты пришел, — робко позвала она.

Мо Жань сделал вид, что не замечает жалобщиков, и с улыбкой сказал:

— Уже так поздно, а тетушка все еще не спит? Зачем меня искали?

— Э... Вот этот господин Жун, он говорит… что ты взял его деньги?

Эта женщина была очень порядочной и стыдливой, поэтому постеснялась упомянуть, что Мо Жань ходил в бордель, сделав акцент на другом, по ее мнению, менее постыдном поступке.

Мо Жань удивленно оглянулся:

— У меня что, денег мало, зачем мне брать чужое? Кроме того, эти господа мне не знакомы. Мы встречались?

Рослый господин холодно усмехнулся:

— Я простой человек по фамилии Чан[8], старший сын в семье купцов. Такие торговцы, как мы, не обращают внимания на условности, поэтому можете называть меня просто почтенный Чан-да.

[8] 常 cháng чан — обычный/постоянный; 常大 cháng dà чан-да — «почтенный/старший Чан».

Мо Жань слегка улыбнулся и, как всегда, перевернул все с ног на голову, решив покаламбурить:

— О, вы тот самый Дачан[9], давно хотел с вами познакомиться! Прошу прощения за мою невнимательность! Тогда тот, другой человек…

[9] 大常 dàcháng дачан — «слишком часто»; чиновник-распорядитель обрядами в храме предков императора. От переводчика: звучит также как 大肠 dàcháng — анат. прямая кишка.

Почтенный «Дачан» ответил:

— Хе-хе-хе, молодой господин Мо, вы еще можете прикидываться дурачком и утверждать, что видите меня впервые, но в этом месяце из тридцати дней пятнадцать вы ночевали в комнате Жун-эра. Вы ослепли? Как можно его не узнать?

Ни один мускул не дрогнул на лице Мо Жаня. С улыбкой взглянув на Жун Цзю, он заявил:

— Это наговор, я приличный человек, а не какой-нибудь извращенец! Я не мог провести ночь ни с тремя, ни тем более с девятью детьми[10]!

[10] От переводчика: Мо Жань опять каламбурит, нарочно искажая слова господина Чана:

儿 эр ér — «ребенок», а также приставка к имени, придающая ему уменьшительно-ласкательное значение; Мо Жань дословно говорит «Я не мог спать с Сань-эром и Цзю-эром», где 三儿 сань эр sān ér — «три ребенка» 儿的 jiǔér цзю эр — «девять детей».

Жун Цзю покраснел от гнева и еще крепче прижался к груди господина Чана, поливая его одежду горючими слезами:

— Мо… молодой господин Мо, я знаю, что мой статус очень низок и в приличном обществе нет места таким, как я, поэтому никогда не смел требовать многого. Я... я бы не решился прийти сюда, если бы вы не нанесли мне такую большую обиду… а теперь вы... вы говорите, что не знаете меня... я… я…

Играя роль несправедливо обиженного, Мо Жань возмущенно парировал:

— Я в самом деле понятия не имею, кто ты. Я даже не знаю, мужчина ты или женщина. Не понимаю, каким образом мы могли с тобой встречаться?

— Еще вчера ночью господин Мо пользовался моими услугами, как можно так быстро охладеть? Господин Чан, господин Чан, пожалуйста, заступитесь за меня! — еще крепче вцепившись в человека по фамилии Чан, он заплакал навзрыд.

Лицо Сюэ Мэна, все это время слушающего эти речи, сначала посерело, а потом стало багрово-красным, нахмуренные брови судорожно дернулись. Если бы не его статус молодого хозяина, который, несмотря ни на что, должен быть сдержанным и вежливым с гостями, он бы уже давно спустил с горы этих сучьих пидорасов.

Господин Чан погладил Жун Цзю по голове, мягко произнес несколько слов утешения, после чего поднял голову и сурово произнес:

— Госпожа Ван, Пик Сышэн известен как праведная духовная школа, однако молодой господин Мо — подлый и низкий человек! Жун-эр тяжело трудился, чтобы заработать эти деньги и выкупить себя из публичного дома, а сейчас он остался без медяка в кармане. Этот юноша не только плохо обращался с Жун-эром, но и отнял его потом и кровью заработанное имущество. Моя семья Чан не взращивает небожителей, однако мы честные торговцы, а богатство и хорошая репутация могут открыть многие двери. Если эта благородная школа не удовлетворит нашу жалобу, я сделаю все, чтобы вашей школе не было места в землях Сычуани!

Растерявшаяся от такого напора Госпожа Ван поспешила ответить:

— Э… господин Чан, пожалуйста, не гневайтесь. Я… я…

Мо Жань про себя холодно усмехнулся: видимо, эта семья торгашей солью достаточно богата, но при этом этот господин «Дачан» не мог сам выкупить Жун Цзю, вынуждая его продавать себя. По-любому здесь что-то нечисто.

Однако эти мысли никак не отразились на его лице. Широко улыбнувшись, Мо Жань сказал:

— Оказывается, глубокоуважаемый Дачан — человек состоятельный, старший сын купца из Ичжоу. Ох, вы умеете себя подать, так внушительно и впечатляюще! Очень польщен нашим знакомством! Восхищаюсь и преклоняюсь перед вами!

На лице «почтенного Дачана» тут же появилось высокомерное выражение:

— Хм, хорошо, когда человек знает свое место! Раз уж мы во всем разобрались, молодой господин Мо, признайте свою ошибку и впредь не напрашивайтесь на неприятности. Вещи, что забрали у Жун-эра, можете вернуть прямо сейчас?

Мо Жань рассмеялся:

— Странный вы человек. Исходя из ваших же слов, чтобы заработать, ваш Жун-эр каждый день принимает множество «гостей». Даже если у него что-то пропало, почему в этом обвиняют именно меня?

— Ты!.. — Господин Чан заскрежетал зубами, но в итоге все же смог взять себя в руки и изобразил улыбку. — Ладно, я сразу понял, что он будет отпираться и изворачиваться! Госпожа Ван, вы же сами видите, как неразумно ведет себя молодой господин Мо. Несмотря на свою вину, он не желает признаваться. Я больше не могу тратить время на разговоры с ним. Вы как хозяйка школы должны решить эту проблему!

Госпожа Ван в самом деле была женщиной простодушной и неконфликтной, поэтому от такого давления она разволновалась еще больше и заговорила сбивчиво и сумбурно:

— Я… А-Жань… Мэн-эр…

Увидев, что его мать находится в затруднительном положении, Сюэ Мэн решительно выступил вперед:

— Господин Чан, на Пике Сышэн строгая дисциплина, так что если ваши слова правдивы и Мо Жань действительно позарился на чужое и прелюбодействовал, то он, конечно, будет строго наказан. Но пока вы обвиняете его лишь на словах, есть ли у вас доказательства его проступка?

Господин Чан усмехнулся:

— Зная, что от вашей школы всего можно ожидать, я поспешил предъявить наши требования госпоже Ван до возвращения Мо Жаня, – прочистив горло, он начал перечислять, — Слушайте внимательно: у Жун-эра пропало два ху[11] жемчуга, десять серебряных слитков, пара золотых браслетов, пара заколок из жадеита и нефритовая подвеска в виде бабочки. Достаточно обыскать Мо Жаня, чтобы убедиться в моей правоте.

[11] 斛 hú ху — мера сыпучих или жидких тел, равная 51,77 л, т.е. 2 ху = 103,5 литра.

Мо Жань перебил его:

— С чего вдруг вы будете меня обыскивать?

— Я же говорил: на воре и шапка горит, — господин Чан приосанился и, гордо вскинув подбородок, заявил, — госпожа Ван, какое наказание на Пике Сышэн положено за разврат и воровство?

Женщина прошептала:

— Это… делами школы занимается мой муж, я правда… на самом деле… я не знаю…

— Отнюдь нет, погодите-ка, я думаю, что госпожа прекрасно знает, но намеренно не говорит, чтобы выгородить своего племянника. Ха-ха, никогда бы не подумал, что Пик Сышэн — такое грязное и порочное место…

— Все, хватит! Моя тетя сказала, что она не знает, — значит, она не знает. Может, прекратите давить на беззащитную женщину?

Наконец даже у Мо Жаня лопнуло терпение. Ему донельзя наскучил весь этот фарс. Даже обычная озорная улыбка стекла с его лица, когда он повернулся, чтобы взглянуть на эту мерзкую парочку.

— Хорошо, я разрешу себя обыскать, но если вы ничего не найдете, то какое наказание понесете за эти непристойные речи и клевету?

— Тогда я сразу же принесу господину Мо свои искренние извинения.

— Хорошо, — радостно согласился Мо Жань, — но при одном условии! Если ничего не найдете, я приму ваши извинения, но только если на коленях спуститесь с Пика Сышэн.

Заметив, с какой уверенностью говорил Мо Жань, господин Чан заподозрил неладное.

Он с детства завидовал совершенствующимся и сам страстно желал стать бессмертным, но, увы, Небеса не наделили его нужными для этого талантами, так что в итоге у него ничего не вышло.

Несколько дней назад до него дошел слух, что его старый любовник Жун Цзю смог снискать расположение молодого господина Мо с Пика Сышэн. Встретившись с Жун Цзю, он быстро сговорился с ним, чтобы тот нашел способ отнять духовную базу Мо Жаня и передать ему. За это господин Чан обещал выкупить Жун Цзю из публичного дома и ввести в свою семью, обеспечив ему защиту и безбедную жизнь до конца дней.

Господин Чан мечтал стать бессмертным, Жун Цзю хотел стать богатым, так что эти оборотни легко нашли общий язык и вступили в преступный сговор.

В прошлой жизни Мо Жань попался в их коварную ловушку. Хотя впоследствии он смог восстановить свою духовную базу, ему пришлось до дна испить горькую чашу страданий. В этой жизни эта парочка сильно просчиталась на его счет, с лихвой пожав то, что посеяла[12]. К удивлению Жун Цзю, характер Мо Жаня вдруг резко поменялся. Еще несколько дней назад, пьяный и довольный, он нежился в любовном гнездышке, осыпая любовью и лаской Жун-эра и его «маленького брата», а этим утром непонятно с чего взбеленился, безжалостно трахнул его два раза, потом ограбил и пустился в бега.

[12] 偷鸡不成蚀把米 tōu jī bù chéng shí bǎ mǐ тоу цзи бу чэн ши ба ми «попытаться украсть курицу, но в итоге лишь просыпать горсть риса» — обр. в знач. получить прямо противоположные результаты; попытаться получить преимущество, но оказаться в худшем положении.

Господин Чан тут же понял, чем дело пахнет, поэтому сразу схватил Жун Цзю и потащил его жаловаться на Пик Сышэн.

Этот торговец солью быстро сообразил, что его план провалился, и тут же придумал новый. Если ему удастся уличить Мо Жаня, то можно будет надавить на хозяйку Пика Сышэн и заставить ее разрушить его духовную основу. Поэтому он специально надел на себя нефритовый кулон, который мог впитать в себя духовную силу, образовавшуюся при разрушении духовного ядра. Он хорошо подготовился, чтобы, воспользовавшись случаем, собрать остатки рассеянной энергии и влить их в свои духовные вены через точку цихай[13].

[13] 气海 qìhǎi цихай «море ци» — море жизненной энергии; одна из точек акупунктуры человеческого тела, на пять сантиметров (полтора цуня) ниже пупка.

Однако сейчас, глядя на уверенного в себе Мо Жаня, господин Чан начал сомневаться.

Кто знает: может, этот шельмец уже избавился от награбленного и сейчас сможет запросто выйти сухим из воды.

С другой стороны, он уже зашел так далеко и отступать на полпути было бы весьма досадно. Скорее всего этот подлец просто блефует…

Пока он ломал голову над этим вопросом, Мо Жань уже начал снимать одежду.

Он быстро скинул и отбросил в сторону верхнюю одежду, после чего с улыбкой сделал приглашающий жест рукой:

— Пожалуйста, ищите, сколько хотите.

Когда после самого тщательного осмотра на нем не нашли ничего, кроме мелких серебряных монет, «почтенный Дачан» вмиг изменился в лице.

— Как это возможно?! Наверняка он как-то обманул нас!

Мо Жань прищурил полыхающие пурпурными искрами черные глаза и, потирая подбородок, сказал:

— Перетряхнув мою верхнюю одежду десять раз и облапав меня с ног до головы раз восемь, все равно не желаешь сдаваться? Может, мне еще догола раздеться?!

— Мо Жань, ты…

Мо Жань сделал вид, словно его только что осенило:

— А! Я понял! Может, этот господин Дачан пускает слюни на мое прекрасное тело?! Наверняка ведь специально устроил тут этот спектакль, чтобы примаслиться и помацать меня задарма?

Господин Чан задохнулся от злости. С побагровевшим лицом он тыкал пальцем в сторону Мо Жаня, но не мог выговорить ни слова. Терпение стоявшего рядом Сюэ Мэна достигло своего предела. Хотя Мо Жаня он на дух не переносил, тот был человеком с Пика Сышэн, поэтому для молодого хозяина Сюэ было неприемлемо, чтобы чужаки оскорбляли и позорили его людей.

Отбросив вежливость, Сюэ Мэн вышел вперед, поднял руку и сломал тыкающий в Мо Жаня палец, после чего громко объявил:

— Мы полночи слушали ваши грязные инсинуации, а оказывается, вы пришли сюда искать проблем на свою голову!

Схватившись за сломанный палец, господин Чан взвыл от боли:

— А-а-а, вы все! Все вы заодно! Неудивительно, что мы не нашли украденных вещей на Мо Жане, наверняка он отдал их своему сообщнику! Снимай одежду, нужно и тебя обыскать!

Кто-то осмелился приказывать ему раздеться?! Смущение Сюэ Мэна вмиг обратилось в вспышку гнева:

— Бесстыдник! Смеешь тянуть свои грязные собачьи лапы к одежде благородного человека? Катись отсюда, пока цел!

Как только молодой хозяин отдал это распоряжение, наблюдавшие за этим охранники Зала Даньсинь, которым все это тоже порядком поднадоело, схватили парочку зарвавшихся смертных и вышвырнули их с горы.

Какое-то время издалека были еще слышны злобные выкрики господина Чана:

— Мо Жань, ты поплатишься! Я еще сведу с тобой счеты!

Стоя у дверей Зала Даньсинь, Мо Жань смотрел в сгущающуюся тьму. Прищурившись, он с усмешкой вздохнул:

— Ох, как я боюсь!

Сюэ Мэн с нескрываемым сарказмом холодно взглянул на него и спросил:

— И чего же ты боишься?

Мо Жань с притворной искренностью вздохнул и с тоской в голосе ответил:

— Его семья солью торгует, так что, боюсь, придется мне теперь все без соли есть.

— …

Сюэ Мэн даже дар речи потерял. Помолчав немного, он все же спросил:

— Ты правда не ходил в публичный дом?

— Правда не ходил.

— И точно ничего не крал?

— Точно не крал.

Сюэ Мэн хмыкнул:

— Я тебе не верю.

Мо Жань торжественно поднял руку и со смехом поклялся:

— Если я соврал, пусть меня пять раз молния поразит.

Сюэ Мэн внезапно подошел к нему вплотную и, схватив за предплечье, крепко сжал его. Мо Жань удивленно уставился на него:

— Ты чего?

Сюэ Мэн насмешливо хмыкнул и быстро прочитал заклинание. Едва стихло эхо его слов, из рукава Мо Жань выпало несколько бусинок размером с соевый боб.

Собрав в ладони духовную энергию, Сюэ Мэн направил ее на россыпь бусинок. В яркой вспышке на их месте появилась огромная куча драгоценностей. Там были золотые браслеты, серебряные слитки, заколки из жадеита, а также нефритовая подвеска с бабочкой.

После неловкой паузы Мо Жань тут же попытался договориться:

— Мы же с тобой родня — может, не надо раздувать из этого проблему?

Сюэ Мэн потемнел лицом:

— Мо Вэйюй, какой же ты бесстыжий!

— Ха-ха-ха!

Сюэ Мэн разозлился еще больше:

— Это не смешно!

Мо Жань притворно тяжело вздохнул:

— Ну не могу я плакать напоказ!

С мрачным видом Сюэ Мэн укорил его:

— Вот как ты используешь технику Сокрытия, которой научился на Пике Сышэн?

— Ну, я подошел к ее использованию творчески.

Сюэ Мэн опять вспылил:

— Этот торговец солью — отвратительный собачий выблядок, только поэтому я не разоблачил тебя прямо перед ним. Однако кое в чем этот сукин сын прав: если ты крадешь, предаешься разврату и пренебрегаешь уставом, вне зависимости от того, в какой ты духовной школе, этого более чем достаточно, чтобы тебя наказать!

Мо Жань совершенно не испугался его гневной отповеди, а, наоборот, улыбнулся еще шире и спросил:

— И что же ты собираешься делать? Пойдешь к дяде и подашь ему жалобу на меня?

А чего ему было бояться, ведь дядя очень любил его. Самое большее сделает ему выговор, бить его он не станет в любом случае.

Сюэ Мэн криво улыбнулся. Свежий ночной ветер трепал его волосы, в ясных глазах полыхало холодное высокомерие. Смахнув упавшую на глаза прядь, он ответил:

— Отцу? Нет, он отбыл в Куньлунь. Боюсь, там он пробудет месяца два, не меньше.

Улыбка на лице Мо Жаня застыла. Его охватило дурное предчувствие. Он вдруг подумал об одном человеке…

Но…

Если бы тот был здесь, то сегодня не госпожа Ван, а именно он должен был разбирать жалобу в Зале Даньсинь.

Этот человек… его ведь нет…

Сюэ Мэн заметил страх в глазах Мо Жаня, и выражение его лица стало еще более презрительным и высокомерным.

— Отец тебя жалеет и любит, но думаешь, на Пике Сышэн нет человека, который не будет снисходителен к тебе?

Мо Жань попятился, улыбка на его лице стала совсем уж натянутой, а смех натужным:

— Мой достойный и добрый младший брат[14], сейчас уже так поздно, давай не будем среди ночи беспокоить этого почтенного «старика[15]»? Признаю, что ошибся, обещаю, что впредь никогда не буду посещать бордели и воровать. Давай договоримся? Иди скорее домой, отдохни, хе-хе, ты выглядишь усталым.

[14] 贤弟 xiándì сяньди — вежл. милый брат (обращение к младшему брату, ученику или другу); достойный [младший] брат.

[15] 老人家 lǎorenjia лаожэньцзя «старейший человек в семье» — почтенный, уважаемый: обращение к старым людям или родителям.

На последнем слове он развернулся и, забыв о достоинстве, припустил во всю прыть между домами.

Он же просто пошутил! Сюэ Мэн, этот желторотый юнец, слишком уж кровожаден для своего возраста!

Он ведь как-никак Наступающий на бессмертных Император! Как можно отдать его в руки этого человека? Узнав, что он обокрал кого-то, да еще и навещал проститута в публичном доме, этот зверь точно переломает ему обе ноги своей ивовой лозой! Чего тут выжидать, нужно прямо сейчас спасаться бегством!

Автору есть что сказать:

Почему этот господин Дачан такой безмозглый?

Потому что вместо мозгов у него прямая кишка. ╮(╯▽╰)╭

В следующей главе на сцене появится Учитель.

Глава 6 – Шисюн этого достопочтенного

Глава 6. Учитель этого достопочтенного

Как-никак Сюэ Мэн вырос на Пике Сышэн и лучше, чем кто бы то ни было, знал местность, так что в конце концов ему удалось поймать Мо Жаня, чтобы отконвоировать его на гору Хоу[1].

[1] 后山 hòushān хоушань — задняя гора; гора позади; задний склон горы; затылочная кость в задней части черепа. От переводчика: честно говоря, для меня так и осталось загадкой: речь идет о «заднем склоне» горы Шучжун (на которой расположен Зал Даньсинь) или о Задней горе (горе Хоу), которая является такой же частью Пика Сышэн, как гора Шэчжун (Сердцевина), Бэйфэн (Северная) и гора Наньфэн (Южная).

Пик Сышэн был построен в горах, в западной части которых находилось место, где мир мертвых вплотную соприкасался с миром живых. Именно здесь проходила граница, отделяющая смертных от Призрачного Царства.

Увидев, в каком ужасном состоянии находится склон горы, Мо Жань сразу понял, почему для разбора жалобы смертных пришлось привлечь госпожу Ван, хотя этот человек не покидал территорию школы.

Не то чтобы он не хотел выполнять эту работу, просто и правда сейчас не мог оставить это место…

Граница, отделяющая мир живых от мира духов, была нарушена, и всю гору Хоу заволокло сгустившейся темной аурой.

Еще не материализовавшиеся злые духи, отчаянно завывая, кружили в воздухе. В небе прямо перед главными вратами была огромная дыра, ведущая прямиком в Призрачное Царство. Невооруженным глазом было видно, что барьер стал совсем тонким, а в разрыве можно было рассмотреть край лестницы из голубого известняка со множеством ступеней, по которым ползли обретшие плоть демоны, пытающиеся вырваться в мир живых.

Если бы на его месте был простой человек, при виде этой картины он бы точно поседел от ужаса. Когда Мо Жань впервые увидел нечто подобное, его тоже прошиб холодный пот, но со временем ему все же удалось к этому привыкнуть.

Магический барьер между миром людей и призраков был создан легендарным Фу Си[2] в глубокой древности, и по прошествии многих тысячелетий он обветшал и истончился. Время от времени в нем появлялись новые прорехи, которые должны были латать бессмертные заклинатели. Однако это занятие не только не способствовало повышению духовного уровня, но и расходовало много духовной энергии. Это была тяжелая и монотонная работа, потому мало кто из совершенствующихся Верхнего Царства хотел браться за нее.

[2] Фу Си (伏羲 fúxī) — легендарный первый император Китая (Поднебесной), представлялся существом с телом змеи, но с человеческой головой. Согласно конфуцианской модели летоисчисления, Фу Си правил с 2852 по 2737 год до н. э., т.е. 115 лет, после чего стал божеством, известным как повелитель Востока.

Если свирепому духу удавалось прорваться сквозь барьер, то в первую очередь страдали простые люди Нижнего Царства, и потому Пик Сышэн взял на себя обязанность постоянно чинить его. Чтобы сэкономить время и успеть залатать новую дыру, школа была построена в горах таким образом, что самая тонкая часть барьера находилась прямо на заднем дворе.

Словно залатанный горшок, которым толком нельзя пользоваться, этот барьер «протекал» по четыре-пять раз в году.

Сейчас на огромной лестнице из голубого известняка, у разрыва границы между мирами, стоял человек в белых как снег одеждах с трепетавшими на ветру длинными рукавами. Сияющий золотом меч в его руках, словно в танце, кружил вокруг него, пока, используя собственную духовную энергию, он уничтожал злых духов и латал дыру в барьере.

Этот стройный и элегантный мужчина обладал манерами бессмертного и красотой небожителя. Глядя на него со стороны, легко можно было представить, как этот ученый муж, вознесясь над мирской суетой сидит с книгой в руках под цветущим деревом. Но если присмотреться повнимательнее, у него были далеко не мягкие черты лица, брови вразлет, напоминающие покрытые инеем мечи, ледяные глаза феникса и ровный, но очень выразительный нос. Хотя красивое лицо этого человека выглядело утонченным и интеллигентным, но выражение глаз было бесстрастным и отстраненным и не вызывало никакой симпатии.

Мо Жань издали окинул его изучающим взглядом. Хотя морально он уже подготовил себя к этой встрече, все же, увидев этого человека прямо перед собой живым и здоровым, он содрогнулся каждой косточкой своего юного тела.

И хотя одна его половина тряслась от страха, вторая, вне всякого сомнения, дрожала от… возбуждения.

Его Учитель.

Чу Ваньнин.

В прошлой жизни, когда Сюэ Мэн перед его кончиной все же смог добраться до Дворца Ушань, именно о судьбе этого человека он в слезах молил его рассказать.

Именно этот мужчина постоянно вмешивался в великие дела Мо Жаня, служил помехой его грандиозным замыслам, и в конце концов он заточил его и истязал до самой смерти.

Вроде бы логично, что, сломив волю противника и отомстив ему за все сполна, Мо Жань должен был испытать радость и удовлетворение. Широкое море принадлежит рыбам, бескрайнее небо — птицам, а весь мир — ему одному, ведь теперь в нем не осталось никого, кто мог бы встать у него на пути. Именно так поначалу и думал Мо Жань.

Но, похоже, это было не совсем верно.

После смерти Учителя вместе с ненавистью и злобой он как будто похоронил кое-что еще.

Мо Жань, никогда не обращавший внимания на свое образование, не мог даже правильно сформулировать, с чем связано это чувство потери, но если бы смог, то точно сказал бы, что в тот день он потерял единственного достойного противника[3].

[3] 棋逢对手 qíféngduìshǒu цифэндуйшоу — [на доске] сошлись равные противники.

Тогда же он только понял, что теперь, когда его старый враг навеки покинул этот мир, у него не осталось цели и ему не с кем сражаться.

Когда Учитель был жив, Мо Жань боялся его, дрожал от страха так, что волосы на всем теле вставали дыбом. Он был словно привыкший к побоям бездомный пес, у которого от звука удара колотушки начинали ныть кости, лапы подгибались, а изо рта текла слюна. Даже сейчас его икры тут же свело судорогой.

Со смертью Учителя Мо Жань избавился от самого страшного для него человека. Он сразу почувствовал, что возмужал и вырос в собственных глазах, сломав оковы, наложенные на него учителем. Впредь, что бы он ни сделал, никто не окинет его гневным взглядом, не поставит его на колени и не даст ему затрещину.

Ради того, чтобы отпраздновать это событие, он открыл кувшин выдержанного вина «Белые Цветы Груши», уселся на крыше и всю ночь пил в одиночестве. Тогда, под воздействием алкоголя, он вспомнил свою юность, и шрамы на спине, оставшиеся после порок Учителя, снова начали гореть, совсем как свежие.

Сейчас, своими глазами увидев своего уважаемого наставника, Мо Жань уставился на него не только со страхом и ненавистью, но и с каким-то странным, искаженным восторгом.

Вновь обрести безвозвратно утерянного в прошлом достойного противника — кто бы не обрадовался?

Не обращая внимания на вторгнувшихся на гору Хоу учеников, Чу Ваньнин по-прежнему сосредоточено противостоял напирающей нежити.

Изящные черты его лица, прямые густые брови, холодный взгляд чуть прищуренных глаз феникса — весь его облик олицетворял собой спокойствие и отрешенность от мирской суеты. Даже посреди этого черного вихря и кровавого дождя он выглядел так, словно в любой момент мог зажечь курительные свечи и сыграть на гуцине.

Тем не менее, сейчас этот утонченный красавец держал в руке сияющий холодным блеском, изгоняющий демонов длинный меч, с которого, словно россыпь бисера, на землю падали капли алой крови. Взметнулись широкие рукава — и сверкающий клинок с грохотом опустился на лестницу из голубого камня, расколов ее на две части. Глубокая трещина прошла от горных ворот до подножия горы, и несколько тысяч ступеней гигантской лестницы в один момент осыпались в образовавшуюся бездонную пропасть!

Ебать, как впечатляет!

Как же много лет прошло с тех пор, как он имел возможность своими глазами увидеть истинную мощь своего наставника?

Мо Жань оказался не готов вновь столкнуться с этой подавляющей неукротимой духовной силой. По въевшейся в кости привычке у него тут же подогнулись колени и, не устояв на ногах, он с глухим стуком рухнул на колени.

Не собираясь затягивать, Чу Ваньнин быстро уничтожил всю нечисть, одновременно аккуратно закрыв брешь в барьере силой своего духа. Восстановив границу с призрачным миром, он неспешно слетел вниз и предстал перед Мо Жанем и Сюэ Мэном.

Сначала он мельком посмотрел на стоящего на коленях Мо Жаня, затем взгляд раскосых глаз феникса[4] небрежно соскользнул на Сюэ Мэна.

[4] 丹凤眼 dānfèngyǎn даньфэнъянь — глаза красного феникса; обр. раскосые глаза.

— Опять набедокурил?

Мо Жань испустил полный смирения вздох. Учитель всегда обладал этой способностью сразу же вникнуть в суть проблемы.

Сюэ Мэн ответил:

— Учитель, покинув школу, Мо Жань совершил сразу два серьезных проступка: развратничал и воровал. Прошу наставника вразумить его.

Какое-то время Чу Ваньнин просто молчал, а затем с каменным лицом холодно произнес:

— Ясно.

Мо Жань: — …

Сюэ Мэн: — …

Художник: 3蓝诺3

Оба парня были несколько обескуражены. Это все? И больше ничего?

Но только в душе Мо Жаня зародилась надежда, что на этот раз он легко отделается, как, украдкой взглянув на Чу Ваньнина, он в последний момент успел заметить сгустившийся в его руке золотой свет. В тот же миг, стремительно разрезав воздух, луч концентрированной духовной энергии со свистом обрушился на щеку Мо Жаня!

Кровь брызнула во все стороны!

Скорость удара была просто невероятной. Мо Жань не то что уклониться, даже моргнуть не успел, как кожа на его щеке оказалась рассечена до мяса, а лицо обожгла резкая боль.

Заложив руку за спину, убийственно холодный и строгий Чу Ваньнин стоял перед ним на пронизывающем ночном ветру. Запах свежей крови смешался с еще не рассеявшимся зловонием тьмы, отчего атмосфера на горе Хоу стала еще более мрачной и зловещей.

В руке Чу Ваньнина между тем полностью материализовалось то самое оружие, что так больно ранило Мо Жаня. Это была похожая на плеть, сплошь покрытая молодыми изумрудно-зелеными листочками тонкая и длинная ивовая лоза, которая свешивалась до самого края сапог Чу Ваньнина.

Несомненно, при виде такой изящной вещицы первой ассоциацией было что-то поэтичное, вроде «нежные ветви ивы, словно руки возлюбленной[5]»…

[5] первая строчка стихотворения Чжан Цзюлина — поэта династии Тан.

Жаль только, что Чу Ваньнин не умел быть нежным, да и возлюбленной у него не было.

Ивовая лоза в его руке на самом деле была не чем иным, как непревзойденным божественным оружием, носящим гордое имя Тяньвэнь[6]. Сейчас, рассеяв мрак ночи, Тяньвэнь ярко сияла расплавленным червонным золотом, отражаясь в бездонных глазах Чу Ваньнина каким-то совершенно новым, неземным светом.

[6] 天问 tiānwèn тяньвэнь «вопросы к небесам» — название оружия имеет прямую отсылку к стихотворению Цюй Юаня «Вопросы к Небу».

Поджав губы, Чу Ваньнин мрачно сказал:

— Мо Вэйюй, слишком уж ты обнаглел. Думаешь, я не смогу обуздать тебя?

Если бы на его месте был настоящий пятнадцатилетний Мо Жань, возможно, он бы и не придал значения этой фразе, предположив, что наставник просто запугивает его.

Но возрожденный Мо Вэйюй еще в прошлой жизни через пот и кровь навсегда уяснил для себя, что именно его Учитель вкладывает в понятие «обуздать». Он вдруг почувствовал, как у него заболели зубы, мозг вскипел, а его онемевший рот начал исторгать тонны лжи в отчаянной попытке оправдать себя.

— Учитель… — не обращая внимания на стекающую по щеке горячую кровь, Мо Жань поднял на него свои влажные глаза. Конечно же, он знал, что сейчас должен выглядеть особенно жалко, и постарался в полной мере воспользоваться этим. — Ваш ученик ничего не крал… и никогда не блудил… Почему, услышав слова Сюэ Мэна, Учитель сразу ударил меня, вместо того, чтобы сначала расспросить?

— …

В таких случаях в отношении своего дяди Мо Жань использовал два безотказных приема: первый — будь милым, второй — будь жалким. Теперь же, в порыве отчаяния, он решил применить против Чу Ваньнина сразу оба и с видом несправедливо обиженного склонил голову и пустил слезу:

— Неужели в ваших глазах этот ученик такой никчемный? Почему Учитель сразу обвинил меня, даже не дав возможности оправдаться?

Стоявший рядом Сюэ Мэн гневно топнул ногой:

— Мо Жань! Ты… сучий окорок! Вонючий ты бесстыдник! Учитель, не слушайте этого выблядка. Не позволяйте негодяю сбить вас с толку! Он и правда вор! Все украденные им вещи здесь!

Чу Ваньнин чуть прищурился и холодно спросил:

— Мо Жань, ты в самом деле никогда ничего не крал?

— Ни разу.

— Ты ведь знаешь, какие будут последствия, если я уличу тебя во лжи?

Мо Жань весь покрылся гусиной кожей. Как он мог этого не знать? Но сейчас он просто не мог отступить и уперся насмерть:

— Прошу Учителя судить меня беспристрастно!

Чу Ваньнин опять поднял руку, и сияющая золотом лоза вновь взметнулась над ним, но на этот раз она не ударила Мо Жаня по лицу, а крепко связала его тело. Слишком уж знакомо ему было это ощущение. Ведь помимо ежедневной порки людей, у Тяньвэнь была еще одна обязанность…

Чу Ваньнин пристально взглянул на него и, еще сильнее затянув Тяньвэнь на его теле, снова спросил:

— Ты воровал?

Художник: -NANA米-

Мо Жань сразу почувствовал хорошо знакомую острую боль в сердце. Словно ядовитая змея, она вонзила в его грудь свои клыки, устроив месиво из всех его внутренних органов.

Боль становилась все сильнее, достигнув той точки, когда уже было невозможно сопротивляться ментальному искушению признаться. Не в силах сдержаться, Мо Жань открыл рот и, преодолевая жгучую боль, прохрипел:

— Я… никогда… А-а-а!

Почувствовав, что он врет, Тяньвэнь будто взбесилась и засияла еще ярче и яростнее. От острой боли Мо Жаня бросило в пот, но он продолжал бороться, из последних сил сопротивляясь этой жестокой пытке.

Так уж вышло, что помимо порки второй способностью Тяньвэнь был допрос.

Оказавшись во власти Тяньвэнь, никто в этом мире не мог ей солгать. Человек ты или демон, мертвый или живой, Тяньвэнь могла разговорить любого, заставляя людей честно отвечать на любой вопрос Чу Ваньнина.

В прошлой жизни Мо Жань знал лишь одного человека, который благодаря мощной духовной основе смог сохранить свои тайны, столкнувшись с Тяньвэнь.

Этим человеком был император человеческого мира Мо Вэйюй.

Поэтому Мо Жань до последнего надеялся, что после возрождения ему удалось сохранить свою способность и в итоге он сможет дать отпор на допросе Тяньвэнь. Он дрожал всем телом, большие капли пота стекали по его вискам, скрипели намертво сцепленные зубы, но, несмотря на его отчаянную борьбу в конце концов Мо Жань не выдержал этой муки и, упав к ногам Чу Ваньнина, прохрипел:

— Я… я… украл…

Боль тут же исчезла.

Прежде чем Мо Жань успел восстановить дыхание, Чу Ваньнин еще более холодным тоном задал следующий вопрос:

— Предавался ли ты разврату?

Умные люди учатся на своих ошибках. Раз уж он не смог выдержать на первом вопросе, то сейчас не стоило и пытаться. На этот раз Мо Жань не собирался сопротивляться, так что, как только резкая боль пронзила его, тут же закричал:

— Да! Да! Да! Да! Учитель, хватит! Больше не надо!

Лицо стоящего в стороне Сюэ Мэна даже позеленело. Содрогнувшись от отвращения, он пробормотал:

— Ты… ты… как ты мог? Этот Жун Цзю, он ведь мужчина. Ты в самом деле...

Но на него никто не обратил внимания. Золотистый свет Тяньвэнь медленно угас. Пытаясь восстановить дыхание, Мо Жань отчаянно хватал ртом воздух. Он был таким мокрым, словно его только что вытащили из воды, губы все еще тряслись, а лицо было белым, как бумага. Повалившись на землю, он никак не мог собраться с силами, чтобы подняться.

Сквозь мокрые ресницы и застилающий глаза пот, он с трудом мог различить расплывчатый силуэт Чу Ваньнина, который со своим сапфирово-синим нефритовым венцом и свисающими до земли широкими рукавами белоснежных одежд, как всегда, выглядел сошедшим с небес небожителем.

И тут волна ненависти захлестнула его сердце...

«Чу Ваньнин, ты все такой же безжалостный! То, как этот достопочтенный относился к тебе в прошлой жизни, ты заслужил! Сколько бы жизней ты ни прожил, меня будет тошнить от одного твоего вида! Ебал я тебя и всех твоих предков до восемнадцатого колена!»

Чу Ваньнин, конечно, и знать не знал, что его озлобленный ученик замыслил жестко выебать не только его, но и все восемнадцать поколений его предков. С самым мрачным видом какое-то время он просто молча стоял на том же месте, прежде чем позвал:

— Сюэ Мэн.

Сюэ Мэн, конечно, слышал, что в последнее время среди богатых купцов и золотой молодежи распространилась мода на однополую любовь. Следуя этому дурному поветрию, многие мужчины, исключительно ради получения нового опыта и свежих ощущений, не брезговали посещать мужчин-проституток. Однако столкнувшись с таким лицом к лицу, теперь он никак не мог переварить это. Замешкавшись, он все же смог взять себя в руки:

— Учитель, ваш ученик здесь.

— Мо Жань нарушил все три основных заповеди[7]: он обманывал, был алчен и предавался разврату. Для покаяния сопроводи его в Зал Яньло[8]. Завтра в семь утра на Платформе Шаньэ[9] он будет публично осужден и наказан.

[7] 三戒 sānjiě конф. три зарока: коррупция, прелюбодеяние, обман; также известны как три запрета/обета: отказ от женщин — в молодости, от борьбы — в зрелости, от стяжательства — в старости.

[8] 阎罗 yánluó яньло — миф. Яма (владыка ада, верховный судья потустороннего мира).

[9] 善恶台 shàn’è tái шаньэ тай; где 善恶 shàn’è — добродетель и порок; 台 tái тай — башня, арена, трибуна.

Сюэ Мэн испугался:

— А? Что?! Публичное наказание?

Публичному наказанию подвергались люди, совершившие тяжкое преступление против морали и духовной школы. Перед всеми членами школы, включая главу, старейшин, учеников и даже посудомоек с кухни, отступника вытаскивали на помост и, предав огласке его преступление, тут же прилюдно наказывали.

Невыносимое унижение — быть вот так опозоренным перед всеми.

Все-таки Мо Жань был молодым господином Пика Сышэн. Хотя дисциплина внутри школы была строгой, Мо Жань с самого начала был здесь на особом положении. Из-за того, что он так рано потерял родителей и до четырнадцати лет мыкался по свету один-одинешенек, дядя всегда жалел его и прощал ему многие эгоистичные выходки. Даже если племянник был пойман на серьезном проступке, глава в худшем случае мог пожурить его наедине, но при этом ни разу не дал ему даже затрещины.

Но Учитель, вопреки ожиданиям, не собирался думать о репутации главы и был готов арестовать его драгоценного племянника, вытащить на Платформу Шаньэ и на глазах у всех публично осудить и наказать. Подобное стало бы невероятным унижением для молодого господина Мо. Такого Сюэ Мэн точно не ожидал.

В отличие от него, Мо Жань ничуть не удивился. Он все еще лежал на земле, и при этих словах уголки его губ чуть растянулись в ледяной ухмылке.

Как же велик, беспристрастен и бессердечен его Учитель.

Кровь Чу Ваньнина и правда была холоднее льда. В прошлой жизни, когда Ши Мэй умирал у него на глазах, Мо Жань рыдал, в отчаянии схватившись за край одежд Учителя, и на коленях просил его о помощи. Но Чу Ваньнин был глух к его мольбам.

Его ученик умер прямо перед ним, рядом с его остывающим телом, страдая от раздирающей сердце боли, рыдал Мо Жань, но этот бессмертный так и остался сторонним наблюдателем, не обращая на них никакого внимания.

Сейчас Чу Ваньнин всего лишь хочет отправить его на Платформу Шаньэ, чтобы ославить и публично наказать. Что в этом такого удивительного?

Оставалось лишь сожалеть о том, что его собственная духовная база пока слишком слаба и он не может живьем содрать с него кожу, вытянуть жилы и выпить всю кровь. Не в его силах прямо сейчас намотать волосы Чу Ваньнина на кулак, оскорблять его, истязать, ломать и уничтожать его достоинство, чтобы жизнь его стала хуже смерти...

Он был в таком гневе, что не успел спрятать эту дикую ненависть в глубине своих глаз прежде, чем Чу Ваньнин заметил ее.

Окинув бесстрастным взглядом искаженное яростью лицо Мо Жаня, с самым что ни на есть невозмутимым выражением на своем идеально благородном лице он спросил:

— О чем думаешь?

Чтоб ты сдох!

Он ведь так и не убрал Тяньвэнь!

Мо Жань опять почувствовал, как связавшая его лоза начала сжиматься вокруг тела. Внутренности тут же сдавило так, что, казалось, еще немного — и они превратятся в кашу. Он взвыл, словно раненый зверь, а потом, судорожно хватая воздух, громко выкрикнул все свои мысли…

— Чу Ваньнин, думаешь, ты охуеть какой выносливый! Просто подожди и увидишь, как я заебу тебя до смерти!

Художник: Gn干干

Гробовая тишина.

Чу Ваньнин: — …

Потрясенный до глубины души Сюэ Мэн: — …

Тяньвэнь мгновенно вернулась обратно в ладонь Чу Ваньнина и, превратившись в каплю золотого света, растворилась в море духовной энергии, циркулирующей в теле Чу Ваньнина. Являясь частью его самого, эта божественная ивовая лоза в любой момент появлялась и исчезала по желанию своего владельца.

Лицо Сюэ Мэна стало мертвенно-бледным. Заикаясь, он бормотал:

— У-у-учитель…

Не проронивший ни звука Чу Ваньнин, опустив свои длинные, черные как смоль ресницы, задумчиво рассматривал свою ладонь. Когда он снова поднял глаза, его лицо, вопреки ожиданиям, не исказилось в гневе и отвращении, а стало еще более мрачным и холодным. Бросив на Мо Жаня взгляд, в котором ясно читалось «этот испорченный ученик — мертвец», он хмуро сказал:

— Тяньвэнь сломалась, пойду починю.

Бросив эту фразу, Чу Ваньнин развернулся, чтобы уйти, но тут Сюэ Мэн, этот глупый ребенок, решился подать голос:

— А разве непревзойденное божественное оружие, вроде Тяньвэнь, может сломаться?

Услышав его слова, Чу Ваньнин тут же обернулся и окинул его тем же «этот испорченный ученик — мертвец» взглядом. Сюэ Мэн содрогнулся от страха.

Еле живой Мо Жань все еще лежал на земле, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой.

Он и правда думал о том, что ему во чтобы то ни стало нужно найти возможность затрахать Чу Ваньнина до смерти, ведь ему было прекрасно известно, что этот Уважаемый Наставник Чу, которого люди величали «Юйхэн Ночного Неба, Бессмертный Бэйдоу[10]» всегда придавал огромное значение своей незапятнанной репутации, а также чистоте тела и помыслов. Самым невыносимым для этого человека было стать запятнанным, опозоренным и растоптанным ногами других людей.

[10] 晚夜玉衡，北斗仙尊 wǎnyè yùhéng, běidǒu xiānzūn ванье юйхэн，бэйдоу сяньцзунь Юйхэн Ночного Неба. Бессмертный Бэйдоу. 玉衡 Юйхэн – или Алиот, 5-я звезда эпсилон Большой Медведицы (Северного Ковша – Бэйдоу). 北斗 Бэйдоу или «Северный Ковш» – созвездие Большой Медведицы, которое, согласно китайской мифологии, управляет судьбой и смертью.

Но как мог он позволить Чу Ваньнину услышать это!

Мо Жань тихо взвыл, словно брошенная собака, и закрыл руками лицо.

Вспоминая, какой взгляд бросил на него Чу Ваньнин перед уходом, он чувствовал, что и правда, оказался на краю гибели.

Автору есть что сказать:

Наконец-то Учитель появился на сцене ~ Не ошибитесь с главным пейрингом ~ Не перепутайте, кто будет ведущим в этой паре. Здесь принимает, берет, получает именно Учитель = = Черный Корм для рыбок[11] Мо Вэйюй атакует и объезжает! Именно их отношения в центре сюжетной линии!

[11] 墨喂鱼 mò wèiyú мо вэйюй «черный корм для рыбок». Фамилия совпадает с оригинальной, а «вэйюй» в данном случае является омофоном его имени (пишется и значит другое, но читается одинаково).

Мясной Пирожок: — Ты же видел, что у Учителя ноги подкосились, так почему не атаковал его? Куда делась твоя мужская харизма?

Черный Корм для рыбок (Мо Вэйюй): — Я слишком стар, у меня ревматизм и колени ноют к дождю.

Мясной Пирожок: — Ладно, предлагай компромисс.

Чернильное кормление рыбок: — Можно пореже упоминать мою престарелую тридцатидвухлетнюю душу?! Этот старикан[12] возродился и теперь зеленый и свежий как лук-шалот! Теперь я снова темпераментный красавец в самом расцвете сил!

[12] 老子 lǎozi лао-цзи — я (гневно или шутливо о себе); старик, отец.

Мясной Пирожок: — Тогда продолжай страдать от ревматизма и боли в коленях! (?????)

Глава 7 - Этот ученик любит вонтоны

Глава 7. Этот достопочтенный любит пельмешки[1]

[1] 抄手 chāoshǒu чаошоу — мелкие пельмени в супе; засунуть руки друг другу в рукава (греясь).

Солнце над головой палило нещадно.

Казавшиеся бесконечными лестницы и галереи Пика Сышэн растянулись на десятки километров.

Являясь восходящей звездой на небосклоне мира совершенствования, эта духовная школа отличалась от прославленных заклинательских школ Верхнего Царства.

Вот взять, например, самую процветающую школу мира — Духовную школу Жуфэн из Линьи, где главный дворец был назван Дворец Людэ[2], или «Храм Шести Достоинств» в надежде на то, что его адепты всегда будут стремиться жить в соответствии с шестью добродетелями истинного даоса: «знанием, милосердием, мудростью, праведностью, верностью и гармонией». Место, где жили ученики, называлось Врата Люсин[3], или «Врата Шести Добродетелей». Такое название, безусловно, должно было напоминать ученикам, что на своем жизненном пути они должны следовать заповедям истинно благородного человека: «быть почтительными к родителям, дружить с соучениками, жить в мире и согласии со всеми, быть верным и почтительным партнером в супружестве, честно исполнять свои служебные обязанности и в меру сил помогать нуждающимся». Площадь, где ученики занимались совершенствованием тела и духа, носила название Помост Люи[4], или «Помост Шести Искусств», и это как бы намекало на то, что в процессе обучения в Духовной школе Жуфэн каждый ученик должен «овладеть правилами этикета, научиться играть на музыкальных инструментах, стрелять из лука, ездить на коне, писать и считать».

[2] 六德殿 liùdé diàn людэ дянь «храм/дворец шести достоинств»: 知, 仁, 圣, 义, 忠, 和 — знание, милосердие, мудрость, праведность, верность, гармония.

[3] 六行门 liùxìng mén люсин мэнь «врата шести добродетелей»; также будд. шесть степеней совершенствования; шесть путей ереси и гибели. Шесть добродетелей и норм поведения в человеческом обществе: 孝, 友, 睦, 姻, 任, 恤 — почитать родителей, хранить верность дружбе, жить в мире, почитать жену/мужа, честно исполнять свои обязанности, помогать людям; или 仁, 义, 礼, 智, 圣, 乐: — гуманность, долг, вежливость, мудрость, праведность, любовь к жизни.

[4] 六艺台 liùyì tái люи тай «помост шести искусств»; шесть искусств, которыми должен был владеть благородный человек: 诗, 书, 礼, 乐, 易, 春秋 — этикет, музыка, стрельба из лука, управление лошадьми, каллиграфия, математика.

В общем, все эти названия были несомненным образцом мудрости и хорошего вкуса.

Если же взглянуть на Пик Сышэн с его кучей странных названий, которые иначе как образцом дурновкусия не назовешь, то сразу становилось понятно, что эта «рожденная из нищеты» школа только вылезла из грязи и еще не скоро сможет от нее отмыться. Можно сказать, что Зал Даньсинь — «Зал Верности» и Платформа Шаньэ — «Платформа Добродетели и Порока» в этой школе были самыми приличными из всех. Наверное, отец Мо Жаня и его дядя в своей жизни прочитали не так уж много умных книг и на этих двух «правильных» названиях их познания истощились, после чего они просто начали валять дурака, называя все вокруг неблагозвучными именами, вроде «Сюэ Я».

Так на Пике Сышэн появилось множество названий, имеющих прямое отношение к Преисподней. Например, темная комната, где ученики должны были размышлять над своими ошибками, носила имя Зал Яньло[5], мост, соединяющий учебные корпусы с жилой зоной, прозвали Мост Найхэ[6], столовая именовалась Зал Мэнпо[7], площадка для обучения боевым искусствам — Даошань Хохай[8], а запретная зона на заднем склоне горы Хоу — Щель Сыгуй[9] и так далее и тому подобное.

[5] 阎罗殿 yánluó diàn яньло дянь «Зал Яньло»; в буддизме так называется зал, в котором владыка ада Яма судит души умерших. Янь-ло — миф. Яма: верховный судья потустороннего мира. Само имя «阎罗 Яньло» переводится «прекрасный силок (для ловли птиц)».

[6] 奈何桥 nàihéqiáo найхэцяо «карающий мост» — миф. мост между миром живых и мертвых. Легенда гласит, что между миром живых и мертвых есть мост, перейдя через который, можно переродиться и/или попасть в Ад.

[7] 孟婆 mèngpó — миф. Мэн-по богиня ветра, готовящая суп забвения.

[8] 刀山火海 dāoshān huǒhǎi даошань хохай «гора мечей и море огня» — обр. в знач.: рисковать жизнью, играть со смертью.

[9] 死鬼间 sǐguǐjiān сыгуй цзянь «призрачная щель».

И это все еще было очень даже неплохими названиями, потому как некоторые удаленные объекты назывались просто «Эта гора», «Эта вода», «Эта яма», и, конечно, как тут не вспомнить два знаменитых утеса Ааа и Уаа.

С таким подходом внутренние покои старейшин не смогли избежать общей участи и тоже получили свои прозвища.

Обиталище Чу Ваньнина, естественно, не стало исключением. Этот человек любил тишину и спокойствие и не хотел жить под одной крышей со всеми, поэтому его жилище находилось на отдаленной горе Наньфэн[10] и было надежно скрыто от людских глаз за зеленым морем высокого бамбука. Перед входом во внутренний двор раскинулся пруд, в котором благодаря обилию духовной силы круглый год, соперничая красотой с алой зарей, буйно цвели красные лотосы.

[10] 南峰 nánfēng наньфэн «южная гора/пик правителя», где 南 nán нань — юг (сторона света, в старой космогонии связывался с летом, стихией «огонь» 火, циклическим знаком 午 «пять» триграммой 离 «разлука»); государь, правитель; 峰 fēng фэн — горный пик/гребень; остроконечная вершина; пик (максимальное достижение) чего-то.

Но так уж вышло, что ученики школы втайне прозвали это прекрасное место… Адом Алого Лотоса[11].

[11] 红莲 hónglián dìyù хунлянь диюй «ад алого лотоса» — самый глубокий уровень ада, где души вечно страдают от лютого холода.

Вспомнив об этом, Мо Жань невольно рассмеялся в голос.

Если подумать, то Чу Ваньнин со своим бледным лицом и белыми одеждами похож на призрак старой девы, явившейся из Преисподней по души нерадивых учеников. Да и где еще обитать злому духу, как не в Аду?

Голос Сюэ Мэна вторгся в его мысли:

— В твоем плачевном положении тебе хватает совести ухмыляться?! Быстрее доедай свой завтрак, и я отведу тебя на Платформу Шаньэ. Сегодня Учитель публично накажет тебя!

Мо Жань обиженно вздохнул и осторожно потрогал свежий шрам на щеке:

— Ай… больно!

— И поделом!

— Ох, даже не знаю, смог ли он исправить Тяньвэнь. Если нет, то, может, меня лучше как-то по-другому допросить, а то ведь неизвестно, что я опять могу наговорить.

Увидев, что Мо Жань, кажется, охвачен искренним беспокойством, Сюэ Мэн побагровел и гневно крикнул:

— Если ты опять собираешься на глазах у всех говорить непристойности Учителю, я прямо сейчас язык тебе вырву!

Мо Жань тут же прикрыл рот ладонью и замахал другой рукой:

— Не надо! Не нужно мне ничего вырывать! Если Учитель снова свяжет меня своей лозой, в доказательство своей непорочности я тут же покончу с собой[12].

[12] От переводчика: когда другие способы самоубийства по каким-либо причинам невозможны, а дальнейшее продолжение жизни может повлечь за собой потерю чести, в азиатских странах в древности существовал обычай откусывания языка (без спецподготовки такое не сотворить).

Рано утром[13], согласно установленному порядку, Мо Жань был сопровожден для разбирательства на Платформу Шаньэ. Стоя на помосте, куда бы ни упал его взгляд, он видел беспокойное море из людей, одетых в темно-синюю с серебряной оторочкой форму и почти черную легкую броню учеников Пика Сышэн. На утреннем солнце, словно блики на воде, сверкали наручи и форменные пряжки на ремнях в виде львиных голов.

[13] 辰时 chénshí чэньши «час дракона» — время от 7 до 9 часов утра.

Мо Жань стоял на коленях на высоком помосте и слушал, как старейшина Цзелюй[14] зачитывает длинный список его прегрешений:

[14] 戒律 jièlǜ цзелюй «правила жизни».

— Ученик старейшины Юйхэна, Мо Вэйюй, не соблюдал законы, не слушал наставлений, не следовал правилам внутреннего распорядка[15] и утратил моральные принципы. За нарушение четвертой, девятой и пятнадцатой заповеди, согласно внутренним правилам школы, ему назначено восемьдесят ударов палкой, сто раз переписать Правила, а также месяц запрещено покидать школу. Мо Вэйюй, у тебя есть возражения?

[15] 门规 ménguī мэнгуй — свод правил, обычно в духовных школах и буддийских монастырях.

Мо Жань взглянул на фигуру в белом вдали.

Ну конечно, на всем Пике Сышэн был только один старейшина, которому было позволительно не носить синюю с серебряной отделкой форменную одежду.

Чу Ваньнин явился одетым в белоснежные атласные одежды, поверх которых была тончайшая накидка из серебристого шелка, сияющая на солнце, словно иней с Девятых Небес. В подобном облачении его учитель еще больше напоминал спустившегося на землю бесстрастного и холодного небожителя, чуждого этому миру. Он сидел довольно далеко, так что Мо Жань не смог ясно разглядеть выражение его лица, но был совершенно уверен, что на нем сейчас нет и тени эмоций.

Глубоко вздохнув, Мо Жань ответил:

— Нет возражений.

Следуя регламенту, старейшина Цзелюй спросил собравшихся на площади учеников:

— Если кто-то не согласен с вынесенным решением или ему есть что добавить, говорите сейчас.

Собравшиеся внизу ученики топтались в нерешительности, обмениваясь растерянными взглядами.

Никто из них и представить не мог, что старейшина Юйхэн в самом деле способен отправить своего ученика на Платформу Шаньэ для публичного наказания. Если облечь этот поступок в красивые слова, то можно было бы сказать, что этот учитель суров, но справедлив, однако, если говорить начистоту, многие считали, что так мог поступить лишь бессердечный демон.

Подперев подбородок рукой, с бесстрастным выражением лица бессердечный демон Чу Ваньнин восседал на своем почетном месте, ожидая завершения суда. Вдруг кто-то крикнул, используя технику усиления звука:

— Старейшина Юйхэн, этот старший ученик готов просить о снисхождении для младшего брата Мо.

— …О снисхождении?

Видимо, этот юноша решил, что раз уж Мо Жань приходится родным племянником уважаемому главе, то даже если он оступился сейчас, его все равно ждет блестящее будущее, а значит, грех не воспользоваться случаем, чтобы снискать его расположение. Выйдя вперед, он с самым серьезным лицом начал нести полную чушь:

— Хотя младший ученик Мо поступил неправильно, обычно он всегда очень доброжелателен с людьми, дружен с соучениками и в меру своих сил старается помогать слабым. Прошу старейшину принять во внимание, что по природе своей он человек не злой, и смягчить наказание!

Очевидно, мысль использовать ситуацию, чтобы снискать расположение младшего братца Мо, пришла не ему одному.

Постепенно у наказуемого появлялись все новые заступники, но доводы их были настолько нелепыми и странными, что неловко стало даже самому Мо Жаню… Откуда у него «душа ребенка и сердце, открытое для всего мира»? Они тут собрались для дисциплинарного наказания или чтобы петь ему хвалу?

— Старейшина Юйхэн, однажды младший брат Мо защитил меня от злых духов и своими руками обезглавил напавшего на меня страшного оборотня. Прошу зачесть это ему в заслуги для уравновешивания его неблаговидных деяний. Надеюсь, старейшина смягчит наказание!

— Старейшина Юйхэн, когда внутренние демоны атаковали меня, младший собрат Мо помог мне справиться с одержимостью. Я верю, что брат Мо совершил этот проступок в час, когда разум его помутился. Прошу старейшину учесть это и смягчить наказание младшему брату!

— Старейшина Юйхэн, некогда младший брат Мо даровал мне чудодейственное средство, которое спасло жизнь моей матушки. По сути своей он добрый и милосердный человек. Прошу старейшину смягчить наказание!

Довод следующего защитника был уже озвучен предыдущим оратором, и он не сразу смог придумать, чего бы еще такого наплести. Почувствовав на себе холодный взгляд Чу Ваньнина, молодой человек так испугался, что сболтнул первое, что пришло на ум:

— Старейшина Юйхэн, младший ученик Мо когда-то помог мне с двойным совершенствованием[16]…

[16] 双修 shuāngxiū шуансю «двойное совершенствование» — духовные практики, в основе которых лежит сексуальный контакт.

— Пф! — кто-то не смог сдержаться и прыснул со смеху.

Попавший впросак юноша тут же покраснел до корней волос и смущенно отступил назад.

Видя, что дело принимает дурной оборот, старейшина Цзелюй бросился увещевать разъяренного Чу Ваньнина:

— Юйхэн, успокойся, умерь свой гнев…

Но разгневанного Чу Ваньнина было уже не остановить.

— Я никогда не встречал настолько бесстыжего человека. Как его зовут? Чей он ученик? — мрачно спросил он.

Немного замешкавшись, скрепя сердце Цзелюй шепотом признал:

— Это мой ученик Яо Лянь[17].

[17] 耀敛 yào liǎn яо лянь «собирать славу», но на слух звучит точно так же как 要脸 yàoliǎn — сохранять лицо/беречь честь.

Чу Ваньнин насмешливо приподнял брови:

— Твой ученик? Яо Лянь значит «честный»?

Старейшина Цзелюй не мог не смутиться и, покраснев от стыда, попытался сменить тему разговора:

— Он сметливый, и язык хорошо подвешен, поэтому помогает мне собирать пожертвования.

Чу Ваньнин фыркнул и отвернулся, не желая тратить время на этого бесстыжего старейшину.

На Пике Сышэн живут тысячи людей — так стоит ли удивляться, что среди них нашлось с десяток холуев[18].

[18] 狗腿 gǒutuǐ гоутуй «собачья нога» — бран.: приспешник, подхалим, предатель; метафора для человека, любой ценой пытающегося угодить хозяину.

Мо Жань смотрел на этих «дорогих друзей и уважаемых братьев» и диву давался. Они так уверенно свидетельствовали в его пользу, что он уже и сам готов был им поверить. Охренеть, как круто! Оказывается, не только он умеет врать не краснея. Похоже, эта прекрасная духовная школа смогла взрастить целую плеяду молодых талантов!

Выслушав все их просьбы в духе «старейшина Юйхэн, мы просим о снисхождении», Чу Ваньнин наконец обратился к ученикам:

— Просите за Мо Вэйюя? — он сделал многозначительную паузу, а затем продолжил. — Ладно, вы все, поднимайтесь сюда.

Не зная, чего ждать, выступившие в защиту Мо Жаня ученики робко поднялись на помост.

В центре ладони Чу Ваньнина вспыхнул золотой свет. Явившаяся по его приказу Тяньвэнь в один миг со свистом обмоталась вокруг пары десятков человек, крепко связав их всех вместе.

Снова она!

Мо Жань был на грани отчаяния. При виде Тяньвэнь у него даже коленки подогнулись. Он действительно не мог понять, где Чу Ваньнин взял такое извращенное оружие. К счастью, в прошлой жизни он так и не женился, ведь любую девушку, которая имела несчастье выйти за него, он бы замучал допросами, а то и просто запорол бы до смерти.

С насмешкой в глазах Чу Ваньнин задал вопрос первому из его защитников:

— Мо Жань защитил тебя от злых духов?

Разве мог простой ученик устоять перед пыткой Тяньвэнь? Он тут же взвыл:

— Нет! Нет!

— Мо Жань помог тебе справиться с одержимостью? — обратился Чу Ваньнин к другому ученику.

— А-а-а-а! Нет! Никогда!

— Мо Жань давал тебе чудодейственное лекарство?

— А!.. Пощадите! Нет! Я это выдумал! Все выдумал!

Чу Ваньнин ослабил путы, однако тут же одним безжалостным взмахом руки обрушил разбрызгивающую искры справедливого негодования Тяньвэнь на спины лживых учеников.

Брызнула кровь, послышались истошные вопли.

Прямые брови Чу Ваньнина гневно сошлись над переносицей:

— Что вы орете? На колени! Цзелюй!

— Я здесь.

— Примерно накажи их!

— Да!

В итоге все эти люди не только не извлекли из этой ситуации никакой пользы, а наоборот, за свой обман, который также являлся нарушением внутренних правил духовной школы, каждый из них получил по десять ударов палкой и удар плетью от старейшины Юйхэна сверху.

Когда наступила ночь, Мо Жань лежал, растянувшись на кровати. Несмотря на то, что он уже нанес на раны целебную мазь, его спина была исполосована вдоль и поперек так, что даже когда он пытался перевернуться на другой бок или просто пошевелиться, от пронизывающей тело острой боли глаза его тут же наполнялись слезами и он начинал жалобно шмыгать носом.

Обладая весьма миловидной внешностью, скорчившийся и всхлипывающий юноша сейчас напоминал съежившегося на кровати маленького плюшевого котенка, побитого жизнью, но, к сожалению, мысли его были далеки от детской невинности.

Вцепившись в одеяло, он закусил простыню, представляя, что это Чу Ваньнин и все его потомки. «Вот ублюдок! Я буду кусать тебя! Пинать! Изобью до смерти! Разорву на куски!»

Единственным утешением для него было то, что Ши Мэй лично пришел навестить его и принес с собой приготовленные специально для него пельмешки. Под внимательным взглядом этих полных сострадания ласковых глаз слезы Мо Жаня потекли ручьем.

Плевать он хотел, что «настоящие мужчины не плачут» — с теми, кто ему нравится, он любил вести себя как маленький капризный ребенок.

— Так больно? Сможешь подняться? — Ши Мэй сел на краешек кровати и печально вздохнул. — Учитель, он… уж слишком жестоко наказал тебя. Посмотри на свои раны… некоторые все еще кровоточат.

От этих слов, полных искреннего сочувствия и беспокойства о нем, сердце Мо Жаня наполнилось теплом. Он оторвал взгляд от простыни и, подняв мокрые и блестящие от слез глаза, не моргнув глазом, соврал:

— Ши Мэй, ты так заботишься обо мне, что у меня уже ничего не болит.

— Да, конечно, думаешь, я слепой? Как после такого может ничего не болеть? Ты ведь прекрасно знаешь темперамент нашего учителя. Неужели в будущем осмелишься совершить подобную глупость?

При тусклом свете свечи в направленном на него взгляде Ши Мэя он прочитал смесь беспомощности и тревоги за него. Для остро жаждущего любви сердца Мо Вэйюя эти ласковые глаза были подобны смывающим все печали теплым весенним водам.

Душа его вмиг воспарила от счастья, и он послушно ответил:

— Никогда больше. Обещаю.

— Когда это ты клялся, на самом деле собираясь сдержать слово? — пробормотал Ши Мэй, но все же наконец улыбнулся. — Пельмени остывают. Встать сможешь? Если нет, ложись на живот, а я покормлю тебя.

Мо Жань уже начал подниматься, но услышав это предложение, тут же рухнул обратно на постель.

Ши Мэй: — …

Неважно, в прошлой жизни или в этой, самым любимым блюдом Мо Жаня были пельмешки, приготовленные Ши Мэем. Их нежная, как крем, начинка была завернута в тонкое, как дым, тесто, и каждый идеально гладкий, пухлый, мягкий и ароматный пельмешек буквально таял во рту, оставляя после себя незабываемое послевкусие.

Отдельно стоит сказать о бульоне. Сваренный на медленном огне до молочно-белого цвета, посыпанный нарезанным тонкой соломкой светло-желтым яйцом и зеленым луком, сверху политый соусом из обжаренного в масле-чили толченого чеснока, попав в желудок, этот бульон, казалось, может согреть человека на всю жизнь.

Осторожно, ложка за ложкой, Ши Мэй кормил Мо Жаня, приговаривая:

— Сегодня без масла-чили. С твоими жуткими ранами лучше пока воздержаться от острого. Просто пей больше костного бульона.

Мо Жань смотрел на него и не мог наглядеться. Наконец он с улыбкой сказал:

— Острое или пресное, неважно. Что бы ты ни приготовил, все вкусно.

— Вот ведь льстец, — Ши Мэй с улыбкой выловил из супа яйцо-пашот, — держи награду. Всмятку, как ты любишь.

Мо Жань расхохотался. От смеха его волосы растрепались и одна из непослушных прядей на лбу встала торчком, напоминая полураспустившийся цветок:

— Ши Мэй.

— Что?

— Ничего, просто хотел позвать тебя по имени.

— …

Глупая прядка смешно качнулась туда-сюда:

— Ши Мэй.

— Опять решил просто позвать меня по имени? — на этот раз Ши Мэй не смог удержаться от смеха.

— Угу. Даже если просто называю тебя по имени, чувствую себя очень счастливым.

На мгновение Ши Мэй дар речи потерял, а затем нежно коснулся его лба и сказал:

— Дурачок[19], похоже, у тебя жар?

[19] 傻孩子 shǎ háizi ша хайцзы «глупый ребенок» дурачок, глупыш (ласковое обращение).

Фыркнув, Мо Жань громко рассмеялся, перекатился на бок и посмотрел на Ши Мэя сияющим взглядом, в котором сейчас загадочно мерцали все звезды небосклона.

— Как было бы замечательно, если бы я мог каждый день есть пельмешки, приготовленные Ши Мэем.

И эти слова не были ложью.

После смерти Ши Мэя Мо Жаню всегда очень хотелось снова ощутить вкус приготовленных им пельмешек в остром бульоне[20].

[20] 红油龙 hóngyóulóng хунъюлун — «красное масло дракона» или «рука дракона» — пельмени-«ушки» в очень остром бульоне, основой которого является масло-чили.

В то время их отношения с Чу Ваньнином еще не были окончательно разорваны, и, возможно, это было только из чувства вины, но когда Чу Ваньнин увидел Мо Жаня, стоявшего на коленях у гроба Ши Мэя, он тихо пошел на кухню, замесил тесто, тщательно измельчил начинку и слепил несколько аккуратных пельмешков. К сожалению, Мо Жань это увидел до того, как он закончил готовить. Только что потеряв любовь всей своей жизни, он не мог вынести такого издевательства. Поступок Чу Ваньнина тогда показался ему жестокой насмешкой над его чувствами, корявой подделкой, целью которой было уколоть его побольнее.

Ши Мэй умер. И ведь совершенно очевидно, что Чу Ваньнин мог его спасти, но отказался помочь. А теперь вместо Ши Мэя пытался сделать пельмешки и накормить ими Мо Жаня. Неужели он и правда думал, что это его порадует?

Мо Жань ворвался на кухню и опрокинул посуду так, что белоснежные пельмешки рассыпались по всему полу.

Повернувшись к Чу Ваньнину, он взревел как раненый зверь:

— Кем ты себя возомнил? С чего ты решил, что имеешь право пользоваться его вещами и готовить еду, которую готовил он? Ши Мэй умер! Теперь ты доволен?! Или для полного счастья тебе нужно всех своих учеников довести до смерти или свести с ума? Чу Ваньнин! В этом мире никто не сможет приготовить эти пельмени так, как готовил их он. Можешь сколько угодно пытаться быть похожим на него, но ты — не он!

Поэтому сейчас, поедая эту тарелку пельмешков, он был так взволнован и счастлив. Смакуя каждый кусочек, он улыбался, но глаза его стали влажными от стоящих в них слез. На его счастье, свет свечи был слишком тусклым и Ши Мэй не мог ясно видеть выражение его лица.

— Ши Мэй, — позвал Мо Жань.

— А?

— Спасибо тебе.

Ши Мэй на миг замер, а затем ласково улыбнулся

— Разве это не просто тарелка пельменей? К чему все эти церемонии. Если тебе понравилось, я просто буду готовить их почаще, и все.

Мо Жань хотел сказать, что благодарит его не только за эти пельмени.

«Я хочу сказать тебе спасибо за то, что, неважно, в прошлой жизни или в этой, только ты по-настоящему ценишь меня, не обращая внимания на мое происхождение и не задумываясь о том, какие грязные методы я использовал, чтобы выжить на улице первые четырнадцать лет моей жизни.

Также я хочу поблагодарить тебя за то, что если бы после перерождения я вдруг не вспомнил о тебе, то, скорее всего, не удержался бы и убил Жун Цзю. Если бы я совершил такую большую ошибку, то снова пошел бы старой кривой дорожкой.

К счастью, в этой жизни я переродился до того, как ты умер, и теперь должен хорошо позаботиться о тебе. Если с тобой что-то случится и этот хладнокровный демон Чу Ваньнин опять откажется тебе помочь, я обязательно спасу тебя».

Но разве он мог произнести вслух все эти слова?

В итоге, громко прихлебывая, Мо Жань выпил весь бульон, не оставив на дне даже кусочка зеленого лука. Показывая, что не отказался бы от добавки, он демонстративно облизал губы. От довольной улыбки ямочки на его щеках углубились, отчего он стал похож на хорошенького пушистого котенка.

— А можно завтра еще тарелочку?

Ши Мэй не знал, смеяться ему или плакать:

— Не хочешь попробовать чего-нибудь другого? Не надоело?

— Мне не надоест, даже если буду есть пельмешки каждый день. Скорее уж, боюсь, как бы я тебе не надоел.

Ши Мэй с улыбкой покачал головой:

— Не знаю, осталась ли мука. Если нет, боюсь, что завтра я не смогу приготовить для тебя пельмешки. Как насчет яиц в сиропе? Ты же их тоже любишь.

— Ладно-ладно. Что бы ты ни приготовил, все будет вкусно.

В сердце Мо Жаня цвела весна и пели иволги. Он был так счастлив, что от переполняющей его энергии хотелось со всей дури пару раз ударить по одеялу.

«Какой добрый и хороший человек Ши Мэй! Чу Ваньнин, и что с того, что ты отхлестал меня! Зато теперь я лежу на кровати и вон какой красавец окружает меня вниманием и заботой. Ох-хо-хо-ой!»

Стоило ему вспомнить об Учителе, и захлестнувшие его любовь и нежность тут же оказались безнадежно отравлены гневом.

В негодовании Мо Жань снова принялся расковыривать щель в каркасе кровати, мысленно ругаясь на чем свет стоит:

«С хуев ли ты Юйхэн Ночного Неба, Почтенный Бессмертный Бэйдоу? Ебал я тебя и мать твою! Все это чушь собачья! Что ж, Чу Ваньнин, в этой жизни мы с тобой поживем и увидим, кто кого!»

Автору есть что сказать:

Ши Мэй закатывает[21] пельмешки[22].

[21] 包 bāo бао — закатывать (пельмени); подряжаться на (выполнение какой-л. работы); взять на себя полную ответственность.

[22] 抄手 chāoshǒu чаошоу — мелкие пельмешки в супе; засунуть руки друг другу в рукава (например, греясь).

Черный Корм для рыбок (Мо Вэйюй): Чавк-чавк! (ест, аж за ушами пищит).

Учитель закатывает пельмешки.

Черный Корм для рыбок (Мо Вэйюй): Фу-фу-фу! (выбрасывает в окно).

На Пике Сышэн Мо Вэйюй разбазаривает еду и время своего Учителя. Что это: преступление против человечности или попрание этики и морали? Не пропустите сегодня в программе «Час суда».

Настоящая причина:

Учитель плохо готовит. Как его ученик, Мо Жань испытывает вполне резонные опасения относительно пищевой безопасности приготовленных им блюд.

От переводчика: Статья о любимом блюде Мо Жаня: Хунъюлун — когда «ушки» утонули в масле дракона.

Глава 8 - Этот достопочтенный получил наказание

Глава 8. Этот достопочтенный отбывает наказание

Три дня Мо Жань провалялся в кровати, словно дохлая рыба. Как только полученные им раны немного затянулись, его вызвали на отработку в Павильон Алого Лотоса.

Трудотерапия также была частью наложенного на него взыскания. Все то время, что Мо Жаню было запрещено спускаться с горы, вместо того, чтобы прохлаждаться без дела, он был обязан помогать школе, выполняя разные поручения и черную работу.

Обычно эти поручения включали в себя помощь посудомойке в Зале Мэнпо, чистку трехсот шестидесяти пяти каменных львов, венчавших колонны моста Найхэ, переписывание хранящихся в архиве невероятно скучных записей, ну и тому подобное.

Но почему в Павильоне Алого Лотоса? В этом жутком, известном также как бойня[1] в Аду Алого Лотоса, месте, где живет этот пес Чу Ваньнин.

[1] 修罗场 xiūluóchǎng сюлочан «поле асуры» — миф. поле битвы асуров с Индрой; обр. в знач.: ужасная картина бойни.

Мало кто на Пике Сышэн побывал там, и практически все, кто имел несчастье туда попасть, возвращались со сломанной рукой или ногой. Поэтому кроме возвышенного «Ад Алого Лотоса» у жилища Чу Ваньнина было еще и просторечное название — «Павильон Сломанных Ног».

В школе из уст в уста передавалась шутка: «Павильон на воде скрывает красавца, что держит Небесный Допрос[2]. Войдя во врата Павильона Сломанных Ног, узнаешь горечь оторванных ног и яиц[3]. Мечта самоубийцы — старейшина Юйхэн: с его помощью кровь хлещет из всех щелей».

[2] 天问 tiānwèn тяньвэнь — Небесный Допрос.

[3] 腿 tuǐ туй — нога; сленг: обозначение мужских гениталий.

Некогда нашлась бесстрашная ученица, которая была настолько безрассудно смелой и похотливой, что посмела возжелать красоты старейшины Юйхэна. Однажды безлунной ветреной ночью она украдкой прокралась на гору Наньфэн и, взобравшись на карниз крыши водного павильона, вознамерилась подсмотреть, как старейшина переодевается и купается.

Результат этой авантюры был вполне предсказуем: храбрая воительница была повержена и избита до полусмерти не знающей жалости Тяньвэнь, после чего более ста дней пролежала в кровати, рыдая от боли и обиды.

Кроме того, Чу Ваньнин не церемонясь пригрозил, что если она осмелится снова совершить что-либо подобное, то он просто выколет ей глаза.

Нет, вы слышали?! Вот ведь грубиян! Возмутительно недостойное поведение! От бездушия этого человека у всех нормальных людей волосы дыбом встают!

Изначально в школе были наивные глупые девушки, которые считали, что только потому, что они являются представительницами слабого пола, старейшина Юйхэн должен быть к ним снисходителен. Они часто хихикали и жеманились, пытаясь привлечь его внимание, но после того, как он собственноручно подрезал крылья одной наглой разбойнице, больше никто не осмеливался с ним заигрывать.

Когда старейшина Юйхэн брался за плеть, он отбрасывал все манеры благородного человека и ему было все равно, парень перед ним или девушка. Так что кроме красивого личика, ничего хорошего в нем не было… Именно такую оценку Чу Ваньнину дали ученики духовной школы Пика Сышэн.

Младший ученик, который принес послание, сочувственно смотрел на Мо Жаня. И хотя он пытался сдержаться, но все же не выдержал:

— Брат-наставник Мо…

— А?

— Характер старейшины Юйхэна настолько плох, что все люди, которые входили в Павильон Алого Лотоса, обратно могли только ползти. Слушай, может, тебе сказать, что твои раны еще не зажили, и попросить старейшину Юйхэна позволить тебе мыть посуду в Зале Мэнпо, а?

Мо Жаня искренне тронуло милосердие этого младшего брата, но все же он был вынужден отказаться от его идеи.

Просить Чу Ваньнина?

Ну уж нет! Меньше всего ему хотелось, чтобы его опять отходили Тяньвэнь за вранье.

Поэтому он с большим трудом натянул одежду и, еле волоча ноги, неохотно поплелся на южную гору Пика Сышэн.

Вокруг обиталища Чу Ваньнина, известного как Ад Алого Лотоса, куда ни кинь взгляд, не было видно ни единой живой души.

Никто не хотел находиться рядом с тем местом, где он живет. Дурной характер и непредсказуемый темперамент Чу Ваньнина привели к тому, что большинство людей в школе старались держаться от него как можно дальше.

Мо Жань немного нервничал, ведь он не знал, какое наказание придумал для него Чу Ваньнин. Погруженный в невеселые мысли, он сам не заметил, как миновал рощу очень высокого и густого бамбука и перед его глазами предстал участок пруда, на котором произрастало множество прекрасных алых лотосов.

Этим ранним утром только поднявшееся на востоке солнце заткало все облачное небо огненной парчой и, отразившись от спокойных вод пруда, щедро одарило своим сиянием алые лотосы, дополнив их природную красоту неземным мерцанием. Извилистая галерея вела к притихшему надводному павильону, спрятавшемуся за выступающей скалой с водопадом. Похожие на хрусталь мельчайшие капли воды звонко бились о камни, превращаясь в поднимающуюся к небу подсвеченную солнцем алую дымку. Все это придавало умиротворяющей атмосфере этого места какое-то особое очарование.

Но отношение Мо Жаня ко всему этому можно было выразить как: «Фу!».

Как бы ни было прекрасно место, где живет Чу Ваньнин, оно вызывало у него лишь рвотные позывы!

Просто посмотрите на всю эту вызывающую роскошь и необоснованную расточительность! Пока ученики ютятся в тесных комнатушках в общежитии, старейшина Юйхэн вон как шикует: отжал для себя целую вершину, вырыл на ней три огромных пруда и полностью засадил их лотосами. Ладно, допустим, эту редкую разновидность лотосов можно использовать для приготовления очень ценных лекарств, но…

В любом случае никаких приятных чувств у него это место не вызывало. Хотел бы он взять факел и спалить этот гребаный Павильон Сломанных Ног!

Но, как бы ему это ни претило, в свои шестнадцать лет он не мог считаться достойным противником образцовому наставнику Чу, так что Мо Жаню оставалось только послушно прийти к его порогу, нацепить на себя личину бедного сиротки и, щурясь на закрытую дверь, слащаво протянуть:

— Ученик Мо Жань с уважением приветствует Учителя.

— Да. Входи.

В доме царил полный хаос. Хладнокровный демон Чу Ваньнин был одет в белую одежду с высоким, наглухо застегнутым воротником и длинными рукавами, что выглядело довольно аскетично и даже целомудренно. Волосы собраны в высокий конский хвост, на руках — защитные перчатки из черного металла, в зубах зажата кисточка для письма. Сидя на полу, он увлеченно возился с кучей механических деталей.

С каменным лицом взглянув на Мо Жаня, он, не вынимая изо рта кисти, невнятно промычал:

— Подойди.

Мо Жань подошел.

Художник: 希奧達ZeldaCW

Сделать это оказалось нелегко, потому как в комнате живому человеку просто некуда было ступить: повсюду валялись бумажные чертежи, металлические детали и деревянные заготовки.

От увиденного глаз Мо Жаня дернулся, а брови стремительно взлетели вверх. В прошлой жизни он никогда не входил в комнату Чу Ваньнина и даже подумать не мог, что всегда безукоризненно одетый красавец живет в подобном бардаке… таком, что в двух словах и не опишешь.

Художник: Aka아카

— Учитель, что вы делаете?

— Ночного Стража[4].

[4] 夜游神 yèyóushén еюшэнь «гуляющий по ночам призрак/дух».

— Что?

Чу Ваньнин был немного раздражен, вероятно, потому, что из-за зажатой в зубах кисти ему было неудобно разговаривать:

— Ночного Стража.

Мо Жань молча окинул взглядом детали, в беспорядке разбросанные по полу.

Его учитель не за красивые глаза получил титул образцовый наставник Чу. Если уж не кривить душой, Чу Ваньнин невероятно талантлив и одарен во всем, будь то три его божественных оружия, мастерство установки магических барьеров или умение создавать разные механизмы. Как ни крути, а в каждой из этих областей его успехи можно было охарактеризовать лишь выражением «добрался до вершины и достиг совершенства[5]». Именно поэтому, несмотря на скверный характер и излишнюю придирчивость старейшины Юйхэна, заклинатели всех крупнейших духовных школ были готовы бороться за то, чтобы заполучить его.

[5] 登峰造极 dēngfēng zàojí денфэн цзаоцзи «подняться на вершину и дойти до высшей точки» — достичь совершенства/высшей точки мастерства.

Художник: -害谷-

В общем-то возрожденный Мо Жань прекрасно знал, что из себя представляет этот «Ночной Страж». Это был механический воин, созданный Чу Ваньнином. При сравнительно невысокой стоимости его боевые навыки были на достаточно высоком уровне, чтобы в ночное время он мог защитить простых смертных от нападения низкоуровневой нечисти.

В его прошлой жизни практически в каждом доме имелся свой Ночной Страж, ведь стоил он не дороже метлы, а защищал куда эффективнее, чем изображения стражей порога[6] на дверях.

[6] 门神 ménshén мэньшэнь «духи ворот» — стражи порога: изображения двух божеств, по одному на каждой створке ворот; по суеверию они охраняют дом от нечистой силы и всякого зла.

После смерти Чу Ваньнина эти Ночные Стражи продолжали защищать от нечисти бедные семьи, которые не могли позволить себе пригласить заклинателя. Сострадание Чу Ваньнина к простым людям в сочетании с полным равнодушием к судьбе своих собственных учеников… хе-хе, это и правда заставляло Мо Жаня презирать его.

Присев, Мо Жань осмотрел Ночного Стража, который сейчас представлял из себя лишь груду деталей, и из глубины его памяти всплыли воспоминания о событиях давно минувших дней. Не удержавшись, он схватил один из когтистых пальцев Ночного Стража, чтобы рассмотреть его поближе.

Чу Ваньнин соединил детали, вставив выступающую часть в специальную прорезь, и, освободив руку, наконец вынул кисть изо рта и взглянул на Мо Жаня:

— Я его только что смазал тунговым маслом. Не трогай.

— Ах… — Мо Жань положил механический палец на место и, усмирив свои эмоции, чтобы соответствовать образу безобидного и милого парня, с улыбкой спросил. — Учитель позвал меня, чтобы я помог ему?

— Да, — ответил Чу Ваньнин.

— А что мне делать?

— Приберись в доме.

Улыбка Мо Жаня застыла. Он испуганно осмотрел помещение, в котором как будто только что произошло землетрясение:

— …

Чу Ваньнин был гениальнейшим совершенствующимся, но настоящим профаном в бытовом плане.

Собрав с пола осколки пятой, давным-давно разбитой, но так и не убранной чайной чашки, Мо Жань в конце концов не выдержал:

— Учитель, как давно в этом доме никто не убирал? Боже мой, какой здесь бардак!

Услышав его вопрос, изучающий чертеж Чу Ваньнин, не поднимая головы, ответил:

— Почти год.

Мо Жань: — …

— А где вы обычно спите?

— Что? — похоже, в чертеже была какая-то неточность, и отвлеченный от его изучения Чу Ваньнин выглядел еще более раздраженным, чем обычно. Взъерошив свои волосы, он сердито ответил:

— Конечно, на кровати.

Мо Жань бросил взгляд на кровать, большая часть которой была завалена наполовину собранными механическими воинами, а также всевозможными инструментами вроде пил, топоров и напильников, каждый из которых был хорошо заточен, а значит, очень опасен.

Невероятно, и как этот человек во сне себе голову не отрезал?

Большую половину дня Мо Жань трудился в поте лица. Он вымел с пола три полных совка пыли и древесных опилок, а протирая шкаф, испачкал с десяток тряпок так, что из белых они стали черными, но к полудню было вычищено не более половины комнаты.

Черт бы побрал этого Чу Ваньнина! Да этот человек и правда ядовитее гадюки!

На первый взгляд уборку комнаты нельзя назвать «черной работой», но кто знал, что это адское местечко не убирали триста шестьдесят пять дней? Рубцы на коже Мо Жаня еще не зажили, а такой тяжелый труд мог уморить и полностью здорового человека.

— Учитель?..

— А?

— Эта куча одежды… ваша?.. — судя по тому, что он видел, такая гора копилась здесь месяца три, не меньше.

Чу Ваньнин наконец-то закрепил руку Ночного Стража. Потерев ноющее плечо, он поднял взгляд на курган одежды, возвышающийся над платяным сундуком, и холодно бросил:

— Сам постираю.

Мысленно возблагодарив всех богов, Мо Жань облегченно выдохнул и, не сдержавшись, полюбопытствовал:

— О? Учитель еще и стирать умеет?

Чу Ваньнин холодно взглянул на него и после небольшой паузы безразлично ответил:

— А что в этом сложного? Бросил в воду, замочил, вытащил и высушил.

— …

Он даже представить не мог, как отреагировали бы на подобное признание сохнущие по учителю Чу девицы? Наверняка, если бы эти дурочки за красивой мордашкой смогли разглядеть эти отвратительные черты, множество нежных девичьих сердец было бы разбито вдребезги.

— Уже поздно, пойдешь со мной в столовую. Остальное уберешь, когда вернемся.

В Зале Мэнпо было, как всегда, многолюдно. Группами по три-пять человек ученики Пика Сышэн приходили, ели и уходили. Чу Ваньнин взял лакированный деревянный поднос и, поставив на него несколько овощных блюд, молча сел в дальнем углу.

Постепенно вокруг него образовалась зона отчуждения радиусом в несколько метров[7].

[7] 尺 chǐ чи — китайская мера длины, равная 1/3 метра. В оригинале 20 чи ~ 6,5 метров.

Ученики боялись сесть рядом со старейшиной Юйхэном. А вдруг он опять разозлится и отхлещет их Тяньвэнь? Чу Ваньнин прекрасно понимал их мысли, но, похоже, его это вполне устраивало. Обычно холодный красавец в одиночестве сидел в своем углу и культурно ел рис с овощами.

Но сегодня все было по-другому.

Раз уж Мо Жань пришел с ним, то, естественно, должен был оставаться рядом.

Другие люди боялись Чу Ваньнина, да и Мо Жань не без причины опасался этого вздорного человека, но после того, как сам он умер и воскрес из мертвых, этот страх несколько притупился.

Тем более что после того, как потрясение от первой встречи сошло на нет, начала возрождаться его застарелая ненависть. Что с того, что Чу Ваньнин ебать как крут? Разве в прошлой жизни он не умер у него на руках?

Сев напротив Учителя, Мо Жань, громко похрустывая, принялся уплетать свиные ребрышки в кисло-сладком соусе. Очень скоро на столе образовалась внушительная горка из обглоданных косточек.

Чу Ваньнин вдруг бросил палочки для еды.

Мо Жань замер.

— …Ты можешь не чавкать, когда ешь?!

— Как я могу обгладывать кости с закрытым ртом?

— Тогда не грызи их.

— Но мне они очень нравятся!

— Тогда проваливай есть в другое место!

Перебранка между ними становилась все более громкой, и некоторые ученики уже украдкой наблюдали за ними.

С трудом сдержав порыв опрокинуть тарелку с рисом на голову Чу Ваньнина, Мо Жань сжал блестящие от жира губы. Несколько мгновений спустя, прищурясь, он растянул губы в самой приторной улыбке:

— Учитель, не кричите так громко. Если люди услышат, как вы бранитесь, разве не будут они потом смеяться над нами?

Чу Ваньнин всегда очень беспокоился о своей репутации, поэтому тут же понизил голос и шепотом приказал:

— Проваливай.

Мо Жань от смеха чуть не упал.

Чу Ваньнин: — …

— Ох, Учитель, не надо взглядом сверлить во мне дырку. Вы обедайте, обедайте, я постараюсь есть потише.

Довольно ухмыляющийся Мо Жань снова прикинулся паинькой и в самом деле начал обгладывать косточки гораздо тише.

Добром от Чу Ваньнина можно было добиться большего, чем тупо провоцируя его на агрессию[8]. Увидев, что Мо Жань ведет себя прилично, он перестал так сильно злиться и, склонив голову, продолжил культурно поедать свой тофу с зеленью.

[8] 吃软不吃硬 chī ruǎn bù chī yìng «есть мягкое, не есть твердого» — обр. поддаваться на ласку, а не на принуждение; добром можно всего добиться.

Но надолго смирения не хватило, и очень скоро Мо Жань снова взялся за старое. Он и сам не знал, что с ним не так, но встретив Чу Ваньнина в этой жизни, был готов на все, лишь бы позлить его.

Так что очень скоро тот заметил, что хотя Мо Жань больше не чавкает, но хватает ребрышки руками, отчего его пальцы блестят от жира, а губы отвратительно измазаны кисло-сладким соусом.

От попыток сдержать гнев на лбу Чу Ваньнина выступили вены. Опустив ресницы, он уставился в свою тарелку, лишь бы не видеть как отвратительно ест Мо Жань.

Может, дело было в том, что Мо Жань слишком заигрался или так увлекся едой, что позабыл об осторожности, но в какой-то момент он бросил обглоданную кость прямо в тарелку Чу Ваньнина.

Чу Ваньнин свирепо уставился на безобразно обглоданное ребрышко. Прямо на глазах температура воздуха между ними опустилась до абсолютного нуля.

— Мо Жань!..

— Учитель… — Мо Жань выглядел очень испуганным, но было непонятно, являлся этот страх настоящим или притворным. — Это… э, я ведь не нарочно.

Однако, странное дело.

— …

— Не злитесь, я прямо сейчас это уберу!

С этими словами он бесцеремонно сунул свои палочки в чашку Чу Ваньнина и быстро вытащил свиное ребрышко.

Лицо Чу Ваньнина побледнело так, что, казалось, еще немного — и он потеряет сознание от тошноты.

Мо Жань невинно захлопал ресницами, и на его прелестном личике появилось несчастное выражение несправедливо обиженного ребенка:

— Учитель, я так противен вам?

— …

— Учитель, я виноват, простите.

«Довольно», — подумал Чу Ваньнин. — «Зачем я опускаюсь до уровня этого ребенка?»

Он смог справиться с порывом призвать Тяньвэнь и отхлестать Мо Жаня, но аппетит пропал напрочь. Поднявшись со своего места, он объявил:

— Я наелся.

— А? Так ведь почти ничего не съедено? Учитель, еда-то в вашей тарелке почти не тронута.

— Я не голоден, — холодно отрезал Чу Ваньнин.

В душе Мо Жаня от счастья расцвели цветы и запели птицы, изо рта же по-прежнему лились полные приторной сладости слова:

— Тогда я тоже больше не буду есть. Пошли. Мы вместе вернемся в Ад Алого… э, Павильон Алого Лотоса.

Чу Ваньнин прищурился:

— Мы? — в его глазах ясно читалась насмешка. — Что значит «мы»? Помни об уважении к старшим и получше следи за своим языком.

Хотя добродушно улыбающийся Мо Жань внешне выглядел послушным, здравомыслящим, рассудительным и милым, про себя он в этот момент думал: «Уважение к старшим? Следить за языком?.. Хе-хе, если бы ты, Чу Ваньнин, знал, что случилось в прошлой жизни, то понял бы... в конце концов, в этом мире единственный, кто достоин уважения, — это Мо Вэйюй».

Чу Ваньнин, этот благородный, холодный и высокомерный человек, разве в итоге он не превратился в кусок грязи на подошвах его обуви, чье выживание полностью зависело от его милости?

Быстрым шагом следуя за Учителем, весь обратный путь Мо Жань по-прежнему сохранял на лице сияющую самодовольством улыбку.

Если Ши Мэй — белый лунный свет в его сердце, то Чу Ваньнин — рыбная кость, застрявшая в его горле. Он обязательно выдернет этот шип, раздавит и потом проглотит, чтобы разъесть его своим желудочным соком.

Иными словами, в этой жизни он может пощадить любого, но только не Чу Ваньнина.

Однако Чу Ваньнин, похоже, также не намеревался щадить его.

Мо Жань стоял перед библиотекой Ада Алого Лотоса и, уставившись на пятьдесят книжных стеллажей высотой в десять ярусов, думал, что он ослышался.

— Учитель, вы сказали… что?

Чу Ваньнин ответил самым что ни на есть безразличным тоном:

— Протри все книги.

— …

— Протерев, составь опись.

— …

— Завтра поутру я проверю твою работу.

— !..

Что?! Он должен остаться в Аду Алого Лотоса на всю ночь?!

Но ведь ему удалось договориться о встрече с Ши Мэем, чтобы этим вечером тот сделал ему перевязку!

Мо Жань открыл рот для попытки поторговаться, но Чу Ваньнин не обратил на него никакого внимания. Взмахнув своими длинными рукавами, он развернулся и направился в мастерскую, да еще и самым бессердечным образом плотно закрыл дверь за собой.

Из-за сорванного свидания Мо Жаня накрыло волной глубочайшей ненависти и отвращения к Чу Ваньнину… Ему захотелось прямо сейчас взять и спалить все его книги!

Хотя нет!

Пораскинув мозгами, он придумал куда более вредоносный способ отомстить…

Глава 9 - Этот достопочтенный не драматург

Глава 9. Этот достопочтенный вовсе не позер[1]

[1] 戏精 xìjīng сицзин — королева (король) драмы: человек, ведущий себя с преувеличенным драматизмом и эмоциональностью.

У Чу Ваньнина и правда оказался ужасный вкус.

Пресный. Однообразный. Вгоняющий в тоску.

Вы только посмотрите на эти полки, битком забитые весьма потрепанными на вид книгами!

«Собрание изображений древних магических барьеров», «Иллюстрированный определитель экзотических растений», «Музыка для циня Духовной школы Жуфэн из Линьи», «Каталог деревьев и трав». Из всего этого более-менее развлекательным чтивом, наверное, можно было назвать «Путевые заметки странника по Сычуани» и «Рецепты сычуаньской кухни».

Выбрав несколько книг, которые выглядели новыми, а значит, Чу Ваньнин вряд ли их часто читал, Мо Жань дал волю своему воображению и разрисовал некоторые страницы порнографическими рисунками.

В процессе создания своих «шедевров» он размышлял:

«Хе-хе, здесь книг просто тьма тьмущая, так что еще неизвестно, когда[2] Чу Ваньнин обнаружит, что некоторые из них пополнились непристойным содержанием. А к тому времени он уже не сможет доказать, что виновником их появления был именно я, и ему останется только молча кипеть от гнева. Просто замечательно! Великолепно!».

[2] 猴年马月 hóu nián mǎ yuè хоу нянь ма юэ «в год обезьяны, месяц лошади» — обр.: неизвестно когда.

Сжимая в руках разрисованную книгу, Мо Жань не смог сдержать довольный хохот.

Вложив душу в сей творческий порыв, он изрисовал больше десятка книг, полностью раскрыв свой творческий потенциал и чувство прекрасного. Как описать его сбивающие с праведного пути творения? Это был стиль крупных мазков и четких линий с изображениями достойных людей в летящих по ветру одеждах, облегающих их нагие тела, как струи прозрачной воды. Если бы кто-то вдруг решил одолжить у старейшины Юйхэна пару книг и случайно прихватил одну из этих, то слухов было бы точно не избежать:

— Этот ваш почтенный старейшина Юйхэн — зверь в человеческом обличье! Кто бы мог подумать, что хранящиеся у него в библиотеке «Чистые помыслы» разрисованы совокупляющимися мужчинами и женщинами!

— Как можно называть старейшину Юйхэна образцовым учителем, если у него в «Практикуме по фехтованию» маньхуа о любви двух мужеложцев!.. Это не Бессмертный Бэйдоу, а разодетая в шелка скотина!

Чем больше Мо Жань себе все это представлял, тем больше веселился. Дошло до того, что, держась одной рукой за живот, а в другой сжимая кисть, этот мечтатель катался по полу, весело дрыгая ногами. Он так увлекся, что даже не заметил, как кто-то подошел к двери библиотеки, так что когда Ши Мэй зашел в комнату, то увидел кучу разбросанных книг и Мо Жаня, который валялся на них и хохотал как сумасшедший.

— …А-Жань, что ты делаешь? — удивленно спросил Ши Мэй.

Мо Жань на миг окаменел, затем быстро сел, отряхнулся и поспешно закрыл книгу со своим последним «шедевром». Придав своей довольно скалящейся собачьей морде подобающее порядочному человеку выражение, он пробормотал:

— Тру[3], то есть полы натираю.

[3] 擦 cā ца — тереть, драить; втирание: мазок кисти в живописи.

Ши Мэй из последних сил сдерживал смех:

— Натираешь своей одеждой?

— Кхе, а где я здесь тряпку найду? Ох, давай не будем об этом. Ши Мэй, зачем ты пришел сюда среди ночи?

— Я не нашел тебя в комнате, поэтому порасспрашивал и узнал, что ты на отработке у Учителя, — Ши Мэй прошел в библиотеку и начал помогать ему собирать разбросанные по полу книги. Расставив их по порядку, он ласково улыбнулся ему. — Как только смог, я сразу пришел с тобой повидаться.

Мо Жань был счастлив и очень польщен таким вниманием с его стороны. Известный балагур и болтун, он вдруг не смог найти слов и смущенно поджал губы.

— Тогда… эм… садись! — воспарив от счастья, он крутанулся на месте и, все еще немного нервничая, добавил. — Я… я схожу, налью тебе чашку чая.

— Не надо, я ведь пришел сюда тайком. Если учитель меня заметит, могут быть проблемы.

Мо Жань взъерошил волосы:

— И то верно…

«Этот Чу Ваньнин — тот еще урод[4]! Но когда-нибудь я его обязательно сломаю, он больше не сможет злоупотреблять своей властью надо мной и никогда не заставит меня склонить голову!»

[4] 变态 biàntài бяньтай «измененная форма» — урод, выродок, извращенец, ошибка природы.

— Ты ведь еще не ужинал? Я принес тебе кое-что из еды.

Глаза Мо Жаня вспыхнули:

— Пельмешки в остром соусе[5]?

[5] 红油龙 hóngyóulóng хунъюлун — «красное масло дракона» или «рука дракона»: пельмени-«ушки» в очень остром бульоне, основой которого является масло-чили.

— Пф, они тебе не надоели? Павильон Алого Лотоса слишком далеко, так что я побоялся, что донесу не пельмени, а ком теста. Вот легкие закуски. Попробуй, вдруг они тебе тоже понравятся?

Ши Мэй открыл стоящий рядом с ним короб для еды, внутри которой оказалось несколько острых закусок: небольшая порция подкопченных свиных ушей[6], полоски свинины с рыбным вкусом[7], цыпленок гунбао[8], битые огурцы[9] и миска риса.

[6] 顺风耳 shùnfēng’ěr шуньфэнъэр «ухо по ветру» — прессованные свиные уши, обжаренные с красным перцем.

[7] 鱼香肉丝 yúxiāng ròusī юйсян жоусы — свинина с рыбным вкусом: жареная нарезанная соломкой свинина в соусе из чеснока и острого перца.

[8] 宫保鸡丁 gōngbǎo jīdīng гунбао цзидин — цыпленок гунбао: блюдо из мяса цыпленка с арахисом (орешками кешью) и перцем чили.

[9] 拍黄瓜 pāihuángguā пайхуангуа — битые огурцы: блюдо из отбитых огурцов в остром соусе.

— Эй, ты ведь не пожадничал и положил острый красный перец?

— Я побоялся, что ты объешься, поэтому положил совсем немного, — с улыбкой сказал Ши Мэй. Так же, как и Мо Жань, он любил острую пищу и считал, что без остроты нельзя почувствовать всю полноту жизни. — Твои раны еще не зажили, поэтому я предпочел положить немного для вкуса, чем совсем лишить тебя острого.

Счастливый Мо Жань прикусил палочки для еды, отчего ямочки на его щеках[10] в пламени свечи стали похожи на наполненные медом сладкие озера:

[10] 酒窝jiǔwō цзиво «винный вихрь/омут» — ямочки на щеках.

От переводчика: также ямочки на щеках называют 梨涡 líwō ливо «грушевые омуты». В дальнейшем по ходу повествования автор часто обыгрывает дословный перевод этой изюминки во внешности Мо Жаня.

— Ух ты! Я так растроган, что еще немного — и расплачусь!

Сдерживая смех, Ши Мэй сказал:

— Пока ты будешь плакать, вся еда остынет. Сначала поешь, а потом плачь сколько влезет.

С ликующим воплем Мо Жань набросился на еду, и какое-то время было слышно, лишь как щелкают палочки.

Когда он ел, то напоминал умирающую от истощения собаку. Чу Ваньнин всегда выражал свое неодобрение, когда Мо Жань набрасывался на еду, как голодный призрак, но Ши Мэй никогда не упрекал его за зверский аппетит. С ласковой улыбкой он уговаривал его есть помедленнее, заботливо подавая чашку с чаем, чтобы запить съеденное. Очень скоро все тарелки опустели, и Мо Жань, поглаживая живот, довольно зажмурился и вздохнул:

— Я наелся…

Словно бы вскользь Ши Мэй спросил:

— Что вкуснее: пельмешки или эти блюда?

Когда дело касалось еды, Мо Жань был однолюбом, преданно и слепо привязанным к своей первой страсти. Наклонив голову, он с нежностью взглянул на Ши Мэя своими блестящими черными глазами и растянул губы в хитрой ухмылке:

— Пельмешки в остром соусе.

Ши Мэй лишь с улыбкой покачал головой. Через какое-то время он предложил:

— А-Жань, давай я сменю тебе повязки.

Лечебную мазь для его ран изготовила лично госпожа Ван.

В молодости госпожа Ван была ученицей одной из самых известных и влиятельных духовных школ мира совершенствования — школы целителей Гуюэе[11]. Слабая в боевой магии, она не любила сражаться и убивать, зато ей очень нравилось изучать медицину. Благодаря этой женщине на Пике Сышэн появился лекарственный огород, где ее руками было посажено множество редких растений, поэтому школа никогда не испытывала недостатка в целебных средствах от всех болезней.

[11] 孤月夜 gūyuèyè гуюэе «одинокая лунная ночь».

Мо Жань снял верхнюю одежду и сел спиной к Ши Мэю. Шрамы на его спине болели до сих пор, но смоченные в лекарственной мази теплые пальцы понемногу размазывали и втирали снадобье в его кожу, постепенно изгоняя боль из тела и будоража его мысли так, что они скакали, как кони, и метались, как обезьяны.

— Готово, — Ши Мэй наложил новые повязки и, закрепив их бинтом, аккуратно завязал узел. — Одевайся.

Мо Жань повернул голову и искоса взглянул на Ши Мэя. В тусклом свете свечи его белоснежная кожа сияла, как свежевыпавший снег, рождая в душе Мо Жаня целую гамму любовных чувств и желаний, от которых язык онемел, а в горле пересохло. Если честно, ему вовсе не хотелось одеваться, но, чуть помедлив, он все-таки опустил голову и быстро набросил на плечи верхнюю одежду.

— Ши Мэй.

— А?

Оказаться наедине в библиотеке, изолированными от всего остального мира — просто идеальная атмосфера для начала особых отношений между двумя свободными людьми. Изначально Мо Жань хотел сказать что-то очень красивое, романтичное и трогательное, однако что мог придумать человек, который даже для названия эры своего правления не сумел выбрать ничего лучше, чем «Цзи Ба»? Поэтому после долгого напряженного молчания, покраснев как рак от переполнявших его эмоций, в итоге он смог выдавить только:

— Ты правда очень милый.

— Да ладно тебе, не стоит благодарности.

— Я тоже постараюсь быть милым с тобой, — Мо Жань пытался говорить спокойно, но ладони вспотели, выдавая его волнение, из-за которого с каждой секундой сердце билось все быстрее. — Когда-нибудь я стану очень сильным, и тогда никто не посмеет обидеть тебя. И Учителя это тоже касается!

Ши Мэй, который не понимал, почему он вдруг произнес такую странную фразу, на миг остолбенел, но потом все же ласково сказал:

— Хорошо! Тогда в будущем я буду полагаться на А-Жаня.

— Угу…

Мо Жань запнулся. Под наполненным теплом ласковым взглядом Ши Мэя он стушевался еще больше и, не смея снова взглянуть на него, опустил голову.

По отношению к этому человеку он всегда вел себя очень деликатно и бережно, но иногда был излишне навязчив.

— Ах, Учитель заставил тебя протереть так много книг да еще и опись составить? И все за одну ночь?

Мо Жань до смерти боялся осрамиться перед любимым человеком, поэтому поспешил сказать:

— Да нормально все. Сейчас ускорюсь и уложусь в срок.

— Давай я тебе помогу, — предложил Ши Мэй.

— Как я могу принять твою помощь? Если Учитель нас поймает, то обязательно накажет обоих, — твердо сказал Мо Жань. — Уже поздно, возвращайся к себе и отдохни хорошенько. Утренние духовные практики никто не отменял.

Ши Мэй потянул его за руку и с улыбкой заговорщически прошептал:

— Да ладно, ничего не будет, он не узнает. Мы по-тихому…

Не успел он договорить, как услышал ледяной голос:

— «По-тихому» что?

Они и не заметили, когда Чу Ваньнин вышел из своей мастерской. От этого человека исходил смертельный холод. Казалось, на мечущие молнии раскосые глаза феникса опустилась снежная пелена. Похожий на ледяную статую в своих белых одеждах, Чу Ваньнин замер в дверях библиотеки и с каменным лицом уставился на них. Впрочем, стоило его взгляду упасть на их сплетенные руки, и он вдруг отвел глаза.

— Ши Минцзин, Мо Вэйюй, как посмотрю, вы очень смелые.

Лицо Ши Мэя вмиг стало белее снега. Он тут же резко отпустил руку Мо Жаня и голосом, который звучал не громче комариного писка, пробормотал:

— Учитель…

Почуяв, что дело принимает совсем скверный оборот, Мо Жань тоже поспешил склонить голову:

— Учитель.

Чу Ваньнин прошел в помещение и, не обращая внимания на Мо Жаня, посмотрел сверху вниз на стоящего на коленях Ши Мэя и холодно сказал:

— Павильон Алого Лотоса со всех сторон защищен магическим барьером. Ты правда думал, что можно войти без разрешения и я не замечу?

Испуганный Ши Мэй поспешил склониться до земли:

— Ученик признает свою ошибку.

Обеспокоенный Мо Жань поторопился вмешаться:

— Учитель, Ши Мэй пришел, только чтобы сделать мне перевязку, и собирался сразу же уйти. Пожалуйста, не ругайте его.

Взволнованный Ши Мэй также не собирался уступать:

— Учитель, младший брат Мо не имеет к этому никакого отношения. Это всецело моя вина. Ваш ученик готов понести заслуженное наказание.

— … — лицо Чу Ваньнина побледнело до оттенка нежной зелени.

Он и пары слов сказать не успел, а эти двое наперебой пытаются взять всю вину на себя, объединившись против него, словно он был их общим врагом или страшным бедствием, вроде мора или наводнения. Чу Ваньнин немного помолчал и, с трудом сдержав нервное подергивание бровью, холодно сказал:

— Какое впечатляющее единодушие и похвальное стремление помочь ближнему между моими учениками. Я тронут до глубины души! Похоже, в этой комнате есть только один злодей, и это я.

— Учитель… — пробормотал Мо Жань.

— …Не смей звать меня! — Чу Ваньнин раздраженно взмахнул широким рукавом, давая понять, что больше не желает говорить с ним. Мо Жань же не мог понять, что с ним опять не так. Из-за чего он так сильно разозлился? Единственное объяснение, которое пришло ему в голову: Чу Ваньнин ненавидел людей, которые слонялись без дела и из добрых чувств выгораживали друг друга. Похоже, любые проявления человеческой привязанности вызывали у него лишь глухое раздражение, словно соринка в глазу...

Какое-то время все трое молчали.

Внезапно Чу Ваньнин покачал головой и повернулся, собираясь уйти.

Ши Мэй поднял лицо и, растерянно взглянув на него покрасневшими в уголках глазами, пробормотал:

— Учитель?

— Уходи. Вернешься, когда перепишешь правила школы десять раз.

Ши Мэй опустил глаза и, помолчав немного, тихо сказал:

— …Да.

Мо Жань продолжал стоять на коленях на том же месте.

Ши Мэй встал, посмотрел на Мо Жаня и, чуть поколебавшись, снова опустился на колени, обратившись с мольбой к Чу Ваньнину:

— Учитель, раны младшего брата Мо только начали заживать. Простите мою дерзость, но я осмелюсь просить вас не слишком нагружать его тяжелой работой.

Чу Ваньнин не проронил ни слова, в одиночестве стоя в круге неровного света, отбрасываемого подвесным фонарем. Через какое-то время он вдруг чуть повернул голову, и в этот момент стало очевидно, что брови его сошлись, как два обнаженных меча, глаза пылают словно факелы, а голос звенит от еле сдерживаемого гнева:

— Хватит болтать без толку! Почему ты все еще здесь?!

Хотя Чу Ваньнин был невероятно хорош собой, его внешности всегда не хватало мягкости, а уж когда он злился, то и вовсе внушал ужас. Ши Мэй задрожал от страха и, опасаясь разгневать учителя и тем самым навлечь на Мо Жаня еще больше неприятностей, поспешно поклонился и сбежал.

В библиотеке остались только они вдвоем. Вздохнув про себя, Мо Жань самым почтительным тоном сказал:

— Учитель, ваш ученик признает свою вину и продолжит составлять опись книг.

Не поворачивая головы, Чу Ваньнин сказал:

— Если ты устал, иди домой.

Удивленный Мо Жань вскинул голову.

Чу Ваньнин холодно продолжил:

— Я не буду тебя задерживать.

С чего это он так расщедрился, что даже разрешил ему уйти? Здесь точно какой-то обман!

Быстро сориентировавшись в ситуации, Мо Жань поспешил сказать:

— Я не уйду.

Сделав паузу, Чу Ваньнин холодно усмехнулся:

— …Что ж, делай что хочешь.

После этих слов он взмахнул широкими рукавами, развернулся и ушел.

Мо Жань застыл в оцепенении… никакого обмана? Он-то был уверен, что Чу Ваньнин обязательно одарит его парочкой ударов своей ивовой лозы.

Закончив разбираться с книгами только к середине ночи, Мо Жань сладко зевнул и наконец покинул библиотеку.

Несмотря на глубокую ночь, в спальне Чу Ваньнина все еще горел тусклый свет.

Ого! Так этот мерзкий демон все еще не спит?

Мо Жань подошел к двери и приготовился уважительно попрощаться с Чу Ваньнином, прежде чем уйти, но войдя внутрь, обнаружил, что тот уже уснул. Как оказалось, этот забывчивый мужчина просто забыл потушить свечу перед сном.

Или он так увлеченно работал над чем-то, что просто отключился от усталости. Обдумывая эту возможность, Мо Жань взглянул на лежащие на краю кровати детали Ночного Стража, потом заметил, что Чу Ваньнин даже не снял металлические перчатки, в одной из которых была зажата застежка, и в итоге окончательно убедился в правдивости своего предположения.

Спящий Чу Ваньнин больше не выглядел таким неприступным и пронзительно холодным. Он лежал свернувшись калачиком на заваленной деталями, пилами и топорами кровати. Всего этого хлама было так много, что на ложе почти не осталось места, чтобы прилечь, поэтому он сжался в максимально компактный клубочек, и даже прикрывавшие его глаза тонкие длинные ресницы выглядели какими-то жалкими и невыносимо одинокими.

Какое-то время Мо Жань просто тупо глазел на него.

Художник: 空口说白头

Сегодня Чу Ваньнин… из-за чего он так разозлился?

Неужели только из-за того, что Ши Мэй тайком пробрался в Павильон Алого Лотоса и захотел помочь ему привести в порядок библиотеку?

Мо Жань подошел к кровати и, презрительно закатив глаза, наклонился к уху Чу Ваньнина, чтобы позвать его громким шепотом:

— Учитель?

— А?.. — тихо простонал Чу Ваньнин, еще сильнее прижимая к груди холодного механического воина. Похоже, он крепко спал, дыхание было ровным и глубоким; рука в так и не снятой им металлической перчатке с острыми зубцами на кончиках пальцев лежала на подушке возле его лица, напоминая выпущенные когти гигантского кота или леопарда.

Судя по всему, было непохоже, что Чу Ваньнин сейчас проснется. От одной мысли об этом сердце Мо Жаня екнуло, глаза опасно сузились, а губы растянулись в недоброй ухмылке. Почти прижавшись губами к ушной раковине Чу Ваньнина, он попробовал позвать его более низким голосом:

— Учитель, пора вставать.

— …

— Учитель?

— …

— Чу Ваньнин?

— …

— Смотри-ка, и правда крепко уснул, — обрадовался Мо Жань и устроился рядом. Опираясь рукой на его подушку, он с улыбкой вгляделся в лицо спящего мужчины. — Просто замечательно, прямо сейчас я воспользуюсь случаем и расплачусь с тобой за все.

Даже не подозревая, что с ним хотят свести счеты, Чу Ваньнин продолжал крепко спать. Его красивое лицо во сне выглядело как никогда умиротворенным и безмятежным.

Мо Жань постарался принять грозный и величественный вид. Но, к сожалению, он вырос в музыкальной труппе и в детстве не получил должного образования, так что все его знания были почерпнуты из болтовни рыночных торговцев и баек[12] уличных рассказчиков, поэтому составленные им высокопарные фразы выглядели как-то особенно нелепо и смешно:

[12] 话本 huàběn хуабэнь — китайская городская народная повесть, возникшая из устного рассказа и пересказа своими словами произведений классиков.

— Отважный смутьян из рода Чу, повинный в сокрытии правды от своего суверена, как смеешь ты смотреть свысока на прославленного в веках императора, ты… э… ты этот…

Он почесал затылок, не зная, что еще сказать. Даже после того, как он назначил себя императором, его лексикон в части ругательств не слишком увеличился. Как назло, сейчас ему на ум ничего, кроме «продажная шлюха» и «собака безродная», не приходило, но эти определения как-то уж совсем не подходили Чу Ваньнину.

Пришлось поломать голову, но все же после долгих раздумий он вдруг вспомнил одно выражение, которое частенько использовали сестрицы из музыкальной труппы. Хотя смысл его был довольно туманен, но звучало вроде очень даже неплохо. Браво сдвинув брови, он строго потребовал:

— Бессердечный мелкий сученыш, подлое ослиное копыто[13], ты признаешь свою вину?

[13] 驴蹄 lǘtí люйти «ослиное копыто»; подарить кому-то ослиное копыто — проклятие «на смерть»; также согласно китайским легендам копыто черного осла эффективно против зомби (живых мертвецов).

Чу Ваньнин: — …

— Твое молчание этот достопочтенный принимает за признание вины!

Должно быть, даже сквозь сон услышав шум, Чу Ваньнин что-то нечленораздельно буркнул и продолжил спать в обнимку со своим механическим воином.

— Твое преступление не так просто искупить, так что в соответствии с законом этот достопочтенный приговаривает тебя… эм… приговаривает тебя к наказанию рта! Старик Лю!

Только выкрикнув последнее слово, он осознал, что старик Лю был человеком из его прошлой жизни.

Поразмыслив, Мо Жань решил, что ради расплаты за нанесенную ему обиду он может и сам разыграть эту партию, и, подражая заискивающему тону старика, сказал:

— Ваше величество, ваш старый слуга здесь.

Затем, прочистив горло, он величаво распорядился:

— Немедленно выполняй приказ и накажи его.

— Слово вашего величества — закон.

Замечательно! Теперь, когда приговор был зачитан, горевший энтузиазмом Мо Жань, наконец-то, смог перейти к «исполнению наказания» и «пытке» Чу Ваньнина.

На самом деле так называемого «наказания рта» никогда не существовало, ведь это была выдумка Мо Жаня. Тогда как же исполнять это так внезапно придуманное им возмездие?

Когда-то известный как самый жестокий тиран и деспот своего времени, Мо Вэйюй со всей серьезностью подошел к делу и, прочистив горло, с холодным лицом и яростно сверкающими очами, медленно начал склоняться к застывшему, словно запорошенный снегом родник в горах, лицу Чу Ваньнина, с каждой секундой неотвратимо приближаясь к его бледным губам.

А потом…

Мо Жань замер, пристально глядя на Чу Ваньнина, и начал ругать его на чем свет стоит:

— Чу Ваньнин, еб твою мать, во всем мире не сыскать второго такого малодушного человечишки.

Хлоп. Хлоп.

В тишине комнаты звук двух пощечин прозвучал очень отчетливо и ясно.

Ха-ха! Он смог наказать его!

Круто!

Радостный Мо Жань вдруг почувствовал укол в шею. Сообразив, что что-то пошло не так, он резко опустил голову и встретился с блестящими, словно драгоценные камни, прозрачными и холодными, как горный родник, глазами феникса.

Мо Жань: — …

Ледяной голос Чу Ваньнина впился в него, словно осколки разбитого нефрита, и трудно было так сразу сказать чего в нем больше: отстраненности истинного небожителя или холода самой глубокой зимней ночи:

— Что ты делаешь?

— Этот достопочтенный… тьфу ты… старый слуга… тьфу-тьфу! — на его счастье, еще не отошедший ото сна Чу Ваньнин не расслышал его бормотание и лишь слегка нахмурил брови, ожидая чего-то более членораздельного. Тут Мо Жаня осенила блестящая идея, и он поднял руки, дважды хлопнув в ладоши прямо перед носом Чу Ваньнина.

— …

Смело встретив еще более недобрый взгляд Учителя, бывший император человеческого мира резко осклабился и, глупо хихикая, заявил:

— Ваш ученик... ученик бьет комаров, крутящихся вокруг Учителя.

Автору есть что сказать:

Добро пожаловать на rbtv! Этот выпуск посвящен рубрике «Персонажи». Наш гость сегодня — первый правитель Сычуани (зачеркнуто), Император в первом поколении (зачеркнуто), Ублюдочный князь Ванба (зачеркнуто), тиран и деспот Мо Вэйюй. Также давайте поприветствуем нашего приглашенного ведущего Сюэ Мэнмэна (/ ^ ▽ ^) /

Сюэ Мэнмэн: — Обычно люди совершенствуются ради познания истины и обретения бессмертия, но ты совершенствовался для получения титула Императора. Мо Жань, я всегда хотел спросить тебя: в названии основного текста нет и намека на императора или главнокомандующего, так почему ты так упрямо цепляешься за свои имперские амбиции?

Мо Вэйюй (Чернильный корм для рыбок): — История нелинейна и часто развивается в нескольких направлениях, не так ли?

Сюэ Мэнмэн: — Не вижу этом ничего плохого.

Мо Вэйюй (Чернильный корм для рыбок): — Тогда я спрошу тебя, встречал ли ты когда-нибудь желтую шелковицу, стремящуюся обрести бессмертие?

Сюэ Мэнмэн: (⊙ o ⊙) — Э… это...

Мо Вэйюй: — Не можешь вспомнить, так я напомню тебе, что именно таким было прозвище императора Цзяцзина[14].

[14] 嘉靖 jiājìng цзяцзин «Чудесное умиротворение»: 1522–1566 гг., девиз правления минского императора Чжу Шицзуна.

Сюэ Мэнмэн: — ??? Этот человек точно не из нашего измерения. Учитель никогда не рассказывал нам про него.

Мо Вэйюй: — Твой двоюродный старший брат готов преподать тебе урок. Его называли Великий верховный государь Небесной сферы, Бессмертный властитель Пурпурной обители, мудрейший и совершеннейший, сияющий духом, объединяющий три изначальных начала всего сущего, по мандату Небес истинный и праведный владыка Сюаньду[15].

[15] 玄都 xuándū — миф. Сюаньду: сказочная страна, населенная небожителями.

Сюэ Мэнмэн: — ...

Мо Вэйюй: (с ухмылочкой) — Этот достопочтенный чуть от зависти не скопытился, поэтому решил, что его будут звать еще круче: Великий верховный государь Небесной сферы, Бессмертный властитель Пурпурной обители, мудрейший и совершеннейший, сияющий духом, объединяющий три изначальных начала всего сущего, по мандату Небес истинный и праведный владыка Сюаньду, Наступающий на бессмертных Император Мо Вэйюй.

Сюэ Мэнмэн: — Пошел вон! Я тебя не знаю!

Мо Вэйюй: (закатывая глаза) — Хе-хе, почему только император может претендовать на бессмертие, а простому заклинателю нельзя провозгласить себя императором?

Карта персонажа: Мо Жань

Второе имя: Вэйюй[16].

[16] От переводчика: записано омофоном настоящего имени со значением «кормить рыбу».

Посмертное имя: Великий верховный владыка Большого члена, бессмертный гомосек из Пурпурной голубятни, свистун и пиздун, сверкающий жопой ебарь, вытрахавший из Учителя всю душу Ублюдочный Король драмы, обладатель внушающего страх и трепет смертельного орудия, не знающий ни стыда, ни совести Наступающий на бессмертных Император.

Род занятий: Император (до момента смерти).

Социальное мировоззрение: неграмотный оболтус.

Самый любимый человек на текущий момент: Ши Мэй.

Любимая еда: Чу Ваньнин (зачеркнуто, дописано вручную) пельмешки в остром соусе.

Ненавидит: быть отвергнутым.

Рост: 186 см до момента смерти.

— После перерождения этот достопочтенный — еще буйно растущий зеленый отрок, так что с чего он должен обнародовать эту информацию? Хватит бесить меня!

Глава 10 - Этот достопочтенный - юнец

Глава 10. Этот достопочтенный в начале своей карьеры[1]

[1] 初出茅庐 chūchū máolú чучу маолу «впервые вышел из тростниковой хижины» — обр. только что вступивший на жизненный путь; неопытный новичок, делающий первые шаги по служебной лестнице.

На счастье Мо Жаня, Чу Ваньнин не слышал, как он разыгрывал «наказание рта». Наверное, его оправдания звучали как бред сумасшедшего, раз Чу Ваньнин не захотел разбираться, но в итоге каким-то чудом ему удалось заморочить Учителю голову и остаться безнаказанным.

Когда Мо Жань вернулся к себе в комнату, было уже очень поздно. Он сразу лег в постель и задремал, а утром, как обычно, пошел на занятия. После завершения практической части пришло время его самого любимого утреннего дела — завтрака.

По мере того, как заканчивались утренние уроки разных групп, Зал Мэнпо начал заполняться людьми.

Мо Жань сел напротив Ши Мэя. Сюэ Мэн опоздал, и его место рядом с Ши Мэем оказалось занято, поэтому ему пришлось с кислым видом устроиться рядом с Мо Жанем.

Если бы Мо Жаня попросили рассказать, что ему больше всего нравится в духовном учении Пика Сышэн, он бы всенепременно сказал: в этой школе нет практики голодания[2].

[2] 辟谷 bìgǔ бигу «отвергать зерно» — голодание; название даосской практики: не есть ни зерна (каши), чтобы стать бессмертным.

В отличие от множества других духовных школ Верхнего Царства, придерживающихся практик отречения от мирских благ, у Пика Сышэн был свой путь, на котором не требовалось соблюдение жесткого поста и не возбранялись рыба и мясо, поэтому еды в столовой школы всегда было в изобилии.

Мо Жань с наслаждением выпил терпко-острый ароматный суп на основе зеленого чая со сладкими клецками, предварительно выловив из него хрустящий арахис, после чего пододвинул к Ши Мэю блюдечко с подрумяненными обжаренными мясными пампушками, которые он специально принес для него.

Сюэ Мэн покосился на Мо Жаня и, язвительно ухмыльнувшись, сказал:

— Мо Жань, кто бы мог подумать, что, переступив порог Ада Алого лотоса, ты сможешь вернуться оттуда на своих ногах. Удивительная везучесть!

Мо Жань даже голову от тарелки не поднял:

— А то ты не знаешь, что я за человек?

— И что же ты за человек? — с издевкой спросил Сюэ Мэн. — Только потому, что Учитель не переломал тебе ноги, нос задираешь, позабыв какой же ты ничтожный зеленый лучок?

— Эй, если я зеленый лук, ты-то что за херня?

Сюэ Мэн надменно усмехнулся:

— Я главный ученик Учителя.

— Ой да! Самопровозглашенный? Эй, а почему бы тебе не получить от Учителя удостоверительную грамоту, чтобы повесить на стенку и всем показывать? В ином случае, уж прости, брехло ты, а не главный ученик.

С глухим щелчком Сюэ Мэн сломал свои палочки для еды.

Ши Мэй поспешил вмешаться, чтобы уладить назревающий конфликт:

— Хватит вам ссориться, ешьте быстрее.

— ...Хм, — хмыкнул Сюэ Мэн.

— Хм, — ухмыльнувшись, передразнил его Мо Жань.

Сюэ Мэн тут же взбесился и ударил кулаком по столу:

— Совсем страх потерял?!

Видя, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, Ши Мэй крепко схватил за руку Сюэ Мэна:

— Молодой господин, на нас люди смотрят. Ешь, не надо драться.

Гороскопы Сюэ Мэна и Мо Жаня были совершенно несовместимы. Хотя они были двоюродными братьями, но при каждой встрече так и норовили полаяться. Чтобы угомонить рвущегося в бой Сюэ Мэна, Ши Мэю даже пришлось вклиниться между спорщиками. Чтобы хоть как-то разрядить атмосферу, он попытаться их заболтать.

— Молодой господин, когда пятнистая кошка госпожи родит? — спросил он у Сюэ Мэна.

Тот ответил:

— А? Ты про Али? Мама ошиблась, эта кошка не беременна, просто слишком много ест, поэтому у нее такой большой живот.

Ши Мэй: — …

Следующий вопрос он решил задать Мо Жаню:

— А-Жань, сегодня у тебя снова отработка у Учителя?

— Да вроде нет. Я закончил составлять опись и все книги разложил по порядку. Давай сегодня я помогу тебе переписать внутренние правила школы?

Ши Мэй рассмеялся:

— У тебя есть время мне помогать? Тебе ведь самому их надо сто раз переписать.

Сюэ Мэн приподнял брови, удивленно взглянув на известного своей неконфликтностью дисциплинированного Ши Мэя:

— Почему тебе тоже надо переписывать внутренние правила школы?

Ши Мэй смущенно потупился. Он не успел ничего сказать, как вдруг все разговоры в столовой стихли. Все трое повернули головы и увидели, как в Зал Мэнпо в развевающейся при ходьбе белой одежде стремительно вошел Чу Ваньнин. С каменным лицом он подошел к раздаче и начал выбирать легкие закуски.

В столовой, где завтракали около тысячи человек, с появлением Чу Ваньнина стало тише, чем на кладбище. Все ученики молча уткнулись в свои тарелки, поглощая пищу, а если кто-то и осмеливался перекинуться парой слов, то старался говорить шепотом.

Наблюдая за тем, как Чу Ваньнин с подносом в руках направился в дальний угол и, устроившись за столом, где он обычно трапезничал, в одиночестве ест свою жидкую кашу, Ши Мэй не удержался от тихого вздоха и с сожалением сказал:

— На самом деле иногда мне жаль Учителя.

Мо Жань поднял на него взгляд:

— С чего вдруг?

— Видишь, никто не осмеливается даже подойти к тому месту, где он сидит, и с тех пор как он вошел, люди боятся громко разговаривать. Более-менее терпимо, когда здесь глава, но когда его нет, Учителю и словом перекинуться не с кем. Разве ему не одиноко?

Мо Жань хмыкнул:

— Так ведь он сам в этом и виноват.

Сюэ Мэн тут же снова взвился:

— Ты смеешь насмехаться над Учителем?

— С чего ты взял, что я над ним насмехаюсь? Просто правду сказал, — ответил Мо Жань и, подложив в тарелку Ши Мэю еще одну мясную пампушку, продолжил, — учитывая его характер, кто захочет быть рядом с ним?

— Ты!..

Мо Жань насмешливо взглянул на Сюэ Мэна и с ленцой протянул:

— Не согласен? Ну тогда не сиди с нами, иди к Учителю и ешь с ним.

Это предложение вмиг лишило Сюэ Мэна желания спорить. Хотя он уважал и почитал Чу Ваньнина, но боялся его даже больше, чем остальные ученики. Его распирало от гнева, но так как крыть было нечем, ему оставалось лишь молча дуться и пинать ножки стула, вымещая на них свою бессильную злобу.

Преисполнившись самодовольства, Мо Жань с вызовом взглянул на Маленького Феникса, после чего его взгляд скользнул по толпе, невольно переместившись на Чу Ваньнина.

Непонятно почему, но глядя на единственную фигуру в белых одеждах среди зала, заполненного учениками в темно-синей с серебром форме, он вдруг вспомнил, как прошлой ночью, свернувшись клубочком, этот человек заснул посреди холодного металла.

Ши Мэй прав! Чу Ваньнин действительно жалок.

Ну и что с того? Чем более жалко он выглядит, тем счастливее Мо Вэйюй. Обдумав эту мысль, Мо Жань не смог сдержаться, и уголки его губ поползли вверх во все более явной самодовольной улыбке.

Время текло как вода. Чу Ваньнин больше не звал Мо Жаня в Павильон Алого Лотоса, и ежедневными заданиями для отработки наказания для него стали: мытье посуды, кормление цыплят и утят — разведением которых занималась госпожа Ван — и прополка ее лекарственного огорода. За этими повседневными заботами в мгновение ока пролетел месяц, в течение которого ему было запрещено покидать школу.

В тот день госпожа Ван позвала Мо Жаня в Зал Даньсинь. Погладив его по голове, она спросила:

— А-Жань, твои раны уже зажили?

Мо Жань широко улыбнулся:

— Благодаря заботе тетушки я полностью выздоровел.

— Вот и хорошо. В будущем, выходя из дома, веди себя осмотрительнее, не совершай снова таких проступков и не зли своего учителя, договорились?

Особенно хорошо у Мо Жаня всегда получилось прикидываться несправедливо обиженным сиротой:

— Тетушка, я все понимаю.

— У меня к тебе есть еще одно дело, — госпожа Ван взяла с маленького столика из желтого палисандра[3] бумажное письмо. — Прошел год с тех пор, как ты стал частью нашей школы, и пришло время взять первую миссию по уничтожению злых духов. Вчера по голубиной почте пришло письмо от твоего дяди. По истечении срока твоего заточения тебе нужно будет спуститься с горы и выполнить это задание.

[3] 黄花梨 huáng huālí хуан хуали «желтый палисандр» — название древесины ряда пород тропических деревьев.

Согласно правилам Пика Сышэн после годичного обучения в духовной школе каждый ученик должен был получить практический опыт по уничтожению злых духов за пределами школы.

Во время первой миссии по уничтожению злых духов ученика должен сопровождать его наставник. Кроме того, он должен был пригласить с собой своего старшего соученика для того, чтобы они могли поддерживать друг друга и на собственном опыте узнать значение выражения «верность можно вернуть, жизнь и смерть нельзя изменить[4]».

[4] 丹心可鉴、死生不改 dānxīn kějiàn sǐshēng bùgǎi даньсинь кэцзянь、сышэн бугай «верность можно отразить/вернуть; судьбу/жизнь и смерть нельзя изменить/исправить».

С горящими глазами Мо Жань принял письмо с заданием, быстро вскрыл его, в спешке прочел и сразу же расплылся в счастливой улыбке.

Взволнованная госпожа Ван сказала:

— А-Жань, твой дядя надеется, что с годами ты сможешь прославить свое имя, поэтому возложил на тебя тяжелую ношу ответственности и поручил сложное задание. Хотя старейшина Юйхэн имеет высокий уровень совершенствования и его меч безжалостен в бою, боюсь, в ответственный момент он может не успеть защитить тебя. Пожалуйста, не нужно полагаться только на него, дурачиться и недооценивать врага.

— Нет-нет! — широко улыбающийся Мо Жань замахал руками. — Тетушка, не нужно так волноваться, я смогу позаботиться о себе, — сказав это, он сразу же убежал собирать вещи.

— Этот ребенок… — госпожа Ван проводила взглядом спину убегающего Мо Жаня. На нежном красивом лице отразилось искреннее беспокойство. — Как можно так радоваться тому, что его отправляют на трудное и опасное задание?

Но разве мог Мо Жань не радоваться?

Миссия по искоренению зла, которую поручил ему дядя, была связана со странными событиями в городке Цайде[5], о расследовании которых попросил местный торговец по фамилии Чэнь. На самом деле для него не имело значения, что за демоны там мутили воду, куда важнее то, что в прошлой жизни именно в Цайде, попав в мире иллюзий под демонические чары, он потерял рассудок настолько, что насильно поцеловал Ши Мэя. Это был тот редкий случай, когда Мо Жаню удалось стать настолько близким с Ши Мэем, так что при мысли о повторении этого волнующего опыта он чуть голову не потерял от восторга.

[5] 彩蝶 cǎidié цайде «яркий мотылек/разноцветные бабочки».

По причине того, что в момент поцелуя он находился под злыми чарами, Ши Мэй даже не мог на него злиться. Поцелуй на халяву и без всяких последствий! Просто целуй — и не плати!

Мо Жань счастливо сощурился. Он даже не возражал, что эту миссию возглавит Чу Ваньнин и ему придется работать вместе с ним.

Искоренением нечисти пусть занимается Учитель, а он займется соблазнением любимого мужчины. Идеальный расклад, так с чего ему отказываться?

Он доложил Учителю, что пригласил Ши Мэя оказать ему поддержку на его первом задании, после чего трое мужчин на резвых скакунах отправились в городок Цайде, где в последнее время разбушевались злые духи.

Этот город славился своей парфюмерией и название свое получил от того, что на десятки километров вокруг него раскинулись цветочные поля, над которыми кружились разноцветные бабочки.

Когда троица заклинателей въехала в город, было уже довольно поздно, однако на въезде оказалось многолюдно и где-то неподалеку слышалась музыка. Из переулка вышла процессия одетых в красное музыкантов, играющих на зурнах[6].

[6] 唢呐 suǒnà — сона, зурна: духовой музыкальный инструмент, используется для сопровождения традиционных свадебных процессий в китайском стиле.

Ши Мэй удивился:

— Это свадебная процессия? Но почему ночью?

— Это посмертная свадьба[7], — ответил Чу Ваньнин.

[7] 冥婚 mínghūn минхунь «свадьба духов» — посмертный брак: одна из китайских традиций, когда для умиротворения духа рано умершего проводится церемония бракосочетания, во время которой оба «молодожена» (реже один) уже мертвы.

Посмертную свадьбу, называемую также «призрачной свадьбой» или «браком для трупов», было принято проводить между рано отошедшими в мир иной неженатыми юношами и незамужними девушками. Такой брак был обычным делом в бедных поселениях, где люди мерли как мухи, не дожив до зрелости. Учитывая, насколько процветающим городком был этот Цайде, найти за небольшую плату посмертного супруга или супругу не составляло особого труда и было самым обычным делом.

Брачная процессия была разделена на две шеренги: в одной люди несли полотна натурального шелка и парчу, а в другой — пачки ритуальных бумажных денег и бутафорские золотые слитки. Между этими шеренгами восемь крепких мужчин несли большой паланкин, оформленный в красных и белых тонах. Освещенная золотыми фонарями огромная вереница людей медленно покидала пригород.

Мо Жань и его спутники натянули поводья и прижались к обочине, чтобы пропустить процессию посмертной свадьбы. Когда паланкин приблизился, стало видно, что внутри сидит не живая женщина, а призрачная невеста из папье-маше. На ее щедро напудренном «лице» выделялись ярко-алые губы и две красные полоски на щеках, отчего нарисованная улыбка казалась пугающей зловещей усмешкой.

— Что за дурацкий обычай у людей в этом поселении? Бросают деньги на ветер, — прошептал Мо Жань.

Чу Ваньнин ответил:

— Люди Цайде очень серьезно относятся к геомантии[8] и считают, что в семье не должно быть одиноких могил, иначе одинокие души не смогут обрести покой и будут приносить несчастья в отчий дом.

[8] 堪舆术 kānyúshù каньюйшу «территория под небесным сводом» — китайская геомантия: это учение о выборе и создании наиболее приемлемой среды обитания, о гармонизации жилищ и могильников с потоками космической энергии.

— …Но ведь это пустое суеверие?

— Горожане искренне верят в это.

— Ох, ну да. Цайде существует уже несколько сотен лет, и если я попробую сказать, что то, во что они верят — всего лишь суеверие, думаю, они просто не смогут этого принять.

Ши Мэй очень тихо спросил:

— А куда направляется эта процессия посмертной свадьбы?

Чу Ваньнин ответил ему:

— Только что мы проезжали мимо местного храма. На входе нет статуи святого, над воротами наклеена надпись «двойное счастье[9]», а алтарь для подношений завален красным атласом, поверх которого, кажется, были надписи «брак, освященный Небесами», «гармоничный брак в загробном мире» и в том же духе. Думается мне, именно туда они и идут.

[9] «囍» xǐ си — свадьба, двойное счастье; пожелание счастья молодоженам.

— Я тоже заметил тот храм, — задумался Ши Мэй. — Учитель, вы думаете, здесь поклоняются призрачному распорядителю церемоний?

— Верно.

Призрачный распорядитель брачной церемонии — выдуманный в народе образ наполовину духа, наполовину божества. Люди верили, что для свадьбы душ умерших необходимо соблюдать все традиционные обряды, включая сватовство, обмен подарками, подписание брачного обязательства, и, конечно, такой брак также должен был скрепить распорядитель церемонии. По причине того, что обычай посмертной свадьбы в Цайде получил очень широкое распространение, в храме рядом с кладбищем жители установили позолоченную статую призрачной госпожи — распорядительницы церемонии бракосочетания. Семьи, что решили провести посмертную свадьбу своих родственников, перед захоронением были обязаны сначала отнести «невесту» в храм, чтобы поклониться и принести дары.

Редко выдастся шанс посмотреть на такую абсурдную сцену, поэтому Мо Жань увлеченно наблюдал за процессией, но Чу Ваньнин лишь мельком взглянул на нее и, повернув лошадь, распорядился:

— Поехали, посмотрим, что за духи преследуют почтенное семейство.

— Три уважаемых бессмертных господина, жизнь моя полна горестей! Но, слава небесам, вы наконец приехали! Если бы никто так и не занялся нашей бедой, я бы просто утратил смысл жизни!

Человек, который попросил Пик Сышэн помочь ему избавиться от атаковавших его дом злых духов, был самым богатым торговцем города по фамилии Чэнь.

Промышляющая торговлей косметической пудрой семья Чэнь включала, помимо хозяина и хозяйки, четыре сына и одну дочь. Когда старший сын женился, его жене пришлось не по нраву жить в большой шумной семье и она вместе с мужем решила переехать и проживать отдельно. Кичась своим богатством, семья Чэнь купила большой участок земли у подножия горы Бэйшань[10] с природным горячим источником, что было несомненным преимуществом.

[10] 北山 běishān бэйшань «северная гора» — иногда так говорят о горе на севере от поселения.

В день, когда рабочие расчищали площадку для заложения фундамента дома, железная лопата одного из них наткнулась на что-то твердое. Старшая невестка подошла посмотреть, что там, и тут же упала в обморок: там был зарыт совершенно новый, выкрашенный в красный цвет гроб!

В пригороде Цайде был участок земли, отведенный под общее кладбище, где хоронили всех умерших горожан, поэтому было непонятно, как одинокий гроб кроваво-алого цвета без могилы и надгробия оказался на горе Бэйшань.

Они не осмелились продолжить копать и тут же закидали гроб землей, но было поздно. С тех пор в семье Чэнь стали происходить ужасные вещи.

— Первой была моя сноха, — пожаловался хозяин Чэнь. — Увидев гроб, она так испугалась, что у нее случился выкидыш. Следующим стал мой сын. Он отправился в горы, чтобы собрать лекарственные травы для лечения жены, поскользнулся и упал. Когда у подножия горы его нашли рыбаки, он был уже мертв… ах! — похоже, у старика перехватило дыхание, и он не смог продолжать, лишь махнул рукой.

Госпожа Чэнь утерла платком выступившие слезы и продолжила его рассказ:

— Мой муж все верно рассказал. В течение нескольких месяцев с нашими сыновьями стали происходить несчастья: один за другим они погибали при странных обстоятельствах. Так, из четверых сыновей мы уже потеряли троих!

Чу Ваньнин нахмурился. Его взгляд скользнул с супругов Чэнь на их побледневшего младшего сына. Парню было лет пятнадцать-шестнадцать, а значит, он был того же возраста, что и Мо Жань. Смазливое лицо парнишки исказилось в гримасе страха.

— Можете рассказать, как других ваших сыновей… не стало? — спросил Ши Мэй.

— Второй сын отправился на поиски старшего брата, и его укусила змея. Это была самая обычная не ядовитая травяная змея, поэтому никто не обратил внимания на укус, но через несколько дней, во время еды, он вдруг просто упал и… о-о-о… мой бедный сыночек!..

Ши Мэй тяжело вздохнул. Сердце сжималось от жалости, но спросить все же было нужно:

— На теле были найдены признаки отравления?

— Ох, да откуда там яд? Наша семья точно проклята! Все старшие сыновья мертвы, теперь на очереди самый младший! Следующим точно будет наш младшенький!

Чу Ваньнин нахмурился. Его острый взгляд мгновенно полоснул по госпоже Чэнь:

— С чего вы взяли, что следующим будет ваш младший сын? Почему не вы? Этот злой дух убивает только мужчин?

Младший сын семьи Чэнь весь сжался, его ноги задрожали от страха, глаза опухли и округлились, голос звучал ломко и пискляво:

— Это я! Точно я! Я это знаю! Покойник из красного гроба уже идет за мной! Он придет забрать меня! Уважаемые бессмертные, почтенные даосы, помогите мне! Уважаемые бессмертные, спасите меня!

На этих словах он совсем потерял контроль над собой и бросился к Чу Ваньнину, пытаясь обхватить руками его бедро.

Чу Ваньнин, который терпеть не мог прикосновения других людей, быстро уклонился и, подняв голову, в упор взглянул на хозяина Чэня и его жену:

— В конце концов, что все-таки произошло?

Супруги переглянулись и заголосили:

— В этом доме есть одно место…

— Мы… мы не посмеем снова туда войти. Если уважаемый бессмертный господин посмотрит, то сам все сразу поймет. Там правда зло… правда…

— Что за место? — перебил их Чу Ваньнин.

Парочка, чуть поколебавшись, дрожащими пальцами указала на дверь в комнату, оборудованную под родовой храм предков:

— Прямо там.

Чу Ваньнин прошел в указанном направлении, Мо Жань и Ши Мэй последовали за ним, а в хвосте, значительно отставая, плелось все семейство Чэнь.

За распахнутой дверью обнаружилась комната, оборудованная под родовой храм поклонения предкам, в целом типичная для зажиточных семей. В свете не гаснущих долгое время свечей можно было разглядеть стол с выстроенными в ряды мемориальными табличками[11], на которых были начертаны имена усопших предков. На каждой покрытой желтым лаком табличке были выгравированы имя умершего и его статус. Надписи были сделаны также по всем правилам: «Душа такого-то предка, главного казначея уезда», «Душа такого-то предка, начальника уезда».

[11] 灵牌 língpái линпай «табличка для души» — табличка с именем покойного.

И только в самом центре ряда находилась табличка, не покрытая лаком, с надписью, сделанной ярко-красными чернилами поверх необработанного дерева:

«Душа Чэнь Яньцзи.

За упокой отпрыску рода Чэнь от урожденной Сун».

Прячущиеся за спинами заклинателей члены семьи Чэнь, видимо, поверив, что бояться им больше нечего, решились заглянуть за завесу белого шелка на входе. Увидев табличку с кроваво-алой надписью, все семейство опять забилось в истерике.

Госпожа Чэнь рыдала, лицо ее младшего сына стало таким бледным, что он перестал походить на живого человека.

Во-первых, эта табличка была подписана не по правилам; во-вторых, слова были написаны очень криво, словно писал лунатик или сумасшедший, так что эти каракули практически невозможно было разобрать.

Обернувшись, Ши Мэй спросил:

— Кто такой этот Чэнь Яньцзи[12]?

[12] 陈言吉 chén yánjí чэнь янцзи «банальные пожелания счастья и благополучия».

Стоящий позади всех младший сын семьи Чэнь весь затрясся и со слезами на глазах промямлил:

— Это… это я.

Плачущий хозяин Чэнь пояснил:

— Уважаемые бессмертные господа, дело в том, что с тех самых пор, как погиб второй сын, каждый раз мы находим… находим в храме предков мемориальную табличку с именем еще живого члена нашей семьи. Стоит ей появиться, и в течение семи дней с тем, чье имя на ней написано, непременно случится несчастье! Когда на табличке появилось имя нашего третьего сына, я запер его в комнате, щель под дверью засыпал пеплом от благовоний, попросил сведущего человека наложить на вход защитные заклятия. Я сделал все возможное, но на седьмой день... он все-таки умер!.. Без всякой причины, просто взял и умер!

Чем больше глава семьи Чэнь говорил, тем больше себя накручивал и тем больше боялся. В конце речи он бухнулся перед ними на колени:

— Я, простой смертный Чэнь, за свою жизнь не творил зла и не нарушал законы, так за что Небесный Владыка испытывает меня?! За что?!

Видя его скорбь, Ши Мэй проникся состраданием к горестно рыдающему старику и подошел к нему, чтобы утешить. Подняв голову, он обратился к Чу Ваньнину:

— Учитель, по-вашему…

Но Чу Ваньнин не обернулся, продолжая увлеченно рассматривать эту странную мемориальную табличку, словно в любую минуту она могла зацвести.

Внезапно Чу Ваньнин спросил:

— «За упокой отпрыску рода Чэнь от урожденной Сун». Речь ведь о вас, госпожа Чэнь?

Автору есть что сказать:

Давным-давно жил-был хладнокровный повелитель демонов, было у него три ученика, и все они носили титул Марти Сью[13]. Это были Сычуаньский Феникс Сюэ Цзымин, Воскрешенный Истинный Дракон Мо Вэйюй и Спящий Белый Тигр Ши Минцзин[14].

[13] 杰克苏 jiékè sū джекэ су «травяной непобедимый герой» — термин «Джеки Сью» был придуман китайскими пользователями сети на основе имени Мэри Сью (по аналогии с нашим Марти Сью).

[14] От переводчика: автор привязывает имена героев к 4 божественным зверям и, учитывая, что Феникс — Сюэ Мэн, Дракон — Мо Жань, а Белый тигр — Ши Мэй, остается неоглашенным самый сильный из божественных зверей — черепаха Сюань-У...

Щелк!

Все вышенаписанное — ложь.

На самом деле их звали: хуевая птичка Милашка (мэнмэн) Сюэ, прикармливающий рыбку (вэйюй) Почерневший Сукин Сын, и младшая сестренка-наставница (шимэй) Белый Лотос.

Развожу руками. Ничего не поделаешь, что выросло, то выросло. Ха-ха-ха :-D

Глава 11 - Этот достопочтенный хочет, чтобы его семья была счастлива

Глава 11. Этот достопочтенный собирается целоваться!

Какое счастье!

— Да, это я! — сквозь рыдания пробормотала госпожа Чэнь. — Но на самом деле я ничего не писала на этой табличке! Разве может женщина проклясть собственного ребенка? Я…

— Возможно, вы не писали этого, пока бодрствовали, но вы могли сделать это во время сна.

С этими словами Чу Ваньнин взял табличку и, положив на нее ладонь, влил в нее духовную силу. Внезапно, издав пронзительный вопль, табличка треснула, и из нее полилась загустевшая вонючая кровь.

Взгляд Чу Ваньнина стал ледяным.

— Заносчивое мерзкое отродье, посмевшее творить такие дела! — сурово воскликнул он.

Под напором духовной энергии, идущей из центра его ладони, вопли начали стихать и надпись на поверхности доски потускнела, а потом и полностью исчезла. Тонкие бледные пальцы Чу Ваньнина сжались на табличке, и хлипкое дерево, содрогнувшись в последний раз, рассыпалось в труху.

Издали наблюдавшая за этим семья Чэнь была поражена. Впрочем, не только они, даже Ши Мэй был потрясен до глубины души.

Не сдержавшись, он выдохнул:

— Как жестоко.

Мо Жань тоже не смог удержаться от мысленного восхищенного вздоха: «Как лихо».

Чу Ваньнин чуть повернул к ним свое красивое, но совершенно бесстрастное лицо, лишь слегка испачканное брызгами свежей крови. Подняв руку, он стер кровь со щеки и, тщательно изучив остатки на кончиках пальцев, сказал семье Чэнь:

— Вы все сегодня оставайтесь внутри этого двора и никуда не выходите.

После увиденного эти люди боялись даже слово поперек сказать и согласно закивали:

— Да-да! Повинуемся приказу бессмертного господина.

Широко шагая, Чу Ваньнин покинул родовой храм. Бесстрастно вытерев с лица кровь, он направил палец на госпожу Чэнь и строго сказал:

— Особенно вас касается. Вы не должны засыпать. Эта тварь может завладеть вашим телом, когда уснете. Как бы сильно вас ни клонило в сон, вы должны бодрствовать.

— Да... да-да-да... — закивала головой госпожа Чэнь, утирая слезы, после чего недоверчиво спросила: — Бессмертный господин, мой сын... с ним… теперь все будет в порядке?

— На какое-то время он в безопасности.

Госпожа Чэнь была ошеломлена:

— Какое-то время? Не навсегда? Что… что нужно, чтобы спасти жизнь моего сына?

— Поймать злого духа, — ответил Чу Ваньнин.

Госпожа Чэнь была слишком обеспокоена, чтобы сдержаться, и, позабыв о манерах, поспешила спросить:

— Когда бессмертный господин намеревается пойти ловить его?

— Прямо сейчас.

Сказав это, Чу Ваньнин посмотрел на членов семьи Чэнь и спросил:

— Кто-нибудь из вас знает, в каком месте в первый раз был вырыт красный гроб? Пусть покажет дорогу.

Жена старшего сына по девичьей фамилии Яо[1], несмотря на женскую природу, обладала высоким ростом и бойцовским характером. Хоть на лице ее также читался страх, она вела себя более сдержанно и спокойно, чем другие члены семьи Чэнь, и сразу же вызвалась помочь:

[1] 姚 yào яо — прелестный, очаровательный; далекий.

От переводчика: данного персонажа называют «Чэнь по девичьей фамилии (урожденная) Яо», в дальнейшем по тексту Чэнь-Яо.

— Это место было выбрано мной и моим покойным мужем. Я знаю, где это, и могу отвести туда бессмертного господина.

Все трое проследовали за госпожой Чэнь-Яо в северном направлении и вскоре добрались до участка земли, купленного семьей Чэнь.

Это место было уже давно заброшено, вокруг не было ни одного жилища или намека на присутствие людей, лишь темнели заросшие пожухлой травой, похожие на могильники холмы и стояла такая мертвая тишина, что не было слышно ни жужжания насекомых, ни пения птиц.

Дойдя до середины склона горы, Чэнь-Яо окинула взглядом окрестности и сказала:

— Бессмертные, это здесь.

На том месте, где когда-то был выкопан красный гроб, лежал усмиряющий духов надгробный камень. Заметив его, Мо Жань рассмеялся:

— Какая польза от этого хлипкого камня? Сразу видно: дело рук любителя. Отодвиньте его!

Госпожа Чэнь-Яо запаниковала:

— Заклинатель, который у нас в городе занимается усмирением злых духов, сказал, что этот камень подавляет нечисть внутри, не давая ей вырваться на волю.

Мо Жань изобразил на лице приторно-сладкую улыбку:

— Судя по результату, похоже, у этого уважаемого господина действительно талант.

— … — чуть подумав, госпожа Чэнь-Яо крикнула: — Отодвиньте! Отодвиньте его!

— Нет необходимости, — холодно сказал Чу Ваньнин.

На кончиках его пальцев тут же вспыхнул золотой свет. Повинуясь призыву, в его ладони появилась Тяньвэнь. Хватило одного удара божественной ивовой лозы, чтобы каменная плита разлетелась на куски. Без единой эмоции на лице Чу Ваньнин встал на груде обломков и, снова подняв ладонь, потребовал:

— Зачем ты прячешься? Выходи!

Снизу послышалось противное хихиканье, а потом во все стороны полетели куски грязи и в клубах пыли из могилы появился выкрашенный красной краской деревянный гроб высотой в четыре метра.

Ши Мэй испуганно сказал:

— Этот гроб излучает сильную демоническую энергию!

— Все назад! — скомандовал Чу Ваньнин.

Он поднял руку и наотмашь хлестнул Тяньвэнь по намертво запаянному красному гробу. Золотые искры брызнули во все стороны, и после мгновения тишины крышка гроба с грохотом взорвалась. Когда густой дым рассеялся, стало видно, что именно находится внутри.

В гробу лежал полностью обнаженный мужчина. У него был прямой нос и красивые черты лица. Если бы не бледная, как бумага, кожа, можно было решить, что он просто мирно спит.

Мо Жань мельком взглянул на самое важное для мужчины место ниже пояса и тут же демонстративно прикрыл ладонью глаза:

— Ай-яй, вонючий извращенец, даже исподнее не надел!

— … — Ши Мэй.

— … — Чу Ваньнин.

Чэнь-Яо вскрикнула:

— Супруг! — и хотела уже броситься к гробу, но Чу Ваньнин поднял руку, преграждая ей путь, и, приподняв бровь, спросил: — Это ваш муж?

— Да! Это мой муж! — испуганно ответила сраженная горем Чэнь-Яо. — Как он мог попасть сюда? Я точно знаю, что он был похоронен на родовом кладбище и тогда на нем, без сомнения, был погребальный саван. Как могло так выйти, что он...

Не договорив, женщина зарыдала в голос и забилась в истерике:

— Как подобное могло произойти? Это так жестоко… так бесчеловечно! Мой супруг… ох... супруг!.. А!..

Ши Мэй выдохнул:

— Госпожа Чэнь, прошу вас, умерьте свою печаль.

В отличие от него Чу Ваньнин и Мо Жань просто не обратили никакого внимания на плачущую женщину. Чу Ваньнин никогда не умел утешать людей, а Мо Жань в принципе был лишен чувства сострадания, поэтому оба внимательно изучали лежащий в гробу труп.

Несмотря на то, что в прошлой жизни Мо Жань уже пережил эту ситуацию и для него не было неожиданностью то, что произойдет дальше, ему все еще нужно было достоверно сыграть свою роль от начала до конца, поэтому, погладив подбородок, он предположил:

— Учитель, с этим трупом что-то не так.

— Я знаю — ответил Чу Ваньнин.

— …

Мо Жань уже заготовил целую речь, составленную из анализа ситуации, который сделал Чу Ваньнин в прошлой жизни. В этой жизни он рассчитывал, блеснув широкими познаниями, поразить своего наставника, но, как будто в насмешку, этот невозможный человек небрежно заявил: «Я знаю».

Разве настоящий учитель не должен управлять процессом обучения, побуждая учеников высказывать свою точку зрения, чтобы поправлять, хвалить за успехи и поощрять?

Мо Жань не собирался с этим мириться и, сделав вид, что не услышал этой фразы, начал излагать «свою» точку зрения:

— На этом трупе нет следов гниения, а ведь с момента смерти прошло не меньше двух недель. Учитывая местный климат, тело должно было начать разлагаться и внутри гроба уже скопилась бы трупная жидкость. И это только во-первых…

Чу Ваньнин окинул его спокойным взглядом, в котором читалось: «Что ж, милостивый государь, если хочешь, можешь продолжать свое выступление».

— Во-вторых, — не обращая внимания на его холодную реакцию, Мо Жань продолжил излагать выкладки из размышлений Чу Ваньнина в прошлой жизни, — перед открытием внутри гроба содержалась очень концентрированная злая энергия, но после снятия крышки она полностью рассеялась. К тому же на самом трупе очень слабые остаточные следы злого духа, что само по себе довольно странно.

Чу Ваньнин: — …

— В-третьих, вы заметили, что с момента открытия гроба в воздухе появился сладковатый запах?

Аромат и правда был очень слабым, и если специально не обращать внимания, то его можно было и не заметить, но после того, как Мо Жань озвучил это, Ши Мэй и Чэнь-Яо тоже обратили внимание на то, что воздух напоен легкой сладостью.

— И правда, — сказал Ши Мэй.

Госпожа Чэнь-Яо просто изменилась в лице:

— Этот аромат…

— Молодая госпожа Яо, что случилось? — спросил Ши Мэй.

В голосе Чэнь-Яо появились панические нотки:

— Это аромат пудры «Сто бабочек[2]», что был создан моей свекровью!

[2] 百蝶香粉 bǎidié xiāng fěn байде сян фэнь — парфюмированная пудра «сто бабочек».

На какое-то время все замолчали, но у каждого перед глазами вновь появилась надпись с таблички с именем покойного из родового храма: «За упокой отпрыску рода Чэнь от урожденной Сун».

— Возможно ли, что это сделала супруга Чэнь? — нерешительно спросил Ши Мэй.

— Не похоже, — ответил Мо Жань.

— Нет, — твердо сказал Чу Ваньнин.

Они произнесли это практически одновременно и сразу после этого посмотрели друг на друга.

— Говори ты, — без единой эмоции на лице равнодушно предложил Чу Ваньнин.

Мо Жань, которому не требовались дополнительные поощрения, тут же без стеснения продолжил:

— Насколько мне известно, семья Чэнь разбогатела благодаря оригинальному рецепту парфюмированной пудры «Сто бабочек», созданному хозяйкой Чэнь. Хотя сам рецепт изготовления этой пудры является семейной тайной, готовый продукт не так уж и сложно раздобыть. Кроме того, этот аромат настолько популярен, что в Цайде из десяти девушек пять точно надушены именно им. Также, насколько нам известно, при жизни сын госпожи Чэнь также очень любил пользоваться парфюмом, созданным его матушкой, и, принимая ванну, всегда добавлял эту пудру в воду, поэтому в общем-то неудивительно, что его тело источает этот аромат. Странно другое… — на последних словах он снова повернул голову в сторону лежащего в гробу голого мужчины. — Этот человек умер полмесяца назад, а аромат пудры такой сильный, словно его только что нанесли. Я ведь прав, Учитель?

Чу Ваньнин: — …

— Просто похвалите меня, если я прав!

Чу Ваньнин: — Угу...

Мо Жань усмехнулся:

— Из вас и в самом деле слова лишнего не вытянешь[3].

[3] 惜字如金 xīzì rújīn сицзы жуцзинь «беречь слова, как золото» — слова на вес золота; о немногословном человеке; цедить сквозь зубы.

Не успел он расхохотаться, как взметнулись одежды и Чу Ваньнин потянул его назад, заставив отступить на метр в сторону от гроба. Угрожающе разбрызгивая искры, в его руке ярко заполыхала Тяньвэнь.

— Осторожней!

Аромат пудры «Сто бабочек» становился все более насыщенным, а затем, обратившись в густой белый туман, с невероятной скоростью начал распространяться по траве и кустам, мгновенно превратив весь склон горы в туманное море, внутри которого невозможно было разглядеть даже пальцы вытянутой руки.

Сердце Мо Жаня забилось быстрее.

Дверь в мир грез была открыта.

— Ах! — откуда-то из тумана послышался голос госпожи Чэнь-Яо — Бессмертный господин, помог...

Ее голос внезапно оборвался на полуслове.

Кончик пальца Чу Ваньнина засветился синим светом. Он быстро нанес на лоб Мо Жаня отслеживающее заклинание, после чего распорядился:

— Будь осторожен, а я пойду разведаю ситуацию, — и направился в сторону, где в тумане последний раз слышался женский голос.

Мо Жань потрогал свой лоб и тихо фыркнул:

— Да ладно, даже заклинание наложил на то же место, что и в прошлой жизни. Чу Ваньнин, ты и правда ни капельки не изменился.

Густой туман рассеялся так же быстро, как появился, и его взору предстала другая, куда более удивительная картина. Во всяком случае, в прошлой жизни эта перемена испугала Мо Жаня не на шутку.

Вместе с туманом исчез заброшенный и заросший склон горы, а на его месте появился простирающийся до горизонта изысканный сад с павильонами и беседками, извилистыми тропинками, каменными садами[4] и дорожками из мелкой гальки.

[4] 假山玉树 iǎshān yùshù цзяшань юйшу «яшмовое дерево из поддельного камня» — рокарий: это элемент ландшафтного дизайна, представляющий собой композицию из камней на ровной поверхности или небольшой возвышенности.

Стоило Мо Жаню увидеть это место, как ему захотелось прыгать и кувыркаться от радости.

Ведь этот развратный тиран не раз вспоминал этот сад из мира иллюзий, в котором они точно так же заблудились в прошлой жизни. В конце концов Мо Жань все-таки нашел Ши Мэя и, находясь под чарами царства грез, в первый и единственный раз в своей жизни… поцеловал его.

К сожалению, в то время Ши Мэй, вероятно, был очень напуган, поэтому, как только Мо Жань разжал руки, он сразу же убежал. Добравшись до вожделенных губ, Мо Жань не успел как следует насытиться их сладостью и удовлетворить свою страсть.

После того, как иллюзорный мир был разрушен, они с Ши Мэем так и не обсудили это происшествие, сделав вид, будто этого поцелуя и не было вовсе. Никто из них больше никогда не упоминал об этом. Иногда, проснувшись среди ночи, Мо Жань начинал сомневаться, а не являлись ли эти воспоминания всего лишь безумной фантазией, порожденной его собственными желаниями.

На самом деле сейчас не так уж и важно, что это было. Мо Жань облизнул губы, твердо решив для себя, что в этот раз не даст Ши Мэю так легко сбежать! На этот раз он собирался всласть нацеловаться с ним!

Автору есть что сказать:

Согласно историческим летописям, второе имя в древности получали в возрасте двадцати лет, так что в древнем мире у Мо Жаня еще не было бы второго имени, но в моем мире совершенствования Мо Жань надел венец совершеннолетия и получил второе имя в пятнадцать лет. Признаю, что переписала историю исключительно из эгоистических соображений, так как люблю имя Мо Вэйюй больше, чем Мо Жань, поэтому хочу, чтобы оно прозвучало как можно раньше, ха-ха…

Глава 12 - Этот достопочтенный поцеловал не того человека… Охренеть!..

Мо Жань уже довольно долго бродил по иллюзорному миру, но все еще не мог сказать, в каком направлении идет.

Постепенно запах парфюмированной пудры «Сто бабочек» в воздухе становился все сильнее. Этот запах заставлял тех, кто вдыхал его слишком долго, испытывать сильные эмоции, обострял чувства и тем самым побуждал людей делать массу неразумных вещей.

Мо Жань постепенно становился все более беспокойным. Как будто пламя вспыхнуло в его животе, и кровь стала медленно закипать от возбуждения.

Вода... ему нужно найти немного воды. Где же этот родник?

Он знал, что в иллюзорном мире есть живительный источник. К тому времени, как он нашел его в прошлой жизни, у него уже пересохло в горле, и кружилась голова. Не имея другого выбора, Мо Жань зачерпнул и выпил несколько пригоршней воды, решив, что смерть от яда все же предпочтительнее смерти от жажды.

Однако выпив родниковой воды, он почувствовал, как его мысли становятся все более и более размытыми. Он то терял сознание, то приходил в себя, когда Ши Мэй нашел его и попытался оказать помощь. Ши Мэй изучал искусство исцеления, поэтому сразу же попытался нейтрализовать яд в его теле. Но ошеломленный и сбитый с толку Мо Вэйюй уже попал под действие афродизиака и как одержимый впился поцелуем в губы Ши Мэя.

Полный энергии и решимости бывший владыка мира устремился вперед, стремясь вновь пережить тот любовный сон уток-мандаринок. Половину дня он бродил по всему царству грез, прежде чем, наконец, услышал похожее на перезвон колокольчиков журчание ручья. Вне себя от радости, он тотчас побежал туда и тут же начал пить.

Родниковая вода еще больше усилила раздражение, вызванное ароматом, отчего желание окунуться как можно глубже в родник стало просто непреодолимым. Мо Жань опомниться не успел, как наполовину погрузился в воду.

Как и в прошлой жизни, когда Мо Жань был на грани потери сознания, чья-то рука резко потянула его вверх. Воздух хлынул ему в нос, и Мо Жань, задыхаясь, открыл глаза. Капли воды свисали с ресниц и мешали четко рассмотреть человека перед ним.

Из темноты перед глазами постепенно материализовался силуэт мужчины, голос которого звучал почти с досадой:

— Смеешь пить воду здесь! Хочешь умереть?

Мо Жань отряхнулся, как мокрая собака, и облегченно выдохнул, узнав говорившего:

— Ши Мэй…

— Не болтай, а просто прими лекарство!

Мо Жань открыл рот и послушно проглотил фиолетовую таблетку, не сводя глаз с несравненно прекрасного лица Ши Мэя.

Внезапно, как и в прошлой жизни, сильное волнение заставило его потерять всякую сдержанность. Впрочем, он никогда не отличался излишней скромностью. Схватив запястье Ши Мэя, прежде чем тот успел отреагировать, Мо Жань притянул его к себе и без разрешения прижал свои губы к его безответным губам.

Перед глазами вспыхнули искры, в голове стало совершенно пусто.

Мо Жань был человеком с множеством пороков, чья животная страсть не нуждалась в контакте губ и дополнительном тепле, поэтому его плотские связи были многочисленны, а поцелуи редки.

Ши Мэй не ожидал, что на него нападут подобным образом, и застыл в шоке, пока язык Мо Жаня не вторгся вглубь его рта. Только тогда он, наконец, отреагировал и начал бороться.

— Что ты делаешь?.. Мф!

Он успел произнести только половину предложения, прежде чем его голову резко притянули обратно, а рот снова был запечатан чужими губами. Они буквально переплелись и вместе скатились к источнику. Мо Жань целовался более страстно, чем в прошлой жизни. Он крепко прижимал Ши Мэя к себе, упиваясь влагой и прохладой его губ. Эти прикосновения сейчас захватывали дух точно так же, как в его воспоминаниях… эти щеки, эти ушные раковины…

— Не двигайся... — охриплость голоса удивила даже его самого.

Плохо дело!

Почему в этот раз родниковая вода действует сильнее, чем тогда?

В прошлой жизни все сложилось так, что у него не было возможности обнимать Ши Мэя так долго. Кроме того, тогда Мо Жань был еще молод и совестлив и, устыдившись своего порыва, ослабил хватку. Ши Мэй освободился из кольца его рук, встал и убежал, ступая по воде цингуном[1].

[1] 轻功 qīnggōng цингун — китайское мифическое искусство преодоления гравитации; различные способности легкого передвижения, как будто не поддаваясь силе тяжести (ушу).

Но теперь Мо Жань озлобился сердцем и стал слишком бесстыдным и наглым. В этой жизни его совесть молчала, и только желание управляло им. Он целовал столько, сколько хотел, силой удерживая другого человека у источника.

Под ним Ши Мэй боролся и кричал в гневе, но Мо Жань уже был одержим похотью, и до него не доходили чужие слова. Он видел только мельтешащее перед глазами прекрасное лицо и влажные, хватающие воздух, манящие губы.

Казалось, в животе вспыхнул огненный шар, и Мо Жань всецело отдался своим страстям, целуя все яростнее. Он разжал челюсть другого человека и просунул язык в его рот, чтобы насладиться сладостью изнутри.

Сердце стучало в груди, как боевой барабан.

В этом хаосе чувств он уже сдернул с Ши Мэя верхнюю одежду и разорвал пояс. Его рука скользнула внутрь и погладила гладкую, упругую кожу. Человек под ним содрогнулся от прикосновения, но Мо Жань еще плотнее прижал его к земле.

Он укусил Ши Мэя за ухо и прошептал:

— Будь послушен, тогда будет хорошо нам обоим.

— Мо Вэйюй!

— Ой-ой, почему так зло кричишь на меня? Ты слишком холоден со мной… — Мо Жань не смог сдержать улыбки, облизывая мочку уха Ши Мэя. Руки его тоже не бездействовали и потянулись прямо к талии.

Шестнадцатилетний подающий надежды осел из прошлого Мо Жань действительно значительно уступал в наглости тридцатидвухлетнему ослу-ветерану, которым он был сейчас.

Лицо этого человека становилось бесстыднее с каждым днем!

Ши Мэй был напряжен, Мо Жань чувствовал, как он дрожит. Тело под его руками было приятно подтянутым и стройным, каждая мышца словно натянутая струна. Когда же он добрался до внутренних одежд, его желания стали еще более необузданными, а последняя сдержанность просто растворилась.

Ши Мэй тоже, наконец, достиг предела своего терпения.

— Мо Вэйюй! Ты ищешь смерти!

Раздался громкий хлопок, и взрыв мощной духовной энергии отбросил его в сторону!

Мо Жань был застигнут врасплох. Не в силах избежать наполненного яростью потока энергии, он перевернулся в воздухе и ударился о скалу на другой стороне источника, чуть не подавившись хлынувшей горлом кровью.

Ши Мэй вцепился в свою грязную растрепанную одежду и отскочил подальше. Золотая духовная энергия неистово потрескивала в его ладони, искры летели, отражая ярость в его глазах.

От удара у Мо Жаня закружилась голова. Он смутно чувствовал, что тут что-то не так.

— Тяньвэнь[2], явись!

[2] 天问 тiānwèn тяньвэнь «Спроси у Небес» — отсылка к стихотворению Цюй Юаня «Вопросы к небу».

С гневным ревом Тяньвэнь ответила на призыв, и в руке Ши Мэя появилась золотая ивовая лоза. Божественное оружие полыхало яростным огнем, золотые всплески то и дело пробегали по всей длине, узкие лезвия листьев угрожающе кружились в воздухе.

Мо Жань был ошеломлен.

С каких пор Ши Мэй может вызывать Тяньвэнь?

Эта мысль даже не успела уложиться в его голове, как Тяньвэнь яростно набросилась на него. В этой порке не было никакой сдержанности: хватило пары безжалостных ударов, чтобы плоть разошлась, и кровь презренного негодяя — Наступающего на бессмертных Императора — брызнула во все стороны. Если бы кто-то вроде Жун Цзю, пострадавшего от рук Мо Жаня, увидел эту сцену, то он бы несомненно рукоплескал и кричал: «Потрясающе! Сделай это снова! Избавь людей от этого зла! Делай это доброе дело каждый день!»

Под этим безжалостным шквалом жестоких ударов Мо Жань, наконец, пришел в себя.

Ши Мэй всегда такой деликатный — как это может быть он?

Такой опыт в порке людей... Кто еще это мог быть, кроме Чу Ваньнина?

Удары Учителя перестали быть такими сильными. Он остановился, чтобы потереть запястье и снова занес руку, собираясь возобновить экзекуцию. Мо Жань прислонился к камню и закашлялся кровью:

— Не нужно больше, если вы продолжите, я действительно умру…

Он выкашлял еще несколько кровавых сгустков, чувствуя, как его сердце проваливается в бездну. Это определенно была худшая из его неудач.

Почему, черт возьми, это был Чу Ваньнин?

И почему у Чу Ваньнина лицо Ши Мэя, и даже его голос звучал точно так же?

Тяжело дыша, он вытер кровь с уголка рта и поднял глаза. Может быть, из-за побоев, а, может, потому, что лекарство, которое Чу Ваньнин дал ему ранее, наконец, начало действовать, но, когда он поднял голову, человек перед ним больше не был Ши Мэем.

Чу Ваньнин с довольно холодным лицом, но кипящим от с трудом контролируемой злости взглядом стоял под деревом. Его фигуру буквально окутала темная яростная аура, глаза, будто две молнии, пронзали Мо Жаня насквозь.

Его холодный и безжалостный облик не мог не ужасать, но…

Мо Жань несколько секунд смотрел на него.

И обнаружил, что его Учитель... выглядит безбожно возбуждающе посрамленным.

Чу Ваньнин всегда одевался и выглядел безукоризненно. Но теперь замысловатая белая мантия, которую он обычно носил с туго и высоко застегнутым воротом, превратилась в беспорядочное месиво, поддерживаемое только крепкой хваткой бледных тонких рук. Его губы были красными и опухшими от поцелуев, засосы и укусы покрывали шею. Выражение лица было свирепым, но и это только добавляло очарования.

Тут же приливной волной на Мо Жаня нахлынули все его воспоминания о Чу Ваньнине из прошлой жизни: безумие, жажда крови, ненависть, неистовство, завоевание, удовольствие... Все эти обжигающие воспоминания, которые накопились за те годы, сводили с ума.

Мо Жань не хотел думать об этом, не собирался ничего вспоминать, но в этом воздухе, наполненном терпкой смесью запахов крови и парфюмированной пудры, невыносимо четкие и яркие воспоминания нахлынули, как прилив, и затопили его сердце. Черт, в конце концов, он абсолютно не может смотреть на Чу Ваньнина, выглядящего подобным образом. Даже если он ненавидел его, Мо Жаню все еще было сложно удержаться от желания сделать из него фарш, завернуть в тесто для пельмешков и потом с наслаждением отжарить. Он мог не желать признать это, но сколько бы он ни бежал от правды — от себя не уйти.

В прошлой жизни его самые захватывающие ощущения, самые сильные эмоции и самые интенсивные кульминации были связаны с телом Чу Ваньнина.

Одно дело — ненавидеть его, но для такого похотливого и бесстыдного мужчины, как Мо Жань, животные инстинкты тела — это совсем другое дело.

Чу Ваньнин выдохнул. Он казался действительно разъяренным, его рука, держащая Тяньвэнь, слегка дрожала.

— Очнулся?

Мо Жань с трудом проглотил кровь, заполнившую рот:

— Да, Учитель.

Чу Ваньнин, казалось, еще не до конца успокоился. Однако он не мог не принять во внимание тот факт, что Мо Жань находился под влиянием иллюзии, и обвинять только его во всем случившемся было бы нечестно. Поколебавшись мгновение, Учитель все же убрал ивовую лозу.

— То, что случилось сегодня…

Мо Жань поспешил заговорить прежде, чем он закончил:

— Только Небеса, вы и я знаем о том, что случилось сегодня! Я никогда никому не скажу! Пусть Небо поразит меня молниями пять раз в день, если я скажу хоть слово!

Чу Ваньнин помолчал, потом мрачно усмехнулся:

— Я слышал эту твою клятву не меньше сотни раз, и ни разу она не была дана всерьез.

— Безусловно, на этот раз я абсолютно искренен!

Конечно, его тело бурно реагировало на Учителя, но Мо Жань искренне верил, что желание трахнуть Чу Ваньнина было равносильно желанию съесть вонючий тофу, который лучше есть в углу подальше от других, чтобы они не чувствовали его запах. Желание уложить Чу Ваньнина в кровать было именно таким тофу.

Мо Жань всегда ненавидел Чу Ваньнина. Как он мог одновременно ненавидеть его и втайне мечтать трахнуть? Что это за болезнь?

Все эти гнилые вещи в его прошлой жизни между ним и Чу Ваньнином... Он действительно не хотел больше вспоминать об этом. Пощадите!

— Эта иллюзия сбивает с толку. В ней ты рискуешь встретить людей, которых в своем сердце желаешь видеть больше всего, — пояснил шагающий рядом с ним Чу Ваньнин. — Ты должен оставаться спокойным, чтобы не запутаться в своих чувствах.

— О…

«А? Подождите секунду!» — от пришедшей в голову мысли Мо Жань вздрогнул.

Если это так, то Ши Мэй, которого он в прошлой жизни встретил в иллюзии, также мог быть не Ши Мэем? Что, если это тоже был… Мо Жань искоса взглянул на Чу Ваньнина и снова вздрогнул.

«Невозможно!»

Если Чу Ваньнин был тем, кого он целовал в прошлой жизни, то Мо Жань определенно получил бы знатную порку и в любом случае хорошую оплеуху!

Это не мог быть он! Определенно нет!

Поскольку Мо Жань был занят увлекательным диалогом с самим собой, то он чуть не упал, когда Чу Ваньнин внезапно остановился и потянул его за собой:

— Тихо.

— В чем дело?

— Впереди что-то движется.

Все складывалось совсем не так, как в прошлой жизни, поэтому Мо Жань больше не знал, чего ожидать. Услышав слова Чу Ваньнина, он сразу же спросил:

— Может быть, это Ши Мэй?

Чу Ваньнин нахмурился:

— В иллюзорном мире нельзя представлять тех, кого хочешь встретить. Иначе, что бы там ни было, оно примет именно этот облик. Избавься от заблуждений.

Мо Жань попытался, но не смог.

Чу Ваньнин взглянул на него. Кинжал в его руке, созданный из концентрированной духовной энергии, без предупреждения вонзился в руку Мо Жаня.

— Оу!..

— Не вой, — Чу Ваньнин предвидел его реакцию, поэтому сияющие золотым светом пальцы другой руки коснулись губ Мо Жаня, и тот не смог издать ни звука.

— Больно?

«...Вот дерьмо! Почему бы тебе не проткнуть себе что-нибудь и не посмотреть, больно ли это?!»

Мо Жань, не пряча слез, жалобно кивнул.

— Боль — это хорошо. Сосредоточься на боли и не думай ни о чем другом. Следуй за мной. Посмотрим, что там.

Мо Жань молча проклинал Чу Ваньнина, тихо следуя за ним по извилистой тропинке.

Неожиданно, когда они подошли ближе, послышались звуки болтовни и смеха, звучавшие довольно подозрительно в таком пустынном месте.

Обойдя высокую сплошную стену, они наконец добрались до места, откуда доносились голоса.

Это поместье было окрашено в праздничные цвета, ярко освещено и украшено мягко покачивающимися красными шелковыми полотнами и фонарями. В большом дворе стояло более сотни банкетных столов, за которыми подавались изысканные блюда. Место было оживленным, гости пили и веселились.

За распахнутыми воротами главного зала они разглядели огромный, написанный алой краской иероглиф «囍[3]». Судя по всему, это был свадебный банкет.

[3] «囍» xǐ си — двойное счастье; пожелание счастья молодоженам.

— Учитель… Посмотри на этих людей, — прошептал Мо Жань. — У них нет лиц!

Автору есть что сказать:

Этот достопочтенный Дохлый Пес хочет поинтересоваться: Мо Жань, ты с прошлой жизни совсем все постельные навыки порастерял?

Глава 13 - Невеста этого достопочтенного

Конечно, Чу Ваньнин уже давно заметил это и без комментариев Мо Жаня.

Гости весело болтали, но невозможно было понять, откуда доносятся голоса. Они сидели, стояли, играли в застольные игры[1], произносили тосты, но у каждого из них было как будто сделанное из папье-маше совершенно пустое, лишенное черт, лицо.

[1] 划拳 huáquán хуацюань — застольная игра на пальцах: угадывание суммы пальцев, выброшенных обоими играющими.

— Что же нам делать? Может, пойдем туда и выпьем с ними?

Чу Ваньнин не отреагировал на неудачную попытку Мо Жаня пошутить, вместо этого он опустил голову и задумался.

Внезапно вдалеке послышался нестройный звук шагов. Из тумана появились две длинные вереницы людей, медленно направляющихся к поместью.

Чу Ваньнин и Мо Жань спрятались за декоративной каменной горкой. Обе колонны вели Золотой мальчик и Нефритовая девочка[2], которые имели ясные и приятные взгляду черты лица. В тусклом свете ночи они выглядели точно так же, как маленькие бумажные куклы, которые сжигают на церемонии для умиротворения душ мертвых.

[2] 金童玉女 Jīn tóng yùnǚ цзинь тун юйни «золотой отрок и яшмовая/нефритовая дева» — девственные юноши и девушки, которые служат бессмертным.

Каждый из них держал по красной свече толщиной с руку, украшенной переплетением дракона и феникса, которая при горении источала сильнейший запах пудры «Сто бабочек». Когда дурманящий аромат достиг его носа, Мо Жань снова едва не потерял сознание, но, к счастью, тупая боль от нанесенной Чу Ваньнином раны на руке позволила ему сохранить рассудок. Для усиления эффекта он даже нанес удар по ране. Сознание сразу прояснилось.

Чу Ваньнин взглянул на него.

— Ну это же сработало, — смущенно произнес Мо Жань.

Он помолчал, потом спросил:

— Учитель, а почему вам не нужно прокалывать в себе дырку, чтобы сохранять ясность сознания?

— Этот аромат не действует на меня.

— А? Но почему?

Чу Ваньнин холодно ответил:

— Мои духовные силы достаточно велики.

— Хм...

Ведомые Золотым мальчиком и Нефритовой девочкой, две шеренги медленно поднялись по каменной лестнице. Чу Ваньнин некоторое время наблюдал за ними, прежде чем внезапно тихо выдохнул:

— А?..

Его Учитель редко демонстрировал какие-либо эмоции, поэтому Мо Жань с любопытством проследил за его взглядом и тоже был потрясен.

Шеренги были составлены из мертвых. Покачивающиеся на ходу трупы сохранили прижизненные черты лица, но их глаза были закрыты, а кожа смертельно бледна. Большинство из них были довольно молоды: мужчины и женщины, вероятно, не старше двадцати. Одна из фигур выглядела слишком знакомой.

Старший сын семьи Чэнь, который раньше находился в гробу, каким-то образом появился в этой процессии и медленно шел с закрытыми глазами, следуя за чадом свечи. Все остальные в шеренге были разбиты на пары, только рядом с ним вместо мертвого человека была невеста из папье-маше.

Как будто этого было недостаточно, когда процессия продвинулась дальше, в самом конце шеренги они увидели еще двух знакомых. Цвет мгновенно сошел с лица Мо Жаня.

Ши Мэй и Чэнь-Яо следовали за рядами трупов, низко опустив головы. Их глаза тоже были закрыты, а лица бледны. Они шли точно так же, как и трупы перед ними, так что с первого взгляда сложно было сказать, живы они или нет.

Мо Жань чуть с ума не сошел от беспокойства. Он вскочил и хотел броситься следом за ними, но Чу Ваньнин схватил его за плечо.

— Подожди.

— Но там Ши Мэй!

— Я вижу, — Чу Ваньнин смотрел, как медленно продвигается людская вереница, и прошептал:

— Посмотри туда. Там есть барьер. Нарушишь его — поднимется вой. Если все безликие призраки во дворе нападут одновременно, ситуация выйдет из-под контроля.

Чу Ваньнин был мастером магических барьеров и на такие вещи глаз у него был наметан. Присмотревшись, Мо Жань в самом деле обнаружил, что вход во двор был закрыт почти прозрачной вуалью барьера.

Когда Золотой мальчик и Нефритовая девочка достигли барьера, они тихонько подули на свечи. Пламя вспыхнуло еще ярче и охватило барьер, открывая проход во двор.

Один за другим, мужчины и женщины беспрепятственно последовали за своими проводниками сквозь барьер. Веселившиеся во дворе безликие люди обернулись, чтобы посмотреть, как они входят, а затем начали приветствовать их громкими криками и аплодировать.

Чу Ваньнин сказал:

— Следуй за ними. Закрой глаза и не дыши, когда будешь пересекать барьер. Что бы ни случилось, копируй то, что делают трупы, и, главное — молчи.

Мо Жань очень хотел спасти Ши Мэя, и ему не нужно было повторять дважды. Они быстро влились в процессию мертвецов.

В каждой шеренге было одинаковое количество трупов. Чу Ваньнин занял место позади Ши Мэя, так что Мо Жаню оставалось только пристроиться позади Чэнь-Яо. Процессия двигалась мучительно медленно. Мо Жань не отводил взгляда от Ши Мэя, но видел только его бледное лицо и беспомощно поникшую белоснежную шею.

Наконец, они достигли барьера и, затаив дыхание, прошли его без происшествий. Внутренний двор оказался больше, чем представлялось снаружи. Помимо трехэтажного особняка, украшенного фонарями и цветными знаменами, с двух сторон двора было два флигеля, в которых располагалось не менее сотни небольших боковых комнат, в каждой из которых на окне красовался большой алый свадебный символ, а у двери висел красный фонарь.

Безликие гости вдруг все разом вскочили на ноги и под громкую музыку начали взрывать петарды.

Безликий церемониймейстер, стоявший перед усадьбой, объявил:

— Благоприятный час настал, женихи и невесты прибыли!

Мо Жань был поражен. Что?! Эти ряды трупов — женихи и невесты?

Он поспешил взглянуть на Чу Ваньнина в поисках ответа, но Бессмертный Бэйдоу нахмурил брови, погрузившись в собственные мысли, и не удостоил его даже беглым взглядом.

Мо Жань подумал про себя, что усилия дяди действительно пошли коту под хвост. Это задание, вроде как, направлено на получение практического опыта. Но работа под началом такого наставника наносит больше вреда, — в том числе его самооценке! — чем отсутствие руководства как такового.

Внезапно во двор выскочила группа хихикающих детей, одетых в ярко-красные одежды, с перевязанными белыми нитями волосами. Они столпились вокруг людей из процессии и, как маленькие рыбки, ухватившие наживку, начали растаскивать людей по комнатам по обе стороны двора.

Мо Жань в полной растерянности посмотрел в сторону Чу Ваньнина, беззвучно спрашивая: «Учитель, что делать?»

Чу Ваньнин покачал головой и указал на трупы впереди, которые послушно следовали за маленькими мальчиками и девочками. Весь его вид говорил: «Иди с ними».

Не имея других вариантов, Мо Жань мог только послушаться, когда маленький мальчик с волосами завязанными на макушке в пучок повел его в одну из комнат. Как только они вошли, ребенок взмахнул рукой, и дверь захлопнулась.

Мо Жань уставился на малыша, гадая, что этот маленький беззастенчивый призрак собирается теперь делать с ним.

В прошлой жизни Чу Ваньнин спас Ши Мэя и прорвался через иллюзорное царство самостоятельно. Мо Жаню даже не пришлось ничего делать, зло уже было побеждено. Тогда он был слишком занят, смакуя сладкое послевкусие поцелуя с Ши Мэем, чтобы обратить внимание на анализ их миссии из уст Чу Ваньнина.

Теперь ситуация изменилась. Он понятия не имел, чего ожидать дальше, и мог только догадываться о том, что может произойти.

В комнате стоял туалетный столик с медным зеркалом, а на подставке рядом аккуратно развешан набор причудливо вышитых красно-черных свадебных одежд.

Ребенок похлопал по стулу, жестом приглашая Мо Жаня сесть. Тот отметил, что здешние призраки на самом деле довольно глупы. Пока он молчал, они не могли отличить живое от мертвого. Поэтому Мо Жань сел перед туалетным столиком, и призрачный ребенок заковылял к нему, чтобы помочь умыться и переодеться...

Внезапно в окно влетел цветок крабовой яблони[3] и мягко сел на воду в медном тазе для умывания.

[3] 海棠 hǎitáng хайтан — цветы яблони (Malus spectabilis). Конкретно в этом случае речь о крабовой яблоне, цветы которой имеют красный цвет.

Глаза Мо Жаня заблестели. Этот красный яблоневый цветок использовался Чу Ваньнином для бесшумного общения.

Он зачерпнул цветок из воды, и красный хайтан мгновенно расцвел в его ладони, открыв сияющий золотом шарик, зацепившийся за тычинки. Мо Жань взял его кончиками пальцев и вставил в ухо. Изнутри донесся голос Чу Ваньнина:

— Я использовал Тяньвэнь и убедился, что это иллюзорное царство действительно было создано призрачной распорядительницей церемоний города Цайде. Ей удалось вырасти в настоящее божество благодаря многовековому поклонению жителей деревни. Каждый призрачный брак делает ее более могущественной, поэтому она наслаждается ролью церемониймейстера на этих церемониях. Трупы в шеренгах, вероятно, молодые люди города Цайде, призрачные свадьбы которых она провела за последние сотни лет. Божество питает сам процесс, поэтому она каждую ночь призывает трупы обратно в иллюзорное царство, чтобы женить их снова и снова, становясь сильнее с каждой новой призрачной свадьбой.

Мо Жань подумал: «Какое извращенное божество!»

Если другим божествам станет скучно, они могут в лучшем случае сыграть роль сватов между смертными мужчинами и женщинами. Но эта Призрачная распорядительница брачных церемоний, несомненно, была совсем другой. У нее могло быть тело божества, но она, похоже, забыла отрастить голову. Это насколько нужно быть инфантильной особой, чтобы твоим любимым занятием было играть в сваху с трупами. Вызывать мертвых из могил каждую ночь, чтобы погулять на свадьбе — это ж просто извращение какое-то!

Как может кому-то нравиться трупная оргия? Божество — старая дева, дорвавшаяся до плотских утех? Что за чертовщина?!

Чу Ваньнин продолжал:

— Настоящего тела божества здесь нет. Не действуй опрометчиво, просто следуй за Золотым мальчиком и Нефритовой девочкой. Позже божество должно будет появиться, чтобы поглотить энергию призрачных свадеб.

Мо Жань хотел спросить: «А как же Ши Мэй? Он в порядке?»

— Не стоит беспокоиться о Ши Мэе. Он и госпожа Чэнь-Яо просто временно лишены сознания из-за дурманящего аромата, — Чу Ваньнин был очень скрупулезен и предвидел все, о чем мог спросить Мо Жань. — Позаботься о себе. Я все улажу.

После этого голос затих.

Тем временем ребенок закончил возиться с одеждой Мо Жаня. Отражение в зеркале оказалось достаточно приятным глазу. Уголки губ естественно приподняты, черты лица ясные и мужественные, огненно-красное свадебное одеяние сидело идеально, длинные волосы были перевязаны белой лентой, что вполне соответствовало образу призрачного жениха.

Ребенок сделал приглашающий жест, и плотно закрытая дверь со скрипом отворилась.

В коридоре стояла вереница трупов, одетых в мужские и женские свадебные наряды.

Похоже, дурная голова Призрачной распорядительницы брачных церемоний действительно варила как-то неправильно. Она просто хватала любую случайную пару, чтобы исполнить свадебную церемонию, нисколько не заботясь о том, являлись ли эти двое мужчиной и женщиной, мужчиной и мужчиной или женщиной и женщиной.

В этом коридоре была только одна часть трупов, остальные находились через двор с другой стороны — слишком далеко, чтобы увидеть, были ли в ней Чу Ваньнин и Ши Мэй.

Очередь медленно продвигалась вперед, и голос церемониймейстера время от времени доносился из поместья, когда пары одна за другой завершали свадебные церемонии.

Мо Жань посмотрел на Чэнь-Яо, стоящую перед ним, и почувствовал, что здесь что-то неправильно. Он долго ломал над этим голову, очередь перед ним между тем стремительно сокращалась, и, когда осталось только несколько последних пар, этот тупица, наконец, понял.

Ах! При такой очередности, разве это не означает, что женщина перед ним выйдет замуж за Ши Мэя? Выходит, что он сам сочетается браком с этим ужасным Чу Ваньнином? Это неприемлемо!

Этот бывший император человеческого мира был очень расстроен. Нахмурив брови, он бесцеремонно дернул Чэнь-Яо назад, а сам занял ее место.

Ребенок рядом с ним был ошеломлен, но Мо Жань тут же опустил голову и, как повешенный призрак, обмяк вместе с другими трупами. Удивление Золотого мальчика и Нефритовой девочки было недолгим. Они были немного озадачены, но даже не могли понять, в чем же проблема. Поэтому в конечном итоге ничего не сделали. Пара тупиц!

Мо Жань был очень доволен собой и бодро следовал за шеренгой, ожидая встречи с Ши Мэем.

Но в это самое время...

Чу Ваньнин посмотрел на Ши Мэя, стоящего перед ним. Невозможно было предугадать, какая опасность ждет их впереди.

Старейшина Юйхэн имел злой язык, но мягкое сердце. Независимо от того, насколько он был резок на словах, в действительности, пока Чу Ваньнин был здесь, он не мог позволить своим ученикам подвергаться опасности.

Таким образом, он также протянул руку, поменявшись с невменяемым Ши Мэем местами, поставил его себе за спину.

Настала его очередь.

В конце коридора стояла служительница с черным подносом, заваленным отрезами красной ткани. Она хихикнула, когда Чу Ваньнин приблизился. Звенящий голос молодой женщины исходил от этого лишенного черт лица.

— Поздравляю, госпожа, поздравляю, вы только встретились, а словно знакомы сто лет, вместе по жизни до белых волос.

Лицо Чу Ваньнина мгновенно потемнело:

— Гос... пожа?.. У тебя глаз нет?!

Еще раз взглянув на пустое лицо призрака, он сдержался. Глаз у нее в самом деле не было!

Призрачная служительница продолжала улыбаться. Она подняла красную вуаль с подноса и закрыла лицо Чу Ваньнина. Затем ледяная рука слегка сжала его руку:

— Госпожа, сюда, пожалуйста.

Автору есть, что сказать:

Милостивые дамы, смилуйтесь.

Отвечая на многочисленные комментарии: в следующей главе молодожены точно войдут в покои для новобрачных. Если не войдут, я съем свое дерьмо!

Давайте также ответим на подвисший вчера вопрос: кто поцеловал Мо Жаня в его прошлой жизни?

Во-первых, ничего не изменилось, и порядок действий такой же, как и в предыдущей жизни. Это означает: в этой и прошлой жизни Мо Жаня спас один и тот же человек.

Почему тогда пути двух мужчин в прошлом разошлись? Очень высока вероятность того, что в то время Чу Ваньнин действительно сам искал Мо Жаня. Однако по какой-то причине он ушел из-за обстоятельств, о которых Мо Жань не знал, и вместо этого отправился спасать Ши Мэя.

В сочетании с последовательностью действий Чу Ваньнина в этой жизни, это может означать только одно: Мо Жань принял Чу Ваньнина за Ши Мэя. После поцелуя Чу Ваньнин немедленно вырвался и убежал. Так как он был смущен и возбужден, то не мог быстро успокоиться, поэтому решил пока не показываться, тем более, что Мо Жань был вне опасности. Вместо этого Чу Ваньнин пошел спасать Ши Мэя.

Вернув самообладание, он как ни в чем не бывало встретился с Мо Жанем. Поскольку все внимание Мо Жаня было приковано к Ши Мэю, он не заметил незначительные изменения в поведении Чу Ваньнина. Это также объясняет, почему после исчезновения иллюзорного мира Ши Мэй вел себя так, будто ничего не произошло. Потому что с ним на самом деле ничего не случилось...

Так что в прошлой жизни человеком, который сбежал от тебя, на самом деле был твой Учитель. Мо Жань, ты глупый актив! Бедный учитель! Две жизни подряд ты смог присвоить себе его первый поцелуй! Ты все еще думаешь, что целовался со своим старшим соучеником? Оставь надежду. Плачь и матерись — ничего не изменится.

Я не отразила этот момент в тексте, но специально вынесла его за скобки, чтобы те, кому нужен ответ на этот вопрос, могли его найти.

Глава 14 - Этот достопочтенный женился

Сквозь тонкую красную вуаль он все еще мог видеть и ориентироваться в пространстве, но обзор был несколько затуманен, поэтому Чу Ваньнин спокойно позволил призрачному слуге проводить его в зал для церемонии бракосочетания.

Стоило взгляду сквозь красную дымку упасть на человека, ожидающего его у алтаря, как температура вокруг Чу Ваньнина мгновенно упала на несколько градусов.

Мо Жань тоже был ошеломлен. Стоп! Разве это не должен был быть Ши Мэй?

Вуаль закрывала лицо одетой в великолепный красный наряд «невесты», и пусть он не мог ясно видеть черты, но как ни посмотри, это определенно было красивое, но ледяное лицо Чу Ваньнина. Кроме того, тот смотрел на него так, будто собирался убить.

Мо Жань потерял дар речи.

Сначала он был ошеломлен, потом его лицо отразило целую гамму чувств, после чего он погрузился в странное оцепенение. Мо Жань и Чу Ваньнин просто стояли лицом к лицу, тревожно глядя друг на друга. Атмосфера была неловкой до крайности.

Золотой мальчик и Нефритовая девочка позади них засмеялись и захлопали в ладоши, а потом начали петь:

В водах Белого Императора[1] волны сверкают и светятся,

Духи уток-мандаринок[2] приветствуя вас, несут цветы.

В этом гробу соединятся двое.

В этом святилище лягут двое.

Желание в жизни, реализуется в смерти.

Отныне двое пойдут под небесами.

Отныне и в смерти одинокие души никогда не расстанутся.

[1] 白帝 Bái Dì Бай Ди Белый Император — один из пяти небесных императоров в древней мифологии, бог осени, покровитель Запада, основал страну на солнце Восточно-Китайского моря, о котором скорее всего и идет речь в песне.

[2] Утки-мандаринки являются символом верных супругов.

За этими стихами скрывались печаль и сожаление.

Если бы он мог говорить, Мо Жань сказал бы только одну вещь: «Тьфу!»

Но ему нужно было молчать.

Перед алтарем стояли две бумажные куклы — мужчина и женщина. У них не было лиц, но они были одеты в роскошные тяжелые одежды, вероятно, представляя родителей призрачных пар.

Церемониймейстер начал напевать звучным голосом:

— Прекрасная новобрачная так чарующе застенчива. Нежный взгляд из-под опущенных ресниц, красный шелк прячет легкую улыбку. Пусть супруг приподнимет вуаль.

Мо Жань изначально хотел сдержаться, но, услышав эти слова, чуть не задохнулся, пытаясь сдержать смех.

Ха-ха, прекрасная чарующе застенчивая новобрачная?! Ха-ха-ха!

Лицо Чу Ваньнина посерело. Он изо всех сил попытался подавить свой гнев для чего закрыл глаза, как будто это могло отключить и его слух.

Призрак-служитель хихикнул и протянул Мо Жаню складной веер. Слова «веер» и «добро»[3] пишутся по-разному, но звучат одинаково, поэтому его использование в церемонии предзнаменовало хороший брак.

[3] «扇»/ «веер» и «善»/ «добро» звучат как «шань», поэтому символизм действа в том, что жених с «добром» впервые касается лица невесты — поднимает покрывало-фату.

— Жених, пожалуйста, поднимите вуаль.

Мо Жань подавил смех и последовал его указанию, подняв веером легкую вуаль. Когда ткань заскользила по лицу, Чу Ваньнин плотно смежил веки, спрятав смущенный взгляд за завесой длинных ресниц. Мо Жань, наконец, смог в деталях рассмотреть полное противоречивых эмоций взволнованное лицо Учителя.

Тот, как будто почувствовав его насмешливый взгляд, какое-то время пытался натянуть на лицо маску невозмутимости, но в конечном счете потерпел неудачу. Не в силах больше терпеть это унижение, он открыл глаза и уставился на Мо Жаня убийственным взглядом, в котором грохотал гром и сверкали молнии.

Вот только в сочетании с красной вуалью, покрывающей его волосы, и алым одеянием, украшающим его тело, хоть он все еще выглядел угрожающе, легкий намек на гневный румянец в уголках его глаз неожиданно нарисовал перед мысленным взором Мо Жаня совершенно иную соблазнительную картину.

Заглянув в глаза Чу Ваньнина, Мо Жань невольно вздрогнул. Улыбка, как маска, застыла на его лице. Учитель перед ним внезапно стал похож на себя в определенный момент их прошлой жизни. Эти две картины наложились друг на друга, и он потерялся в пространстве и времени.

Хотя это наваждение длилось всего мгновение, его хватило, чтобы Мо Жаня бросило в холодный пот.

Когда-то он совершил три непростительных вещи в отношении Чу Ваньнина.

Во-первых — это убийство. Он использовал запретную технику, ставшую причиной его смерти.

Во-вторых — это унижение. Он заставил Чу Ваньнина послушно исполнять все свои плотские желания.

В-третьих…

Третье было самым приятным, что он сделал в своей прошлой жизни, но в конечном итоге — и самой большой его ошибкой.

Конечно, император человеческого мира никогда бы не признался, что сожалеет о своих действиях, но в глубине сердца и ему не удалось избежать мук совести.

Черт! Почему он все еще помнит это безумное прошлое, и каким Чу Ваньнин был тогда?

Мо Жань покачал головой и закусил губу, изо всех сил стараясь стереть из памяти это его выражение лица. Иначе как он сможет снова посмотреть Учителю в глаза.

Чу Ваньнин все еще смотрел на него взглядом «я убью тебя». Мо Жань не хотел больше провоцировать этого колючего человека, поэтому он мог только беспомощно и виновато улыбнуться.

Церемониймейстер между тем голосил:

— Жених и невеста, совершите обряд омовения рук[4].

[4] 沃盥 wòguàn вогуань — обряд мытья рук, отсылка к иероглифу «沃» — который переводится не только как орошать/мыть, но и как плодородный и тучный.

Согласно этому обряду, молодожены должны сначала сами вымыть руки, а затем помыть руки друг другу.

Призрак принес медный таз, наполненный чистой водой, и поднял его, приглашая новобрачных вымыть руки.

Лицо Чу Ваньнина было полно отвращения, но ему пришлось сначала обмыть свои руки, а затем принять «милость» от своего «жениха». Мо Жань все еще был рассеян, когда обмывал свои ладони, поэтому замешкался. Никогда не отличавшийся хорошим характером Чу Ваньнин бесцеремонно вылил из своего таза всю воду разом на руки Мо Жаня, насквозь промочив его рукава.

Мо Жань некоторое время молча смотрел на свой промокший рукав. Со стороны было непонятно, о чем он думает, так как на его лице не отразилось ни одной эмоции. Лишь слабый свет пробежал в глубине его чернильно-черных глаз.

Но его сердце было взволновано одной мыслью.

Чу Ваньнин никогда не изменится. Кто угодно, только не он.

Все его действия, все его решения в этой и прошлой жизни были одинаковы, не изменившись ни капли.

Он медленно поднял голову. На мгновение ему показалось, что он вновь стоит посреди Дворца Ушань[5] на Пике Сышэн, а Чу Ваньнин, покачиваясь, медленно поднимается к нему по длинной лестнице. Еще несколько мгновений — и этот человек встанет перед ним на колени, всегда гордо поднятая голова склонится до земли, прямая спина согнется в униженном поклоне, а потом обессиленный Чу Ваньнин упадет перед ним навзничь, не в силах завершить поклон.

[5] 巫山 wūshān ушань — в мифологии Ушань — это место, где князь Чу (военачальник эпохи Воюющих Царств) пережил во сне роман с феей горы Ушань, которая утром превращалась в облако, а вечером — в дождь; образно — место встречи любовников.

— Обряд омовения рук завершен.

Завывания привидения вырвали Мо Жаня из его воспоминаний.

Внезапно придя в себя, он встретился взглядом с Чу Ваньнином. Его черные как смоль зрачки замерцали, словно иней на обнаженном мече. Этот взгляд всегда действовал на людей устрашающе.

…Э-э, прошлая жизнь осталась в прошлом. Что касается того, чтобы заставить Чу Ваньнина опуститься перед ним на колени, то сейчас это вряд ли возможно. Остается довольствоваться воспоминаниями о моменте своего полного триумфа. Да и цена — если быть честным до конца — даже тогда была слишком высока...

После обряда омовения рук следовал обряд разделения трапезы[6], а затем — обряд разделения брачной чаши[7].

[6] 同牢 tóngláo тунлао — разделение трапезы молодоженами.

[7] 合卺 héjǐn хэцзинь — разделение брачной чаши; после этого ритуала все имущество супругов становится общим.

— Муж и жена разделяют чашу вина, отныне вместе до конца света.

В обряде хэцзинь молодожены обменивались чашами с вином, после чего совершался ритуальный поклон небу и земле.

Чу Ваньнин выглядел по-настоящему взбешенным. Казалось, еще немного, и он потеряет контроль над собой. Его глаза опасно сузились. Мо Жань был почти уверен, что, когда все это закончится, Учитель порубит в фарш эту призрачную распорядительницу церемоний.

Все-таки Мо Жань не мог слишком долго смотреть на Чу Ваньнина, когда тот выглядел подобным образом.

Даже еще одного пристального взгляда могло хватить, чтобы Мо Вэйюй снова с головой погрузился в хаотичные и грязные воспоминания, от которых он не в силах освободиться.

— Первый поклон — небу и земле!

Мо Жань думал, что уж кто-кто, а гордый Чу Ваньнин точно не опустится на колени, чтобы завершить брачную церемонию. Но неожиданно тот нахмурил брови, закрыл глаза и в самом деле опустился на колени. И они вместе поклонились.

— Второй поклон — родителям!

Вряд ли можно было назвать родителями этих безликих бумажных кукол, но они поклонились и им.

— Третий поклон! Муж и жена поклонитесь друг другу!

Густые ресницы Чу Ваньнина опустились, он повернулся и быстро опустился на колени, даже не удостоив Мо Жаня беглым взглядом. Его зубы были крепко сжаты.

Кто бы мог подумать, что стоило этим двоим попытаться завершить третий поклон, как их головы с глухим стуком столкнутся друг с другом.

Чу Ваньнин глубоко вдохнул, пытаясь сдержать стон боли, прикрыл лоб и, подняв слезящиеся глаза, мстительно посмотрел на Мо Вэйюя, который также потирал ушибленный лоб.

Мо Жань мог только беззвучно произнести:

— Простите.

Чу Ваньнин ничего не сказал, только обреченно поднял глаза. Лицо его помрачнело.

Наступило время для церемонии связывания волос[8], церемониймейстер запел:

[8] 结发 jiéfà цзефа — связать волосы, как связать нити двух жизней.

— Свяжите волосы, чтобы стать мужем и женой. Супружеская любовь никогда не подвергнется сомнению.

Призрак протянул Мо Жаню золотые ножницы, и тот невольно вздрогнул, испугавшись, что Чу Ваньнин может его заколоть ими прямо сейчас. Эта мысль, кажется, и правда пришла в голову Чу Ваньнину, но в конце концов они только отрезали прядь волос друг у друга и поместили их в парчовый мешочек, подаренный Золотым мальчиком и Нефритовой девочкой. В завершение обряда мешочек с их волосами был отдан на хранение «невесте».

Мо Жаню так и хотелось спросить: «Ты же не используешь мои волосы, чтобы проклясть меня или сделать куклу для черной магии, или что-то в этом роде?»

Церемониймейстер объявил:

— Церемония завершена!

Оба вздохнули с облегчением и встали. Но, как оказалось, это был не конец действа:

— Благоприятный час настал, войдите в брачную комнату!

— Что? Вот черт!

Мо Жань застыл.

Вот это была бы шутка, если бы он посмел закончить церемонию с Чу Ваньнином. Эта свадьба тогда точно стала бы кровавой призрачной свадьбой! Конечно, говорят, что если кто-то умрет под цветком пиона, он все равно будет очарователен, как призрак, но в этой жизни Мо Жань хотел... Нет, стойте, в обеих жизнях он хотел добродетельного Ши Мэя, а не этого хладнокровного демона Чу Ваньнина, который свяжет любого, кто захочет его, и утопит в грязи!

Ведь еще не слишком поздно бежать от этого брака?

Автору есть что сказать:

В тексте есть свадебная лирика. Первоначально я искала в разных источниках упоминания об обычаях подобного пения, но не нашла никаких конкретных деталей. Кроме того, поскольку это призрачный брак, вряд ли сами слова песни будут соответствовать обычной свадебной песне. Так что знатокам обычаев и исторических реалий лучше не ввязываться в неприятности, пытаясь найти здесь то, чего нет, ха-ха-ха!

Кроме того, в текст специально были добавлены некоторые детали. Если творение этой маленькой сестрицы впечатлит вас настолько, чтобы дочитать его до конца, то вы сможете оглянуться назад и обнаружить, что текст этой свадебной песни имеет особый смысл и значение.

Глава 15 - Этот достопочтенный впервые видит такую брачную ночь

Конечно, в этой ситуации сбежать со свадьбы точно не было решением проблемы. Ши Мэй все еще был здесь, поэтому, несмотря ни на что, Мо Жань не мог просто уйти.

Только вот… блять, призрачная покровительница браков, не слишком ли ты стараешься?

Мо Жань побледнел от гнева и усилий сдержать себя. В душе он кипел от негодования:

«Разве недостаточно просто наблюдать за свадебными обрядами? Это ведь наша брачная ночь! С чего ты, блять, взяла, что будешь смотреть, войдет ли моя флейта в его грот? Кроме того, здесь все трупы! Окоченевшие трупы! Какая, черт возьми, может быть брачная ночь?!»

Что касается лица Чу Ваньнина, то Мо Жань боялся даже посмотреть в его сторону. Он предпочел прикинуться дурачком и уставился на ковер под ногами. Ему очень хотелось схватить эту покровительницу призрачных браков, где бы она ни пряталась, и рыкнуть ей в лицо: «Эй, мамаша, ты не охуела? Тогда, может, покажешь мне свою дырку?»

Золотой мальчик и Нефритовая девочка мялись вокруг них, подталкивая в дальний конец зала.

Там стоял гроб, выкрашенный в ярко-алый цвет. Он был огромен, в два раза больше обычных гробов, и выглядел точно так же, как тот, который они выкопали раньше.

Чу Ваньнин просветлел лицом. Все выглядело так, как будто он что-то понял. Вскоре Мо Жань тоже догадался, в чем дело, и облегченно выдохнул. Конечно, у мертвых не может быть настоящей брачной ночи. Эта так называемая брачная ночь, вероятно, просто означала запечатывание в один гроб для совместного погребения, чтобы быть «вместе и в смерти».

Золотой мальчик и Нефритовая девочка подтвердили его подозрения:

– Невеста, пожалуйста, первой войдите в брачную комнату.

Чу Ваньнин расправил широкие рукава и с ледяным выражением лица лег в гроб.

— Теперь, жених, пожалуйста, пройдите в комнату невесты.

Мо Жань схватился за край гроба и озадаченно моргнул. Чу Ваньнин уже занял больше половины места внутри. Гроб, который выглядел довольно просторным для одного, для двух человек был тесноват. Забравшись внутрь, ему неизбежно пришлось лечь поверх расстеленной одежды Чу Ваньнина, ощущая кожей его сердитый взгляд.

Золотой мальчик и Нефритовая девочка встали у гроба и снова запели — это была та же жуткая, но печальная элегия, что и раньше:

Воды Белого Императора искрятся и сверкают,

Духи мандаринок приветствуют с цветами.

Разделив могилу, двое лягут вместе.

Сохранив желание до и после смерти.

Впредь в загробном царстве души рядом будут

И под небом синим не страшна разлука.

Песня закончилась, дети задвинули крышку гроба, и лежащих в нем окружила кромешная тьма.

Чу Ваньнин и Мо Жань были запечатаны внутри гроба.

Стенки гроба были достаточно толстыми и заглушали голоса, так что снаружи их было почти не слышно, но Чу Ваньнин поднял руку и установил звукоизоляционный барьер, чтобы гарантировать их безопасность.

Первым, что он сказал, было:

— Подвинься, ты лежишь на моей руке.

Разве кроме «ты лежишь на моей руке» нет более насущных вопросов, которые следует обсудить прямо сейчас?

Несмотря на внутренний протест, Мо Жань подвинулся.

— Сдвинься, я не могу выпрямить ноги.

Он снова отодвинулся.

— Подвинься еще! Не смей трогать мое лицо!

– Учитель, я уже в самом углу, чего вы еще хотите? — обиженно заскулил Мо Жань.

Чу Ваньнин хмыкнул и наконец замолчал.

Мо Жань на некоторое время забился в угол. Внезапно гроб затрясло. Люди снаружи подняли его и понесли в неизвестном направлении. Мо Жань напрягся, прислушиваясь к звукам снаружи. Он подумал о том, что Ши Мэй, вероятно, сейчас заперт в гробу с Чэнь-Яо, а он ничего не может с этим поделать.

Барьер Чу Ваньнина был мощным и не давал звукам изнутри проникнуть вовне, однако им было хорошо слышно, что происходит снаружи. Сквозь стенку гроба доносился треск петард и шум от хлопушек. Мо Жань заметил:

— А они не слишком расторопны. Интересно, куда они тащат гробы?

В гробу было слишком темно, чтобы разглядеть лицо человека, поэтому он мог слышать только его голос:

– Согласно традиции Цайде, гробы должны отнести в местный храм за городом.

Мо Жань кивнул и некоторое время просто прислушивался к тому, что происходит снаружи.

— Учитель, кажется, идущих в процессии людей стало больше.

— Призраки путешествуют ночью. Если моя догадка верна, когда все гробы будут собраны в храме, покровительница призрачных браков появится в своем истинном виде, чтобы пожать урожай.

— Разве люди не заметят, что по городу проносят сотни гробов?

— Не заметят. Гробы несут Золотые мальчики и Нефритовые девочки, — ответил Чу Ваньнин. — Обычные люди не могут видеть предметы, которые несут призраки.

Мо Жань удивился:

— Почему вы так уверены в этом?

— В покоях невесты я использовал Тяньвэнь, чтобы допросить Золотого мальчика.

Они помолчали некоторое время, прежде чем Мо Жань снова спросил:

— А что случилось с тем красным гробом на горе, в котором лежал молодой господин Чэнь? И почему люди в семье Чэнь продолжают умирать?

— Я не знаю.

— Золотой мальчик не сказал вам?

— Он сказал, что тоже не знает.

— …

— Я думаю, что эта семья что-то скрывает от нас.

— Почему вы так говорите?

— Ты должен помнить, что хотя дух этого храма источает злую энергию, это все еще не бог, а божество, сила которого напрямую зависит от поклонения людей.

В прошлой жизни Мо Жань не уделял особого внимания урокам Чу Ваньнина и по этой причине впоследствии часто сталкивался с проблемами, не имея достаточно базовых знаний для понимания некоторых вопросов. В этой жизни пока ничего не мешало ему обратиться за советом и наставлением, поэтому Мо Жань спросил:

— А какая разница между богами и божествами?

— ...Что ты делал в прошлом месяце, когда я читал лекцию о различиях между божествами, призраками, богами и демонами?

Мо Жань подумал про себя:

«Этот достопочтенный только-только возродился — конечно, он не вспомнит, что делал во время какого-то урока более десяти лет назад! Скорее всего, ковырял ногой пол под столом, или читал «Приключения Девяти Драконов в спальне Феникса», или был погружен в мечты, глазея на Ши Мэя, или смотрел на шею Чу Ваньнина, втайне представляя различные способы отрезать голову этому человеку».

Не дождавшись ответа, Чу Ваньнин постановил:

— Когда мы вернемся, в качестве наказания десять раз скопируешь «Хроники Шести Царств».

— О…

Такая цена за прогулы оказалась довольно болезненным ударом для Мо Жаня.

— Боги отличаются от божеств. Боги могут действовать как им угодно, но божества не могут вмешиваться в смертные дела, если их об этом не просили.

Мо Жань почувствовал, как дрожь пробежала по его спине:

— Это значит, члены семьи Чэнь убиты по просьбе живого человека?

В темноте голос Чу Ваньнина звучал зловеще.

— Проситель не обязательно должен быть жив.

Мо Жань открыл рот, чтобы задать еще несколько вопросов. Возможно, потому, что Золотой мальчик и Нефритовая девочка шли по неровной местности, гроб резко дернулся и накренился влево.

Толчок был внезапным, а ухватиться в гробу было не за что, поэтому Мо Жань откатился и сильно ударил головой в грудь Учителя.

— Ох!..

Мо Жань со стоном схватился за ноющий от боли нос и с трудом приподнял голову. Он пытался сориентироваться в обстановке, когда его ноздри наполнил аромат цветущей яблони. Он был легким, как туман на рассвете, с намеком на ночной холод. Такие запахи обычно убаюкивали людей, но этот был чистым и освежающим разум.

Мо Жань был ошеломлен, а потом окаменел.

Он был более чем знаком с этим ароматом. Это был запах тела Чу Ваньнина, и для Мо Жаня он всегда был тесно связан с плотским желанием.

Как молния порождает лесной пожар, так этот запах разбудил развратные желания, мгновенно захватившие его тело.

Автору есть что сказать:

Президент Фонда по пристраиванию в хорошие руки засидевшихся в пацанах мужиков, первый злодейский boss матушка-покровительница, призрачный церемониймейстер, скоро появится в Сети.

У матушки-покровительницы даже есть особый свадебный обряд для таких, как вы, сучьих педиков. Просто помещу вас в один гроб, и… Бах! Выйти вы сможете, только если поклянетесь впредь жить в любви и согласии. Отказы не принимаются! Ах!

Глава 16 - Этот достопочтенный в шоке

Мо Жаня действительно нельзя было винить за его животные инстинкты. В такой ситуации кто бы среагировал иначе, если бы оказался пойманным в ловушку в тесном замкнутом пространстве с человеком, который ложился с тобой в постель бесчисленное количество раз. И не важно, было ли это искренне или притворно, от ненависти или любви, но, ощутив знакомый запах тела, Мо Жань не смог остаться безразличным.

Кроме того, он ведь всегда был бесстыжей сволочью.

Ши Мэй был его лунным светом, но из-за страха осквернить эту чистоту у него не хватало духу прикоснуться к нему. А вот по поводу Чу Ваньнина Мо Жань не испытывал никаких угрызений совести. По отношению к этому человеку он всегда мог свободно изливать все свои самые низменные желания, с легкостью растереть его в пыль, разорвать на части и заставить его делать такие вещи, которые никогда даже не подумал бы сделать с Ши Мэем.

В прошлой жизни каждый раз, когда Мо Вэйюй видел запрокинутую голову Чу Ваньнина, его обнаженную шею и судорожно перекатывающийся кадык, он чувствовал, что теряет себя, превращается в кровожадного зверя, охваченного желанием разорвать это горло, выпить кровь и раздавить кости. И он не чувствовал угрызений совести относительно подобных желаний по отношению к этому человеку, поэтому никогда не скрывал их.

Но в конце концов его тело стало рефлекторно реагировать на запах Чу Ваньнина. Стоило ему учуять его, как внизу живота вспыхивал огонь, который заставлял сердце зудеть от дикого желания привязать этого человека к кровати и жестко трахнуть.

В гробовой тишине слышалось только бешеное сердцебиение Мо Жаня.

Он знал, что лицо Чу Ваньнина где-то совсем рядом, и чувствовал его дыхание на своей коже. Если бы он сейчас бросился на него и впился в его губы, Учитель совершенно точно не смог бы вырваться, да и бежать ему было некуда, но...

Забудь об этом!

Мо Жань с большим трудом откатился подальше от Чу Ваньнина, но гроб был действительно слишком тесным.

— Извините, Учитель, — Мо Жань неловко рассмеялся. — Я не ожидал, что гроб будет так тря-я-а-а-сти.

Пока он говорил, гроб снова накренился. Мо Жань снова скатился на Чу Ваньнина.

Он отодвинулся назад, но гроб опять качнулся. Это повторялось снова и снова.

— Меня прокляли? — Мо Жань поспешил отстраниться еще раз.

Золотой мальчик и Нефритовая девочка, вероятно, поднимались по склону. Внутри гроба было не за что зацепиться, и вскоре Мо Жань беспомощно перекатился обратно на Чу Ваньнина.

— Учитель... — Мо Жань прикусил губу, напустив на себя жалкий вид.

Этот парень родился с милой внешностью и, когда хотел, умел скрыть свой волчий хвост, совершая убедительные щенячьи поступки.

Чу Ваньнин молчал.

Мо Жань действительно не хотел, чтобы его опять перекатывали по гробу, поэтому он просто сложил лапки и жалобно заныл:

— Я правда не специально...

— …

— Раны на спине так болят... — тихо пожаловался Мо Жань.

В темноте Чу Ваньнин, казалось, слегка вздрогнул. Гонги и барабаны снаружи заглушали любой шум, поэтому Мо Жань не был уверен.

В следующий момент запах цветов яблони стал сильнее. Это Чу Ваньнин подложил руку за спину Мо Жаня, чтобы тот опять не врезался в стенку.

Это было не совсем объятие. Чу Ваньнин касался Мо Жаня только краем одежды и следил, чтобы его ладонь не дотрагивалась до его тела, но все равно этот жест был довольно интимным.

— Будь осторожен, не ударься снова.

Его голос был ровным, холодным и глубоким, как фарфор, погруженный в ручей. Оказалось так приятно просто слушать этот голос, когда тебя не распирает от ненависти.

— Угу…

После этого никто не проронил ни слова.

Сейчас тело Мо Жаня было все еще несформированным телом подростка и его рост даже не приблизился к тому, каким он станет в будущем. Прямо сейчас, в объятиях Чу Ваньнина, его лоб упирался тому в подбородок.

Это чувство было знакомым и незнакомым одновременно. Знакомым был человек, лежащий рядом с ним. Незнакомым — само положение, в котором они находились.

Очень давно, в прошлой жизни, на своем ложе во Дворце Ушань Наступающий на бессмертных Император, задыхаясь в бесконечной и удушающей темноте, не раз тайком сжимал в объятиях тело Чу Ваньнина.

В то время он уже был выше и сильнее Учителя, а его объятия были подобны стальным кандалам, цепляющимся за единственный оставшийся кусочек тепла в его руках, как за самый последний огонек в этом мире. Он наклонял голову, чтобы сперва поцеловать чернильно-черные волосы Чу Ваньнина, затем ненасытно притягивал ближе податливое тело и зарывался лицом в изгиб шеи, со стоном безжалостно кусая ее.

— Я ненавижу тебя, Чу Ваньнин. Я так тебя ненавижу!

Его голос звучал хрипло и надсадно.

— Но ты — все, что у меня осталось...

Яростный грохот музыкальных инструментов бесцеремонно выдернул Мо Жаня из его воспоминаний, а затем гонги и барабаны внезапно смолкли и все погрузилось в мертвую тишину.

— Учитель...

Чу Ваньнин прижал палец к губам и шепотом предупредил его:

— Молчи. Мы прибыли на место.

И действительно, снаружи больше не было слышно шагов, только напряженная тишина.

Кончик пальца Чу Ваньнина вспыхнул слабым золотистым светом и прорезал в стенке гроба узкую щель, достаточную, чтобы можно было увидеть, что творится снаружи.

Их на самом деле принесли на окраину города Цайде. Площадка во внутреннем дворе храма была плотно заставлена двухместными гробами. Тяжелый запах парфюмированной пудры «Сто бабочек» проник через отверстие в гроб и стал еще насыщеннее.

Мо Жань внезапно понял, что тут что-то не так:

— Учитель, вам не кажется, что иллюзорный аромат не совсем такой же, как запах в гробу молодого господина Чэнь?

— Почему ты так решил?

Мо Жань обладал острым обонянием и сейчас был практически уверен.

— До того, как они достигли предместий Цайде, доносившийся снаружи запах был приятным и не вызывал у меня никакого дискомфорта. Это был почти наверняка аромат пудры «Сто бабочек». Но когда мы были в иллюзорном царстве, я чувствовал похожий, но все же несколько иной запах. Тогда я не мог понять, в чем дело, но теперь... думаю, что знаю, в чем разница.

Чу Ваньнин искоса посмотрел на него:

— Тебе не нравится этот запах?

Мо Жань все еще прижимался к отверстию, выглядывая наружу:

— Ну… я с самого детства терпеть не мог запах ритуальных возжиганий. Запах здесь и в иллюзорном царстве — это вовсе не «Сто бабочек», а аромат особых благовоний, которые жители города Цайде сжигают, поклоняясь покровительнице призрачных браков. Вон, видите, там...

Чу Ваньнин придвинулся и увидел три палочки ладана толщиной в руку в курильнице перед храмом, запах от сжигания которых медленно распространялся с потоком воздуха.

Для производства всех видов благовоний жители Цайде использовали выращенные на полях вокруг города цветы. Конечно, ароматы для ритуальных возжиганий также были местного производства, поэтому не имеющему специальных знаний в этом вопросе человеку было довольно сложно найти различия между двумя похожими запахами.

Чу Ваньнин задумался:

— Может ли быть так, что запах в гробу старшего сына семьи Чэнь на самом деле не имеет ничего общего с ароматом из иллюзии?

Прежде чем он успел обдумать эту новую деталь, его мысли были прерваны вспышкой яркого красного света из глубины храма. Взглянув в направлении источника этого сияния, они увидели, как оно начало распространяться. Один за другим начали загораться стоящие на подставках красные фонарики-лотосы, используемые для загадывания желаний.

Сопровождающие гробы призрачные дети тут же преклонили колени и начали напевать:

— Матушка-покровительница браков, услышав наши молитвы, снизошла в этот суетный мир, чтобы направить эти несчастные души и избавить их от мук одиночества. Она благословит вас на вечную любовь в загробном мире.

Под звуки этого пения статуя покровительницы призрачных браков внутри храма воссияла священным золотым светом. Ее глаза начали двигаться, уголки губ медленно шевельнулись в улыбке, и в следующий момент довольное божество легко спрыгнуло с алтаря.

Движения ее были грациозными, а осанка — уверенной, но, к несчастью, сделанное из глины тело оказалось слишком тяжелым, и божество приземлилось с глухим стуком, выбив в земле огромную яму.

Мо Жань не выдержал:

— Пффф!

Покровительница призрачных браков, казалось, тоже осознала свой конфуз. Она довольно долго смотрела на выбоину, прежде чем медленно выйти из нее, поправляя одежду.

Она была похожа на собравшуюся на праздник деву, одетую в богатые красные и зеленые одежды, с ярко накрашенным лицом и веточкой кипариса в волосах. В темноте ночи божество повернуло голову в одну сторону, потом — в другую и остановилось перед сотней гробов. Воздух наполнился запахом трупной гнили, а ее настроение, казалось, улучшилось. Божество раскинуло руки и весело захохотало.

— Все, кто верует в меня и поклоняется мне, получат партнера в браке, исполняя то, в чем им было отказано в жизни, — нежный голос поплыл в ночи, и призраки начали благодарно кланяться.

— Хозяйка церемонии, благослови нас…

— Хозяйка церемонии, даруй нам брак...

Такие мольбы накатывали волна за волной. Покровительница призрачных браков, казалось, была очень довольна. Она медленно плыла между рядами и с разрывающим уши пронзительным звуком скребла своими длинными когтями по выкрашенным красной краской гробам для совместного погребения.

— Учитель, я помню, вы упоминали раньше, что монстры, божества, призраки, боги, демоны и люди живут в своих собственных мирах. Почему это божество проводит время с призраками здесь вместо того, чтобы жить в своем пространстве?

— Потому что она отвечает за браки призраков и питается их поклонением. Призрачные души наделяют ее огромными силами, иначе она не превратилась бы в божество всего за несколько сотен лет. При таком раскладе, естественно, она рада компании этих «друзей» из преисподней.

Покровительница призрачных браков обошла гробы и вернулась к началу. Ее нежный голос снова зазвенел:

— Каждому гробу, который будет открыт, будет дарован брак. Начинайте слева.

Следуя ее команде, первый гроб с левой стороны медленно открылся, Золотой мальчик и Нефритовая девочка почтительно поклонились. Трупы неуверенно выбрались наружу. Их лица казались еще более мертвенно-бледными на фоне ярко-красных свадебных одежд.

Пара медленно подошла к покровительнице призрачных браков и опустилась на колени.

Божество простерло свою руку между ними и сказало:

— Как распорядительница этой церемонии я дарую вам посмертный брак. Отныне вы муж и жена, мужчина и женщина, познайте радость в соединении.

Мо Жань закатил глаза и пробормотал:

— Не надо поэзии, если ты не знаешь в ней толк. Мне кажется, или это свадебное благословение звучит как-то непристойно?

Чу Ваньнин холодно прокомментировал:

— У тебя слишком пошлые мысли.

Мо Жань замолчал.

Но вскоре покровительница призрачных браков доказала, что по-настоящему пошлым здесь был вовсе не Мо Жань, а это божество, отвечающее за призрачные браки.

Пара молодоженов как будто при жизни наглоталась афродизиаков. Они были определенно давно уже мертвы, но теперь в едином порыве страсти срывали друг с друга одежду, жадно целуясь и обнимаясь без стеснения перед всеми.

Мо Жань и Чу Ваньнин потеряли дар речи.

— Как покровительница брака я дарую вам радость естественного порядка вещей. Инь и ян могут соединиться, жизнь или смерть — не имеет значения! — голос божества становился все более пронзительным, а движения трупов — все более и более интенсивными. Труп мужчины снял с себя одежду и теперь был в полной боевой готовности, ничем не отличаясь от живого человека.

Мо Жань был совершенно ошеломлен:

Ты... только не… ох, блять… Что же это делается?

Глава 17 - Учитель этого достопочтенного был ранен

Что творит эта покровительница призрачных браков! Ей стоит бросить карьеру божества и заняться продажей афродизиаков! Обычные возбуждающие средства могут в лучшем случае заставить увядший орган живого человека выказать некоторую мужскую доблесть, но тут эффект куда круче! Легкий пасс — и даже мертвый человек может поднять свое достоинство до небес. Воистину, в этих руках сокрыта божественная сила!

Как раз в тот момент, когда он по-настоящему увлекся этим порнографическим представлением, Чу Ваньнин протянул руки и закрыл ему уши.

— Эй? — возмутился Мо Жань.

Выражение лица Чу Ваньнина застыло:

— Нельзя смотреть на непристойность и разврат!

— Но почему вы закрываете мне уши, а не глаза?

Чу Ваньнин был бесстрастен:

— Не смотри и не слушай. Закрыть глаза ты можешь и сам.

— Пффф. Учитель, вы действительно такой…

«Взгляни на свое покрасневшее лицо. У тебя даже уши красные. Кому тут закрывать глаза, так точно не мне».

Мо Жань не мог сдержать смеха. Чу Ваньнин был сделан из снега и льда, и уж кто-кто, а он точно никогда не видел ни одной эротической картинки. Увидев совокупление на таком близком расстоянии, он мог просто задохнуться и умереть от смущения.

Совокупляющаяся мертвая пара, казалось, почти ожила. Даже их окоченевшие глотки, которые не должны были производить никакого шума, каким-то образом начали издавать вполне реалистичные стоны и задыхающиеся звуки.

Чу Ваньнин с отвращением отвернулся от этого зрелища, не желая смотреть дальше.

Настроение Мо Жаня же с каждой секундой становилось лишь лучше. Намереваясь подразнить Учителя, он с озорной ухмылкой схватил его за подбородок, поворачивая его голову к порнографической сцене.

Чу Ваньнин тут же отпрянул, как будто его ударили ножом:

— Что ты делаешь?!

— Вообще ничего.

Голос Мо Жаня был медово-сладким, а обращенный на Чу Ваньнина взгляд чуть насмешливым и дразнящим.

«Сколько тебе лет, что все еще краснеешь от такого... Ой, подожди-ка, это больше похоже на зеленый и красный одновременно. На самом деле, очень забавное зрелище».

— Учитель, разве вы не учили нас всегда изучать возможности противника перед боем? Вы должны хорошо рассмотреть способности покровительницы призрачных браков.

— На что тут смотреть?.. Не на что.

Мо Жань вздохнул:

— Как вы можете быть таким тонкокожим?

Чу Ваньнин парировал:

— Смотреть на этот грязный разврат вредно для глаз!

— Тогда, чтобы выяснить все слабые стороны этого божества, мне придется испачкать свои глаза вместо вас.

Мо Жань нахально выглянул наружу и принялся изредка комментировать происходящее возгласами типа: «ах», «ох», «вау», «удивительно», «ооо»...

Покрасневший Чу Ваньнин мог только прошипеть вполголоса:

— Смотри, если хочешь, но не надо ничего говорить!

Мо Жань же был сама невинность:

— А я думал, вам нужно все хотя бы услышать.

Чу Ваньнин наконец не выдержал и, схватив Мо Жаня за горло, прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Если ты издашь еще хоть один звук, я выброшу тебя на корм мертвякам!

Мо Жань понял, что время веселья прошло и, если он не хочет, чтобы его снова выпороли, в шутках с Чу Ваньнином действительно не стоит заходить слишком далеко. Поэтому он решил все же проявить некоторую сдержанность и в дальнейшем послушно наблюдал молча.

Когда удовольствие призрачной пары достигло пика, мужчина издал низкий рев и забился в конвульсиях на женском трупе. Струйка зеленого дыма внезапно поднялась из их тел, и покровительница призрачных браков открыла рот, жадно втягивая его, пока не поглотила все. Она удовлетворенно вытерла уголок рта, глаза ее заблестели.

Похоже, что это и была та «плата» от призрачных брачных пар, что увеличивала ее силу.

— Ха-ха-ха-ха... — распробовав «благодарность», покровительница призрачных браков засияла еще ярче. Когда она заговорила снова, ее слабый голос стал намного яснее. Он звучал так громко, словно мог прорваться сквозь бесконечную ночь.

— Вставайте! Вставайте! Все вы, кто любит друг друга, но не может быть вместе! Сегодня я дарую вам благословение нерушимых уз! Взамен вы должны поклоняться мне! Вставайте! Вставайте вы все!

Сердце Мо Жаня бешено заколотилось… Плохо дело!

Что она планирует делать?!

Одновременное сотрясение сотен гробов подтвердило его худшие опасения. Покровительница призрачных браков собиралась призвать пары во всех гробах одновременно, чтобы поглотить всю «благодарность» разом!

Стало не до шуток, и Мо Жань потянул Чу Ваньнина за рукав:

— Учитель!

— Что на этот раз?!

— Скорее! Пора выходить! Ши Мэй в ловушке с этой женщиной из семьи Чэнь! — Мо Жань был вне себя от паники. — Мы должны поспешить и спасти его!

Чу Ваньнин выглянул наружу. Кто бы мог подумать, что у покровительницы призрачных браков будет такой зверский аппетит, что она решит не кусочничать и съесть все сразу!

Гробы вокруг них сотрясались все сильнее и сильнее. Повинуясь приказанию покровительницы призрачных браков, мертвые начали совокупляться прямо в них. При мысли об этом Чу Ваньнин чуть не задохнулся от смущения. В этот момент сияющее божество, казалось, что-то почувствовало. Ее голова резко повернулась, и пара чисто-черных глаз без белков посмотрела прямо на гроб Мо Жаня и Чу Ваньнина.

Может быть, она и не была слишком умна, но почуяла отсутствие знакомой энергии в этом гробу.

Нет никакого поклонения… Они живы!!!

Спина божества резко выгнулась, и оно с криком бросилось вперед. Взметнулись одежды, и кроваво-красные и острые как бритва когти вонзились в гроб.

Нападение было слишком внезапным, и не было времени уклониться или защититься. Кроме того, в гробу почти не было места. В тот момент, когда когти должны были проделать в голове Мо Жаня пять новых дырок, Чу Ваньнин накрыл его своим телом, приняв удар на себя. Когти покровительницы призрачных браков глубоко, до кости, вонзились в его плечо.

Чу Ваньнин привык терпеть боль, поэтому он не закричал, а лишь приглушенно застонал. Его здоровая рука все еще светилась глушащим заклинанием, когда он прижал палец к губам Мо Жаня, блокируя вскрик, который тот собирался издать.

Царапая и разрывая, когти покровительницы призрачных браков впились в плоть Чу Ваньнина.

Ее глиняная голова могла отличить живого от мертвого только на слух, так что единственным верным решением в этой ситуации было молча терпеть, не нарушая тишину. Кровь потоком лилась из разорванного плеча Чу Ваньнина, но он не проронил ни звука. Прижатый к его груди Мо Жань не мог видеть его раны, но ясно чувствовал дрожь его тела...

Ни один живой человек не смог бы не закричать, испытав такую боль. Живой… или мертвый? Покровительница призрачных браков не могла понять. Ее когти еще глубже вонзились в плечо Чу Ваньнина. Потом одним движением она повернула руку, разрывая плоть и царапая кости.

Чу Ваньнин содрогнулся от боли, его одежда вмиг пропиталась холодным потом, но он только сильнее закусил губу и, заблокировав отверстие в гробу своим телом, продолжал защищать ученика в своих объятиях. В этот момент он как будто действительно стал бесчувственным трупом.

Покровительница призрачных браков наконец убедилась в том, что люди внутри определенно мертвы, и с удовлетворением убрала руку. Мо Жань услышал чавкающий звук пальцев, скользящих по плоти и костям, от которого волосы встали дыбом. Как только божество выдернуло свои когти из тела Чу Ваньнина, силы сразу же покинули его. Тихо выдохнув, он отпустил Мо Жаня.

Запах свежей крови в гробу был просто удушающим.

Мо Жань поднял голову. В тусклом свете, льющемся через отверстия, он мог разглядеть опущенные ресницы Чу Ваньнина и влагу в его глазах.

Даже затуманенный болью, его взгляд все еще оставался непреклонным и решительным...

Мо Жань хотел что-то сказать, но Чу Ваньнин покачал головой. Прошло некоторое время, прежде чем он медленно выдохнул и дрожащим пальцем написал на тыльной стороне ладони Мо Жаня:

«Барьер прорван, молчи».

Снаружи покровительница призрачных браков озадаченно склонила голову, не в силах понять, почему люди внутри определенно не живые, но отказываются подчиняться ее приказам и не испытывают перед ней никакого преклонения.

Чу Ваньнин мельком взглянул через щель, свет окутал его неповрежденную руку, в которой медленно материализовалась сияющая золотом ивовая лоза.

Он прищурился и, крепко сжав ее в руке, в следующее мгновение рванулся прочь из гроба!

Гроб раскололся, и Чу Ваньнин вылетел из него быстрее молнии. Тяньвэнь с идеальной точностью захватила шею покровительницы призрачных браков, игнорируя ее пронзительный визг:

— Кто ты?! Как ты смеешь?!

Ответ Чу Ваньнина был краток:

— Сгинь!

Алые свадебные одежды окутали его, как грозовые облака. Он тщательно просчитал момент, и теперь Тяньвэнь с невероятной точностью и дикой жестокостью срубила голову покровительницы призрачных браков!

Густой красный туман, смешанный со странным благоуханием, поднялся от обрубленной шеи. Чу Ваньнин быстро отступил, чтобы избежать его, и выкрикнул:

— Мо Жань! Тысяча Ударов!

Услышав команду, Мо Жань направил духовную энергию в спрятанный в рукаве клинок и нанес удар по телу божества.

Глина пошла трещинами, открыв свое полупрозрачное, излучающее красный свет истинное нутро. Чу Ваньнин снова поднял Тяньвэнь и вырвал небесный дух покровительницы призрачных браков из разрушенной оболочки. Божество завопило:

— Как ты смеешь?! Заурядный смертный! Вы все, вставайте! Вставайте! Убейте их! Убейте!

Кроваво-красные глаза внезапно вспыхнули на невыразительных лицах Золотых мальчиков и Нефритовых девочек, из бумажных ртов вырвался вой, когда они бросились к Мо Жаню и Чу Ваньнину.

Гробы открывались один за другим. Восставшие трупы выбирались наружу и неслись на них, подобно безудержному приливу.

Взгляд Мо Жаня метался по толпе в поисках Ши Мэя. Чу Ваньнин резко отчитал его:

— Что ты делаешь?! Пытаешься очаровать мертвецов?! Не отвлекайся и отбивайся от них!

В хаосе битвы с покровительницей призрачных браков они оказались на гробу в медленно сжимающемся вокруг них кольце трупов. Мо Жань зажег несколько взрывных талисманов для изгнания злых духов и бросил их в толпу. Раздались взрывы, но трупов было слишком много и одна поверженная волна быстро сменилась другой.

— Почему в городе Цайде так много мертвых людей? Сколько тут вообще пар-призраков?!

Чу Ваньнин сердито ответил:

— Вспомни об уровне этой покровительницы призрачных браков. Конечно, не могло так много молодых людей умереть по естественным причинам! Девять из десяти, вероятно, попав под власть ее чар, совершили самоубийство! Не отвлекайся! Ударь здесь!

Мо Жань швырнул еще один талисман в направлении, указанном Чу Ваньнином. От взрыва белые кости и гнилая плоть разлетелись на несколько метров.

— Так эта покровительница призрачных браков сейчас не умерла?

— Обычное оружие не может причинить ей вреда.

— Тогда как насчет Тяньвэнь?

Чу Ваньнин в гневе рыкнул на него:

— Разве ты не видишь, что Тяньвэнь связывает ее прямо сейчас! Но этот дух слишком ушлый и шустрый. Если отпустить путы, она тут же сбежит и я не успею нанести решающий удар!

Трупов становилось все больше и больше. Мо Жань нашел глазами Ши Мэя и следил за ним в толпе, чтобы случайно не ранить, но это отвлекало его внимание от собственной защиты, поэтому он не сразу заметил, как Золотой мальчик бросился ему под ноги и укусил его за лодыжку. Он выругался себе под нос и бросил талисман ему в лицо, прежде чем пнуть в толпу трупов, где тот с громким хлопком взорвался.

Чу Ваньнин прокричал:

— Ты видишь Ши Мэя и госпожу Чэнь?

Он лихорадочно шарил по толпе встревоженным взглядом, пока наконец не заметил вдалеке две раскачивающиеся фигуры.

— Иди к ним и оттащи их назад! Как можно дальше!

— Понял! А вы что собираетесь делать? — спросил Мо Жань.

Чу Ваньнин раздраженно ответил:

— Я не могу поднять вторую руку, чтобы призвать другое оружие, поэтому мне придется использовать Тяньвэнь. Я уничтожу все здесь, как только освобожу покровительницу призрачных браков. Убирайся, если не хочешь умереть!

Глава 18 - Однажды этот достопочтенный умолял тебя

Тяньвэнь обладала собственной убийственной техникой с очень простым названием — «Ветер[1]». После активации ивовая лоза уничтожала все, к чему прикасалась.

[1] 风 fēng фэн — «ветер».

В прошлом Мо Жань успел на своей шкуре познать всю свирепость Тяньвэнь и хорошо знал возможности Чу Ваньнина, поэтому понимал, что беспокоиться не о чем. Он в последний раз взглянул на лицо Учителя, казавшееся особенно бледным на фоне ярко-алого свадебного наряда. Бросив последние талисманы для изгнания духов, чтобы выиграть для него немного времени, одной рукой он выхватил из толпы трупов Ши Мэя, а другой — госпожу Чэнь и оттащил их подальше, спрятавшись на безопасном расстоянии.

Тем временем Чу Ваньнин, превозмогая жгучую боль, заставил другую руку двигаться. Тяньвэнь мгновенно вспыхнула ослепительным золотым светом, когда он одним резким движением дернул на себя ивовую лозу.

Стоило покровительнице призрачных браков освободиться от оков, как она тут же бросилась прямо на него.

Красная от крови одежда развевалась и танцевала, как пламя на ветру. С яростным выражением лица Чу Ваньнин поднял окровавленную руку к небесам и начал вращать ивовую лозу над головой, поднимаясь вместе с ней все выше над землей. Золотой свет Тяньвэнь опасно усилился, плеть удлинилась на несколько десятков метров, превратившись в золотой вихрь. Этот воздушный водоворот втянул в себя все вокруг: призраков, трупы, Золотых мальчиков и Нефритовых девочек и даже рычащую покровительницу призрачных браков. Яростный танец Тяньвэнь превратил все живое и мертвое в мельчайшую пыль. «Ветер» крушил все без разбора: даже траву и деревья в радиусе действия техники вырвало с корнем, а Чу Ваньнин стал центром этой сверкающей золотой бури. На какое-то время небо потемнело, а затем пыль осела. Призраки, гробы и мертвецы —  все исчезло. Остались только плывущие по ветру листья ивы. Никого и ничего, кроме окутанной трепещущим алым одеянием фигуры. Земля вокруг стала белой от раздробленных костей, и Чу Ваньнин возвышался посреди этой пустоши, как цветущий красный лотос над гладью воды, как упавший на снег цветок крабовой яблони. И лишь Тяньвэнь божественной золотой змеей вилась и сияла у его ног.

Похоже, Чу Ваньнин и правда был очень осторожен, когда наказывал учеников ордена. Случившееся сейчас было более чем наглядной демонстрацией того, что если бы он захотел, то точно мог в одно мгновение стереть в порошок каждого из провинившихся тогда на Платформе Шаньэ.

Золотой свет постепенно угасал. Тяньвэнь превратилась в сверкающую звездную пыль и спряталась в ладони Чу Ваньнина.

Он глубоко вздохнул, нахмурил брови и, превозмогая боль в раненом плече, медленно пошел к своим ученикам.

— Как Ши Мэй? — спокойно спросил Чу Ваньнин

Мо Жань посмотрел на лежащего у него на коленях, все еще не пришедшего в себя красавца Ши Мэя. Тот все еще не очнулся, дышал неглубоко, а щеки и руки его были холодны. Эта сцена слишком напоминала кошмар, от которого Мо Жань не мог убежать даже после смерти.

В тот раз Ши Мэй тоже вот так лежал у него на руках. А потом его дыхание стихло навсегда...

Чу Ваньнин наклонился, чтобы прощупать пульс и сонную артерию сначала госпожи Чэнь, а потом Ши Мэя.

Нахмурившись, он пробормотал:

— Хм? Неужели такое тяжелое отравление?

— Яд? Разве вы не говорили, что беспокоиться не о чем? Разве не утверждали, что они просто под гипнозом?

Чу Ваньнин нахмурился:

— Покровительница призрачных браков использовала аромат благовоний для погружения людей в свой иллюзорный мир, а это тоже своего рода яд. Я предполагал, что столкнусь с незначительным отравлением, но не ожидал, что все будет так серьезно.

Мо Жань: — …

— Давай сначала отвезем их в резиденцию Чэнь. Обезвредить яд не так уж и сложно, главное, что они живы.

Все это он произнес ровным, безразличным тоном. Несмотря на то, что Чу Ваньнин почти всегда говорил именно так, в нынешних обстоятельствах он казался слишком бессердечным и равнодушным.

К Мо Жаню тут же вернулись все воспоминания из прошлой жизни. Бушевала снежная метель, он стоял на коленях в снегу и сжимал в своих объятьях умирающего Ши Мэя. Лицо Мо Жаня было залито слезами, и он кричал до хрипоты, умоляя Чу Ваньнина обернуться, бросить хотя бы один взгляд на своего ученика, просто поднять руку и хотя бы попробовать спасти жизнь Ши Мэя.

Но что тогда ответил Учитель?

Его голос был таким же безразличным и безжизненным как сегодня. Чу Ваньнин отказал в тот единственный раз, когда, упав перед ним на колени, Мо Жань умолял его.

В тот снегопад человек в его руках постепенно становился таким же холодным, как снежинки, что садились ему на плечи и цеплялись за ресницы.

В тот день Чу Ваньнин убил двух своих учеников.

Одним из них был Ши Минцзин, которого он мог спасти, но не спас.

Вторым — Мо Вэйюй, чье сердце утонуло в печали, когда он упал коленями в снег.

Сердце Мо Жаня вдруг переполнилось дикой злобой, обвившейся вокруг него подобно ядовитой змее.

В это мгновение он ощутил огромное желание обхватить руками шею Учителя, чтобы сорвать с этого лицемера его личину праведника. Ему вдруг захотелось снова стать демоном, злобным призраком из прошлой жизни, который мог без стеснения терзать его, допрашивать и потребовать жизнь за жизни… тех двух учеников, что, доверившись ему, погибли в той метели.

Но когда Мо Жань поднял глаза, его взгляд упал на окровавленное плечо Чу Ваньнина и звериный рык застрял в горле. Он больше не издал ни звука, просто смотрел на лицо Учителя взглядом, граничащим с ненавистью, но Чу Ваньнин этого даже не заметил. Через некоторое время Мо Жань опустил голову, чтобы взглянуть на Ши Мэя. В голове вмиг стало пусто. Если что-то случится с Ши Мэем снова, тогда…

Человек в его руках закашлялся, и сердце Мо Жаня затрепетало, словно пойманная птица. Ши Мэй медленно открыл глаза и пробормотал хриплым, слабым голосом:

— А-Жань?

— Да! Да! Это я!

Облегчение и радость смыли все его тревоги. Глаза Мо Жаня широко раскрылись и засияли, когда он прижал руку к холодной щеке Ши Мэя.

— Ши Мэй, как ты себя чувствуешь? Где-нибудь болит?

Ши Мэй слегка улыбнулся, выражение его лица было все таким же ласковым. Он поднял голову, оглядываясь по сторонам:

— Почему мы здесь? Я потерял сознание... Ох! Учитель… этот ученик был некомпетентен… этот ученик...

Чу Ваньнин прервал его:

— Не напрягайся, не говори.

Он сунул в рот Ши Мэя красную таблетку:

— Раз ты очнулся, просто держи во рту это лекарство для очищения от яда, но не глотай его.

Ши Мэй послушно подчинился, а потом содрогнулся всем телом и его почти прозрачное лицо стало еще более белым:

— Учитель, почему вы ранены? Вы весь в крови...

Чу Ваньнин поднялся, посмотрел на Мо Жаня и сказал все тем же раздражающе мертвым голосом:

— Ты отведешь их обратно в усадьбу семьи Чэнь.

Теперь, когда Ши Мэй очнулся, мрак, что почти поглотил сердце Мо Жаня, рассеялся. Он кивнул:

— Хорошо!

— Я вернусь после того, как задам пару вопросов хозяину Чэню.

Чу Ваньнин отвернулся и сделал несколько шагов. Ему, стоящему лицом к бескрайней ночи, со всех сторон окруженному лишь пылью разрушений, наконец можно было отпустить себя и не притворяться. Нахмурив брови, он позволил боли отразиться на лице.

Его плечо было пронзено пятью когтями, мышцы и сухожилия порваны, повреждена кость. Он запечатал вены, чтобы не потерять сознание от потери крови, но сколько бы ни притворялся спокойным и безразличным, Чу Ваньнин все еще был всего лишь человеком.

Он все еще чувствовал боль...

Но что с того, что это больно? Просто переставляй ноги, просто иди вперед, и пусть свадебное платье развевается на ветру.

Все эти годы его уважали и боялись, но никто не осмеливался встать рядом с ним и никто не заботился о нем. Он уже привык к этому. Юйхэн ночного неба, Бессмертный Бэйдоу. Никто не любил именно его, никто не заботился о нем в болезни, никому по-настоящему не было важно, жив он или мертв. Казалось, с самого рождения он не нуждался в помощи, поддержке и общении.

Так что не нужно жалеть себя. И в слезах нет никакого толку. Он просто вернется и перевяжет рану сам, отрежет гниющую и мертвую плоть, нанесет мазь, и все будет в порядке.

Неважно, что никто не заботился о нем. Все эти годы он шел по жизни один и все было нормально. Он может сам о себе позаботиться.

Чу Ваньнин подошел к воротам резиденции Чэнь, но не успел выйти во двор, как изнутри послышались пронзительные крики.

Не обращая внимания на кровоточащие раны, Чу Ваньнин бросился внутрь. И увидел, как растрепанная госпожа Чэнь с закрытыми глазами преследует сына и мужа. Она игнорировала только дочь семьи Чэнь, которая свернулась калачиком и тряслась от ужаса.

Увидев Чу Ваньнина, хозяин Чэнь и его младший сын бросились к нему с испуганными криками:

— Заклинатель! Заклинатель, спаси нас!

Чу Ваньнин прикрыл их собой и, быстро взглянув на закрытые глаза госпожи Чэнь, выругался:

— Разве я не говорил, что нельзя давать ей спать?!

— Мы не могли наблюдать за ней все время! Здоровье моей жены слабое, поэтому она обычно ложится рано. После вашего ухода она сначала пыталась не спать, но потом задремала и начала сходить с ума! Все время кричит что-то…

Хозяина Чэня била дрожь, он съежился позади Чу Ваньнина и даже не заметил, что на нем свадебный наряд, а на плече зияет рана.

Чу Ваньнин нахмурился:

— Что именно она кричит?

Прежде чем хозяин Чэнь успел открыть рот, чтобы ответить, обезумевшая женщина, оскалив зубы, бросилась к нему, но скорбный крик, сорвавшийся с ее губ, был голосом молодой девушки.

— Бессердечные и бесчестные обманщики! Расплатитесь со мной своими жизнями! Я хочу, чтобы вы все умерли!

— Одержима призраком.

Чу Ваньнин оглянулся на господина Чэня и резко спросил:

— Вам знаком этот голос?

Губы хозяина Чэня задрожали, взгляд заметался из стороны в сторону. Нервно сглотнув, он взмолился:

— Заклинатель, пожалуйста, спаси нас! Умоляю, изгони призрака!

К этому времени госпожа Чэнь была уже в нескольких шагах. Чу Ваньнин поднял здоровую руку и указал на нее — молния мгновенно ударила с небес и заперла госпожу Чэнь внутри барьера.

Чу Ваньнин холодно взглянул на хозяина дома:

— Неужели вам не знаком этот голос?

Хозяин Чэнь отчаянно замотал головой:

— Я правда не знаю! Я не знаю!

Чу Ваньнин больше не стал тратить время на слова. Он вытащил Тяньвэнь и связал мадам Чэнь по рукам и ногам.

Если бы он мог выбирать, то лучше бы связал хозяина Чэня. Допросить его было легче, и информация была бы более полной. Но у Чу Ваньнина были свои принципы: он не использовал Тяньвэнь для допроса простых людей. Поэтому, пропустив легкую цель, занялся допросом призрака в теле госпожи Чэнь.

Допрос призраков отличался от допроса людей.

Если Тяньвэнь допрашивала смертного, то избегая боли, он просто не мог солгать. При допросе призрака нужно было сформировать ограничивающий барьер, который отрежет Чу Ваньнина и допрашиваемую душу от остального мира. Внутри барьера дух сможет обрести свою прижизненную форму и рассказать Чу Ваньнину правду.

Тяньвэнь внезапно ярко вспыхнула: свет прошел вдоль лозы от руки хозяина до госпожи Чэнь. Женщина вскрикнула и начала дергаться, когда красное пламя на ивовой лозе превратилось в жуткий синий призрачный огонь. Чу Ваньнин закрыл глаза. Призрачный огонь не мог причинить ему вреда, даже когда он прошел от лозы по всей его руке до груди, а затем погас. Все семейство Чэнь с ужасом в страхе наблюдало за происходящим, не понимая, что делает Чу Ваньнин.

Ресницы старейшины Юйхэна слегка затрепетали. Хотя глаза его все еще были закрыты, луч белого света медленно появился перед его мысленным взором. Из этого луча показалась белая женская ножка, а затем в поле зрения появилась молодая девушка лет семнадцати-восемнадцати.

Автору есть что сказать:

Мо Жань: — Чу Ваньнин, твой талант напускать на себя важный вид не имеет ничего общего со способностью спасать людей. Не отворачивайся и не притворяйся глухим, я знаю, что ты меня слушаешь!

Чу Ваньнин: — ...

Мо Жань: — Твой талант злиться и пылить без повода не имеет ничего общего со способностью спасать людей. Если ты сейчас же не спасешь своего ученика, когда в конце задания мой дядя будет контролировать качество выполненной работы, этот достопочтенный поставит тебе ноль баллов!

Чу Ваньнин: — ...

Мо Жань: — Твой талант...

Чу Ваньнин: — Хватит! Твою мать, твое какое дело, спасаю я людей или не спасаю? Только под ногами болтаешься, никакой помощи! Ни стыда ни совести! Не нравится ему, как я пылю, рот закрой и терпи!

Мо Жань: — QAQ (жалкое выражение со слезами на глазах)

Глава 19 - Этот достопочтенный расскажет вам историю

Эта девушка была очаровательной, белокожей и опрятной, с овальным лицом и большими круглыми глазами. На ней было светло-розовое платье, волосы собраны в пучок. Она выглядела невинно, как неопытная молодая жена. Девушка потерла глаза, оглядываясь по сторонам.

— Где... я?

— Ты находишься за Барьером Восстановления Истины, который я установил, — ответил Чу Ваньнин.

Девушка была потрясена и сбита с толку:

— Почему здесь кромешная тьма? Я ничего не вижу, кто это говорит?

— Забыла?.. Ты уже мертва, — сказал Чу Ваньнин.

Глаза девушки расширились:

— Я уже... Я…

Затем она постепенно вспомнила.

Склонила голову и покорно скрестила руки на груди.

— Ах, да, я... я уже мертва...

— Только душа может переступить Барьер Восстановления Истины. Здесь стирается ненависть. Даже превратившись в злого призрака или неупокоенного духа, переступившая границу барьера душа внешне и внутренне восстановит истинный облик, присущий ей при жизни. Поэтому это место называется Барьером Восстановления Истины.

Ошеломленная девушка на мгновение задумалась, как будто вспоминая свою прошлую жизнь в этом мире. Вдруг она опустила лицо и тихо заплакала.

— Ты... у тебя есть обиды в этом мире? — спросил Чу Ваньнин.

Голос девушки был хриплым от слез:

— Вы — Владыка Преисподней Янь[1]? А может, Белый Дух[2], забирающий души в Царство Мертвых? Вы здесь, чтобы восстановить справедливость?

[1] 阎王爷 Yán wán gyé Янь-ван — Владыка Ада/Царства Мертвых/Призрачного Царства Янь [титул владыки Ада Ямы].

[2] 白无常 bái wúcháng бай учан — Белый дух, один из двух духов (белый и черный), забирающих души в Царство Мертвых.

Чу Ваньнин приложил руку к голове и потер висок:

— Я не Император Преисподней и не Белый Дух.

Девушка заплакала еще горше. Чу Ваньнин некоторое время молчал, ожидая, пока она успокоится, прежде чем снова заговорить.

— Но я здесь, чтобы помочь восстановить справедливость.

Услышав это, девушка подняла голову. Хотя в ее голосе все еще были слышны слезы, она радостно вскрикнула:

— Тогда вы точно земное воплощение Владыки Яня!

Чу Ваньнин решил не продолжать эту тему и изменил вопрос:

— Ты знаешь, что делала после того, как умерла?

— Я не знаю… Я не помню! Помню только, что мне было очень грустно и тоскливо. Я хотела отомстить… Я хотела найти их всех… Нет, тогда я хотела просто найти его…

Когда души впервые пробуждались, было много вещей, которые они не могли вспомнить сразу, и, наверное, это было не так уж плохо. Чу Ваньнин терпеливо спросил:

— Кого ты хотела найти?

Девушка тихо ответила:

— Моего мужа, Чэнь Бохуаня.

Чу Ваньнин был удивлен. Чэнь Бохуань? Разве не так звали старшего сына семьи Чэнь?

— Кто... как тебя зовут? Откуда ты? — спросил он.

Силы Тяньвэнь заполняли этот мир иллюзий за барьером, и большинство умерших, которые входили внутрь, говорили с Чу Ваньнином правдиво и честно. Поэтому девушка искренне ответила:

— Я недостойная наложница Ло Сяньсянь[3] из города Цайде.

[3] 罗纤纤 Luō Хiānxiān Ло Сяньсянь «тонкая сеть». От переводчика: Ло Сяньсянь называет себя 妾身 цишень — «ничтожное тело», т.е. о себе в третьем лице в уничижительной форме, также можно перевести как «эта наложница»; «вторая/младшая жена».

— Прежде чем приехать сюда, я просмотрел весь список фамилий города Цайде. В этом городе всего около пятисот семей, и ни одна из них не носит фамилии Ло. Кто твой отец?

— Мой отец был ученым в этом городе и близким другом моего свекра, — продолжала девушка. Она с неохотой вспомнила детали прошлого, и боль в ее глазах стала сильнее. — Несколько лет назад отец заболел и скончался. После этого в доме осталась только я.

— Тогда как же ты умерла?

Девушка опешила, потом заплакала еще сильнее: — Кроме смерти, у меня не было другого выхода. Они обманули моего отца и заставили его оставить им секретную формулу для изготовления ароматизированной пудры. Они били меня, кричали, угрожали мне и заставили меня покинуть город Цайде. Я... я слабая женщина, куда еще я могла пойти? У меня больше нет родственников под небесами... Мир так велик, но куда я могу пойти? Где меня еще примут, кроме Царства Мертвых…

Как только к ней вернулись воспоминания о прошлой жизни, ее сердце, казалось, наполнилось бесконечными страданиями и тоской, которыми она хотела поделиться. Несмотря на то, что Чу Ваньнин не стал расспрашивать дальше, она продолжала говорить сама.

Оказалось, что Ло Сяньсянь потеряла мать, будучи совсем ребенком. Со слов отца она знала, что у нее есть еще старший брат. Однако он пропал во время смуты в Нижнем Царстве, и они больше никогда не видели его, не зная, жив он или мертв. Брат пропал, когда ей не исполнилось еще и года, поэтому у нее не было никаких воспоминаний о нем.

Так в их доме остались только Ло Сяньсянь и ее отец, которые зависели друг от друга и выживали как могли. Они путешествовали повсюду, прежде чем наконец не решили осесть и построить небольшую хижину в городе Цайде.

В том году Ло Сяньсянь исполнилось пять лет. Чэнь Бохуань — старший сын дома Чэнь — был старше ее на два года.

В то время семья Чэнь еще не разбогатела. Они ютились в небольшом глиняном домике с двумя комнатами, у низкой ограды которого, во дворе, росло мандариновое дерево. Когда наступала осень, дерево приносило плоды и густые ветви, растущие за невысокой стеной, заглядывали во двор соседей. Ло Сяньсянь часто смотрела на это дерево. Свисающие с ветвей спелые мандарины были похожи на светильники, зажженные на фестивале фонарей. Она была замкнутым ребенком и не играла с другими, предпочитая тихо сидеть на своей маленькой складной скамейке, очищая соевые бобы и украдкой поглядывая на мандарины на дереве семьи Чэнь.

Плоды были сочными и соблазнительными, и стоя лицом к свету, легко было представить их наполненными до краев кисло-сладким соком.

Ло Сяньсянь пристально смотрела на них, время от времени тяжело сглатывая. Ей очень хотелось распробовать их вкус, однако она никогда не протягивала руку, чтобы сорвать их. Ее отец был посредственным ученым, который провалил все экзамены, однако он всегда заботился о достоинстве и чести семьи. У этого ученого, вероятно, было не все в порядке с головой. Он был буквально помешан на добродетели и постоянно увещевал свою дочь быть «честным человеком».

Ло Сяньсянь уже к трем годам знала, что богатством нельзя злоупотреблять, а бедность нельзя презирать. Ее глаза могли сколь угодно хотеть, но ее руки никогда не притрагивались к этим мандаринам.

Однажды ночью Ло Сяньсянь сидела во дворе и при свете луны стирала, напевая себе под нос. Бедные дети рано учатся заботиться о домашнем хозяйстве. У девочки были закатаны рукава, ее худенькие ручки намокли, а личико раскраснелось от усилий, когда она энергично терла и полоскала одежду в деревянном ведерке.

Внезапно от входной двери донесся хриплый кашель и во двор, весь в крови, ввалился молодой человек. Он тут же заметил ее.

Девочка окаменела и даже забыла, как кричать.

Лицо молодого человека было покрыто кровью и грязью, но черты его были мужественными и красивыми. Эти двое, взрослый и ребенок, так и смотрели друг на друга, застыв на месте. Молодой человек не мог больше держаться и медленно сел, прислонившись к стене. Он прохрипел:

— Дай мне немного воды.

Может быть, потому что он не был похож на злодея, или, возможно, потому что Ло Сяньсянь была слишком добросердечным ребенком, она, несмотря на страх, все же побежала внутрь дома, наполнила чашку водой и поднесла к его губам.

Молодой человек шумно глотал воду. Закончив пить, он вытер уголки губ, и сквозь длинные ресницы уставился на очаровательное лицо Ло Сяньсянь. Его глаза были настороженными.

Он молчал, Ло Сяньсянь тоже. С опаской разглядывая незнакомца, она старалась находиться на безопасном расстоянии от него, держа руки не слишком близко и не слишком далеко.

— Ты очень похожа на человека, которого я знал.

Губы мужчины внезапно скривились в холодной улыбке, глаза превратились в узкие щели. Со всей этой кровью на лице, его улыбка выглядела зловеще.

— Особенно глаза, большие и круглые. Они пробуждают во мне желание выколоть их и проглотить целиком один за другим, — продолжил он.

Эти страшные слова прозвучали так мягко и ласково. Ло Сяньсянь задрожала еще сильнее, инстинктивно зажмурив глаза.

— Хех, какая умная девочка. Продолжай вот так закрывать глаза и не смотри на меня. Иначе я за себя не ручаюсь.

Когда он заговорил, стал ясно различим его северный акцент. Молодой человек облизал потрескавшиеся губы, и тут в лунном свете заметил мандариновое дерево в соседнем дворе. По какой-то причине его глаза загорелись, зрачки ярко заблестели, но это свечение длилось недолго. Он потер подбородок и приказал:

— Маленькая девочка, сорви мандарин и почисти его для меня.

Ло Сяньсянь наконец шевельнула губами, чтобы заговорить, ее голос был тонким и дрожащим, но ответила она без колебаний:

— Старший брат, это фруктовое дерево не принадлежит моей семье. Оно чужое, я не могу брать с него мандарины.

Молодой человек был ошеломлен. Казалось, он что-то припомнил, и его лицо медленно потемнело.

— Если я сказал: «выбери» — значит, иди и выбери. Я хочу съесть мандарин, так что тебе лучше сорвать его прямо сейчас!

Последнее слово он уже прорычал. Это было так страшно, как будто этот звук был разорван на куски между зубами, прежде чем его выплюнули. Ло Сяньсянь дрожала от страха, но упрямо оставалась на месте. У маленькой девочки был мягкий характер, но принципы ее были непоколебимы, как и у ее отца.

— Не буду.

Молодой человек вдруг прищурился, и его рот еще больше скривился:

— Ты знаешь, с кем разговариваешь, маленькая вонючка[4]?!

[4] 臭丫 chòu yā чоуя — вонючая девочка, дурнушка.

— Если хотите воды — я налью вам. Если хотите поесть — в доме найдется еда. Но мандариновое дерево не принадлежит моей семье, я не могу брать с него плоды. Папа сказал: брать не спрашивая — значит воровать. Я честный человек. Богатством нельзя злоупотреблять, бедность нельзя… нельзя… прирезать…

От волнения она оговорилась и сказала «прирезать» вместо «презирать». Эта маленькая девочка притворялась храброй, ее лицо покраснело от страха и смущения, но малышка упрямо цеплялась за учение своего отца, бормоча и заикаясь, тараторя все, что она хотела сказать. Но под пристальным взглядом этого молодого человека она уже дрожала так сильно, что у нее подкашивались ноги.

Мужчина, казалось, лишился дара речи.

Если бы в другое время и от кого-то другого он услышал слова «брать не спрашивая — значит красть», «богатством нельзя злоупотреблять, бедность нельзя презирать» или «я честный человек»... пфф, он бы расхохотался.

Но сейчас он не мог смеяться.

Вместо этого гнев, как табун лошадей, беспощадно топтал его сердце.

— Больше всего я ненавижу таких, как ты! Так называемых… — он вцепился в стену и, пошатываясь, поднялся на ноги, выдавливая из себя каждое слово, — …полных сострадания людей чести, добродетельных и милосердных героев…

Под испуганным взглядом Ло Сяньсянь, подволакивая раненую ногу, он прошел мимо нее и подошел к мандариновому дереву. Подняв голову, он жадно вдохнул полной грудью. Багровый блеск ненависти вспыхнул в его глазах, и прежде чем Ло Сяньсянь поняла, что произошло, он быстро ухватился за дерево и начал яростно трясти его и колотить по нему.

Ветки, листья и плоды с треском посыпались вниз, а мандарины покатились в разные стороны. Улыбка молодого человека стала кривой, когда он торжествующе закричал:

— Кто сказал, что бедный не может украсть?! Кто решил, что неправильно наслаждаться богатством и похотью?! Даже добродетельный человек может быть сломан!

— Что вы делаете? Пожалуйста, остановитесь! Папа! Папа!

Ло Сяньсянь не хотела звать папу, ведь ее отец был слаб здоровьем и даже если бы он вышел, то мало что смог бы сделать. И все же она была маленькой девочкой. Вспомнив об этом, она все-таки очень сильно испугалась и затихла.

— Чего ты орешь? Если твой отец выйдет, я его сломаю, как это дерево!

Девочка была в ужасе. Слезы наполнили ее глаза.

Соседствующая с ними семья Чэнь отправилась навестить родственников в соседнюю деревню, поэтому некому было остановить этого сумасшедшего.

Безумец тряс дерево, пока все мандарины не упали, но даже тогда его приступ сумасшествия не закончился. Он стал топтать плоды, разбросанные по земле, затем перескочил через ограду и бросился во двор семьи Чэнь, нашел топор и срубил дерево. После этого он завалился на спину посреди двора и от души рассмеялся.

Он хохотал и хохотал, потом, отсмеявшись, присел на корточки и безумным взглядом стал шарить по сторонам.

Внезапно он повернул голову и поманил Ло Сяньсянь:

— Девочка, иди сюда.

Ло Сяньсянь не двигалась. Она осталась на месте, шаркая своими маленькими, расшитыми желтыми цветами матерчатыми туфельками.

Молодой человек увидел, что она колеблется, и смягчил тон, говоря со всей добротой, на какую был способен:

— У меня есть кое-что хорошее для тебя.

— Я... Я не хочу... нет, я не пойду… — Ло Сяньсянь хотела сказать что-то еще, но не успела она закончить фразу, как молодой человек снова заорал:

— Если ты прямо сейчас не подойдешь ко мне, я войду в твой дом и порублю твоего отца на куски!!!

Ло Сяньсянь задрожала от ужаса и пошла к нему на подкашивающихся ногах.

Человек искоса посмотрел на нее:

— Поторопись, у меня нет времени смотреть, как ты еле ползешь.

Со склоненной головой Ло Сяньсянь подошла к безумцу и остановилась в нескольких шагах. Мужчина внезапно протянул руку и схватил ее. Девчушка взвизгнула, но крик застрял у нее в горле, когда парень засунул ей в рот грязный неочищенный мандарин, подобранный с земли.

Как могла Ло Сяньсянь съесть мандарин целиком за один укус? Молодой человек с силой пытался запихнуть плод ей в рот, размазывая и вдавливая его о лицо девочки. Этот псих все еще хихикал, пытаясь пропихнуть мандарин сквозь плотно сжатые губы.

— Разве ты не честный человек? Разве ты не отказывалась воровать? Тогда что же ты ешь сейчас, а? Что ты сейчас ешь?!

— Бу… нет… Я не хочу этого... папа... папа...

— Глотай его! — человек зло улыбнулся и запихнул последний кусочек мандарина в рот Ло Сяньсянь. Его глаза светились злобным удовлетворением. — Проглоти этот чертов кусок для меня!

Наблюдая за тем, как Ло Сяньсянь, всхлипывая, вынуждена глотать мандарин, как она слабо зовет своего отца, этот молодой человек на мгновение замолчал и внезапно опять улыбнулся. И эта улыбка была страшнее, чем самое свирепое выражение лица.

Удовлетворенный, он взъерошил волосы Ло Сяньсянь и тепло сказал:

— Разве твой отец сможет что-то сделать? Не лучше ли было слушаться старшего брата? Разве ты не должна поблагодарить меня? Это же было вкусно? Тебе понравилось?

Затем он поднял с земли еще один мандарин.

На этот раз мужчина не пытался затолкнуть его ей в рот. Вместо этого он аккуратно снял кожуру, даже выбрал белые волокна, прилипшие к мякоти. Затем вытер руки, оторвал дольку и поднес к губам Ло Сяньсянь. Нежным голосом он произнес:

— Если тебе нравится, тогда съешь еще.

Ло Сяньсянь поняла, что этот человек сумасшедший и у нее нет выбора. Она наклонила голову и безмолвно стала жевать мандариновую дольку, которую ей дал безумец. Свежий, кисло-сладкий сок был таким вкусным, что у нее свело живот.

Молодой человек продолжал сидеть на корточках, по кусочкам скармливая ей мандарин и, казалось, снова был в хорошем настроении, даже стал напевать какую-то песенку.

Его голос был грубым и неясным, как шелест ветра в пустой корзине, но некоторые слова она смогла разобрать:

Три-четыре лепестка упали в пруд, Один-два струнных аккорда с берега звучат. Юношеские годы — лучшее время в твоей жизни! Копыта резвых коней увидят цветы на краю света...

— Маленькая девочка... — вдруг сказал мужчина и обхватил ладонью личико Ло Сяньсянь. — Позволь мне взглянуть в твои глаза.

Ло Сяньсянь задрожала, не в силах ответить. Она могла только ждать, пока этот сумасшедший тщательно изучит ее глаза. Окровавленные пальцы медленно очертили изгиб маленьких бровей.

— Так похожи, — сказал он.

Ло Сяньсянь захныкала, закрывая глаза, боясь, что этот сумасшедший выколет или выдавит их, как он сделал это с мандарином.

Но парень только мрачно прошептал леденящим душу голосом:

— Ты учила меня: «богатством нельзя злоупотреблять, бедность нельзя презирать»? Старший брат тоже хочет сказать тебе кое-что. Открой глаза.

Глаза Ло Сяньсянь были плотно закрыты. Сумасшедший человек раздраженно рассмеялся и сказал хриплым голосом:

— Я не собираюсь выкалывать их! Думаешь, я не смогу выколоть твои глаза, если ты их закроешь?!

Ло Сяньсянь могла только повиноваться и открыть свои большие круглые глаза. Ее длинные мягкие ресницы дрожали, и крупные капли слез стекали по щекам. Каким-то образом ее испуганное и жалкое выражение лица обрадовало молодого человека. Он вдруг отпустил руку, сжимающую ее щеки, и нежно погладил ее по голове.

Мужчина пристально посмотрел ей в глаза, и на мгновение печальная улыбка тронула уголки его губ.

Он сказал:

— В Линьи есть великий герой, в двадцать сердцем уже мертвец.

Затем повернулся, и исчез в темноте.

Только беспорядок, оставшийся на земле, указывал на то, что этот вымазанный в крови страшный человек был здесь этой глубокой ночью.

Глава 20 - Этот достопочтенный расскажет вам продолжение истории

На следующее утро семья Чэнь вернулась от своих родственников. Они увидели, что мандариновое дерево срублено, а раздавленные плоды разбросаны по земле. Вокруг было не так много домов, и только семья Ло жила по соседству. Они вспомнили, как Ло Сяньсянь жадно смотрела на мандарины, и сразу же пришли к выводу, что это она поломала дерево, пытаясь добраться до плодов. И ведь не только украла, чтобы съесть, а из зависти порубила все дерево!

Семья Чэнь немедленно отправилась к господину Ло с обвинениями. Тот не мог справиться с таким унижением — он быстро позвал свою дочь и сердито допросил ее.

Ло Сяньсянь плакала, доказывая, что это не она ломала и рубила дерево, а потом раскидала все вокруг. Но потом ее спросили, а ела ли она мандарины. Ло Сяньсянь не умела лгать, она могла только признать свою вину.

Прежде чем она успела что-либо объяснить, рассерженный отец приказал ей опуститься на колени. Он наказал ее прутом перед семьей Чэнь. Бил, приговаривая:

— Воспитание девочек должно быть строже, чем воспитание мальчиков! Как ты могла совершить такой отвратительный поступок в таком юном возрасте! Это позор для твоего отца! В наказание тебе сегодня не дадут есть. Будешь стоять три дня лицом к стене и каяться в содеянном.

— Папа, это не я! Это действительно была не я!

— Смеешь перечить мне!

И никто ей не поверил. Жители этого городка всегда были скромны и честны, никто не запирал двери на ночь. Сказать, что сумасшедший, покрытый кровью, появился посреди ночи? Да кто в это поверит?

Кожа на руках Ло Сяньсянь была содрана, а руки кровоточили от ударов.

Семья Чэнь смотрела на нее с презрением, и только старший сын вел себя иначе. Во время наказания он дергал за край одежды своей матери, как будто хотел что-то сказать, но мать не обращала на него никакого внимания. Он закрыл глаза и весь сник, не в силах смотреть на порку.

Ночью Ло Сяньсянь была слишком напугана, чтобы зайти в дом. Лицом к стене она скорчилась под окном, с несчастным видом принимая свое наказание.

Ее отец был ученым, и воровство являлось для него самой ужасной вещью. Он был склонен зацикливаться на некоторых вещах и невероятно упрям. Говорить с ним не имело смысла, поскольку сейчас он не слышал голоса разума.

После целого дня голода Ло Сяньсянь чувствовала слабость. Внезапно тихий голос позвал ее:

— Сестричка Ло.

Ло Сяньсянь обернулась и увидела, что кто-то высунулся из-за стены соседнего двора.

Это был мальчик, который пытался просить за нее днем, старший сын из дома Чэнь — Чэнь Бохуань.

Чэнь Бохуань огляделся и, убедившись, что вокруг никого нет, перелез через глинобитную стену. В руке мальчик держал горячую паровую булочку[1] и без всяких объяснений сунул ее Ло Сяньсянь в руку.

[1] 馒头 mántou маньтоу — пресный хлебец, приготовленный на пару.

— Я видел, как ты целый день простояла у стены без еды. Ешь быстро.

— Я…

Ло Сяньсянь была застенчивой по натуре. Хотя она жила здесь уже довольно долго, но едва обменялась несколькими словами с мальчиком по соседству. Прямо сейчас, глядя на него так близко, она невольно отступила на пару шагов и ударилась головой о стену.

— Я не могу этого принять... — пробормотала она. — Папа запретил мне... Он сказал...

От голода и усталости она говорила бессвязно и не могла составить ни одного полного предложения.

Чэнь Бохуань сказал:

— Эй, твой папа только и умеет болтать без дела, словно говорящая книга. Почему ты так беспокоишься об этом? Ты заболеешь, если будешь голодать. Поешь, пока не остыло.

Паровая булочка была белой, нежной, мягкой, и ароматный пар просачивался изнутри. Ло Сяньсянь опустила голову и некоторое время смотрела на нее, глотая слюну. Однако она умирала от голода. Честно это или нет, она схватила булочку и мгновенно ее проглотила. Закончив, она подняла на мальчика свои круглые глаза. Первое полное предложение, которое она сказала Чэнь Бохуаню, было:

— Это не я срубила, я не хотела ничего красть.

Чэнь Бохуань был ошеломлен на мгновение, затем он медленно улыбнулся и ответил:

— Да.

— Но никто из них мне не поверил…

Под его взглядом, в котором не было и намека на презрение, Ло Сяньсянь постепенно согрелась. Все болезненные эмоции начали таять, как лед. Она открыла рот, чтобы продолжить оправдываться, как вдруг слезы потекли из ее глаз ручьем:

— Никто из них мне не поверил... А я не крала... Не крала...

— Я знаю, что ты не крала. Ты стояла под тем деревом каждый день и никогда не брала ни одной мандаринки. Если бы ты хотела украсть, то сделала бы это давно.

— Это была не я! Это была не я! — она разревелась еще сильнее, размазывая слезы и сопли по лицу.

Чэнь Бохуань просто похлопывал ее по спине со словами:

— Не ты, это не ты.

Вот так и зародилась их дружба.

Позже в соседнем селе произошло убийство. За пару ночей до этого весь грязный, перемазанный в крови бандит ворвался в дом и потребовал комнату, чтобы остаться на ночь. Хозяин отказал, и поэтому бандит убил всю семью. Затем в комнате, полной трупов, он безмятежно проспал всю ночь и ушел на следующий день. Перед тем, как покинуть дом, он кровью написал на стене обо всех своих преступлениях, будто боялся, что мир не узнает о таком исчадье ада.

Новость распространилась, как лесной пожар, и вскоре достигла города Цайде. После того, как жители узнали об этом, они сопоставили время, когда, по словам Ло Сяньсянь, окровавленный «сумасшедший дядя» срубил мандариновое дерево, и поняли, что она говорила правду.

Господин Ло и семья Чэнь потеряли дар речи и перестали осыпать малышку несправедливыми обвинениями. После того, как недоразумение было улажено, семьи стали намного ближе. Пара Чэнь осознала, что Ло Сяньсянь действительно была симпатичной, трудолюбивой и красивой девочкой. Учитывая их собственные семейные обстоятельства, вероятно, трудно было найти лучшую невестку. Таким образом они устроили помолвку для своего старшего сына и дочери семьи Ло. По достижении совершеннолетия этот брак должны были узаконить официальной церемонией.

Господин Ло считал, что Чэнь Бохуань был довольно хорошей парой для его дочери, поэтому с радостью согласился.

Время шло. Если бы господина Ло не интересовало искусство смешения запахов, возможно, обе семьи остались бы теми, кем они были изначально: бедными, но порядочными людьми.

Но, к сожалению, господин Ло случайно создал парфюмированную пудру «Сто бабочек[20.2]».

[20.2] 百蝶香粉 bǎidié xiāng fěn байде сян фэнь — парфюмированная пудра «сто бабочек».

Хотя запах этих благовоний не отличался особой изысканностью, у него было преимущество, которого не было у других ароматов: он мог стойко держаться сотню дней.

Аромат «Сто бабочек» сохранялся в течение очень долгого времени, и это было именно то, чего все хотели. Однако господин Ло верил в то, что «ничего в мире не имеет ценности, только знание превыше всего». Хотя парфюмированная пудра была создана им, он не хотел продавать рецепт, так как верил, что богатство разрушает добродетель человека.

Госпожа Чэнь больше всех пыталась заполучить рецепт от господина Ло. Она уговаривала его открыть свой магазин, но господин Ло был непреклонен, а госпожа Чэнь не хотела выставлять себя дурой, поэтому больше не поднимала этот вопрос. Однако в глубине души она никогда не отказывалась от своих намерений заполучить способ создания пудры «Сто бабочек».

Когда Ло Сяньсянь исполнилось пятнадцать лет, у госпожи Чэнь появилась возможность осуществить свои планы. Господин Ло всегда был болезненным. Заболев туберкулезом, он скончался после нескольких месяцев страданий. Как будущая свекровь Ло Сяньсянь, госпожа Чэнь помогла провести похороны. Ло Сяньсянь лила слезы благодарности, однако она не понимала, что у госпожи Чэнь были другие цели. Разбирая вещи и записи господина Ло, она незаметно умыкнула рецепт парфюмированной пудры «Сто бабочек».

В тот вечер госпожа Чэнь была очень взволнована. При свете масляной лампы она попыталась прочесть рецепт, но хватило одного взгляда, чтобы женщина впала в уныние. Почерк ученого Ло напоминал танец дракона и феникса, надписи были похожи на царапины, сделанные куриной лапой. Она смотрела на рецепт полдня, но не поняла ни слова.

Больше ничего нельзя было сделать, оставалось только тихо вернуть рецепт обратно.

Через несколько месяцев, когда Ло Сяньсянь пережила утрату, госпожа Чэнь пригласила девушку на ужин. Во время их небрежной болтовни она «между прочим» подняла вопрос про аромат пудры «Сто бабочек». Ло Сяньсянь подумала про себя, что рецепт будет бесполезен, если его просто хранить дома. Госпожа Чэнь всегда была добра к ней, и они уже практически породнились. Ло Сяньсянь совсем не возражала передать его Чэням, поэтому достала отцовские записи и помогла расшифровать сложный рецепт.

Госпожа Чэнь была на седьмом небе от счастья. Как только она получила рецепт, то начала планировать открытие семейного магазина парфюмерной пудры. Конечно, в то время госпожа Чэнь еще дорожила этой нежной и рассудительной будущей невесткой. С возрастом красота девушки расцвела, и молодые господа начали обращать на нее внимание.

«Чем дольше мы будем ждать, тем больше возникнет осложнений», — подумала госпожа Чэнь и решила действовать. Но по правилам города траур по умершему должен был соблюдаться три года. В это время было предосудительно вступать в брак, однако госпожа Чэнь не могла столько ждать, ведь невестку могли увести из-под носа. Она все продумала и нашла решение.

В тот день Ло Сяньсянь заплетала волосы младшей дочери из семьи Чэнь. У нее была близкая дружба с этой малышкой. Целыми днями девчушка ходила за ней хвостиком.

Госпожа Чэнь вышла во двор и позвала Ло Сяньсянь во внутренний зал.

— Сяньсянь, Чэнь Бохуань, вы были возлюбленными с детства, и вы помолвлены с благословения обеих семей. Теперь, когда твой отец умер, ты осталась совсем одна, и жизнь твоя довольно трудна. Предполагалось, что ты войдешь в нашу семью в этом году, но нужно соблюдать правило трех лет и теперь ты даже не можешь выйти замуж. Но сколько тебе будет по истечении этих трех лет?

Ло Сяньсянь опустила голову и ничего не сказала. Она была умна и могла частично догадаться, о чем госпожа Чэнь собиралась говорить дальше, поэтому ее щеки начали розоветь.

— Конечно, — продолжила госпожа Чэнь. — Жить одной трудно и утомительно. Почему бы сначала вам не заключить брак внутри нашей семьи? Мы можем провести церемонию за закрытыми дверями, чтобы никто не узнал. Если кто-нибудь спросит, можешь сказать, что я просто присматриваю за тобой. Таким образом мы можем соблюсти все обычаи, не подвергаясь порицанию общества. Твой покойный отец тоже будет спокоен. По прошествии трех лет мы проведем подобающую церемонию. Ты согласна?

Все эти слова звучали так, будто семья Чэнь радела о благополучии Ло Сяньсянь. Поскольку она была невинна и добра, то не могла и представить, какой черной может быть истинная натура людей. Ло Сяньсянь искренне считала, что все такие же добродетельные и честные, как и она, поэтому согласилась.

Благодаря продажам пудры «Сто бабочек» семья Чэнь довольно быстро разбогатела. Они переехали из своего старого дома в новый, купили большой участок земли и стали одной из самых влиятельных семей в своем городе.

Ло Сяньсянь же стала тенью, скрытой от чужих взглядов за дверями резиденции Чэней. Той, кто не мог показать свое лицо на свету.

Все в городе думали, что Ло Сяньсянь жила в семье Чэнь, потому что добросердечная госпожа заботилась о бедной сироте. Они не знали, что она и Чэнь Бохуань уже поженились.

Хотя Ло Сяньсянь не слишком радовал такой образ жизни, она верила, что свекровь сделала это, чтобы избежать слухов для ее же блага, поэтому не жаловалась и наслаждалась искренней любовью мужа. Проведенное вместе с ним время было счастливым и полным любви. Они ждали только, когда минует срок траура, чтобы вернуть все на круги своя и провести открытую церемонию.

Но день официального бракосочетания так и не наступил. Дело семьи Чэнь процветало, а Чэнь Бохуань был довольно красив. Достаточно скоро не только девушки в городе Цайде, но и дочери из богатых семей в соседних поселениях начали заглядываться на старшего сына из хорошей семьи. Мало-помалу госпожа Чэнь начала сомневаться.

Когда-то она сама устроила помолвку между детьми, но тогда они были простой крестьянской семьей и не смогли бы найти ничего лучшего. Из-за нечистой совести и аромата «Сто бабочек» они поспешно предъявили свои права на Ло Сяньсянь.

Кто мог предвидеть такой поворот судьбы, что семья Чэнь однажды станет настолько успешной? Теперь, когда она смотрела на Ло Сяньсянь, то понимала, что девушка недостаточно красива, богата и умна, а также слишком упряма и закостенела в своих убеждениях, как и ее проклятый отец-сухарь. С каждым днем Ло Сяньсянь раздражала ее все больше, и с каждым днем госпожа Чэнь злилась все сильнее. Она уже искренне жалела о помолвке и тайной свадьбе.

Однако именно появление барышни Яо превратило «немного недовольна» в «совершенно не приемлю».

Барышня из семьи Яо была избалованной дочерью начальника уезда[3], сорванцом, предпочитающим женскому платью мужскую одежду и доспехи. Однажды, возвращаясь с охоты верхом на прекрасной лошади, она проезжала мимо парфюмерного магазина и остановилась, чтобы выбрать себе духи. Но вместо того, чтобы выбрать аромат по вкусу, она присмотрела для себя красивого и трудолюбивого молодого человека.

[3] 县令 xiànlìng глава (начальник) уезда — глава исполнительной власти округа, а также окружной судья.

Этот молодой человек был не кто иной, как Чэнь Бохуань, муж Ло Сяньсянь во всем, кроме официального признания и имени.

Автору есть что сказать:

Чу Ваньнин (с серьезным выражением лица): — Это дело учит нас, что тайная помолвка неприемлема. Если стороны не заключили публичный договор, можно когда угодно разорвать отношения и не понести за это никакой ответственности. Чернильный Корм для рыбок (невинное лицо): — Да? В последних нескольких главах, кажется, кто-то отвесил мне три свадебных поклона, но я не могу точно вспомнить, кто он. Изначально я даже думал взять на себя ответственность за него, но раз он не выказывает особого желания, то все в порядке (легкая улыбка).

Глава 21 - Этот достопочтенный расскажет вам завершение истории

Любимая дочь семьи Яо обладала горячим темпераментом. После возвращения домой, забыв о еде и питье, она проводила все свое время, приставая к отцу с расспросами о Чэнь Бохуане. Хотя Чэнь Бохуань уже был женат, церемония прошла за закрытыми дверями и кто извне мог об этом знать? Горожане даже не слышали о давней помолвке между семьями Ло и Чэнь.

Так и вышло, что драгоценную девицу Яо проинформировали о том, что этот молодой Чэнь был «холостым».

Начальник уезда пригласил к себе возлюбленного дочери, чтобы разглядеть этого человека. И по итогу встречи решил, что Чэнь Бохуань был способным молодым человеком с мягким характером и хорошим семейным положением. Поэтому он послал гонца к паре Чэнь с предложением руки и сердца для их сына.

Глава семьи Чэнь ужасно сожалел о таком повороте: ведь из-за тайного брака сына он теперь не мог породниться с начальником уезда. Члены семьи Чэнь вежливо передали через посыльного, что им нужно время подумать, закрыли дверь и тут же начали ожесточенно спорить друг с другом.

Хозяин Чэнь кричал:

— Смотрите, куда нас завели ваши интриги, супруга Чэнь! Этот нищий ученый умер, его дочь должна была быть в трауре в течение трех лет, и если бы вы не убедили ее выйти замуж раньше времени, наш сын все еще был бы свободен!

Госпожа Чэнь тоже злилась:

— О, так теперь вы обвиняете меня? Разве не вы тогда хотели устроить помолвку? Мы говорим о драгоценной дочери начальника уезда! Как может эта Сянь... эта Ло Сяньсянь даже сравниться с ней?

Двое старых ублюдков спорили за закрытыми дверями, пока не покраснели и не выбились из сил настолько, что даже дышали тяжело. Хозяин Чэнь спросил:

— Что нам делать? Может, стоит отказаться от предложения начальника уезда?

Госпожа Чэнь запротестовала:

— Конечно нет! Нашей семье нужен этот драгоценный брак для славы и процветания!

— Ты действительно думаешь, что драгоценная дочь семьи Яо согласится стать наложницей? У нашего сына уже есть жена, как же мы возьмем в дом еще одну жену? И кроме того, посмотри, как они влюблены!

Госпожа Чэнь немного помолчала, потом ее глаза загорелись и она пробормотала:

— Послушай, старина Чэнь, насколько я понимаю, никто за пределами нашей семьи даже не знает об этой истории между Ло Сяньсянь и нашим сыном.

Некоторое время господин Чэнь тупо смотрел на нее, потом вдруг понял, что задумала его жена. Его слегка затрясло, наполовину от страха, наполовину от возбуждения.

— Ты... имеешь в виду...

— Если никто об этом не знает, значит, брака не было, — постановила госпожа Чэнь. — Мы выгоним ее так или иначе. Если просьба не сработает, мы просто применим силу. Все знают, что наш сын еще не женат. И вы помните тот случай, когда она украла мандарины? Пока мы все придерживаемся этой истории, даже если у нее вырастет пару лишних ртов и она будет кричать и плакать об этом повсюду, кто ей поверит?

Хозяин Чэнь подошел к двери, чтобы убедиться, что она плотно закрыта. Теперь они склонились к друг другу, переговариваясь тихим шепотом.

— Не думаю, что это сработает.

— Почему бы и не попробовать?

— Наш сын никогда на это не согласится. Он любит Ло Сяньсянь с самого детства. Теперь ты хочешь, чтобы он просто бросил ее. Думаешь, он согласится?

Госпожа Чэнь немного подумала, потом похлопала мужа по руке и сказала:

— Я придумала.

Вскоре госпожа Чэнь внезапно заболела тяжелой болезнью. Это была странная болезнь, доктор не мог найти ничего плохого, но она угасала изо дня в день, бормоча глупости и настаивая, что она одержима призраком.

Глава семьи Чэнь страшно волновался. Он пригласил выглядящего очень благопристойно даоса, в руках у которого был венчик из хвоща. Монах провел ритуал и известил их о том, что в семью Чэнь вошло нечто, что стало причиной хвори госпожи Чэнь, и если это зло не будет устранено, женщина не доживет до следующего года.

Чэнь Бохуань был очень хорошим сыном, и он первый с тревогой спросил:

— Что причиняет страдания моей матери?

Даос довольно долго ходил вокруг, притворяясь загадочным и озабоченным, прежде чем сказать, что это зло — «красавица, не видящая солнца».

Все в комнате были потрясены. Один за другим братья Чэнь повернулись и уставились на Ло Сяньсянь. Девушка была шокирована этими словами.

С тех пор, как она была маленькой, люди часто говорили о ней неприятные вещи.

Что она невезучая, поэтому приносит несчастья всем вокруг нее, что она убила свою мать при рождении, сгубила своего брата, а затем и отца. И теперь пальцы снова указывали на нее и близкие люди утверждали, что она собирается убить свою свекровь.

Расстроенные братья Чэнь по очереди долго беседовали с ней, умоляя уйти. Родственники ее мужа говорили, что никто снаружи не знает, что она замужем, ее репутация все еще не испорчена. Они обещали дать ей немного денег, чтобы она могла найти другую семью. Ло Сяньсянь была напугана и плакала целыми днями. Девушка беспокоилась, что действительно, возможно, именно она, не желая того, навлекла болезнь на госпожу Чэнь. Сердце Чэнь Бохуаня болело, когда он наблюдал, как его мать слабеет с каждым днем. В этой ситуации этот мужчина оказался между двумя любимыми женщинами. Он не желал, чтобы Сяньсянь уходила, и не хотел, чтобы его мать страдала, и сам таял день ото дня.

Но братьям Чэнь этого было достаточно. Однажды, когда старшего брата не было дома, они отправились на поиски невестки. Они нашли Ло Сяньсянь в оранжерее, где она делала пудру «Сто бабочек», и разбили все инструменты, уничтожив все плоды ее работы. Девушка с ног до головы была покрыта парфюмированной пудрой, и казалось, тяжелый запах так впитался в ее кости, что его уже невозможно будет смыть.

Братья мужа окружили ее, выкрикивая громкие слова о женской добродетели и ее долге перед семьей, которая ее приняла, об обязанностях жены перед мужем и его родителями. Но Ло Сяньсянь настаивала на своем. Хотя она и была робкой, но в то же время и упрямой. В ответ на все угрозы девушка кричала, что не хочет уходить, и умоляла их придумать другой способ.

В конце концов второй брат Чэнь разозлился. Он подошел и ударил ее, выкрикнув:

— Ты приносишь несчастья и хочешь довести нашу мать до смерти своим проклятием! Если бы был другой способ, твой отец умер бы? А твоя мать? А как насчет твоего пропавшего без вести брата?

Все остальные так же принялись ее избивать, выкрикивая:

— Убирайся! Несущая смерть! Рожденная под несчастливой звездой!

Конечно, братья Чэнь Боньхуаня знали о планах матери и просто помогали ей их осуществить. Ухватившись за эту возможность, пока старший брат отсутствовал, они объединились, чтобы выгнать Ло Сяньсянь, угрожая избивать ее каждый день, если она осмелится вернуться. У нее все равно не было семьи — даже если они забьют ее до смерти, некому будет даже отомстить за нее.

В ту ночь шел снег. Когда они выгнали Ло Сяньсянь из дома, та была вся в синяках, одна из ее вышитых домашних туфель слетела с ноги.

Словно смертельно раненное животное, девушка медленно брела по улицам, задыхаясь от рыданий. Ночь становилась все глубже. При таком снегопаде никто не рисковал выйти из дома. Обморозив ноги, она просто ползла по бесконечному снегу, не зная куда и зачем. Братья Чэнь были правы. У нее не было ни семьи, ни отца, ни брата, ни кого-либо, к кому она могла бы обратиться за помощью. Этот чистый белый мир был таким огромным, но в нем не было места для нее. Ее тело всегда было хрупким, а когда ее выгнали, на ней не было зимней одежды. Ло Сяньсянь дрожала, ее ноги и ступни быстро онемели и потеряли всякую чувствительность.

Она приползла на окраину города к храму дарующей брак Призрачной госпожи и укрылась внутри от снега. Там, пытаясь согреться, девушка свернулась калачиком. Губы ее посинели от холода, а сердце похолодело от горя. Глядя на ярко раскрашенного глиняного идола, Сяньсянь не могла сдержать слез.

Она подумала о том, что по обычаям ее народа браки должны быть засвидетельствованы распорядителем церемонии. Но на ее тайной свадьбе не было никого. Когда, улыбнувшись, она опустилась на колени перед Чэнь Бохуанем и поклонилась до земли, из свадебного убранства на ней был лишь красный цветок сафлора, приколотый шпилькой к волосам на виске.

Возможно, та церемония за закрытыми дверями была только прекрасным сном, а покрасневшее лицо в медном зеркале в тот день — просто мечтой, рожденной ее самыми сокровенными желаниями?

Она опустилась на колени перед статуей Призрачной госпожи, ее замерзающее тело становилось все тяжелее с каждой минутой, но девушка снова и снова кланялась идолу, и слезы смешивались со смехом.

— Свяжите волосы, чтобы стать мужем и женой. Супружеская любовь никогда не подвергнется сомнению. Блаженство...

У нее закружилась голова, перед глазами все поплыло.

Как будто лунный свет осветил видение из прошлого, тогда, во дворе, когда она кричала: «это не я, это не я, я не крала мандарины!»

Но слух, повторенный множество раз становится правдой, поэтому сплетни — ужасная вещь. Никто не станет слушать ее версию истории. Девушка понимала, что если сейчас она расскажет всем людям в городе о ее браке с Чэнь Бохуанем и о той тайной церемонии, даже если она будет плакать и клясться, никто не поверит ей. Она все еще была той маленькой девочкой у стены, которую никто не слушал, точно так же, как и сейчас. Ничего не изменилось.

По крайней мере, в тот раз кто-то перелез через стену, сунул ей в руки дымящийся белый маньтоу и сказал: «ты, должно быть, голодна, поешь».

Но... где этот человек сейчас? Когда вернется и не сможет найти ее, будет ли он волноваться или втайне вздохнет с облегчением, потому что его мать теперь в безопасности?

Ло Сяньсянь свернулась калачиком на холодном полу храма. Слезы медленно высыхали.

— Распорядительница церемонии, я хочу быть с ним! Я его жена… но никто не был свидетелем нашей свадьбы... Ты, Госпожа, не имеешь дела с живыми людьми, но я... я могу только... я могу говорить только с тобой…

Ее последние слова были похожи на сломанный всхлип:

— Я не лгала… Не лгала.

Снег продолжал беззвучно падать в долгой, безмолвной ночи.

На следующий день горожане, проходя мимо храма, нашли окоченевшее тело Ло Сяньсянь.

Автору есть что сказать:

Чу Ваньнин:

— Не останавливай меня! Дай мне убить все их семейство! Если глава спросит, я все возьму на себя!

Мо Вэйюй (Корм для Рыбок): (обхватив его руками, оттаскивает в сторону)

— Судья, пожалуйста, успокойтесь! Судья, пожалуйста, вернитесь за судейскую трибуну!

Глава 22 - Учитель этого достопочтенного в ярости

Выслушав этот рассказ, Чу Ваньнин был очень зол. Ему хотелось только одного: вытащить ивовую лозу и отхлестать ею эту семью Чэнь. Но он не мог открыть глаза, чтобы проклясть их, потому что тогда Барьер будет разрушен. Призрак может быть пойман в ловушку Барьером Восстановления Истины только один раз. Если сейчас разорвать границу барьера, то он никогда не сможет дослушать остальную часть рассказа Ло Сяньсянь. Так что Чу Ваньнин мог только обуздать свою пылающую ярость.

После смерти дух девушки отправился в преисподнюю. Она помнила только госпожу, одетую в великолепные одежды, которая выглядела совсем как призрачная покровительница браков из храма. Она возникла перед ней и мягко спросила:

— Ты и Чэнь Бохуань при жизни не могли делить супружеское ложе, но, если ты того желаешь, вы можете разделить могилу.

Ло Сяньсянь судорожно закивала:

— Да, я хочу... я хочу этого!

— Тогда давай позволим ему немедленно последовать за тобой. Ты согласна?

Ло Сяньсянь, не подумав, почти выпалила нетерпеливое согласие, но внезапно опомнилась и остановилась:

— Я ведь мертва?

Женщина в прекрасных одеждах кивнула.

— Как призрачный церемониймейстер загробного мира, я могу пожаловать тебе счастливый брак и исполнить твое заветное желание.

Оцепеневшая Ло Сяньсянь спросила:

— Тогда, если последует за мной, он ведь... тоже умрет?

— Небеса сострадательны, а все живое, так или иначе, смертно. Умереть — это как закрыть глаза, так какая разница когда?

Чу Ваньнин подумал про себя, что, как и ожидалось, эта призрачная покровительница браков обманом заставляла людей загадывать посмертные желания, чтобы впоследствии отбирать другие жизни. Действительно, отвратительное божество.

Хотя Ло Сяньсянь умерла нечестивой смертью, но она не была злым духом.

— Нет, не нужно его убивать, он ни в чем не виноват.

Призрачная покровительница браков грустно улыбнулась:

— У тебя большое сердце, но что ты получишь взамен на свою доброту?

Как божество, она хорошо умела уговаривать людей загадывать самые порочные желания, но не могла их принудить сделать это. Постепенно ее фигура растаяла в полумраке. Прежде чем исчезнуть, бесплотный голос пообещал:

— Дух возвращается на землю на седьмой день. Когда ты вернешься в мир живых, посмотри, что происходит в семье Чэнь. После этого я снова спрошу, не сожалеешь ли ты о своем великодушии.

Семь дней спустя дух Ло Сяньсянь вновь обрел сознание и вернулся в мир живых.

Девушка шла по знакомой дороге к резиденции Чэнь, горя желанием увидеть своего мужа в последний раз.

Неожиданно она увидела, что резиденция Чэнь была празднично украшена фонарями и знаменами, а приемная была завалена подарками. В главном зале был вывешен огромный свадебный символ «囍». Лицо госпожи Чэнь сияло, на нем не осталось и следа болезни. Она с улыбкой отдавала распоряжения слугам, упаковывающим свадебные подарки в красный шелк.

Кто же женится? Для кого готовят эти подарки, не жалея средств на праздничное убранство?.. Кто же это?..

Она пробиралась между оживленной толпой, прислушиваясь к гулу голосов.

— Госпожа Чэнь, поздравляю вас с помолвкой вашего сына с дочерью начальника уезда Яо.

— Госпожа Чэнь воистину благословенна.

— Госпожа Яо — действительно счастливая звезда семьи Чэнь! Помолвка еще не состоялась, а госпожа Чэнь уже выглядит намного лучше.

— Ваш сын и госпожа Яо — как золото и нефрит. Это брак, заключенный на небесах. Я так вам завидую, ха-ха-ха-ха.

«Ваш сын.... ваш сын… Какой сын? Кто женится на дочери семьи Яо?»

В отчаянии Ло Сяньсянь бродила по знакомым коридорам и двору, разыскивая след знакомого голоса среди болтовни и смеха.

И она нашла его.

Чэнь Бохуань стоял перед вазой с пионами в дальнем зале. Его лицо было бледным, а щеки впали, но именно он был одет в красные одежды. Это традиционное, расшитое золотыми бабочками красное одеяние в городе Цайде надевал будущий зять, отправляясь с подарками в дом невесты, чтобы сделать предложение.

Он... собирается сделать предложение?

Все эти щедрые дары, ларцы полные золота, серебра и жемчуга, все это было приготовлено для дочери семьи Яо... мужем Сяньсянь, Чэнь Бохуанем?

Она вдруг вспомнила, как они поженились.

Не было ничего. Ни распорядителя свадебной церемонии, ни подружек невесты, ни свадебных даров. Только два человека, одна любовь в сердцах, и больше ничего.

Семья Чэнь тогда еще не процветала, поэтому у них даже не было ни одного приличного набора свадебных украшений. Чэнь Бохуань подошел к мандариновому дереву во дворе, которое они посадили вместе, и, сорвав нежный цветок, аккуратно воткнул его в ее волосы.

Она спросила:

— Как я выгляжу?

— Ты прекрасна, — ответил он. Потом помолчал и виновато погладил ее по волосам. — Я обошелся с тобой несправедливо.

Ло Сяньсянь улыбнулась и сказала, что все это не имеет значения.

Тогда Чэнь Бохуань пообещал ей, что когда они официально поженятся через три года, у них обязательно будет грандиозная церемония и множество приглашенных гостей, он приедет за ней во главе праздничной процессии и большой паланкин понесут восемь человек, а потом он осыплет ее золотом и серебром, а их приемная будет завалена свадебными подарками.

Обещание, данное в тот год, все еще звенело у нее в ушах. А ведь правда, сегодня здесь проходила грандиозная церемония и был полный дом гостей.

Только женился он на другой.

Гнев и печаль нахлынули на нее. Ло Сяньсянь закричала, разрывая красные шелка и парчу в комнате. Но будучи призраком, она не могла прикоснуться ни к чему.

Словно почувствовав что-то, Чэнь Бохуань оглянулся, пустым взглядом уставившись на развевающиеся, несмотря на отсутствие ветра, шелка.

Подошла его младшая сестра. В ее волосах торчала белая нефритовая заколка как знак того, что она тайно оплакивает кого-то.

— Братец, пожалуйста, поешь что-нибудь, ты нормально не ел несколько дней. Тебе ведь еще ехать в резиденцию начальника уезда, чтобы сделать предложение. Твое тело может не выдержать.

Чэнь Бохуань вдруг спросил:

— Сестренка, ты слышишь: кто-то плачет?

— Э?.. Нет? Братец, ты... — она стиснула зубы и не закончила мысль. Чэнь Бохуань продолжал смотреть на то место, где колыхались шелка.

— Как мама, она в хорошем настроении? Полностью оправилась от болезни?

— Брат…

— Хорошо, что она поправилась, — Чэнь Бохуань помолчал немного, а потом пробормотал себе под нос:

— Я уже потерял Сяньсянь, я не могу потерять еще и маму.

— Брат, пожалуйста, поешь...

Ло Сяньсянь плакала, кричала, держась за голову, она вопила от боли:

— Нет! Не уходи! Не оставляй…!

Чэнь Бохуань тихо сказал:

— Ладно.

Вскоре его понурая фигура исчезла за углом.

Ло Сяньсянь стояла одна в оцепенении, крупные капли слез катились по ее щекам. По воле случая голоса братьев Чэнь, которые стали причиной ее смерти, донеслись до нее, второй и младший братья перешептывались друг с другом.

— Мама вне себя от радости. Словно камень с души упал, наконец-то все встало на свои места.

— Еще бы, думаешь может быть иначе? Ей пришлось полгода притворяться больной, чтобы наконец изгнать эту ведьму, как она может не быть счастлива?

Младший брат прищелкнул языком:

— Не могу поверить, что она совсем недавно была жива и вот так вдруг умерла. Мы же просто вышвырнули ее, но не хотели убивать. Это ж надо было быть такой глупой! Неужели даже не попыталась искать помощи?

— Кто знает, может быть, она просто слишком тонкокожая, как ее закостенелый папаша. Мы не виноваты в ее смерти. Может, мать и обманула ее, но нам тоже трудно пришлось. Между дочкой начальника уезда и безродной нищей девицей вторую выберет только идиот. Кроме того, если бы мы обидели драгоценную дочь Яо, для нас все могло очень плохо закончиться.

— Ты прав, она просто тупица. Если сама захотела замерзнуть насмерть, кто бы мог ее спасти.

Слова долетели до ее ушей.

Только после смерти Ло Сяньсянь наконец поняла, что она была «звездой, что приносит несчастье» лишь потому, что была бедна, имела низкий статус и не могла сравниться с почтенной дочерью начальника уезда. В этой ситуации только идиот выбрал бы бедную девушку!

Обезумев от гнева, она вернулась в храм призрачной покровительницы браков. Слабая и беспомощная Сяньсянь умерла в этом месте, а теперь вернулась сюда с горечью и каменным сердцем. Когда-то она была такой доброй и наивной, но теперь взрастила внутри себя всю ненависть и злобу, которую никогда прежде не выпускала на волю. Она сорвала голос до хрипоты, глаза покраснели, а душа ее трепетала.

Она закричала:

— Я, Ло Сяньсянь, готова отдать свою душу тьме и навеки стать злым призраком! И я умоляю призрачную покровительницу браков только о мести! Я хочу, чтобы вся семья Чэнь… сдохла мучительной смертью! Я хочу… чтобы моя свекровь, которая хуже зверя, убила своих сыновей собственными руками! Всех своих сыновей! Я хочу, чтобы Чэнь Бохуань составил мне компанию в Аду! Чтобы его похоронили вместе со мной! Я не могу смириться! Я ненавижу! Ненавижу!

На алтаре глиняный идол опустил веки, и уголки губ изогнулись в ухмылке.

Голос эхом отозвался в храме:

— Твое поклонение принято, твое желание исполнится. Отныне ты — злой дух. Иди и убей всех, кто причинил тебе зло.

Вспыхнул пронзительный кроваво-красный свет. Ло Сяньсянь не помнила ничего, что произошло после этого.

Но Чу Ваньнин уже знал, что произошло дальше. Призрачная покровительница браков контролировала злого призрака Ло Сяньсянь, чтобы завладеть госпожой Чэнь и убить всех членов семьи Чэнь одного за другим.

И причиной того, что Чэнь Бохуань был в том красном гробу, выкопанном на горе, было желание Ло Сяньсянь, которая загадала: «я хочу, чтобы Чэнь Бохуань был похоронен вместе со мной». Кроме того, она намеренно поместила гроб на то место, где он и его новая жена собирались построить свой дом, чтобы удовлетворить свою жажду мести.

Что касается запаха в гробу Чэнь Бохуаня, то это был аромат пудры «Сто бабочек» оставшийся на теле Ло Сяньсянь, когда она умерла. Гроб был наполнен сильной злой энергией с этим тяжелым ароматом, потому что душа Ло Сяньсянь спала внутри, рядом с Чэнь Бохуанем.

У Ло Сяньсянь не осталось семьи. Когда бездомный умирает, его обычно кремируют, а не хоронят. Таким образом, у нее больше не было тела и она могла принять свою форму только в гробу призрачной покровительницы браков. Когда Чу Ваньнин расколол гроб кнутом, душа Ло Сяньсянь потеряла свое убежище и рассеялась, временно не способная принять форму. Вот почему злая энергия гроба была сильной, когда он закрывался, но слабой, когда открывался.

Тем не менее, почему все трупы были собраны парами, за исключением Чэнь Бохуаня, который был парой бумажной призрачной невесты?

Чу Ваньнин задумался на мгновение и понял:

Призрачная покровительница браков не могла нарушить свое обещание! Эта призрачная невеста должна была быть «телесным воплощением» Ло Сяньсянь, поскольку только так та могла быть похоронена вместе с Чэнь Бохуанем.

Все встало на своим места.

Чу Ваньнин посмотрел на несчастную девушку и хотел что-то сказать, но не знал слов, которые могли бы утешить ее.

Он действительно никогда не блистал красноречием. Все его речи и слова были слишком сухими и лишенными душевного тепла. Молчание затянулось, и в конце концов он так ничего и не сказал.

Девушка так и стояла в бесконечной темноте, широко открыв свои красивые круглые глаза.

Чу Ваньнин посмотрел в них и вдруг понял, что больше не может выносить это. Не в силах выдержать ее молящий взгляд, он собирался открыть глаза и покинуть Барьер Восстановления Истины, когда девушка внезапно сказала:

— Есть кое-что еще, что я хочу сказать.

— Да…

Девушка опустила голову и заплакала.

— Братец, не знаю, что я сделала потом, но я... я действительно не хотела, чтобы моего мужа убили. Я не хочу быть злым духом. Правда! Я не крала мандарины, я действительно жена Чэнь Бохуаня. И, клянусь, всю свою жизнь я никогда не хотела никому навредить. Я действительно не хотела никому причинять боль, пожалуйста, умоляю, пожалуйста, поверьте мне.

Ее дрожащий голос надломился от подступивших к горлу рыданий:

— Я не… не лгунья… Я не лгала. Почему всю мою жизнь мне почти никто не верил?

Она жалобно всхлипнула. В темноте прозвучал хриплый голос Чу Ваньнина. Он сказал коротко, но без колебаний. Маленькое тело Ло Сяньсянь трепыхнулось, когда она услышала эти его слова...

— Да… Я верю тебе.

Ло Сяньсянь попыталась вытереть слезы, но они продолжали бежать по щекам. В конце концов она закрыла заплаканное лицо руками и низко поклонилась человеку, которого не могла видеть в темноте.

Чу Ваньнин открыл глаза. Он ничего не говорил в течение долгого времени.

Внутри Барьера время шло иначе, чем в реальности. Он пробыл там довольно долго, но для тех, кто был снаружи, это было лишь мгновение. Мо Жань еще не пришел, а остальные члены семьи Чэнь все еще смотрели на него с опаской.

Чу Ваньнин внезапно отложил ивовую лозу и обратился к госпоже Чэнь:

— Я услышал о твоей обиде и взыщу этот долг за тебя, можешь спать спокойно.

Госпожа Чэнь открыла кроваво-красные глаза, в которых не было и проблеска разума, и какое-то время пристально смотрела на него, а затем просто рухнула на землю без сознания.

Чу Ваньнин снова поднял голову. Его взгляд скользнул по лицу хозяина дома Чэнь, а затем остановился на младшем сыне. Его голос казался ровным и холодным, но под этим льдом кипело яростное пламя.

— Я спрошу в последний раз… — он говорил медленно, четко выговаривая каждое слово. — Вы действительно не знаете, чей это голос?

Глава 23 - Этот достопочтенный не в силах его удержать

Младший сын не смог сдержать дрожь. Его ноги подогнулись, когда он посмотрел на отца. Взгляд главы семьи Чэнь метался из стороны в сторону. Наконец, он твердо ответил:

— Нет, не знаю. Нет, не слышал!

Лицо Чу Ваньнина стало холодным, как ледник. Своим низким голосом он пригвоздил:

— Ложь.

У него была суровая внешность, и теперь, с насупленными бровями и гневной аурой, Чу Ваньнин выглядел еще более страшным и жаждущим крови, чем самый злобный неупокоенный призрак.

Хозяин Чэнь неосознанно сделал два шага назад. Неожиданно Чу Ваньнин призвал Тяньвэнь. Искры пробежали по лозе, когда плеть взлетела в воздух и ударилась о землю, так что зеленые листья полетели во все стороны. Хозяин Чэнь упал на задницу.

— Действительно ли парфюмированная пудра «Сто бабочек» была создана вашей семьей? Это был первый брак вашего старшего сына? Имя Ло Сяньсянь ни о чем вам не говорит? Насколько же вы бесстыдны в столь преклонном возрасте?!

Господин Чэнь открыл рот, закрыл, потом снова открыл, но не смог вымолвить ни слова. Его лицо из пепельного стало пунцово-красным. Юная дочь семьи Чэнь, которая все это время сидела съежившись в сторонке, услышав имя Ло Сяньсянь, вдруг разрыдалась. Упав на колени перед матерью, она стала трясти бесчувственное тело:

— Сестричка Ло! Сестричка Ло, это все ты? Я знаю, что ты была обижена на нас и не можешь простить, но, пожалуйста, я умоляю тебя, хотя бы ради меня, молю, пощади мою семью! Ло...

Чу Ваньнин наклонился и рукоятью сияющей Тяньвэнь поднял лицо хозяина дома Чэнь. Из-за маниакальной чистоплотности Чу Ваньнин испытывал отвращение, когда ему приходилось прикасаться к чужим людям, а уж тех, что вызывали у него тошноту, вообще старался не трогать. Даже от такого прикосновения он вмиг покрылся гусиной кожей.

— Действительно думаете, что я не могу понять, когда мне лгут?

Он говорил холодно, глядя прямо в лицо Чэня, и видел свое отражение в его испуганных глазах.

Сейчас его лицо было действительно пугающим: холодное и суровое, как лезвие, покрытое инеем. Но какая разница, каким они видят его? Юйхэн Ночного Неба никогда не нуждался в любви и поклонении других людей.

— Господин заклинатель, господин заклинатель, вас же послал Пик Сышэн. Я клиент вашего ордена, вы не имеете права так глубоко лезть в мои личные дела, я...

— Хорошо, тогда я не буду более касаться ваших личных дел. Просто ждите смерти.

— Подождите! Подождите! Вы не можете…

— Не могу? — угроза промелькнула в прищуренных глазах Чу Ваньнина. — Я не могу что?

— Я… вы… вы...

— Если бы кто-то вроде вас был учеником моего ордена, — Чу Ваньнин погладил Тяньвэнь, — прямо здесь и сейчас я бы до крови выпорол его и переломал все кости.

Услышав это, хозяин Чэнь наконец отказался от попыток прикинуться дурачком. От осознания, что в поведении разозленного Чу Ваньнина нет и намека на сострадание, которое можно было бы ожидать от бессмертного совершенствующегося, его ноги начали непроизвольно дрожать и подкосились. Наплевав на достоинство и самоуважение, он бухнулся перед ним на колени и завыл:

— Господин заклинатель, у нас не было другого выбора! Наша семья не могла позволить себе оскорбление дочери начальника уезда! Мы так боялись, что не могли ни есть, ни пить, ни спокойно спать, господин заклинатель!..

Причитая, он протянул руки, чтобы обнять ноги даоса.

Мизофобия Чу Ваньнина вспыхнула с новой силой. Стоило ему увидеть, что хозяин Чэнь собирается прикоснуться к нему, он вскрикнул от отвращения и не задумываясь взмахнул ивовой лозой:

— Не трогай меня!

— А-а-а! — Тяньвэнь ударила по тыльной стороне руки, и хотя в удар не была вложена духовная энергия, Чэнь взвыл от боли и закричал. — Неслыханно! Заклинатель с Пика Сышэн ударил простого человека!

— Ты!..

Когда, поддерживая двух раненых, Мо Жань вошел в дом семейства Чэнь, перед его глазами предстало странное зрелище: глава уважаемого семейства стоял на коленях и, указывая дрожащим пальцем на Чу Ваньнина, орал:

— Какой другой орден способен на подобную низость? Ваш Пик Сышэн взял плату вперед, но вы не только не защитили заказчика, но и напали на него! Это так... так... бесстыдно! Я всем расскажу! Я объявлю об этом всему миру! Я сделаю все, чтобы люди узнали правду о вашем бесчестном ордене и о том, как вы относитесь к клиентам! Я уничтожу репутацию вашего Пика Сышэн и позабочусь о том, чтобы вам больше никогда и никто не заплатил ни медяка!

— Ну и что с того, что у вас есть деньги? — сердито ответил Чу Ваньнин. — Из-за того, что вы богаты, вам дозволено переворачивать все с ног на голову, называть черное белым и расплачиваться за добро жестокостью? Золото позволяет вам делать все, что пожелаете, нарушая собственные обещания?

Младший сын семьи Чэнь робко вмешался:

— Но мы ведь не убивали Ло Сяньсянь. Мы просто немного побили ее и выгнали из нашего дома. Эта женщина сама не захотела жить, и не наша вина, что она не искала укрытия в снегопад. Как вы можете обвинять нас в этом? Мы никого не убивали. И вы не можете необоснованно клеветать на нас только потому, что вы всемогущий бессмертный.

В его словах было скрыто особое коварство. На деле семья Чэнь не нарушила никаких законов, и даже если бы Чу Ваньнин притащил их в суд, самое большое, в чем их можно было упрекнуть, — это бессердечие и непорядочность, и вряд ли кто-то из них понес бы наказание.

— Я не убийца, даже если человек умер из-за меня. А вы и правда хорошо подготовились, чтобы выйти сухими из воды.

Рука Чу Ваньнина, сжимающая ивовую лозу, дрожала от гнева.

Глава дома Чэнь, тот еще старый хорек, уже отошел от первого испуга. Конечно, он все еще боялся, что Чу Ваньнин бросит их на произвол судьбы, так и не избавив от призрака, но, если посмотреть с другой стороны, этот безумный заклинатель все же был послан Пиком Сышэн, самой большой духовной школой Нижнего Царства. Если они уже взяли предоплату, значит, ради сохранения репутации ордена их представитель обязан закончить свою работу. Стоило ему осознать это, и страх ушел. Весь в слезах и соплях, хозяин Чэнь схватился за свою руку с крошечным порезом и закричал:

— Подготовились? Семья Чэнь никогда не делала ничего дурного! Мы не убивали и не поджигали чужие дома! Эта Ло Сяньсянь не хотела жить — разве это наша вина? Если вы не изгоните этого призрака сегодня, то я немедленно отправлюсь на Пик Сышэн и подам жалобу на вас! Кто так поступает? Что вы за люди такие? Если берете чьи-то деньги, вы должны их отработать и позаботиться о проблемах клиента! Если вы не понимаете этого, то…

Не успел он договорить, как Чу Ваньнин взял свой кошель и, не моргнув глазом, швырнул его на землю перед собой:

— Я возвращаю предоплату, что орден получил от вас. Что же касается жалоб, не стесняйтесь!

Тяньвэнь ярко вспыхнула, листья ивы были остры, как ножи. Застигнутый врасплох, хозяин Чэнь взвизгнул, прикрывая голову, и заметался по земле, как крыса. Он даже подтащил к себе младшую дочь, надеясь прикрыться ей.

К счастью, Чу Ваньнин был опытен в избиении людей, а Тяньвэнь была едина с его разумом, так что ивовая лоза отклонилась в сторону и девчушка не пострадала. Плеть тут же развернулась и хлестнула по лицу хозяина Чэня. Тут же раздался истошный крик и кровь окропила землю.

Хозяин Чэнь не ожидал, что Чу Ваньнин будет настолько равнодушен к его угрозам. Его высокомерное поведение мгновенно превратилось в лужу грязи. Испуганный до смерти, он бросился прочь, вопя во все горло:

— Подождите, подождите, придержите кнут! Придержите свой кнут! Господин заклинатель, я просто нес чушь! Просто чепуху! Ах! Господин заклинатель, пощадите меня! Ой, пожалуйста, я умоляю вас! Я стар, я не могу этого вынести! Господин, помилуйте, это была наша вина! Это все вина семьи Чэнь!

Чу Ваньнин словно и не слышал его. Его переполнял гнев, глаза феникса опасно прищурились, ярко сияющая Тяньвэнь танцевала в воздухе, а глава Чэнь катался по земле, рыдая от боли.

Стоявший в дверях Мо Жань ошеломленно замер, лишившись дара речи.

Он никогда раньше не видел, чтобы Чу Ваньнин вот так избивал простолюдина, да еще так безжалостно, словно это был не человек, а дикий зверь. Ивовая лоза двигалась так быстро, что была едва видна.

Где это видано, чтобы подрядчик избивал своего клиента? Где бы ни случился подобный инцидент: в Верхнем Царстве или Нижнем — подобное поведение могло навсегда уничтожить репутацию любого заклинателя. Каким бы плохим ни был характер Чу Ваньнина, даже если иногда он позволял сердцу управлять головой, как можно было зайти так далеко и совершить такую большую ошибку?

Этот проступок был намного серьезнее, чем «воровство и разврат» самого Мо Жаня.

Лицо Ши Мэя побледнело от ужаса. Он в панике крепко вцепился в Мо Жаня:

— Что ты стоишь?! Быстрее, останови Учителя!

Передав Ши Мэю все еще находящуюся без сознания госпожу Чэнь-Яо, хотя правильнее было говорить: драгоценную дочь семьи Яо, — Мо Жань шагнул вперед, чтобы перехватить запястье Чу Ваньнина:

— Учитель, вы… что вы делаете?

Захваченный праведным гневом Чу Ваньнин мрачно взглянул на Мо Жаня:

— Отпусти!

— Учитель, это против правил!

— Ты мне будешь указывать? Какие из семисот пятидесяти правил Пика Сышэн я знаю хуже тебя? Отпусти!

Мо Жань повысил голос:

— Тогда почему вы не остановитесь?!

Чу Ваньнин не хотел тратить время на пустые препирательства с ним. Освободившись от его хватки, он тут же нанес еще один безжалостный удар плетью по хозяину Чэню.

— Учитель!

Чу Ваньнин бросил на него ледяной взгляд.

— Пошел вон!

Тем временем, видимо, решив, что Мо Жань выглядит как добрый парень, хозяин Чэнь поспешно отполз за его спину и, съежившись, ухватился за край одежды:

— Господин заклинатель, пожалуйста, поговорите со своим Учителем. Мои старые кости… даже если я был неправ, даже если я ошибался, мои старые кости не выдержат такого избиения...

Но, вопреки его ожиданиям, когда Мо Жань обернулся и увидел его измазанное соплями, заплаканное лицо, то почувствовал не жалость, а отвращение и с презрительной гримасой сделал шаг в сторону:

— Не касайся меня!

Хозяин Чэнь понял, что на него нельзя положиться, и перевел взгляд на Ши Мэя, который неподалеку помогал Чэнь Яо сесть в кресло. Уцепившись за последнюю надежду, он пополз к Ши Мэю, стеная и плача:

— Заклинатель, пожалуйста, проявите доброту, проявите милосердие, я знаю, я ошибся, это моя вина, все моя вина, пожалуйста, я прошу вас, пожалуйста, поговорите с вашим Учителем. Я был неправ, я признаю свою ошибку… Я… я... я сделаю все, что вы скажете, только не бейте меня. Я стар, мое тело не может вынести... не может...

Хозяин Чэнь жалобно плакал, искренне моля сохранить ему жизнь. Он подполз к Ши Мэю и потянул его за одежду. Преисполнившись жалости к старику, Ши Мэй повернулся, чтобы просить за него Чу Ваньнина:

— Учитель, этот старик осознал, что был неправ, и готов признать свои ошибки. Пожалуйста, проявите милосердие.

— С дороги! — прошипел Чу Ваньнин.

— …

— Идешь против меня?!

Ши Мэй вздрогнул от страха и сделал шаг в сторону.

Тяньвэнь с шумом рассекла воздух, грозя нанести удар прямо по телу старшего Чэня. Старик закрыл голову руками и истошно завопил. Звук получился действительно слишком жалким и отчаянным, так что в последний момент Ши Мэй не выдержал и заслонил его, принимая удар на себя.

Плеть с хлестким звуком опустилась. Ши Мэй двигался слишком быстро. Чу Ваньнин пытался отвести удар, но было слишком поздно. Брызнула кровь. Ши Мэй упал на колени. Он прикрыл белоснежную щеку, но не смог остановить кровь, сочащуюся сквозь пальцы…

Автору есть что сказать:

Раздел форума: Взаимоотношения и чувства ID автора поста: Просветленный нового поколения Мо Вэйюй (Черный Корм для рыбок) Вопрос: «Что делать, если мой бывший парень (пожалуй, можно сказать и так) ударил моего любимого кумира? Срочно, жду онлайн». Локализация: город Цайде, дом семьи Чэнь.

Первый комментарий: «Все зависит от того, хочет ли автор поста вернуться к своему бывшему парню или приударить за своим любимым кумиром».

Второй комментарий: «Если жестоко избить бывшего парня, его благосклонность уменьшится на 10, а благосклонность Белого Лунного Света увеличится на 10. Если сделать вид, что ничего не видел, благосклонность бывшего парня остается прежней, а симпатия Белого Лунного Света уменьшится на 10. Автор поста должен сам выбрать стратегию».

Третий комментарий: «Перекрой свои духовные каналы и притворись мертвым, размазня».

Четвертый комментарий: «Меня больше интересует, что это за «пожалуй, можно сказать и так». Почему просто не назвать его бывшим парнем? Автор поста насильно его на себя натянул[1]?»

[1] 霸王硬上弓 bàwáng yìng shàng gōng «натянуть тетиву на лук голыми руками» — обр. в знач. изнасиловать; принудить кого-то к чему-то неприемлемому.

Пятый комментарий: «Конечно, лучше всего было бы просто простить его».

Шестой комментарий: «Только сегодня наш интернет-магазин продает эксклюзивное масло для смазки с райским ароматом. Соединяйтесь и разъединяйтесь гармонично с нашей смазкой «ИньЯн». Маленький девайс (чит) для лучшего двойного совершенствования. Если вы заинтересованы, добавляйтесь в друзья 48481438, контактное лицо — Сударыня Ван с Пика Сышэн».

Глава 24 - Этот достопочтенный объявляет холодную войну

На какое-то время в зале повисла звенящая тишина, прерываемая лишь жалобными всхлипами и рыданиями главы семейства Чэнь.

Прикрыв рукой пострадавшую щеку, Ши Мэй опустил голову. Когда он снова поднял глаза, в обращенном на Чу Ваньнина взгляде было лишь искреннее желание успокоить его:

— Учитель, перестаньте его бить. Если вы продолжите в том же духе, пострадает репутация Пика Сышэн...

Душа Мо Жаня готова была вылететь из него через рот. Может быть, он и был законченным негодяем, но его сердце преданно любило Ши Мэя. Возродившись, он дал себе слово, что будет бережно относиться к нему и как следует защищать, но прошло всего пару дней, а Ши Мэй уже пострадал от ивовой лозы. Как так получилось?!

Так как у него не было сил свести счеты с Чу Ваньнином прямо сейчас, он поспешил к Ши Мэю, чтобы осмотреть рану на его щеке.

— Все хорошо, я в порядке, — тихо успокоил его Ши Мэй.

— Все равно дай посмотреть.

— Правда, ничего страшного.

Ши Мэй попытался сопротивляться, но Мо Жань все же сумел отвести в сторону его руку, прикрывающую рану. Его зрачки сузились. Кровоточащий порез разошелся так, что было видно рассеченную плоть, он был очень глубоким и, пересекая щеку, тянулся до самой шеи…

Разум Мо Жаня заволокла красная пелена гнева. Прикусив губу, он какое-то время пристально смотрел на него, не в силах отвести взгляд, прежде чем резко обернуться и крикнуть Чу Ваньнину:

— Закончил, теперь доволен?!

Чу Ваньнин промолчал. Он не извинился и не приблизился, просто, опустив лишенную духовной энергии Тяньвэнь, с мрачным выражением на лице стоял как вкопанный на том же месте.

Мо Жань чувствовал себя так, словно в его груди бушевала толпа разъяренных демонов и голодных призраков. Кто мог стерпеть подобное обращение с любимым человеком, который в прошлой жизни уже умер в мучениях, а теперь снова и снова должен был страдать, терпя несправедливость и обиды?

Какое-то время он и Чу Ваньнин безотрывно смотрели друг на друга. Глаза Мо Жаня начали наливаться кровью. Он ненавидел Чу Ваньнина столько лет, что эта ненависть уже въелась в его костный мозг. Почему этот человек постоянно вставал на его пути и всегда шел против него?!

Когда Мо Жань только вступил в орден, он допустил небольшую оплошность, но Чу Ваньнин чуть не забил его до смерти. Когда Ши Мэй был ранен, Чу Ваньнин, который за всю жизнь принял всего трех учеников, просто стоял и смотрел, как тот умирает. После смерти Ши Мэя, когда Пик Сышэн был разрушен, а Мо Вэйюй стал первым и единственным повелителем мира совершенствования и каждый человек под солнцем склонил голову перед его величием, только Чу Ваньнин противостоял ему, снова и снова вставая на его пути, снова и снова тревожа его совесть. Этот человек стал постоянным напоминанием о том, что независимо от того, насколько могущественным был Наступающий на бессмертных Император, под всем этим величием был скрыт отверженный всеми безумец.

Чу Ваньнин!

Чу Ваньнин…

При жизни и после смерти это всегда он!

Они по-прежнему были одеты в парные алые свадебные одежды, но казалось, что между ними разверзлась непреодолимая пропасть.

В конце концов Чу Ваньнин все-таки отозвал Тяньвэнь и она исчезла в его ладони.

Хозяин Чэнь облегченно вздохнул и преклонил колени перед Ши Мэем, безостановочно кланяясь:

— Такой добрый, великодушный, милостивый господин! Воистину, вы — живой Будда, спасающий нас, простых людей, от горя и бед! У вас золотое сердце! Спасибо, что спасли мою семью, бессмертный господин! Спасибо, спасибо...

Этим всегда все и заканчивалось…

Чу Ваньнин был тем, кто усмирил злого духа, но также и тем, кто по ошибке нанес удар. Он сделал то, что был обязан, но также и то, чего не должен был, и в конце концов кто-то другой стал милосердным спасителем, а он — злодеем.

Так было всегда. Он смирился с этим и уже даже не сожалел.

Случайно ударив своего ученика, Чу Ваньнин, конечно, почувствовал тяжесть на сердце, но из-за собственного косноязычия он просто не мог заставить себя подойти и сказать несколько теплых, ласковых слов. Поэтому, привычно нацепив маску отстраненности, он просто отошел в сторону и встал перед младшей дочерью семьи Чэнь. Когда девочка увидела его перед собой, то невольно в страхе отступила на два шага назад. Из всех членов семьи Чэнь только в сердце этого ребенка осталась доброта, поэтому Чу Ваньнин постарался смягчить тон:

— Твоя мать пострадала от одержимости злым духом. Продолжительность ее жизни сократилась как минимум на двадцать лет. Если эта женщина не раскается и продолжит пестовать в душе злые мысли и намерения, негативная энергия будет изводить ее и она умрет еще раньше. Когда очнется, скажи ей, что нужно сделать мемориальную доску из персикового дерева для госпожи Ло. Чтобы выполнить желание умершей, на ней должен быть четко подтвержден статус Ло Сяньсянь как законной жены Чэнь Бохуаня. Этот факт, который ваша семья скрывала в течение многих лет, должен быть обнародован. — Помолчав, он продолжил: — Кроме того, вся семья Чэнь должна вставать на колени и читать «Молитву за упокой[1]» три раза в день, чтобы помочь душе госпожи Ло обрести мир и очиститься от злых духов, преследующих вашу семью. Это необходимо будет делать непрерывно в течение десяти лет, иначе госпожа Ло вернется, чтобы отомстить.

[1] 送渡咒 sòngdù zhòu «мантра дарения благополучной переправы». Считалось, что все души после смерти отправляются по Желтой реке в Загробное Царство. Поэтому «Мантра о благополучной переправе» сродни нашей «Молитве за упокой».

Голос девочки дрожал:

— Да… спасибо, господин заклинатель…

Чу Ваньнин повернулся к главе Чэню и его сыну и пронзил их взглядом, похожим на покрытый инеем острый кинжал:

— Как только госпожа Чэнь-Яо проснется, вы двое должны рассказать ей все. Пусть она сама примет решение, уйти ей или остаться в вашем доме. Если вы попытаетесь что-нибудь скрыть, я вырву ваши языки!

Эти двое были всего лишь трусливыми слабаками, которые не смели слова сказать против, особенно когда дело приняло такой серьезный оборот. Они оба распростерлись на земле и принялись бить поклоны, снова и снова обещая во всем следовать его инструкциям.

— Касательно аромата пудры «Сто бабочек». Он был создан господином Ло, но вы, бесстыдники, просто присвоили себе этот рецепт. Не хочу более тратить на вас слова, вы знаете, что должны сделать.

Чу Ваньнин раздраженно взмахнул длинными рукавами, собираясь уйти...

— Мы обязательно внесем исправления в название магазина и обнародуем, что этот аромат был придуман господином Ло.

После того, как все было улажено, Чу Ваньнин приказал Мо Жаню отвести госпожу Чэнь-Яо во внутренние покои, чтобы очистить ее тело от яда.

Хотя в сердце Мо Жаня сейчас кипела ненависть, он хорошо помнил, что в юности относился к Учителю с большим почтением и редко ему перечил хоть в чем-то, поэтому сдержался и промолчал. Сжав руку Ши Мэя, он шепнул:

— Займись своей раной, нужно остановить кровотечение. Я вернусь, как только отведу ее внутрь.

В комнате старшего сына семьи Чэнь все еще висел большой красный символ «Двойное счастье». Ужасные события так быстро сменяли друг друга, что в суматохе люди забыли его снять. Сейчас, когда Чэнь Бохуань уже превратился в прах, все это выглядело как ироничная насмешка.

Госпожа Чэнь-Яо была лишь невинной жертвой этого нелепого фарса, замешанного на жадности и алчности. Что она выберет, когда проснется и узнает правду?

Она была обычной женщиной, поэтому отравление отразилось на ней тяжелее, чем на Ши Мэе. Перед тем как заняться извлечением яда из ее крови, Чу Ваньнин дал ей еще одну таблетку, а Мо Жань стоял рядом, держа таз с водой и полотенце. За все время они не произнесли ни слова и даже ни разу не посмотрели друг на друга.

Перед тем как покинуть комнату, Чу Ваньнин скользнул по ней взглядом и зацепился за яркую деталь. Он присмотрелся повнимательнее к стихотворению, висящему на стене. Края бумаги еще не начали желтеть, так что, похоже, стих был написан совсем недавно:

Сердце Чу Ваньнина сжалось. Почерк был очень аккуратным, каждое слово почти идеально выписано в уставном стиле, и сразу бросалась в глаза подпись внизу: Чэнь Бохуань.

Чэнь Бохуань против своей воли вынужден был жениться на дочери семьи Яо. Все, что ему оставалось, — тихо сокрыть горе о любимой в своем сердце. Одинокий и беспомощный, возможно ли, что он провел последние дни своей жизни с кистью в руке, у окна своей комнаты, переписывая эту оду потере и расставанию?

Чу Ваньнин не хотел оставаться в доме семейства Чэнь ни минутой дольше. Не обращая внимания на жгучую боль в плече, он развернулся и вышел.

Чу Ваньнин и Ши Мэй были ранены и не могли сразу вернуться на Пик Сышэн. К тому же Учитель не любил путешествовать на мече, поэтому они решили переночевать в гостинице, а позднее еще раз взглянуть на храм, чтобы убедиться, что там все спокойно. Несмотря на то что призраки и трупы были уничтожены и обращены в прах «Ветром» Чу Ваньнина, это были всего лишь телесные оболочки, а не души. Стоило остаться на день, чтобы убедиться, что никакая нечисть не ускользнула и не начнет снова чинить зло.

Чу Ваньнин молча шел впереди, двое его учеников следовали за ним.

Ши Мэй внезапно вспомнил что-то и спросил:

— А-Жань, эта одежда, которую вы с Учителем носите… что… что-то произошло?

Мо Жань на миг опешил, прежде чем сообразил, что они с Учителем все еще были в парных свадебных одеждах. Он испугался того, что Ши Мэй может подумать что-то не то, и тут же начал снимать ее.

— Это... из иллюзорного мира, только не подумай чего, я… ты все неправильно понял...

Не договорив, он взглянул на Ши Мэя и увидел, что тот тоже одет в алый наряд для свадебного обряда, но немного другого фасона. Хотя тот был изрядно потрепанным и отличался от их парных одежд, все равно это было свадебное платье.

Стоя рядом с Ши Мэем, Мо Жань даже мог представить, что это его руки он держал тогда в иллюзии Призрачной госпожи, с ним кланялся Небу и Земле и делил брачную чашу.

Мгновение — и он уже передумал срывать с себя свадебный наряд. Замерев, он не мог отвести взгляд от Ши Мэя.

Ши Мэй приветливо улыбнулся:

— Что? Ты так и не договорил.

Мо Жань пробормотал:

— Это… неважно.

Чу Ваньнин был в нескольких шагах от них, и нельзя было сказать наверняка, как много он слышал из их разговора. Внезапно он остановился и обернулся.

Небо начало светлеть. После суматошной ночи горизонт осветился первыми лучами багряного восхода. Словно изорванное и кровоточащее сердце, солнце вырвалось из темной бездны, раскрасив серый холст предрассветного неба яркими красками. С каждой секундой строгий профиль Чу Ваньнина, застывшего на границе ночи и великолепного восхода, становился все более четким и контрастным. Его красные, как кровь, одежды, подсвеченные солнечным заревом, создали золотой ореол вокруг него, размыв выражение лица, сделав его совсем нечитаемым.

Внезапно могучая духовная энергия вырвалась наружу, разрывая свадебное платье в клочья.

Лоскуты красного шелка затрепетали и закружились в воздухе, подобно лепесткам увядающих яблонь. В следующий момент внезапно поднявшийся ветер подхватил их и унес прочь.

Под сорванным праздничным нарядом оказались белые одежды. Черные как смоль волосы разметал ветер, алые шелковые лоскуты все еще парили в воздухе. На плече расплылось кровавое пятно…

На белом оно стало еще более ярким и заметным. И эту рану Учитель получил, защищая Мо Жаня.

Прошло какое-то время, прежде чем Чу Ваньнин холодно усмехнулся:

— Мо Вэйюй, что между тобой и мной может быть неправильно понято?

Мо Вэйюй… Всякий раз, когда он был зол и раздражен, Чу Ваньнин использовал по отношению к нему это обезличенно-вежливое обращение без капли душевного тепла.

Мо Жань поперхнулся, застигнутый врасплох. Ему нечего было ответить.

Чу Ваньнин повернулся и пошел прочь.

В этот час вокруг не было ни души. Казалось, он остался совсем один между землей и небом, которые слились так, что и не понять, где начинается одно и заканчивается другое.

Саркастичное выражение его лица тут же исчезло, как только он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Чу Ваньнин стиснул зубы. Страдание и боль отразились на его лице, когда он поднял руку, чтобы коснуться плеча. Когти Призрачной госпожи можно было считать своего рода божественным оружием, не менее мощным и грозным, чем Тяньвэнь. Все его плечо было разорвано, но у него не было времени, чтобы позаботиться об этом во время нападения, да и потом... Сейчас эти раны уже начали гноиться и причиняли сильнейшую боль.

Замерев посреди комнаты, Чу Ваньнин медленно выдохнул и попытался снять верхнюю одежду, но с высохшей кровью ткань намертво прилипла к коже. Он попытался аккуратно оторвать ее от раны, и его тут же накрыло жуткой болью.

Комната Мо Жаня была рядом, а звукоизоляцией эта гостиница похвастаться не могла. Чу Ваньнин не хотел, чтобы ученик узнал о его слабости, поэтому, прикусив губу, одним резким движением оторвал прилипшую к ране ткань.

— М-м-м!

Чу Ваньнин издал сдавленный стон, затем медленно выдохнул и тут же почувствовал вкус крови на губах, которые, видимо, прикусил слишком сильно. Он задыхался, лицо стало совершенно бесцветным, а тело покрылось холодным потом. Все еще дрожа, он из-под опущенных ресниц попытался рассмотреть рану на плече.

Все было не так уж плохо. Вылечить можно…

Держась за стол, чтобы не упасть, он медленно сел. Понемногу, превозмогая боль, при помощи здоровой руки он промыл рану водой и обтер полотенцем, принесенным служителем гостиницы. Не так все и сложно: промыть рану, затем, используя острый нож, обрезать вокруг отмершую загноившуюся плоть, после этого нанести мазь, которую сделала госпожа Ван. И, наконец, медленно, с трудом, кое-как перебинтовать плечо.

Он не привык выказывать слабость перед другими. Каждый раз, терпеливо снося боль, ему самому приходилось справляться с последствиями своих ранений.

Раненое животное ищет укрытие, чтобы спрятаться и зализать свои раны. Иногда ему казалось, что он ничем не отличается от диких зверей и обречен вечно влачить одинокое существование. Он знал, что неприятен большинству людей, поэтому не хотел унижаться и давить на жалость, прося чьей-то помощи. У него было свое собственное, пусть и довольно странное, представление о достоинстве.

Когда он снял одежду, на пол упал парчовый мешочек...

Красный атлас был расшит шелковыми цветами акации. Его пальцы дрожали от боли, когда он медленно открыл его. Внутри лежали две связанные пряди волос.

Его и Мо Жаня...

На мгновение у Чу Ваньнина потемнело в глазах. Ему хотелось поднести мешочек к пламени свечи и сжечь вместе с его нелепым содержимым. Но в конце концов он не смог это сделать.

«Свяжите волосы, чтобы стать мужем и женой. Супружеская любовь никогда не подвергнется сомнению».

Чу Ваньнин почти слышал тихое хихиканье Золотого мальчика и Нефритовой девочки, чувствовал, как трепещет его сердце, и... в глубине души еще сильнее ненавидел и презирал себя за это. Он крепко сжал в руке мягкий мешочек и медленно закрыл глаза.

Чу Ваньнин не мог смириться и принять собственные чувства к Мо Жаню. Если бы можно было просто вырвать свое сердце, вырезать из него гнусные мысли, искромсать их на мелкие куски и выбросить.

Где его порядочность и чистота помыслов?

Разве Мо Вэйюй был тем, о ком он должен был болеть сердцем? Что он за Учитель после этого? Действительно, хуже зверя!

Тук-тук-тук...

Внезапно в дверь постучали. Погруженный в свои моральные терзания Чу Ваньнин испуганно вздрогнул и, широко раскрыв глаза, поспешно спрятал парчовый мешочек в рукав. Его лицо снова приняло обычное раздраженное выражение.

— Кто там?

— Учитель, это я, — снаружи послышался голос Мо Жаня, от которого сердце Чу Ваньнина забилось сильнее. — Можно войти?

Глава 25 - Этот достопочтенный ненавидит его!

Чу Ваньнин долго молчал. Его лицо было мрачным, но слово «убирайся» застряло в горле, и он неохотно произнес:

— Входи.

— Что? Ваша дверь не заперта?

Мо Жань решил, что после целого дня холодной войны пора бы уже помириться, поэтому решительно толкнул дверь и вошел, делая вид, что ничего не случилось. Сидевший за столом Чу Ваньнин холодно взглянул на него из-под приподнятых век.

Если говорить не кривя душой, Мо Жань действительно был слишком привлекателен и одним своим появлением он буквально осветил всю комнату. По-юношески упругая кожа, казалось, сияла внутренним светом, а от природы чуть приподнятые уголки губ изгибались так, будто он всегда чуть-чуть улыбался.

Чу Ваньнин взял себя в руки и, спрятав глаза за длинными ресницами, поднял руку, чтобы погасить тлеющую ароматическую палочку на столе, после чего равнодушно спросил:

— Для чего ты здесь?

— Я пришел… посмотреть, как ваша рана… — Мо Жань слегка кашлянул, затем его взгляд остановился на плече Чу Ваньнина и он ошеломленно замер. — Уже перевязали?

Чу Ваньнин равнодушно хмыкнул. Мо Жань же просто лишился дара речи. Конечно, он был обижен на учителя и злился на него за причиненную Ши Мэю боль, но когда первые сильные эмоции утихли, в нем проснулась совесть и он вспомнил, как и при каких обстоятельствах тот был ранен в плечо.

В том душном гробу Чу Ваньнин крепко сжал его в объятиях и закрыл собой от когтей Призрачной Госпожи. Этот человек не уклонился и не отпустил его, даже когда все его тело дрожало от боли...

Мо Жань определенно ненавидел Чу Ваньнина. Но, помимо отвращения, по какой-то причине всегда были и другие сложные чувства. Он не получил должного образования в молодости и был грубым человеком, которому были чужды высокие понятия и размышления об эмоциях и чувствах. Даже пытаясь учиться и восполнить этот пробел позже, он все еще испытывал сложности при анализе деликатных вопросов, особенно когда дело касалось эмоций и чувств. Например, когда дело доходило до Чу Ваньнина, Мо Жань мог прочесать голову до лысины, размышляя над природой своих эмоций, но так и не способен был точно сказать, какие именно чувства вызывает у него этот человек.

Он мог распознать только простые эмоции: любовь, неприязнь, ненависть, радость, недовольство. Но стоило смешать несколько из них, и у блистательного и могущественного Наступающего на бессмертных Императора так кружилась голова, что казалось, еще немного — и искры из глаз посыпятся.

«Я не понимаю, это не имеет смысла, что это, спасите меня! О, моя голова…»

Поэтому Мо Жань просто не стал больше думать об этом. Он не хотел тратить душевные силы и энергию ни на кого, кроме Ши Мэя.

Про себя Мо Вэйюй уже записал инцидент с ранением любимого человека на счет Чу Ваньнина и тайно планировал, как только у него появится возможность и силы, поквитаться с ним, вернуть ему все в двукратном размере. Но в то же время Мо Жань испытывал чувство вины и после долгой внутренней борьбы неспокойной совести с эгоистичными желаниями все же нашел в себе силы постучаться в дверь Чу Ваньнина. Он просто не хотел быть у него в долгу.

Но его Учитель оказался еще более черствым и грубым упрямцем, чем он думал.

Мо Жань уставился на груду окровавленных бинтов на столе, темно-красную воду в тазу для умывания и небрежно отброшенный в сторону нож, на лезвии которого все еще оставалась часть окровавленной плоти. К горлу подкатила тошнота.

Как этому человеку удалось справиться с подобным в одиночку? Неужели он в самом деле не моргнув глазом смог срезать собственную омертвевшую плоть вокруг загноившейся раны? Голова Мо Жаня закружилась при одной мысли об этом. Да он вообще человек?!

Он не мог не вспомнить, как совсем недавно промывал рану Ши Мэя и тот со слезами на глазах тихо всхлипывал от боли. Несмотря на сильную ненависть к Чу Ваньнину, он не мог не отдать должное его выносливости.

Старейшина Юйхэн был действительно крутой мужик! Ебать, как впечатляет! И правда, охренительно!

Мо Жань постоял немного, прежде чем нарушил молчание. Он дважды слегка кашлянул, поднялся на цыпочки и неловко пробормотал:

— За то, что до этого случилось в доме семьи Чэнь… простите, Учитель.

Чу Ваньнин ничего не ответил. Мо Жань украдкой взглянул на него:

— Тогда я не должен был кричать на вас.

Чу Ваньнин продолжал игнорировать его, натянув на лицо маску холодного безразличия. Как всегда! И хотя его лицо ничего не выражало, но в глубине души он чувствовал себя обиженным, поэтому продолжал хранить молчание.

Не дождавшись ответа, Мо Жань подошел сам. Только вблизи стало понятно, что, пытаясь перевязать рану, Чу Ваньнин только испортил бинты. Марля была накручена вокруг его шеи и плеча, как будто он пытался связать краба. С другой стороны, стоило ли ожидать правильной перевязки от человека, который даже не умел стирать собственную одежду как следует?

Вздохнув, Мо Жань сказал:

— Учитель, не злитесь.

— В каком месте ты увидел, что я злюсь? — огрызнулся Чу Ваньнин.

Прошло некоторое время.

— Учитель, так не перевязывают...

Еще одно хлесткое:

— Хочешь научить меня?

Мо Жань поднял руку, неосознанно желая поправить бинты на плече. Но когда посмотрел на выражение лица Чу Ваньнина, то заколебался, прикидывая, насколько высока вероятность получить за эту вольность хлесткую пощечину. Рука опустилась, но потом снова поднялась. И это повторилось несколько раз. Чу Ваньнин разозлился и бросил на него косой взгляд:

— Ты что делаешь? Хочешь меня ударить или что?

Он действительно хотел ударить его, но не сейчас.

Мо Жань раздраженно ухмыльнулся и вдруг положил руку на плечо Чу Ваньнина. К черту последствия! На его щеках появились озорные ямочки:

— Учитель, я помогу вам заново сделать перевязку.

Сначала Чу Ваньнин хотел отказаться, но теплые пальцы уже были на его плече и во рту вдруг внезапно пересохло. Бледные губы слегка шевельнулись, но он ничего не сказал и просто позволил Мо Жаню делать все, что он хочет.

Слой за слоем Мо Жань снимал перекрученную марлю, пока не показались пять страшных ран от когтей. При одном взгляде на них он содрогнулся. Раны выглядели намного хуже, чем порез на лице Ши Мэя.

Мо Жань некоторое время смотрел на них, а потом, сам не понимая почему, тихо спросил:

— Больно?

Чу Ваньнин молча опустил длинные ресницы и равнодушно ответил:

— Терпимо.

— Я буду нежен, — уверил его Мо Жань.

Чу Ваньнин и сам не понимал почему, но от этих слов мочки его ушей покраснели. Он снова разозлился на себя, решив, что, должно быть, сходит с ума, раз допускает такие абсурдные мысли... Из-за этого выражение его лица стало еще жестче, а настроение — хуже:

— Делай что хочешь, — сухо ответил он.

В тусклом желтом свете потрескивающей свечи Мо Жань увидел, что кое-где даже не нанесена целебная мазь. Просто чудо какое-то, что с такими навыками врачевания Чу Ваньнин сумел дожить до сегодняшнего дня.

— Учитель.

— Хм?

— Что сегодня произошло в доме семьи Чэнь? Почему вы их избили? — спросил он, накладывая мазь.

Чуть помолчав, Чу Ваньнин все же ответил:

— Просто не смог сдержать гнев.

— Что вас так разозлило? — продолжил расспрашивать Мо Жань.

Чу Ваньнин не хотел сейчас пререкаться с учеником, поэтому кратко пересказал Мо Жаню историю Ло Сяньсянь. Когда он закончил свой рассказ, юноша покачал головой:

— Нельзя же вести себя так глупо. Пусть даже тебя это очень взбесило, не нужно было поддаваться эмоциям. На твоем месте я бы просто выдумал что-нибудь, например, симулировал обряд изгнания злого духа, а затем умыл руки и свалил оттуда[1]. Пусть бы они сами разбирались с последствиями. Только посмотри на себя, устроил такой переполох из-за этих конченых людишек, да еще не смог совладать с ситуацией и случайно ранил Ши Мэя…

[1] 拍拍屁股走人 pāipāi pìgu zǒurén «хлопнул по заднице и ушел» — обр. в знач.: уйти, невзирая на свои обязательства; забить на все и просто уйти.

Мо Жань замолк на середине тирады и с опаской посмотрел на Чу Ваньнина. Сосредоточившись на перевязке, он забылся и невольно начал разговаривать с Чу Ваньнином в дерзком и фамильярном тоне, присущем его трицатидвухлетнему «я» из прошлой жизни.

Чу Ваньнин тоже это заметил. Он холодно смотрел на Мо Жаня, и в его глазах отчетливо можно было прочитать до боли знакомое «я забью тебя до смерти».

— Э…

Мо Жань все еще пытался придумать оправдание, когда Чу Ваньнин бесстрастно сказал:

— Ты думаешь, я хотел ударить Ши Минцзина?

Стоило ему упомянуть Ши Мэя, и остатки разума покинули мозг Мо Жаня, а упрямство и своеволие вышли на передовую, так что даже тон его речи стал дерзким и грубым:

— А разве не вы ударили его?

Чу Ваньнин тоже сожалел о том ударе и был подавлен из-за случившегося, но его лицо осталось невозмутимым и бесстрастным, а язык словно онемел.

Чу Ваньнин был упрям, а Мо Жань — влюблен. Столкнувшись, взгляды этих двоих, казалось, высекали искры из воздуха. Атмосфера, которая только что немного разрядилась, была безнадежно испорчена.

В этой совершенно тупиковой ситуации Мо Жань продолжил гнуть свою линию:

— Ши Мэй ведь не сделал ничего плохого. Учитель, вы могли бы хотя бы извиниться за то, что случайно причинили ему боль?

Глаза Чу Ваньнина угрожающе сузились:

— Ты учить меня вздумал?

— Э… нет... Я просто расстроен. Ши Мэй пострадал без вины, но даже не получил извинений от Учителя.

В неровном свете свечи этот красивый юноша закончил перевязывать раны Чу Ваньнина и завязал аккуратный узел. Со стороны сцена все еще выглядела все так же умиротворяюще и нежно, как и мгновение назад, но настроение обоих полностью поменялось. Особенно у Чу Ваньнина, который чувствовал себя так, словно в его груди разбился целый глиняный кувшин с уксусом, так что теперь с каждой секундой кислый вкус ревности становился все сильнее, разливаясь отравой по телу.

«Извиниться? Но как вообще пишется слово «прости»? Кто бы меня научил?»

— Потребуется по меньшей мере полгода, чтобы порез на его лице окончательно зажил. Когда я помогал ему нанести лекарства, он просил меня не винить вас ни в чем. Учитель, он и правда вас не обвиняет, но вы действительно думаете, что правы?

Говорить такое сейчас было все равно что подлить масла в разгорающийся огонь.

Чу Ваньнин попытался сдержаться, но не смог и в итоге тихо прорычал:

— Убирайся.

— …

А потом, уже совсем не сдерживаясь, рявкнул:

— Вон!

Мо Жаня вышвырнули как собачонку, и захлопнувшаяся у него перед носом дверь чуть не придавила ему пальцы. Шерсть Мо Жаня встала дыбом. Нет, вы только посмотрите на это! В чем проблема этого человека? Разве сложно просто извиниться! Он что, утратит лицо, если скажет «прости»? Даже этот достопочтенный Наступающий на бессмертных Император знает, что должен извиниться, когда виноват. А этот почитаемый Бессмертный Бэйдоу вдруг заводится с полуслова и взрывается, словно бочка с порохом, давая волю своему на редкость вспыльчивому и поганому характеру!

Неудивительно, что, несмотря на красоту его лица, никто не хочет быть с таким, как он! Если ты такой бесчувственный сухарь, то заслужил быть одиноким всю жизнь!

Поскольку Чу Ваньнин отверг его заботу и захлопнул дверь прямо у него перед носом, великий и могучий император мира заклинателей Тасянь-Цзюнь, очевидно, не будет сидеть под его дверью и скулить, словно какая-то дворняга. Конечно, иногда он бывал излишне настойчив и цеплялся, как липкая конфета, которую невозможно отодрать, но тем, за кого он хватался, был Ши Мэй, а не Учитель.

Так что он просто тут же развернулся и ушел, решив составить компанию Ши Мэю.

— Уже вернулся? — когда Мо Жань вошел, красавец Ши Мэй уже отдыхал. Он сел на кровати, и прекрасные длинные черные волосы окутали его тело, будто черное шелковое покрывало. — Как там Учитель?

— Весьма неплохо, и его выдающийся характер также ничуть не изменился.

Ши Мэй: — …

Мо Жань придвинул стул ближе к Ши Мэю и, положив руки на спинку, оседлал его. С ленивой улыбкой на губах какое-то время он любовался Ши Мэем и его длинными и мягкими распущенными волосами.

— Может быть, я должен пойти и проведать его… — сказал Ши Мэй.

— Не делай этого! — Мо Жань закатил глаза. — У него очередной приступ гнева.

— Ты снова его разозлил?

— Разве ему нужен кто-то для этого? Он может злиться сам по себе и без причины. Этот человек, наверное, сделан из дерева, раз загорается от малейшей искры.

Ши Мэй покачал головой, разрываясь между смехом и печалью.

— Отдыхай, — сказал Мо Жань. — Я спущусь на кухню, чтобы приготовить тебе что-нибудь.

— Зачем суетишься? Ты ведь не спал всю ночь, так почему не хочешь прилечь?

— Ха-ха, я полон сил, и сна ни в одном глазу. Но если ты не хочешь, чтобы я уходил, я могу посидеть с тобой, пока ты не заснешь.

Ши Мэй поспешно отмахнулся и мягко сказал:

— Не надо. Я не смогу спать, пока ты здесь и смотришь на меня. Ты тоже должен отдохнуть. Не изводи себя.

Эти слова охладили Мо Жаня, и уголки его улыбающегося рта чуть опустились.

Ши Мэй всегда был добр к нему, но при этом, казалось, сохранял некоторую едва различимую, но ощутимую дистанцию. Он был прямо перед ним, но так же неуловим и недостижим, как отражение луны в зеркале или цветка в воде.

— Ладно, — Мо Жань заставил себя улыбнуться, изо всех сил стараясь выглядеть так, как будто все было в порядке. У него была лучезарная улыбка, благодаря которой он, когда не интриговал и не безобразничал, выглядел очень милым и на редкость очаровательным дурачком. — Позови, если что-нибудь понадобится, я буду в комнате рядом или внизу.

— Да.

Мо Жань поднял руку, желая прикоснуться к волосам Ши Мэя, но сумел сдержаться и вернул ее назад, вместо этого смущенно почесав затылок.

— Тогда я пошел.

Выйдя из комнаты, Мо Жань не удержался и чихнул, после чего неловко шмыгнул носом.

Город Цайде специализировался на производстве ароматических смесей. Благовония всех видов здесь были довольно дешевыми, так что гостиница не скупилась на них. В каждой комнате горело по длинной ароматной палочке, состоящей из трех частей: первая была для защиты от злых духов, вторая — для удаления влаги, а третья — чтобы в комнатах приятно пахло.

От запаха благовоний Мо Жань сразу почувствовал себя неуютно, но Ши Мэю нравился запах сжигаемых благовоний, поэтому он стойко терпел.

Спустившись вниз, Мо Жань с важным видом подошел к трактирщику и, улыбнувшись, сунул ему в руку серебряный слиток. Прищурившись, он с улыбкой сказал ему:

— Хозяин, окажите мне услугу.

Оценив серебряный слиток, трактирщик расплылся в еще более учтивой улыбке:

— Что желает господин бессмертный?

— Я вижу, что здесь завтракает не так уж много людей. Могу ли я одолжить вашу кухню для приготовления еды? Пожалуйста, не обслуживайте пока других постояльцев.

Сколько медяков стоит завтрак? Даже продавая завтраки полмесяца, серебряного слитка не заработаешь. Трактирщик охотно согласился и, щурясь, повел самодовольно улыбающегося Мо Жаня на кухню.

— Господин бессмертный будет готовить сам? Наш повар — мастер своего дела, почему бы не поручить это ему?

— Не нужно, — Мо Жань усмехнулся. — Слышали о Тереме Цзуйюй[2] в Сянтане?

[2] 醉玉楼 zuìyù lóu цзуйюй лоу «хмельной яшмовый терем»; 玉楼 yùlóu «яшмовый терем» — место сбора небожителей, рай блаженных.

— Ах... этот знаменитый дом развлечений, который сгорел больше года назад?

— Да.

Трактирщик выглянул наружу, чтобы убедиться, что его жена занята работой и не подслушивает, прежде чем украдкой усмехнуться:

— Это был самый известный музыкальный театр на реке Сян. В нем выступала прославленная дива, чья слава прогремела на весь мир. Жаль, что он находился так далеко, иначе я бы обязательно нашел время послушать ее исполнение.

Мо Жань рассмеялся:

— Спасибо за комплимент от ее имени.

— От ее имени? — озадаченно переспросил трактирщик. — Неужели вы с ней знакомы?

— Больше, чем просто знаком.

— Ого!.. глядя на вас, и не подумаешь, а? Выходит, вы, совершенствующиеся, тоже можете… э… выступать… хм…

— А кроме известной певицы, вы знаете что-нибудь еще об этом заведении?

— Хм… я слышал, что еда там была также великолепна.

Губы Мо Жаня изогнулись в веселой улыбке, когда он со знанием дела взял в руки кухонный нож:

— Прежде чем встать на путь совершенствования духа, я много лет работал помощником на кухне этого заведения. Как думаете, кто лучше готовит: ваш шеф-повар или я?

Трактирщик был еще более поражен, спотыкаясь на каждом слове:

— Господин бессмертный… в самом деле... в самом деле…

Не в силах подобрать слова, он продолжал бормотать «в самом деле».

Искоса взглянув на него, Мо Жань самодовольно улыбнулся и с ленцой сказал:

— Хорошо, идите уже. Этот достопочтенный шеф-повар приступит к работе.

Трактирщик понятия не имел, что сейчас разговаривает с бывшим повелителем тьмы, и, отбросив стыд, взмолился:

— Я давно слышал о деликатесах из Терема Цзуйюй — может быть, когда добрый господин закончит, этот скромный трактирщик сможет попробовать?

Он подумал, что это небольшая просьба, поэтому Мо Жань определенно согласится. Кто знал, что молодой господин прищурит глаза и зло хмыкнет:

— Попробовать?

— Да!

— Размечтался! — надменно хмыкнув, Мо Жань выбрал редьку и, нарезая ее, пробормотал себе под нос. — Думаешь, что этот достопочтенный будет готовить для кого угодно? Это только для Ши Мэя! Если бы не он, этот достопочтенный даже не зашел бы на кухню…

Получив от ворот поворот, трактирщик какое-то время неловко мялся рядом, потирая руки и неловко улыбаясь, прежде чем тихо ускользнуть.

Уходя, он также мысленно пробурчал:

«Что не так с «этим достопочтенным»? Мальчик так молод, что, вероятно, у него еще даже не сформировалось духовное ядро, но послушайте, что за бред он бормочет: «шимэй то да шимэй се»... Очевидно же, что в их компании точно нет ни одной девушки[3]!»

[3] От переводчика: Ши Мэй звучит как традиционное обращение юноши к девушке из той же духовной школы.

Трактирщик закатил глаза. Должно быть, парень сошел с ума, причем прям конкретно.

Мо Жань возился на кухне целых четыре часа и закончил только к полудню. Он побежал наверх, чтобы разбудить Ши Мэя. Его шаги замедлились, когда он проходил мимо комнаты Чу Ваньнина.

Должен ли он позвать и его?..

Вспомнив о скверном характере Чу Ваньнина, Мо Жань нахмурился. Нет, он приготовил совсем немного и так расстарался совсем не для него!

Глава 26 - Когда этот достопочтенный впервые увидел Вас

Солнце поднималось все выше. Все больше и больше людей приходило в гостиницу поесть. Мо Жань обнаружил, что внизу шумно, поэтому приказал слуге принести в комнату приготовленную им еду.

В конце концов он все-таки пригласил и Чу Ваньнина, рассудив, что Учитель пользуется уважением в этом мире, а он больше не Наступающий на бессмертных Император, поэтому должен играть по правилам.

На квадратном столе из бука стояли три миски с дымящейся лапшой в бульоне. Он сам сделал эту гладкую и упругую лапшу, которая была намного лучше той, что можно купить на улице. Сверху были положены толстые ломтики говядины, слегка обжаренная гузенка, свежие и нежные побеги гороха, сочная листовая капуста и золотистая яичная нить[1]. Все эти красочные ингредиенты искусно сочетались и были красиво уложены.

[1]金黄的蛋丝 jīnhuáng de dàn sī «золото-желтая яичная шелковинка» — яичница, порезанная на тонкие полоски.

Но самым примечательным в этой лапше была не зелень, не сочные куски мяса и даже не обилие ингредиентов, а молочно-белый бульон, покрытый слоем кунжутного масла с острым красным перцем, который кипел на слабом огне в течение четырех часов. Мо Жань сам измельчил обжигающие специи в каменной мельнице и варил их с бульоном для полного насыщенного вкуса и дразнящего аромата.

Помня о любви Ши Мэя к острой пище, он использовал большое количество специй и красного масла с сычуаньским перцем. Он наблюдал за тем, как Ши Минцзин наслаждается приготовленной им пищей, и уголки его губ поднимались все выше. Какое-то время украдкой поглядывая на Ши Мэя, в конце концов он не удержался от вопроса:

— Вкусно?

— Очень вкусно! — ответил Ши Мэй.

Чу Ваньнин ничего не сказал. Он сидел с таким мрачным лицом, как будто небеса задолжали ему горы золота и серебра.

Мо Жань был очень доволен собой:

— Тогда просто дай мне знать, когда захочешь поесть эту лапшу снова, и я сделаю ее для тебя.

Глаза Ши Мэя были влажными от жара пряности. Когда он поднял взгляд и нежно улыбнулся Мо Жаню, если бы не похожий на ледяную статую Чу Ваньнин, сидящий рядом и вымораживающий половину комнаты одним своим присутствием, столкнувшись с такой красотой, Мо Жань, возможно, так и не смог бы определиться: есть ему лапшу в своей миске или все же взяться за Ши Мэя.

Ши Мэй почти не ел гузенку и горох, но говядина и капуста быстро исчезли из его пиалы.

Мо Жань, который спокойно наблюдал за ним со стороны, протянул палочки и переложил ростки гороха и гузенку в свою пиалу, а несколько кусков говядины из своей миски — в пиалу Ши Мэя.

Когда ученики Пика Сышэн ели вместе в Зале Мэнпо, они часто обмениваясь блюдами друг с другом, так что Ши Мэй не увидел в этом ничего странного и с улыбкой спросил у него:

— А-Жань, ты не любишь говядину?

— Эм, мне нравятся побеги гороха.

Он начал усиленно жевать, но кончики его ушей слегка покраснели.

С каменным выражением на лице Чу Ваньнин собрал все побеги гороха из своей тарелки и бросил их в пиалу Мо Жаня.

— А я как раз не люблю пророщенный горох.

Затем он переложил всю свою говядину в миску Ши Мэя.

— И говядину я тоже не люблю.

Нахмурив брови, он уставился на остатки еды в своей тарелке и раздраженно поджал губы.

Ши Мэй осторожно спросил:

— Учитель… вам не по вкусу еда?

Чу Ваньнин не ответил, только, опустив голову, молча откусил кусочек капусты. Хватило маленького кусочка, чтобы его лицо мгновенно скривилось и он с громким стуком положил палочки на стол.

— Мо Вэйюй, ты, когда бульон готовил, опрокинул туда кувшин острого соуса?

Мо Жань никак не ожидал, что завтрак, над которым он так усердно трудился, получит такую резкую критику. Совершенно сбитый с толку, он ошеломленно моргнул и поднял взгляд на Чу Ваньнина, все еще не в силах поверить собственным ушам. Лапша так и повисла в уголке его рта. Он еще несколько раз невинно похлопал ресницами, прежде чем с хлюпающим звуком заглотил длинную лапшу целиком и спросил:

— Что?

На этот раз Чу Ваньнин был еще менее вежлив и уважителен к его чувствам:

— Эта еда сделана для людей? Она съедобна? Это вообще можно есть людям?

Мо Жань моргнул еще несколько раз, прежде чем понял, что этот придурок Чу Ваньнин специально злит его, и возмутился:

— Почему это ее нельзя есть людям?

Брови Чу Ваньнина сошлись над переносицей:

— Да она же колом в горле встает.

Мо Жань задохнулся от негодования. Как бы то ни было, пусть и тайно, но искусству приготовления пищи он обучался у лучших поваров «Хмельного Яшмового Терема».

— Учитель, вы… слишком привередливы в еде.

— Учитель, вы же не ели целый день, — поспешил вмешаться Ши Мэй. — Даже если вам это не по вкусу, все равно съешьте хотя бы немного!

Поднявшись с места, Чу Ваньнин холодно сказал:

— Я не ем острую пищу, — после чего развернулся и ушел.

Двое за столом погрузились в неловкое молчание. Ши Мэй удивленно переспросил:

— Учитель не ест острую пищу? Почему я этого не знал?.. А-Жань, ты тоже не знал?

— Я…

Мо Жань некоторое время тупо смотрел на лапшу, которую Чу Ваньнин оставил практически нетронутой, а затем кивнул:

— Да, я этого не знал.

Но это была ложь. Мо Жань знал, что Чу Ваньнин не может есть острую пищу. Просто он забыл. А ведь он был связан с этим человеком большую часть своей прошлой жизни и, конечно, точно знал, что он любит есть, а что терпеть не может.

Но он не заботился о нем, поэтому просто выбросил это из памяти.

Чу Ваньнин вернулся в свою комнату и лег, не снимая одежды. Не в силах уснуть, просто лежал, широко открыв глаза, лицом к стене. Он потерял слишком много крови и духовной энергии, а учитывая, что со вчерашнего дня он ничего толком не ел и его желудок был давно пуст, самочувствие Чу Ваньнина было самым что ни на есть отвратительным.

Этот мужчина вообще не знал, как о себе позаботиться. Когда он был в плохом настроении, то ничего не ел, словно гнев мог наполнить его желудок и прокормить его. Он и сам не мог понять из-за чего сейчас злится. Точнее, не хотел понимать.

Но в тишине перед его взглядом возникло одно конкретное лицо: уголки губ мягко изогнулись в ослепительной улыбке, рассеянный свет мерцает в паре ясных черных глаз с легким фиолетовым оттенком. Такой теплый и уютный, с завораживающей легкой ленцой. Чу Ваньнин вцепился в одеяло так, что суставы на пальцах побелели. Он не хотел погружаться в фантазии, поэтому зажмурился в попытке убежать от этого беззаботно улыбающегося лица.

Но стоило ему закрыть глаза, и воспоминания нахлынули и захлестнули его, словно прилив…

В первый раз он увидел Мо Жаня около Пагоды Тунтянь[2] на Пике Сышэн.

[2]通天 tōngtiān тунтянь «достигнуть небес».

В тот день все двадцать старейшин ордена собрались вместе под нещадно палящим солнцем и тихо переговаривались между собой. Старейшина Юйхэн, естественно, стоял отдельно. Он был не настолько глуп, чтобы жариться на солнце с остальными. Вместо этого он в одиночестве спрятался под цветущим деревом и увлеченно проверял гибкость своего нового изобретения — втягивающегося когтя из черного металла, который можно было надеть на палец руки.

Конечно, сам он не нуждался в таких вещах и хотел выковать эти закаленные железные когти для не отличающихся большим духовным потенциалом учеников нижнего уровня Пика Сышэн.

Нижнее Царство мира совершенствования граничило с Призрачным Царством, поэтому эти земли часто подвергались нападениям злых духов. Нередко ученики получали серьезные травмы или даже лишались жизни. Чу Ваньнин, не распространяясь об этом, давно работал над защитным оружием для простых людей, которое было бы достаточно мобильным, удобным и легким в освоении.

Между тем собравшиеся вместе старейшины скрашивали ожидание болтовней.

— Вы слышали? Этот давно потерянный племянник главы ордена — единственный, кто выжил после пожара в том доме развлечений. Если бы глава опоздал хоть на миг, его племянник превратился бы в горстку пепла. Этот ребенок и правда очень удачлив.

— Должно быть, его защищал дух его покойного отца. Это так ужасно — остаться сиротой и уже в столь раннем возрасте пережить столько трудностей и лишений, эх…

— Ребенка ведь зовут Мо Жань? Ему пятнадцать, верно? Значит, пришло его время получить официальное имя. Или у него оно уже есть?

— Старейшина Сюаньцзи, этот ребенок вырос в доме развлечений — ему повезло, что у него вообще есть имя, не говоря уже об официальном.

— Я слышал, что глава ордена уже подбирает варианты второго имени. Осталось только определиться. Интересно, на каком он в итоге остановится.

— Уважаемый глава, конечно, очень заботится о своем племяннике.

— Скажешь тоже! Не только глава, но и госпожа всем сердцем обожает его. Хе-хе, вероятно, единственный человек во всем Пике Сышэн, который ему не рад — это наш собственный Любимец Небес.

— Старейшина Таньлан[3]! Следите за словами!

[3]贪狼 Tānláng Таньлан (звучание: Танлан) - «жадный волк», алчный человек, злодей; «жадный волк» - название звезды Дубхе: альфы Большой Медведицы.

— Ха-ха, конечно, я просто оговорился! Наш Любимец Небес настолько талантлив, что его самодовольство плещет через край. Не уважая старших, он праздно слоняется весь день, прожигая жизнь на глупости, и, рожденный в богатстве и почете, действительно не знает, что такое дисциплина и самоконтроль.

— Старейшина Таньлан, похоже, вы сегодня перебрали с выпивкой…

Человек рядом с ним многозначительно указал подбородком на стоявшего в отдалении Чу Ваньнина. Смысл этого жеста был очевиден. Любимец Небес Сюэ Мэн был личным учеником Чу Ваньнина. Разве сказать, что Сюэ Мэну не хватало дисциплины, не было косвенным оскорблением Чу Ваньнина как его учителя?

Обладая талантами и внешностью небожителя, старейшина Юйхэн обычно выглядел отстраненным и далеким от дел суетного мира, но все знали о его скверном характере. Если кто-то по неосторожности задевал его за живое, тому можно было сразу переодеваться в чистое и ждать, пока его забьют до смерти.

Чу Ваньнин слышал каждое сказанное ими слово, но ему было лень реагировать на пустую болтовню других старейшин. Мнение людей о нем было куда менее интересно, чем насечки, нанесенные им на коготь.

Коготь был не так уж плох, однако ему все еще не хватало прочности. Если попадется особенно толстокожий демон, вряд ли даже при помощи такого когтя удастся пробить его шкуру с первого удара. Когда он вернется к себе, для улучшения стоит попробовать добавить немного порошка из драконьей кости.

Заметив, что Чу Ваньнин не реагирует, другие старейшины немного расслабились и вернулись к своей болтовне.

— Неужели глава ордена собрал всех нас сегодня, чтобы выбрать учителя для молодого господина Мо?

— Странно, а почему глава сам не возьмется за его обучение?

— Можно предположить, что врожденный потенциал этого юного племянника несовместим с методом воспитания главы[4], — пробормотал кто-то. — Но даже если и так, не слишком ли это — собрать всех старейшин, чтобы молодой господин мог выбирать?

[4]心法 xīnfǎ синьфа — профессиональный секрет; тонкость (передаваемая учителем ученикам).

Старейшина Луцунь тихо вздохнул и, откинул за спину свои прекрасные блестящие длинные волосы, удрученно посетовал:

— Сейчас ваш покорный слуга чувствует себя вилком самой дешевой капусты, выложенной на стол в ожидании, пока юный хозяин Мо придет и сделает выбор.

Все собравшиеся сочли за лучшее промолчать.

Все-таки этот женоподобный старейшина мог бы и придержать свой язык, не высказывая вот так в лоб эту нелицеприятную правду?

Они ждали довольно долго, пока глава вместе со следовавшим за ним по пятам юношей поднялся по трем тысячам ступеней, чтобы оказаться перед пагодой Тунтянь.

Чу Ваньнин удостоил их лишь мимолетным взглядом и снова отвернулся, чтобы продолжить изучать свой коготь.

Стоит упомянуть, что само принятие учителем ученика на Пике Сышэн довольно сильно отличалось от принятого во всех прочих духовных школах. В мире совершенствования была устоявшаяся традиция, когда учитель сам подбирал себе того, кто подойдет ему лучше всего. Сделав выбор, он возлагал руку на голову нового ученика и говорил: «молодой человек, я вижу в тебе хороший духовный потенциал, поэтому отныне ты будешь моим учеником». В такой ситуации ученик не имел ни единого шанса отказаться.

Бывало и такое, что наставник в ордене мог просто презрительно махнуть рукавом с холодной насмешкой заявить: «молодой человек, у тебя слишком высокий лоб, слишком тусклые глаза, череп слишком сильно выпирает, с такой внешностью ты не можешь стать моим учеником. У нас разные судьбы, я не приму тебя в ученики». И ученика не было не единого шанса проявить себя, прежде чем учитель вскакивал на меч и уносился в небесную даль быстрее убегающей собаки.

На Пике Сышэн было все по-другому: учитель и ученик выбирали друг друга.

Что это значит?

На Пике Сышэн было двадцать старейшин. Когда новый ученик вступал в орден, он сначала проводил некоторое время, живя и работая над собой рядом с ними. Сравнив старейшин и взвесив свои возможности, он мог передать письмо о намерениях тому наставнику, которого считал подходящим, тем самым выражая свое желание искать ученичества.

Если старейшина принимал его, то все складывалось идеально.

Если старейшина отказывал, ученик мог продолжать настаивать до тех пор, пока не сдастся наставник либо пока не отступится сам ученик.

На первый взгляд старейшина Чу Ваньнин был исключительно талантлив и красив, поэтому можно было ожидать, что в любое время дня и ночи его двор до краев будет заполнен учениками, неустанно засыпающими его приглашениями стать их наставником. Но в реальности все было совсем иначе.

Насколько прекрасной была внешность Чу Ваньнина, настолько ужасным был его характер. Ходили слухи, что когда старейшина Юйхэн был зол, то хлестал учениц плетью так же безжалостно, как если бы они были учениками, а парней так и вовсе за малейшую провинность мог сбросить в пруд с ледяной водой. Немногие люди были достаточно смелы, чтобы искать такого рода ученичества. Поэтому перед воротами резиденции старейшины Юйхэна всегда было тихо и безлюдно.

Кроме Любимца Небес Сюэ Мэна и Ши Мэя, который был близким другом молодого наследника Сюэ, Чу Ваньнин никогда не принимал других учеников.

Все ученики предпочитали уважительно величать его старейшиной вместо того, чтобы назвать учителем.

С нечитаемым выражением на лице Чу Ваньнин делал вид, что все это его это нисколько не беспокоит. Опустив голову, он продолжил возиться со своим модифицированным холодным оружием. Все, что он проектировал, от спрятанного в рукаве метателя отравленных стрел до аварийных свистков, предназначалось для защиты чужих жизней. Чем быстрее он закончит сборку, тем больше людей избежит страданий и смерти.

Поэтому он никак не ожидал, что Мо Жань без колебаний выберет именно его.

Нахмурив брови, он поглаживал шип на когте, размышляя о том, как его улучшить, и не обращая никакого внимания на то, о чем говорили глава ордена и другие старейшины. Поэтому он далеко не сразу заметил, что гудящая от разговоров толпа вдруг подозрительно затихла.

В конце концов он отвел взгляд от когтя и с некоторым нетерпением и непониманием на лице поднял глаза.

И увидел лицо.

Ослепляющее почти так же сильно, как лучи полуденного солнца.

Красивый юноша, запрокинув голову, смотрел на него снизу вверх. Уголки его губ изогнулись в легкой ленивой улыбке, а на щеках виднелись очаровательные ямочки. От него веяло дымом незатейливого быта простых людей и простодушной наивностью. Пара наполненных жарким любопытством черно-фиолетовых глаз не мигая смотрела на него.

Этот юноша был новичком и не знал правил, поэтому стоял так близко, что это было почти грубо и неприлично.

Когда этот юноша так внезапно появился прямо перед ним, Чу Ваньнин вздрогнул. Словно обжегшись, он рефлекторно отступил назад, и его затылок с глухим стуком ударился о ствол дерева.

Юноша широко улыбнулся и сказал:

— Господин бессмертный, господин бессмертный, я так долго наблюдаю за вами, почему вы меня не замечаете?

Автору есть что сказать:

С каждым днем я все сильнее чувствую, что Корм для Рыбок Вэйюй похож на глупого хаски с одной извилиной, и то кривой, его же Учитель напоминает сдержанного и неприступного белоснежного самоеда с очень нежным сердцем.

Ах, мне вдруг захотелось изменить название на «Хаски и его Учитель Самоед».

Глава 27 - Этот достопочтенный сделает миску лапши для тебя

У Чу Ваньнина закружилась голова.

Он винил лишь себя в том, что так увлекся, что забыл, где находится, и даже не заметил, как кто-то подобрался так близко.

Однако что происходит? Откуда взялся этот ребенок? Ах, подождите, возможно, это тот самый Мо… Как же его имя? Мо Шао? Мо Чжу? Мо… Юй?[1]

[1] 墨 «мо» — чернила/тушь; сажа; грязь; черный, мрачный, порочный;

墨烧 «мо шао» — жарить грязь/порок/чернила, «шао» — сжигать/жарить;

墨煮 «мо чжу» — варить чернила, вываривать грязь, «чжу» — варить/кипятить;

墨鱼 «мо юй» — каракатица или черная рыба.

Чу Ваньнин привычно изобразил на лице выражение «не приближайся ко мне, чужак». Он быстро скрыл смятение и панику в глазах за длинными ресницами и напустил на себя обычную высокомерную отчужденность.

— Ты…

Он уже собирался открыть рот и отчитать не знающего приличий ребенка, как его вдруг схватили за руку.

Чу Ваньнин был ошеломлен.

За всю его жизнь никто и никогда не осмеливался так небрежно хватать его за запястье. Потемнев лицом, он застыл на месте, не зная, как на такое реагировать.

Вырвать руку, дать пощечину? Оставалось только еще крикнуть: «Наглец», — чтобы сходство с оскорбленной девицей стало полным.

Вырвать руку, но пощечину не давать? Не будет ли это слишком слабой реакцией на такое бесцеремонное поведение?

Пока Чу Ваньнин замер в нерешительности, юноша широко улыбнулся ему:

— Что у вас на руке? Эта вещь такая красивая. Вы научите меня, как сделать такую же? Все остальные старейшины уже представились, только вы еще ничего не сказали. Чего именно вы старейшина? Ох, вы же ударились головой о дерево, с вами все в порядке?

Получив столько вопросов подряд, голова Чу Ваньнина, которая до этого не болела, запульсировала так, будто вот-вот взорвется...

Сбитый с толку, Чу Ваньнин сам не заметил, как слабое золотое свечение начало собираться в руке. Увидев, что Тяньвэнь вот-вот появится, остальные старейшины с ужасом уставились на него… Неужели Чу Ваньнин сошел с ума? Он собирается отхлестать плетью племянника главы?

Однако, прежде чем ивовая плеть явила себя, Мо Жань схватил и вторую руку Чу Ваньнина.

Теперь обе его руки оказались захвачены этим юношей, который с улыбкой смотрел снизу вверх прямо в его ошеломленное лицо, даже не подозревая, в какой опасности находится.

— Меня зовут Мо Жань[2]. Я никого здесь не знаю, но как только я увидел ваше лицо, сразу понял, что вы мне нравитесь больше всех. Давайте я поклонюсь вам как учителю?

[2] 墨燃 Mò Rán Мо Жань «сжигать грязь/порок/тушь» или «темный/черный пепел» , где «мо» — тушь; сажа; грязь; темный, черный, мрачный, порочный, а «жань» — жечь, поджигать, пепел.

Никто не ожидал такого поворота событий. Все невольные зрители были в шоке, а некоторые старейшины выглядели так, словно превратились в ледяные статуи, которые потом еще и растрескались.

Старейшина Сюаньцзи: — А?

Старейшина Поцзюнь: — Ух ты!

Старейшина Циша: — Э?

Старейшина Цзелюй: — Эм…

Старейшина Таньлан:

— Ха-ха, а это забавно!

Старейшина Луцунь кокетливо накрутил прядь волос на палец и захлопал своими похожими на лепестки персика прекрасными глазами:

— Ах, этот маленький господин так отважен! Он и правда герой, раз осмелился прикоснуться к заднице старейшины Юйхэна.

— Ох, я вас умоляю, не могли бы вы не говорить такие пошлости? — презрительно одернул его старейшина Циша.

Луцунь красиво закатил глаза и протянул:

— Хм, тогда я выражусь в более изысканной манере: этот маленький господин выглядит таким отважным, что даже старейшина Юйхэн позволил ему коснуться своих ягодиц[3].

[3] От переводчика: никто Юйхэна за ягодицы, конечно, не хватал, просто Луцунь так пошло обыгрывает значение выражения «ухватиться за бедро», что означает искать покровительства кого-то стоящего несоизмеримо выше.

Циша: — … «Просто убейте его, и покончим с этим».

Из всех старейшин самым популярным был похожий на теплую яшму, добрый и нежный старейшина Сюаньцзи. Его метод совершенствования был прост в освоении, сам он был великодушен и честен, поэтому большинство учеников Пика Сышэн предпочитали учиться у него.

Чу Ваньнин был уверен, что Мо Жань не станет исключением. Даже если этот ребенок не выберет Сюаньцзи, то определенно пойдет за жизнерадостным и веселым Поцзюнем. В любом случае, кого бы он ни выбрал, это наверняка будет не Чу Ваньнин.

Однако всего в нескольких сантиметрах от него стоял Мо Жань, и его открытое лицо излучало не знакомые ему раньше симпатию и нежность. Чу Ваньнин чувствовал себя так, будто на этом сборище его определили на роль шута. Непонятно почему, он вдруг растерялся и засуетился, совершенно не в силах понять, что ему теперь делать.

Чу Ваньнин знал, как обращаться с людьми, выказывающими ему уважение, страх и отвращение. Но что делать с этим обожанием? Для него это было слишком сложно.

Поэтому без долгих раздумий он сразу же отверг Мо Жаня.

Ошеломленный Мо Жань застыл на месте. Под длинными ресницами скрывались глаза, в которых отразилось подавленное одиночество и нежелание смириться с таким решением. Он долго думал, опустив голову, потом поднял взгляд и вдруг тихо, но упрямо не желая считаться ни с какими доводами, повторил:

— Все равно это будешь ты.

Чу Ваньнин: — …

С удивлением наблюдавший со стороны за происходящим глава не смог удержаться от того, чтобы со смехом не спросить:

— А-Жань, ты хотя бы знаешь, кто он?

— Откуда мне знать, он мне так и не сказал.

— Ха-ха, если ты даже не знаешь, кто он, тогда почему так хочешь учиться у него?

Мо Жань, не выпуская рук Чу Ваньнина, повернулся и ответил с улыбкой:

— Потому что он выглядит самым приятным[4] и нежным, конечно!

[4] 好说话 hǎoshuō huà — доброжелательный, сговорчивый; используется для описания человека приятного и легкого в общении, готового протянуть руку помощи нуждающемуся; 温柔 wēnróu ласковый, нежный, мягкий.

Чу Ваньнин резко открыл глаза, пытаясь справиться с приступом головокружения.

Это что за дьявольское наваждение?!

Он так и не смог понять, куда смотрели глаза Мо Жаня, когда он назвал его «нежным». Впрочем, после того случая каждый на Пике Сышэн, услышав об этом инциденте, обеспокоенно провожал взглядом молодого господина Мо, думая про себя: «какой глупый ребенок».

Чу Ваньнин поднял руку и прижал ее к пульсирующему виску. Плечо болело, мысли путались, желудок был пуст, голова кружилась. Похоже, уснуть ему не удастся.

В оцепенении он еще какое-то время лежал на кровати, прежде чем сесть. Когда ему удалось собраться с силами, чтобы зажечь палочку благовоний для медитации, раздался стук в дверь.

Снаружи снова был Мо Жань.

Чу Ваньнин: — …

Он предпочел игнорировать его и не сказал: «войди» или «убирайся», — но на этот раз дверь открылась сама.

Чу Ваньнин мрачно поднял голову. Уже зажженная лучина между его пальцами замерла в воздухе, так и не коснувшись благовония, и через некоторое время погасла сама по себе.

— Убирайся, — наконец сказал Чу Ваньнин.

Мо Жань нагло ввалился в комнату. В руках он держал миску с только что приготовленной, еще дымящейся лапшой.

На этот раз все было без изысков. Простая лапша в чистом белом бульоне, посыпанная мелко нарезанным луком и кунжутом, несколько свиных ребрышек сверху, зеленые овощи и яйцо-пашот, слегка поджаренное по краям.

Чу Ваньнин умирал с голоду, но его лицо оставалось бесстрастным. Он посмотрел на лапшу, потом на Мо Жаня и, не говоря ни слова, отвернулся.

Мо Жань поставил миску на стол и тихо сказал:

— Я попросил повара гостиницы приготовить эту лапшу.

Чу Ваньнин опустил ресницы. Конечно же, Мо Жань не стал бы сам ее готовить.

— Попробуйте съесть немного. Эта еда не острая, в ней нет пророщенных ростков и говядины.

Затем он просто вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Его все еще мучили угрызения совести из-за полученной Чу Ваньнином травмы. Однако это было все, что он мог сделать для него сейчас.

В комнате погруженный в свои мысли Чу Ваньнин сидел, прислонившись к подоконнику. Скрестив руки на груди, он издали смотрел на миску с лапшой и ребрышками, пока от лапши не перестал идти пар и она совсем не остыла.

Только после этого он наконец сел за стол, взял палочки и начал медленно есть уже холодную и даже немного комковатую лапшу.

Дело о злом духе в доме семьи Чэнь было завершено. На следующий день они забрали своих лошадей из конюшни на почтовой станции и направились обратно в орден по той же дороге, по которой приехали в город.

По всему городу, от чайных до продуктовых закусочных, все только и говорили о том, что случилось с семьей Чэнь. Для такого провинциального городишки подобный скандал был достаточно значимым событием, чтобы быстро стать притчей во языцех по крайней мере на год.

— Кто бы мог подумать, что старший сын семьи Чэнь женился на госпоже Ло за закрытыми дверями. Бедная девочка Ло!

— Если хочешь знать мое мнение, этого бы не случилось, если бы Чэни не разбогатели. Богатство их испортило. Не зря говорят, что дурные мысли, что помои в чистой воде, могут затопить весь город.

Недовольный услышанным мужчина возразил:

— Сам Чэнь Бохуань не сделал ничего плохого! Все это дело рук его отца и матери. Я надеюсь, что все потомки рода Чэнь родятся уродами без заднего прохода.

— Мертвых, конечно, жалко, но как насчет живых? Взгляните на дочь из семьи Яо. С какой стороны ни взгляни, она ни в чем не виновата, но несправедливо пострадала за чужие грехи. Эта госпожа Чэнь — старая сука с черным сердцем. Она обманула бедную девушку, и что ей теперь делать?

— Второй раз выйти замуж, конечно.

Его собеседник закатил глаза и с издевкой переспросил:

— Жениться? На ней? Ты возьмешь ее?

Деревенский мужик, над которым насмехались, осклабился и, ковыряясь в щели между зубами, ответил:

— Если моя первая жена будет не против, я, конечно, возьму ее второй женой. Почему бы и нет, госпожа Яо очень красива и богата, я бы не отказался от такой вдовушки.

— Тьфу, возжелала жаба отведать мяса лебедя!

Сидевший на лошади Мо Жань навострил уши, напряженно прислушиваясь ко всем разговорам. Если бы не ехавший рядом Чу Ваньнин, у которого между закрытыми глазами и нахмуренными бровями, казалось, было написано: «чертовски шумно», — Мо Жань мог бы даже присоединиться к этим сплетникам.

Так, бок о бок, стремя к стремени, они выехали из города и оказались на окраине. Ши Мэй внезапно удивленно ахнул и указал вдаль:

— Учитель, посмотрите туда!

Перед разрушенным храмом большая группа деревенских жителей в грубой одежде деловито таскали кирпичи и камни, по всей видимости, намереваясь восстановить храм и статую призрачной покровительницы браков.

Ши Мэй обеспокоенно спросил:

— Учитель, прежняя призрачная покровительница браков ушла, но они создают новое пристанище для божества. Сможет ли она вновь возродиться и творить зло?

— Я не знаю.

— Может, нам попытаться отговорить их?

— Традиция посмертного брака в этом городе существует уже несколько поколений. Вряд ли есть такие слова, которыми мы могли бы их отговорить. Поехали.

И он поскакал вперед, подняв за собой клубы пыли.

Был уже вечер, когда они вернулись на Пик Сышэн.

У горных ворот Чу Ваньнин раздал своим ученикам поручения:

— Вы двое идите и доложите о результатах миссии в Зал Даньсинь. Я пойду в Зал Цинтянь.

Мо Жань не сразу понял, о чем он:

— А зачем вы туда пойдете?

На лице Ши Мэя ясно читалось беспокойство, но выражение лица Чу Ваньнина осталось все таким же нечитаемым и бесстрастным.

— Получить наказание, — ответил он.

Конечно, преступление — это преступление, совершено оно крестьянином или императором, но какой император когда-либо был брошен в тюрьму, чтобы ожидать казни за убийство человека? В мире совершенствования все было так же, как и среди простых смертных… Утверждение о том, что проступок был проступком, совершен он учеником или старейшиной, в подавляющем большинстве духовных школ было только пустыми словами. На самом деле там, где ученик будет жестоко наказан, старейшина в лучшем случае напишет письмо с извинениями. Какой идиот на самом деле пойдет каяться и послушно получит порку или несколько десятков ударов палкой?

Вот почему когда старейшина Цзелюй выслушал исповедь Чу Ваньнина, его лицо позеленело.

— Нет… э… старейшина Юйхэн, вы правда… вы правда ударили заказчика?

Чу Ваньнин бесстрастно ответил:

— Да.

— Вы действительно слишком…

Чу Ваньнин поднял голову и, угрюмо взглянув на замолкшего на полуслове старейшину Цзелюй, сказал:

— В соответствии с правилами наказание за это нарушение — двести ударов палкой, семь дней на коленях в зале Яньло и три месяца запрета покидать орден. У меня нет возражений, я готов принять наказание.

Старейшина Цзелюй дар речи потерял. Взглянув налево и направо, он пошевелил пальцем, затворив двери дисциплинарного суда, где теперь они остались вдвоем.

— Что это значит? — спросил Чу Ваньнин.

— Как бы это сказать... Старейшина Юйхэн, вы сами знаете: правила могут быть правилами, но на самом деле они не относятся к вам. Двери закрыты, все останется между нами. Что скажете, если мы просто позволим этому остаться здесь? Если я действительно ударю вас, глава ордена узнает и снимет с меня мою старую шкуру.

Чу Ваньнин не хотел тратить на него слова, поэтому он просто сказал:

— Я требую от других исполнения этих правил, а значит, и сам должен исполнять их наравне со всеми.

Затем он опустился на колени посреди зала, лицом к табличке над дверью с надписью: «дисциплина».

— Исполняйте наказание.

Автору есть что сказать:

О том как появилось название этой книги.

Я: — Хочу изменить рабочее название на «Хаски и его Учитель Самоед».

Друг: — Самоед? Разве самоед не улыбающийся ангел? Учитель похож на улыбающегося ангела? Он вообще может улыбаться?

Я: — Похоже, что твои слова имеют смысл.

Друг: — Это кот.

Так появилось название «Хаски и его Учитель Белый Кот», но каждый раз, когда я печатаю последние слова, в моей голове крутится «Начальник полиции Черный Кот»: о-эй-оу, вперед, начальник полиции Черный Кот[5] = =

[5] 黑猫警长 hēimāo jǐngzhǎng — Черный кот начальник полиции: Black Cat Detective (мультфильм).

В будущем я могу открыть антропоморфный зоотеатр~

Большой белый кот Учитель, японский шпиц (лисопес) Ши Мэй, хаски Мо Жань и маленький павлин Сюэ Мэн.

Глава 28 - Сердце этого достопочтенного в некотором смятении

У новости о том, что Старейшина Юйхэн наказан за нарушение правил, словно выросли крылья. Даже не нужно было ждать следующего утра, ведь тем же вечером практически все в ордене уже знали об этом.

Двести ударов палкой — вероятно, этого было бы достаточно, чтобы забить обычного человека до смерти. Даже совершенствующегося подобное наказание ставило на грань выживания.

Когда Сюэ Мэн услышал об этом, он тут же вскочил на ноги.

— Что?! Учитель пошел во двор Цзелюя, чтобы получить дисциплинарное взыскание?

— Молодой господин, пожалуйста, поторопитесь. Поговорите с главой ордена! Учитель ведь уже ранен, как он сможет выдержать две сотни ударов?

Сюэ Мэн так беспокоился, что, казалось, вот-вот потеряет самообладание:

— Мой отец? Ничего не выйдет, он еще не вернулся из дворца Тасюэ. Голубиная почта дойдет не раньше завтрашнего дня. Почему вы двое не остановили Учителя?

Мо Жань и Ши Мэй обменялись взглядами. Остановить Чу Ваньнина? Кто в этом мире способен на такое?

— Ну уж нет, так не годится, я пойду за ним прямо сейчас.

Сюэ Мэн поспешил в дисциплинарный зал. Он еще даже не вошел во двор, когда заметил столпившихся у дверей учеников старейшины Цзелюя, которые о чем-то перешептывались между собой.

— Что вы тут делаете? Прочь с дороги! Быстро отошли!

— Молодой господин!

— Ох, молодой господин здесь.

— Дорогу молодому господину!

Ученики быстро расступились, чтобы пропустить Сюэ Мэна. Двери Зала Цинтянь были широко открыты. Храня молчание, с прямой спиной и закрытыми глазами Чу Ваньнин стоял на коленях посреди зала. Держа в руках металлический прут, Старейшина Цзелюй зачитывал вслух Свод Правил Пика Сышэн и наносил удар прутом по спине Чу Ваньнина после озвучивания каждой заповеди.

— Девяносто первое правило ордена: не причиняй вреда невинным, не используй божественные умения против простых людей. Под этой розгой у вас есть возражения?

— Нет возражений.

— Девяносто второе правило этого ордена: не действуй своевольно и безрассудно, потворствуя собственным желаниям. Под этой розгой у вас есть возражения?

— Нет возражений.

Старейшина Цзелюй не осмелился смягчить наказание. Судя по числу озвученных заповедей, к этому моменту Чу Ваньнин принял больше девяти десятков ударов, отчего его белые одежды насквозь пропитались кровью.

Сюэ Мэн высоко ценил и почитал Чу Ваньнина. Когда он увидел своего наставника в таком плачевном состоянии, его глаза тут же налились кровью и он закричал во все горло:

— Учитель!

Чу Ваньнин притворился, что не слышит. Его глаза оставались закрытыми, а между бровями залегла морщинка.

Старейшина Цзелюй посмотрел на дверь и тихо сказал:

— Старейшина Юйхэн, здесь молодой хозяин Сюэ.

— Я не глухой, слышу, — при этих словах кровь просочилась из уголка его губ, но он так и не поднял глаз. — Он просто шумный ребенок, не обращайте на него внимания.

Старейшина Цзелюй вздохнул:

— Юйхэн, к чему все это?

— Как по-другому удержать моих учеников от непослушания? — бесстрастно ответил Чу Ваньнин. — Если я не получу должного наказания сегодня, то буду ли иметь право наказать кого-то из них в будущем? Пожалуйста, продолжайте.

— Ох… — старейшина Цзелюй посмотрел на его покорно опущенную тонкую бледную шею над широким воротом одежд и не мог не предложить: — Тогда, может, все же снизить силу удара?

— Чем это отличается от обмана? — спросил Чу Ваньнин. — Не волнуйтесь, это всего лишь двести ударов, я смогу это вынести.

— Старейшина Юйхэн...

— Старейшина Цзелюй, не нужно больше слов, продолжайте.

Металлический стержень снова опустился.

— Старейшина Цзелюй! Ты, блять, все еще смеешь продолжать? — голос Сюэ Мэна дрожал и срывался. — Неужели совсем не уважаешь своего молодого господина? Ты бьешь моего Учителя! Это мой Учитель!

Скрепя сердце старейшина Цзелюй мог только притвориться, что ничего не слышит.

Легкие Сюэ Мэна были готовы взорваться от гнева:

— Ты оглох, гребаный старик?! Твой господин приказывает тебе остановиться! Если, если посмеешь ударить его снова, я... я… я...

Он застрял на этом «я» и не мог придумать, что сказать. Все-таки Сюэ Мэн был всего лишь пятнадцатилетним юнцом. Несмотря на гордое звание «любимца небес», его реальная сила и статус все еще были намного ниже любого из старейшин. В конце концов, покраснев, он мог только совершенно по-детски пригрозить:

— Я все расскажу отцу!

Старейшина Цзелюй потерял дар речи. Чу Ваньнин едва заметно вздохнул.

Девяносто семь ударов. Девяносто восемь ударов. Девяносто девять ударов. Сто ударов…

Ткань его одежд уже порвалась, все вокруг Чу Ваньнина было в крови.

Сюэ Мэн не мог больше это выносить. От переживаний его глаза покраснели, в какой-то момент он не выдержал и безрассудно бросился в зал. Чу Ваньнин внезапно открыл глаза и одним взмахом руки воздвиг барьер, который мгновенно разделил пространство надвое. Столкнувшись с невидимой преградой, Сюэ Мэн отлетел назад и чуть не свалился на землю.

Чу Ваньнин закашлялся кровью. Подобно удару молнии взгляд прищуренных глаз феникса полоснул по Сюэ Мэну:

— Позорище! Возвращайся туда, откуда пришел!

— Учитель!

Чу Ваньнин жестко отрезал:

— С каких это пор ради личной выгоды молодой хозяин Пика Сышэн смеет приказывать старейшине нарушить закон? Убирайся прочь!

Сюэ Мэн уставился на него широко раскрытыми глазами, в которых блестели капельки непролитых слез. Мо Жань стоял в стороне, поглаживая подбородок. Уголки его губ все еще кривились в едва заметной ухмылке:

— Ой-е-ей, плохо дело, кажется, наш маленький феникс сейчас заплачет.

При этих словах Сюэ Мэн резко повернул голову и посмотрел на Мо Жаня. Его глаза покраснели, но сейчас он просто не мог позволить стоявшим в них слезам пролиться. Не жалуясь и не парируя, он отряхнул одежду, опустил голову и, стиснув зубы, встал на колени лицом к Залу Цинтянь.

— Учитель, этот ученик был не прав.

Чу Ваньнин все еще держал удары. Его спина была прямой и ни разу не склонилась, но лицо было бледным, а лоб покрывал холодный пот.

Не желая сдаваться, Сюэ Мэн сказал:

— Но я не уйду. Я буду здесь с моим Учителем.

В конце концов он собирался стоять на коленях до самого конца.

Глаза Мо Жаня чуть не вылезли из орбит. Этот Сюэ Мэн... Сюэ Цзымин, Любимец Небес, до такой степени был предан Чу Ваньнину, что был готов даже поступиться своей гордостью. Для всех он был надменным фениксом и лишь для своего Учителя был готов стать кроткой перепелкой. Если бы Мо Жань не был так уверен, что Сюэ Мэн совершенно не интересуется мужчинами, то, вероятно, задался бы вопросом: а не был ли тот влюблен в Чу Ваньнина? Как бы там ни было, если бы Учитель решил дать Сюэ Мэну пощечину, то эта перепелка тут же смиренно подставила бы вторую щеку.

Остается только сдаться и признать его победу! Это и правда недосягаемая степень холуйства!

Сердце его сжалось от презрения, но во рту почему-то стало кисло. Мо Жань некоторое время смотрел на Сюэ Мэна, чувствуя себя все более тревожно. И чем дольше он смотрел, тем больше понимал, что не может позволить этому перепелу быть единственным, кто выказывает свою преданность.

Чу Ваньнин уже относился к нему хуже, чем к другим ученикам, а после такого финта от Сюэ Мэна не будет ли Учитель еще более предвзятым к Мо Жаню в будущем?

И он встал на колени рядом с Сюэ Мэном.

— Я тоже составлю компанию Учителю.

Естественно, Ши Мэй последовал их примеру. Все три ученика стояли на коленях снаружи и ждали. Ученики других старейшин, услышав новости, искали тот или иной предлог, чтобы прийти к залу для дисциплинарных взысканий и своими глазами посмотреть на это зрелище.

— Пресвятые Небеса, почему старейшина Юйхэн...

— Я слышал, что в порыве гнева он избил простого смертного.

— Ах! Так разозлился?!

— Тсс, тише. Если старейшина Юйхэн услышит, ты будешь следующим!

— Но почему молодой хозяин Сюэ стоит на коленях?

— И молодой господин Мо тоже...

Мо Жань был красив и обаятелен, поэтому многочисленные юные заклинательницы оказывали ему знаки внимания. Кое-кто из зевак пожалел его и прошептал:

— Ах, мне так жаль молодого господина Мо. Может, нам пойти и попросить за него?

— Нам не следует вмешиваться в их внутренние дела. Это только между учителем и учеником. Можешь попробовать, если такая храбрая, но я пока не хочу умирать. Ты уже забыла о той девушке, которая была избита старейшиной Юйхэном…

— ...

После двух сотен ударов барьер был снят.

Сюэ Мэн тут же вскочил на ноги и буквально влетел в Зал Цинтянь. Когда он подошел ближе и увидел состояние Чу Ваньнина, то, пораженно охнув, повернулся, чтобы схватить старейшину Цзелюй за ворот его одежды:

— Чертов старик! Ты что, не мог сдерживать силу, когда бил его?!

— Сюэ Цзымин! — глаза Чу Ваньнина были закрыты, окровавленные губы с видимым трудом открывались и закрывались, и хотя голос был хриплым, но тон его оставался достаточно властным и угрожающим.

Суставы Сюэ Мэна громко хрустнули, когда он, с трудом разжав пальцы, отпустил старейшину Цзелюя и оттолкнул его в сторону. В этот момент к ним подошел все еще ухмыляющийся Мо Жань. Он был уверен, что, учитывая статус Чу Ваньнина, старейшина Цзелюй воздержится от сильных ударов. Но улыбка буквально примерзла к его лицу, когда он увидел истинное состояние Учителя.

«Чу Ваньнин, неужели ты не сказал старейшине Цзелюю о ране на плече?! Большинство из этих двухсот ударов обрушились именно на раненое плечо. Новые раны легли поверх старых. Чу Ваньнин, ты..... Ты сошел с ума?!»

Зрачки Мо Жаня сузились, а сердце захлестнула волна сильнейшей ненависти. Он и сам не знал, кого именно он сейчас так ненавидел и на что был так зол, но в этот момент внутри него, казалось, вспыхнуло бушующее адское пламя, грозящее выжечь все его нутро дотла. Он привык к тому, что Чу Ваньнин бывал при смерти из-за тех пыток, которым он сам его подвергал. В прошлом он раз за разом сокрушал его достоинство и осквернял его чистоту. Но Мо Жань не мог вынести, когда Чу Ваньнин был в синяках и ранах, нанесенных ему кем-то другим!

Может быть, потому что он не мог забыть того, что произошло между ними в прошлой жизни, Мо Жань все еще подсознательно чувствовал, что этот человек принадлежит ему одному. Жив он или мертв, ненавидит он его или презирает, но Чу Ваньнин мог принадлежать только ему.

Поначалу Мо Жань даже не возражал против наказания Чу Ваньнина, полагая, что за историю с ранением Ши Мэя ему положена порка, а как старейшина он без особого ущерба для себя вынесет эти двести ударов. Тогда он даже предположить не мог, что кто-то будет бить Учителя по раненому плечу.

Но Чу Ваньнин в самом деле не сказал о своем ранении! Он умолчал об этом! Почему этот безумец так упрям? Зачем он заставляет себя пройти через все это? Что, черт возьми, этот идиот пытается доказать?!

В мыслях был полный хаос. Мо Жань поднял руку, чтобы поддержать Чу Ваньнина, но Сюэ Мэн опередил его и помог ему подняться... На какое-то время рука Мо Жаня так и замерла в воздухе.

Он смотрел, как Чу Ваньнин и поддерживающий его Сюэ Мэн вместе покидают зал, и ощущал, как странное, незнакомое чувство сдавило его грудь. Он хотел пойти следом, но не мог сдвинуться с места.

Все, что было в прошлой жизни, осталось в прошлом. Теперь Чу Ваньнин был только его наставником. Той ненависти и нежности, той чувственной и чарующей запутанной связи между ними как будто и не было.

У него не должно быть таких мыслей. Какая разница, кто теперь бьет Чу Ваньнина, кто его поддерживает и с кем он проводит время? Даже если кто-то убьет его, к нему это не имеет никакого отношения.

Ши Мэй подошел к нему:

— Давай пойдем за ними, посмотрим.

— Я не пойду, Сюэ Мэн справится со всем лучше нас. В любом случае я не могу помочь, а слишком много людей просто добавят суматохи, — выражение лица Мо Жаня не изменилось, но его разум был в хаосе.

Он действительно не понимал, что чувствовал прямо сейчас.

Это ненависть?

Автору есть что сказать:

Карточка персонажа №2. Сюэ Мэн

Второе имя: Цзымин[1].

[1] 子明 zimíng цзымин — тутовое дерево; ртуть; миф. небожитель, святой.

Посмертное имя: этот человек ни разу не умирал.

Род занятий: его отец — государь горы, а он — молодой хозяин горы, где его отец государь.

Проще говоря: горный магнат во втором поколении.

Социальный статус: не закончивший обучение выдающийся талант мира бессмертного совершенствования.

Проще говоря: ожидающий трудоустройства представитель золотой молодежи.

Текущий фаворит: тот, кто превозносит его, поет ему дифирамбы и готов захвалить его до смерти.

Любимая еда: извращенно-острый хого (горячий горшок).

Раздражает: тот, кто его не хвалит.

Рост: сейчас 169, но когда он полностью вырастет, будет 178.

Глава 29 - Этот достопочтенный не желает твоей смерти 18+

В ту ночь, не в силах уснуть, Мо Жань, заложив руки за голову, лежал в своей постели на Пике Сышэн и смотрел на поперечную балку крыши.

События прошлого разворачивались в его голове одно за другим, пока все эти осколки не сложились в прекрасное и немного отрешенное холодное лицо Чу Ваньнина.

На самом деле Мо Жань никогда не понимал, что он чувствует к этому человеку.

Первый раз он увидел его под цветущим деревом перед Пагодой Тунтянь. Этот красивый незнакомец единственный из двадцати старейшин не носил сверкающие серебристо-голубые доспехи Пика Сышэн, а был одет в свободные белые одежды с широкими рукавами.

В тот день, склонив голову, он задумчиво рассматривал бронированный коготь на руке. Его сосредоточенный и нежный профиль мгновенно завладел вниманием Мо Жаня. Ему нравился этот человек, который был похож на белого кота, купающегося в золотом солнечном свете.

Мо Жань смотрел на него издалека и не мог отвести взгляда. Его первое впечатление о Чу Ваньнине было прекрасным.

Но это впечатление быстро растаяло под натиском суровой действительности, когда он снова и снова терпел его холодность, пренебрежительное отношение, жестокие наказания и бесконечные взыскания. Острые зубы и когти этого белого кота впивались в его тело, оставляя кровоточащие раны.

В тот день, когда дядя вытащил его из огненного моря, жизнь Мо Жаня висела на волоске. Выбравшись из этого ада, он так надеялся, что, когда поднимется на Пик Сышэн, у него появится Учитель, который будет относиться к нему с состраданием и искренней заботой.

Но как он ни старался угодить ему, Чу Ваньнин словно ничего не замечал. Наоборот, за малейшие промахи безжалостно хлестал его. Почти каждое учение заканчивалось тем, что Мо Жань выходил от Учителя весь в крови. А позже он случайно узнал, как сильно Чу Ваньнин презирает его:

— От природы дурной характер не поддается[1] исправлению[2].

[1] 难 nán — трудный, затруднительный; вежл. нельзя, невозможно.

От переводчика: т.е. в данном построении предложения фраза звучит, как очень вежливый отказ со стороны Чу Ваньнина (в китайском менталитете вообще считается очень грубым отказывать прямо и безапелляционно), подразумевая что-то вроде «это слишком трудно, я бы не взялся»...

[2] 琢 zhuó цзо — огранке, полировке, шлифовке, совершенствованию.

Это так оценил его тот мужчина в белоснежных одеждах, которого он сам выбрал под цветущим яблоневым деревом?

Когда-то он смотрел на Чу Ваньнина как на холодную луну в небе, искренне почитая и обожая его. Но кем он сам был для этой холодной луны?

Ученик, которого навязали ему против его воли. Испорченный до мозга костей никчемный подлец. Выросший в борделе грязный шелудивый пес.

Мо Жань всегда делал вид, что ему все равно, высмеивая отношение к нему учителя, но постепенно он начал ненавидеть Чу Ваньнина. Чувство обиды росло с каждым днем. Мо Жань ненавидел и не желал отступить, каждый день продолжая провоцировать Учителя.

Даже если тот отказывался принять его, он все равно не оставлял попыток привлечь его внимание и заслужить похвалу или хотя бы удивить чем-то. В то время, если бы Ши Мэй сказал «молодец», он бы взлетел в небо от счастья. Но если бы Чу Ваньнин сказал ему просто «неплохо», Мо Жань не задумываясь отдал бы свою жизнь.

Но Учитель никогда не хвалил его.

Несмотря на все его старания и успехи, этот холодный человек всегда поворачивался к нему спиной и никогда не одаривал его ничем большим, чем легкий кивок.

Мо Жань сходил с ума.

Одному богу известно, как сильно ему тогда хотелось обхватить лицо Чу Ваньнина руками и заставить его обернуться и посмотреть на него. Ему было жизненно необходимо, чтобы Учитель взглянул на него и взял назад свое «от природы дурной характер не поддается исправлению».

Но он мог только без всякой надежды опуститься на колени перед Чу Ваньнином, как прибившаяся к его дому бродячая собака, поклониться и подчеркнуто уважительно сказать:

— Этот ученик будет помнить науку Учителя.

Перед Чу Ваньнином Мо Вэйюй был ничтожен до мозга костей.

Даже если он был «молодым господином» для всего Пика Сышэн, для Учителя он был дешевкой, не стоившей ничего. И наступил момент, когда Мо Жань наконец понял, что ему никогда не удастся понравиться такому человеку, как Чу Ваньнин.

В дальнейшем многое произошло в его жизни.

Мо Жань захватил Пик Сышэн и стал первым и единственным, не имеющим себе равных, императором мира совершенствующихся. Перед темным знаменем Мо Вэйюя все дрожали от страха, не осмеливаясь произнести его имя громче, чем тихим шепотом. Никто не помнил его грязного прошлого и низкого происхождения.

Отныне остался только Тасянь-Цзюнь[3].

[3] 踏仙君 Tàxiān Jūn Тасянь Цзюнь «наступающий на бессмертных государь».

Наступающий на бессмертных Император, которого ненавидели все. Чудовищный Мо Вэйюй, «будь он проклят навеки без права на возрождение и искупление»!

Тасянь-Цзюнь, Мо Вэйюй, Тасянь-Цзюнь, Мо Вэйюй, Тасянь-Цзюнь…

…Наступающий… на бессмертных… Император.

Но что с того, что они боялись? Пик Сышэн дрожал от рокота голосов, кричащих в унисон его имя, когда тысячи людей простерлись перед Дворцом Ушань, почтительно склонив головы перед этим достопочтенным:

— Да здравствует Наступающий на бессмертных Император! Во веки веков не упадет его звезда!

Он чувствовал себя невероятно прекрасно. Вплоть до того момента, пока его взгляд не выхватил из толпы лицо Чу Ваньнина.

К тому времени он уже разрушил духовное ядро Чу Ваньнина и в день своего триумфа распял его перед Дворцом Ушань. Мо Жань превратил своего учителя в бесправного пленника под ступенями лестницы, по которой сам он поднялся на вершину мира.

Мо Жань уже твердо решил, что сегодня казнит его, но он не хотел, чтобы Чу Ваньнин умер быстро и легко, поэтому сковал его по рукам и ногам и сделал небольшой прокол в сонной артерии, наложив заклятие, чтобы рана не закрывалась. Капля за каплей кровь Чу Ваньнина падала на каменный пол, и жизнь постепенно покидала его тело.

Над головой сияло солнце. Церемония коронации продолжалась уже довольно долго, и очень скоро Чу Ваньнин должен был умереть от потери крови. Со смертью этого человека Мо Жань навсегда освободится от своего грязного прошлого. Именно поэтому он приурочил его смерть ко дню своей коронации и полного триумфа.

В тот момент, когда Мо Вэйюй станет хозяином всего этого мира, Чу Ваньнин превратится в безжизненный труп. Тогда все плохое, что случилось с ним в прошлом, будет стерто и развеяно по ветру.

Идеальный план.

Но почему даже у врат смерти этот человек оставался таким равнодушным? Все таким же прекрасным и холодным... Его лицо было совершенно обескровлено, но выражение оставалось бесстрастным и невозмутимым. Когда Чу Ваньнин встретился глазами с Тасянь-Цзюнем, в его взгляде не было ни преклонения, ни страха.

Только отвращение, презрение и... Мо Жань подумал, что он сошел с ума или, может, это Чу Ваньнин обезумел, но почему в его взгляде была эта жалость...

Чу Ваньнин, жалей себя! Это ты на грани смерти, повержен и раздавлен! Удивительно, как можешь ты жалеть того, кто поднялся выше всех смертных и бессмертных, того, кто теперь обладает безграничной властью. Да как ты… да как... ты... смеешь!

Гнев, накопившийся за десять с лишним лет, окончательно свел Мо Жаня с ума. Прямо там, в Зале Даньсинь, хотя к тому времени он уже переименовал Дворец Ушань, перед тысячами людей, собравшихся отдать ему почести, окруженный громом их приветствий и лести, он резко вскочил. Черные одежды развевались подобно крыльям, когда он спускался вниз по ступенькам.

И перед всеми этими людьми он схватил Чу Ваньнина за челюсть и его лицо исказила приторно-сладкая злая улыбка.

— Учитель, сегодня очень счастливый день для твоего ученика, почему ты все еще недоволен?

Тысячи людей замолчали, и Пик Сышэн мгновенно погрузился в гробовую тишину.

Выражение лица Чу Ваньнина было холодным как лед. Он с достоинством ответил ему:

— У меня нет такого ученика, как ты.

Мо Жань расхохотался. Словно стервятник, эхо его безумного смеха закружило над дворцом, распугав стаю перелетных птиц.

— Учитель так бессердечен, что этот достопочтенный разочарован, — громко смеясь, выдохнул он ему в лицо. — Говоришь, у тебя нет такого ученика, как я? Но кто тогда научил меня совершенствованию? Кто научил меня боевым искусствам? И эта безжалостность и жестокость — кто научил меня им?! Шрамы от кнута по всему моему телу, которые не исчезли по сей день… Позволь спросить тебя, Учитель, кто дал мне их?!

Он перестал улыбаться. Голос резко стал злобным, а в глазах появился холодный блеск.

— Чу Ваньнин! Приняв такого ученика как я, ты потерял человеческое лицо? Почему? Мое происхождение слишком низкое или моя кровь слишком грязная? Позволь мне спросить тебя, Чу Ваньнин, я спрашиваю тебя… что же значит «от природы дурной характер не поддается исправлению»?

Обезумев от ярости, он перешел на крик:

— Ты никогда не видел во мне своего ученика и никогда не считался со мной! Но я... когда-то я действительно выбрал тебя своим наставником! Я на самом деле слишком почитал и любил тебя! И как ты относился ко мне?! Почему никогда не удостоил меня ни единым словом похвалы? Почему, что бы я ни делал, как бы ни старался, никогда не получал от тебя и капли одобрения?!

Чу Ваньнин содрогнулся всем телом, лицо его стало еще бледнее. Глаза феникса слегка расширились, когда он посмотрел прямо на Мо Жаня. Его губы шевелились, словно он хотел что-то сказать, но у него ничего не получалось.

Все, кто когда-то жил с ними на Пике Сышэн, теперь ушли. Последние двое, оставшиеся здесь с тех давно минувших дней, сейчас безотрывно смотрели друг на друга.

В этой неловкой тишине Мо Жань, казалось, наконец взял себя в руки. Он закрыл глаза, а когда снова открыл их, на его лице вновь появилась та отвратительная улыбка, которая заставляла людей дрожать от ужаса.

— Наставник, разве ты не презираешь меня, разве не считаешь меня ничтожеством? — с неестественной теплотой в голосе спросил он.

Сделав паузу, Тасянь-Цзюнь окинул взглядом тысячи людей, преклонивших колени перед его дворцом. Они припали к земле, как стая собак, признавая его право сильного.

Мо Жань улыбнулся:

— Что ты скажешь сейчас? Прежде чем ты умрешь, позволь спросить еще раз: кто в этом мире самый низкий, а кто самый уважаемый? Кто на кого наступил? Кто в итоге победил, а кто проиграл?

Ресницы Чу Ваньнина были опущены, как будто он все еще не пришел в себя после исповеди Мо Жаня. Мо Жань схватил его за подбородок и с силой приподнял лицо, желая услышать ответ.

И застыл.

Это был первый раз в его жизни, когда он увидел выражение сожаления на лице Чу Ваньнина.

Это выражение было совершенно незнакомо ему. Мо Жань вдруг ослабил хватку, словно обжегшись.

— Ты...

Лицо Чу Ваньнина как будто исказила душевная боль. Он выглядел так, словно молча переносил какую-то пытку. Будто нестерпимая боль дробила его кости и разрывала органы.

Его голос был тихим.

Он плыл по ветру, и его мог слышать только Мо Вэйюй.

— Прости, Мо Жань. Учитель был неправ...

Внезапно мир замер. Шум ветра, шелест листьев, звук развевающихся одежд, дыхание тысяч людей — все исчезло. Только Чу Ваньнин, который, подняв голову, смотрел ему в лицо. Это было единственное, что было ясным сейчас во всем мире. Это было все, что он мог видеть.

В то время он должен был испытать множество чувств. Ликование, самодовольство, эйфория. Но ничего из этого не было.

В тот момент у него в его голове была только одна странная мысль. Только одна! Когда он успел так вырасти… что стал гораздо выше Чу Ваньнина?

И правда, прошло слишком много времени. И изменилось слишком многое.

Губы Мо Жаня неуверенно зашевелились, когда он выдохнул:

— Что... ты... только что... сказал?

Чу Ваньнин только улыбнулся. Эту улыбку Мо Жань помнил и знал, но в то же время он не узнавал ее совсем. И в этой паре глаз феникса он увидел отражение своего лица, искаженного недоверчивым изумлением.

А затем эти глаза медленно закрылись, и Чу Ваньнин упал навзничь. Мо Жань в то же мгновение подхватил его за плечи. Его безумный, сердитый рык был похож на рев раненого зверя.

— Чу Ваньнин! Чу Ваньнин, что ты сказал? Скажи это еще раз!

Человек в его объятиях не ответил. Его губы были бледны, как цветы груши. Это красивое лицо всегда выглядело таким отстраненным, но сейчас, за несколько мгновений до смерти, на нем застыла немного грустная легкая улыбка. Этот легкий изгиб уголков губ разбудил воспоминания Мо Жаня об улыбке, которая так очаровала его в день их первой встречи перед Пагодой Тунтянь.

Эта ласковая и нежная улыбка.

— Чу Ваньнин!

Эта мягкость была разрушена, алые цветы крабовой яблони увяли и рассыпались по всей земле.

Он наконец получил то, чего хотел. Растоптал жизнь Учителя своими ногами, когда поднимался на вершину мира. Но что это было сейчас? Что это было?! Ненависть в его груди стала еще сильнее, причиняя невыносимую боль. Что, черт возьми, ЭТО было?

Слабый черный туман собрался в руке Мо Жаня, когда он быстро положил ладонь на пересечение духовных меридианов Чу Ваньнина, запечатывая последние искры жизни.

— Ты надеялся умереть вот так? — Мо Жань вперился злым взглядом в обескровленное лицо. — Я еще не закончил с тобой, Чу Ваньнин! Ты все еще должен мне, и я не свел с тобой все счеты! Я еще не закончил с тобой! Я, блять, еще не закончил! И если ты не повторишь мне это, я сокрушу Сюэ Мэна и Дворец Тасюэ в горах Куньлунь, а потом захвачу всех людей, которых ты так хотел защитить, и раздавлю! Я разорву их в клочья! Так что тебе лучше подумать еще раз!

К черту церемонию коронации, к черту тысячи людей, все еще стоящих на коленях. Он изменил свое решение. Он больше не хотел, чтобы Чу Ваньнин умер. Он ненавидел его, но хотел, чтобы Чу Ваньнин жил... ЖИЛ...

Одним движением Мо Вэйюй подхватил на руки человека, потерявшего слишком много крови, и, использовав цингун, запрыгнул на высокий нависающий карниз. С развевающейся за спиной мантией он был похож на одинокого орла, распростершего свои крылья над жертвой. Он быстро перелетал с крыши на крышу, направляясь к горе Наньфэн, прямо к Павильону Алого Лотоса, где когда-то жил Чу Ваньнин.

Это место всегда славилось обилием духовной энергии и многочисленными лекарственными травами. Он собирался вернуть Чу Ваньнина. Этот человек должен жить, чтобы Мо Жань мог ненавидеть его. Если он умрет, разве у него останутся причины, чтобы испытывать это чувство? Не сошел ли он с ума, в самом деле, задумав убить Чу Ваньнина собственными руками?

Если бы Чу Ваньнин умер, что осталось бы у него в этом мире?..

Лежа в постели, он ощущал на языке вкус прошлых воспоминаний.

Была уже поздняя ночь, но Мо Жань никак не мог уснуть. Он встал, умыл лицо, оделся и с фонарем в руке направился в сторону Зала Яньло.

Чу Ваньнин определенно опять небрежно перевязал свои раны, прежде чем отправиться туда для принятия наказания коленопреклонения. Мо Жань знал, каким невыносимо упрямым и непреклонным он был. Его Учитель никогда даже на йоту не задумывался о том, что его тело может выдержать далеко не все. А Сюэ Мэн не мог остановить его, даже если бы попытался.

Конечно же, снаружи Зала Яньло горела маленькая лампа и свечной воск медленно капал на подсвечник.

Прямой, как сосна, Чу Ваньнин стоял на коленях спиной к двери.

Мо Жань даже немного пожалел о том, что пришел сюда, когда увидел эту фигуру. Сейчас середина ночи, и что он делает? Прибежал сюда, чтобы увидеть Чу Ваньнина? Он сошел с ума?

Но он уже был здесь, и было бы глупо просто развернуться и уйти.

Мо Жань на мгновение задумался и решил пойти на компромисс: он не уйдет, но и не войдет. Юноша поставил фонарь у ног. Стоя у окна снаружи, он оперся локтями о раму, подпер ладонями щеки и издали уставился на Чу Ваньнина.

Медные колокольчики, свисавшие с углов крыши, издавали нежный звон, сладкий аромат цветов и растений наполнял ночной воздух.

Стоящего у окна и стоящего на коленях разделяло ярко-красное решетчатое окно и заполненное тишиной пространство зала.

Если бы это было до перерождения, Мо Жань, используя свой императорский статус, мог бы войти в зал и приказать Чу Ваньнину прекратить обдумывать свои ошибки, подняться с колен и вернуться к себе для отдыха. Если бы Чу Ваньнин отказался, у него появилась бы возможность сломить его сопротивление и силой унести домой.

Но сейчас у него не было ни статуса, ни способностей.

Он даже не был таким высоким, как Чу Ваньнин. В голове Мо Жаня был полный раздрай. Он тайно наблюдал за этим человеком, а тот ничего не замечал. Он не видел лица Чу Ваньнина, но и тот не видел его лица.

Так белый кот всю ночь стоял на коленях и не оборачивался. А тупая псина стояла всю ночь и никуда не уходила.

Автору есть что сказать:

Жил-был маленький щенок. Он был грязным и глупым, поэтому никто не любил и не хотел его. Все, что он мог — это бродить здесь и там.

Однажды маленького щенка нашел дядя и отнес в свое гнездо. Новый дом был теплый и просторный, и маленький щенок был очень рад этому. Особенно ему нравился большой белый кот, который спал, свернувшись калачиком на подушке. Он выглядел таким нежным и мягким, что щенок взвыл от восторга и радостно упал под белый пушистый бок.

Однако когда он проснулся, то узнал, что большой белый кот совсем не такой нежный и мягкий, как рисовало его воображение. Он всегда следил за щенком ледяным взглядом, игнорируя его тявканье. Когда кот был недоволен, он даже не думал убрать когти, прежде чем ударить щенка по морде.

Постепенно маленький щенок вырос, а большой белый кот превратился в маленького белого кота прямо у него на глазах.

Тогда большой хаски решил преподать урок этому злому коту и укусил его за горло, а потом гордо наступил на белоснежную шерсть лапой.

Множество раз получив взбучку от кота, пес привык думать, что кот был тверд и холоден как камень, но когда он наступил на него, то понял, что белое тело было очень мягким и уязвимым. Хаски не мог не вспомнить ту ночь, когда щенком впервые вошел в свое новое гнездо, и как, уткнувшись в шелковистую теплую шерстку этого кота, сладко уснул.

Однако он не мог знать, что случилось в ту ночь, когда белый кот открыл свои круглые глаза.

«Откуда взялась эта тварюшка? Какая грязная…»

Белый кот задумался. А потом воспользовался своим шипастым розовым языком и аккуратно вылизал шерстку щенка.

Щенок пошевелился, когда почувствовал как его вычищает розовый язычок кота, но его разум был затуманен, поэтому потом пес решил, что это был просто сон. В этом сне его бродячая жизнь наконец подошла к концу, а рядом был белый кот, который заботился о нем и был добр к нему.

Глава 30 - Этот достопочтенный не хочет есть тофу

— Эй, вы уже слышали? Старейшина Юйхэн три дня будет стоять на коленях в Зале Яньло в наказание за нарушение правил.

На следующий день ученики собрались на Платформе Шаньэ для утренних занятий по медиации. Все ученики были довольно юны, до двадцати лет, поэтому сидеть в медитации со спокойным, как стоячая вода, сердцем, было для них невыполнимой задачей. Стоило учителю отвернуться, как они начинали бурно перешептываться.

Новость о том, что Чу Ваньнин был наказан, распространилась, как лесной пожар.

Ученики, которые вчера были свидетелями этого, с удовольствием делились сплетнями с остальными.

— Да ладно, ты об этом не знаешь? А… ты же вчера собирал ночную росу с цветов в горах со старейшиной Луцунем, да? Ну, тогда слушай, что ты пропустил! Прошлой ночью в дисциплинарном зале кровь лилась на землю, как будто это была настоящая живодерня! Старейшина Юйхэн принял более двухсот ударов! Более двухсот! И каждый удар был жестоким и абсолютно безжалостным!

Этот ученик подчеркивал каждое предложение мимикой. Он был так доволен собой, сидя посреди пораженных вздохов других учеников, собравшихся вокруг него.

— Ты можешь себе представить хотя бы сто ударов прута? Даже большой крепкий мужчина может не пережить этого, не говоря уже о старейшине Юйхэне. Он же такой худой и бледный на вид, поэтому и потерял сознание прямо там! Наш молодой господин Сюэ чуть не потерял голову от гнева. Он вбежал прямо в зал и начал сражаться со старейшиной Цзелюем! Он кричал, что больше не позволит ему коснуться даже волоска на голове старейшины Юйхэна. Эх, друг, что это была за сцена...

Лицо рассказчика сморщилось, он многозначительно пошевелил бровями, поднял палец, помахал им и прищелкнул языком.

Одна из младших учениц побледнела:

— О нет! Старейшина Юйхэн упал в обморок?

— Неужели молодой хозяин всерьез сражался со старейшиной Цзелюем?

Посыпались вопросы:

— Молодой господин всерьез сражался со старейшиной Цзелюем?

— Неудивительно, что старейшины Юйхэна не было сегодня на утренних занятиях... это так ужасно…

— Но какое правило он нарушил?

— Я слышал, он избил клиента в приступе гнева.

Праздные сплетни то и дело доходили до ушей Сюэ Мэна. Молодой господин Пика Сышэн по праву унаследовал ужасно вспыльчивый характер своего Учителя. Но, к его величайшему расстройству, на Платформе Шаньэ все болтали о наказании старейшины Юйхэна. Этот шум порядком взъерошил его перья, но он ничего не мог с этим поделать.

Вена на лбу Сюэ Мэна непрерывно пульсировала, пока Мо Жань зевал без остановки, так как всю ночь не смыкал глаз.

У Сюэ Мэна рядом больше не было никого подходящего, на кого можно было излить свое раздражение, поэтому он злобно ворчал на Мо Жаня:

— Утро дает настрой на весь день, а ты, сукин сын, ленишься с самого утра? Чему нас учил Учитель?

— Что? — Мо Жань осоловело моргнул и снова зевнул. — Сюэ Мэн, ты такой зануда. Ладно когда Учитель читает мне нотации, но ты-то кто такой, черт возьми? Ну-ка, выкажи своему старшему брату уважение, наглый мальчишка.

Сюэ Мэн ядовито процедил:

— Мой старший брат — псина. Хочешь быть собакой — значит, будь ей!

Мо Жань рассмеялся:

— Какой плохой ребенок. Грубишь старшему брату. Учитель был бы так разочарован, узнав о твоей невоспитанности.

— Как у тебя хватает наглости говорить о нем сейчас! Почему ты не остановил его вчера в дисциплинарном зале?

— Эй, ты сейчас говоришь о нашем Учителе, Старейшине Юйхэне, Бессмертном Бэйдоу? Что ж ты не показал мне пример и не остановил его сам?

Сюэ Мэн взорвался от ярости. Его брови сошлись вместе в гневе, когда он вскочил на ноги и вытащил свой меч.

— Ты, блять, что сейчас сказал про меня?!

Мо Жань только усмехнулся, похлопав Сюэ Мэна по щеке:

— Эй, Мэнмэн, будь хорошим мальчиком и сядь.

Сюэ Мэн взревел:

— Мо Вэйюй, я убью тебя!

Сидя между этими двумя чокнутыми и слушая их обычные препирательства, Ши Мэй издал многострадальный вздох и потер виски, пытаясь сосредоточиться на чтении трактата: «наполняйте сосуд днем и ночью, духовное ядро будет сформировано в свое время. Небесный порядок абсолютен, к жизни и смерти причастны...»

Три дня пролетели как один миг. Чу Ваньнин завершил свое наказание преклонения колен для раздумий о своей вине.

В соответствии с правилами, следующие три месяца он должен был провести в заключении. Все это время он не мог покидать Пик Сышэн и должен был выполнять разную грязную работу: например, помогать по хозяйству в зале Мэнпо, чистить столбы на мосту Найхэ, подметать лестницу у ворот и тому подобное.

Старейшина Цзелюй волновался:

— Старейшина Юйхэн, честно говоря, я думаю, что вы должны просто пропустить эту часть. Такой выдающийся мастер совершенствования, в конце концов, такие занятия, как мытье посуды и полов... действительно ниже вас.

Он решил не озвучивать остальные свои мысли. Дело было в том, что старик действительно сомневался, что Чу Ваньнин знает, как подметать пол, готовить еду или стирать одежду.

Чу Ваньнин же, ничуть не сомневаясь в своих способностях, отправился прямо в Зал Мэнпо.

Все в Зале Мэнпо, от слуг до управляющего кухней, побледнели от страха и тревоги, услышав, что Чу Ваньнин решил отбывать наказание у них на кухне. Они все были так напряжены, как будто на их дом должен был вот-вот напасть грозный враг. И тут появился Чу Ваньнин в своих развевающихся белых одеждах.

Его запоминающееся холодное лицо было по обыкновению совершенно лишено всякого выражения.

Дорисуйте сейчас ему благовещее облако[1] под ногами и метелку в руке — и он будет выглядеть точно так же, как небожители на картинах.

[1] 祥云 xiángyún cянъюнь — благовещие облака; облака, предвещающие счастье.

Смотритель Зала Мэнпо почувствовал себя чрезвычайно неловко из-за необходимости использовать такого красивого человека для таких простых вещей, как мытье овощей и приготовление пищи.

Но Чу Ваньнин, совершенно не подозревая о своем статусе прекрасного мужчины-небожителя, просто вошел в кухню. Люди, работавшие внутри, не могли не сделать шаг назад, когда его холодный взгляд скользнул по ним.

Чу Ваньнин сразу перешел к делу:

— Что мне надо делать?

Управляющий смущенно теребил край своего фартука, обдумывая что-то некоторое время, прежде чем осторожно спросил:

— Не будет ли старейшина против того, чтобы помыть овощи?

— Конечно, — ответил Чу Ваньнин.

Управляющий облегченно вздохнул. Первоначально он действительно не думал, что изнеженные[2] руки Чу Ваньнина подходят для простой работы, и что он может не захотеть заниматься такими тривиальными вещами, как уборка. Однако вся остальная работа, не связанная с чисткой и мытьем чего-либо, требовала определенного уровня мастерства, и он беспокоился, что Чу Ваньнин не сможет хорошо справиться с такими задачами. Видя, что Чу Ваньнин так спокойно согласился помыть овощи, он подумал, что ему больше не о чем беспокоиться. Как оказалось, он был слишком наивен.

[2] 十指不沾阳春水 shí zhǐ bù zhān yáng chūn shuǐ «десять пальцев не касаются воды» — про руки изнеженных женщин из богатой семьи.

Перед Залом Мэнпо протекал небольшой чистый ручей. Чу Ваньнин в обнимку с корзинкой темно-зеленой капусты подошел к ручью и закатал рукава, чтобы приступить к работе.

Так как эта область горы была подвластна старейшине Сюаньцзи, проходящие мимо ученики, увидев, что Чу Ваньнин действительно моет овощи, были так напуганы, что могли только глазеть на него и бессвязно мычать. Протерев глаза три или четыре раза и убедившись в том, что глаза их не обманывают, они в полной растерянности начинали бормотать:

— А-а-а-а….и-и-и-и… старейшина Юйхэн.... м-м-утро.

Чу Ваньнин поднял глаза.

— Доброе утро.

После этого ученики старейшины Сюаньцзи, трясясь от страха, быстро убегали.

Чу Ваньнин не стал тратить на них время и сосредоточился на своей капусте, промывая ее и бросая в корзину. Он мыл со всей серьезностью, тщательно очищая лист за листом и старательно промывая несколько раз. В результате столь длительной и аккуратной обработки маленькая корзина капусты так и не была вымыта до полудня.

Слуги ждали на кухне, в отчаянии расхаживая взад и вперед.

— Что же нам делать? Если он не вернется, не вернется и капуста. Как мы будем готовить тушеную говядину без зелени?

Смотритель посмотрел на солнце, приближающееся к зениту, и решил:

— Ладно, не будем ждать. Просто смените блюдо на тушеную говядину в красном соусе.

Итак, к тому времени, когда Чу Ваньнин вернулся, разваренная мягкая и нежная говядина Зала Мэнпо уже тушилась в кастрюле, впитывая в себя все богатые ароматы, и в капусте больше не было нужды. Чу Ваньнин нахмурился. Держа в руках кочан капусты, он с явным недовольством холодно спросил:

— Почему капуста больше не нужна? Зачем тогда ты сказал мне ее помыть?

Управляющего кухней прошиб холодный пот, он схватил первую попавшуюся вещь, чтобы вытереть лоб. В панике он произнес слова, о которых впоследствии сожалел вечно:

— Это все потому, что мы надеялись, что старейшина сделает горшок тофу с тушеной капустой!

Чу Ваньнин без всякого выражения на лице, по-прежнему сжимая в руках капусту, чуть наклонил голову, молча размышляя о чем-то.

Управляющий поспешно добавил:

— Если старейшина сочтет это обременительным, то тогда, конечно, не стоит.

Прежде чем он успел закончить, Чу Ваньнин резко произнес:

— Где тофу?

— Старейшина, а вы… вы умеете готовить?

— Я не совсем уверен. Но я могу попробовать.

Когда наступил полдень, веселые и шумные ученики, как обычно, вошли в Зал Мэнпо. Несколько человек заняли места, а другие пошли к стойке раздачи за едой.

Еда на Пике Сышэн всегда была вкусной и разнообразной, и сегодняшний день не должен был стать исключением.

Тушеная говядина имела идеальную жирность, свинина юйсян[3] была богата цветом и ароматом, обжаренные в кляре ломтики свинины были золотыми и хрустящими, а рыба в красном перце — красивой и аппетитной. Ученики поспешно расхватывали свои любимые блюда и становились в очередь в надежде, что шеф-повар даст им дополнительный черпак кисло-сладких свиных ребрышек или дольет немного соуса или масла чили в рис.

[3] 鱼香肉丝 yúxiāng ròusī юйсян жоусы — нарезанная соломкой жареная свинина в соусе с рыбным вкусом (из чеснока и острого перца).

Самыми быстрыми в очереди всегда были ученики старейшины Луцуня. Парень впереди щеголял огромным прыщом на лице, но все еще с нетерпением ожидал своего острого тофу[4]. Он ловко придвинул свой поднос с тарелками вперед и сказал, даже не подняв глаз:

[4]麻婆豆腐 mápó dòufu мапо доуфу — острый соевый творог по-сычуаньски: жареный, со свиным или говяжьим фаршем и красным перцем в остром соусе.

— Наставник, я хочу миску острого тофу.

Изящные бледные пальцы наставника подали ему щедрую порцию тофу.

Однако это был не тот мапо-тофу, к которому он привык. Вместо нежнейшего белого тофу в чаше лежала неразличимая масса какого-то черного вещества.

Ученик с тревогой уставился на него.

— Что это, черт возьми?

— Тушеная капуста с тофу.

Из-за гула голосов в Зале Мэнпо этот ученик не узнал голос человека, который ответил ему, и с раздражением сказал:

— Ты пытался сделать какое-то зелье бессмертия?! В каком мире эта дрянь называется тофу с капустой?! Я не хочу этого, забирай эту мерзость обратно!

В середине своей тирады он посмотрел на повара, но как только увидел, кто стоит на раздаче, в ужасе вскрикнул и чуть не опрокинул весь поднос.

— Э... старейшина Юйхэн!

— Хм…

Ученик был почти в слезах.

— Нет, я… то есть... Я не это имел в виду, просто сейчас...

— Если не хочешь есть, отдай обратно, — сказал Чу Ваньнин совершенно бесстрастно. — Не нужно зря переводить еду.

Ученик одеревянело поднял чашу и неловко передал ее Чу Ваньнину, а затем неуклюже зашаркал прочь.

К этому времени все уже знали, что старейшина Юйхэн стоит в конце стойки, поэтому всегда оживленный Зал Мэнпо погрузился в мертвую тишину.

Словно стая скулящих щенков, которых против воли тащат за шкирку, ученики встали в очередь и в панике заказывали блюда, наполняя свои тарелки. Они почтительно подходили к концу прилавка, бормотали отрывистые приветствия старейшине и убегали так быстро, как только могли.

— Приветствую старейшину Юйхэна.

— Хм…

— Добрый день, старейшина Юйхэн.

— Добрый день.

— Спасибо за беспокойство, старейшина Юйхэн.

Ученики были до крайности почтительны и осторожны. Чу Ваньнин принимал все их нервные приветствия… но никто из них не попросил тушеного тофу с капустой.

Постепенно очередь становилась все короче и короче, а еда перед другими наставниками почти исчезла. Только стоявший перед Чу Ваньнином, наполненный почти до краев котелок одиноко стоял на раздаче и никого не интересовал.

Лицо Чу Ваньнина ничего не выражало, но в своем сердце он чувствовал что-то. Ведь он так усердно трудился, чтобы вымыть капусту, потратив на это все утро...

В это время вошли трое его учеников.

Сюэ Мэн, одетый в свою обычную серебристо-голубую легкую броню, сразу же подлетел к нему и спросил:

— Учитель! Как вы? Ваши раны все еще болят?

— Нет, — спокойно ответил Чу Ваньнин.

— Это замечательно, — ответил Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин взглянул на него и вдруг сказал:

— Может, ты хочешь съесть тофу[5]? разг.: приставать, лезть, заигрывать, распускать руки, лапать за грудь.

[5] 吃豆腐 chī dòufu чи доуфу «есть тофу» — устар.; быть на поминках; подшучивать, глумиться;

Сюэ Мэн: — …

Автору есть что сказать:

Чу Ваньнин: — Ты хочешь съесть тофу?

Ученик А: — Ээээ… н-нет...

Чу Ваньнин: — А ты хочешь съесть тофу?

Ученик Б: — У меня аллергия на тофу!

Чу Ваньнин: — Может, ты хочешь съесть тофу?

Сюэ Мэн: — Что? (внезапно его лицо и уши покраснели) Эээ… я натурал! Я... я не буду есть тофу Учителя!

Чу Ваньнин: ...О чем ты подумал? Иди в дисциплинарный зал и поразмышляй о себе! Иди сейчас же! И с этого момента прекрати крутиться вокруг Мо Вэйюя! (в порыве гнева переворачивает стол)...

Глава 31 - Дядя этого достопочтенного

Чтобы показать Учителю свою преданность, молодой господин Пика Сышэн попросил целых три порции обугленного тофу и пообещал съесть каждый кусочек.

Чу Ваньнин был очень доволен, и в его глазах читалось одобрение.

Мо Жань же, увидев это, был очень недоволен. Тасянь-Цзюнь жаждал такого же признания и одобрения Чу Ваньнина, поэтому немедленно попросил три порции тофу. Чу Ваньнин удивленно взглянул на него:

— Так много, ты сможешь съесть все это?

Мо Жань непременно должен был взять верх над Сюэ Мэном:

— Три порции — это ерунда. Даже если будет еще три, я справлюсь.

Чу Ваньнин холодно сказал:

— Хорошо, — и положил Мо Жаню шесть порций тофу. — Съешь все, зря еду не переводи.

Мо Жань: — …

Поскольку два других ученика уже сделали это, Ши Мэй, естественно, с улыбкой последовал их примеру:

— Учитель, мне тоже три порции.

Итак, в первый же день отработки наказания старейшиной Юйхэном все три его ученика заболели пищевым отравлением.

На второй день старейшина Цзелюй разыскал Чу Ваньнина и тактично сообщил, что Зал Мэнпо не нуждается в дополнительных помощниках, и попросил его подмести опавшие листья и вытереть столбы на мосту Найхэ.

Мост Найхэ соединял основные учебные здания горы Сышэн с жилыми помещениями учеников. Он был достаточно широким, чтобы пять конных экипажей могли проехать бок о бок. Это было величественное сооружение с главными опорными колоннами, украшенными девятью зверями из белого нефрита, которые символизировали девятерых сыновей дракона, и тремястами шестьюдесятью низкими колоннами, украшенными львиными головами.

Чу Ваньнин тщательно подмел камни мостовой, затем принялся старательно вытирать нефритовых зверей.

Работа заняла большую часть дня. Когда небо начало темнеть, пошел дождь.

У большинства учеников, возвращавшихся с занятий, не было зонтиков, и они с визгом бежали к своим комнатам, шлепая по лужам. Капли дождя стучали по каменным ступеням. Чу Ваньнин издалека заметил учеников, бегущих к мосту. Подростки промокли насквозь, но улыбки на их лицах были довольно жалкими и в то же время очень яркими и беззаботными.

Чу Ваньнин знал, что эти улыбки исчезнут, как только они его увидят. Оглянувшись, он нашел подходящее место и отошел под мост. Ученики, которые оторвались от остальных и прибежали к мосту первыми, не могли удержаться от возгласов:

— Что? Это магический барьер?

Разинув рты, они смотрели на открывшееся перед ними зрелище.

— Откуда магический барьер над мостом Найхэ?

— Вероятно, его создал старейшина Сюаньцзи, — догадался один из учеников. — Он всегда так добр к нам!

Полупрозрачный золотой барьер покрывал мост Найхэ, простираясь до входа в ученические общежития, он должен был защитить их от дождя на протяжении всего оставшегося пути.

— Это точно работа старейшины Сюаньцзи, ведь не он отвечает за эту часть Пика Сышэн, верно?

— Старейшина Сюаньцзи — лучший!

— Какой красивый барьер! Старейшина Сюаньцзи невероятен.

Ученики выжимали воду из своих мокрых волос, игриво толкая друг друга и смеясь. Один за другим они ныряли под барьер и продолжали путь к своим комнатам, болтая всю дорогу.

Чу Ваньнин стоял под мостом, слушая, как шум наверху становится все тише, пока все дети не ушли. Снова стало тихо. Он медленно убрал барьер и неторопливо вышел.

— Учитель.

Он был удивлен, услышав, что кто-то зовет его. Чу Ваньнин резко поднял голову, но на мосту никого не было.

— Я здесь.

Он повернулся на голос и увидел Мо Жаня, сидящего боком на нефритовых перилах моста. Юноша был одет в обычную серебристо-голубую легкую броню ордена. Его нога была свободно перекинута через край моста.

Дождь сделал его красивые черты лица еще более яркими: длинные и густые ресницы, намокнув от воды, как два веера нависали над глазами. Он держал зонтик из промасленной бумаги и со странной улыбкой смотрел на Чу Ваньнина.

Один — на мосту, и листья шелестят на ветру, другой — под мостом, и дождь плещется в реке.

Несколько мгновений они оба молчали и просто смотрели друг на друга.

Туманная дымка почти размыла границу между небом и землей. Влекомые ветром, мокрые листья бамбука медленно парили в воздухе и падали между двумя людьми.

Наконец Мо Жань засмеялся и сказал:

— Старейшина Сюаньцзи, вы промокнете.

Чу Ваньнин почти одновременно с ним сердито проворчал:

— Как ты узнал, что это был я?

Губы Мо Жаня дрогнули, на щеках появились ямочки, а глаза заискрились от сдерживаемого смеха:

— Создать такой большой барьер определенно за пределами возможностей старейшины Сюаньцзи, не так ли? Кто еще это может быть, кроме вас, Учитель?

Чу Ваньнин: — …

Мо Жань знал, что для себя Чу Ваньнин не станет создавать барьер, но ему в голову пришла идея, и он бросил зонтик вниз.

— Отдам его вам, возьмите!

Ярко-красный бумажный зонтик медленно опустился. Чу Ваньнин поймал его. Блестящая нефритово-зеленая бамбуковая ручка все еще хранила остатки тепла. Капли дождя скользили по поверхности зонта и серебристыми искрами падали вниз. Запрокинув голову, Чу Ваньнин посмотрел на Мо Жаня:

— А что насчет тебя?

— Разве на меня упадет хоть капля, если Учитель использует немного магии? — с лукавой улыбкой ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин хмыкнул, но рука, скрытая длинным рукавом, чуть махнула в его сторону. Полупрозрачный золотой барьер распростерся над Мо Жанем. Юноша поднял глаза и довольно засмеялся:

— Ха-ха, как красиво! На нем узоры, совсем как цветы пиона. Спасибо, Учитель.

Чу Ваньнин мельком взглянул на него:

— Это цветы яблони: у них всего пять лепестков.

Затем стройная фигура в белых одеждах под алым зонтом стала удаляться, оставив Мо Жаня за завесой дождя считать лепестки:

— Раз, два, три, четыре, пять... о, у них и правда только пять лепестков...

Когда он оглянулся, Чу Ваньнин был уже далеко.

Стоя под барьером, Мо Жань прищурил глаза, детская улыбка на его лице медленно исчезла, сменившись противоречивым выражением.

Он сам не мог понять себя и своих мыслей. Если бы только его чувства к этому человеку могли быть просто любовью или просто ненавистью!

Дождь не прекращался четыре дня. Когда облака наконец разошлись, показалась вереница лошадей и экипажей. Разрывая отражающиеся в воде небо и облака и позвякивая колокольчиками, эта кавалькада весело шлепала по лужам, пока не остановилась перед главными воротами Пика Сышэн.

Бамбуковая ширма поднялась, и из-за нее показался складной веер с красной кисточкой.

Сразу после этого, подняв пыль, на землю с тяжелым стуком ступила пара отделанных серебром синих боевых сапог.

Это был рослый и коренастый мужчина лет сорока, с большими глазами, густыми бровями и ухоженной бородой, одетый в полный комплект серебристо-голубых легких доспехов. Он выглядел грубым и неотесанным мужланом, но в его больших руках был изящный веер, что само по себе создавало весьма странное впечатление.

Веер с хлопком открылся. На стороне, обращенной наружу, было написано: «Сюэ прекрасен». На стороне, обращенной к владельцу, было написано: «Остальные уродливы».

Этот веер был известен во всем мире как воинской доблестью своего владельца, так и крайней оскорбительной напыщенностью надписи на нем.

Одна сторона хвасталась владельцем, в то время как другая сторона издевалась над всеми остальными.

Хватило бы и легкой волны воздуха, создаваемой движением веера, чтобы все в пределах сотни ли почуяли запах нарциссизма владельца. Каждый человек в мире совершенствования знал об этом веере.

Но кто был владельцем?

Это был не кто иной, как отсутствовавший более двух месяцев хозяин Пика Сышэн, отец Сюэ Мэна и дядя Мо Жаня, Сюэ Чжэнъюн[1], уважаемый бессмертный Сюэ.

[1] 薛正雍 Xuē Zhèngyōng Сюэ Чжэнъюн «полынь + правильный и гармоничный/мирный/спокойный».

Не зря говорят, что яблочко от яблоньки недалеко падает: драконы рождают драконов, фениксы — фениксов, а сын мыши роет норы. Это выражение работало в обе стороны: отец павлиньего сына был также склонен хвастаться на публике великолепными перьями своего хвоста. Хотя внешность Сюэ Мэна полностью отличалась от этого мускулистого старика, но их натура была одинаковой. Оба искренне считали, что «Сюэ красивы, а другие уродливы».

Сюэ Чжэнъюн потянулся, с хрустом размял конечности, подвигал шеей и ухмыльнулся:

— Эй, я смертельно устал сидеть в этой повозке, наконец-то дома. Моя задница онемела, пока я сидел.

В Зале Даньсинь госпожа Ван смешивала лекарства, а рядом с ней сидели Мо Жань и Сюэ Мэн.

— Двести грамм кровоостанавливающей травы и женьшень с горы Шоуян, пожалуйста, — нежным голоском сказала она.

— Вот, мам, я уже взвесил.

Сюэ Мэн передал травы с того места, где он сидел скрестив ноги. Госпожа Ван приняла травы и, понюхав их, сказала:

— Эти не годятся, они слишком долго хранились с пачули, отвар не будет таким эффективным. Пожалуйста, принеси свежих.

— Конечно, мам.

Сюэ Мэн встал, чтобы сходить в аптекарскую, которая находилась во внутренней комнате. Госпожа Ван продолжала:

— Пятнадцать грамм помета белки-летяги и пять грамм семян повилики. Мо Жань проворно передал ей нужные ингредиенты:

— Тетя, сколько времени потребуется, чтобы вскипятить лекарство?

— Не нужно кипятить, его можно просто заварить. Когда я закончу размалывать лекарство, не мог бы ты отнести его старейшине Юйхэну?

Сначала Мо Жань не хотел, но, бросив взгляд в сторону Сюэ Мэна, он понял, что если не пойдет сам, то это точно сделает Сюэ Мэн.

По какой-то причине ему была неприятна сама идея, что Сюэ Мэн может остаться наедине с Чу Ваньнином, поэтому он ответил:

— Хорошо, — а потом, чуть помолчав, снова спросил. — А оно очень горькое?

— Немного горькое. Почему ты спрашиваешь?

Мо Жань усмехнулся:

— Просто так.

Однако тут же схватил горсть конфет из вазы с фруктами и засунул их в рукав.

Люди в зале усердно трудились над лекарством, когда вдруг из-за двери раздался взрыв безудержного смеха. Сюэ Чжэнъюн вошел в зал, лучезарно улыбаясь:

— Женушка, я вернулся! Ха-ха-ха-ха!

Прибыв без предупреждения, несмотря на свой статус главы ордена, он так напугал госпожу Ван, что она чуть не пролила весь отвар на пол. Ее красивые глаза расширились. Мо Жань встал в знак приветствия.

— А, Жань-эр, и ты здесь? — внешность Сюэ Чжэнъюна была мощной и внушительной, но его манера говорить была добродушной. Его большая рука хлопнула Мо Жаня по плечу.

— Мой мальчик, я отсутствовал так недолго, а ты снова стал выше? Как все прошло в Цайде?

Мо Жань улыбнулся:

— Можно сказать, более-менее гладко.

— Хорошо, хорошо, просто отлично! Я знал, что пока с вами Чу Ваньнин, неприятностей не будет, ха-ха-ха... О да, кстати, где он? Снова заперся у себя на горе и возится там со своими игрушками?

Мо Жаню от этих слов стало немного неловко:

— Учитель, он...

Его дядя был вспыльчив и склонен к импульсивным поступкам. Даже его смерть в прошлой жизни была в основном вызвана его собственным взрывным темпераментом.

Конечно, Мо Жань не хотел прямо говорить ему, что Чу Ваньнин получил двести ударов и был наказан на три месяца. Он как раз обдумывал, как сообщить эту новость, когда сзади послышалось:

— А-а-а!

Сюэ Мэн вернулся, держа в руках охапку трав. Он был в восторге, увидев отца:

— Папа!

— Мэн-эр!

Мо Жань втайне вздохнул с облегчением. Каждый раз, когда эти отец и сын встречались, приступ взаимной лести был неизбежен. Это как раз даст ему достаточно времени, чтобы подумать о том, как тактично сообщить новость о наказании Чу Ваньнина.

Так и вышло: два павлина расправили свои хвосты и принялись осыпать друг друга комплиментами.

— Мой сын стал еще красивее за последние два месяца! Ты все больше и больше похож на папу!

Сюэ Мэн полностью пошел в мать и совершенно не был похож на отца, но он делал вид, что верил ему на слово:

— Отец, теперь ты выглядишь еще более внушительно!

Сюэ Чжэнъюн махнул своей большой рукой, ухмыляясь:

— Все время, проведенное в Куньлуньском Дворце Тасюэ, я не мог перестать думать о том, что никто из их молодняка не сможет даже сравниться с моим сыном и племянником! Эх, эти детишки так уморили меня своим вниманием. Мэн-эр, ты еще помнишь Мэй Ханьсюэ?

Сюэ Мэн немедленно принял презрительный вид:

— Этот пухлый мальчишка, который тренировался в уединении в течение дюжины лет? Я слышал, что он теперь старший ученик Дворца Тасюэ? Неужели наконец вышел из уединения?

— Ха-ха-ха, какая хорошая память у моего сына. Да, это он. Этот паренек когда-то жил с тобой, и иногда вы даже спали вместе.

— Как я мог его забыть. Он был толстый и, как собака, брыкался во сне, все время сбрасывая меня с кровати. Ты видел его?

— Видел.

Сюэ Чжэнъюн подкрутил бороду, размышляя о чем-то.

Сюэ Мэна называли Любимцем Небес, его баловали всю его жизнь, из-за чего этот ребенок подчас был довольно ревнивым и задиристым. Он с нетерпением спросил:

— И что?

Сюэ Чжэнъюн засмеялся:

— Конечно, ты лучше. По какой-то богом забытой причине учитель этого парня обучил его таким вещам, как игра на музыкальных инструментах и танцы. Играя на цитре, он заставляет лепестки цветов взлетать в воздух. Я чуть от смеха не помер, ха-ха-ха!

Сюэ Мэн сморщил нос, как будто испытывая отвращение.

Маленький жирдяй танцует и брынькает на цитре в окружении парящих лепестков…

— И каков уровень его духовного развития?

В конце концов Мэй Ханьсюэ тренировался за закрытыми дверями более десяти лет. Он всего несколько месяцев как вышел из уединения и вряд ли успел показать свое мастерство в мире боевых искусств.

Поскольку он выигрывал с точки зрения внешности, Сюэ Мэн собирался теперь убедиться, что и по части совершенствования с легкостью обставит его.

На этот раз Сюэ Чжэнъюн ответил не сразу. Немного поразмыслив, он сказал:

— Мне не удалось в полной мере оценить его мастерство. Неважно, Мэн-эр, все равно скоро ты сразишься с ним на соревнованиях в Линшане.

Бровь Сюэ Мэна дернулась:

— Хм, еще неизвестно, сможет ли этот глупый поросенок бросить мне вызов.

Госпожа Ван закончила смешивать лекарство и встала. С улыбкой похлопав Сюэ Мэна по голове, она сказала:

— Мэн-эр, ты не должен быть таким высокомерным, не забывай о скромности и уважении.

Сюэ Мэн ответил:

— Какой смысл в скромности? Это утешение для слабаков, а я предпочитаю быть таким же откровенным, как мой папа.

Сюэ Чжэнъюн усмехнулся:

— Правильно. От тигра не родится щенок.

Госпожа Ван была недовольна:

— Вместо того, чтобы обучить его чему-то хорошему, вечно ты учишь его плохому.

Сюэ Чжэнъюн увидел раздражение на лице жены и понял, что она и правда немного рассержена. Быстро убрав улыбку с лица, он виновато почесал голову и поспешил ее умаслить:

— Женушка, я был неправ. Мы будем обучать его так, как ты скажешь. Только не сердись.

Мо Жань: — …

Сюэ Мэн: — …

В юности госпожа Ван была ученицей в Гуюэе, и ходили слухи, что Сюэ Чжэнъюн выкрал ее из ордена во времена ученичества. Правдивы эти слухи или нет, но Мо Жань точно знал, что его дядя глубоко любит тетю. Его чувства были настолько сильны, что железные кости главы Сюэ превращались в мягкие веревки, лишь бы иметь возможность обернуться вокруг ее пальца. Но госпожа Ван не пылала той же страстью в отношении своего супруга, и хотя по натуре она была мягким человеком, но часто сердилась на него из-за мелочей. За годы совместной жизни в их паре случалось всякое, но все же каждый, имеющий глаза, мог точно сказать, кто кого тут любит сильнее.

Конечно, Сюэ Мэн не собирался долго торчать здесь и смотреть, как флиртуют его родители. Немного расстроенный, он щелкнул языком и повернулся, чтобы уйти.

Госпожа Ван смущенно окликнула его:

— Мэн-эр!

Сюэ Мэн махнул рукой и быстро вышел.

Мо Жань также не хотел мешать воссоединению пары и использовал этот предлог, чтобы уклониться от расспросов дяди. В конце концов, пусть лучше госпожа Ван прояснит для дяди этот щекотливый вопрос о наказании Чу Ваньнина. Он точно не хотел быть тем, кто будет объяснять это. Забрав лекарство со стола, Мо Жань с улыбкой на лице сбежал, даже не закрыв за собой дверь.

С лекарством в руке он неторопливо направился к Павильону Алого Лотоса.

Тело Чу Ваньнина все еще было слабым из-за травм, поэтому он снял барьеры, которые обычно окружали павильон, и не мог знать, вошел кто-нибудь на территорию или нет.

И, войдя нежданным во владения Учителя, Мо Жань увидел эту сцену...

Чу Ваньнин купался в пруду с лотосами.

Но одно дело, если бы он просто купался в одиночестве. Сейчас, в этом лотосовом пруду, который был передан исключительно для личного использования чистейшим и добродетельнейшим старейшиной Юйхэном, виднелись силуэты еще двух людей…

Глава 32 - Это же ничего, если этот достопочтенный позаботится о тебе?

Мо Жань, которого от того места отделяли тысячи листьев лотоса, застыл как громом пораженный. Что-то внутри разлетелось вдребезги, и в сердце словно разбилась бутылка с пятью вкусами[1]. Бешеная ярость исказила его лицо.

[1] 五味瓶 wǔwèipíng увэйпин «бутылочка с пятью вкусами (сладкое, кислое, горькое, острое, соленое)» — обр. смесь чувств разных чувств.

Изумление, негодование, ревность и раздражение ярким фейерверком взорвались в его голове. Он пошевелил губами, но не смог произнести ни слова. Он даже не мог понять, из-за чего так зол. Сейчас Мо Жань мог думать только об одном:

«Как смеют они трогать то, что принадлежит только этому достопочтенному?!

Чу Ваньнин, ах ты неразборчивая, развратная, двуличная шлюха! Кто мог подумать, что ты… что ты посмеешь…»

Он напрочь забыл, что Чу Ваньнин в этом времени не имел с ним никаких интимных отношений. В этот момент что-то внутри него разом оборвалось и все мысли вмиг покинули его разум. В конце концов, более десяти лет они были любовниками и их отношения завершила только смерть. Находясь в ясном уме, Мо Жань мог рассуждать логично и сохранять спокойствие, но сейчас, когда его истинные чувства вырвались наружу, оказалось, что в его подсознании все еще жила уверенность в том, что Чу Ваньнин принадлежит лишь ему одному. Только сейчас Мо Вэйюй осознал, насколько отчетливо до сих пор помнит вкус губ Чу Ваньнина, не говоря уже о тех сладких моментах взаимной страсти, когда они переплетались в постели, разделяя порок, желание и экстаз, сжигавшие нутро дотла...

После того, как Мо Жань переродился, он делал все возможное, чтобы не думать и не вспоминать об этих вещах. Но теперь, стоило ему увидеть обнаженную спину Чу Ваньнина, эту погруженную в прозрачную воду знакомую фигуру с широкими плечами, длинными ногами, тугими мышцами, тонкой и гибкой талией… все воспоминания и эмоции, которые он так старался подавить, вырвались на волю и захлестнули его с головой. Разум как будто онемел, а тело отреагировало без его воли.

Это была сильнейшая физиологическая реакция, настолько яростная и неукротимая, что он ничего не мог с собой поделать. Хватило одного взгляда, чтобы та самая неконтролируемая часть внизу отреагировала мгновенно и все тело тут же вспыхнуло от возбуждения.

К тому времени, когда он осознал, что делает, охваченный гневом Мо Жань уже орал во все горло:

— Чу Ваньнин!

Вопреки ожиданиям, Чу Ваньнин никак не отреагировал. И он еще имеет наглость игнорировать его?

Из-за плотного белого тумана над прудом с лотосами было трудно разглядеть двух людей, которые поддерживали Чу Ваньнина за плечи. Все, что Мо Жань мог увидеть: они стояли так близко, что буквально слились телами.

Выругавшись, Мо Жань прыгнул прямо в пруд и двинулся в направлении Чу Ваньнина. И только приблизившись, он понял… что эти двое рядом с ним на самом деле были просто големами из металла и дерева[2]! Но самое неприятное было в том, что эти големы извлекали из воды духовную силу, чтобы передать ее Чу Ваньнину, а Мо Жань своим вторжением сломал ограничивающий духовный барьер.

[2] 楠木 nánmù наньму — феба, махил, китайский лавр (Phoebe zhe

Мо Вэйюй не был уверен, какой именно энергетический контур использовал Чу Ваньнин для самолечения, но сейчас тот определенно был в бессознательном оцепенении и уж точно ничего не контролировал. Его тело прислонилось к големам, из механических рук которых на рану на спине непрерывно изливался золотой свет. Совершенно очевидно, что это был грубо прерванный Мо Жанем ритуал исцеления.

Когда Мо Жань прорвал границу барьера, свет стал рассеиваться, а исцеляющая магия начала работать в обратном направлении, причиняя вред! Раны Чу Ваньнина, которые только начали затягиваться, стали даже больше, чем были изначально. Мужчина скривился и закашлялся кровью. А потом все не зажившие до конца травмы на его теле начали кровоточить. В считанные мгновения красная кровь пролилась в воду, окрасив ее, как первые лучи солнца расцвечивают алым серую дымку рассвета.

Мо Жань был ошеломлен.

Это была Техника Жертвоприношения Цветочного Духа Чу Ваньнина!

Он понял, что мог… нет, он совершенно точно уже совершил ужасную ошибку…

Духовная энергия Чу Ваньнина состояла как из металлических, так и из деревянных элементалей. Духовная энергия металлического элемента — например, Тяньвэнь, — использовалась для нападения, в то время как духовная энергия деревянного элемента применялась для исцеления.

Техника Жертвоприношения Цветочного Духа была одной из таких исцеляющих техник. Чу Ваньнин мог манипулировать духовной сущностью растений, чтобы залечить свои раны. Однако если кто-то еще входил в целебный магический круг во время процесса лечения, духи растений немедленно рассеивались, а сама техника не только теряла исцеляющий эффект, но и начинала работать против применившего ее человека. В худшем случае растительные духи могли полностью поглотить духовное ядро Чу Ваньнина.

К счастью, в своей прошлой жизни Мо Жань имел некоторое знакомство с Техникой Жертвоприношения Цветочного Духа и немедленно разорвал поток передачи энергии. Потеряв поддержку големов, Чу Ваньнин обмяк и начал заваливаться вперед, но Мо Жань вовремя подхватил его.

Лицо потерявшего сознание Учителя было бледным, губы — синими, а тело — холодным как лед. Не мешкая ни секунды, Мо Жань взвалил его на себя, чтобы вытащить из воды, оттащить в надводный павильон и положить на кровать.

— Учитель? Учитель!

Он звал его снова и снова, но Чу Ваньнин даже ресницей не пошевелил. Если не считать очень слабого дыхания, внешне он ничем не отличался от мертвеца.

Эта картина невольно напомнила Мо Жаню о том, каким он был в прошлой жизни.

Он почувствовал, как горло перехватило, а сердце сжалось от захлестнувшей его паники.

В его прошлой жизни два человека умерли у него на руках.

Ши Мэй и Чу Ваньнин.

Один из них был любовью всей его жизни, о которой он думал днем и ночью, а другой — его смертельным врагом, с которым он был связан всю жизнь.

Когда Ши Мэй умер, Мо Вэйюй стал лишь тенью в этом мире.

А когда его оставил Чу Ваньнин?..

Мо Жань не знал. Его мозг отключился. Все, что он запомнил в тот день — это ощущение тела у него на руках. Тела, которое с каждой секундой становилось все холоднее и холоднее. Он не плакал и не смеялся. Тогда радость и печаль стали чем-то недостижимым для него.

Когда Чу Ваньнин умер, Мо Вэйюй понял, что весь его мир исчез.

Яркий свет свечей освещал обнаженную грудь и шею Чу Ваньнина.

Обычно Юйхэн Ночного Неба носил одежду, которая полностью скрывала его тело: высокие воротники закрывали его шею, а пояс трижды оборачивался вокруг талии, подчеркивая его достоинство и добропорядочность. Поэтому никто не мог увидеть, какие шрамы эти двести ударов оставили на его теле…

Хотя Мо Жань своими глазами видел спину Чу Ваньнина в зале для дисциплинарных наказаний и знал, что она сильно пострадала, в последующие дни он видел, что Учитель вполне спокойно шатается повсюду и даже работает, поэтому убедил себя, что не все так уж и плохо. Только теперь он осознал, что раны Чу Ваньнина были намного хуже, чем он мог себе даже представить.

Пять рваных ран, оставленные пальцами призрачной покровительницы браков, были так глубоки, что местами было видно обнажившуюся кость. Вероятно, Чу Ваньнин никого не просил помочь ему сменить бинты и старался все делать сам. Мазь была нанесена неравномерно, и места, до которых он не смог дотянуться, уже гноились, а кожа вокруг них омертвела.

Сине-фиолетовые синяки от ударов прута расползлись по всей его спине и покрывали каждый сантиметр кожи. Поверх всего этого разошедшиеся старые шрамы сочились кровью и сукровицей. Очень быстро простыни, на которых лежал Чу Ваньнин, пропитались кровью.

Если бы Мо Жань не видел этого собственными глазами, он никогда бы не поверил, что человек, который настаивал на том, чтобы весь день напролет натирать столбы моста, и создал огромный барьер, чтобы защитить учеников от дождя, — это тот самый «немощный калека», что предстал сейчас перед его глазами. Как он мог делать все это, имея настолько тяжелые и ужасные раны! В своем текущем крайне тяжелом состоянии Чу Ваньнин давно должен был проходить интенсивное лечение под присмотром целителей.

Если бы не тот факт, что этот несносный человек был без сознания, Мо Жань мог бы и не сдержаться. Ему нестерпимо хотелось схватить его за ворот и, встряхнув хорошенько, прямо спросить:

«Чу Ваньнин, что, черт возьми, не так с твоей глупой гордостью? Что случится, если хоть раз в жизни ты склонишь голову и позволишь себе показать слабость? Почему ты такой упрямый? Ты взрослый мужчина, так почему даже о себе позаботиться не можешь? Почему ты не попросил кого-нибудь помочь тебе перевязать раны?! Почему тебе проще использовать големов и эту твою дурацкую систему исцеления вместо того, чтобы просто открыть рот и позвать на помощь?! Чу Ваньнин! Ты непроходимый тупица?! Или просто упрямый до смерти?!»

Вот так мысленно проклиная его, Мо Жань нажатием на акупунктурные точки быстро остановил кровотечение, затем вскипятил воду и смыл кровь со спины, после чего, прокалив нож в пламени, принялся срезать омертвевшую плоть.

При первом же порезе тело Чу Ваньнина дернулось и он застонал от боли. Мо Жань прижал его к кровати и раздраженно прошипел:

— Черт возьми, вот только не надо так стонать! Блять, тебя ведь еще никто не трахает?! Если издашь еще хоть один звук, этот достопочтенный воткнет этот нож тебе в грудь. Когда будешь мертв, ты уж точно ничего не почувствуешь! Так одним махом сразу решим все проблемы!

Наконец-то Мо Жань мог не сдерживаться и показать свою настоящую несдержанную натуру, злобно прикрикивая на Чу Ваньнина точно так же, как он привык делать в прошлом.

Но на спине этого мужчины было слишком таких мест, где кожа в побелела и омертвела. Чу Ваньнин тяжело и прерывисто дышал, когда Мо Жань срезал ее. Даже в бессознательном состоянии этот человек подавлял свой крик, позволяя себе только тихо стонать. Только что омытое и вытертое насухо тело тут же вновь покрывалось холодным потом.

Прошло больше часа, прежде чем Мо Жань наконец закончил накладывать лекарства и перевязывать раны.

Он надел на Чу Ваньнина исподнее, затем нашел толстое одеяло и накрыл его. Только после этого Мо Жань почувствовал, что может вздохнуть с облегчением. Вспомнив о лекарстве госпожи Ван, которое все еще было запечатано в бумажный пакет, он запарил его и принес отвар к кровати Чу Ваньнина.

— Пора принимать лекарство.

Он приподнял его тело и прислонил к своему плечу. Затем поднес чашу с лекарством к губам, слегка подул, сделал глоток, чтобы сначала проверить температуру, и поморщился:

— Фу, почему такая горечь?

Однако, дав лекарству чуть остыть, он аккуратно зачерпнул его ложкой и влил его в рот Чу Ваньнину, но тот проглотил всего половину ложки, прежде чем выкашлял все на себя, запачкав одежду Мо Жаня.

Мо Жань: — …

Он, конечно, знал, что нелюбовь Чу Ваньнина к горькому находится где-то на грани фобии. Но старейшина Юйхэн был упрям как мул. Если бы он был в сознании, то без жалоб стерпел бы и самоотверженно залпом осушил всю чашу. Самое больше, что он мог бы себе позволить, — это, сохраняя каменное выражение лица, украдкой съесть конфетку.

К сожалению, сейчас Чу Ваньнин был без сознания, и с этим было ничего уж не поделать. Какой смысл кричать и злиться на человека, который находится без сознания? Поэтому Мо Жаню пришлось набраться терпения и ложка за ложкой вливать в него лекарство, вытирая платком уголки губ.

На самом деле для Мо Жаня это не было такой уж невероятно трудной задачей. В его прошлой жизни был такой период, когда, несмотря на постоянные попытки воспротивиться его воле, ему постоянно приходилось поить Чу Ваньнина лекарством. Чтобы сломить это молчаливое сопротивление, Мо Вэйюй бил его по лицу, прежде чем схватить за челюсть и грубо сжать ее. А потом целовал разбитые губы, просовывая язык как можно глубже, чтобы насладиться этим упрямым ртом и медным запахом крови...

Стараясь как можно меньше думать об этом, Мо Жань ускорил процесс кормления лекарством. Из-за его небрежности последние несколько ложек Чу Ваньнин выкашлял. Закончив с этим, Мо Жань уложил его обратно в постель, не слишком нежно подоткнув одеяло.

— Будем считать, что сегодня я был образцом доброты и великодушия. Не смей сбрасывать одеяло ночью! У тебя лихорадка — не накрывшись, точно простудишься и…

На середине фразы он вдруг вспылил и пнул ножку кровати.

— Да какая мне разница, простудишься ты или нет?! Даже если и так! Я надеюсь, что ты разболеешься так, что в итоге наконец-то сдохнешь!

Он повернулся и пошел прочь. Когда Мо Жань уже дошел до двери, то почувствовал, что все еще не может успокоиться, поэтому повернулся и прищурился в раздумье. Сообразив, что не так, он вернулся к столу, задул свечу и вышел в тишину ночи. Когда он добрался до пруда с лотосами, то увидел, что после поглощения жизненной энергии из крови Чу Ваньнина почти все цветы расцвели, и раздражение в его сердце только усилилось.

Прикрыв смущение вспышкой гнева, он внезапно повернул назад. Руки и ноги двигались как будто сами по себе. Попетляв вокруг надводного павильона, еле волоча ноги, словно старый, ржавый механический воин, Мо Жань снова неохотно подошел к кровати Чу Ваньнина. Лунный свет мягко лился из полуприкрытого бамбуковой шторкой окна, освещая умиротворенное, благородное лицо Чу Ваньнина. Его губы были бледны, а брови — слегка нахмурены.

Немного подумав, Мо Жань все-таки закрыл окно. В таком влажном месте оставить окно открытым во время сна было совсем не полезно для здоровья. Сделав это, Мо Жань мысленно поклялся: «Я буду тупой псиной, если сегодня еще раз войду в эту дверь!»

Уже у двери на улицу он услышал за спиной тихий шорох. Чу Ваньнин сбросил с себя одеяло.

Мо Жань: — …

«И что мне делать с привычкой этого человека сбрасывать одеяло во время сна?»

Чтобы не быть тупой псиной, шестнадцатилетний Наступающий на Бессмертных Император проигнорировал случившееся и пошел дальше.

«Я не отступлю от своего слова и не войду снова в эту дверь!»

Однако через некоторое время…

Блистательный и всемогущий император открыл окно и запрыгнул в комнату.

Он поднял с пола одеяло и накрыл им Чу Ваньнина. Услышав тяжелое, прерывистое дыхание, увидев, как дрожит свернувшееся калачиком в углу кровати тело, Мо Жань почувствовал, как уходит гнев, который последние годы был самым привычным чувством по отношению к этому человеку.

И пусть на языке привычно вертелось: «так тебе и надо», — но сердце все равно немного болело за него.

Поэтому Мо Жань сидел у кровати, следя за тем, чтобы он снова не сбросил одеяло, пока усталость наконец не сморила его. Склонив голову, он задремал.

Сон его не был спокойным. Чу Ваньнин ворочался с боку на бок, и Мо Жаню казалось, что сквозь сон он слышит, как тот тихо стонет.

Пребывая в туманной дреме, Мо Жань не мог сказать, который сейчас день или час. Он не помнил, когда и как оказался на кровати и заключил дрожащего в лихорадке мужчину в свои объятия. Сощурив глаза, он в полудреме нежно гладил человека в своих объятиях по спине и голове, бормоча всякую чушь:

— Все будет хорошо... тише… боль уйдет... боль уйдет...

Во сне Мо Жань опять словно вернулся во времена своей прошлой жизни, на гору Сышэн, в пустой и мрачный Дворец Ушань. После смерти Чу Ваньнина не было никого, кого бы он мог обнять во сне.

Может дело было в их длительных интимных отношениях, а может, он просто так привык ненавидеть его, что, когда Чу Ваньнин ушел, пустота, оставшаяся вместо этих сильных чувств, грозила поглотить его сердце, как пожирающие плоть муравьи. Но как бы сильно Мо Вэйюй того ни желал, Чу Ваньнин не вернулся к нему. Когда пламя ненависти совсем угасло и не осталось ничего, Тасянь-Цзюнь утратил желание жить.

Мо Жань обнимал Чу Ваньнина всю ночь. В тяжелом дурмане полусна он ясно сознавал, что переродился, но чувствовал себя так, словно все еще находится в прошлой жизни.

Внезапно ему стало страшно открыть глаза. Мо Жань испугался, что, когда наступит утро, он опять увидит холодную пустую подушку и продуваемые сквозняками занавески во Дворце Ушань. И тогда в этом огромном мире, в этой слишком длинной жизни останется только он один.

Мо Вэйюй был уверен, что ненавидит Чу Ваньнина, но сейчас, заключив его тело в крепкие объятия, он чувствовал, как в уголках его глаз собирается предательская влага. Он снова чувствовал то тепло, которое тридцатидвухлетний Тасянь-Цзюнь когда-то так отчаялся и безуспешно пытался вернуть.

— Ваньнин, не болей…

Эта фраза сама сорвалась с его губ. Пребывая на грани сна и яви, он снова был Мо Вэйюем из прошлого и гладил волосы спящего в его объятиях мужчины, бездумно бормоча ласковые слова. Он так устал, что не понимал, что сказал и как его назвал. Эти слова вырвались помимо его воли, и он не придал им особого значения. После этого дыхание Мо Жаня выровнялось, и он погрузился в глубокий сон.

На следующее утро ресницы Чу Ваньнина затрепетали и он медленно начал приходить в себя. Жар, который изводил его всю ночь, отступил. Когда Чу Ваньнин неохотно открыл глаза, его сознание все еще было затуманено сном. Попытавшись встать, он неожиданно обнаружил, что в постели с ним лежит кто-то еще.

Мо... Мо Вэйюй?

Теперь он испугался не на шутку. Побледнев, он напряг память, пытаясь вспомнить, что случилось прошлой ночью. К сожалению, его попытка подняться с кровати разбудила и Мо Жаня.

Молодой человек сладко зевнул. Приподняв порозовевшее после сна гладкое и нежное лицо, он прищурился от бившего в глаза утреннего солнца и, посмотрев на Чу Ваньнина, пробормотал:

— Ах… дай этому достопочтенному еще немного поспать… И раз уж ты уже проснулся, почему бы тебе не приготовить мне жидкую кашу с нежирным мясом и яйцом?

Чу Ваньнин: — …

«Что за чушь он несет? Разговаривает во сне?»

Мысли Мо Жаня все еще путались. Когда он увидел, что Чу Ваньнин не спешит встать, чтобы приготовить ему завтрак, он не стал настаивать. Вместо этого лениво улыбнулся и, нежно погладив Чу Ваньнина по щеке, притянул его лицо ближе, чтобы привычно поцеловать его в губы.

— Если не хочешь вставать, не вставай. Этому достопочтенному только что приснился очень страшный сон. В нем… ах... неважно, не будем об этом, — вздохнув, он обнял застывшего в изумлении Чу Ваньнина и, ласково потеревшись подбородком о его макушку, пробормотал, — Чу Ваньнин, просто позволь мне пообнимать тебя вот так еще немного.

Автору есть что сказать:

Конфетки, конфетки, раздаю конфетки! Сладкие конфетки, которые вы все так ждали!

Что касается того, что Мо Жань назвал его «Ваньнин», то это вовсе не оговорка. Он действительно так называл своего учителя в прошлой жизни. Что касается того, почему он зовет его так интимно, пожалуйста, выслушайте меня... Эм, ведь еще неизвестно, сколько раз и насколько сильно он сломался!

Прицокивает языком и убегает.

Глава 33 - Этот достопочтенный собирается найти оружие 18+

Чу Ваньнин был настолько потрясен внезапным поцелуем, что слова Мо Жаня прошли мимо его сознания. Они звучали для него как отдаленный шум капель дождя, стучащих по крыше.

Мо Жань пробормотал еще что-то и снова заснул. Чу Ваньнин хотел разбудить его. За окном порыв ветра сорвал лепестки с цветущей дикой яблони. Чу Ваньнин поднял руку, и один бледно-розовый лепесток мягко опустился на кончик носа Мо Жаня.

Юноша слегка потер нос, но он спал так сладко, что даже не проснулся. Рука Чу Ваньнина, занесенная для того, чтобы оттолкнуть его от себя, изменила направление. Он схватил лепесток и покрутил его между пальцами. Разглядывая этот лепесток, он погрузился в свои мысли, и постепенно воспоминания стали возвращаться к нему.

Он смутно припомнил, как вчера Мо Жань перевязывал ему раны и поил его лекарством. А потом всю ночь обнимал его, нежно гладил по волосам и спине и что-то шептал ему на ухо.

Чу Ваньнин был сбит с толку. Это, должно быть, сон, верно?

Кончики его ушей покраснели, став одним цветом с лепестком цветущей яблони, который он все еще держал в руке.

Брань застряла у него в горле. На самом деле он... он ведь даже не знал, с чего начать разговор.

«Как ты оказался в моей постели?»

Это больше похоже на упреки девицы, совершившей непоправимое.

«Убирайся к черту, кто позволил тебе спать здесь!?»

А это уже больше похоже на обиженную жизнью женщину, которая тоже натворила дел.

«Как ты посмел поцеловать меня?!»

Если подумать, то это было всего лишь легкое прикосновение губ. По сравнению с тем, что произошло между ними в иллюзорном мире, это едва ли можно было назвать поцелуем. Подними он сейчас шум, это будет выглядеть так, будто ему действительно есть чего стыдиться.

Старейшина Юйхэн в полной растерянности мог только отвернуться и зарыться лицом в простыни. Его тонкие пальцы в раздражении и смущении теребили уголок одеяла.

В конце концов он решительно отодвинул от себя тело юноши, сел и оделся. Только вернув себе свой безукоризненный облик, он разбудил Мо Вэйюя.

Когда Мо Жань открыл глаза, перед ним предстал старейшина Юйхэн, сидящий на краю кровати в полном облачении с самым непроницаемым, холодным выражением лица.

Мо Жаня тут же прошиб холодный пот.

— Учитель, я...

Чу Ваньнин бесстрастно спросил:

— Вчера ты разрушил мой Духовный Барьер Цветочного Духа?

— Я не специально...

— Забудь об этом, — коротко сказал Чу Ваньнин и с надменным видом махнул рукой, как будто это ничего не значило. — Тебе пора вставать. Скоро начнутся утренние занятия.

Приготовившийся к худшему Мо Жань смущенно почесал затылок.

— Как я мог уснуть здесь?

— Ты выглядишь усталым, — Чу Ваньнин был совершенно спокоен. — Похоже, вчера ты был очень занят.

Он взглянул на пиалу из-под лекарства на столе и сказал:

— Впредь не врывайся в Павильон Алого Лотоса по своему усмотрению. Если тебе что-то нужно, предупреди меня заранее.

— Да, Учитель.

— Можешь идти.

Почувствовав, что чудом едва избежал смерти, Наступающий на бессмертных Император поспешил удрать как можно быстрее и дальше.

После того, как он ушел, Чу Ваньнин лег обратно на кровать, поднял руку и раздвинул пальцы. Через щелочку между пальцами он наблюдал, как сияющие на солнце цветы за окном плывут по ветру и опадают на землю подобно душистому первому снегу.

Нежные лепестки яблони были такими же неуловимыми, как и туманные воспоминания о прошлой ночи. Такие легкие и неосязаемые, что сейчас трудно было понять, какие из них были правдой, а какие — ложью.

Он решил, что лучше умрет, чем сам заговорит о том, что произошло вчера. Это было бы слишком неловко!

Больше всего на свете старейшина Юйхэн заботился о своей чести и добром имени. Выбирая между спасением жизни и лица, он несомненно выбрал бы второе. Поэтому в следующий раз, когда несколько дней спустя Мо Жань увидел Чу Ваньнина, старейшина Юйхэн был в своей обычной манере элегантен и сдержан, а его белые одежды, развевающиеся на весеннем ветру, — все так же безупречны.

Ни один из них не пытался заговорить о том, что было той ночью, но иногда, когда их глаза случайно встречались, взгляд Мо Жаня, казалось, задерживался на лице Чу Ваньнина немного дольше, прежде чем привычно вернуться к Ши Мэю.

А что же Чу Ваньнин?

Встретившись взглядом с Мо Жанем, он тут же холодно отворачивался. Но потом, когда был уверен, что тот не смотрит, как будто совершенно случайно украдкой бросал на него еще один взгляд.

Сюэ Чжэнъюн быстро узнал о наказании Чу Ваньнина. Как и ожидалось, глава Пика Сышэн был в ярости. Однако в этой ситуации он не мог прямо направить свою ярость на кого-то конкретного, поэтому ему оставалось только изливать свой гнев в одиночестве за закрытыми дверями.

Если бы он знал, что так произойдет, то когда утверждал эти внутренние правила ордена, совершенно точно добавил бы еще одно:

«Правила не распространяются на старейшин».

Госпожа Ван заварила чай и долго еще успокаивала мужа. В конце концов некоторое время спустя он немного успокоился, но все же не смог удержаться от замечания:

— Юйхэн действительно слишком упрям. Если в будущем он попытается сделать что-то подобное снова, пожалуйста, помоги мне отговорить его. Сильнейший заклинатель этого мира, который, отказавшись принять приглашения всех духовных школ Верхнего Царства, присоединился к нашему ордену и в итоге именно здесь так сильно пострадал! Как моя совесть сможет это пережить?

Госпожа Ван вздохнула:

— Не то чтобы я не пыталась его отговорить. Но ты же знаешь, какой он упрямый.

Сюэ Чжэнъюн сказал:

— Ах, забудь. Женушка, дай мне обезболивающее снадобье и то лекарство для восстановления мышц, которое ты сделала. Пойду проведаю Юйхэна.

— Вот, возьми. Белая бутылочка — для приема внутрь, красная — для наружного применения, — госпожа Ван дала ему две маленькие фарфоровые бутылочки сине-зеленого цвета, напомнив: — Жань-эр упоминал, что старейшина Юйхэн уже несколько дней протирает скульптуры львов на мосту Найхэ. Скорее всего, ты найдешь его там.

Сюэ Чжэнъюн спрятал бутылочки в своей одежде и поспешил к мосту.

Чу Ваньнин действительно был там. В это послеобеденное время все ученики были заняты практическими занятиями и на мосту Найхэ почти никого не было. Высокий и стройный силуэт Чу Ваньнина в одиночестве застыл на пологом изгибе моста. Белоснежные одежды на фоне шелестящих листьями живописных зарослей бамбука по берегам реки лишь подчеркивали его утонченную красоту.

Сюэ Чжэнъюн подошел к нему и, рассмеявшись, спросил:

— Старейшина Юйхэн, любуешься рыбками?

— Глава ордена, должно быть, шутит. Эта река впадает в Желтый источник загробного мира, поэтому здесь нет рыбы.

— Ха-ха, я просто подшутил над тобой. Ты, как всегда, воплощенная серьезность и элегантность, но с чувством юмора у тебя проблемы. Я действительно беспокоюсь о том, что так ты себе жену не найдешь.

Чу Ваньнин: — …

— Вот, лекарства, что сделала моя жена. Белое прими внутрь, а красное намажь снаружи. Оно очень эффективно и сделано специально для тебя. Бери.

— …

Сначала Чу Ваньнин не хотел ничего брать, но видя, как горд Сюэ Чжэнъюн, будто лекарство его жены было величайшим сокровищем и лучшим подарком на свете, он не мог отказаться и принял бутылочки с мягкой улыбкой:

— Спасибо.

Сюэ Чжэнъюн был грубым человеком, но он всегда был более сдержанным перед Чу Ваньнином и сначала думал, прежде чем что-либо сказать, что в общении с другими людьми было ему совсем несвойственно. Немного помолчал, он наконец выбрал подходящую тему для разговора:

— Послушай, Юйхэн, через три года в Линшане пройдет традиционная встреча. Молодые таланты из каждого ордена соберутся, чтобы побороться за первое место. Как ты думаешь, каковы шансы Мэн-эра и Жань-эра?

Чу Ваньнин ответил:

— Трудно сказать, как все будет через три года. Сейчас могу сказать лишь, что Мо Жаню не хватает стремления и упорства, чтобы продвинуться еще дальше, а Сюэ Мэн слишком самоуверен и склонен недооценивать своих противников. Ни один из них пока не готов.

Хотя его слова были резкими и прямолинейными, но были сказаны по существу и отражали суть.

Сюэ Чжэнъюн был немного смущен. Он пробормотал:

— Ох, они же еще очень молоды...

На что Чу Ваньнин резонно заметил:

— Уже юноши, а не дети.

Сюэ Чжэнъюн:

— Ты прав. Конечно, тебе виднее, но все же им еще нет и двадцати[1], а я как отец и дядя немного предвзят и слишком снисходителен к ним.

[1] 弱冠 ruòguàn жогуань «слабый венец» — совершеннолетие юноши (двадцатилетие). В Древнем Китае существовал обряд надевания венца (гуань) после того, как юноша достиг возраста совершеннолетия (в двадцать лет), однако уже с 14-15 лет подросток при желании родителей мог вступить в брак.

— Недисциплинированный ребенок — вина нерадивого отца и безответственного учителя. Если они в конечном итоге пойдут по неправильному пути, вина за это ляжет на нас обоих. Так о какой снисходительности тут может идти речь?

— …

— Глава ордена еще помнит о судьбе двух Любимцев Небес ордена Жуфэн из Линьи?

При упоминании этого случая сердце Сюэ Чжэнъюна тревожно сжалось.

Двадцать с лишним лет назад в крупнейшем ордене Верхнего Царства жили два брата. Оба они были чрезвычайно одарены от природы и с юных лет выделялись талантами среди сверстников. К десяти годам каждый из них мог в одиночку одолеть столетних демонов, а к пятнадцати эти двое уже были способны создавать заклинания и при желании могли бы основать свои собственные духовные школы.

Однако на горе не может быть двух тигров, так что мир совершенствования оказался слишком мал для этих двух талантливых юношей. Каждый из братьев считал себя исключительным и более достойным, так что в конце концов они поссорились друг с другом. На встрече в Линшане в тот год младший брат украл тайно разработанную старшим братом технику фехтования. Когда правда вышла наружу, он был осужден всеми духовными школами и презираем каждым мастером мира совершенствования. Как только соревнования закончились, младший брат был жестоко наказан отцом. Его гордость не могла этого вынести, и он затаил обиду. В дальнейшем этот юноша сбился с праведного пути и, отбросив мораль и принципы, практиковал темные искусства, в конце концов превратившись в безумное чудовище.

Напомнив об этом случае, Чу Ваньнин, несомненно, пытался сказать Сюэ Чжэнъюну, что Сюэ Мэн и Мо Жань могут быть исключительно талантливы, но куда важнее их характер и то, что у них на сердце.

К сожалению, хотя Сюэ Чжэнъюн был строг к себе и серьезен в отношении своих учеников, когда дело доходило до его семьи, он был совершенно слеп. Во всем потакая сыну и племяннику, он сам не заметил, как разбаловал их, сделав только хуже. Поэтому и на этот раз глава ордена не принял слова Чу Ваньнина близко к сердцу, а только со смехом сказал:

— С таким учителем, как ты, который всегда направит их по верному пути, они точно не закончат как те братья.

Чу Ваньнин покачал головой.

— Характер человека заложен природой и без искреннего желания и решимости не так уж легко его изменить.

Сюэ Чжэнъюн не мог не почувствовать себя немного неловко от слов Чу Ваньнина. Тем более он не был уверен, что верно понял их смысл. Поколебавшись некоторое время, он решился спросить:

— Юйхэн, ты… эй, только не сердись, но... возможно, ты уж слишком предвзято относишься к моему невежественному племяннику?

Чу Ваньнин вовсе не это имел в виду и даже подумать не мог, что Сюэ Чжэнъюн настолько неправильно истолкует его слова, так что от такого предположения слова застряли у него в горле.

Сюэ Чжэнъюн обеспокоенно продолжил:

— На самом деле мне все равно, займут ли они какие-то места в этом соревновании или нет. Особенно Мо Жань... У него было трудное детство, что неизбежно отразилось на его характере. Может, он излишне упрям и недостаточно послушен, но, надеюсь, ты не испытываешь неприязни к нему за то, что он вырос в доме развлечений. Он ведь все, что осталось мне в этом мире от моего старшего брата. Я не могу перестать чувствовать вину за то, что не был рядом с ним все эти годы, так что...

Чу Ваньнин прервал его:

— Глава ордена ошибается. Я не смотрю на него свысока. Если бы меня заботило его происхождение, я бы не принял его в ученики.

Он говорил прямо и уверенно, так что Сюэ Чжэнъюн облегченно выдохнул:

— Тогда ладно. Это хорошо.

Чу Ваньнин снова перевел взгляд на бурлящую под мостом реку и больше ничего не сказал. К сожалению, разговор между ними и это признание Чу Ваньнина, как и в прошлой жизни, были поглощены звуком бегущей воды.

К сожалению, то, что он не испытывал неприязни к Мо Жаню и не смотрел на него свысока, никогда не было услышано тем самым третьим человеком.

Три месяца наказания старейшины Юйхэна пролетели незаметно.

В тот день Чу Ваньнин позвал трех своих учеников в Павильон Алого Лотоса и сказал:

— Поскольку ваши духовные ядра стабилизировались, я призвал вас сегодня, чтобы сообщить, что мы отправляемся на пик Сюйин, где вы сможете попытаться призвать свое собственное оружие.

Глаза Сюэ Мэна и Ши Мэя расширились. На их лицах отразилось радостное предвкушение на грани дикого восторга.

Горный пик Сюйин[2] был священной горой высотой в тысячи метров, расположенной в Верхнем Царстве посреди крутых скал и бездонных ущелий. Согласно легенде, эта гора Сюйин была местом, где выковал свой меч оружейный бог Гоучэнь Шангун, который некогда заведовал северной и южной частью небесной сферы и управлял всем холодным оружием в мире.

[2] 旭映 xùyìng сюйин «отражая свет взошедшего солнца».

Во время небесной войны, чтобы избавить мир от демонов, Гоучэнь Шангун выковал «изначальный меч». Используя горы как сырье, моря — как плавильный бассейн, а собственную небесную кровь — как огонь для горна, он выковал непревзойденное оружие, придав ему конечную форму и невероятную мощь. Этот меч пронзил небо и земную твердь, расколов весь мир на куски и заставив реки течь в обратном направлении.

Двумя ударами этого меча Небесный Император подавил демоническую расу, загнав ее под землю навеки. Эти два удара рассекли мир людей, оставив на теле земли две глубокие незаживающие раны. После войны небеса рыдали, призраки выли по ночам, стихийные бедствия, потопы и мор косили людей. Тысячи лет бушевала буря и лили дожди, постепенно заполняя сукровицей эти раны земли, которым впоследствии суждено было стать Янцзы и Хуанхэ — реками, что питали бесчисленные жизни.

Пик Сюйин стал священным местом, куда отправлялись в паломничество поколения идущих к бессмертию смертных. Мощнейшая духовная энергия, оставленная древним богом, сохранилась в этих местах по сей день. Здесь росли самые причудливые растения и бесчисленные таинственные существа бродили по горным лесам и ущельям. Пик Сюйин также был тем местом, где многие из совершенствующихся смогли достичь просветления, обрести бессмертие и вознестись на Девятые Небеса. Однако большинство людей к этой невероятной горе привлекало именно озеро Цзиньчэн[3].

[3] 金成池 jīnchéng цзиньчэн «золотой оплот».

Круглый год скованное метровым слоем льда, это озеро как зеркало отражало свет восходящего солнца. Легенда гласила: когда Гоучэнь Шангун разрезал ладонь, чтобы выковать божественный меч, одна капля божественной крови упала в углубление на вершине и превратилась в озеро Цзиньчэн. Воды этого водоема были так чисты, что можно было увидеть его дно. Тысячи лет это озеро все еще излучало магическую силу, привлекающую сюда толпы людей.

Независимо от того, была легенда правдой или нет, чудеса озера Цзиньчэн были реальны. Хотя нетающий слой льда был в метр толщиной, некоторые совершенствующиеся могли, используя силу собственного духовного ядра, растопить этот лед. Если такое удавалось, то из глубин озера появлялся древний мифический зверь. Во рту его было божественное оружие, которое он предлагал человеку.

Сюэ Мэн взволнованно спросил:

— Учитель, а когда вы ходили за своим божественным оружием, какой мифический зверь показался?

Чу Ваньнин ответил:

— Птицерыба[4].

[4] 鲲鹏 kūnpéng куньпэн «рыба гунь и птица пэн»: чудовищная птицерыба (что-то среднее между левиафаном и грифом).

Глаза Сюэ Мэна загорелись восторгом:

— Потрясающе! Я не могу дождаться, когда смогу увидеть эту птицерыбу!

— Можешь не мечтать об этом, пока не разморозишь озеро, — насмешливо заявил Мо Жань.

— Что ты хочешь этим сказать? Думаешь, я не смогу разморозить озеро Цзиньчэн?

Мо Жань рассмеялся:

— Ой-е-ей, не надо сразу ерошить перья! Я ничего такого не говорил.

Чу Ваньнин вмешался в их перепалку:

— Совсем не обязательно, что это будет птицерыба. Сотни мифических зверей живут в глубинах этого озера, охраняя арсенал божественного оружия. Если ты понравишься кому-то из этих мифических животных, оно добудет для тебя божественное оружие и само выплывет на поверхность, чтобы предложить его тебе. Кроме того, каждый мифический зверь имеет свой уникальный темперамент, поэтому твой зверь может обратиться к тебе с просьбой, и, если не сможешь выполнить его желание, он заберет оружие и вернется назад в озеро.

Сюэ Мэн задумался:

— Так вот как это происходит? Тогда, Учитель, что птицерыба просила у вас?

— Он сказал, что хочет съесть паровую булочку с мясной начинкой, — ответил Чу Ваньнин.

Трое учеников на мгновение изумленно замолкли, а затем расхохотались. Сюэ Мэн смеялся громче всех:

— Вы почти до смерти напугали меня, я-то думал, что это будет что-то сложное.

Чу Ваньнин тоже слегка улыбнулся и сказал:

— Мне просто повезло. Требования, предъявляемые этими мифическими животными, могут быть достаточно причудливы, и попросить они могут просить все что угодно. Как-то я слышал о том, кто вызвал большую подледную крысу. Эта землеройка попросила его отдать ему его жену. Он отказался, поэтому крот забрал оружие и ушел. В конце концов у этого человека больше не было возможности получить божественное оружие.

Ши Мэй пробормотал:

— Какая жалость...

Чу Ваньнин взглянул на него и сказал:

— Жаль? Лично я уважаю его за благородство натуры.

Ши Мэй поспешно поправился:

— Учитель неправильно понял, я не это имел в виду. Конечно, жена важнее самого мощного оружия. Мне просто жаль, что он упустил такой шанс.

— Все это только слухи, — сказал Чу Ваньнин, — к сожалению, мне не довелось лично встретить такого человека. Много лет назад на озере Цзиньчэн я видел куда более отвратительные вещи.

Он сделал паузу, как будто вспоминая о чем-то, отчего его лицо потемнело, а брови нахмурились.

— Неважно, забудь об этом. Кто знает, сколько раз за тысячи лет это озеро стало свидетелем истинной верности и добродетели, а также леденящего душу бессердечия и предательства. Так ли много людей способны воспротивиться очарованию божественного оружия и отказаться от шанса на продвижение в высшие сферы, чтобы остаться верными своему сердцу? Эхе-хе...

Чу Ваньнин издал грустный смешок, как будто все это воскресило в его памяти какие-то болезненные воспоминания, прежде чем черты его лица снова приняли обычное холодное выражение. Брови были все еще слегка нахмурены, словно ему так и не удалось справиться с отвращением, но плотно сжатые губы больше не произнесли ни слова.

Заметив, что у его наставника испортилось настроение, Сюэ Мэн поспешил сменить тему разговора:

— Учитель, говорят, что каждое божественное оружие озера Цзиньчэн имеет свой характер. Вам было трудно приспособиться к нему, когда вы только получили его?

Чуть приподняв веки, Чу Ваньнин холодно спросил у него:

— У вашего Учителя три божественных оружия, о каком из них ты говоришь?

Автору есть что сказать:

Сегодня наш маленький театр вращается вокруг последней фразы господина Белого Кота: «У вашего Учителя три божественных оружия, о каком из них ты говоришь?» и его различных адаптаций!

Если это история про кампус университетского городка…

Член дисциплинарного комитета Сюэ Мэнмэн: — Староста! Я не могу корректно ответить этот вопрос QAQ. Я помню, что у вас высший балл. Позвольте мне взглянуть на вашу экзаменационную работу!

Староста Чу Ваньнин, чуть приподняв веки, холодно спросил у него: — У меня по трем работам высший балл, о какой из них ты говоришь?

Если это история про генерального директора компании.

Нувориш во втором поколении Сюэ Мэнмэн: — Директор Чу, мой отец попросил меня отправить этот подарок на вашу загородную виллу на берегу моря. Скажите мне ее адрес.

Властный генеральный директор[5] Чу, чуть приподняв веки, холодно спросил у него: — У меня три виллы на берегу моря, о какой из них ты говоришь?

[5] 霸道总裁 bà dào zǒng cái «генеральный директор — хам и тиран»: красивый влиятельный директор со сложным характером, который в дамских романах обычно питает слабость к девушке с более низким социальным статусом.

Если это статья о гаремном жеребце (эге-ге-гей!)

Романтичный «маленький принц» Сюэ Мэнмэн: — Дядя-император Чу, QAQ твоя наложница пытается меня убить. Она запугивала меня и тыкала в меня когтями, пока тебя не было рядом!

Ветренный дядя-император Чу Ваньнин, чуть приподняв веки, холодно спросил у него: — О, у меня три наложницы, о какой из них ты говоришь?

Если это выпуск новостей на Центральном телевидении: (...)

Корреспондент CCGV Сюэ Мэнмэн: — Секретарь Чу, под вашим руководством город H расцвел, индекс счастья его жителей растет как на дрожжах, сократился сброс городских сточных вод в реку, а также значительно уменьшились пробки на дорогах. На двадцатом съезде Коммунистической Партии председатель Мо особо отметил вашу работу, выразил вам благодарность за ударный труд и наградил вас «Медалью Рыцаря[6] Прогнившей Страны[7]». Можете ли вы показать нам свою медаль?

[6] 骑士 qíshì «скачущий верхом ученый муж» — всадник; рыцарь.

[7] 腐国 fǔguó «прогнившая страна» — жарг. страна геев.

Секретарь Чу, чуть приподняв веки, холодно спросил у него: — Товарищ, у меня три Медали Рыцаря Прогнившей Страны, о какой из них ты говоришь?

Если это…

Чу Ваньнин: — MMP, я выхожу из игры! Хватит с тебя! Я сегодня еще не обедал!

Пирожок с мясом: — Последний разочек, на этот раз правда последний.

Если это история о еде…

Дармоед и обжора Сюэ Мэнмэн: — Хозяин! Хозяин! Я слышал, что ваши фаршированные паровые булочки стали притчей во языцех по всему Китаю! Они даже были номинированы на 69-ый ежегодный кулинарный конкурс «Куньпэн» в Цзиньчэне. Хозяин, скажите, что за начинка у ваших паровых булочек? Сколько стоит короб? Можете ли вы дать мне один?

Чу Ваннин: — Человечина, 30000 юаней, нет.

Пирожок с мясом: — …Эй! Ты должен следовать сценарию...

Чуть приподняв веки, Чу Ваньнин холодно спросил у нее: — У меня есть четыре сценария: кампус, генеральный директор, гарем и новости CCGV, о каком из них ты говоришь?

Пирожок с мясом: — ...

Глава 34 - Этот достопочтенный впал в немилость

Только Чу Ваньнин мог сказать что-то настолько потрясающее так спокойно и буднично. У каждого из трех его учеников были свои мысли на этот счет.

У Сюэ Мэна была самая простая реакция, уместившаяся в одно восклицание:

— Ах!

Мысли Мо Жаня по этому поводу были несколько сложнее. Подперев рукой подбородок, он вспомнил некоторые вещи из предыдущей жизни и подумал, что в этой жизни точно никогда не захочет увидеть третье оружие Чу Ваньнина.

Что касается Ши Мэя, слабый свет мерцал в его затуманенных глазах цвета персика, когда он склонил голову как будто в почтении и восхищении.

— Вы принесли Тяньвэнь с озера Цзиньчэн?

— Да.

— Тогда два других...

— Одно из них тоже из озера, второе из другого места. Оружие из священного озера не так уж сложно контролировать. Его внутренняя суть предсказуема и не слишком кровожадна, поэтому вам не стоит излишне переживать.

Сюэ Мэн вздохнул с восхищением:

— Хотелось бы увидеть и другое божественное оружие Учителя.

Чу Ваньнин сказал:

— Тяньвэнь более чем достаточно, чтобы разобраться с основной частью проблем. Что касается двух других, было бы лучше, если бы мне никогда не пришлось их использовать.

Сюэ Мэн неохотно согласился, но искра возбуждения все еще танцевала в его глазах. Глядя в эти глаза, Чу Ваньнин подумал, что Сюэ Мэну достался слишком воинственный характер, а такие проявления натуры не так легко контролировать. Но, к счастью, сердце юноши было добрым, так что с некоторым руководством причин для беспокойства не было.

Мо Жань стоял в стороне и размышлял, поглаживая подбородок. Его обычная улыбка не касалась глаз.

Цель оружия — лишить жизни другого человека. Такой праведник, как Чу Ваньнин, использует его только в том случае, если у него действительно нет другого выбора. В прошлой жизни, так же как и в этой, праведность была его самым слабым местом.

Все это дерьмо о добре, торжествующем над злом, было не более чем словами из книг. Но этот дурак верил в эти бумажные ценности. При всем своем исключительном таланте и воинской доблести, из-за своей праведности и чести он в конце концов закончил как бесправный пленник, став прахом у его ног.

— Учитель, — голос Ши Мэя прервал его размышления, — я слышал, что сотни, если не тысячи сильнейших мастеров и учеников разных духовных школ поднимаются на Пик Сюйин каждый год в поисках оружия, но только один или два способны растопить озеро Цзиньчэн. Кроме того, за последние несколько лет никому это не удавалось. Мой уровень совершенствования слишком низок... У меня нет никаких шансов. Мо Жань и молодой господин Сюэ — выдающиеся заклинатели и, возможно, смогут добиться успеха. Что касается меня, не лучше ли отказаться от восхождения и практиковаться в основах?

Чу Ваньнин не произнес ни слова. В глубоких раздумьях его лицо было похоже на тонкий фарфор, покрытый легкой дымкой.

В прошлой жизни из-за неуверенности в себе Ши Мэй также отказался от возможности взойти на Пик Сюйин. Увидев это, Мо Жань решительно вмешался.

— Просто попробуй. Даже если это не сработает, думай об этом как об увлекательном путешествии. Почему бы нам не посмотреть мир вместо того, чтобы сидеть взаперти на Пике Сышэн?

Ши Мэй только еще больше занервничал:

— Нет, но я действительно слишком слаб, а на Пике Сюйин так много выдающихся совершенствующихся. Что мне делать, если ученики из другого ордена вызовут меня на бой? Я точно проиграю и поставлю Учителя в неловкое положение...

Чу Ваньнин поднял глаза:

— Это все, чего ты боишься?

Слова были странные, как будто вопрошающие, но в то же время и риторические. Двое других ничего не поняли, но Ши Мэй почувствовал, как холодок проник в его сердце. Когда он поднял глаза, то встретился с холодным и пронзительным взглядом Чу Ваньнина.

— Учитель...

Выражение лица Чу Ваньнина оставалось спокойным, когда он произнес.

— Ты специализируешься на исцелении, открытый бой не твоя сильная сторона. Если кто-то вызовет тебя, просто откажись. В этом нет ничего постыдного.

Мо Жань усмехнулся:

— Не волнуйся, Ши Мэй, у тебя есть я.

В итоге все трое собрали вещи и отправились в путь.

На этот раз цель была довольно далеко, в Верхнем Царстве. Скакать верхом на лошадях было бы слишком утомительно, а Чу Ваньнин все еще не хотел путешествовать по воздуху, поэтому они не спеша ехали в экипаже более десяти дней, прежде чем наконец прибыли в город у подножия Пика Сюйин.

Трое учеников уже вылезли из повозки, но Чу Ваньнин все еще не желал выходить. Он поднял бамбуковую занавеску и сказал:

— Мы останемся здесь на ночь. Завтра сделаем последний переход и будем на Пике Сюйин.

Город Юйчэн, в котором они решили остановиться, был не слишком большим, но богатым и шумным. Женщины были одеты в шелка и нефрит, мужчины — в дорогую парчу. Судя по благосостоянию граждан, Юйчэн был намного богаче, чем самые процветающие поселения Нижнего Царства.

Сюэ Мэн щелкнул языком:

— Посмотрите на этих дворняг Верхнего Царства. Запах мяса и вина доносится из-под дверей богачей, в то время как бедные голодают и замерзают до смерти на улицах.

Мо Жаню этот перекос тоже был не по душе, поэтому он не стал спорить с Сюэ Мэном. Вместо этого он с приторной издевательской улыбкой заметил:

— Без шуток, я им завидую. Неудивительно, что так много людей так отчаянно хотят перейти в Высшую Сферу. Даже быть простым человеком, а не бессмертным здесь все равно намного лучше, чем там, внизу.

Чу Ваньнин достал и надел серебряную маску, прежде чем неторопливо выйти из повозки. Он огляделся по сторонам, размышляя о чем-то.

Сюэ Мэн был озадачен:

— Учитель, почему вы в маске?

Чу Ваньнин ответил:

— Этот город находится на границе территории, контролируемой орденом Жуфэн из Линьи. Будет лучше, если никто не узнает, что я здесь.

Видя замешательство на лице Сюэ Мэна, Мо Жань вздохнул:

— Мелкий Феникс, ты, должно быть, оставил голову дома, раз не помнишь, что Учитель был приглашенным мастером Духовной школы Жуфэн из Линьи.

Его слова встряхнули память Сюэ Мэна, но Любимец Небес не собирался признавать, что он действительно забыл. Поэтому, покраснев, он закатил глаза, вступая в спор:

— Да, может, Учитель и был там только приглашенным мастером, но они же его не купили. Почему ему нельзя было уйти? Даже если люди из ордена Жуфэн увидят его, что они сделают? Потащат обратно?

Мо Жань сказал:

— Ты, болван, серьезно ничего не знаешь? С тех пор как Учитель покинул орден Жуфэн, практически никто в Верхнем Царстве не знает, куда он направился. Во время миссий всякий раз, когда нас спрашивают, под чьим руководством мы обучаемся, разве мы не говорим просто: «Пик Сышэн», — не разглашая имя нашего учителя?

Сюэ Мэн опешил на мгновение, прежде чем его осенило:

— О, так место, где сейчас практикует Учитель — это секрет? Но ведь Учитель так силен, зачем ему прятаться?

— Дело не в том, что я чего-то опасаюсь, просто не хочу, чтобы меня беспокоили. Давайте найдем гостиницу, — предложил Чу Ваньнин.

— Добро пожаловать, бессмертные, хотите остановиться у нас? — к ним подбежала служительница гостиницы с лоснящимся от жира лицом.

Сюэ Мэн сказал:

— Четыре отдельные комнаты.

— Простите, господин, но в последнее время все гостиницы в городе переполнены, так что, боюсь, у нас нет свободных четырех комнат. Возможно, добрые господа, вы не будете против того, чтобы снять две комнаты?

Делать было нечего, им пришлось смириться.

Однако проблема возникла, когда дело дошло до распределения номеров...

— Я буду жить с Ши Мэем, — твердо заявил Мо Жань, пока Чу Ваньнин оплачивал счет.

Сюэ Мэн был не согласен:

— Черта с два.

Мо Жань изобразил шок:

— Тебе не нравится Учитель?

— Это не значит, что я хочу...

Сюэ Мэн испытывал величайшее уважение к Чу Ваньнину, но в то же время боялся его. По правде говоря, даже он сам не мог сказать, чего в его чувствах к Учителю больше: обожания или благоговейного страха.

Глядя на покрасневшее лицо Сюэ Мэна, Мо Жань самодовольно ухмыльнулся:

— Младший брат, почему у меня такое чувство, что ты не против спать с Учителем, но почему-то боишься?

Глаза Сюэ Мэна стали круглыми, как шары:

— Не похоже на то, что Учитель ест людей, — почему я должен бояться?!

— О! — ухмылка Мо Жаня стала еще шире. — Но ведь Учитель бьет людей даже во сне, ты знал об этом?

Сюэ Мэн хватал ртом воздух, пока лицо его менялось от бледного к синему и обратно. Наконец он что-то понял и яростно выпалил:

— А... а... откуда ты знаешь о том, как ведет себя Учитель, когда спит? Ты спал с ним раньше?

Хотя Сюэ Мэн определенно не имел в виду ничего пошлого, заявление прозвучало двусмысленно. Мо Жань усмехнулся про себя: этот достопочтенный не просто спал с ним раньше, этот достопочтенный спал с ним много раз и во всех смыслах этого слова.

Но настоящие мужчины не выставляют напоказ прошлые победы, поэтому Мо Жань позволил себе лишь довольно ухмыльнуться:

— Если мне не веришь, убедись сам сегодня ночью. О, точно, и не забудь приготовить лечебную мазь. Она тебе понадобится...

Сюэ Мэн как раз собирался вспылить, когда Чу Ваньнин расплатился за гостиницу и подошел к ним.

Бросив на них быстрый взгляд, он сказал:

— Идем.

Три маленьких хвостика послушно последовали за Учителем наверх. Застыв перед комнатами, несмотря на свои пререкания в прихожей, все трое кротко потупили взгляд и ждали, когда Чу Ваньнин примет решение.

Их пререкания на самом деле не имели никакого значения. Когда пришло время распределять комнаты, все заткнулись и стали ждать распоряжений Чу Ваньнина.

Чу Ваньнин сделал паузу, прежде чем сказал:

— Есть только две комнаты, кто из вас...

Он колебался, чувствуя себя немного неловко. Как ему это сказать?!

«Кто из вас хочет быть со мной?»

Это звучит слишком беспомощно и жалко даже для него. Совершенно не соответствует обычной манере поведения старейшины. Что тогда он должен сказать?

«Мо Вэйюй, ты идешь со мной!»

Как-то это...

Забудь!.. Добавить к картине булаву и тигровую шкуру — и он ничем не будет отличаться от какого-нибудь бандита, умыкнувшего юную деву из хорошей семьи. Чу Ваньнин был уважаемым образцовым наставником, он должен был всегда думать о своем лице.

Кроме того, с той самой ночи в Павильоне Алого Лотоса они оба все еще чувствовали себя неловко и избегали оставаться наедине.

Лицо Чу Ваньнина оставалось бесстрастным, но тысячи мыслей пронеслись в эти секунды в его голове. Прошло довольно много времени, прежде чем, спокойный и собранный, он поднял подбородок и слегка кивнул в сторону Сюэ Мэна:

— Сюэ Мэн, будешь жить со мной.

Сюэ Мэн: — ...

Ослепительная улыбка сошла с лица Мо Жаня.

Он действительно надеялся, что Сюэ Мэн будет жить с Чу Ваньнином, чтобы он мог провести ночь с Ши Мэем. Но услышав, что Чу Ваньнин предпочел выбрать Сюэ, а не его, Мо Жань почему-то очень разозлился.

Он совершенно не осознавал, что сейчас был похож на борзого бездомного щенка, который не знает, насколько высоки небеса. Однажды этот щенок встретил человека, который был не особо ласков к нему, но каждый день бросал ему кость. Вот только бродячий щенок не любил этого подлого парня. Он грыз кость, а когда наедался, облизывался и лаял на него. Он вообще не считал этого человека своим хозяином.

По какой-то неизвестной причине однажды этот человек вышел с миской в руке, но в ней больше не было кости, к которой щенок так привык, а лежали семена проса. Красивая птица с ярким оперением слетела вниз, уселась человеку на плечо и, преданно взглянув на него своими глазами-бусинами, нежно погладила клювом его щеку. А человек терпеливо держал миску с просом, поглаживая птицу, пока она клевала зерна. Бродячий щенок был ошеломлен.

В конце концов, он был так уверен, что Чу Ваньнин всегда выберет именно его...

Автору есть что сказать:

Высокомерная и самовлюбленная собака впала в немилость! Хозяин больше не хочет тебя! Хозяину теперь нравится играть с птицей! (Эй, не корми ее!) Хозяин скорее будет играть с ней, чем с тобой! Вот и вой теперь!

Глава 35 - Этот достопочтенный поскользнулся 18+

В ту ночь Мо Жань сидел и смотрел в стену, подперев рукой щеку.

По другую сторону этой стены была комната Чу Ваньнина и Сюэ Мэна.

Ши Мэй любил чистоту, поэтому он оставил аккуратно сложенную одежду на кровати, а сам спустился вниз, чтобы попросить служителя принести горячую воду для купания.

Стены гостиницы были слишком тонкими. В тишине комнаты Мо Жань мог слышать слабые звуки из соседней комнаты.

Чу Ваньнин, казалось, что-то сказал, но он не разобрал слова. Зато голос Сюэ Мэна расслышал хорошо. Громко и ясно тот сказал:

— Кажется, немного туго.

Уши Мо Жаня, как у собаки, встали торчком и слегка шевельнулись.

Через стену маленький Феникс сказал:

— Учитель, больно?

— Я в порядке, можешь продолжать.

— Я буду нежен, дайте мне знать, если будет больно.

— Ты слишком много болтаешь. Делай или не делай.

Глаза Мо Жаня тревожно расширились.

«Что-о-о-о?!..»

Конечно, между этими двумя не могло быть ничего такого, но что это за разговор? Чем они там занимаются?

Уши щенка практически прижались к стене. Послышался слабый шорох одежды. Стоило чуть-чуть напрячь слух, и он смог даже расслышать сдавленные стоны Чу Ваньнина.

Он слышал, как этот мужчина издавал подобные звуки в постели бесчисленное множество раз. Его Учитель всегда старался сдерживаться. Даже когда ему было очень хорошо или очень больно, он только сильнее прикусывал нижнюю губу, пока на глаза не наворачивались непролитые слезы. И тогда всё, что нужно было сделать Мо Вэйюю, — это надавить чуть сильнее, чтобы вырвать эти легкие вздохи из его горла...

— П-подожди… — голос Чу Ваньнина был низким и грубым. — Не надо… не трогай... там.

— Хорошо, — голос Сюэ Мэна дрогнул, затем он тихо спросил, — может… Учитель сделает это сам?

Что за грязный разговор? Где не трогать? Что он будет делать сам? Чем они там занимаются?!

Лицо Мо Жаня потемнело.

К тому времени, как он осознал, что делает, Мо Вэйюй уже стучал в соседнюю дверь.

Изнутри донесся подозрительный шум. Лицо этого щенка потемнело еще больше. Он набрал полную грудь воздуха:

— Учитель, вы...

Дверь со скрипом отворилась.

В полном облачении Сюэ Мэн стоял на пороге, все еще держа в руке кусок окровавленной марли. Он прищурился, озадаченно глядя на Мо Жаня.

— Что с тобой случилось, что ты прибежал сюда посреди ночи и орешь, будто споткнулся о привидение?

Рот Мо Жаня открылся, потом глупо закрылся. Его взгляд скользнул мимо Сюэ Мэна. Туда, где Чу Ваньнин сидел за столом, заставленным целебными мазями и бинтами.

— Так ты...

Сюэ Мэн продолжал зло смотреть на него:

— Делаю перевязку, конечно. Раны на плече Учителя еще не зажили. Бинты не меняли несколько дней, и некоторые раны снова загноились.

Мо Жань тупо спросил:

— Что… тогда что было «слишком туго»?

— Слишком туго? — Сюэ Мэн немного подумал, сдвинув брови. — О, так это бинты. Повязки слишком тугие, некоторые так приклеились кровью к ранам, что почти не отрывались.

Внезапно он замолчал и с подозрением посмотрел на Мо Жаня.

— Ты подслушивал?

Мо Жань закатил глаза и попытался спасти свое несчастное лицо:

— Стены здесь такие тонкие, что можно услышать даже дыхание, если прислониться ухом. Проверь сам, если мне не веришь.

— О, в самом деле? — Сюэ Мэн кивнул, но через мгновение понял, что что-то не так. — Подожди, откуда ты знаешь? Ты подслушивал, прислонившись к стене?

Мо Жань не знал, что сказать. Зато Сюэ Мэн не стеснялся в выражениях.

— Мо Вэйюй, ты, оказывается, извращенец!

— Кто знает, что за закрытыми дверями может сотворить с Учителем такое животное, как ты! — сердито буркнул Мо Жань.

Сюэ Мэн был невинным юношей, который ничего не знал о таких вещах и понятия не имел, о чем говорит Мо, поэтому только разозлился еще больше. Он повернулся, чтобы пожаловаться:

— Учитель, он…

Чу Ваньнин уже надел верхнюю одежду. Придерживая ворот одной рукой, а другой поправляя волосы, он спокойно подошел к ним.

— Тебе что-то нужно?

— Я… Я тут по соседству... — Мо Жань никак не мог найти слова. — Эм, это… я думал, что Сюэ Мэн издевается над вами…

— Что? — Чу Ваньнин совершенно не понимал, о чем его ученик пытается сказать. Глаза его сузились. — Кто издевается надо мной?

Мо Жаню захотелось дать себе пощечину.

Они неловко смотрели друг на друга, когда Ши Мэй поднялся по лестнице и подошел к их с Мо Жанем комнате.

— А-Жань? Что ты делаешь возле комнаты Учителя?

— Я… эм... это... э... недоразумение… — пробормотал Мо Жань.

Ши Мэй улыбнулся:

— Надеюсь, оно разрешилось?

— Да, да. Ши Мэй, — затараторил Мо, — ты же ходил попросить у дежурного горячей воды? Учителю, наверное, тоже нужно освежиться! Я схожу вниз и попрошу принести еще.

— Не нужно, — улыбаясь, Ши Мэй достал четыре бамбуковые таблички. — Возле гостиницы есть естественный горячий источник, в котором хозяин гостиницы устроил купальню. Эти таблички — пропуска, и я взял для всех.

Мо Жань подумал, что, учитывая его текущую озабоченность сексом, ему точно не стоит купаться в горячем источнике вместе с остальными.

Конечно, Сюэ Мэн не вызывал в нем никаких желаний, Ши Мэй был чистым светом, о котором он не смел позволить себе ни одной грязной мысли. Но вот Чу Ваньнин... после перерождения у Мо Вэйюя уже была возможность убедиться, что он, скорее всего, потеряет последние мозги, как только увидит, как этот человек раздевается.

Мо Жань покачал головой:

— Я не буду...

Шокированный Сюэ Мэн скривился:

— Ты не моешься перед сном? Отвратительно!

Мо Жань предпринял еще одну попытку отвертеться:

— Я попрошу принести мне в номер немного горячей воды.

Ши Мэй был озадачен:

— Здесь не кипятят воду, так как все гости ходят к горячему источнику.

Не имея другого выбора, Мо Жань мог только взять сменную одежду и пойти к горячему источнику со всеми остальными. Эта гостиница была довольно респектабельна. Здесь хорошо понимали, что большинство гостей заведения являются совершенствующимися, направляющимися к озеру Цзиньчэн в надежде заполучить священное оружие, поэтому для привлечения клиентов назвали купальню «Рассвет, отраженный в водах Цзиньчэн».

Все четверо странников спустились в купальню. Мо Жань панически боялся потерять самоконтроль и не смел даже прикоснуться к двум другим ученикам, с которыми переодевался. Он быстро скинул одежду, плотно обернул полотенце вокруг талии и побежал к горячему источнику, чтобы найти укромное место.

Было уже довольно поздно, так что людей в купальне было немного, а те, кто были там, оказались достаточно далеко. Мо Жань целиком погрузился в воду, оставив на поверхности только половину лица, и выдохнул.

Первый из его спутников закончил переодеваться и наконец-то вышел. Мо Жань украдкой взглянул на него и облегченно выдохнул. Слава богам, это был всего лишь Сюэ Мэн.

Молодой господин Сюэ, может быть, и был красив, но он точно не был типажом Тасянь-Цзюня, независимо от того, был он в одежде или без. Их взгляды встретились, и Сюэ Мэн ткнул в него пальцем:

— Держись от меня подальше.

— Почему это?

— Ты грязный.

— О!

В купальне было плохо видно из-за поднимавшегося от воды пара. Через некоторое время Сюэ Мэн остановился посреди бассейна и крикнул.

— Учитель, идите сюда!

Мо Жань еще глубже погрузился в воду. Хотя он понимал, что точно не должен смотреть в ту сторону, его взгляд все равно невольно устремился туда.

И этот единственный взгляд действительно чуть не убил его, но было уже поздно отворачиваться. Мо Жань был так поражен, что сделал два больших глотка воды из купальни. Не обращая внимания на тошноту, он быстро погрузился еще глубже, чтобы на поверхности остались только глаза.

Он совершенно не ожидал, что Чу Ваньнин и Ши Мэй выйдут вместе.

Ши Мэй был завернут в полотенце. Стройный и красивый, с длинными черными как смоль волосами, спадающими на плечи. Разве Мо Жань не должен был хотеть украдкой смотреть на него снова и снова? Но вопреки логике его взгляд быстро метнулся мимо. Он действительно боготворил Ши Мэя, который был таким же недостижимым, как яркая луна над головой, и не смел смотреть на него так…

С другой стороны, Чу Ваньнин был высок и холодно красив, с широкими плечами и узкой талией, подтянутым телом и упругой кожей. Его волосы были собраны в высокий хвост, а большой белый халат закрывал все его тело за исключением груди. Из-за того, что халат не подходил по размеру, широкая грудь мужчины была обнажена.

Стоило Мо Жаню увидеть эту гладкую молочную кожу, как он почувствовал, что сейчас задохнется и вскипит.

Он очень хотел отвести взгляд.

Но его предательские глаза отказывались слушаться, не в силах оторваться от капелек осевшего на груди Чу Ваньнина пара. Уши медленно покраснели.

Сквозь густой туман Чу Ваньнин, казалось, взглянул на него, а может, и нет. Он накрыл бинты изолирующим воду барьером и вошел в воду. Между развевающимися полами длинного халата то и дело мелькали его ноги: длинные и стройные, с крепкими мышцами.

Мо Жань действительно не мог больше выдержать это зрелище и закрыл глаза, полностью погрузившись в воду.

Даже скрытая обернутым вокруг пояса полотенцем, эрекция Мо Жаня была слишком… Он почувствовал себя униженным.

Ему нисколько не нравился Чу Ваньнин! Он искренне ненавидел Чу Ваньнина!

Но его тело не забыло их страстные ночи, все те неистовые переплетения и слияния, которые могли даже стальные кости расплавить в нежность. Все те неловкие вещи между ними, от которых его лицо краснело, а сердце бешено колотилось, пытаясь выпрыгнуть из грудной клетки.

Кадык ходил вверх-вниз, во рту пересохло, а в груди бушевала война небес.

Мо Жань чуть не расплакался.

Впервые в жизни он так себя ненавидел. Ши Мэй был совсем рядом, почему же он опять терял свой чертов разум из-за Чу Ваньнина?

Даже если они и были невыносимо близки в той его жизни, это было в прошлом.

Как бы он ни был привязан к телу Чу Ваньнина, разве мог так поступить с Ши Мэем? Это было слишком неуважительно по отношению к нему, а ведь он заслуживал только лучшего.

Мо Жань опустил голову и сосредоточился на том, чтобы развеять эти дурные мысли, которые стали причиной пожара в нижней части живота. Он вынырнул из воды и затряс головой, смахивая капли с длинных волос, затем вытер лицо полотенцем и открыл слезящиеся глаза.

Столкнувшись прямо лицом к лицу с Чу Ваньнином.

Вода, которую он только что стряхнул, сейчас была прямо на лице Учителя. Мо Жань оцепенело наблюдал, как одна из капель неторопливо спустилась на черную бровь, а затем медленно соскользнула ниже, почти попав в этот прекрасный глаз феникса.

Это было действительно худшее из зол. Он не мог видеть, что происходит вокруг, когда был погружен под воду. Чу Ваньнин также понятия не имел, что Мо Жань прятался все это время под водой. Он просто собирался взять мыльные принадлежности, чтобы обмыть свое тело, но даже не успел добраться до ящика, как его с ног до головы окатили водой.

Горячий источник был довольно глубоким, а течение воды — сильным. У Мо Жаня закружилась голова. Он попытался отступить, но вместо этого поскользнулся и упал прямо в руки Чу Ваньнина.

— Ах!

Автору есть что сказать:

Птенец Феникса: — Тут немного туго. Учитель, больно?

Большой белый кот: — ... Все в порядке, можешь продолжать.

Птенец Феникса: — Я буду нежным, дайте мне знать, если будет больно.

Большой белый кот: — Ты слишком много говоришь. Делай или не делай.

Маленький щенок: — Гав! Гав! Что ты делаешь! Не смей! Гав, гав!

Птенец Феникса: — А? Я массирую плечи Учителя.

Маленький щенок: — Тогда что это за «немного туго»?

Птенец Феникса: — Конечно, свело мышцы плеча, а ты что подумал?

Маленький щенок: — Эээээ…

Много лет спустя.

Красивый и Могучий во всех смыслах Хаски-Цзюнь (существует ли такое существо?):

— Кажется, немного туго.

Феникс (прислушиваясь у двери): — О чем это он?

Хаски: — Учитель, больно?

Большой белый кот: — ...Все в порядке, можешь продолжать.

Хаски: — Я буду нежен, дай мне знать, если будет больно.

Большой белый кот: — Ты слишком много говоришь. Делай или не делай.

Феникс на мгновение задумался у двери. Должно быть, этот тупой хаски массирует плечо кота.

Вздох, стон.

Этот идиот-хаски, видимо, слишком усердно разминает тело и не контролирует силу лап.

Феникс закатил глаза и подумал: «Это же просто массаж, но голос Учителя звучит как-то странно и хрипло».

Встряхнул перьями, он пошел прочь, не понимая, что упустил возможность стать героической погибшей птицей-Спасителем (разводит руками).

Глава 36 - Этот достопочтенный, вероятно, сошел с ума 18+

Чу Ваньнин автоматически протянул руку, чтобы поддержать его. Они стояли, прижавшись друг к другу в горячей родниковой воде. Мо Жань почувствовал, как искра прошила позвоночник и мурашки побежали по всему телу.

Хотя в этой жизни он уже держал в руках почти голого Чу Ваньнина в Павильоне Алого Лотоса, ситуация тогда была критической и не способствовала появлению плотских желаний. У него не было времени обдумывать ситуацию, поэтому он не хотел большего.

Но прямо сейчас, когда одна его рука лежала на груди Чу Ваньнина, а другая бессознательно поддерживала Учителя за талию, их ноги переплелись под водой, а от воды кожа стала теплой и скользкой, мозг Мо Жаня вскипел от желания.

Он... Чу Ваньнин…

Мо Жань ведь даже ничего не делал, просто касался рукой ткани халата в районе поясницы… Но его тело реагировало слишком интенсивно. Желание, подобно весенней реке, поднялось так сильно, что вот-вот могло сорвать плотину.

— У-Учитель, Учитель… я… я…

Когда он отчаянно попытался встать и уйти, его восставшее мужское достоинство предательски соприкоснулось с ногой Учителя.

Глаза Чу Ваньнина широко распахнулись, красивое лицо вспыхнуло, и он отшатнулся от Мо Жаня. От резких движений капельки воды с ресниц попали в глаза. Потеряв возможность ориентироваться в пространстве, Чу Ваньнин занервничал еще больше. Он зажмурился, пытаясь вернуть ясность зрения, но у него не было полотенца, чтобы вытереть воду.

— Учитель, воспользуйтесь моим.

Лицо Мо Жаня пылало, и ему было до смерти неловко, но он изо всех сил пытался притвориться, что с ним все в порядке. Использовав свое собственное полотенце, он вытер капли воды с лица Чу Ваньнина.

Когда Чу Ваньнин наконец снова открыл глаза, на его лице все еще было выражение глубочайшего удивления с намеком на панику. Но это длилось лишь пару мгновений. Усилием воли мужчина взял себя в руки. Он притворился, что ничего не произошло, и надел на лицо свою обычную маску невозмутимости. В холодном тоне его голоса не было и намека на пережитые эмоции:

— Передай мне мыло.

— О... хорошо.

Мо Жань крабьей походкой подошел к краю бассейна и взял коробку с мыльными принадлежностями, стоявшую на берегу.

— Какой запах хочет Учитель?

— Любой.

Голова Мо Жаня все еще кружилась и плохо соображала. Какое-то время он просто тупо разглядывал содержимое коробки, прежде чем повернуться и совершенно искренне сказать:

— Здесь нет запаха «любой».

Чу Ваньнин тяжело вздохнул.

— Цветы сливы или яблони.

— Хорошо.

Мо Жань взял два куска ароматизированного мыла и протянул их Чу Ваньнину. Как только их пальцы соприкоснулись, он снова вспыхнул.

Как бы ему ни хотелось избавиться от воспоминаний, об этой части их прошлого было невозможно забыть.

Если бы они сейчас были в прошлой жизни, он бы уже взял Чу Ваньнина прямо на краю купальни. Перед его глазами возникло непрошеное видение: коленопреклоненный Чу Ваньнин полулежит на мокрых камнях, терпеливо принимая весь его яростный огонь. Эти сияющие глаза скрыты длинными ресницами, тело неудержимо дрожит, когда Мо Вэйюй с силой входит в него снова и снова, до тех пор, пока иссушающая кульминация не ломает последнее сопротивление человека под ним...

Мо Жань больше не мог этого выносить. От захвативших его юношеское тело плотских желаний у него покраснели глаза. Он вообще не смел теперь смотреть в сторону Чу Ваньнина. Даже пялиться на Ши Мэя сейчас было в сотню раз безопаснее.

Как… это может быть… Как все дошло до этого?

Он быстро закончил мыться и, воспользовавшись тем, что остальные трое все еще расслабленно отмокали в бассейне, сбежал, буркнув на выходе несколько слов о том, что хочет лечь спать пораньше.

Вернувшись в свою комнату, Мо Жань запер дверь на засов.

Наконец, уединившись, он мог больше не сдерживать себя и сбросить напряжение. Мо Вэйюй не хотел представлять Чу Ваньнина. Лучше уж запятнать чистый образ Ши Мэя: по крайней мере, это было бы легче принять его запутавшемуся сердцу. Но ни его тело, ни его разум не хотели повиноваться. Когда он сжал свою горячую плоть в руке, все развратные сцены, что мелькали у него перед его глазами, так или иначе были связаны со страстными соитиями с Чу Ваньнином в их прошлой жизни. Сегодня ночью эта пожирающая кости страсть как будто выбила все шлюзы. Все эти жгучие воспоминания устремились обратно в мозг, вызывая все новые и новые острые вспышки оргазма.

Он обращался со своим членом почти грубо, как будто тот был не в его руке, а в теле этого человека. На самом краю экстаза, на грани своего падения, Мо Вэйюй откинул голову назад, и, срывая дыхание, против воли, между двумя судорожными глотками воздуха...

— Ваньнин…

Выдохнув это слово, все еще слегка дрожа после пережитого сильнейшего оргазма, он убрал руку со своего члена. Ладонь была влажной и липкой.

Опустошенный, Мо Жань прислонился лбом к холодной стене. Он был в полном замешательстве.

Стыд, вина, отвращение, возбуждение.

Он никогда не ожидал, что после возрождения у него будет такая сильная реакция на тело этого человека.

Внезапно Мо Вэйюй почувствовал невыносимое отвращение к самому себе.

Так как он так и не смог заполучить Ши Мэя в своей прошлой жизни, то впоследствии изливал всю свою страсть в многочисленные интрижки. Но все его увлечения, какими бы пламенными они не были, ничего не значили для его сердца.

После того как свеча гасла, это был просто секс и просто очередное тело в его постели. Даже его отношение к Сун Цютун было чуть более нежным лишь потому, что она имела некоторое сходство с Ши Мэем.

Но чувства, которые он испытывал к Чу Ваньнину, были совершенно другими. Он понял, что хотя и занимался сексом со многими, но никогда не получал такого полного и всеобъемлющего удовлетворения, как при слиянии с этим человеком. Это не было похоже на то, что он когда-либо мог чувствовать с кем бы то ни было. И дело было не только в физиологическом аспекте...

Мо Жань точно не хотел думать об этом дальше.

Он всегда был влюблен в Ши Мэя. Это было, есть и будет. Его чувства никогда не изменятся. Повторив это про себя несколько раз, Мо Жань усилием воли восстановил дыхание, нахмурился и закрыл глаза.

Он чувствовал раздражение и обиду одновременно, но во всем этом клубке чувств была еще и необъяснимая печаль.

Он не хотел этого. Но чем больше убеждал себя не думать о Чу Ваньнине, тем навязчивее и грязнее становились его мысли. Теперь, когда страсти поутихли, Мо Жань не желал вспоминать ни о чем, что связано с Чу Ваньнином, будь то его длинные гладкие волосы или мимолетный взгляд.

До боли сжав веки, он как безумный повторял про себя: тот, кого я люблю, тот, кого я люблю... так сильно и глубоко люблю…

… это Ши Мэй… только он…

В это время Чу Ваньнин пребывал практически в таком же эмоциональном раздрае, что и его ученик.

Интуитивно он чувствовал жгучее желание Мо Жаня, а в этот раз ему удалось даже ощутить его. Тело молодого человека для его возраста оказалось очень хорошо развито, а в некоторых местах было даже слишком зрелым. Чу Ваньнин был шокирован. Мо Вэйюй был таким твердым и горячим, что обжигал, как горячее железо, изнемогавшее в ожидании ковки.

Несмотря на то, что Чу Ваньнин тогда смог быстро восстановить самообладание и сохранить лицо, воспоминания о том моменте до сих пор заставляли его затылок неметь..

Но самым смущающим в той ситуации был тот факт, что его собственное тело мгновенно откликнулось, стоило Мо Жаню прижаться к нему. К счастью, Чу Ваньнин был довольно строен и носил халат даже в горячих источниках. Просторная одежда скрыла постыдную реакцию тела, и никто ничего не заметил. В ином случае ледяной учитель Чу действительно никогда не смог бы снова посмотреть людям в глаза.

Но почему Мо Жань…

В ту ночь, лежа в постели, он еще много часов не мог уснуть, размышляя об этом «почему».

Он даже представить себе не мог, что, возможно, Мо Жань тоже любит его.

Такая мысль была слишком бредовой и постыдной.

Он быстро отбросил в сторону даже осторожное: «Может быть, Мо Жаню тоже нравится… нравлюсь…»

Слово «я» даже не успело всплыть в его сознании, как Чу Ваньнин яростно ущипнул себя. Пара ясных глаз феникса смущенно мерцающих в ночи, как будто пыталась спрятаться от себя за занавесом длинных ресниц.

Он не смел даже думать о том, чтобы закончить это предположение.

В конце концов, у него плохой характер, он слишком безжалостный и бьет людей, его слова ядовиты, он стар и Его Учитель, да и не так красив, как Ши Мэй. Даже если Мо Жань предпочитает мужчин, он не настолько слеп, чтобы выбрать его.

Внешне Чу Ваньнин держался отчужденно и надменно. Но в том была не только его вина. Сердце этого человека, по сути, слишком долго было заброшено и боялось быть раненым. В долгом и одиноком пути по дороге жизни, что когда-то он выбрал сам, все его чувства постепенно покрылись пылью.

На следующий день, когда Мо Жань и Чу Ваньнин встретились в коридоре гостиницы, каждый из них имел в своем сердце собственные тайны. Они посмотрели друг на друга, но никто не решался первым начать разговор.

В конце концов именно Мо Жань начал вести себя так, как будто ничего не случилось. Он улыбнулся Чу Ваньнину и произнес:

— Учитель...

Чу Ваньнин почувствовал облегчение: он действительно не знал, как справиться с этой ситуацией. Видя, что Мо Жань предпочел не упоминать о том, что произошло вчера, он был готов поддержать это решение и слегка кивнул.

— Раз уж мы уже встали, надо разбудить и Ши Мэя. Нужно быстрее упаковать вещи, и мы сможем отправиться на Пик Сюйин.

Пик Сюйин был покрыт снегом круглый год, и там всегда было слишком холодно. Даже бессмертному было бы трудно выдержать такую холодную погоду без утепленной верхней одежды. Чу Ваньнин повел всех к портному, чтобы купить зимние плащи и перчатки для учеников.

Владелица лавки курила трубку и улыбалась, поджав ярко-красные губы. Когда она увидела Мо Жаня, то сказала:

— Какой красивый молодой человек! Посмотрите на эту черную накидку с золотым драконом. Вышивка на ней высочайшего качества. В этом городе это лучшая вышивка. Мне потребовалось более трех месяцев, чтобы сделать ее!

Мо Жань смущенно рассмеялся.

— Слова этой сестры сладки как мед, но я просто иду в горы искать оружие. Мне не нужно что-то настолько дорогое и торжественное.

Видя, что эта рыбка не клюнула, лавочница повернулась к Ши Мэю.

— О, этот юный князь слишком привлекателен, прекраснее самой красивой девушки в этом городе! Молодой господин, если вы позволите, этот плащ с красной бабочкой и пионами подойдет вам идеально. Как насчет того, чтобы примерить?

Ши Мэй заставил себя выдавить улыбку.

— Эээ, а разве это не женская одежда?

Сюэ Мэн ненавидел ходить по магазинам за одеждой, поэтому отказался идти с ними и просто ждал в гостинице. Чу Ваньнин выбрал для него черный плащ со светло-фиолетовой подкладкой и вышитыми по обшлагам белыми кроликами.

Владелица магазина сказала:

— Господин, этот плащ будет мал для вас. Он подойдет только для подростка.

— Это для моего ученика, — бесстрастно сказал Чу Ваньнин.

— Ох, ох! — женщина поняла свою ошибку и смущенно улыбнулась. — Какой вы щедрый и добрый учитель.

Возможно, впервые в его жизни Чу Ваньнин был назван «добрым учителем». Он замер, и, хотя лицо его ничего не выражало, когда он уходил, его походка была разбалансирована, а рука и нога с одной стороны двигались синхронно в течение нескольких шагов.

В конце концов Мо Жань выбрал светло-серый плащ, Ши Мэй — белый, словно залитый лунным светом, а Чу Ваньнин — просто белый с темно-фиолетовой подкладкой. После того, как они сделали свои покупки, то вернулись к Сюэ Мэну.

Когда Сюэ Мэн увидел купленный для него плащ, его глаза стали шире.

— В чем дело? — спросил Чу Ваньнин, не понимая его реакции.

— Это… это ничего.

Когда Чу Ваньнин отошел достаточно далеко, и Сюэ Мэн подумал, что тот не слышит, разглядывая подкладку плаща, пробормотал:

— Мне не нравится фиолетовый.

Он не ожидал услышать голос Чу Ваньнина, холодно отрезавший:

— Какая чушь! Если ты не наденешь его, то можешь идти голым.

Наконец, когда они были экипированы, то вышли из гостиницы и отправились к озеру. Не спеша, четыре человека достигли подножия горы Сюйин еще до наступления темноты. Гора Сюйин была богата духовной силой и служила домом для многих зверей и монстров. Даже уверенные в своих силах бессмертные не осмелились бы беззаботно броситься в бой с этими тварями.

Однако, поскольку Чу Ваньнин был с ними, им не нужно было беспокоиться о таких вещах. Чу Ваньнин сотворил из воздуха три лепестка яблони и, придав им отталкивающие духов свойства, засунул по лепестку за пояс каждому ученику.

— Пошли, — сказал он.

Мо Жань посмотрел на скрытые в ночном небе вершины, так похожие на огромного древнего зверя, притаившегося в опасной неподвижности, и мириады эмоций хлынули в его сердце.

В прошлом именно на Пике Сюйин он объявил солнцу и луне, призракам и демонам, что он, Мо Вэйюй, не удовлетворен нынешним миром совершенствования и провозглашает себя в качестве нового правителя.

Это был тот самый год, когда на пике Сюйин Мо Жань взял одновременно жену и наложницу…

Он все еще помнил лицо жены, ведь Сун Цютун была девушкой несравненной красоты. А еще эта женщина была очень сильно похожа на Ши Мэя.

Мо Вэйюй был не из тех, кто заботится об этикете или людской молве. Он даже не стал утруждать себя утомительным брачным церемониалом. Просто взял тонкую руку Сун Цютун и потянул девушку, скрытую за красной свадебной вуалью, вверх по тысячам ступеней.

Они шли больше часа. В конце концов ноги Сун Цютун от усталости подломились, и она упала, не в силах более подняться. Мо Жань был в плохом настроении, он отвел ее вуаль, собираясь бросить оскорбления прямо в лицо. Но при свете луны печальные глаза Сун Цютун делали ее похожей на того человека, которого было не вернуть. Гневные слова замерли у него на языке, и, сделав прерывистый вдох, он сказал:

— Шимей[1], я понесу тебя.

[1] шимей –«младшая сестра», обращение к ученице той же духовной школы, имеет практически одно звучание с именем Ши Мэй.

С точки зрения этикета, если бы Сун Цютун была из его ордена, она действительно была бы его шимей. Поэтому девушка только немного удивилась этому обращению. Потом она рассудила, что раз уж Мо Жань уничтожил весь орден Жуфэн, она, естественно, теперь стала частью Пика Сышэн. Тогда не было ничего плохого в том, что он называл ее шимей, поэтому она просто улыбнулась и согласно кивнула.

И вот на протяжении последней тысячи шагов Повелитель Мира Людей и Повелитель Мира Теней Тасянь-Цзюнь шаг за шагом нес свою невесту к вершине.

Он опустил голову и смотрел, как их тени двигаются по земле, накладываясь друг на друга.

— Ши Мэй, теперь я хозяин человеческого царства, — он хрипло засмеялся, в горле пересохло. — С этого дня никто не посмеет причинить тебе боль.

Женщина на его спине не знала, что на это ответить. Немного колеблясь, просто сказала:

— Хорошо.

Голос был тихим. Возможно, поэтому было непонятно, мужской он или женский?

И ни одна душа не видела покрасневшие глаза Мо Жаня.

— Прости, я заставил тебя ждать этого дня слишком долго.

Сун Цютун решила, что Мо Вэйюй признается в том, что у него были чувства к ней в течение долгого времени, поэтому она более уверенно ответила:

— Хорошо.

Голос этой женщины был чистым и четким, как утренняя роса. Но Мо Жань вдруг резко остановился.

— Что-то случилось?

— …Ничего.

Когда они снова двинулся вперед, голос Мо Жаня снова стал твердым и хриплым.

— В будущем будет лучше, если ты будешь называть меня А-Жань.

Сун Цютун была застигнута врасплох. Она не осмелилась бы назвать Наступающего на бессмертных Императора так фамильярно.

— Муж мой, я... я боюсь...

Голос Мо Жаня стал резким и яростным.

— Если ты не будешь послушна, я сброшу тебя с этой горы!

— А-Жань! — Сун Цютун быстро изменила свое решение. — А-Жань, я ошиблась.

Мо Жань больше ничего не сказал. Он снова опустил голову и молча пошел вперед. Тени на земле все еще оставались тенями. Как и все его детские надежды и мечты, они были фальшивкой. В конце концов, все, что у него было, на деле не более, чем иллюзия.

И все было напрасно.

— Ши Мэй.

— Да?

Человек, шедший рядом с Мо Жанем, повернул голову. Шелест листьев, шелест травы и лунный свет отражались тенями на лице этого человека. Он спросил:

— А-Жань, что-то случилось?

— Ты… устал от ходьбы?

Мо Жань взглянул на Чу Ваньнина и Сюэ Мэна, которые шли перед ними, и прошептал:

— Если ты устал, как насчет того, чтобы я понес тебя на спине?

Прежде чем Ши Мэй успел ответить, Чу Ваньнин повернул голову и холодно взглянул на Мо Жаня:

— У Ши Минцзина сломаны ноги? Ему нужно, чтобы ты его нес?

— Учитель, — поспешно вмешался Ши Мэй. — А-Жань просто пошутил, не злитесь.

Чу Ваньнин нахмурился, его брови сошлись на суровом лице.

— Глупости! Из-за чего мне злиться?

Как только он закончил говорить, резко отвернулся.

— Учитель, кажется, немного не в себе...

— Ты не знаешь, какой он, — прошептал Мо Жань на ухо Ши Мэю. — Его холодное, бесчувственное сердце тоньше кончика иглы, раз он не позволяет братьям проявлять друг к другу душевную теплоту.

Он сморщил нос и еще больше понизил голос, заключив:

— Ненавижу это!

Внезапно совсем рядом раздался голос Чу Ваньнина:

— Мо Вэйюй, если ты скажешь еще хоть слово, то я сброшу тебя с горы!

Мо Жань заставил себя замолчать, делая вид, что повинуется приказу, но незаметно улыбнулся Ши Мэю и прошептал:

— Видишь, я был прав.

Автору есть что сказать:

Сегодня учитель задал ученикам домашнее задание: употребить в предложении слово «невозможно».

Мо Жань: — Любить человека — значит любить и его тело? Это абсолютно невозможно.

Чу Ваньнин: — Если тебе нравится кто-то, ты должен сказать ему об этом? Это абсолютно невозможно.

Ши Мэй: — Можно ли перепутать мою красоту с девичьей? Это абсолютно невозможно.

Сюэ Мэн: — Может ли мужчина желать надеть плащ цвета лаванды? Это абсолютно невозможно.

Сюэ Чжэнъюн: — Если Старейшина Юйхэн — гей, разве может он воспитать настоящих мужчин? Это абсолютно невозможно.

Сун Цютун: — Если я просто пушечное мясо в этой истории, женится ли на мне Император в этой жизни? Это абсолютно невозможно.

Автор (Мясной Пирожок): — Хаски сегодня такая мразь, не будут ли маленькие ангелы ругать его в комментариях? Это абсолютно невозможно.

Глава 37 - Этот достопочтенный увидел Великого Бога

Надев на руки перчатки из оленьей кожи, Сюэ Мэн стер снег с большого валуна и прочитал вслух надпись. Он оглянулся и сказал:

— Учитель, мы пришли.

Гора Сюйин была покрыта снегом в течение всего года. Высоко в небе висел сочный полумесяц, мерцающее сияние которого отражалось в ледяном озере. Холодный ветер свистел между стволами деревьев в этом абсолютном мире льда. Замерзшее озеро Цзиньчэн не было скрыто снежным покровом. Лед был таким прозрачным, что в нем можно было увидеть отражение ночного неба с разбросанными, подобно сияющим драгоценностям, звездами. Куда ни кинь взгляд, на десять тысяч миль под ногами раскинулся Млечный Путь, и каждая падающая звезда отражалась в этом природном зеркале во всем своем великолепии. Это было похоже на настоящее путешествие к концу земель смертных в поражающий своей величественностью белый мир.

Группа направилась к наполненному мерцающим светом, гладкому, как зеркало, озеру. Каменная насыпь тянулась от берега до самого центра озера. Рядом с насыпью лежала каменная плита, покрытая инеем. Пересекающиеся узоры раскинулись по камню, на котором было каллиграфически выведено только: «путь вперед труден». Спустя тысячи лет слова все еще были четко видны, как будто кто-то обновлял надпись.

Чу Ваньнин остановился перед каменной насыпью и сказал:

— За раз только один человек может войти в озеро Цзиньчэн, чтобы найти оружие. Кто из вас пойдет первым?

Сюэ Мэн с трудом сдерживал себя, прежде чем выпалить:

— Учитель, я пойду первым!

Чу Ваньнин посмотрел на него, задумался и покачал головой.

— Ты слишком порывист, я не уверен.

После этого Ши Мэй рассмеялся и сказал:

— Учитель, как насчет того, чтобы первым вошел я, ведь, скорее всего, у меня не выйдет пробиться через ледяное озеро.

Чу Ваньнин кивнул ему. Ши Мэй медленно прошел по каменной насыпи на вершине ледяного озера. В конце насыпи, в соответствии с принятой практикой, он создал сгусток духовной энергии в своей руке, затем наклонился, чтобы положить ладонь на лед. Духовная энергия Ши Мэя проникала сквозь поверхность льда, и люди на берегу смогли увидеть белый свет, мерцающий вдалеке.

Мо Жань стоял поодаль, затаив дыхание и сжав руку в кулак.

Но сколько Ши Мэй ни пытался пробиться сквозь ледяную толщу, ничего так и не произошло. Ши Минцзин сдался и пошел назад. Натянуто улыбнувшись, он пробормотал:

— Учитель, простите меня.

— Неважно, попробуешь еще раз после нескольких лет самосовершенствования.

Мо Жань вздохнул, почему-то более разочарованный, чем эти двое. Он все же решил утешить Ши Мэя и сказал:

— В следующий раз я пойду с тобой и попробуем еще раз.

Чу Ваньнин сказал:

— Меньше болтай! Шаг вперед, теперь твоя очередь!

В прошлой жизни, когда Мо Жань отправился на поиски оружия, это были самые беззаботные дни его юности. У него не было ничего, кроме безграничного энтузиазма и сильного желания заполучить божественное оружие. В этой жизни он просто пришел сюда за оружием, уже зная, что ждет его впереди. Не было ни тревоги, ни ожидания. С другой стороны, он действительно чувствовал внутри тепло, как будто собирался воссоединиться со старым другом.

Пройдя по каменной насыпи, он опустился на колени перед ледяным озером, наклонившись, прижал ладонь к поверхности льда и закрыл глаза.

Его божественное оружие — его клинок без ножен...

Грешный и порочный меч, который сопровождал Мо Вэйюя в стремлении увидеть вместе с ним все цвета земли и вкусить всю кровь мира.

Мо Жань открыл глаза и прошептал, обращаясь к поверхности озера:

— Бугуй[1], я здесь.

[1] 不归 bùguī бугуй – «без возврата».

Словно почувствовав зов своего повелителя, черная тень внезапно появилась под поверхностью льда озера Цзиньчэн. Тень подо льдом становилась все более и более четкой и яркой.

Внезапно многометровый лед с треском раскололся и Мо Жань услышал далекий тревожный крик Сюэ Мэна с берега.

— Лед исчез!

Вода в озере поднялась, и волны разбились о берега. Огромный бирюзово-черный дракон вырвался на поверхность. Каждая чешуйка на теле дракона была шириной в два метра. Дракон блестел и переливался под лунным светом, его тяжелое дыхание поднималось от ноздрей струйками пара. В одно мгновение озеро Цзиньчэн лишилось ледяного покрова и тяжелый туман повис над его поверхностью. В то же время древний изолирующий барьер отрезал озеро и Мо Жаня от Чу Ваньнина и остальных.

Внутри барьера человек и дракон смотрели друг на друга. Мо Жань прищурился и сквозь серебристый туман посмотрел на дракона.

Он видел, что дракон держит в зубах клинок без ножен. Хотя лезвие было древним, оно все еще оставалось прочным и острым, способным разрезать железо и разбить золото. Дракон уже сжал клинок до пригодного для человека размера. Медленно сияющее змеиное тело опустилось на землю, и зверь положил оружие перед Мо Жанем.

Но он не спешил поднять голову, внимательно рассматривая гостя своими большими, в рост взрослого мужчины, золотыми глазами. В этих похожих на два больших бронзовых зеркала глазах Мо Жань отражался целиком. Он стоял, затаив дыхание, и ждал, когда дракон заговорит.

Если ничего не изменилось, то все, что ему нужно будет сделать, — это достать цветок сливы у подножия горы и принести его дракону. В конце концов, его легко отпустили, потому что старый дракон искал только покоя.

После долгого ожидания он обнаружил, что это не тот дракон, который так легко дал ему оружие в прошлой жизни. Его грудь затрепетала, когда дракон сузил два огромных золотых глаза, затем поднял переднюю лапу, чтобы написать два слова на снегу, прежде чем Мо Жань понял:

«Простой смертный?»

Мо Жань уставился на него. Он ясно помнил, что дракон в его прошлом мог говорить. Как он стал немым в этой жизни?

После того, как немой дракон написал эти два слова, он немедленно зачеркнул их чешуйчатым когтем, чтобы написать еще одно предложение:

«Нет, у смертного нет такой сильной духовной энергии. Значит, ты — Бог?»

Мо Жань молчал.

Дракон на мгновение задумался, затем снова взмахнул лапой и написал:

«Не Бог, в твоем теле злая энергия. Ты злой дух?»

Мо Жань возмутился про себя:

«Что за чушь?! Этот достопочтенный только что переродился, тут не о чем рассуждать. Просто отдай уже этому достопочтенному его клинок!»

Старый дракон, казалось, почувствовал его нетерпение и тягу к оружию. Внезапно он поднял чешуйчатые когти и прижал лезвие лапой. Когти продолжили писать на незапятнанном участке снега:

«Не пойми неправильно, но вижу еще две тени в твоем теле. Я никогда в жизни не видел ничего подобного. Скажи мне, ты смертный или призрак, бог или демон?»

Мо Жань поднял бровь и ответил:

— Конечно, я — человек. О чем тут говорить?

Просто он был человеком, который уже однажды умер.

Старый дракон сделал паузу, затем написал:

«Одна человеческая душа расколота на две части. Это действительно неслыханное дело, поразительно!»

Дракон озадаченно покачал головой. Мо Жань не мог не найти это забавным.

— Что в этом странного? В любом случае, уважаемый, что ты хочешь, чтобы я сделал, чтобы ты отдал мне клинок?

Старый дракон смерил его испытующим взглядом и написал:

«Просто стой и не двигайся. Позволь мне заглянуть в твою душу, и я отдам тебе клинок. Хорошо?»

Мо Жань не ожидал такой просьбы. Под этим глубоким взглядом он начал чувствовать некоторое сомнение.

Он подумал: «Что если эта старая ящерица увидит, кем я был в прошлой жизни?»

Но его меч уже был почти у него в руках. Этот клинок был одним из самых редких когда-либо существовавших божественных орудий и обладал свирепой силой и мощью. Если он откажется сейчас, у него никогда не будет шанса заполучить его снова.

Немного помолчав, Мо Жань поднял глаза и сказал:

— Я не против, уважаемый, но отдашь ли ты мне клинок независимо от того, что увидишь?

Старый дракон нарисовал на земле:

«Таков договор. Этот дракон, естественно, будет верен своему слову».

— Независимо от того, был ли я хорошим или плохим человеком в прошлом?

Старый дракон сделал паузу, а затем написал:

«Даже если ты был воплощением порока в прошлом, я не могу остановить тебя. Просто надеюсь, что ты станешь хорошим человеком в будущем».

Мо Жань улыбнулся и сказал:

— Хорошо, поскольку уважаемый дракон так говорит, у меня нет возражений. Пожалуйста, исследуйте все, что хотите.

Старый дракон слегка приподнялся. Его сияющее змеиное тело наклонилось, он выдохнул пар из носа, и оба его глаза начали испускать свет, ставший ярко-красным туманом.

Но на этот раз Мо Жань с изумлением обнаружил, что в глазах дракона, кроме него самого, отражаются еще две неясные тени. Одна слева, другая справа, чуть позади.

Мо Вэйюй тут же в шоке обернулся, но за его спиной была только пустота и падающий снег. Откуда взялись тени?

Когда он снова повернулся, то увидел, что фигуры в глазах дракона становятся все более и более отчетливыми: как будто что-то, погруженное в воду, медленно всплывало на поверхность.

Мо Жань продолжал смотреть и вдруг понял, что эти два силуэта были очень знакомы — он не мог удержаться, чтобы не сделать шаг вперед. Закрытые глаза людей перед ним резко открылись!

Ши Мэй!

Чу Ваньнин?!

Он не ожидал, что это будут они. Мо Жань споткнулся, от неожиданности отшатнулся назад и не смог произнести ничего связного, кроме:

— Как… это… как...

Люди в глазах старого дракона стояли и спокойно смотрели вдаль. На их лицах не было эмоций, только пустое безразличие.

Через некоторое время кроваво-красный туман снова поднялся, и фигуры в глазах дракона начали расплываться, пока, наконец, не исчезли совсем.

Старый дракон фыркнул, встряхнулся и быстро написал:

«Я не могу увидеть сквозь тебя. Многое повидал на своем веку, но никогда не видел, чтобы душа человека была запечатана двумя другими людьми. Это правда очень странно».

— На моей… моей душе... есть их отпечаток?

«Да».

Написав это слово, старый дракон опять задумался. Затем его коготь вывел на снегу:

«Я не знаю, что случилось. Насколько глубока должна быть твоя одержимость, чтобы можно было так сильно переплести свою душу с душами других людей?»

Мо Жань уставился на грязные линии на снегу. Его лицо начало краснеть, дыхание сбилось.

Его одержимость Ши Мэем так глубоко проникла в его кости, что даже если дракон мог видеть, что он запечатлен в его душе, Мо Жань ничуть не удивился бы этому. Но… какого черта там делает Чу Ваньнин? Что за навязчивая идея была у него по отношению к Чу Ваньнину? Можно ли считать эту безмерную ненависть одержимостью, достаточно глубокой, чтобы проникнуть ему в душу?

Человек и дракон были настолько погружены в свои мысли, что не заметили, как поверхность озера Цзиньчэн начала неестественно пульсировать.

Когда вода поднялась и волны разошлись, было уже слишком поздно.

Все, что они видели, — это как вода разверзлась, будто разрезанная пополам мечом, и устремилась к небесам. Две плотно сбитые группы животных выбежали из волн. У них были тела леопардов и бычьи головы. Хотя они были не так велики, как старый дракон, острые рога на их головах блестели, а когти были острыми и угрожающими. Хотя вокруг были сотни таких тварей, старый дракон не выказывал никакого страха. Он искоса посмотрел на них своими золотыми глазами.

— Что случилось? — спросил Мо Жань.

Старый дракон сделал паузу, а затем написал:

«Гоучэнь Шангун».

Прочитав эти слова, Мо Жань почувствовал себя так, словно его ударила молния. Гоучэнь Шангун был богом, повелевающим всем оружием в мире. Этот бог-основатель создал первый меч в мире, чтобы помочь Небесному Императору Фуси уничтожить демонических врагов.

Неужели этот внушающий благоговейный трепет первобытный Бог был на самом деле всего лишь сотней коров?

Эта мысль была слишком ужасна для Мо, чтобы принять ее. Пока он тупо смотрел на этого странного бога, не зная, что и думать, издалека вдруг послышались звуки сюня.

Сюнь была древним инструментом. Немногие люди в его возрасте уже умели играть на ней. Когда звуки приблизились, галопирующее стадо немедленно остановилось. Согнув передние ноги, они опустились на колени, создавая проход. Человек в роскошных одеждах, подпоясанный длинным мечом, ехал верхом на единороге по тропе, проложенной зверями.

У мужчины было красивое лицо с тонкими и мягкими чертами. Снег падал на его волосы, а ветер развевал одежды. Гладкая глиняная сюнь в его руках светилась, когда он подносил его к губам и пальцы легко касались отверстий.

Когда музыка затихла, сотни волов внезапно растворились в воде как доказательство того, что они были только иллюзией. Человек положил глиняную окарину, перевел взгляд на Мо Жаня и мягко улыбнулся:

— Действительно, этот юноша очень странный, подобных ему я не встречал тысячи лет. Неудивительно, что он вызвал такой интерес у Бугуя. Я Гоучэнь Шангун, живущий в озере Цзиньчэн. Все оружие в этом озере было выковано мной. Но это все просто незначительные вещи, пожалуйста, не судите строго мою скромную работу.

Даже несмотря на то, что старый дракон написал это и этот человек сказал это сам, Мо Жань все еще не мог поверить. Его лицо побледнело, когда он уточнил:

— Вы Гоучэнь Шангун?

Мужчина терпеливо улыбнулся и ответил:

— Да, это я.

Мо Жань был на грани паники.

— Бог тысячи видов оружия?

— Все верно… — Гоучэнь Шангун чуть приподнял брови, в его глазах появились смешинки. — Нынешнее поколение, кажется, называет меня именно так. Как это неловко. Я просто выковал несколько жалких мечей и связал несколько маленьких хлыстов, чтобы убить время, но люди так боготворят меня.

Могущественные люди, ведущие себя скромно, были самой раздражающей вещью на земле. Чу Ваньнин тоже как-то между делом сказал: «у меня есть три божественных оружия».

Но этот Гоучэнь Шангун был еще более раздражающим. Он действительно называл оружие, которое создал, «жалкими мечами» и «маленькими хлыстами»? Тогда почему бы ему не называть императора Фуси «маленьким старичком»?

Мо Жаню потребовалось некоторое время, чтобы обдумать это, и наконец он сказал:

— Тогда… тогда… разве вы не должны быть в Небесном Царстве? Как вы можете быть здесь... в этом озере?

— Я слишком люблю битвы и хаос, поэтому часто нарушал покой и тишину императорского дворца. Почувствовав, что терпение Императора вот-вот лопнет, я решил, что лучше уж спуститься сюда самому…

— Тогда как долго вы здесь? — спросил ошеломленный Мо Жань.

Гоучэнь Шангун выглядел задумчивым. Наконец он улыбнулся и сказал:

— Не слишком долго. Пару сотен лет.

— Несколько сотен лет, — повторил Мо Жань и сухо рассмеялся. — Не кажется ли уважаемому Богу, что это слишком долго?

Выражение лица Гоучэня Шангуна было безмятежным, когда он улыбнулся, небрежно взмахнув рукавами.

— Это не слишком долго. Кроме того, ковка меча для Небесного императора израсходовала большую часть моих сил. Пребывание в таком духовно богатом Небесном Царстве стало довольно скучным. Здесь намного лучше.

Хотя Мо Жаню было чрезвычайно любопытно узнать больше об этом боге оружия из легенд, это место не было уместным для разговора на личные темы. Он подумал об этом и решил, что есть более важные дела, поэтому вместо этого произнес:

— Уважаемый Старейшина, вы пришли ко мне сегодня не только потому, что думали, что моя душа особенная, верно?

— Почему бы и нет? Твоя духовная сила редка, не всегда везет встретить подобную диковинку, — улыбнулся Гоучэнь Шангун. — Теперь я беспокоюсь, что если отдам тебе этот клинок, то он будет недостаточно хорош для тебя.

— Ха-ха, все не так уж плохо, — ответил Мо. — Уверен, этот клинок мне подойдет.

— Сначала я тоже так подумал, — любезно продолжил Гоучэнь Шангун. — Но при ближайшем рассмотрении я обнаружил, что все не так просто. У тебя редкий талант, поэтому мне стало любопытно. Я показал себя сегодня, потому что хотел пригласить тебя на дно озера для продолжения знакомства. Хочу посмотреть, какой из моих тысяч клинков лучше всего подойдет для тебя.

Это был сюрприз так сюрприз. Даже несмотря на то, что Тасянь-Цзюнь повидал в своей жизни многое, но тут даже он задохнулся от волнения.

Бог тысячи видов оружия действительно пригласил его к себе домой, чтобы... выбрать оружие?

Гоучэнь Шангун принял его молчание за знак того, что он не хочет идти из-за страха.

— Тебе не о чем беспокоиться. Хотя под водой много монстров, но все они подчиняются мне. Я гарантирую, что тебе не причинят вреда. Ванъюэ[2] может подтвердить это.

[2] 望月 Wàngyuè Ванъюэ - «полная луна».

Старый дракон ничего не ответил, но медленно кивнул.

Когда Мо Жань увидел, что его действительно приглашают, то не мог не почувствовать трепета в сердце. Он сказал:

— Если я пойду, может ли уважаемый Бог исполнить мою просьбу?

— Что за просьба?

— Человек, который искал оружие до меня — это мой близкий друг... — Мо Жань указал на Ши Мэя, застывшего на берегу за барьером. — Ему только что было отказано, поэтому я думаю, что если я исполню желание уважаемого Бога, то может ли уважаемый Бог исполнить и мое желание, дав ему оружие?

— Что-то вроде этого не проблема для меня, — Гоучэнь Шангун рассмеялся. Он взмахнул рукой, и древний барьер, закрывавший небо, тут же исчез.

— Это совсем не проблема. Пусть все трое пойдут с нами. Если какое-нибудь оружие попадется им на глаза, они могут получить его.

Мо Жань был в восторге от неожиданного поворота событий. Неожиданно проблема разрешилась так легко. Он был больше озабочен возможностью получения Ши Мэем божественного оружия, чем перспективой его собственного вооружения, поэтому немедленно согласился и привел Ши Мэя и остальных. Пока Мо Жань пересказывал им то, что произошло, глаза Ши Мэя и Сюэ Мэна становились все больше и больше и даже Чу Ваньнин выказал некоторую реакцию.

Гоучэнь Шангун наблюдал со стороны. Он задержал взгляд на Чу Ваньнине и вдруг сказал, будто что-то вспомнив:

— Это вы?

Глава 38 - Этот достопочтенный на двадцать тысяч лье под водой

[1] Авторская отсылка к 海底两万里 «Двадцать тысяч лье под водой» (культовый роман Жюля Верна).

Равнодушие Чу Ваньнина распространялось даже на богов и бессмертных. Он спокойно сказал:

— Я не думаю, что Бог знает меня.

— Как я мог не узнать? Много лет назад, когда вы пришли на озеро Цзиньчэн в поисках оружия, глубина и чистота вашей духовной силы были так изумительны, что я с трудом удержался от того, чтобы самому не выйти к вам. Пришлось ли вам по вкусу оружие?

— О каком именно оружии говорит уважаемый Бог?

— Ах… — Гоучэнь Шангун слегка вздрогнул, затем с улыбкой произнес, — как неловко с моей стороны забыть, что я дал вам два.

Чу Ваньнин ответил:

— Все в порядке, Тяньвэнь послушна.

— Тяньвэнь[2]?

[2] 天问 tiānwèn тяньвэнь «Спроси у небес».

— Это та ивовая лоза...

— О! Я понял... — Гоучэнь Шангун улыбнулся. — Так вы назвали ее Тяньвэнь? Что же насчет второго? Какое имя дали ему?

Чу Ваньнин ответил:

— Цзюгэ[3].

[3] 九歌 jiǔgē цзюгэ «Девять песен».

— И как вам Цзюгэ?

— Слишком опасное и мощное, я редко им пользуюсь.

Гоучэнь Шангун вздохнул:

— Это достойно сожаления.

Закончив разговор, Гоучэнь Шангун повернулся и томно сказал:

— Ванъюэ, я возьму этих людей вниз. Духовная энергия этого места слишком скудна, поэтому находиться здесь, снаружи, слишком плохо для вашего тела, так что возвращайтесь скорее с нами.

Старый дракон кивнул и, подняв большую волну и, сверкнув чешуей, нырнул обратно в озеро. Тем временем Чу Ваньнин принялся накладывать водоотталкивающие чары на учеников. Гоучэнь Шангун с интересом наблюдал за этим и думал про себя:

«Такой уровень мастерства редко встретишь среди совершенствующихся. Интересно, кто его учитель?»

Чу Ваньнин держался подчеркнуто отчужденно, а Гоучэнь Шангун не желал ставить себя в неловкое положение, навязывая ему свое общение. Как только все приготовления были завершены, они вошли в ледяные воды озера Цзиньчэн.

Благодаря используемым техникам им удавалось легко и быстро продвигаться в воде. По мере того, как дно становилось все ближе, перед ними открывался безграничный подводный мир.

Дно озера было покрыто мелким белым песком, водоросли плавно дрейфовали, движимые течением, словно ветром. Ряды изящных зданий выстроились по сторонам пересекающихся улиц. Всевозможные монстры и звери сновали туда и сюда по улицам и переулкам. Здесь мирно общались духи существ, которые в естественных условиях не смогли бы сосуществовать.

Гоучэнь Шангун сказал:

— Озеро Цзиньчэн обладает обильной духовной энергией и является райским местом для этих существ. Многие из них, попав сюда, остаются и не покидают озеро поколениями. Поэтому отношения между разными видами здесь значительно отличаются от того, к чему вы привыкли на поверхности. Можете осмотреться, если хотите.

Пока он говорил, дух белоснежного кролика с алыми глазами проехал мимо, сидя верхом на тигре. Кролик был одет в белую богато украшенную мантию. С высокомерным выражением морды он беспрестанно ругал тигра, понукая его идти быстрее. Тигр же был кроток и послушен, принимая брань без малейшего намека на достоинство.

Люди удивленно наблюдали за происходящим, не зная, как реагировать.

Гоучэнь Шангун повел их по главной дороге. Бесчисленные богато украшенные магазины теснились по обеим сторонам улицы. Довольно скоро они прибыли на центральную площадь, где собралось еще больше духов, представляющих собой довольно странное зрелище.

— Озеро Цзиньчэн редко контактирует с внешним миром, но здесь вы можете приобрести или обменять почти все что угодно.

Сюэ Мэн спросил:

— Легенда гласит, что озеро Цзиньчэн было создано из вашей крови. Не значит ли это, что вы являетесь хозяином этого места, раз именно ваша духовная энергия поддерживает все здесь?

— Я бы так не сказал… — Гоучэнь Шангун слегка улыбнулся. — Все это уже в прошлом. Я давно покинул Царство богов, и моя духовная сила уже не та, что прежде. Сейчас, когда я думаю о небесах и разрушающей землю войне, кажется, что все было сном. И какое отношение все это имеет ко мне теперь? Сейчас я всего лишь кузнец.

Он указал им на площадь. Существа на дне озера, казалось, и правда забыли о его статусе Бога. Все были заняты своими делами и не обращали на него никакого внимания, даже когда он проходил мимо них.

— Горячие манты из рыбьей крови!

— Кожа змеи шуайран, материал для одежды высшего качества, осталось всего три фута!

— Продаю краситель для бровей из чернил кальмара! Чернила свежие, только сегодня утром их выплюнул ваш покорный слуга! Они сотворят чудеса с вашими бровями! Эй, эй, подождите, госпожа, не уходите!

Рынок был наводнен звуками голосов различных тварей, торгующих своим товаром. Были и совсем необычные.

Безголовый призрак сидел у прилавка, продавая расчески и косметику. Держа гребень двумя длинными алыми когтями, призрак расчесывал волосы на своей окровавленной голове, которая лежала у него на коленях. Мягким нежным голосом голова зазывала покупателей:

— Высококачественные костяные гребни, возьмите один с собой домой.

Глаза Сюэ Мэна становились все шире, пока он вертел головой направо и налево. Наконец молодой господин Сюэ заприметил аптеку, в которой торговали всевозможными лекарственными травами, названий которых он никогда раньше не слышал. Он как раз собирался пойти и попробовать приобрести что-нибудь интересное для своей матери, когда позади него раздался пронзительный голос:

— Пропустите меня!

Нога Сюэ Мэна замерла на полпути, но когда он обернулся, там никого не было. Гоучэнь Шангун улыбнулся:

— Внимательно посмотри под ноги.

Сюэ Мэн прищурился и увидел кучу крошечных камней, движущихся как будто сами по себе.

— Это что-то новенькое, здесь даже камни могут ходить. Это дух скалы или что-то в этом роде? — пробормотал Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин поправил его:

— Фубан[4].

[4] Маленькое насекомое, которое может перемещать вещи во много раз больше своего веса— от переводчика: скорее всего, речь о разновидности муравья.

— Фу бан.

Чу Ваньнин бросил на него мрачный взгляд:

— Одно дело если Мо Жань невнимателен на уроках, но ты?

Сюэ Мэн, погрузившись в боевые искусства всем своим существом, не мог сосредоточиться, когда дело доходило до таких вещей, как литература и история. На лекциях, в страхе перед внушительной аурой Чу Ваньнина, он сидел прямо, боясь лишний раз пошевелиться, но все, что говорил Учитель, влетало в одно ухо и вылетало из другого. Лицо юноши вспыхнуло от стыда.

Мо Жань рассмеялся:

— Слова Учителя относительно меня совершенно несправедливы. Я внимательно слушал эту лекцию.

Сюэ Мэн не собирался отступать:

— О? Тогда объясни нам.

— Фубан — тип насекомого, который по своей природе очень жаден. Пытаясь собрать все красивые камни, которые видит, он обычно заканчивает свою жизнь погребенным под этой кучей камней.

Мо Жань ухмыльнулся и с надеждой взглянул в сторону Чу Ваньнина.

— Учитель, я прав?

Чу Ваньнин кивнул и сказал:

— Этот вид уже вымер во внешнем мире. Я не ожидал увидеть его здесь.

Гоучэнь Шангун объяснил с улыбкой:

— Этому просто повезло. Он все еще жив только благодаря местному аптекарю. Смотрите, вот и он.

Они увидели, как насекомое с большим трудом дотащилось до ступенек аптеки, где вдруг закричало:

— Скорее, лекарь! Иди сюда и спаси мою жизнь!

Бирюзовый морской дракон быстро выплыл из воды. Он определенно уже привык справляться с этой ситуацией, поэтому, лениво щерясь, достал белую фарфоровую бутылку и вылил золотисто-красную жидкость на фубана:

— Привет, умник, хороший урожай сегодня?

«Умник» фыркнул, наслаждаясь лечебной ванной:

— Хм, не так уж плохо, не так уж плохо. Еще сотня — и у меня дома будет четыре миллиона восемьдесят пять тысяч шестьсот семнадцать камней.

Мо Вэйюй: — …

Чу Ваньнин: — ...

Ши Мэй пробормотал:

— Надо же, сколько накопил...

— Не забудь прийти завтра пораньше. Опоздаешь на минуту — и даже эта укрепляющая роса не спасет тебя.

— Да, да, я приду пораньше, — ответило насекомое без особого энтузиазма. Тут его внимание привлек светло-желтый камень в углу, и он начал кричать:

— Эй, лиловый угорь… эм… я хочу сказать, лекарь Дракон, могу я попросить вас положить этот красивый камень мне на спину? Тогда завтра у меня будет четыре миллиона восемьдесят пять тысяч шестьсот восемнадцать камней.

Сюэ Мэн не смог удержаться от вопроса:

— Зачем вам столько камней? Вы строите дом?

Из-под груды камней донесся писклявый самодовольный голос жука:

— Это человек? Ой, я так давно не видел ни одного... но какое тебе дело, почему я собираю камни? Конечно, это не для строительства дома!

Ши Мэю тоже стало любопытно:

— Зачем же тогда, если не для этого?

Жук самодовольно сказал:

— Чтобы их считать, конечно!

Все: — !..

После прогулки по городу Гоучэнь Шангун привел их в свою резиденцию.

На углу улицы стояла огромная морская раковина, похожая на складную ширму, а за ней был великолепный и просторный двор, разделенный на шесть частей. Залы и коридоры вели в боковые флигели и цветники, а занавески, сделанные из жемчуга и водорослей, мягко покачивались в воде. В некоторых боковых комнатах было темно, в других горели свечи, откуда-то доносились слабые звуки арфы и сюня.

Как и в аптеке, все слуги в резиденции Бога были змееподобны.

Некоторые сохранили свои драконьи хвосты, в то время как другие превратили их в ноги, предпочитая ходить, но все, казалось, не очень любили обувь, так как были босы.

Увидев замешательство на их лицах, Гоучэнь Шангун улыбнулся и беззаботно объяснил:

— Я живу с моим хорошим другом Ванъюэ, который когда-то был наследным принцем Восточного моря. Это слуги, которых он привел с собой, когда поселился здесь.

Мо Жаню нравился этот дракон, так как в прошлой жизни он получил от него свое священное оружие, поэтому он не мог не спросить с улыбкой:

— Он, вероятно, принимает другую форму, верно? Такой огромный дракон вряд ли смог бы поместиться здесь.

Гоучэнь Шангун кивнул и весело сказал:

— Это само собой разумеется, но он быстро устает из-за старости и, вероятно, уже спит после того как вышел на поверхность сегодня. Придется подождать, пока он проснется, если хотите его увидеть.

В этот момент к ним подплыл водяной с длинными каштановыми волосами и низко поклонился Гоучэнь Шангуну, а затем сказал мягким, красивым голосом:

— Уважаемый Бог, с возвращением. Господин Ванъюэ уже рассказал этому смиренному слуге все. Уважаемый Бог хотел бы немедленно взять гостей в священный арсенал оружия?

Гоучэнь Шангун ответил не сразу, вместо этого сначала вежливо посмотрел на гостей и кивнул, когда увидел, что они не возражают:

— Пожалуйста, пусть на кухне приготовят еду и вино, мы пообедаем, когда вернемся из арсенала.

Они прошли через несколько двориков в самую глубину поместья. В центре закрытого двора тянула к небу свои ветви огромная плакучая ива. Эта ива, должно быть, отличалась от тех, что росли во внешнем мире, ее ствол был таким толстым, что потребовалось бы десять взрослых мужчин, стоявших рука об руку, чтобы обхватить ее. Кора дерева была древней и потрескавшейся, и тысячи ивовых лоз свисали как изумрудный занавес.

Сюэ Мэн выдохнул:

— Вау, сколько лет этому дереву?

Гоучэнь Шангун ответил:

— Точно не считал, но по крайней мере сто тысяч лет.

Сюэ Мэн был поражен:

— Что это за дерево, которое может жить так долго?

— Естественно, здесь деревья живут дольше, чем люди, а это питалось духовной энергией озера Цзиньчен, поэтому удивляться совсем нечему. В любом случае, пожалуйста, осторожно следуйте за мной. Вход в арсенал находится в дупле этого дерева.

Гоучэнь Шангун внезапно остановился и посмотрел на Сюэ Мэна.

— Пожалуйста, не трогай ветки. Это дерево уже развилось в дух, оно может чувствовать боль.

Но он сказал это слишком поздно, Сюэ Мэн успел сорвать лист.

— Ой! — вскрикнул он. В то же время в воздухе раздался слабый стон, как будто хриплый голос тихо выдохнул: «ох».

Сюэ Мэн побледнел и поспешно отбросил лист, словно пораженный молнией:

— Почему на нем кровь?

И действительно, из ветки, в том месте, где был сорван лист, вытекла струйка крови, а сам отброшенный в сторону лист какое-то время корчился на земле, как будто он был живым, прежде чем свернулся и увял.

— Как я уже сказал, этот дух живой… — беспомощно сказал Гоучэнь Шангун. — Зачем молодой ученик…

Он покачал головой и подошел, чтобы успокоить иву, остановить кровотечение и вылечить сломанную ветку, используя свою духовную энергию.

Чу Ваньнин сказал:

— Сюэ Мэн, подойди ко мне и хватит творить глупости.

— Да, Учитель.

Сюэ Мэн знал, что допустил ошибку, и послушно подошел, опустив голову.

К счастью, серьезных неприятностей этот инцидент не вызвал. Чу Ваньнин извинился перед Гоучэнь Шангуном, и великодушный Бог-основатель, как и ожидалось, только улыбнулся и сказал:

— Ничего страшного.

Сюэ Мэн не сказал ни слова, лицо его покраснело, когда он последовал за Чу Ваньнином, низко опустив голову. Они прошли сквозь завесу пышных ветвей и подошли к стволу. Вблизи Ива казалась еще более огромной, чем издалека. В стволе дерева было углубление, хотя правильнее было бы назвать это огромными арочными воротами, достаточно широкими, чтобы через них могли пройти одновременно трое мускулистых мужчин. Гоучэнь Шангун один за другим снял многочисленные сложные барьеры, прежде чем повернулся и с улыбкой сказал:

— Божественный Арсенал внутри. Он небольшой и немного грязный — пожалуйста, не обессудьте.

Мо Жань был весьма любопытен и хотел немедленно последовать за Гоучэнь Шангуном. Но Чу Ваньнин удержал его, и мягко сказал:

— Я войду первым.

Мо Жань уже привык к такому поведению Учителя: в прошлой жизни, когда они вчетвером сражались с демонами, Чу Ваньнин всегда шел впереди. Тогда он думал, что Учитель излишне нетерпелив, высокомерен и не желает, чтобы его превзошли те, кто моложе. Однако сегодня Мо Жань увидел вещи в ином свете. Наблюдая, как белые одежды Чу Ваньнина исчезают в темноте, внезапно в своем сердце он усомнился...

Неужели из-за своего нетерпения и высокомерия этот человек спешит оказаться впереди них?

Автору есть что сказать:

У нас начинается квест по поиску оружия, и вот дополнительная информация об оружии каждого из героев.

Чу Ваньнин: владеет тремя божественными орудиями: Тяньвэнь, Цзюгэ, Хуайша[5].

[5] 怀沙 Huáishā Хуайша «Камень за пазухой».

Учитель Чу хорошо разбирается в механике, барьерах, нападении и исцелении. Но очень слаб в обороне.

Мо Жань: в прошлой жизни он владел Бугуем. В этой жизни у него пока только дерьмовый меч начального уровня.

Император Тасянь-Цзюнь был хорош в использовании запрещенного искусства номер один в мире, его атака и защита на высоком уровне.

Сюэ Мэн: Лунчэн[6] — не божественное оружие, однако, сделанное Дворцом Тасюэ в Верхнем Мире совершенствования, это мачете самого высокого качества.

[6] 龙城 lóngchéng «город/стена Дракона».

Молодой мастер полностью наследует навыки своего Учителя. Он пес-берсеркер с мощной атакой и большой силой удара. Но из-за того, что он не может создавать барьеры, его защита хуже, чем у Учителя.

Ши Мэй: исцеление — главное оружие в его руках, но есть вопрос, единственное ли…

Глава 39 - Новое оружие этого достопочтенного

В дупле дерева был узкий проход. Они прошли по ступенькам из гладкого белого камня, скользящее ощущение от прикосновения к которым распространилось от подошв ног до самого сердца. Когда они вышли из тьмы прохода, нутро ивы внезапно ослепило их ярким светом.

«Небольшой и немного грязный» Арсенал Божественного Оружия Гоучэня Шангуна не имел ничего общего с его словами или тем, каким он мог показаться снаружи. Конечно, древнее дерево было огромным, но внутри оно было еще больше, как будто захватив часть небес сверху и поглотив часть земли внизу. Стеллажи на стенах были заполнены гордо выставленным на обозрение оружием. Когда они посмотрели вверх, то не смогли увидеть купола. Уходящие ввысь стеллажи, заполненные десятками тысяч разных видов боевого оружия, поражали воображение безграничным величием и необъятным великолепием.

А в центре арсенала был пышущий жаром плавильный бассейн, полный раскаленного докрасна жидкого металла. Несколько незаконченных мечей ждали своего часа внутри него. Каждое оружие, сделанное Гоучэнем Шангуном, намного превосходило любое сделанное в мире людей, даже если это была кузница Заиндевелого Небесного Сияния[1]. Вместо того, чтобы расплавиться под воздействием сильного, обжигающего жара, лезвия и наконечники этого оружия закалились и сияли особо ярко.

[1] 紫电青霜 zǐ diàn qīng shuāng цзыдянь циншуан «небесное сияние осеннего инея».

Еще более удивительными были различные части для инкрустации, которые под действием магии древнего дерева сами по себе парили в воздухе.

Крошечные украшения и драгоценные камни танцевали над головой, как множество маленьких демонических духов. При их случайном столкновении сыпались искры и воздух наполнялся приятным слуху звоном.

Гоучэнь Шангун оглянулся с улыбкой:

— Здесь немного тесновато, да.

Ши Мэй: — … «Э».

Сюэ Мэн: — … «Тесновато? Тогда что для него просторно?»

Мо Жань: — … «Какой ответ на это ты хочешь услышать, мать твою! У меня нет слов!»

Чу Ваньнин: — ...

Гоучэнь Шангун предложил Сюэ Мэну и Ши Мэю осмотреться и выбрать оружие, предложив взять то, что им понравится. Что касается Мо Жаня, то Гоучэнь Шангун из-за своего интереса к юноше сам занялся подбором для него подходящего оружия. Бог заставил Мо Жаня перепробовать несколько различных своих творений, но не был полностью удовлетворен ни одним из них.

— Гуцинь Фэнмин Цзяовэй, — Гоучэнь Шангун, ничуть не обескураженный неудачей, передал четырнадцатое оружие.

Мо Жань:

— Гм... Я не умею играть.

— Неважно, он подстроится, просто коснись струн...

Гуцинь был черным, гладким и блестящим. Мо Жань дернул струны пару раз, как и было велено, но те неожиданно завибрировали, диссонируя резким стоном.

Гоучэнь Шангун тут же убрал гуцинь в сторону, и тот вернулся на свое место, а в руках бога оказалась нефритовая пипа.

Мо Жань:

— Давайте просто пропустим это…

«Играть на пипе слишком женственно для меня. Оставьте это для женоподобных мальчиков из Куньлуньского Дворца Тасюэ», — подумал он.

Но Гоучэнь Шангун настаивал:

— Попробуй.

Мо Жаню оставалось только уступить и принять предложенную пипу, но его недовольство было слишком сильно: после первых рывков струна была порвана.

Гоучэнь Шангун уставился на порванную струну и через некоторое время сказал:

— Ты хоть знаешь, что это за струна?

— Вы же не заставите меня заплатить за это?

— Это белый волос богини Ушань. Духовная сущность стихии Земли, которую не порвать ни мечу, ни огню, — пробормотал Гоучэнь Шангун. — Но ты… ты…

Встревоженный Мо Жань повернул голову, чтобы найти глазами Чу Ваньнина:

— Учитель! У меня нет денег, чтобы заплатить ему!

Чу Ваньнин: — ...

Гоучэнь Шангун покрутил порванный волос богини между пальцами, бормоча себе под нос:

— Элемент земли по природе ослабляется элементом дерева. Раз ты способен уничтожить духовную сущность элемента земли, может быть, больше всего подойдет оружие с древесной сущностью?

— Что?

— Может ли быть так, что… — Гоучэнь Шангун почему-то бросил взгляд на Чу Ваньнина. Тот поймал его взгляд и спросил:

— Что именно может быть?

Бог не ответил, поднял руку и щелкнул пальцами, призывая керамическую окарину. Он подул в нее, и, когда звук начал постепенно затихать, пространство над ним оказалось расколото кроваво-красным порталом.

— Цзи Байхуа[2], выходи.

[2] 姬白华 jī báihuá цзи байхуа «Фея/наложница Белый/серебристый цветок».

Голова Мо Жаня дернулась вверх. Сюэ Мэн и Ши Мэй, услышав шум, тоже подошли. Они смотрели, как воздух закружился вокруг кончиков пальцев Гоучэня Шангуна, превращаясь в вихрь, а затем из вихря в ярком сиянии и блеске сверкающего серебра появился дух лисы с пушистыми, роскошными хвостами.

Дух лисы сделал кувырок в воздухе и красиво опустился на землю перед Мо Жанем.

При близком рассмотрении стало понятно, что это самец. С красной точкой между бровями и парой глаз персикового цвета этот лис был довольно хорош собой. Уголки его глаз были слегка приподняты, как будто лис был немного сердит, но из вежливости сдерживал себя. Он был одет в украшенные богатой вышивкой одежды и держал в руках золотую шкатулку. Взглянув на Гоучэня Шангуна, он улыбнулся:

— Шангун.

— Ты уже должен знать, зачем я тебя позвал.

— Этот подчиненный знает.

Гоучэнь Шангун спросил:

— Что ты думаешь об этом?

Цзи Байхуа улыбнулся:

— Да, стоит попробовать.

Эти двое разговаривали так, как будто кроме них здесь не было никого.

Мо Жань не удержался от вопроса:

— О чем конкретно вы говорите?

— Надо же? Этот достопочтенный не может ждать? — с интересом спросил лис. — Но это действительно довольно интересно. До моего появления я прозондировал твою духовную силу и думал, что сейчас встречусь с седовласым стариком. Удивительно, что ты на самом деле так молод и красив.

Мо Вэйюй: — ...

Гоучэнь Шангун напомнил:

— Цзи Байхуа, сначала серьезные вопросы.

— Ладно, я просто немного пошутил, — Цзи Байхуа прищурился, шурша пушистыми хвостами. — С чего начать?.. Ай, не смотри на меня так, малыш Гу, это действительно такая длинная история…

— Тогда не мог бы ты сделать длинную историю короче?

Цзи Байхуа ответил с улыбкой:

— Да-да, если ты хочешь короткую версию вместо полной, то я скажу очень кратко...

Лис протянул шкатулку Мо Жаню:

— Вот, возьми.

…Это было даже слишком лаконично.

Мо Жань взял ларец и повертел в руках.

Окутанный золотым сиянием, он не давал никаких намеков на то, какое священное оружие находится внутри. Более того, на коробке не было ни одного шва или трещины, а единственным украшением на крышке была пара рыб кои: черная и белая рыбки ухватили друг друга за хвост, чтобы сформировать символ Инь-Ян.

— Как это открывается?

Цзи Байхуа ухмыльнулся:

— Метод распечатывания предназначен только для твоих ушей. Никто больше не должен узнать его.

Сюэ Мэн спросил:

— Пытаетесь сказать, что мы должны выйти?

Цзи Байхуа ответил с улыбкой:

— В этом нет необходимости, я просто умыкну этого молодого человека на минуту... — он махнул рукой, и у Мо Жаня в глазах потемнело, а через мгновение он и лис оказались в маленькой потайной комнате.

— Не волнуйся, этот метод перемещения абсолютно безопасен. Не пойми меня неправильно, это секретное магическое оружие моего рода, поэтому способ открытия не может быть оглашен перед другими людьми.

Мо Жань улыбнулся:

— Все нормально. Но что это за оружие, чтобы его так прятали?

— Этого я сказать не могу. Божественное оружие имеет свой собственный темперамент и не желает, чтобы люди знали, как оно выглядит. Если обидишь его, оно откажется признать тебя своим хозяином, даже если удастся открыть коробку.

Мо Жань на мгновение потерял дар речи и смог лишь выдавить улыбку.

— Что это за оружие такое? Странный темперамент. Ладно, ладно, скажите мне тогда, как открыть коробку?

Видя, что он легко отступился в вопросе с определением вида оружия, предпочитая задавать более практичные вопросы, Цзи Байхуа потеплел сердцем.

— Раз уж говоришь прямо, я тоже не буду ходить вокруг да около. Эта шкатулка называется Чансянсы[3]. Как видишь, она не имеет швов и зазоров. Чтобы открыть ее, необходимо выполнить два условия.

[3] 长相思 zhǎngxiàngsī чансянсы «долгая тоска в разлуке с любимым».

— Я хотел бы услышать больше об этом.

— Я, Лисий Дух, верю в истинную и единственную любовь. И есть только один человек в этом мире, который может открыть Чансянсы — это самый важный человек в твоей жизни. Ты должен глубоко любить этого человека, и этот человек тоже должен любить тебя и быть полностью предан тебе.

Мо Жань улыбнулся:

— Странное условие, но совсем не сложное.

Он был уверен в своих чувствах к Ши Мэю.

Однако уголки губ Цзи Байхуа слегка приподнялись в ответ на его слова:

— «Не сложно»? В самом деле? С незапамятных времен сердце человека всегда было самой большой загадкой. Чувства, что вы считаете истинными, могут быть лишь иллюзией. Я долго жил в этом мире и видел слишком много людей, которые потеряли свои сердца, так и не осознав, кого они любят на самом деле. За сотни тысяч лет лишь единицы смогли открыть Чансянсы.

Мо Жань был очень удивлен:

— Почему? Даже если сразу выберешь не того человека, можно просто попробовать с другим. Можно же дать Чансянсы всем, кого знаешь, тогда точно сможешь найти так называемого «самого важного человека в твоей жизни», разве не так?

Цзи Байхуа ответил:

— А это второе условие. Кроме тебя, только один человек может коснуться Чансянсы. Другими словами, у тебя есть только один шанс. Если ты выберешь не того человека, то ларец навсегда останется закрытым и никто никогда уже не сможет взять находящийся внутри предмет.

Мо Жань рассмеялся:

— Неудивительно, что вы разлучили меня с моими спутниками. Могли быть проблемы, если бы все услышали эти слова. Как неловко было бы, если бы они знали, что тот, кому я предлагаю коробку, мне так сильно нравится.

Он помолчал, поглаживая шкатулку в руках, прежде чем продолжил:

— Во всяком случае, это действительно интересно. Похоже на замок с одноразовой замочной скважиной, и неподходящий ключ сломает его навсегда.

— Конечно, у тебя есть только один шанс открыть ее, а сколько раз ты собирался ее открывать? — Цзи Байхуа уставился на него. — Вы, смертные, живете лишь пару десятилетий и так заняты потворством своим желаниям, что не замечаете истинных чувств. Сколько предназначенных вам людей вы потеряли и даже не знаете об этом? Любовь похожа на Чансянсы: сделав неправильный выбор, ты не сможешь легко вернуть все назад.

— Ха-ха, будьте уверены, Великий Бессмертный Лис, даже если другие выбрали неправильно, я не ошибусь, — Мо Жань до хруста сжал кулаки и добавил с натянутой улыбкой. — Хотя я знаю очень хорошо, что сам не достоин любви этого человека.

Цзи Байхуа бросил на него взгляд. Его голос был низким, мягким и красивым:

— Юный господин, ты слишком уверен в себе. Я смотрю на тебя и вижу: ты совсем не знаешь, кто именно живет в твоем сердце.

Мо Жань ошеломленно посмотрел на него:

— Что вы имеете в виду?

Но этот лисий дух, провозгласивший себя поклонником «истинной и единственной любви», не желал больше говорить, только тихо вздохнул:

— Не унять любовную тоску, сломав ивовую ветвь… Увы...

Мо Жань не был ученым человеком и не понимал этого кислого на вкус стихотворного дерьма. Но он не мог избавиться от ощущения, что этот лисий дух тонко пытается намекнуть ему на что-то. К сожалению, он был слишком глуп, чтобы понять, что это может быть.

Мо Жань был уже готов спросить снова, когда Цзи Байхуа, решив, что его задача выполнена, слабо улыбнулся и махнул рукой, возвращая Мо Жаня к его спутникам. Внезапно он замер, оцепенел и с грохотом разлетелся на куски. На место, где он только что стоял, упал черный камень для игры в вэйци.

Жаль, что Мо Жань уже этого не видел. Тогда многое, что должно было случиться на дне этого озера, могло бы обернуться иначе…

Когда Мо Жань пришел в себя, он уже вернулся в Арсенал божественного оружия с Чансянсы в руках. Его спутники ждали его. Гоучэнь Шангун, увидев, что он вернулся, широко улыбнулся:

— Эта маленькая лисичка действительно любит привлекать внимание. Столько таинственности только ради того, чтобы открыть шкатулку. Ну что ж, теперь ты знаешь, как ее открыть?

Теперь, когда момент истины уже настал, у Мо Жаня не было времени всесторонне обдумать этот вопрос. Он улыбнулся:

— Да, все легко.

Он подошел к Ши Мэю и очень небрежно сказал:

— Замок имеет такое затейливое устройство, что вы все даже через десять лет не смогли бы понять, как открыть этот ларец. Хочешь попробовать? — сказав это, он небрежно протянул коробку Ши Мэю...

Золотое сияние от шкатулки отбрасывало красивые блики на нежные и утонченные черты юноши.

— Ши Мэй, почему бы тебе не попробовать?

Мо Жань пытался вести себя беспечно, но его сердце сжалось в комок, а ладони вспотели.

Это была азартная игра, и ставкой в ней было загадочное божественное оружие. Но Мо Жань чувствовал, что уже победил. В конце концов, он уже умер однажды, подведя черту под всеми своими чувствами в прошлой жизни. Как бы он мог до сих пор не знать, о ком заботится и кого любит?

Он же не тупица.

Ши Мэй, немного поколебавшись, взял предложенную шкатулку.

Сердце Мо Жаня подскочило к горлу. Он пристально смотрел, но прошло много времени, а ничего так и не произошло.

Ши Мэй осторожно держал шкатулку, внимательно изучая ее, водя пальцами по рыбам Инь-Ян. Наконец он спросил:

— Тут нет никакого шва. Я не могу найти замочную скважину.

Почему нет никакой реакции?! Ши Мэй касается Чансянсы, но почему ничего не происходит?

Может быть... Да! Точно! Перчатки!

Мо Жань взглянул на перчатки из оленьей шкуры на руках Ши Мэя и все понял. Он как раз собирался попросить Ши Мэя снять их и попробовать снова, но внезапно и без предупреждения красивая рука с тонкими белыми пальцами протянулась к шкатулке и взяла Чансянсы.

Мо Жань вскрикнул так громко и жалобно, словно его ударила молния:

— Учитель!

Чу Ваньнин от неожиданности чуть не выронил ларец, но его манера в любой ситуации сохранять выдержку была настолько отработана годами, что въелась в кости. Поэтому на лице Учителя Чу ничего не отразилось.

Мо Жань взвыл, как потерявшийся ребенок:

— Учитель!

Сюэ Мэн вздрогнул, мурашки побежали по его телу:

— Что с тобой? Зачем так выть!? Это же просто шкатулка! Орешь, как будто кто-то украл твою жену!

— Я... я... Боги, за что?! — Мо Жань почти терял сознание от гнева, но не мог никому объяснить почему. Ему оставалось только, закрыв лицо руками, стонать от беспомощности и разочарования.

«Чу Ваньнин! Почему ты без перчаток?! Ведь ты так боишься холода! Вокруг столько льда и снега! Мы все в перчатках, почему только ты без...»

От пришедшей в голову мысли Мо Жань изумленно замер…

Ох… точно! Все ученики носили отталкивающие демонов лепестки цветка хайтана, которые были духовно связаны с Чу Ваньнином через его ладони… Поэтому он и не взял для себя перчатки. Потому что только так мог защитить их...

Но Мо Жаню было настолько наплевать на Учителя, что все это время он даже не замечал, что тот испытывает физический дискомфорт. И только сейчас, в решающий момент открытия Чансянсы, он вдруг заметил, что Чу Ваньнин, который больше всего боялся холода, все это время мерз.

Мо Жаню захотелось заплакать, но слез не было. Он потерпел неудачу, позволив божественному оружию вот так ускользнуть из его рук. В груди у него было невыразимо душно. Тем временем пальцы Чу Ваньнина слегка коснулись рыб Инь-Ян, и эта пара металлических кои тут же ожила. Рыбки начали быстро двигаться, плавая по шкатулке. В какой-то момент они на мгновение замерли и послышался щелчок. Рыбы поднялись на хвосты и стали парой ручек. Чу Ваньнин повернул ручки, и Чансянсы разделилась на две равные части, открыв сияющий предмет внутри.

Мо Жань был ошеломлен.

Слова Цзи Байхуа зазвенели в его ушах:

«И есть только один человек в этом мире, который может открыть Чансянсы — это самый важный человек в твоей жизни. Ты должен глубоко любить этого человека, и этот человек тоже должен любить тебя и быть полностью предан тебе»...

… И этим человеком был Чу Ваньнин?

Как это может быть Чу Ваньнин?!

Нет! Это абсолютно невозможно! Как он мог любить Чу Ваньнина?! Как он сам мог нравиться Чу Ваньнину? Это какой-то розыгрыш! Должно быть, это ошибка. Что-то не так с этой шкатулкой. В ней точно что-то сломалось!

Первая волна удивления и отрицания еще не прошла, когда Чу Ваньнин достал божественное оружие, скрытое внутри Чансянсы. И то, что они увидели, вызвало еще один шквал эмоций.

На этот раз были поражены все присутствующие. Даже выражение лица Чу Ваньнина слегка изменилось.

Сверкающая ивовая лоза освещала лица людей, а ее божественный свет отражался в их глазах.

Чу Ваньнин: — …

Сюэ Мэн и Ши Мэй: — ...

Это слово застряло у Мо Жаня в горле, но он с трудом все же выплюнул его:

— ... Тяньвэнь?!

Автору есть что сказать:

Допустим, это статья об онлайн-игре, давайте изучим причины смерти Учителя и его трех учеников:

Чу Ваньнин: умер ради ot[4].

[4] Ot – это сокращение от английского выражения «off-tank», второй танк в рейде, хотя деление на «первый-второй» условно.

Мо Жань: умер по причине падения t (основного танка).

Шимей: умер, потому что его товарищ по команде — настоящая свинья.

Сюэ Мэн: умер, потому что, выпендриваясь, вальяжно прогуливался по локации.

Глава 40 - «Какого Черта» этого достопочтенного

Оружие, что было скрыто в Чансянсы, от текстуры до своего устройства выглядело точно как Тяньвэнь.

«Не унять любовную тоску, сломав ивовую ветвь…»

Чу Ваньнин выглядел растерянным, когда передал лозу Мо Жаню. Собрав свет в ладони, он призвал Тяньвэнь. Но сколько он ни сравнивал эти две ивовые лозы, они были похожи как зеркальные отражения, ни в чем не отличаясь друг от друга.

Никто не ожидал ничего подобного, даже Мо Жань не мог поверить своим глазам. Как человек, который в прошлой жизни не менее тысячи раз пострадал от ударов Тяньвэнь, он уж точно не ожидал получить такое же оружие от Цзи Байхуа.

Что происходит?

Все вместе посмотрели на Гоучэнь Шангуна.

Гоучэнь Шангун, казалось, тоже был удивлен:

— Неужели две древесные духовные сущности смогут существовать в мире одновременно?

Сюэ Мэн спросил:

— Что вообще такое эта духовная сущность?

Гоучэнь Шангун пояснил:

— Как вы все знаете, в мире существует пять стихий. Взращивая духовное ядро, каждый человек делает это соразмерно с одним или двумя элементами, к которым у него имеется предрасположенность. Человек или дух, наиболее врожденно богатый определенным элементом, может стать духовной сущностью этого элемента. Так, например, богиня Ушань в прошлом имела духовную сущность элемента земли. Однако общеизвестен факт: в одном поколении может существовать только одна духовная сущность какого-либо конкретного элемента. В настоящее время уже существует духовная сущность деревянного элемента. Оружие, являющееся ее носителем, я подарил вам много лет назад.

Его взгляд остановился на Чу Ваньнине.

— Когда я ковал пять высших божественных орудий, изначально планировал сделать только по одному для каждой стихии. Для первых четырех все шло, как было задумано, но когда я взялся за оружие с деревянной сущностью, в печи оно распалось на две части. Я понял, что такова воля небес, и поэтому дал обоим жизнь как отдельным боевым единицам. Но даже так я был уверен, что они никогда не найдут владельцев почти одновременно, поэтому, чтобы защитить вторую лозу от людских козней, доверился Цзи Байхуа и его шкатулке. Разве мог я подумать, что...

Гоучэнь Шангун покачал головой и хотел сказать что-то еще, но внезапно из ивовой лозы в руке Мо Жаня вырвался сноп красных искр. Золотое сияние лозы стало меняться и приобрело цвет алого пламени.

— Ах! Какого черта[1]! — выпалил совершенно сбитый с толку Мо Жань.

[1] 啊见鬼 A Jiànguǐ А-Цзяньгуй — дословно «ах, вижу призрак» (эквивалент нашему «Какого Черта!»), поэтому часто можно встретить на подписях к артам с красной лозой имя «Призрак».

Чу Ваньнин попытался остановить его, но было слишком поздно.

Теперь Учитель и Гоучэнь Шангун с сожалением смотрели на Мо Жаня. Тот быстро понял причину их взглядов.

Когда божественное оружие встречало своего истинного хозяина, оно меняло свой цвет, что означало признание владельца и просьбу дать ему имя.

К сожалению, было уже слишком поздно. Им оставалось только беспомощно наблюдать, как иероглифы, написанные изысканным и четким каллиграфическим почерком, медленно проявились на серебряной ручке ивовой лозы:

«Ах Какого Черта».

Божественное оружие:

— Ах! Какого Черта?!

Мо Жань:

— А!

Хотя Сюэ Мэн и Ши Мэй не знали о практике именования божественного оружия, но они довольно легко догадались, в чем дело. Сюэ Мэн согнулся пополам от хохота. Схватившись за живот обеими руками, он смеялся до слез:

— Только ты мог придумать такое имя! Ха-ха-ха-ха, отличное имя, отличное! «Спроси у Небес» Учителя и твой «Ах Какого Черта»! А-ха-ха-ха-ха!

Поскольку Мо Жань уже получил божественное оружие, Сюэ Мэн и Ши Мэй также выбрали то, что пришлось им по душе. Сюэ Мэн взял длинный меч, а Ши Мэй — короткую флейту. Правда, ни одно из них не изменилось в цвете, очевидно, не желая признавать их новыми владельцами. Но сейчас это не имело значения, ведь позже у них было время, чтобы попробовать договориться с артефактами.

На вечернее застолье в усадьбу все вернулись в приподнятом настроении. Гоучэнь Шангун никогда раньше не приводил смертных в озеро Цзиньчэн. Он великодушно пригласил их переночевать перед отъездом и старался быть самым радушным хозяином. Праздничные столы были уставлены мясом и вином, а пиршество сопровождалось энергичным барабанным боем. Все отлично провели время и, когда направились к своим комнатам, были немного пьяны.

Комнаты для гостей примыкали к арсеналу божественного оружия. Глядя на это огромное дерево, Мо Жань подумал о только что полученном Цзяньгуй и не мог не призвать ивовую лозу, чтобы посмотреть на плеть еще раз.

«Не унять любовную тоску, сломав ивовую ветвь…»

Что хотел сказать этот лисий дух Цзи Байхуа? Почему он сказал что-то подобное, и что именно скрывалось за этими словами?

Мо Вэйюй был немного пьян, и алкоголь путал его мысли, но, как ни крути, это просто не имело смысла. Он никак не мог понять, как Чу Ваньнин открыл Чансянсы. Может, шкатулка была сломана?

Конечно, ему не нравился Чу Ваньнин! Что касается самого Чу Ваньнина… Как этот человек может быть «глубоко влюблен» в Мо Жаня? Какая чушь! Это даже не смешно.

Размышляя на эту тему, он оглянулся на своего Учителя. И в этот момент Чу Ваньнин вдруг тоже посмотрел на него. Их глаза встретились, и Мо Жань почувствовал, как внутри стало одновременно кисло и сладко, а сердце слегка дрогнуло, словно его уколола крошечная острая булавка. Повинуясь минутному порыву, Мо Вэйюй улыбнулся Чу Ваньнину, но тут же пожалел об этом.

Он совершенно точно ненавидел его, но почему-то, стоило ему посмотреть на Учителя, внутри становилось так тепло и спокойно.

Чу Ваньнин никак не отреагировал на улыбку Мо, оставшись все таким же привычно беспристрастным. Он увидел, что Мо Жань вызвал Цзяньгуй. Подумав мгновение, он тоже призвал Тяньвэнь и подошел к своему ученику.

Цзяньгуй, казалось, имел такой же дурной характер, как и его хозяин. Ощущая приближение другого сильного божественного оружия, он угрожающе потрескивал алыми искрами, некоторые из которых долетали до Сюэ Мэна. Создавалось ощущение, что Цзяньгуй приготовился сразиться за лидерство.

В противоположность такому агрессивному поведению Тяньвэнь, почувствовав присутствие агрессивно настроенного собрата, вела себя куда сдержаннее. Как будто усвоив манеры от своего владельца, золотая лоза лишь чуть усилила свое сияние. Убедившись, что в целом Чу Ваньнин одобряет ее поведение, она засияла ровным ослепительно ярким светом, демонстрируя Цзяньгуй устойчивое самообладание, с которым исключительное божественное оружие должно приветствовать агрессивного собрата.

Два божественных оружия, созданные из одной ветви.

Одно совсем молодое и неопытное, другое прошло через сотни сражений.

Одно, как нетерпеливый и взбудораженный юноша, полыхало красным огнем, другое испускало золотое сияние, как гордый и надменный бессмертный мастер, стоящий на вершине самого высокого пика.

Чу Ваньнин взглянул на ивовую лозу в своей руке и на какое-то время задумался. Затем из-под густых полуопущенных ресниц он взглянул на Цзяньгуй, и позвал:

— Мо Жань...

— Учитель?

— Возьми своего... — ему было все же неловко произнести «какого черта», поэтому Чу Ваньнин, помолчав несколько секунд, продолжил, — возьми свою ивовую лозу, и давай посмотрим, на что вы способны.

Каша в мозгу Мо Жаня вскипела и пошла пузырями. Он совершенно не понимал, что происходит. Юноша ущипнул себя за переносицу и выдавил жалобную улыбку:

— Учитель, не шутите так, пощадите меня.

— Я дам тебе фору в три удара.

— Я никогда раньше не пользовался ивовой лозой.

— Десять ударов.

— Но…

Не тратя больше слов, Чу Ваньнин щелкнул Тяньвэнь, и золотая вспышка ослепила ошарашенного юношу! Мо Жань, чей страх перед Тяньвэнь глубоко укоренился в его сознании, был напуган до смерти и немедленно поднял Цзяньгуй, чтобы блокировать удар. Две ивовые лозы раскололи заснеженные небеса, сцепившись в воздухе, как пара сплетенных драконов. Золотые и алые искры брызнули в разные стороны.

Мо Вэйюй никогда раньше не изучал принципы действия этого необычного оружия, но он долгое время имел возможность наблюдать за боевым стилем Чу Ваньнина. Хотя это и потребовало приложения всех его сил и использования его исключительного врожденного таланта, Мо Жань смог защититься от нападения Тяньвэнь.

Они обменялись несколькими десятками ударов в ледяной воде озера. Хотя Чу Ваньнин сдерживал свою истинную мощь, но то, как Мо Жань проявил себя в борьбе с ним, превзошло все его ожидания.

Золотая Тяньвэнь и алый Цзяньгуй будто бы танцевали только им известный причудливый танец. Свист ветра, мелькание теней и ярких вспышек. Эти ивовые лозы пробудили к жизни и заставили бушевать некогда спокойные воды. Золото и кармин переплелись, как любовники, не желающие расставаться. Их силы были равны.

Взгляд Чу Ваньнина был полон восхищения, но задыхающийся и измученный борьбой Мо Жань не заметил его.

Наконец, Чу Ваньнин сказал:

— Тяньвэнь, вернись.

Еще мгновение назад золотая лоза выглядела свирепой и безжалостной, но стоило ей услышать призыв хозяина, как вся ее ярость растаяла, как лед в родниковой воде. Замерцав, она послушно вернулась в ладонь Чу Ваньнина.

Грудь Мо Жаня вздымалась, пока он пытался выровнять дыхание. Цзяньгуй в его руке все еще потрескивал огненными всполохами. Через несколько мгновений у него подкосились ноги и он осел на землю. Его брови сошлись, а лицо отразило обиду:

— Сдаюсь! Сдаюсь! Этот недостойный ученик склоняется перед вами, Уважаемый Учитель! Пожалейте меня!

— Я же дал тебе фору в десять ударов.

Шельмец заскулил:

— Какие десять ударов? Вы нанесли мне минимум сто. Мои руки, о, мои руки, они же сейчас отвалятся! Эй, помогите кто-нибудь! — стонал он, сопровождаемый насмешливой ухмылкой Сюэ Мэна и сочувствующим взглядом Ши Мэя.

Чу Ваньнин спокойно взглянул на него и больше ничего не сказал.

Возможно, это была лишь иллюзия от бликов зеленых вод замерзающего озера, но уголки губ Чу Ваньнина, казалось, слегка шевельнулись, и его глаз коснулась легкая, почти невесомая улыбка. Это длилось всего мгновение, но вот Учитель уже отвернулся и посмотрел на поникшие ветви огромного дерева в центре двора. Лицо его было бесстрастно.

В ту ночь Мо Жань сидел в комнате для гостей. Пол комнаты был посыпан чистым белым песком, стены выкрашены в цвет морских волн, которые при помощи магии отражали движение вод озера и солнечные блики на них. Окно было приоткрыто, жемчужная занавеска мягко колыхалась на вечернем сквозняке. На столе стояла лампа из ночного жемчуга, которая придавала комнате тепло и уют.

В центре стояла большая морская раковина с мягким тонким атласным матрасом внутри. Мо Жань опустился на него и снова призвал Цзяньгуй. Он подержал его на весу, внимательно изучая все детали отделки. Может быть, Мо Жань и правда был слишком измучен, но не прошло и несколько минут, как он заснул с лозой в руках.

Лежащий на груди Мо Жаня Цзяньгуй пульсировал угасающим тусклым красным светом, как будто засыпая вместе со своим хозяином...

Мо Жань не знал, как долго он спал, но когда проснулся, первое, что он почувствовал, был ледяной холод, за которым немедленно последовала вспышка жгучей боли в запястье.

Он глубоко вздохнул и, держась за голову, медленно сел. Странная боль в запястье усиливалась по мере того, как сознание возвращалось к нему. С удивлением Мо Жань обнаружил порез на запястье, который уже покрылся запекшейся кровью.

Что происходит?

— Где я?!

Глаза Мо Жаня распахнулись.

Он оказался в темной и совершенно незнакомой каменной комнате с небольшим вентиляционным отверстием в потолке. Холодный свет озера проникал через него, едва освещая узкий каменный мешок: влажные, скользкие пепельно-зеленые каменные стены поблескивали в этом слабом свете.

Глава 41 - Этот достопочтенный снова поцеловал не того… 18+

Планировка помещения была довольно простой: с трех сторон каменные стены, с четвертой — алое сияние магического барьера. Единственным предметом меблировки была каменная кровать, покрытая соломой.

Он сам лежал на этом каменном ложе, скованный по рукам и ногам звенящими при каждом движении цепями. Но было кое-что и похуже: Мо Жань обнаружил, что его духовные силы заблокированы какой-то магией и он совершенно беззащитен. Его мысли лихорадочно метались, когда послышался скрип. Обернувшись, юноша увидел двух змееподобных слуг из поместья дракона.

— Вы! — взревел Мо Жань. — Вы — психи! Какого черта здесь происходит? Что вы задумали? Где мои спутники? Позовите Гоучэнь Шангуна! Эй, я с вами разговариваю!

Но сколько бы Мо Жань ни кричал и ни ругался, слуги не обращали на него внимания. Они внесли что-то завернутое в красный лисий мех и безо всякого выражения на лицах положили это на каменную кровать.

Мо Жань прорычал:

— Вы, мелкие угри...

— К чему так орать? — наконец презрительно бросил один из них. — У тебя же древесная духовная сущность, так что от тебя точно не убудет.

Другой тоже сально ухмыльнулся:

— Что там от него может убыть, скорее уж он получит больше, чем заслужил.

Мо Жань взревел от ярости:

— Зачем вы заперли меня здесь? Что притащили ко мне в кровать?

— Что притащили? — отозвался один.

— Человека, которого ты любишь, конечно… — добавил другой.

Пальцы Мо Жаня похолодели:

— Там Ши Мэй?

Змеелюди не ответили, только усмехнулись:

— Вы двое созданы друг для друга, поэтому сегодня будете любить друг друга. Когда все будет сделано, узнаешь, почему Бог пошел на такие хлопоты ради тебя.

Сказав это, они ушли.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

Скованный Мо Жань не мог пошевелиться. Перед глазами все плыло. Одна минута перетекала в другую, и невозможно было сказать, сколько прошло времени. Хотя он боролся изо всех сил, пока его запястья и лодыжки не стали кровоточить, освободиться так и не удалось.

Тяжело дыша, Мо Жань повернул голову и посмотрел на человека рядом. Тот был с головы до ног закутан в лисий мех, только одна длинная прядь черных волос выбилась из рыжего плена. Юноша уставился на эту прядь волос, и сердце сорвалось в бешеный ритм от паники и возбуждения.

Он не знал, почему этот безумец Гоучэнь Шангун устроил все так, чтобы он мог дать волю своей звериной страсти по отношению к Ши Мэю…

Стоило ему подумать об этом, как он почувствовал тошноту. Было кощунством даже в мыслях осквернять этого прекрасного человека.

Мо Жань, тяжело дыша, уставился в потолок. Он задыхался, словно на его груди лежал камень. Он так долго тосковал и мечтал об этом, но теперь, когда шанс представился, чувствовал себя совершенно потерянным.

Тысячи мыслей пронеслись в голове. Первоначальное плотское возбуждение постепенно угасло, и он смог успокоиться.

Что бы ни задумал Гоучэнь Шангун, ничего хорошего для них это не предвещало. Одно дело, если бы его планы касались только его самого, но зачем было втягивать в это Ши Мэя?

Более того, все должно было произойти по чужому замыслу, а не по взаимному желанию, ведь Ши Мэй точно не хотел этого. Хотя Мо Вэйюй был подонком, но он всегда пытался защищать людей, которые ему нравятся, а не причинять им боль. Поэтому, независимо от того, какие методы Гоучэнь Шангун использует, чтобы добиться желаемого, он, Мо Жань, не будет принуждать Ши Мэя.

Долгое время прошло в молчании, прежде чем человек рядом с ним наконец проснулся и зашевелился. Мо Жань поспешно повернул голову и хрипло позвал:

— Ши… — второе слово он поспешно проглотил прежде, чем оно выскользнуло из его рта. Горло свело. Сглотнув, Мо Жань выплюнул совсем другое:

— ...Учитель?

«Учитель?»

Еще мгновение назад он был уверен в своих убеждениях и тверд в желании сопротивляться похоти. Но стоило ему видеть лицо в меху, все его благие намерения растаяли, как туман под солнцем. Все стены, которые он так старательно возводил вокруг своего внутреннего зверя, рухнули, превратившись в щебень.

Куда только делись все эти красивые слова о благородстве и том, что он никогда не использует свое преимущество, не осквернит того, кто этого не желает...

Вот это пощечина так пощечина.

Лицо Мо Жаня побледнело.

В чем он был сейчас абсолютно уверен, так это в том, что каждый житель этого озера Цзиньчэн, и особенно этот злой бог Гоучэнь Шангун, были чертовыми слепцами!

Ему нравится Чу Ваньнин? Тьфу!

Сначала эта лиса, теперь эти змеелюди... да с чего они вообще решили, что его возлюбленным был Чу Ваньнин. Может быть, они каким-то образом выяснили, что он спал с ним раньше и не отказался бы переспать и сейчас? Но это просто смешно! Хотеть трахаться с кем-то и любить этого человека — это же разные вещи, разве нет?

Переполненный в сердце праведным негодованием, вслух Мо Жань не мог выдавить и слова. Он просто тупо смотрел, как пара глаз феникса медленно открылась.

… Это смертельно опасно!

Кажется, он даже услышал треск, когда у него что-то сломалось в голове.

Секунда, и… он не думал, что еще можно выжечь огонь из остывших руин в его сердце. Но хватило искры, чтобы отвратительный зловонный смог распространился по всему его существу черным пеплом и искаженным жаром.

Это было слишком обжигающе горячо.

Как будто огнедышащий дракон вдруг взмыл в смертоносную тишину этой темной ночи, как будто раскаленная лава и бушующее пламя внезапно вырвались из безмолвной бездны.

Весь его разум и самоконтроль сгорели в ревущем пламени…

Этого он никак не ожидал.

Обычно проницательный и острый взгляд Чу Ваньнина сейчас был замутнен сном. Его глаза были томными и туманными, как бамбуковый лес после дождя, где каждый из тысяч листьев был влажен и чист.

Судя по выражению его лица, что-то контролировало его сознание. Он медленно сел, лисий мех соскользнул с плеча, открыв взгляду большой участок обнаженной упругой кожи. Под мехом Чу Ваньнин был полностью обнажен, и его спина и плечо были покрыты следами любви, варьирующими по цвету от красного до зеленого.

Как… это могло случиться…

Мо Жань чувствовал, что сходит с ума.

Кто это сделал?

Кто посмел делать такие вещи с его… его... ЕГО Учителем?

Каждая косточка в его теле дрожала от гнева, а кровь взвыла от распирающей грудь ненависти.

Это был Чу Ваньнин! Кто посмел прикоснуться к его любовнику!

Это мое, только мое!

Мо Жань был настолько переполнен ненавистью, что даже не задумался о том, что в этой жизни Чу Ваньнин не принадлежал ни ему, ни кому бы то ни было еще. Он видел только крепкое, гармонично развитое тело Чу Ваньнина и чужие отметины на этом знакомом теле.

— Учитель!

Его голос был низким и искаженным, но Чу Ваньнин, казалось, вообще не слышал его хриплого крика и не видел его судорожных рывков. Он опустил ресницы и, как марионетка на веревочках, склонился над Мо Жанем, лаская рукой его лицо. Их глаза на мгновение встретились, но через мгновение Чу Ваньнин закрыл их и, склонившись, запечатал влажными холодными губами рот Мо Жаня.

Чу Ваньнин редко целовал его первым. Стоило ему прикоснуться, и разум Мо Вэйюя был опален. Безумные по своей яркости вспышки взрывались перед его глазами как фейерверки, сердце сорвалось в дикий и лихорадочный бег.

Чу Ваньнин всегда был холоден разумом и телом, но его поцелуи были обжигающе горячими. Мо Вэйюй все еще мучился от ревности из-за того, что кто-то другой унизил и взял того, кто принадлежал ему, но не мог устоять перед соблазном своего мужчины, страдающего от неудовлетворенного желания.

Когда они разорвали поцелуй, Мо Жань тяжело дышал. Он открыл глаза и увидел, что глаза Чу Ваньнина были влажными и блестящими, а кожа раскраснелась от желания. Он выглядел таким распущенно-страстным и похотливым, что кровь закипела в жилах и нестерпимо захотелось протянуть руки и притянуть к себе это лицо.

Но Мо Жань все еще был закован в цепи и не мог пошевелиться. Чу Ваньнин взглянул на кандалы, но ничего не сказал, а вместо этого, встав на колени, оседлал его. Горло горело огнем, и Мо Жань с трудом сглотнул. А потом он заметил, что при каждом движении из пространства между бедрами вниз по стройным длинным ногам Чу Ваньнина медленно стекает липкая белесая жидкость...

Глаза Мо Вэйюя от гнева покраснели. Тело забилось в оковах, пытаясь вырваться, но цепи потянули его назад и он тяжело рухнул на кровать.

— Кто это сделал?!

Он не мог себя контролировать. Как дикий зверь, рвущийся из клетки, Мо Вэйюй метался и рычал:

— Кто сделал это с тобой?! Я убью его! Убью!

Ему плевать, был ли это Гоучэнь Шангун или сам Небесный Император, был ли это дух, бог, демон или гребаный Будда! Он был Наступающим на бессмертных Императором Тасянь-Цзюнем! Даже если он сейчас заперт в этом молодом теле, внутри все еще император мира людей и бессмертных. Кто посмел прикоснуться к его... черт побери... Учителю! Кто посмел прикоснуться к человеку Мо Вэйюя?! Чу Ваньнин принадлежит только ему! Тот, кто это сделал, посмел бросить вызов и попрать достоинство Наступающего на бессмертных Императора!

— Мо Жань…

Кто-то звал его.

Но он был охвачен пламенем ярости, чувства его были спутаны. Из-за гула в ушах и красной пелены гнева перед глазами он ничего не видел и не слышал.

— Мо Жань!

…Ему нужно убить их всех. Это невыносимо, черт возьми! Куда делись его духовные силы, почему он не может вызвать Цзяньгуй? Мо Вэйюй сходил с ума от невыносимого унижения и обиды.

Ненависть и Стыд! Ненависть и Стыд! Ненависть...

Кто посмел прикоснуться к Чу Ваньнину? В прошлой жизни он выкалывал глаза и заставлял их съесть каждого, кто хотя бы осмелился похотливо взглянуть на Юйхэна Ночного Неба, а ночью сам наказывал Чу Ваньнина за грех излишней привлекательности, подминая его под себя и трахая до полного изнеможения… но в этой жизни…

— Мо Жань!

Кто так настойчиво зовет его?

Но этот голос так знаком. Как будто он слышал его где-то раньше...

Нет, даже не так. Казалось, он слышал его всегда и везде, словно обладатель этого голоса сопровождал его на протяжении многих лет...

— Мо Вэйюй, очнись уже! Ты сошел с ума? Что ты делаешь?!

«!..»

Глаза Мо Жаня распахнулись.

Он посмотрел в том направлении, откуда слышался голос, и увидел за барьером девственно-белые одежды. Проницательный взгляд полон беспокойства, брови напряженно сведены, на лице тревога. Такой привычный и похожий на себя... Чу Ваньнин!

— Учитель!?

Тогда кто у него в кровати?

Мо Жань побледнел. Он резко повернул голову и чуть не умер от ужаса! Это был вовсе не Чу Ваньнин! Это был мертвый монстр с человеческим телом и лисьей мордой!

И да, он был давно мертв. То, что прижималось к нему и страстно целовало его губы минуту назад, действительно не было живым.

Глаза лисы были пусты, кожа бледна, без всякого намека на жизнь.

Мо Жаня чуть не вырвало при мысли о том, что мгновением раньше, находясь в плену иллюзии, он целовал эту мерзость. С его лица вмиг сошла вся краска.

— Что, в конце концов, происходит!?

Чу Ваньнин все еще стоял снаружи за барьером, двумя пальцами удерживая талисман с заклинанием. Учитывая, что лис-зомби больше не двигался, Мо Жань предположил, что Учитель, вероятно, сорвал талисман с трупа лисы в самый последний момент. Чу Ваньнин направил духовную энергию на талисман, и из него вырвался поток темно-красной крови вместе с леденящими кровь криками. В считанные секунды бумага превратилась в пепел.

Чу Ваньнин разжал руку, и дрейфующий по комнате пепел медленно собрался в его ладони, превратившись в угольно-черный камень для вэйци. Он с беспокойством уставился на него, и тот стал деформироваться.

— Это действительно Вэйци Чжэньлун… — пробормотал Чу Ваньнин, прежде чем внезапно пригвоздить взглядом ошарашенного Мо Жаня:

— Когда ты болел, какое блюдо Ши Минцзин готовил для тебя чаще всего? Говори!

— А? Э…

Слишком многое произошло за слишком короткий промежуток времени, в голове Мо Жаня был полный хаос.

— П-по… почему вы об этом спрашиваете?

Чу Ваньнин жестко оборвал:

— Просто ответь мне!

— Э… пельмешки?

Только после этого выражение лица Чу Ваньнина немного расслабилось, но когда он заговорил, его брови все еще были нахмурены:

— Мо Жань, слушай внимательно. Гоучэнь Шангун — самозванец, а не настоящий Бог Оружия. Этот человек искусен в иллюзиях и знает как минимум одну из трех запрещенных техник — Вэйци[1] Чжэньлун[2]. Вот почему я должен был проверить тебя, а вдруг ты тоже одна из его иллюзий.

[1] Вэйци — традиционная китайская настольная игра, в России более известна под названием «облавные шашки». Относится к стратегическим играм, что следует из ее наименования (围 вэй – «окружать», «осаждать»), однако изначально в Китае она называлась иначе: 弈 и («громоздиться», «совпадать»). Пространство, на котором ведется игра, выступает в качестве поля битвы и представляет собой деревянную или бумажную доску, расчерченную девятнадцатью поперечными и девятнадцатью продольными линиями. Доска походит на карту полководца и разделяется по частям света. Соперники сражаются при помощи 360 белых и черных камней, а основная задача игроков сводится к захвату большей части территории противника.

[2]珍珑 Zhēnlóng Чжэньлун — дословно «звенящая драгоценность» или «Драгоценный Нефрит на просьбу о дожде»: нефритовая табличка с вырезанным на ней изображением дракона (символ императора), используемая древними китайцами для молитвы небесам о дожде.

В оригинале Мо Жань говорит «зунь», так как 师尊 Шицзунь — «Учитель» и 师昧 Ши Мэй имеют одинаковый первый символ «师» ши.

Мо Жань чуть взвыл от негодования:

— Если бы я был иллюзией, был бы связан тут подобным образом?

— Я вытащу тебя оттуда прямо сейчас.

Мо Жань кивнул и спросил:

— Учитель, а как же Ши Мэй и Сюэ Мэн?

— Как и ты, они подверглись действию наркотика, подмешаного в вино, и были заперты в другом месте, — увидев выражение лица Мо Жаня, Чу Ваньнин добавил, — не волнуйся, с ними все в порядке. Я не знал, с какой опасностью столкнусь здесь, поэтому велел им ждать снаружи. Ты сможешь увидеть их, как только мы выберемся.

Что касается техники Вэйци Чжэньлун, Чу Ваньнин не стал ничего объяснять. Впрочем, в случае с Мо Жанем в этом не было никакой необходимости. Это была одна из трех мощных и печально известных запрещенных техник мира совершенствующихся.

Как следует из названия, техника Вэйци Чжэньлун — это техника манипулирования живыми существами, как камнями для вэйци на игровой доске. Игроку, как правило, не нужно было даже появляться лично на поле боя: он просто использовал игровую доску, а также черные и белые камни для вэйци, чтобы из тени заставлять всех, от живых людей до духов, от зверей на земле до птиц в небе, играть нужные ему роли. Существо, попавшее под контроль техники Вэйци Чжэньлун, став частью игры, верно служило игроку до самой смерти, а проиграв, умирало, став рассыпавшимся в пепел камнем вэйци.

Мощность техники во многом зависела от духовной силы игрока, а также от того, какой объект был выбран для контроля. Легче всего манипулировать недавно умершими людьми и животными, несколько сложнее — давно умершими, затем по градации сложности шли живые звери, и, наконец, достигнув самого высокого уровня самоконтроля и силы, игрок мог контролировать живых людей.

Очень немногие люди в мире были способны достичь этого высшего уровня техники Вэйци Чжэньлун. Однако к тому времени, когда Мо Жань провозгласил себя императором, он уже в совершенстве освоил эту технику. В том году, когда Мо Вэйюй сошелся в смертельной схватке с Чу Ваньнином, он разложил свиток длиной в тридцать три метра, чтобы использовать его как доску вэйци для управления своей непобедимой армией.

В той битве пали сотни тысяч его пешек. Крылья тысяч воронов скрыли солнце и накрыли западные земли, водяные драконы вырвались из водных глубин, и океаны стали землей, а земля — водой. Мо Жань призвал зверей и птиц без счета и управлял бесчисленным войском, состоящим из живых и мертвых людей. Такую битву трудно увидеть даже в адском царстве Асуры.

Этот труп лисы, очевидно, также контролировался техникой Вэйци Чжэньлун с дополнительным использованием магии создания иллюзии обольщения.

Ходили слухи, что мех самого первого предка лисьего клана Цинцю был разделен на сорок девять частей различных размеров, превращенных затем в магические артефакты. Если взять чью-то кровь и капнуть ее на лисий мех, а потом завернуть в этот мех что угодно, даже кусок гнилого дерева примет вид человека, самого желанного для сердца того, чья кровь была использована в ритуале.

Мех, обернутый вокруг трупа лисы, был одним из сорока девяти артефактов. Однако его магия действовала только на владельца крови. Для всех остальных труп был трупом, и не более.

Освободить Мо Жаня было несложной задачей. К тому времени, когда Чу Ваньнин вытащил его из камеры, то уже более или менее закончил объяснять ему все это.

Только одного Мо Жань не мог понять:

— Учитель, откуда вы знаете, что Гоучэнь Шангун — самозванец?

Глава 42 - Этот достопочтенный в некотором замешательстве

Чу Ваньнин ответил:

— Разве настоящий Гоучэнь Шангун стал бы использовать в своей игре мертвых вместо живых? Хотя этот человек духовно одарен, ему далеко до настоящего Бога.

В этом был смысл, но Мо Жань все еще был в сомнениях:

— Учитель, значит, когда вы увидели… мертвого лиса, поняли, что человек был самозванцем?

Чу Ваньнин покачал головой.

— Нет.

— Тогда в какой момент вы стали подозревать...

— Ты помнишь, о чем спросил меня Гоучэнь Шангун, когда мы впервые встретились?

Мо Жань на мгновение задумался и ответил:

— Кажется, он спрашивал что-то про ваше оружие?

— Верно, — подтвердил Чу Ваньнин. — Любой сильный совершенствующийся сможет легко ощутить ауру божественного оружия, тем более что я не скрывал ее. Но почему Бог Тысячи Оружий не смог сразу сказать, что у меня не одно божественное оружие из озера Цзиньчэн, а два? Тогда у меня возникли подозрения, но на кону был твой божественный меч, поэтому я предпочел не обострять ситуацию недоверием, но с тех пор внимательно следил за всем, что он делал во время нашего путешествия.

— Но… если это не Гоучэнь Шангун, как он мог создать божественное оружие?

— Во-первых, тот факт, что именно Гоучэнь Шангун создал все оружие в этом озере — всего лишь слух. Никто на самом деле не знает, почему в этом месте так много оружия, поэтому божественное оружие не обязательно было сделано Богом. Во-вторых, этот человек взял оружие из Божественного Арсенала, но никто не может подтвердить, принадлежало оно ему или нет. Более того, мы внимательно осмотрели оружие Сюэ Мэна и Ши Мэя — оно поддельное.

Мо Жань был потрясен:

— Поддельное?

— Да.

Мо Жань на мгновение застыл, с трудом выстраивая логическую цепочку, когда до него дошло:

— Тогда Цзяньгуй...

— Цзяньгуй — настоящее божественное оружие. Но этот поддельный Бог дал его тебе, преследуя какие-то собственные цели.

— Тогда что именно он хотел сделать? — спросил Мо Жань, с отвращением глядя на труп лисы на каменной кровати. — Сначала потратил так много усилий, чтобы заманить нас, а затем пытался сотворить эту мерзость. Что он хочет получить?

— Тебя.

— А?

— Все, что ты сказал, верно лишь наполовину. Только целью этой ловушки являемся вовсе не мы. В конечном итоге ему нужен только ты.

— Чего он хочет от меня? — Мо Жань сухо рассмеялся. — Я же просто дурак.

Чу Ваньнин ответил:

— Я никогда еще не встречал дурака, который мог бы сформировать духовное ядро в течение года.

Мо Жань собирался возразить, но ошеломленно замер, когда понял кое-что…

Чу Ваньнин только что… похвалил его?

Осознание этого заставило его сердце биться быстрее, и он уставился на Чу Ваньнина с открытым ртом. Прошло несколько мгновений, прежде чем Мо Жань медленно моргнул. Лицо, непроницаемым выражением которого он так гордился, слегка покраснело.

К счастью, Чу Ваньнин даже не смотрел на него, все еще бормоча себе под нос:

— Кроме того, Тяньвэнь и Цзяньгуй, кажется, имеют некую связь с той ивой во дворе. Ранее, в древних текстах, я читал, что когда Гоучэнь Шангун спустился в Царство Смертных, он принес с собой три ветки ивы из Небесного Дворца. Но эти тексты были неполными, и я так и не смог узнать, что именно Гоучэнь сделал с этими тремя ветвями Небесной Ивы.

Он помолчал, прежде чем продолжить.

— Но если слухи верны, то Тяньвэнь, Цзяньгуй и это старое дерево во дворе на самом деле могут быть теми тремя ивовыми ветвями. Две — стали священным оружием, одна была посажена на дне озера Цзиньчэн, чтобы стать могучим защитником Божественного Арсенала.

— Но какое это имеет отношение ко мне?— спросил Мо Жань.

Чу Ваньнин разочарованно покачал головой.

— Как это может не иметь к тебе никакого отношения? Ты тот, кто пробудил Цзяньгуй.

Мо Жань вздохнул:

— Я просто повторю это. Серьезно, какого черта!

— Я думаю, что все, чего он хочет, в конце концов как-то связано с этой ивой во дворе. Но это все выводы, которые я могу сделать исходя из имеющейся у нас информации. Пока это все, что я могу предположить.

Хотя все это было только догадками Учителя, Мо Жань чувствовал, что такой умный человек, как Чу Ваньнин, скорее всего, был очень близок к истине.

Обдумывая все это, он мчался следом за Чу Ваньнином по мрачной подводной тропе подземелья. После семи развязок и восьми поворотов они достигли выхода. Кажется, стража не ожидала, что пленникам удастся сбросить дурман, и так расслабилась, что им удалось сбежать без особых проблем.

Выход из подземной тюрьмы находился прямо во дворе с Гигантской Ивой. Когда они вынырнули из тьмы подземелья на свет, перед глазами Мо Жаня предстала пугающая сцена.

Под Божественной Ивой стояли четыре гроба, и только один из них был пуст. В трех других лежали Чу Ваньнин, Ши Мэй и Сюэ Мэн.

Мо Жань побледнел и выпалил:

— Что здесь случилось?

— Это гробы для трупных жертвоприношений, — пояснил Чу Ваньнин. — Видишь, виноградная лоза цепляется за край гроба, а другой ее конец связан с Небесной Ивой. Фальшивому Гоучэнь Шангуну был нужен только ты, поэтому после того, как всех нас накачали наркотиками, он приказал слугам отнести тебя в камеру, а нас троих положили в эти гробы. Используя эти гробы для трупных жертвоприношений, он может питать гигантскую иву духовной энергией совершенствующих. Это почти как сосать кровь.

Увидев брезгливо скривившееся лицо Мо Жаня, Чу Ваньнин продолжил:

— Не волнуйся, Ши Мэй и Сюэ Мэн невредимы. Я притворился, что потерял сознание, и стал ждать удобного случая, чтобы расправиться с тремя змеелюдьми, охранявшими гробы. То, что сейчас лежит в трех гробах — это тела этих демонических существ.

Чу Ваньнин сказал все это так буднично, что Мо Жань не смог удержаться и украдкой бросил на него взгляд из-под ресниц.

Насколько сильны демонические охранники озера Цзиньчэн? Разве это «стал ждать удобного случая, чтобы расправиться» не значило, что он должен был тихо убить их в считанные секунды?

Насколько невероятны способности этого человека?

Прошло слишком много лет с тех пор, как он в последний раз сражался на равных с Чу Ваньнином, поэтому Мо Жань был несколько растерян, когда услышал эту фразу. Как будто мокрый снег из его прошлой жизни затуманил взор и он вновь увидел захватывающую дух фигуру в белом, бледное лицо и глаза, сияющие подобно звездам.

Чу Ваньнин увидел, что юноша впал в прострацию, и позвал:

— Мо Жань!

Тот быстро очнулся и ровно ответил:

— Ничего.

— …

— Мне просто интересно, как Учитель изменил их внешний вид?

Чу Ваньнин холодно улыбнулся:

— Довольно простая иллюзия. Если этот фальшивый Гоучэнь Шангун может это сделать, почему не могу я? Пока эти фальшивки лежат здесь, наш побег не будет обнаружен. Пусть этот мошенник испробует на себе свою же отраву.

— ...

Находиться здесь дальше было опасно, поэтому, сделав короткую передышку, они пошли дальше. Однако когда они достигли места встречи с Сюэ Мэном и Ши Мэем, то обнаружили, что там уже никого не было.

Лицо Мо Жаня побелело.

— Но где же Ши Мэй?!

Выражение лица Чу Ваньнина также стало слегка обеспокоенным. Он не ответил, подняв безымянный палец, вокруг которого появилось золотистое сияние. Чтобы найти своих учеников, он использовал лепестки цветка яблони, которые поместил им за пояс перед восхождением на гору Сюйин.

Через некоторое время Чу Ваньнин выругался себе под нос. Свет над его пальцем погас.

— Возможно, здесь произошло что-то непредвиденное и, чтобы скрыться от патруля, они сбежали, скорее всего, в направлении рынка. Пойдем посмотрим.

Они оба были достаточно искусны, чтобы легко избежать всех патрулей змеелюдей. Перелетев через высокие стены внутреннего двора, учитель и ученик помчались в направлении рынка, по которому днем их провел Гоучэнь Шангун.

Обычно под водой не бывает ни дня, ни ночи, но озеро Цзиньчэн было другим. Здесь можно было увидеть восход солнца и заход луны. Сейчас долгая ночь уже подходила к концу и солнце готовилось встать на востоке.

Под первыми лучами восходящего солнца Мо Жань увидел рынок в шумном центре озерного города. Подсознательно задержавший дыхание Мо Жань облегченно выдохнул, завидев шумную толпу на рынке. С Ши Мэем должно быть все в порядке, иначе сцена перед ними не была бы такой мирной.

Однако выражение лица Чу Ваньнина было слишком напряженным. Не сказав ни слова, он молча притянул Мо Жаня к себе.

— Учитель?

— Держись рядом.

— Что случилось?

— Просто будь рядом... — хотя он и выглядел таким же холодным, но голос Чу Ваньнина звучал виновато. — Сюэ Мэн и Ши Мэй пропали, я боюсь, если не буду осторожен, ты тоже...

Мо Жань увидел, что лицо Чу Ваньнина немного побледнело. Может ли быть так, что он действительно беспокоился за него? Сначала Мо Жань просто ошеломленно смотрел на учителя, не в силах поверить. Затем по причинам, которые он не мог понять, его сердце слегка дрогнуло и слова утешения вырвались почти помимо воли:

— Я точно не потеряюсь, Учитель. Пойдемте найдем их.

Он двинулся вперед и, протянув руку, небрежно схватил Чу Ваньнина за запястье.

— … — кончики пальцев Чу Ваньнина, казалось, слегка затрепетали в его ладони.

Но это было слишком быстро и мало, лишь пара мгновений слабости. Сердце же Мо Жаня было занято мыслями о Ши Мэе, поэтому он не придал случившемуся никакого значения, списав на разыгравшееся воображение.

— Горячие манты из рыбьей крови!

— Кожа змеи шуайран, материал для одежды высшего качества, осталось всего три фута!

— Продаю краситель для бровей из чернил кальмара! Чернила свежие, только сегодня утром их выплюнул ваш покорный слуга! Они сотворят чудеса с вашими бровями! Эй, эй, подождите, госпожа, не уходите!

Крики торговцев на рынке доносились до их ушей, и обыденная сцена торга успокаивала.

Мо Жань улыбнулся и потянул Чу Ваньнина за собой. Но сделав всего два шага, он замер. Его зрачки расширились, а кровь, кажется, застыла в жилах от ощущения неправильности происходящего.

Что-то здесь не так!

Что-то здесь точно не так!

Он огляделся вокруг… и... да…

Двумя длинными алыми когтями призрак расчесывал волосы на своей окровавленной голове, лежавшей у него на коленях. Мягким нежным голосом голова зазывала покупателей:

— Высококачественные костяные гребни, возьмите один с собой домой.

Неужели… если все так…

Если все так, как он думал! На, казалось бы, кипевшей жизнью центральной площади движения каждого человека, слова каждого человека, выражения лиц каждого человека были точно такими же, как в тот день, когда Гоучэнь Шангун привел их сюда!

Мо Жань отскочил на несколько шагов и врезался спиной прямо в грудь Чу Ваньнина. Он тут же поднял голову и хрипло сказал:

— Учитель, как это?

Чу Ваньнин тоже заподозрил неладное. Он какое-то время изучал обстановку вокруг них. От сделанных выводов его сердце сжалось в нехорошем предчувствии. Он крепко сжал руку Мо Жаня.

— Как это может быть? Что это? Иллюзия?

Чу Ваньнин покачал головой, на мгновение задумался и наконец медленно сказал:

— Мо Жань, ты задумывался о том, что в озере Цзиньчэн так много различных существ, и некоторые из них определенно должны были видеть настоящего Гоучэнь Шангуна раньше. В таком случае как они могли не понять, что этот человек — самозванец?

Краска отхлынула от лица Мо Жаня, его тело сковал ужас.

— Да… Вот в чем дело...

— Я спрошу иначе, — продолжал Чу Ваньнин. — Если бы ты скрывался в озере Цзиньчэн и притворялся Гоучэнь Шангуном, как бы ты заставил его обитателей говорить то, что ты хочешь, делать то, что ты хочешь, и слушаться каждого твоего слова, разыгрывая весь этот спектакль для нас?

Мо Жань мгновенно все понял.

Запретная техника Вэйци Чжэньлун!

Черные и белые камни встают на свои места, и все под небесами подчиняется его воле. Никто лучше Мо Вэйюя не знал всей мощи этой запретной техники. Он чуть не выпалил это, но, увидев глаза Чу Ваньнина, сумел вовремя остановиться.

Как мог шестнадцатилетний мальчик так много знать о трех запрещенных техниках?

Вместо этого, он сказал:

— Это слишком сложно.

— Нет, — сказал Чу Ваньнин, — это слишком просто.

Он помолчал секунду, прежде чем добавил:

— Тебе просто нужно, чтобы они все были мертвы.

Глава 43 - Этот достопочтенный чуть не стал жертвой?

Прежде, чем Мо Жань успел что-то ответить, у него за спиной послышался пронзительно-визгливый голос:

— Дорогу, дорогу! Пропустите меня!

Фубан?!

С грудой камней на спине фубан притащился все к той же аптеке и закричал:

— Скорее, лекарь! Иди сюда и спаси мою жизнь!

Навстречу ему выплыл седовласый змеелюд. Его хвост отличался от тех, что они видели: по всей длине он сиял подобно жидкому золоту. Длинные белые волосы были заколоты на затылке простыми деревянными заколками и свободно ниспадали на плечи. Лицо, хотя и было изрыто глубокими морщинами, в целом отличалось правильными чертами, прямым носом и приятным изгибом губ. Затуманенные золотистые глаза излучали покой и умиротворение. Легко было представить себе, как он был красив в расцвете юности.

Мо Жань насторожился. Раньше все происходило по-другому? Куда делся бирюзовый морской дракон?

Старик взглянул на них, но ничего не сказал. Он подошел к порогу и наклонился, чтобы один за другим снять камни со спины фубана.

Когда последний камень был убран, фубан взорвался и его кровь растворилась в воде подобно туману. Иллюзия была разрушена, и все существа на рынке на долю секунды застыли, прежде чем рухнули на землю, как мокрое тряпье. Из давно сгнивших тел в воду озера хлынула вонючая кровь.

Вода в одно мгновение окрасилась в бордовый цвет, который становился все насыщеннее и темнее. В этом кровавом тумане стало трудно что-либо разглядеть, а потом гнилая кровь полностью затемнила их зрение и стало невозможно разглядеть даже пальцы на вытянутой перед собой руке.

Чу Ваньнин позвал:

— Мо Жань.

Не нужно было говорить еще что-то, Мо Жань давно понимал его без слов:

— Учитель, не волнуйтесь, я здесь.

Чу Ваньнин был немногословным человеком: слова всегда давались ему слишком тяжело. Но все же он добавил:

— Будь осторожен.

Сквозь кровавую муть Мо Жань не мог разглядеть его лица. Впрочем, вряд ли оно изменило бы выражение, даже если бы небо упало на землю. Однако в голосе Учителя звучало искреннее беспокойство. В повседневной жизни Мо Жань так редко ощущал теплую заботу от Чу Ваньнина, что от осознания этого грудь опалило жаром. Он крепко сжал его ладонь и сказал:

— Хорошо.

Не видя ничего вокруг, спина к спине, они стояли так близко, что чувствовали биение сердец и дыхание друг друга. В этой опасной ситуации Чу Ваньнин вызвал Тяньвэнь, а Мо Жань, к которому вернулась его духовная сила, позвал Цзяньгуй.

После того, как появилось духовное оружие, стало чуть светлее.

— Учитель, посмотрите туда.

Чу Ваньнин повернул голову в том направлении, где они последний раз видели странного змеелюда. На дне в том месте, где старик помог фубану убрать камни, появилось несколько десятков белых пятен разного размера. Рука об руку они подошли ближе. Стало ясно, что белые пятна и правда были камнями фубана. Пожилой водяной не просто бросил их, а разложил в три аккуратных ряда, каждый из которых теперь светился мягким сиянием.

Перед камнями появилась фигура, напоминающая седовласого змеелюда.

Мо Жань попытался спросить:

— Кто вы?

Но тот не ответил. Взглянув сначала на Чу Ваньнина, а затем на Мо Жаня, старец молча указал рукой на камни, разложенные на земле.

— Вы хотите, чтобы мы подобрали камни?

Седовласый показал им один палец.

— Хотите сказать… нужно выбрать только один?

Старец покачал головой, указал на Мо Жаня, а затем на Чу Ваньнина.

Мо Жань уточнил:

— Каждый из нас должен взять только один камень?

На этот раз седовласый змеелюд энергично закивал, а потом выжидательно посмотрел на них.

— Учитель, должны ли мы поступить так, как он хочет?

— Просто сделай это, все равно другого выхода у нас нет.

Каждый из них выбрал камень. Стоило подушечкой пальцев коснуться камня, как множество странных цветов вспыхнуло перед глазами, мир закружился и затянул их внутрь. Когда к ним вернулась способность видеть, красное марево исчезло.

Осмотревшись, они обнаружили, что перенеслись в Божественный Арсенал.

— Учитель!

— Учитель, А-Жань!

И Сюэ Мэн, и Ши Мэй тоже были здесь. Увидев Чу Ваньнина и Мо Жаня, они были счастливы и бросились навстречу им. Чу Ваньнин, не ожидавший, что светящиеся камни окажутся порталами, все еще испытывал легкую тошноту от быстрого перемещения. Пытаясь унять головокружение, он приложил руку ко лбу, в то время как другой все еще крепко сжимал ладонь Мо Жаня.

Пока они находились внутри кровавой мути, их руки не разъединялись ни на миг.

Из-за своего статуса Чу Ваньнин редко имел возможность прикоснуться к Мо Жаню. Все, что он мог позволить себе ранее, — это стоять в стороне, наблюдая за проявлениями близости между учениками.

Редкое ощущение тепла в ладони заставляло его бережно лелеять каждый миг...

— Ши Мэй!

Однако это тепло только для него было драгоценным сокровищем. В глазах другого человека, возможно, оно было бесполезно, как пара изношенной обуви, возможно, не стоило даже упоминания — нет, скорее всего, вообще не было замечено.

Увидев Ши Мэя, Мо Жань просто отпустил его руку. Кончики пальцев Чу Ваньнина слегка шевельнулись, будто пытаясь удержать. Но разве была для этого причина?

У него нет мужества любить кого-то.

И он не хотел потерять ту жалкую частичку гордости, что у него осталась.

Поэтому просто смотрел, как Мо Жань счастливо смеется, глядя на Ши Мэя, как естественно обнимает его и нежно гладит по волосам.

Пальцы Чу Ваньнина опустились.

Это так глупо... Так неловко...

Его лицо было обычно бесстрастным, поэтому ни гнев, ни радость, ни печаль не отражались на нем, но сейчас...

Наверное, он слишком стар, слишком устал и замерз, раз после этого перемещения в груди стало так холодно. Но на кончиках его пальцев все еще оставалось немного тепла… к счастью…

Ухватившись за эту теплую нить, пока она не исчезла, он медленно выпрямился и привычно привел в порядок выражение лица и глаз.

— Учитель, с вами все в порядке? Вы так сильно побледнели.

Чу Ваньнин кивнул Сюэ Мэну:

— Все хорошо.

Он помолчал, потом спросил:

— Вас тоже переправил сюда этот змеелюд?

Прежде чем Сюэ Мэн успел ответить, раздался булькающий звук. Чу Ваньнин обернулся и увидел, как из кипящего плавильного горна показалась половина окровавленного лица, а затем на поверхности появился и сам изуродованный человек.

Этот человек определенно не был смертным и тем более не был жив, потому как кто мог бы выжить в жидком раскаленном металле. Но этот странный человек, хотя и был обожжен с ног до головы, определенно все еще дышал. Цепи сковывали его четыре конечности, удерживая внутри плавильного горна. Он, без сомнения, испытывал невыносимые страдания, но не мог вырваться на волю.

Незнакомец медленно открыл глаза и умоляюще уставился на них, всем видом призывая подойти ближе. Хотя он не мог говорить, у него все же были другие средства для общения. Он поднял руку, на которой почти не осталось плоти, и струйка раскаленного металла поднялась в воздух. Вслед за движением руки в воздухе материализовались древние письмена.

Пораженный Сюэ Мэн выдохнул:

— Что это за язык? Почему я не могу прочитать ни одного символа?

Чу Ваньнин ответил:

— Это древний язык цанцзе[1]. Чему я еще не научил тебя?

[1] Цан Цзе — придворный историограф мифического императора Хуан Ди, считается создателем китайской письменности.

— Итак, что же там написано? — напомнил Мо Жань.

Чу Ваньнин подошел и внимательно изучил надпись:

— Он хочет… обратиться за помощью...

Согласно легенде, древний язык цанцзе был создан в Небесном Царстве. В человеческом мире он давно стал потерянным искусством. Очень немногие люди владели им в полном объеме, и даже такой мудрый мастер, как Чу Ваньнин не мог расшифровать всю надпись, но он мог, по крайней мере, понять суть.

Чу Ваньнин некоторое время изучал символы, пытаясь понять их значение:

— Здесь написано, что он — дух этой ивы по имени Чжайсинь Лю[2]. Когда он был лишь ветвью-саженцем, Гоучэнь Шангун принес его сюда из Небесного Царства. Позже, по неизвестным причинам, Гоучэнь покинул этот мир, и с тех пор Чжайсинь Лю не видел его и не знает, жив он или мертв.

[2] 摘心柳 zhāixīn liǔ чжайсинь лю «сорвать сердце ивы».

Пока существовал Дворец Гоучэнь Шангуна, Чжайсинь Лю, следуя оставленным Богом инструкциям, сотни тысячелетий защищал озеро Цзиньчэн, охраняя Божественный Арсенал. Питаемый богатой духовной энергией этого места, дух Ивы смог развиться в человеческую форму. Дни пролетали незаметно, но однажды... — Чу Ваньнин внезапно перестал читать.

Мо Жань спросил:

— В чем дело?

— Эти три символа не знакомы мне. Похоже на имя, — Чу Ваньнин поднял руку, указывая на сложные извилистые знаки. — В общем, этот человек, что спустился на дно озера Цзиньчэн, был силен и безжалостен. Используя запретную технику Вэйци Чжэньлун, он уничтожил всю жизнь в озере и стал управлять мертвыми. Не смог избежать этой участи и Чжайсинь Лю.

Мо Жань воскликнул:

— Этот человек, вероятно, поддельный Гоучэнь!

При этих словах глаза Чжайсинь Лю вспыхнули и он дважды кивнул в знак согласия.

— Ха-ха, надо же, я угадал, — Мо Жань, смущенно улыбаясь, почесал затылок. — Не думал, что я так умен.

Чу Ваньнин тепло посмотрел на него и продолжил:

— Долгие годы Чжайсинь Лю находился в бессознательном состоянии, не приходя в себя более чем на полдня. К счастью, проснулись две другие ветви ивы — Тяньвэнь и Цзяньгуй, которые со времен создания были связаны с ним телом и духом. Заимствуя часть их сил, Чжайсинь Лю смог вернуть себе контроль над сознанием. Если бы это не произошло, вероятно, он бы обезумел и убил всех присутствующих здесь.

«Все присутствующие», услышав о подобной перспективе, почувствовали, как их прошиб холодный пот и сердца забились сильнее. Трое молодых людей посмотрели на существо в плавильном горне, не зная, как реагировать на эти его слова.

Мо Жань заговорил первым:

— Старейшина Лю…

Сюэ Мэн переспросил:

— Старейшина Лю[3]?

[3] 前辈柳 qiánbèi liǔ цяньбэй лю — старейшина Ива.

— Ну а как я должен сказать? Старейшина Чжай? — Мо Жань впился раздраженным взглядом в Сюэ Мэна, прежде чем продолжил. — Я собираюсь сказать кое-что, что может вам не понравиться, но, кажется, в вашей истории есть большие логические дыры.

Чжайсинь Лю не мог говорить, но понимал слова, что были сказаны. Он повернул лицо к Мо Жаню, который продолжил:

— Сначала вы сказали, что находитесь под контролем фальшивого Гоучэнь Шангуна, но смогли вернуть сознание благодаря одновременному пробуждению Тяньвэнь и Цзяньгуй. Но фальшивый Бог был тем, кто дал мне Цзяньгуй. Разве он не знал последствий этого?

Чжайсинь Лю покачал головой, и письмена перед Чу Ваньнином стали меняться, складываясь в новые фразы:

— Я — дерево, рожденное в Небесном Царстве. Он мало знает обо мне и не подозревает, что ваше священное оружие может повлиять на мое сознание. Он использовал мою силу, чтобы снять Три Запрета. Я все еще нужен ему, поэтому в последние годы он делал все, чтобы продлить мое подходящее к концу существование. Но я действительно не хочу больше жить. Лучше умереть, чем помогать злодею. К сожалению, я все еще нахожусь под его контролем и моя воля слишком слаба…

При этих словах Чу Ваньнин сделал паузу, задумавшись:

— Должно быть, поэтому ему так нужен был именно Мо Жань. Имея сильную духовную сущность с древесной основой, Мо Жань лучше всего подходит для того, чтобы после объединения его духа с духом Цзяньгуй быть принесенным в жертву.

Чжайсинь Лю кивнул.

Мо Жань все еще был в сомнениях:

— Но этот фальшивый Гоучэнь сам сказал, что есть две духовные сущности с древесной основой. Учитель тоже имеет такую, так почему он запер только меня?

Чжайсинь Лю написал: «Чем моложе жертва — тем лучше она подходит для жертвоприношения. Юные более податливы и не оказывают сильного противодействия при слиянии духа. Кроме того, перед ритуалом жертва должна быть насыщена телесно и духовно. Необходимо удовлетворить все «семь чувств и шесть страстей[4]» человека, и жизнь должна быть отнята в тот момент, когда жертва целиком погрузится в эйфорию, потеряв сознание от удовольствия. Если у приношения в момент смерти останутся сожаления, энергия обиды только ускорит мое увядание.

[4] 七情六欲 qī qíng liù yù «семь чувств и шесть страстей» — общее название человеческих эмоций, включающее семь чувств (радость, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть и сексуальное влечение) и шесть страстей, порождаемых шестью опорами сознания (через глаза, уши, нос, язык, тело, разум).

Мысли Мо Жаня тут же вернулись к мертвой лисе-оборотню, принявшей облик Чу Ваньнина.

Секс с этой тварью должен был насытить сексуальное желание Мо Жаня. Это похоже на откорм свиньи перед убоем для улучшения качества мяса.

И все это отлично объясняет, почему он увидел Чу Ваньнина вместо Ши Мэя. Мо Вэйюй слишком дорожил Ши Мэем, чтобы осквернить его. Когда дело шло об удовлетворении сексуального голода, он действительно вожделел Чу Ваньнина в разы сильнее, чем Ши Мэя...

Увидев странное выражение на лице Мо Жаня, Чу Ваньнин подумал, что ему все еще не по себе, и, желая успокоить его, спросил:

— О чем ты думаешь?

— Н-нет, ничего такого… — нежный румянец расцвел на щеках застигнутого врасплох юноши. Чу Ваньнин тупо уставился на него, прежде чем понял, о чем мог думать Мо Жань. Он закрыл рот и поспешно отвернулся в приступе смущения и необъяснимой злости.

От чего у этого мальчишки может сильнее забиться сердце? Стоило упомянуть о «семи чувствах и шести страстях», как Мо Жань начал думать о грешном и неправильном.

Чу Ваньнин в негодовании отряхнул рукава и с холодным лицом произнес:

— Совсем стыд потерял.

Мо Жань: — …

«Хорошо, что Чу Ваньнин не знает, кто именно удовлетворял мои желания в иллюзии. Интересно, если бы он знал, разозлился бы так, что содрал с меня кожу живьем?»

Мо Вэйюй как раз обдумывал это, когда земля Божественного Арсенала внезапно содрогнулась. Сюэ Мэн испуганно закричал:

— Что происходит?

Глава 44 - Этот достопочтенный не хочет быть у тебя в долгу

Чжайсинь Лю не успел ответить. Его лицо исказила гримаса боли. Открыв рот в беззвучном крике, человекоподобный дух обхватил голову руками. Хотя он не мог издать ни единого звука, этот мучительный, разрывающий сердце и легкие крик, казалось, можно было услышать, просто посмотрев в это полное страдания лицо.

«Спасите меня…»

«Спасите меня!» Его губы изогнулись совершенно непостижимым и неестественным образом, сосуды на белках глазных яблок лопались один за другим. Если бы не цепи, сковывающие его на месте, он, вероятно, уже вырвался бы и что-то сделал с собой.

Вспыхнули символы:

«Я умоляю… скорее… уничтожьте меня…»

Поддерживающая родственная магия Тяньвэнь и Цзяньгуя истощилась. Сознание Чжайсинь Лю с каждой секундой становилось все более замутненным. Он боролся из последних сил, но все было напрасно. Черный туман хлынул из плавильного горна и атаковал пойманное в ловушку тело духа божественной ивы. Цепи зазвенели, искры посыпались в разные стороны вместе с кусками окровавленной плоти.

Ситуация менялась слишком быстро, и Чу Ваньнин шагнул вперед, прикрывая учеников от этого шквала длинным рукавом своих просторных одежд. Его лицо приобрело жесткое выражение, когда он спросил:

— Как я могу спасти вас?

Хотя движения духа ивы замедлились, он все же смог сформировать из расплавленного металла ряд символов:

— Очень скоро я потеряю разум и нападу на вас. Я не хочу причинять боль, но это вне моего контроля и нет времени объяснять. Единственное, что я могу сделать для вас сейчас, — это рассказать о техниках, которыми владею... Пожалуйста, будьте внимательны и осторожны…

Расплавленный металл сформировал новые письмена.

— Я хорошо разбираюсь в трех техниках. Первая — это Сон Нанькэ[1]. Попав в созданный мной кошмар, человек получит там все, о чем мечтает, и уснет навечно. Даже тот, у кого хватит духовных сил, чтобы осознать иллюзорность моего мира, все равно будет желать остаться там и никогда не просыпаться. Вторая — это Секрет Потерянного Разума. Пробужденные мной скрытые желания и жадность, живущие в сердцах, приводят людей к гибели. Третья — это Выбор Сердца…

[1] Нанькэ — утопическая страна из сна, оказавшаяся в реальности муравейником.

В этот момент духовная сила духа ивы истощилась, и он больше не мог контролировать расплавленный металл, чтобы сформировать слова.

Секрет техники «Выбор Сердца» так и остался тайной.

Кровавый туман окутал Чжайсинь Лю, но тот отказывался сдаваться и хотел сказать что-то еще. Не в силах больше контролировать расплавленный металл, дух провел пальцем по разбрызганной крови. Пара выпученных, судорожно моргающих глаз вопрошающе уставилась на Чу Ваньнина.

— Учитель! — когда Чу Ваньнин сделал шаг вперед, Сюэ Мэн поспешно схватил его за руку. — Не ходите, это может быть ловушка!

Чжайсин Лю, не в силах ответить, мог только снова окунуть палец в кровь. На его глаза навернулись слезы.

Чу Ваньнин спросил:

— Вы желаете, чтобы я пошел?

Чжайсинь Лю медленно кивнул.

— Учитель!

Сюэ Мэн попытался остановить его еще раз, но Чу Ваньнин только покачал головой, прежде чем подойти к плавильне и протянуть руку.

Чжайсинь Лю, казалось, был очень тронут. Он пристально посмотрел на Чу Ваньнина и попытался взмахнуть руками, словно пытаясь выказать уважение. Затем, преодолевая боль, он схватил руку Чу Ваньнина и дрожащим пальцем написал на ладони:

«Вытяни жребий... сломай кошмар...

Не растрать… сердца… мудрость...

Сон… разрушив… получишь чужое... и потеряешь все!»

Он еще не дописал последнее слово, как вдруг обмяк, как будто все его кости вмиг растаяли. Чжайсинь Лю упал в кипящую плавильню и исчез с громким взрывным звуком.

Огромная волна раскаленного докрасна металла с грохотом поднялась из бассейна и, взорвавшись в воздухе, разделилась на девять столбов пламени, принявших форму драконов. Огонь высветил сурово сведенные брови Чу Ваньнина, когда тот вынужден был отступить.

Из фонтанирующего пламени вылетели и повисли в воздухе четыре нефритовых жетона.

Ши Мэй, вспомнив слова Чжайсинь Лю, сказал:

— Может... это тот самый жребий, о котором упоминал дух Ивы.

Он хотел подойти ближе, но Чу Ваньнин остановил его:

— Не трогай. Вы все, держитесь за мной!

Ши Мэй пробормотал:

— Учитель…

— Пока я здесь, все будет хорошо. Не рискуй без толку. Сначала я проверю, потом ты попробуешь.

Он говорил мягко и ровно, без особых эмоциональных взлетов и падений, но сердце Мо Жаня дрогнуло. По какой-то причине в это мгновение этот Чу Ваньнин в его памяти наложился на того бессердечного человека, который в прошлой жизни так холодно смотрел, как умирает его ученик.

Почему Учитель, который сейчас говорит это, тогда стоял и праздно наблюдал, как умирает Ши Мэй?

Мо Жань вдруг осознал, что никогда не понимал Чу Ваньнина.

Он не мог не пробормотать:

— Учитель...

Чу Ваньнин, не обращая на него внимания, поднял руку и взял один из жетонов, сделанных из светло-желтого нефрита. Он осмотрел его со всех сторон, тихо хмыкнув.

— Что не так? — спросил Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин ответил:

— На этом жетоне ничего нет.

— Как это может быть? — Сюэ Мэн был озадачен. — Позвольте мне попробовать.

Каждый из них выбрал один из четырех жетонов. Нефритовые жетоны Сюэ Мэна и Ши Мэя были такими же, как у Чу Ваньнина: на них не было написано ни слова. Когда Мо Жань перевернул свой жетон, его глаза расширились:

— Сосуд для Древнейшей Воды?

Остальные трое одновременно посмотрели на него. Сюэ Мэн нахмурился:

— Что еще за «Сосуд для Древнейшей Воды»?

Мо Жань ткнул пальцем в надпись:

— Тут так написано.

Сюэ Мэн подошел, чтобы взглянуть, и тут же сердито воскликнул:

— Тут написано «для дождя». Ты что, прочитал только половину того, что увидел?

— Это «кровавый дождь», — вдруг сказал Чу Ваньнин.

Этот человек прочел большинство древних рукописей на языке цанцзе и не стал бы говорить то, в чем не был уверен. Итак, если он это сказал, значит, именно это и было написано на жетоне.

Мо Жань смотрел непонимающе:

— Что за «кровавый дождь»?

Чу Ваньнин покачал головой:

— Я не знаю.

Словно в ответ на вопрос Мо Жаня, со стороны невидимого купола Арсенала донесся грохочущий звук, а затем с неба упали огромные, покрытые медной окисью песочные часы. В отличие от других песочных часов, на этих была установлена крестообразная рамка, назначение которой было непонятно.

Чу Ваньнин взглянул на песочные часы, потом на жетон в руке Мо Жаня.

Кровь как песок в часах...

Он вдруг понял, что значит «тянуть жребий». Выражение лица Чу Ваньнина резко изменилось, когда он закричал:

— Мо Жань, выбрось жетон!

Даже не осознав причину и суть приказа Чу Ваньнина, Мо Жань инстинктивно последовал ему.

Если бы он не попытался избавиться от жетона, то и не понял бы, что нефрит намертво прилип к его руке.

Чу Ваньнин тихо выругался и бросился вперед, чтобы обменять свой жетон на жетон Мо Жаня. В этот момент десятки гибких ветвей вырвались из песочных часов и устремились прямо к юноше!

— Убирайся!

— Учитель!

— Учитель!

Кровь забрызгала все вокруг. В последнюю секунду Чу Ваньнин оттолкнул Мо Жаня в сторону, и лозы пронзили его тело, как рой стрел — вставшее у них на пути дерево.

Будучи подростком, Мо Жань не мог противостоять силе толчка Чу Ваньнина и, отлетев в сторону, упал на землю. Звук рвущейся плоти был ужасающе ясен. Он слышал его куда отчетливее, чем отчаянные крики Сюэ Мэна и Ши Мэя.

Невозможно.

Как это могло случиться...

Это же Чу Ваньнин… Тот самый Чу Ваньнин, который всегда бранил и бил его, но ни разу не сказал доброго слова. Тот самый Чу Ваньнин, который без тени жалости наблюдал, как его ученик умирает у него на глазах. Тот самый Чу Ваньнин, который холодно сказал: «От природы дурной характер не поддается исправлению». Тот самый Чу Ваньнин, который...

Мо Жань поднял голову.

Среди хаоса он увидел, как брызги крови окропили все вокруг, мгновенно пропитав одежду этого человека. Острый шипастый ротанг пронзил спину Учителя и вырвался из груди в том самом месте, где остались следы от когтей Призрачной госпожи. Незажившие старые раны снова превратились в кровавое месиво.

Неужели это тот самый человек, который… в том гробу прикрыл его своим телом и хранил молчание, даже когда когти божества разрывали ему плечо.

Тот самый Чу Ваньнин, который, прячась под мостом, тайно создал барьер, чтобы укрыть их всех от дождя и ветра, но так и не посмел появиться перед ними.

Тот самый, кто после смерти Ши Мэя в той жизни пошел на кухню и своими израненными руками пытался приготовить еду, чтобы Мо Жань мог поесть.

Тот, у кого скверный характер и злой язык, кто боится горечи лекарств и заходится в приступе кашля от острой пищи. Тот... самый знакомый и близкий человек в мире.

Человек, о котором он никогда не заботился. Человек, которого, стиснув зубы, Мо Вэйюй ненавидел до глубины души, при этом чувствуя себя таким жалким и несчастным...

Чу Ваньнин.

Ваньнин…

— Учитель! — закричал Мо Жань, пытаясь дотянуться до него. — Учитель!

— Твой жетон… — рука Чу Ваньнина дрожала, когда он поднял ее. Лицо было бледным, но брови все так же упрямо сведены. — Дай мне…

В дрожащей от боли руке, с трудом протянутой Мо Жаню, был пустой жетон. Глаза, несмотря на стоящие в них слезы боли, были ясными и решительными.

— Скорее, отдай его мне! Обменяй их!

Колени Мо Жаня подкосились, он не мог встать, поэтому просто подполз к Чу Ваньнину и беспомощно уставился на эту новую ужасную рваную рану.

— Нет... Учитель…

— Учитель! — Сюэ Мэн и Ши Мэй тоже было рванулись к нему, но отступили, увидев выражение лица Чу Ваньнина. Движением руки тот воздвиг ограждающий барьер между ними, а потом отрывисто позвал:

— Тяньвэнь!

Тяньвэнь явилась по первому зову, одним махом разрезав десятки ветвей, что пронзили тело ее хозяина!

Но эти лозы не были обычным оружием. Чу Ваньнин чувствовал, что даже обрубки продолжают поглощать духовную силу, погружаясь все глубже в его плоть. Не имея другого выбора, он стиснул зубы и, собравшись духом, схватил сломанные ветви, вырывая их!

Хлынула кровь!

Чу Ваньнин отбросил окровавленный ротанг в сторону и, сделав глубокий вдох, пропустил исцеляющую духовную энергию сквозь духовные меридианы и акупунктурные точки, временно блокируя кровопотерю. Затем пара черных глаз уставилась на Мо Жаня с немой мольбой: «отдай его мне!»

— Учитель…

— Поменяйся со мной жетонами! — голос его звучал жестко и безапелляционно, как приказ.

К этому времени Мо Жань уже сообразил, что такое «кровавый дождь». Проклятие, оставленное Гоучэнем миллионы лет назад, по принципу своего действия практически не отличалось от того, как он сам мучил Чу Ваньнина в предыдущей жизни. Действительно, будь то бог, демон, человек или призрак, в стремлении причинить жертве как можно больше страданий все они думали более или менее одинаково.

«Кровавый дождь».

Чтобы отсчитывать время, просто замените в часах песок на кровь.

Когда человек будет полностью обескровлен, время выйдет и наступит тот самый нужный момент.

Разве Тасянь-Цзюнь для церемонии своей коронации не использовал Чу Ваньнина как кровавые песочные часы, отсчитывающие минуты до его триумфа? Разве не заставлял капля за каплей истекающего кровью Учителя смотреть, как он топтал покоренные ордены, восходя на вершину мира?

Но в этой жизни, стоя перед кровавыми песочными часами Гоучэнь Шангуна, этот Чу Ваньнин готов был отдать ему свой безопасный жетон и добровольно занять его, Мо Вэйюя, место жертвы на медном кресте. Он...

Сердце Мо Жаня бешено колотилось в груди.

Мысли путались.

Как такое могло случиться?..

Как такое может быть?!

Медные песочные часы не смогли с первого удара захватить свою жертву. Колючие ветки собрались вместе, изготовившись для новой атаки.

Чу Ваньнин смотрел на Мо Жаня. В его влажных глазах отражались мерцающие блики, лицо побледнело от боли, дыхание сбилось. Он выдохнул:

— Мо Жань, ты… просто сделай, как я говорю… отдай мне его...

Но Мо Жань молчал.

— Быстрее!..

Лицо Чу Ваньнина было белым, как свежевыпавший снег в сиянии полной луны.

— Ты хочешь, чтобы я защитил тебя от второй атаки?!

— Учитель...

Ветви вновь ринулись в бой.

В этот момент Мо Жань протянул ему свой жетон. Чу Ваньнин, не сомневаясь ни секунды, потянулся за ним.

Когда казалось, их руки вот-вот соприкоснутся, глаза Мо Жаня ярко вспыхнули и он сжал ладонь. Ему оставалось только сделать шаг вперед, оставив Чу Ваньнина позади себя. Вторая волна ротанговой лозы в одно мгновение опутала все его тело, утягивая к песочным часам.

— Мо Жань!

Десятки гибких ветвей надежно приковали юношу к медному кресту. Мо Жань смог повернуть голову так, чтобы увидеть Учителя. Его губы зашевелились.

От услышанного глаза Чу Ваньнина широко открылись.

Мо Жань говорил тихо, но он слышал его очень ясно и понял каждое слово:

— Учитель, я... правда... не знаю… почему... от природы дурной характер... не поддается исправлению…

«Но ты мог бы не отказываться от меня?»

Он так и не смог вслух задать этот вопрос. В прошлой жизни Мо Вэйюй хотел сказать это, но не сказал, и в этой тоже было уже слишком поздно.

Откажется от него Чу Ваньнин или нет, теперь было не так уж и важно.

Он просто не хотел быть в долгу перед этим человеком…

Мо Вэйюй действительно был слишком глуп, раз до сих пор не мог разобраться в этой путанице чувств по отношению к Чу Ваньнину. И он не хотел потеряться в этом еще больше.

«В этой жизни, — подумал Мо Жань, — тот человек, о котором я забочусь, тот, кто важен для меня — это Ши Мэй. Только он».

Причина, по которой он не стал меняться жетонами с Чу Ваньнином, только в том, что не хотел быть у него в долгу, только потому что не хотел… не хотел...

Не хотел, чтобы Чу Ваньнин снова истекал кровью…

Его сердце не было каменным. Ничего в этой жизни не делало Мо Жаня более счастливым, чем простое искреннее участие другого человека.

Хватило бы и пары добрых слов, чтобы в его сердце зацвела весна.

А если кто-то щедро одарил бы его сердечным теплом, то он бы умер за него без сожалений.

Внезапно из переплетения ветвей появился сверкающий меч.

Несомненно, это было древнее божественное оружие, несущее на себе отпечаток былых великих деяний. Эфес украшали шипы, похожие на зубы дракона, и два кольца с правой и левой стороны. На излучающем лазурное сияние мече был выгравирован дракон с бычьей головой. Узкий и тонкий клинок мог разрезать все, от тончайшего волоска до самого жесткого металла.

Однако Мо Жань успел только прочитать написанное на рукоятке слово «Гоучэнь» и даже без «Шангун», прежде чем меч Бога оружия вонзился в его грудь прямо под ребрами.

Кровь хлынула в песочные часы.

В то же время из невидимого купола Арсенала опустилась водяная завеса, отрезав Чу Ваньнина от Мо Жаня. Теперь любые попытки пробиться к нему были заблокированы стеной воды.

Ши Мэй закричал:

— А-Жань! А-Жань!..

Ливневый занавес размыл перспективу, и было сложно рассмотреть, что происходит с другой стороны. Чу Ваньнин снова и снова пытался прорваться сквозь воду, но его раз за разом выталкивало назад. Он промок с головы до пят, на встревоженном бледном лице темные брови сошлись над переносицей в выражении крайней тревоги, губы посинели.

— Мо Жань!.. — хриплый голос Чу Ваньнина сорвался и задрожал.

Сам он даже не обратил на это внимание, но Ши Мэй вздрогнул и повернулся, чтобы посмотреть на него. И увидел, что всегда спокойный, невозмутимый, идеально одетый Учитель был в ужасном состоянии. Его длинные пушистые ресницы дрожали, а на лице отражалась буря эмоций, которые он даже не пытался подавить или скрыть.

Когда Чу Ваньнин призвал Тяньвэнь, его брови яростно сошлись, как натянутая тетива лука перед выстрелом. Ши Мэй так испугался, что схватил его за рукав, пытаясь удержать:

— Учитель, не ходите! Вы не сможете пройти!

Чу Ваньнин стряхнул его руку. Острый как лезвие взгляд резанул по воде, прежде чем он бросился вперед, разбивая барьер при помощи Тяньвэнь. Но водопад, щедро напитанный духовной энергией озера Цзиньчэн, легко отразил удар, и его воды с яростью обрушились на наглеца, подобно тысяче неумолимо пронзающих плоть стрел.

Ослабленный тяжелыми ранениями, полученными ранее, Чу Ваньнин с трудом удержался на ногах. Он схватился за грудь, пытаясь противостоять накатывающей слабости, но был вынужден опуститься на одно колено. Лицо его побледнело, когда раны на спине открылись и кровь хлынула щедрым потоком.

Невозможно было сказать, была ли влага на лице Ши Мэя водой или слезами. Он в отчаянии закричал:

— Учитель! Зачем вы это делаете?!

— Что значит «зачем»? Если бы там был ты или Сюэ Мэн... — резко отрезал Чу Ваньнин, — я… точно так же…

Говорить было слишком больно. Он так и не смог закончить предложение.

Неожиданно их ослепила вспышка света. Из водопада появился сверкающий клинок, разрезавший водную завесу, как нож — тофу.

Энергия этого меча была необычайно мощной. Удар должен был прийтись точно в то место, где стоял Ши Мэй, но Чу Ваньнин в последний момент успел отразить его. Взмахнув рукавом, он использовал всю оставшуюся духовную энергию, чтобы воздвигнуть защитный барьер вокруг ученика. От этого усилия кровь хлынула у него изо рта.

Глубокий и чистый мужской голос отразился от стен Божественного Арсенала:

— Я — Бог оружия Гоучэнь Шангун. Как смеете вы, мошенники, вторгаться на запретную территорию Арсенала!

Глава 45 - Этот достопочтенный знал, что Ты придешь

Сюэ Мэн закричал в пустоту:

— Черт возьми, вы что, ослепли? Это мы-то вторглись сюда? Разве не очевидно, что мы здесь пленники?!

Ши Мэй прервал его:

— Это бесполезно, на самом деле Бога здесь нет. Это просто голос, который он оставил в Арсенале. Должно быть, Чжайсинь Лю находится во власти того человека и думает, что мы незваные гости, замышляющие недоброе против имущества его Бога.

Голос продолжал:

— Достойные божественного оружия должны быть добродетельны, тверды в своих убеждениях, способны отбросить ложные иллюзии и оставаться верными своему сердцу. Раз вы пришли, я подвергну вас испытанию. Если вы с честью пройдете его, я великодушно дарую вам божественное оружие и вы сможете спокойно покинуть это место. Но если вы эгоистичны и слабы, то недостойны жить и владеть божественным оружием!

Чу Ваньнин выдавил сквозь окровавленные губы:

— Хорошо же ваше великодушие… и ваша добродетель… заставлять людей истекать кровью?

Конечно, он знал, что Гоучэнь Шангун не может слышать гневные слова, которые с кровью выплевывал его рот. Но даже если каждое произнесенное слово бередило открытые раны и срывало дыхание острыми приступами боли, сейчас он просто не мог контролировать свой злой язык.

Однако голос не обратил внимания на его потуги и продолжил записанную тысячелетия назад речь:

— В качестве испытания вашего разума Чжайсинь Лю погрузит всех вас в иллюзию. Если вы не сможете вовремя проснуться ото сна, ваш спутник истечет кровью и погибнет.

Услышав эти слова, все трое побледнели.

Ши Мэй прошептал:

— Что...

Значит, в иллюзию будут погружены все трое, и если они не успеют вовремя проснуться, то навеки погрузятся в чудесный сон, а Мо Жань в этой реальности истечет кровью?

Сюэ Мэн на мгновение онемел, прежде чем яростно закричать:

— Что вы за Бог такой?! Если идти по пути бессмертия — это в итоге стать таким как вы, я больше не прикоснусь к мечу до конца моей жизни!

Чу Ваньнин тоже сердито воскликнул:

— Это нелепо!

— Учитель! — Ши Мэй попытался успокоить его. — Умоляю, не сердитесь! Помните о своей ране.

Именно в этот момент голос Гоучэня Шангуна начал декламировать:

— Вода, пройдя сквозь землю, течет с востока на запад, с севера на юг. Любая жизнь имеет свою судьбу. Можно праздно сидеть, вздыхая, петь, утешаясь, вкушать вино. Песня прервана, когда поднята чаша. Сердце не камень, не бездушное дерево. Не решаясь, молчу, правду не в силах сказать.

Сюэ Мэн от гнева был готов лезть на стену:

— Да что вы там бормочете? — взвился он.

Ши Мэй объяснил:

— Это из цикла «Трудные пути» Бао Чжао. Общий смысл в том, что у каждого человека своя судьба. Так стоит ли жаловаться на свою долю, утешать себя выпивкой и прерывать свою песню из-за вина? Сердца людей не каменные, как они могут совсем не иметь чувств? Но часто многое так и остается невысказанным.

Гоучэнь Шангун испустил долгий вздох:

— Сколько людей в этом огромном мире могут отказаться от своих мечтаний ради помощи другим? В этом мире нет конца войнам и сражениям. Если божественное оружие попадет в недостойные руки, это станет моей виной. Смогу ли я простить себе этот грех?

Внезапно в Божественном Арсенале стало темно. Парящее в воздухе оружие замерло. Купол стал похож на звездное небо, освещенное сиянием изредка падающих звезд.

Голос тихо прошептал: «Спите…»

Мягкий полупрозрачный свет обладал гипнотическим эффектом. Так как духовное развитие Ши Мэя и Сюэ Мэна было низким, они очень быстро погрузились в сон.

«Спи…»

Чу Ваньнин стиснул зубы и заставил себя сопротивляться магии, но сила Бога была слишком велика и глубокий сон все же сразил и его.

Внутри Божественного Арсенала Мо Жань был единственным, кто не спал. Кашляя кровавой пеной, сквозь посветлевшую водяную завесу он смутно видел, как его спутники один за другим падают на пол, погружаясь в сон.

Чу Ваньнин, Ши Мэй и Сюэ Мэн... все они уснули.

Он слышал слова Гоучэня о том, что только если хотя бы один из них проснется вовремя, у Мо Жаня будет шанс спастись.

Время шло, голова кружилась от кровопотери, а тело начало остывать. Но никто не просыпался от своих грез.

Может быть, это и было его возмездие? В прошлой жизни он заставил Чу Ваньнина вкусить эту пытку до дна. Пришла его очередь почувствовать, как кровь капля за каплей покидает тело.

Это даже забавно.

Кто из этих людей мог бы отказаться от лучшей из грез, от самого желанного в жизни, ради того, чтобы прийти и спасти его?

Это точно не Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин… Нет! Он мне больше не нужен!

Это должен быть только Ши Мэй.

Мысли становились все более вялыми. Слишком много крови было потеряно, и сознание стало мутным и прерывистым.

Мо Жань опустил голову и посмотрел под ноги. Кровь, стекая на дно медных песочных часов, смешивалась с водой внутри, превращаясь в чуть подкрашенную красным водицу.

Ему вдруг стало интересно, а что бы он увидел, попав в иллюзию Нанькэ?

Будет ли он мечтать о белых как жемчуг руках, держащих перо, нежной улыбке Ши Мэя, похвале Чу Ваньнина, а, может, о том, как он впервые пришел на Пик Сышэн и ветер сорвал лепестки с цветущей яблони, унося их на встречу с холодными горами и…

— Мо Жань…

Он слышал, как кто-то зовет его.

Голова Мо Жаня по-прежнему была опущена. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Может быть, у него уже начались галлюцинации.

— Мо Жань… Мо Жань!

Это не галлюцинация!

Он резко поднял голову.

Его зрачки сузились, когда он увидел…

Голос вместо крика сорвался на хрип:

— Ши Мэй!

Это был Ши Мэй!

Тот, кто пробудился ото сна, кто ради него отказался от всех желаний иллюзорного мира, кто помнил о нем, даже получив все блага мира…

Это был Ши Мэй…

Глядя, как этот хрупкий юноша пробирается через водяную стену и идет к нему, Мо Жань вдруг почувствовал, что у него перехватило горло.

— Ши Мэй… ты...

Он не знал, что сказать. Мо Жань закрыл глаза и хрипло произнес:

— Спасибо тебе… спасибо, что даже в самом прекрасном сне ты все еще... все еще помнил обо мне...

Ши Мэй брел по воде, его глаза и брови казались еще более черными на фоне промокшей одежды, а взгляд был таким нежным... Совсем как в первый раз, когда Мо Жань увидел его. Таким же нежным, как в тех бесчисленных снах, в которых он являлся ему в прошлой жизни. Таким же нежным, как в его воспоминаниях о том времени, когда в его жизни остался лишь этот светлый образ и холод одиночества.

Этот Ши Мэй ответил:

— Глупый, за что ты меня благодаришь?

Только когда он подошел ближе, Мо Жань заметил, что его обувь насквозь пропитана кровью.

Гоучэнь Шангун был полон решимости проверить, как далеко человек готов зайти ради своего спутника. Стоило пересечь границу водопада, как земля стала обжигающе горячей. Сапоги Ши Мэя уже были прожжены насквозь. И чем ближе он будет подходить к жертве часов, тем сильнее станет жар. В конце пути земля была похожа на пылающую бездну. Хотя по ней еще можно было двигаться, каждое движение сопровождалось бы мучительной болью ожогов.

Но этот нежный человек, который всегда так боялся боли, только один раз взглянул под ноги, прежде чем его взгляд стал еще более уверенным и твердым. Шаг за шагом он преодолел расстояние, что разделяло их.

— Мо Жань, продержись еще немного, — умолял он. — Я спасу тебя совсем скоро.

Их глаза встретились, и Мо Жань понял, что нет смысла просить: «Не подходи».

Этот взгляд был слишком решительным и слишком упрямым.

Никогда раньше он не видел такого выражения на лице Ши Мэя.

Если бы разум Мо Жаня не был замутнен кровопотерей, он, конечно, нашел бы это странным.

Ши Мэй всегда говорил А-Жань. Тогда почему сейчас он звал его Мо Жань?

Но Мо Жань был так зациклен на образе добродетельного Ши Мэя, что в его голову не закралось даже тени сомнения в том, что человек перед ним вовсе не Ши Мэй.

Последняя техника древней Ивы называлась «Выбор Сердца».

Суть техники состояла в обмене душами двух людей.

Когда Чу Ваньнин вырвался из иллюзии сна и очнулся, то обнаружил, что поменялся телами с Ши Мэем. Магия Чжайсинь Лю перенесла его сознание в тело Ши Мэя. Сам же Ши Мэй продолжал спать, не зная, что его сознание находится в теле Чу Ваньнина.

У Чу Ваньнина не было времени на объяснения, и Мо Жань сделал свои выводы, решив, что перед ним именно Ши Мэй. Да и могло ли быть иначе? Мо Вэйюй твердо верил, что именно Ши Мэй ради него перенесет любую боль, ведь этот человек всегда был так добр к нему. Люди — упрямые существа, когда дело касается их убеждений.

Но это было слишком жестоко.

Когда Чу Ваньнин наконец добрался до медных часов и начал взбираться по высокой лозе, бесчисленные шипы покрыли вспыхнувшую адским огнем ветвь.

Руки Чу Ваньнина, который был застигнут врасплох, оказались обожжены и пронзены одновременно. Несмотря на боль, он попытался перехватить лозу и продолжить восхождение, но тело Ши Мэя и его уровень совершенствования были слишком слабы. Шипы просто разрезали его руки до кости, и он скатился вниз по лозе.

Чу Ваньнин выругался себе под нос, морщась от боли.

От слабого тела Ши Минцзина никакого толка!

Мо Жань простонал:

— Ши Мэй!

Чу Ваньнин упал на колени, и в месте соприкосновения с землей кожа мгновенно запузырилась ожогами. Нахмурив брови, он привычно прикусил губу, сдерживая крик.

На его собственном лице это выражение выглядело бы упрямым и свирепым, но на нежном красивом лице Ши Мэя оно смотрелось скорее жалко.

В конце концов, люди действительно сильно отличаются друг от друга.

— Ши Мэй…

Мо Жань попытался что-то сказать, но вместо этого по его щекам потекли слезы.

Ему казалось, что в его сердце воткнули нож. Затуманенным взором Мо Вэйюй наблюдал, как это тонкое и хрупкое тело медленно, шаг за шагом, карабкается вверх по лозе. Шипы пронзали его руки, а пламя обжигало плоть. И чем выше он поднимался, тем длиннее становился тянувшийся за ним кровавый след.

Мо Жань закрыл глаза, кровь пузырилась у него в горле. Он задыхался, голос срывался на каждом слове:

— Ши... Мэй…

Он был уже совсем близко. Мо Жань увидел застывшую в его глазах муку. Казалось, что он испытывает бесконечную пытку и даже голос Мо Жаня причиняет ему дополнительное страдание. И хотя выражение его лица было твердым, эти глаза смотрели умоляюще:

— Не зови меня больше так...

— …

— Мо Жань. Подожди еще немного, я спасу тебя… сейчас… ну же...

Когда он говорил, его глаза сверкали решимостью, как обнаженный клинок, красота которого на этом нежном лице смотрелась слишком чужеродно.

Плащ Чу Ваньнина взметнулся, когда он прыгнул на медные песочные часы.

Его лицо было бледным, как пергаментная бумага, и от мертвеца его отличало разве что то, что он все еще дышал.

В этот момент Мо Жань почувствовал, что для него было бы лучше просто истечь кровью и умереть, чем заставить Ши Мэя так сильно страдать.

Надломленный голос замерз в горле на одном слове:

— Прости…

Чу Ваньнин знал, что эта жалость предназначена совсем не ему. Он хотел было объясниться, но передумал, стоило его взгляду упасть на серебристо-синий меч Гоучэнь Шангуна, торчащий из груди Мо Жаня. Скорее всего, этот артефакт и был источником духовной энергии для виноградных лоз. Чу Ваньнин испугался, что если он сейчас признается, Мо Жань от шока поранит себя еще сильнее. Поэтому он продолжил притворяться Ши Мэем, участливо спросив:

— Мо Жань, ты мне доверяешь?

— Я доверяю тебе, — ответил тот уверенно и не колеблясь.

Чу Ваньнин бросил на него еще один взгляд из-под ресниц и сжал рукоять меча, которая была слишком близко к аорте. Любое его неверное движение могло стоить Мо Жаню жизни.

Рука Чу Ваньнина, сжимающая меч, слегка дрожала. Он не мог заставить себя двигаться дальше.

Глаза Мо Жаня были красными от слез, но он вдруг рассмеялся:

— Ши Мэй…

— Ум…

— Неужели я умру?

— Нет…

— Если я вот-вот умру, могу ли я… можешь ли ты… обнять меня?

Мо Жань произнес это очень мягко и осторожно. Его глаза блестели от непролитых слез… и сердце Чу Ваньнина невольно смягчилось.

Но стоило ему вспомнить, что человеком, которого видел Мо Жань, на самом деле был вовсе не он, как вся мягкость превратилась в хрустящий лед.

Он вдруг почувствовал себя ничтожным статистом на сцене во время спектакля. Скрытый за красивыми одеждами главной героини, он был обречен всегда оставаться незамеченным. В этом трогательном повествовании Чу Ваньнин определенно был лишним.

Хотя, может быть, единственный смысл его участия во всем этом был в том, чтобы носить уродливую маску злодея с нарисованной на ней гротескной улыбкой и создавать фон для радостей и печалей, любви и ненависти других людей.

Как нелепо.

Но Мо Жань ничего не знал о его мыслях. Он только увидел вспышку неприятия в глазах человека, что был рядом с ним, и подумал, что Ши Мэй просто не хочет обнимать его:

— Просто… немного. Всего на минуту...

Тихий, едва слышный вздох.

— На самом деле я…

— Что?

— Забудь… ничего... — сказал Чу Ваньнин.

Он наклонился ближе, но не слишком, чтобы случайно не задеть меч, затем протянул руку и нежно приобнял Мо Жаня за плечи.

Он услышал, как Мо Жань прошептал ему на ухо:

— Ши Мэй, спасибо, что проснулся. Спасибо, что вспомнил меня даже в том сне.

Чу Ваньнин посмотрел вниз, его ресницы затрепетали, как крылья бабочки. Наконец он слабо улыбнулся:

— Не нужно благодарить…

И после некоторой паузы:

— Мо Жань…

— Что?..

Чу Ваньнин обнял его, как будто все еще находясь в своем сне, погладил по волосам и тихо вздохнул:

— Знаешь, что слишком хороший сон не всегда будет правдой?

Затем он отстранился. Этот миг близости был таким же кратким, как то мгновение, когда стрекоза касается воды.

Мо Жань поднял голову. Он действительно не понимал, что Ши Мэй имел в виду, но был уверен лишь в одном: это краткое объятие было подарено ему добрым сердцем Ши Мэя лишь из жалости.

Терпкое кисло-сладкое послевкусие этого ощущения так и осталось на языке.

В тот миг, когда меч был вытащен из его тела, кровь окропила все вокруг, подобно красным лепесткам дикой яблони, унесенным прочь весенним ветром.

Острая боль пронзила грудь. Мо Жаню показалось, что он вот-вот умрет. Но в этот раз он не хотел уходить, так и не раскрыв свое сердце:

— Ши Мэй, на самом деле я всегда любил тебя. А ты..?

Меч с громким лязгом упал на землю. Ротанговые ветви и водяная завеса исчезли. Божественный Арсенал погрузился в абсолютную тишину.

«Я всегда любил тебя… А ты..?»

Тело Мо Жаня достигло предела, и тьма потянула его в свои объятия.

Окровавленные руки Ши Мэя подхватили обмякшее тело. Последним ускользающим видением были непривычно сведенные брови. Свинцово-тяжелые веки помимо воли закрыли глаза, и блестящая влага медленно просочилась сквозь занавес ресниц.

Показалось, или Ши Мэй прошептал что-то похожее на…

— Я тоже...

— …

Это все иллюзия… Но почему в голосе Ши Мэя было так много печали, когда он сказал:

— Я тоже… люблю тебя.

Сознание окончательно покинуло Мо Жаня, и он провалился во тьму.

Глава 46 - Этот достопочтенный проснулся

Придя в себя, Мо Жань обнаружил, что все еще находится в Арсенале.

Казалось бы, этот сон длился так долго, но когда юноша открыл глаза, то обнаружил, что прошла от силы пара минут. Было ли это потому, что магия разрушена, но когда он проснулся, то обнаружил, что лежит на земле без единой раны на теле. Эта смертельная рана, этот кровавый поток, бьющий из тела — все это было просто кошмаром, не оставившим никаких видимых следов.

Мо Жань был удивлен и обрадован. Затем его взгляд упал на Ши Мэя. Он не знал, как долго тот находится без сознания, но, судя по всему, его тело тоже было невредимо. Может быть, потому что они прошли его испытание, Гоучэнь не только разрушил иллюзию, но и исцелил все раны, которые они получили в иллюзии?

Хотя теперь, когда он думал об этом, Гоучэнь Шангун с самого начала не собирался причинять им вред. Все эти страдания были только частью испытания. Но, хотя это и было иллюзией, Мо Жань все еще чувствовал, что чудом избежал смерти.

Он проснулся первым из них. Наконец дрогнули ресницы Ши Мэя. Вне себя от радости Мо Жань воскликнул:

— Ши Мэй! Мы выбрались! Все в порядке! Посмотри на меня!

Глаза Ши Мэя все еще были затуманены сном. Когда они прояснились, он вскинулся:

— А-Жань! Ты!..

Мо Жань крепко обнял его. Ши Мэй замер на мгновение, прежде чем мягко похлопал его по плечу:

— Что-то случилось с тобой…

— Прости, ты так сильно пострадал из-за меня…

Ши Мэй был смущен:

— На самом деле ничего страшного. Мне просто приснился сон.

— Но боль была реальной! — настаивал Мо Жань.

— Э… какая боль? — спросил Ши Мэй.

В этот момент Сюэ Мэн тоже проснулся. Неизвестно, что именно ему приснилось, но он закричал:

— Подлый негодяй! Как посмел ты лапать меня!

Ши Мэй позвал его:

— Молодой господин...

— А? А… И ты здесь? А почему ты здесь? — похоже, Сюэ Мэн думал, что он все еще во сне.

Мо Жань был в отличном настроении, поэтому его отношение к Сюэ Мэну было также достаточно снисходительным. Он только улыбнулся и рассказал о том, что произошло. Только тогда Сюэ Мэн осознал реальность:

— Значит, это был сон… А я подумал…

Чтобы скрыть свою неловкость, Сюэ Мэн прочистил горло. Внезапно он понял, что Чу Ваньнин, который всегда был самым сильным и выносливым из них, все еще лежал без сознания.

— Почему Учитель еще не проснулся? — обеспокоенно спросил он.

Они подошли и осмотрели раны Чу Ваньнина. Поскольку их учитель был ранен еще до того, как их затянуло в иллюзию Гоучэня Шангуна, его раны не были исцелены, как те, что они получили внутри сна. Вся одежда на плече была пропитана кровью. Шокирующее зрелище.

Мо Жань вздохнул и сказал:

— Подождем еще немного.

Потребовалось довольно много времени, прежде чем Чу Ваньнин наконец пришел в себя.

Он медленно открыл свои глаза феникса. Его взгляд был пустым и холодным, как свежевыпавший снег. Потребовалось время, прежде чем Учитель вышел из транса и, повернув голову, посмотрел на Мо Жаня.

Так же как и Сюэ Мэн, мужчина все еще не проснулся до конца от своего кошмара. Он долго смотрел на Мо Жаня, затем медленно протянул руку и тихо сказал:

— Ты…

— Учитель, — отозвался Мо Жань.

Когда Чу Ваньнин услышал, как Мо Жань назвал его, его рука замерла в воздухе. На бледном лице появился чуть заметный румянец, а глаза внезапно засияли:

— Гм...

— Учитель! — Сюэ Мэн оттолкнул Мо Жаня в сторону и схватил руку Чу Ваньнина. — Как вы? Вам уже лучше? Учитель, вы так долго не просыпались! Я думал, что умру от беспокойства!

Чу Ваньнин смотрел на Сюэ Мэна, и туман в его глазах постепенно рассеивался. Когда он перевел взгляд на Мо Жаня, то увидел, что хотя тот тоже смотрит на него, но в то же время держит руку Ши Мэя, ни на мгновение не выпуская его ладонь.

— ...

Теперь Чу Ваньнин полностью проснулся, и теплое выражение его лица сменилось холодом, а сердце, как рыба в высохшем пруду, окончательно умерло.

Ши Мэй с беспокойством спросил:

— Учитель, с вами все в порядке? Ваше плечо сильно болит?

Чу Ваньнин спокойно ответил:

— Я в порядке. Боли нет.

При помощи Сюэ Мэна он медленно поднялся. Наблюдая за ним, Мо Жань был несколько озадачен. Чу Ваньнин повредил плечо, так почему же он встал так осторожно, как будто его ноги также пострадали?

Думая, что Чу Ваньнин не знает о том, что случилось в иллюзии, Мо Жань кратко рассказал ему о произошедшем.

Когда Ши Мэй слушал этот рассказ в первый раз, то отметил, что что-то не так, и теперь, когда Мо Жань повторил его, он почувствовал себя еще более озадаченным...

— А-Жань, ты сказал, что я был тем, кто спас тебя?

— Да.

Ши Мэй помолчал, затем медленно сказал:

— Но все это время я был во власти сна и не просыпался.

Мо Жань опешил, но тут же рассмеялся:

— Не шути так со мной.

— Я не шучу, — возразил Ши Мэй. — Мне приснились… приснились родители. Они были еще живы. Тот сон был слишком реальным, я не думаю... не думаю, что смог бы их оставить и уйти, это правда...

Он не успел закончить, как Чу Ваньнин решительно прервал его:

— Тут нечему удивляться. Возможно, твои воспоминания о спасении Мо Жаня просто стерты иллюзией. В любом случае ни я, ни Сюэ Мэн не спасали его. Раз Мо Вэйюй говорит, что это ты его спаситель — значит, это был ты.

Ши Мэй не знал, что сказать.

— Хочешь сказать, что этот Бог может поменять местами души людей? — этим вопросом Чу Ваньнин отрезал все возможные возражения.

Изначально он не был готов надеть на другого свое свадебное платье и после пробуждения планировал рассказать Мо Жаню всю правду. В глубине души он даже надеялся, что тот сам поймет, что человек в его иллюзии не Ши Мэй, и изменит свое отношение к нему. Однако…

Признание Мо Жаня в конце их кошмара оказалось слишком смущающим для Чу Ваньнина.

Проснувшись, он заглянул в блестящие черные глаза Мо Жаня и на мгновение допустил мысль, что, возможно, есть человек, который искренне заботится о нем.

Такая скромная мечта... Понадобилось так много времени, прежде чем эта маленькая тайная надежда посмела на секунду выглянуть из темного угла его сознания.

Но все это было лишь пустым потворством собственным желаниям.

Кровь, которую он пролил, раны, которые он получил ради него... Мо Жань ничего не знал о них. И не нужно ему знать.

Чу Ваньнин не был слепым глупцом. Мо Жань мог ничего и не говорить, ведь его Учитель уже давно заметил, как сильно Мо Вэйюй дорожит этим нежным и прекрасным юношей. Рядом с таким солнечным человеком кто бы заметил прячущуюся в пыльном углу деревянную марионетку Чу...

Тем не менее, когда он услышал признание Мо Жаня, это его «я всегда любил тебя», Чу Ваньнин почувствовал, что он понес полное и позорное поражение.

То объятие внутри иллюзии, когда он касался Мо Жаня, было лишь милостыней, которую он украл у Ши Мэя. И хорошо, что Мо Жань никогда не узнает, что то теплое касание было прощальным даром совсем другой жалкой душе.

Чу Ваньнин никогда не верил, что Мо Жань когда-нибудь влюбится в него, поэтому с самого начала делал все возможное, чтобы подавить свои чувства. Он упорно работал над собой, запретив себе любое проявление симпатии к Мо. Нельзя смотреть на него, нельзя заставлять его, нельзя тревожить его и точно нельзя трогать…

Безрассудная любовь и восторженная одержимость бурно растут только на благодатной почве юности. Когда Чу Ваньнин был молод, он тоже надеялся, что кто-нибудь захочет остаться рядом с ним навсегда. Но шли годы, он ждал и ждал, а этот человек так и не появился. Со временем его имя в мире совершенствующихся стало слишком известным. Люди с восхищением смотрели на Чу Ваньнина как на недостижимую гору, чуждую человеческих слабостей. И со временем он принял эту роль и стал той самой недосягаемой вершиной без чувств и желаний.

Он будто бы спрятался в коконе, и время непрерывно ткало все новые нити шелка, укрепляя стены его убежища. Сначала сквозь стенку снаружи еще просачивается свет, но год за годом кокон становился все плотнее, и настал момент, когда он больше не смог ничего увидеть. Внутри кокона остался только он сам и темнота.

Чу Ваньнин не верил в любовь с первого взгляда или предопределенность случайных встреч и уж точно не хотел преследовать кого-то в надежде на взаимность. Если даже настанет день, когда он разгрызет шелковые стены и, обессиленный, вывалится из своего убежища, разве хоть кто-то там, снаружи, ждет его?

Ему нравился Мо Жань, но этот юноша был слишком молод, слишком непонятен и слишком горяч. Чу Ваньнин предпочел бы держаться в стороне от его огня, чтобы однажды не сгореть в нем дотла.

И хотя он предпринял все шаги, чтобы оградить свое сердце, этого оказалось недостаточно.

Он не понимал, что сделал не так.

У него осталось так мало иллюзий, но и они сегодня утонули в холодном дожде, затянувшем все его небо.

— Учитель, посмотрите туда! — испуганный крик Сюэ Мэна вернул Чу Ваньнина к реальности. Он оглянулся и увидел, что в плавильном горне расплавленный металл вновь пришел в бешеное движение. Чжайсинь Лю вновь вырвался из пылающей лавы, однако глаза древесного духа были пусты и он совершенно точно не контролировал себя. В руках у Духа Ивы мерцал божественный меч Гоучэнь Шангуна.

— Бежим! Быстрее! — приказал Чу Ваньнин.

Второй раз повторять не пришлось, ученики немедленно бросились к выходу.

Контролируемый невидимой силой древесный дух поднял голову к небу, открыв рот в беззвучном крике. Опутывающие его железные цепи громко загремели. Хотя никто не произнес ни слова, в голове у каждого раздался голос:

«Останови их! Никто не должен уйти!»

Сюэ Мэн побледнел:

— Кто-то говорит у меня в голове!

— Не обращайте на него внимания! — крикнул Чу Ваньнин. — Это вторая техника Чжайсинь Лю — Секрет Потерянного Разума! Просто бегите!

Теперь, когда он это сказал, все остальные вспомнили, что когда Чжайсинь Лю был еще в сознании, он рассказал им об этой технике. Техника Секрет Потерянного Разума использовала жадность и желания, живущие в сердцах людей, чтобы заставить их убивать друг друга.

И действительно, в голове Чу Ваньнина раздался шепот:

«Чу Ваньнин, ты не устал притворяться? Уважаемый образцовый наставник, Юйхэн Ночного Неба... Такой великий человек может только тайно любить своего ученика. Ты дорого заплатил за эту любовь, но он совершенно не ценит твоих усилий. Этот мальчик никогда не посмотрит на тебя, как на того милого и нежного братишку Ши Мэя. Насколько же ты жалок?»

Лицо Чу Ваньнина потемнело. Он полностью проигнорировал шум в ушах и продолжил бежать к выходу.

«Иди ко мне. Возьми этот меч и убей Ши Мэя. Никто больше не встанет между вами. Иди ко мне, я могу помочь тебе получить то, что ты так желаешь, помогу сделать так, чтобы тот, кто так дорог тебе, полюбил тебя. Иди ко мне...»

Чу Ваньнин сердито закричал:

— Дерзкий негодяй, убирайся к черту!

Остальные, очевидно, тоже слышали предложения голоса осуществить их тайные желания. И хотя скорость движения замедлилась, все ученики Чу Ваньнина продолжали успешно бороться с искушениями. Чем ближе они были к выходу, тем безумнее становился Чжайсинь Лю. Шипение в головах превратилось в вой:

«Подумай еще раз! Покинув это место, ты уже никогда не получишь такого шанса!»

Конечно, голос в голове каждого обещал что-то свое:

«Чу Ваньнин, Чу Ваньнин, ты хочешь оставаться одиноким всю жизнь?»

«Мо Вэйюй, только я знаю, где в этом мире сокрыт секрет воскрешения мертвых! Иди ко мне! Позволь мне рассказать тебе…»

«Ши Минцзин, я знаю желание, что скрыто в самой глубине твоего сердца. Только я могу помочь тебе!»

«Сюэ Цзымин, твое божественное оружие — подделка! В этом озере осталось только одно оружие, выкованное Гоучэнь Шангуном. Вернись и возьми этот меч! Разве ты не мечтал получить оружие Бога? Разве не хочешь быть настоящим любимцем небес? Без божественного оружия ты не сможешь конкурировать с другими бессмертными! Иди ко мне...»

— Сюэ Мэн!

Мо Жань внезапно обнаружил, что его двоюродный брат, который все это время бежал рядом с ним, исчез.

Мо Вэйюй резко повернул голову и увидел, что шаги Сюэ Мэна замедлились. Юноша замер и оглянулся, чтобы посмотреть на серебристо-синий божественный меч в плавильном бассейне.

Сердце Мо Жаня екнуло.

Он знал, насколько Сюэ Мэн был одержим идеей заполучить божественное оружие. Должно быть, для него было большим разочарованием узнать, что в итоге он получил никчемную подделку. Чжайсинь Лю искушал его мечом Гоучэнь Шангуна, и в случае Сюэ это действительно было лучшей тактикой.

— Сюэ Мэн, не верь ему, не ходи!

Ши Мэй тоже попытался воззвать к его разуму:

— Молодой господин, не останавливайся, мы почти у выхода!

Сюэ Мэн тупо посмотрел на них, но голос не унимался, становясь все более настойчивым:

«Они все завидуют тебе и не хотят, чтобы у тебя было божественное оружие. Подумай о Мо Вэйюе! У него уже есть божественное оружие — конечно, он хотел бы, чтобы у тебя ничего не было. Вы братья, но если он будет лучшим, то лидирующую позицию на Пике Сышэн отдадут не тебе, а ему».

Сюэ Мэн пробормотал:

— Заткнись!

Встревоженный Мо Жань что-то кричал ему, но он не мог разобрать ни слова. Обхватив голову руками, Сюэ Мэн закричал:

— Заткнись! Просто заткнись!

«Сюэ Цзымин, в Арсенале не осталось другого оружия. Если ты упустишь этот меч, то в будущем твой удел — только подчиниться Мо Вэйюю. Настанет время, и он будет твоим главой, ты должен будешь преклонить перед ним колени и повиноваться каждому его приказу! Подумай: если ты убьешь его сейчас, ничего этого не случится! Братоубийство не такая уж большая редкость в истории этого мира, а он всего лишь твой двоюродный брат! К чему эти сомнения? Иди ко мне, возьми меч и...»

— Сюэ Мэн!

— Молодой господин Сюэ!

Сюэ Мэн перестал сопротивляться. Он широко открыл покрасневшие глаза.

«Иди ко мне... Ты — Любимец Небес, только ты достоин возглавлять миллионные армии...»

Чу Ваньнин резко крикнул:

— Сюэ Мэн!

«Иди... Когда ты возглавишь орден Пика Сышэн, Нижнее Царство сможет вздохнуть спокойно… Подумай обо всей несправедливости, от которой пострадал ты сам... Сюэ Цзымин, позволь мне помочь тебе...»

Казалось, в глазах Сюэ Мэна уже бурлила лава плавильного горна. Его воинственный дух тянулся к божественному мечу, глаза налились кровью…

«Хорошо... Возьми этот меч и останови их!»

Сюэ Мэн медленно поднял дрожащую руку и взял серебристо-голубой священный меч.

«Убей их!»

«Убей Мо Вэйюя. Давай ... А-а-а-а-а!!!»

Сюэ Мэн вытащил длинный меч, похожий на великолепный стальной цветок, распустившийся в его руке. Прекрасный лик небесного любимца отразился в духовной ауре меча предков, когда он нанес удар. Но его глаза были более ясными и яркими, чем когда-либо прежде. В них не было одержимости и жажды крови.

Меч не вонзился в тело Мо Жаня, а пронзил живот Чжайсинь Лю.

Земля содрогнулась вместе с огромным деревом.

Теперь, когда Дух Ивы был повержен, магия рассеялась, Божественный Арсенал пошел трещинами и начал разваливаться.

Сюэ Мэн тяжело дышал. Чтобы освободиться от чар, ему пришлось мобилизовать все внутренние резервы и силу воли. Он уставился на Чжайсинь Лю. Его юное лицо сияло искренней решимостью и невинностью. В чистых глазах светились гордость и почти детская наивность.

Этот птенец Феникса жил не только мечтами о воинской славе. У него были свои железные принципы.

— Не смей морочить мне голову и причинять вред людям!

Тяжело дыша, он выдернул меч из тела Ивы.

Из плавильни ударил фонтан густой вонючей крови. Перед смертью к Чжайсинь Лю вернулась ясность сознания. Схватившись за грудь, он с трудом удержал вертикально свое распадающееся тело. Подняв лицо, он открыл и закрыл рот, и, хотя голоса не было слышно, по губам легко и ясно читалось:

«Спасибо… что… остановил… меня...»

Телесная сущность Чжайсинь Лю была очень сильным духом, равным по мощи божественному мечу Гоучэнь Шангуна. Столкнувшись, оба понесли невосполнимую потерю. Ива умирала, древний меч в руке Сюэ Мэна стремительно тускнел, теряя всю заложенную в него магию.

Внезапно древовидный дух, существовавший миллионы лет, рассеялся. Искры рассыпались тысячами светлячков, которые закружились вокруг них, трепеща и переливаясь золотом, и, наконец, исчезли.

— Молодой господин Сюэ, скорее сюда! Сейчас здесь все рухнет! — закричал Ши Мэй.

Земля содрогалась, как умирающий зверь, и им точно стоило поспешить.

Сюэ Мэн оглянулся и бросил последний взгляд на Божественный Арсенал, а затем отбросил меч Гоучэнь Шангуна и побежал прочь. Позади него обрушилась каменная лавина.

Глава 47 - Этот достопочтенный чувствует, что что-то не так

Чу Ваньнин был ранен, остальные — истощены, поэтому, как только они выбрались в тоннель за пределы Божественного Арсенала, Чу Ваньнин приказал им немного отдохнуть. Некоторое время все молчали, стоя или сидя, осматривая раны на себе или на ком-то еще, восстанавливая силы.

Сюэ Мэн сидел, опустив голову, глубоко погрузившись в свои мысли.

— Сюэ Мэн…

Не обращая внимания на других, Сюэ Мэн деревянной походкой подошел к Чу Ваньнину. Запрокинув голову, он посмотрел на него, и, когда открыл рот, его голос дрожал:

— Учитель.

Глядя на него, Чу Ваньнин почувствовал желание пригладить эти взъерошенные волосы, но в конце концов сдержался.

— Божественное оружие, которое я выбрал раньше, было подделкой?

Чу Ваньнин молчал.

Белки глаз Сюэ Мэна стали еще краснее. Если бы не гордость и упрямство, он бы уже расплакался.

— Значит, у меня не будет божественного оружия из этого озера?

Чу Ваньнин закрыл глаза и тяжело вздохнул.

В коридоре было тихо, поэтому голос Учителя звучал очень отчетливо:

— Глупое дитя.

Это полное печали и беспомощности «глупое дитя» снесло последнюю эмоциональную стену, и чувства захлестнули Сюэ Мэна. Не в силах больше терпеть, он бросился в объятия Чу Ваньнина, обнял его за пояс и заплакал.

— Учитель… Учитель...

Не получить божественное оружие из озера Цзиньчэн было все равно, что быть безнадежно отброшенным назад в своем будущем самосовершенствовании и потерять шанс подняться над другими в мире бессмертных.

Общеизвестно, что силы смертных конечны и без помощи божественного оружия, какими бы ни были врожденные способности, человек все равно всегда будет ограничен своим телом из плоти и крови. Молодые заклинатели орденов Верхнего Царства в той или иной мере владели божественным оружием, переданным им их предками. Хотя это оружие чаще всего не было в полной мере совместимо с их духовными силами, все же оно было достаточно мощным, чтобы с их обладателями считались. Сюэ Чжэнъюн и его брат начали свой рост в мире совершенствования с нуля, они никогда не получали священного оружия из озера Цзиньчэн и не могли ничего передать своим потомкам.

Использовать полученный божественный меч против Духа Ивы — для Сюэ Мэна это было равноценно отказу от всех его амбиций и заветного стремления стать самым выдающимся совершенствующимся в своем поколении.

Чу Ваньнин больше ничего не сказал и не спросил. Он просто поддерживал Сюэ Мэна и гладил его волосы, пока тот громко рыдал у него на руках. Сюэ Мэн рос избалованным ребенком и никогда не страдал от несправедливости мира. Сколько он себя помнил, этот баловень судьбы никогда не плакал, всегда сохраняя лицо, приличествующее будущему герою. Но прямо сейчас слезы текли по его щекам и любое слово, что могло быть сказано в утешение, было бессмысленно. Мечты о божественном оружии, которое ему не суждено получить, и слава настоящего героя, которую он так надеялся когда-то завоевать — все сломано.

— Сюэ Мэн, — Чу Ваньнин крепче обнял юношу, пытаясь утешить как мог.

Под влиянием водного течения белые одежды Чу Ваньнина и его длинные черные волосы закрыли бледное лицо. Все, что Мо Жань мог видеть — мягкое сияние темных глаз, скрытое за тонкой завесой длинных ресниц. Затем течение стало еще сильнее и в тусклом свете стало сложно что-то рассмотреть.

Он только слышал, как Учитель сказал:

— Не плачь, все уже случилось.

Его голос нельзя было назвать нежным, но это были самые теплые слова, что Мо Жань слышал из уст Чу Ваньнина за всю жизнь.

В тоннеле все замолчали. Каждый погрузился в собственные мысли.

Мо Жань прислонился к ледяной стене, наблюдая, как Чу Ваньнин держит Сюэ Мэна, похлопывая его по плечу. На сердце было тяжело.

Это путешествие к озеру Цзиньчэн…

Они пришли сюда полные надежд и устремлений, и каждый из них получил здесь свои раны.

Сюэ Мэн был Любимцем Небес в течение пятнадцати лет. Все верили в его блестящие перспективы и безоблачное будущее… Но в течение одного дня все рухнуло.

Отныне ему придется использовать остаток своей долгой жизни, чтобы попытаться забыть эти пятнадцать лет несравненной славы.

Когда они выбрались из Арсенала, то увидели, как Гигантская Ива медленно падает в толще воды. Наблюдать за тем, как погибает этот древний колосс, было все равно, что своими глазами увидеть гибель Солнца. Оставшиеся в живых морские жители в мгновение ока бросились бежать.

Божественный Арсенал, простоявший миллионы лет, был уничтожен в одно мгновение.

Огромное дерево с оглушительным грохотом упало на дно, вызвав огромную приливную волну. В попытке пережить шторм змеелюди старались принять свои изначальные формы. Озеро Цзиньчэн мгновенно наполнилось мерцающей чешуей рыб и драконов. Для простых смертных осталось слишком мало места.

Мо Жань крикнул:

— Нет! Теперь мы не сможем выйти!

Как только он произнес это, толстый хвост морского дракона врезался в то место, где он только что стоял. Мо Жань чудом успел увернуться.

В это мгновение перед ними появился огромный черный дракон, превосходящий всех других обитателей дна не только размером, но и сиянием отливающей золотом чешуи.

Мо Жань удивленно воскликнул:

— Ванъюэ!

Ванъюэ утверждающе рыкнул. Совершенно неожиданно для всех до этого немой дракон заговорил низким, похожим на звон колокола голосом:

— Держитесь за мою спину! Чжайсинь Лю уничтожен, крах озера Цзиньчэн неминуем. Быстрее! Я возьму вас с собой!

Хотя неизвестно, был ли этот дракон другом или врагом, выбора все равно не было, и они сделали так, как он сказал. Ванъюэ взмыл ввысь, неся четырех человек сквозь толщу бурлящих вод.

— Держитесь!

Это было единственное предупреждение, которое они получили, прежде чем древний дракон рванулся вверх, пытаясь прорваться сквозь бушующее озеро. Давление сжало так, будто на них обрушилась лавина. Толща воды, как табун из тысяч скачущих галопом лошадей, топтала их мышцы и кости. Они не могли открыть глаза и едва могли дышать, отчаянно цепляясь за спину дракона, чтобы не упасть обратно в озеро.

К тому времени, когда люди смогли разлепить веки, дракон парил над облаками, скрывающими вершину горы Сюйин. Капельки воды, стекая с похожей на тысячи зеркал чешуи дракона, преломлялись в лучах солнца, превращаясь в радугу. Ванъюэ поднял голову, и его рев сотряс землю.

Мо Жань услышал полный волнения и азарта голос Сюэ Мэна позади себя:

— Боже мой! Я лечу! Я лечу на драконе!

В конце концов, этот юноша действительно был молод и, столкнувшись с новыми ощущениями, он легко забыл свою прошлую печаль.

Ванъюэ кружил над пиком Сюйин, по мере снижения уменьшаясь в размерах, чтобы при приземлении не раздавить слишком много прибрежных растений и животных. Когда дракон сел на берег озера Цзиньчэн, он был вполовину меньше своей истинной формы. Свернувшись в клубок, он дал Мо Жаню и его спутникам лучшую возможность спуститься с его спины.

Они повернулись, чтобы посмотреть на озеро Цзиньчэн. Толстый слой льда растаял, волны вспенились и раздавили лед в мелкую крошку. Первые лучи рассвета окрасили восточное небо в чистый белый цвет, отражающийся в бурных водах озера.

Внезапно Ши Мэй крикнул:

— Посмотрите на животных в озере!

Поднявшиеся на поверхность драконы, которые дрейфовали на волнах, постепенно перестали двигаться, а затем поочередно стали рассыпаться, превращаясь в пепел. Один за другим над водой из мелкой черной пыли собирались черные камни для игры в вэйци.

Мо Жань пробормотал:

— Вэйци Чжэньлун…

Все в озере, от морских драконов до самого Чжайсинь Лю, находилось под контролем техники Вэйци Чжэньлун. Озеро было лишь игровой доской для заговора того, кто до сих пор прятался в тени!

Мо Жань вздрогнул.

Что-то было не так с этим миром после его возрождения. Некоторые вещи без видимой причины теперь случались раньше, чем должны были произойти.

В его прошлой жизни, когда ему было шестнадцать, точно не было никого, кто мог бы владеть техникой Вэйци Чжэньлун. Откуда же взялся этот фальшивый Гоучэнь?

Сюэ Мэн воскликнул:

— Ванъюэ!

Мо Жань обернулся и увидел Ванъюэ, неподвижно лежащего на земле. Он не стал камнем для вэйци, но казался очень слабым. Его глаза были полузакрыты, когда дракон прошептал:

— Вы хорошо… поработали... Цзиньчэн… божественное озеро…. наш Бог Гоучэнь Шангун… предпочел бы.... уничтожить его… но не отдать… в руки злодея…

Он закончил говорить, и его тело начало светиться золотом. Когда свет потускнел и рассеялся, перед ними лежала человеческая форма дракона.

— Это вы?! — одновременно закричали Мо Жань и Сюэ Мэн.

Перед ними был тот самый седовласый пожилой водяной, который забросил их в Божественный Арсенал. Во взгляде Ванъюэ появился намек на вину.

— Это был я.

Сюэ Мэн был шокирован:

— В-вы, почему вы отправили нас в Арсенал? Вы хотели нам помочь или навредить? Если навредить, то почему сейчас вытащили нас на берег? А если помочь, то что было бы, если мы не прошли испытание Чжайсинь Лю? Разве тогда мы...

Ванъюэ опустил глаза и хрипло ответил:

— Пожалуйста, примите мои извинения. Учитывая обстоятельства, у меня не было выбора. Собственные духовные силы фальшивого Гоучэнь Шангуна не были выдающимися, поэтому для контроля над запрещенными техниками он полностью полагался на Чжайсинь Лю. Единственным способом развеять его магию было одолеть Дух Ивы. Все, что я мог сделать — возложить это бремя на вас четверых.

Чу Ваньнин кивнул. Он подошел к дракону и направил свою духовную энергию, чтобы исцелить его раны.

Ванъюэ испустил глубокий вздох:

— Заклинатель, не трать силы. Так же, как и другие существа в этом озере, я умираю. Я изначально жил за счет духовной энергии Чжайсинь Лю, и теперь, когда он пал, пришло время покинуть этот мир.

Чу Ваньнин:

— ...

Ванъюэ продолжил:

— Естественный порядок бытия не может быть изменен. Жаль, что прежде чем я вернусь к вечности, не смогу увидеть, как будет наказан тот, кто стал кошмаром Цзиньчэн. Простите, что я втянул вас четверых в эту историю. Это действительно бесчестное деяние.

Чу Ваньнин сказал:

— Это неважно… Вы знаете, кто тот человек, который стоит за этим злодеянием? Каковы его намерения?

Ванъюэ ответил:

— Я не знаю, кто он, но его цель, скорее всего, получить силу Чжайсин Лю для того, чтобы исследовать и контролировать три запретные техники.

Чу Ваньнин пробормотал:

— Запретные техники требуют невероятного количества духовной энергии. Используя силу древнего древесного духа, несомненно, при затрате вдвое меньших усилий можно достигнуть результата в два раза быстрее.

— Да, тот человек сказал то же самое. Он сказал, что древние духи очень могущественны, но их очень трудно найти. Единственным, кого можно было отследить по древним записям, был Чжайсинь Лю. На самом деле этот человек появился совсем недавно. Он сразу взял под свой контроль озеро Цзиньчэн и проводил все время на дне озера, используя силу Чжайсинь Лю, чтобы практиковать запретные техники «Возрождение» и «Вэйци Чжэньлун».

Ванъюэ вздохнул, его глаза становились все более тусклыми и пустыми.

Сердце Мо Жаня упало.

Конечно же, эта поездка на озеро Цзиньчэн полностью отличалась от той, что была в прошлой жизни. И все изменения произошли не так давно. Что пошло не так, чтобы все так изменилось?

— Его духовных сил было недостаточно, чтобы управлять живыми существами, поэтому, убив бесчисленное множество существ в озере, он стал управлять мертвыми. Всего за несколько десятилетий этот человек убил практически всех в озере и превратил их в шашки для своей игры. Он оставил в живых лишь нескольких, чтобы поэкспериментировать, и я был одним из них.

— Когда я просил меч и вы вышли, чтобы встретиться со мной, вами управлял фальшивый Гоучэнь?

— Нет... — Ванъюэ медленно закрыл глаза. — Он может быть в состоянии управлять другими, такими как дух лисы или даже Чжайсинь Лю, но он не может контролировать меня. Я — духовный зверь, живший до сотворения мира, миллионы лет назад прирученный богом Гоучэнем. Когда я согласился стать скакуном Бога, он заклеймил меня своим проклятием. С тех пор в жизни и смерти я был верен только одному хозяину.

— Тогда зачем вы...

— Сила в хитрости и маскировке, — Ванъюэ вздохнул. — Незваный гость не мог полностью контролировать меня, хотя божественное тавро Бога за миллионы лет потеряло часть своей силы. Мое тело в некоторой мере действительно попало под влияние фальшивого Гоучэнь Шангуна. Причина, по которой я был нем при нашей первой встрече, в том, что этот человек контролировал мое горло. Лишь когда магия Духа Ивы перестала поддерживать его, я снова смог говорить.

— Этот фальшивый Гоучэнь знал, что вы притворяетесь? — спросил Мо Жань.

— Сомневаюсь, — Ванъюэ посмотрел на Мо Жаня. — С его слов, он планировал взять твое духовное ядро, чтобы спасти свою жизнь и продлить существование Чжайсинь Лю. Но он не ожидал, что я приведу вас в Арсенал божественного оружия, чтобы уничтожить древнюю Иву. Он не опасался меня.

— Возможно, дело не в том, что он не принял мер предосторожности против вас, а скорее в том, что у него не было сил для этого.

— Что это значит, заклинатель?

— Есть еще кое-что странное в этом самозванце…

Автору есть что сказать:

Сегодняшняя постановка посвящена чувствам, что испытал Мо Жань в подземном тоннеле...

В каменном тоннеле все замолчали. Каждый погрузился в собственные мысли.

Мо Жань прислонился к ледяной стене, наблюдая, как Чу Ваньнин держит Сюэ Мэна, похлопывая его по плечу. Внезапно это пришлось ему не по сердцу...

Но Мо Жань ничего не сказал. Он опустил голову и потянулся за сигаретной пачкой. В ней все еще была последняя сигарета. Он прихватил ее губами. Щелкнуло колесико зажигалки. Яркие искры, как распустившиеся маки, отразились в его глазах.

Мо Жань глубоко затянулся и медленно выдохнул. Под расслабляющим воздействием никотина Мо Жань зажмурился… не будь циничным и мелочным... и снова посмотрел на них, потом отвернулся. Прислонился к стене и сунул руку в карман.

Молчание. Разум Мо Жаня напомнил о себе: «Просто дай им немного времени. Времени, что требуется на выкуривание сигареты, должно хватить, чтобы утешить павлина».

Он заядлый курильщик и любит неповторимый вкус смолы на губах и зубах.

Но в тот день в глубине души Мо Вэйюй злился, что эта сигарета кажется, излишне терпима. Черт возьми, он курил взатяг и так долго, почему, блять, осталась еще половина!

Внезапно в душе Мо Жаня поднялась волна раздражения, которую он списал на плохое качество табака. Раздавив бычок о стену, он поднял голову, все еще держа одну руку в кармане, как будто шел к Чу Ваньнину с целью вызвать его на дуэль:

— Учитель Чу, — он посмотрел в безмятежное лицо Чу Ваньнина, протянув руку, притянул Сюэ Мэна к себе и лениво улыбнулся. — Вы пытаетесь утешить моего младшего брата? Но я ведь тоже пострадал! И если всесторонне рассмотреть этот вопрос, то как честный человек вы просто обязаны... — у него был дымный, слишком хриплый голос, и, прежде чем продолжить, Мо Жань откашлялся, –... утешить и меня, и его...

Чу Ваньнин временно потерял дар речи.

Парадоксально, но все, о чем он думал в тот момент: что имеет в виду этот мальчишка? Он и его брат были в особых отношениях или это буквально означало, что любая связь с Сюэ Мэном недопустима, потому что «он старше даже его старшего родственника»?

Глава 48 - Старый дракон этого достопочтенного

Теперь, когда он упомянул об этом, Мо Жань не мог не согласиться.

Учитель был прав.

От фальшивого Гоучэня исходил слабый запах. Мо Жань думал, что ему это только показалось, но поскольку Чу Ваньнин тоже это заметил, ошибки быть не могло.

Запах трупного гниения.

— Этот Гоучэнь Шангун не только не был Богом, он даже не был живым человеком!

Истинный кукловод все это время прятался за кулисами, управляя трупом — марионеткой, маскирующейся под Бога Оружия. Он даже не появился лично.

Его мысли были прерваны смешком со стороны озера Цзиньчэн.

Из воды со скоростью выпущенной стрелы вылетело мертвенно-бледное тело фальшивого Гоучэня. Но его внешность и поведение совершенно отличались от того, что они видели ранее: в некоторых местах кожа сморщилась, как у змеи во время линьки или стенки кокона вылупляющегося шелкопряда.

— Юйхэн Ночного Неба, Бессмертный Бэйдоу[1], Великий Ученый Чу, как и ожидалось, вы полностью оправдали свою репутацию.

[1] 玉衡 — кит. Юйхэн — Алиот (эпсилон Большой Медведицы — самая яркая звезда в созвездии); 北斗 — Бэйдоу: Созвездие Большой Медведицы, кит. Северный Ковш, Колесница Небесного Императора.

Фальшивый Гоучэнь Шангун парил над кристально чистой водой озера. Его лицо, несмотря на отслаивающуюся кожу, исказилось в подобии ухмылки.

— Как орден Жуфэн позволил такому таланту ускользнуть от них?

Голос Чу Ваньнина был ледяным:

— Кто, черт возьми, вы такой?

— Тебе необязательно знать, кто я такой, — сказал фальшивый Гоучэнь Шангун. — И я точно не собираюсь открывать тебе это. Вы можете думать обо мне как о проклятой душе, вырвавшейся из ада, чтобы забирать жизни у таких праведных людей, как ты!

Ванъюэ прогрохотал:

— Бесстыжий мальчишка! Чжайсинь Лю был уничтожен! Одной своей силой, без помощи божественного древа, ты больше не сможешь практиковать запретные техники и вершить зло!

Фальшивый Гоучэнь Шангун ухмыльнулся:

— Ты на последнем издыхании, старый угорь, а думаешь, что знаешь, что плохо для меня? Все еще пытаешься поучать! Исчезни!

Чу Ваньнин вмешался:

— Думаешь, что, как Белый Камень[2] Вэйци Чжэньлун, имеешь право голоса?

[2] 白子 báizǐ байзы — белый камень/белая шашка/белая шахматная фигура.

Белый Камень имел особый статус в технике Вэйци Чжэньлун. Игрок мог поместить часть своей души в недавно умершее тело, соединив их в белой, как чистейший нефрит, шашке вэйци.

«Белый камень» отличался от обычного «черного камня» — исполнителя, ведь фактически он был заменой игрока. Имея более слабую духовную силу, чем оригинал, «белый камень» мог мыслить и действовать по своему усмотрению, однако все, что он видел и слышал, было доступно тому, кто управлял игровой доской.

Когда фальшивая личность Гоучэня была раскрыта, тот начал смеяться и хлопать:

— Отлично, просто отлично! Отлично!

После трех «отлично» лицо фальшивого Гоучэнь Шангуна стало еще более рваным и искаженным. Казалось, что время действия заклинания близится к концу и Белый Камень вот-вот перестанет сохранять труп нетленным, раскрыв первоначальную форму занятого тела.

— Чу Ваньнин, не будь так самонадеян. Ты действительно думаешь, что сделал доброе дело, остановив меня сегодня? Даже если Чжайсинь Лю уничтожен, мое тело может найти другой источник духовной энергии. В конце концов, им можешь стать ты.

Пока он говорил, взгляд марионетки терял фокус и становился все более мутным. Внезапно он переметнулся с Чу Ваньнина на Мо Жаня.

Юношу охватило дурное предчувствие.

— Если думаешь, что я единственный в этом мире, кто знает три запретные техники, то, боюсь, долго ты не проживешь.

Брови Чу Ваньнина сошлись, когда он резко спросил:

— Что это значит?

Но фальшивый Гоучэнь Шангун вдруг замолчал. Он замер, а затем разлетелся на сотни кровавых ошметков. Нефритово-белая шашка вэйци вылетела из остатков тела и, сверкнув в лучах восходящего солнца, упала в озеро Цзиньчэн.

Казалось, что прячущийся в тени кукловод, лишившись поддержки Чжайсинь Лю, истощил свою духовную энергию.

Ванъюэ, жизнь которого также опиралась на магию Духа Ивы, пошатнулся и с глухим стуком упал на землю. Он пробормотал:

— Ах...

Сюэ Мэн испуганно закричал:

— Ванъюэ!

Мо Жань тоже воскликнул:

— Ванъюэ!

Четыре человека окружили старого дракона. Масло в лампе жизни Ванъюэ почти сгорело, губы совсем побелели. Он посмотрел на них, его голос больше походил на карканье вороны:

— Вы все… ни в коем случае... не верьте бредням этого человека. В его словах лжи значительно больше, чем правды…

Лицо Ши Мэя было полно беспокойства и печали, он тихо сказал:

— Пожалуйста, не говорите больше. Позвольте мне исцелить вас.

— Нет, в этом нет необходимости. Если даже твой учитель не в силах сделать это… как… ты...

Ванъюэ кашлянул несколько раз, затем сказал, задыхаясь:

— Год за годом многие приходили сюда в поисках оружия. Но… когда этот злой человек появился здесь, Чжайсинь Лю не хотел, чтобы созданные нашим богом артефакты были использованы во зло, поэтому уничтожил десятки тысяч божественных оружий. Остались лишь лоза ивы и меч, равный по духовной силе самому Чжайсинь Лю.

При упоминании о мече выражение лица Сюэ Мэна потемнело, рот сжался в тонкую линию.

— Ивовая лоза… перешла к молодому заклинателю. На берегу озера я сказал тебе, что даже если ты был злым в прошлом, я не остановлю тебя. Я могу только надеяться, что ты будешь стремиться к добру в будущем… Но на самом деле… на самом деле по желанию моего хозяина божественное оружие должно принадлежать только людям, имеющим доброе сердце. Вот почему я надеюсь, что ты... что ты будешь…

Мо Жань увидел, что ему уже трудно говорить, и прервал его:

— Старейшина, не волнуйтесь. Я понимаю.

Водяной пробормотал:

— Хорошо... тогда я могу... я могу… быть спокоен...

Он посмотрел в небо, губы его слегка задрожали.

— Говорят, что когда кто-то приходит к озеру Цзиньчэн в поисках оружия, существа из озера… изучают его. Большинство... просто смотрят на моральные качества соискателя, но были и случайные исключения…

Голос Ванъюэ становился все тише и тише, тысячелетия проносились перед когда-то ярко сияющими глазами...

— У меня было соглашение с моим хозяином: пока он отсутствовал, я не мог покинуть озеро Цзиньчэн, охраняя его богатства до возвращения Гоучэнь Шангуна… Но кто мог знать, что пройдут миллионы лет? Эти прекрасные горы и реки… что я видел, когда был молод... Жизнь прошла… а я… не смог… увидеть их… вновь...

Он медленно повернул голову и умоляюще посмотрел на Мо Жаня, его глаза блестели от непролитых слез.

В этот момент юноша отчетливо понял, что собирается сказать дракон.

— Молодой заклинатель, у подножья горы круглый год пышно цветет слива. Когда я был молод, так любил… эти цветы. Даже если ты уже получил свое божественное оружие, мог бы ты.... не хотел бы ты…

Мо Жань как раз собирался сказать: «Конечно, я принесу цветущую ветвь для вас…»

Но было поздно что–то говорить. Свет в золотистых глазах Ванъюэ померк.

К югу от Янцзы не осталось ничего, чтобы вернуть мне весну.

Вдали возвышаются вечные снежные горы.

Водная гладь пронизана золотым сиянием.

Алым утреннее солнце окрасило светлые воды.

В пене волн рубиновыми брызгами утонула нежная грусть.

Полная луна[3] окунулась в безмолвие.

[3] 望月 wàngyuè ванъюэ «полная луна».

Он был первым Великим Драконом при сотворении мира. Когда-то его духовная мощь сотрясала землю и небеса, призывая ветер и дождь, но пришло время, и он склонил голову, сдавшись сильнейшему. Общеизвестно, что наложенное на него проклятие не позволяло Дракону нарушить приказ хозяина и покинуть озеро Цзиньчэн. Но на самом деле на протяжении тысячелетий Ванъюэ держал свое слово и оставался в озере лишь из-за глубочайшего уважения к Гоучэнь Шангуну.

В этом огромном мире мало кто помнил историю основания мира. Но Ванъюэ знал, что, хотя в жилах Бога Оружия текла демоническая кровь, он был зачат против воли его матери. Гоучэнь ненавидел демонов и сражался против них вместе с Фуси[4]. Используя свою собственную демоническую кровь, он выковал первый Истинный Меч Мира для Небесного Императора. Силой этого оружия демоны были повержены и изгнаны из этого мира.

[4] 伏羲 Фуси — легендарный первопредок, первый правитель Китая. 2852 по 2737 год до н.э.

Однако после объединения неба и земли Фуси начал опасаться Бога Оружия, ведь лишь половина его крови принадлежала небесной расе. Гоучэнь Шангун не был глуп: сто лет спустя он по собственной воле покинул Небесное Царство и отправился в Царство Людей.

Во время своего путешествия Бог увидел бесконечные человеческие страдания. Он осознал, что не должен был создавать тот меч, и исполнился раскаяния. Поэтому, собрав оставленное им в человеческом царстве оружие, он запечатал его в Арсенале, созданном на дне озера Цзиньчэн. Перед тем, как покинуть Цзиньчэн, Гоучэнь оставил Дух Ивы и Ванъюэ охранять Арсенал и наказал существам в озере награждать оружием лишь тех, кто чист сердцем и помыслами.

Теперь пришло время Ванъюэ покинуть этот мир.

Отныне в озере Цзиньчэн нет больше божественного оружия, нет больше водяных и духов зверей.

С падением Чжайсинь Лю все грехи и покаяние, преступления и самоотверженность рассеялись и исчезли без следа, как пепел и дым.

Некоторое время никто не произносил ни слова. На снегу ярко алели слова на табличке, тысячелетия назад установленной на берегу озера Цзиньчэн: «путь вперед труден». Все было точно так же, как в тот момент, когда они впервые прочитали их. Гладь озера надежно скрыла все бедствия и страдания, произошедшие на дне.

Когда они поднялись на пик Сюйин, то не могли и предположить, что за кровавая история скрыта за предупреждением: «путь вперед труден».

Мо Жань посмотрел в небо. Над снежной пропастью парил одинокий орел.

Он вдруг подумал: «В прошлой жизни Ванъюэ дал мне Бугуй, но в этой жизни клинок, что я видел, — лишь подделка. Оригинал был уничтожен Чжайсинь Лю, прежде чем я смог даже увидеть его...»

Воспоминания захватили его.

Тогда он тоже пришел к озеру Цзиньчэн в поисках оружия.

Когда Ванъюэ вынырнул из воды, его золотые глаза смотрели на него нежно и ласково. Дракон обратился к нему:

— Слива у подножия горы в полном цвету. Можешь выбрать цветущую ветвь и принести ее мне?

Мо Жань закрыл глаза и прикрыл рукой веки.

В прошлой жизни он не знал о том, что происходило на дне озера, и думал, что просьба Ванъюэ была просто блажью старого дракона.

Прошло много дней, прежде чем они вернулись на Пик Сышэн.

Плечо Чу Ваньнина было серьезно повреждено, а трое его учеников были истощены морально и физически, поэтому все они отдыхали в Дайчэне в течение нескольких дней, прежде чем вернуться на Пик Сышэн.

Сюэ Мэн ничего не рассказал родителям о том, как он просил меч. Независимо от того, будут они сочувствовать ему или разочаруются в сыне, это была бы соль на незаживающую рану его гордости. Чу Ваньнин тоже понимал это, и на сердце его как будто лег тяжелый камень. Поэтому он уединился в Библиотеке, пытаясь отыскать какой-нибудь другой способ получить божественное оружие для Сюэ Мэна. Может, все же есть какой-то способ, что позволит смертному конкурировать с божественным оружием?

Кроме того, его тревожил этот фальшивый Гоучэнь Шангун. Где сейчас находится его истинная личность? И на что намекал Белый Камень той своей последней фразой?

Было о чем беспокоиться! Свечи в библиотеке Павильона Алого Лотоса сияли день и ночь, вода в водяных часах текла, отмеряя минуты и часы, исписанные бамбуковые дощечки валялись повсюду. В самой глубине Архива можно было разглядеть измученное и бледное лицо Чу Ваньнина.

— Юйхэн, ты рискуешь! Посмотри, в каком состоянии твое плечо! — держа в руках теплую чашку чая, Сюэ Чжэнъюн сидел рядом с ним и болтал не переставая:

— Старейшина Таньлан хорош в искусстве исцеления, у тебя же есть время встретиться с ним.

— Не стоит, рана уже начала заживать.

Сюэ Чжэнъюн прищелкнул языком:

— Нет, нет и нет! Только посмотри на себя! После возвращения на тебя же страшно смотреть. Девять из десяти человек, видевших тебя, сказали, что кажется, будто ты вот-вот упадешь в обморок. Если спросишь меня, думается, в эту рану мог попасть какой-то яд. Как ты вообще еще жив?

Чу Ваньнин поднял глаза:

— Я выгляжу так, будто вот-вот потеряю сознание? — Он сделал паузу и холодно улыбнулся. — Кто это сказал?

— Эй…. Айя, Юйхэн, зачем ты нагружаешь себя так, будто сделан из металла, а к другим относишься как к фигуркам из папье-маше?

Чу Ваньнин ответил:

— Я прекрасно понимаю, что к чему.

Сюэ Чжэнъюн пробормотал себе под нос что-то похожее на: «да моя задница лучше понимает, чем ты». К счастью, Чу Ваньнин был слишком поглощен содержимым свитка, чтобы прочитать по губам.

Сюэ Чжэнъюн предпринял еще одну попытку завязать разговор, потом заметил, что уже поздно, и поспешил вернуться, чтобы составить компанию своей жене. Прежде чем уйти, он не забыл напомнить:

— Юйхэн, не засиживайся допоздна. Мэн-эр умрет от вины, если увидит тебя в таком состоянии.

Чу Ваньнин просто проигнорировал его.

Столкнувшись с таким ледяным молчанием, Сюэ Чжэнъюн неловко почесал голову и ушел.

Чу Ваньнин выпил лекарство, а затем вернулся к столу, чтобы продолжить свои исследования. Тут он почувствовал головокружение и легкую тошноту при попытке поднять голову.

Но тошнота быстро прошла, поэтому Чу Ваньнин списал все на усталость.

Было уже очень поздно, когда он наконец задремал, не сводя хмурого взгляда со своего оружия. Его голова покоилась на широком рукаве среди горы свитков и томов, на коленях так и остались лежать не заполненные до конца бамбуковые дощечки, край одежды лег на пол, как белая волна на водную гладь.

В ту ночь ему приснился сон.

Этот сон, в отличие от других, был очень ярким и осязаемым.

Чу Ваньнин стоял в зале Даньсинь Пика Сышэн, но этот зал несколько отличался от того, каким он его знал. Многие детали обстановки сильно изменились. Но прежде чем он успел присмотреться, двери распахнулись, и легкие алые занавески затрепетали на ветру.

Кто-то вошел.

— Учитель.

У вошедшего было красивое лицо, брови вразлет и глубокие черные глаза с фиолетовым оттенком. Он был молод, а когда поджимал губы, выглядел почти как капризный ребенок.

— Мо Жань?

Чу Ваньнин хотел сделать шаг вперед, но обнаружил, что его запястья и лодыжки скованы четырьмя металлическими цепями, по которым течет духовная сила, полностью лишающая его возможности двигаться.

Шокированный, он тупо уставился на цепь, сковавшую его лодыжку. Чу Ваньнин потерял дар речи от исказившего его лицо гнева. Казалось, прошла вечность, прежде чем он смог поднять голову и, взглянув в лицо своего ученика, резко сказать:

— Мо Вэйюй, ты решил устроить бунт? Развяжи меня сейчас же!

Но гость, казалось, и не слышал его гневных криков. С ленивой улыбкой на лице и глубокими ямочками на щеках, он подошел и бесцеремонно схватил рукой подбородок Чу Ваньнина.

Автору есть что сказать:

От переводчика: псевдоним нашего уважаемого автора 肉包不吃肉 можно перевести как «Мясные пирожки не едят мясо» и довольно часто в шутливых зарисовках и послесловии она называет себя 肉包 (мясной пирожок).

Добро пожаловать на шею (в вейбо – китайская социальная сеть) Мясного Пирожка [великого дьявола плоти] и шею (вейбо) маленького ангела [феи зеленых холмов].

Подарок Другу. Примечание №3.

Гоучэнь Шангун[5] (настоящий, а не подделка)

[5] 勾陈上宫: *勾陈 Гоучэнь — это созвездие из 6 звезд в Малой Медведице. В китайской астрономии главные звезды Малой Медведицы разделены между двумя астеризмами : 勾陳 Gòuchén Гоучэнь (Изогнутый массив) и 北極 Beiji Бэйцзи ( Северный полюс);上宫 Шангун — «сказочный/верхний дворец» или «вознесение во дворец».

Прозвище/второе неофициальное имя: отсутствует.

Посмертное имя: Ты шутишь?

Профессия: создатель лучшего в мире холодного оружия, мастер боевых искусств, гуру в искусстве сохранения интриги, твердо идущий по праведному пути.

Простым языком: шлифует ножницы, инкрустирует кухонные ножи.

Социальный статус: бог всех воинов

Простым языком: председатель первого оружейного концерна в истории Китая.

Любимое занятие: писать и декламировать стихи.

Любимая еда: каша Шэньнуна[6].

[6] Каша из пяти злаков, приготовленная Богом земледелия и медицины Шэньнуном; вугу – зерновые или 5 пять основных продовольственных культур: рис, просо, ячмень, пшеница, бобы.

Ненавидит: войну.

Вызывает раздражение: безработица.

Главная боль: он теряет работу, если никто не воюет.

Глава 49 - Учитель этого достопочтенного всегда немного безумен 18+

Изумление Чу Ваньнина нельзя было описать словами. Широко раскрыв глаза, он смотрел на этого Мо Жаня как на привидение.

Повзрослевший Мо Вэйюй был весьма хорош собой, у него были широкие плечи, длинные ноги, и теперь он был на полголовы выше Чу Ваньнина. Когда этот человек посмотрел на него сверху вниз, в его глазах появились насмешливые и веселые искры.

— Драгоценный Учитель этого достопочтенного, видел бы ты, как выглядишь сейчас.

Подушечками пальцев он медленно провел вниз по щеке Чу Ваньнина, остановив скольжение на мочке уха, погладил уголок глаз, взгляд которых был так же холоден и красив, как ледяные цветы инея, расцветающие в самый сильный мороз.

Спустя мгновение молчания Мо Вэйюй с глухим стоном резко поддался вперед. Мягкое, обжигающее ощущение опалило и захватило губы Чу Ваньнина. Застигнутый врасплох мозг отключился, а потом внутри с громким «дзинь» как будто порвалась струна и все… взорвалось.

Мо Жань целовал его. Чужое дыхание, такое влажное, волнующее, переполненное грязными и грешными желаниями, вторглось в его рот. Когда их губы сцепились в жестком поцелуе, бурные волны противоречивых чувств захлестнули грудь.

Чу Ваньнина пробрала дрожь от страха и возбуждения, глаза феникса широко открылись, разум метался между гневом и замешательством. Однако в странном сне он был не только совершенно лишен духовных сил, но и обессилен физически. Ему оставалось лишь слабо трепыхаться в сильных руках, не имея сил вырваться на свободу из похожих на клетку объятий Мо Жаня.

В этом кошмаре Мо Вэйюй разительно отличался от того мальчика, которого он знал.

Привычно покорно опущенные глаза и молящий о похвале взгляд были сметены подавляющей силой и мощью, оценить которые он был не в силах.

Чу Ваньнин кожей чувствовал горячее дыхание Мо Жаня, с каждой секундой становившееся все более учащенным и рваным. Захватившая его животная страсть угрожала расплавить плоть, кровь, кости и без остатка растворить в кипящей лаве новых эмоций.

Лицо Чу Ваньнина посерело, тошнота подкатила к горлу. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь Мо Жань посмеет напасть на него с подобными намерениями, а он даже не будет иметь сил воспротивиться его домогательствам. Но с чем он абсолютно не мог смириться, так это с тем, что из-за этого безумного и чувственного поцелуя палящее пламя зародилось у него в животе, перевернув все нутро, а кончики пальцев начали предательски подрагивать. В этих раскаленных объятиях он боролся с собственным телом и даже сквозь разделяющие их одежды чувствовал сухой жар кожи Мо Жаня. Казалось, еще несколько мгновений этого плавления — и ткань просто истлеет на них и их тела сольются в единое целое. Нужно было бороться, но сил просто не было.

Когда поцелуй наконец завершился, ноги почти не держали его. Мо Вэйюй обнял Чу Ваньнина и положил подбородок ему на плечо. Горячее и влажное дыхание обожгло ухо и основание шеи, вызвав новую волну дрожи. Сквозь шум в ушах он услышал, как Мо Жань сказал:

— Разве ты не хотел обсудить условия с этим достопочтенным?

Его голос звучал так хрипло, что казался почти незнакомым.

Чу Ваньнин опустил глаза и обнаружил, что кадык на его горле ходит вверх-вниз. Это было неконтролируемое быстрое глотательное движение, которое он не смог скрыть.

— Но у тебя не осталось ничего, чтобы предложить этому достопочтенному. Поэтому используй последнее, что у тебя осталось.

Голос Чу Ваньнина тоже стал хриплым то ли от гнева, то ли от возбуждения. Он тихо произнес:

— Что именно...

Мо Жань толкнул его к стене, затем яростно впечатал ладонь в стену у головы, другой рукой крепко обхватив скованное цепью запястье.

Хотя глаза его сверкали злостью, он почти робко склонился и прихватил губами мочку уха Учителя.

В считанные мгновения тело Чу Ваньнина содрогнулось. Пугающее онемение охватило позвоночник, прошив затылок.

Голос Мо Жаня был хриплым, дыхание — прерывистым и учащенным:

— Я пообещаю то, что ты хочешь, если позволишь поиметь тебя один раз.

Чу Ваньнин широко распахнул ярко сияющие от неконтролируемого вожделения глаза. Щеки полыхали лихорадочным румянцем от возбуждения и недоверчивого изумления.

Рука Мо Жаня уже нежно поглаживала его талию, губы скользили по шее, а следующие ядовитые слова были произнесены самым нежнейшим голосом:

— Однако этот достопочтенный так сильно ненавидит Учителя, что, пожалуй, будет трудно вызвать интерес у его тела. Хочешь получить удовольствие — придется приложить усилия и хорошо потрудиться.

Мо Жань притянул его еще ближе, продолжая поглаживать чуть ниже талии.

— Так что подумай. Если все еще хочешь заключить эту сделку, сам встань на колени и вылижи меня своим языком. Возьми его целиком и хорошо позаботься о нашем удовольствии. А потом ляг на кровать, подставь свой зад и УМОЛЯЙ. МЕНЯ. ТРАХНУТЬ. ТЕБЯ!

Чу Ваньнину казалось, что от желания и смущения он сейчас сойдет с ума.

Добродетельный, гордый, холодный и непорочный, как первый снег, старейшина Юйхэн никогда не касался цветущих красавиц и не переступал порога мужского борделя, не слушал любовных песен и не смотрел в сторону книг с порнографическими картинками. Все эти годы он хранил свою чистоту и честь как величайшую драгоценность.

Другими словами, он вообще имел очень смутное представление о том, что происходит между двумя людьми, когда погашены свечи.

Поэтому, к несчастью, несмотря на клокочущий внутри гнев, под напором этих сильных и незнакомых чувств ему оставалось только отбросить бесполезную ледяную броню, признавая свое полное поражение.

Мо Жань ждал, но никакой реакции на его слова, конечно, не последовало. Он быстро потерял самообладание и, смачно выругавшись вполголоса, сам набросился на Чу Ваньнина с поцелуями. Мо Жань с наслаждением вгрызался в мягкие губы, пока не насытился ими, затем высунул влажный язык, медленно вытягивая полупрозрачную нить их общей слюны. Не собираясь останавливаться, грубо прикусил, а потом облизал шею, мочки ушей, оставил свои багровые метки на белой коже плеч.

Кровь Чу Ваньнина застыла в жилах, когда Мо Вэйюй начал грубо срывать с него одежду, бормоча:

— Зачем притворяешься благородным?! Зачем строишь из себя святошу?! — глаза Мо Жаня были обжигающе страстными и безумными, но на самом дне их Чу Ваньнин увидел странный свет: как будто долго копившаяся ненависть, наконец-то найдя выход, излилась наружу.

Это было похоже на кипение магмы, до поры до времени пойманной в ловушку слоями породы. После долгого периода терпения раскаленная лава скрытых желаний и подавленных чувств вырвалась на волю и теперь била ключом.

Ошпаренный этой страстью, Чу Ваньнин пытался уйти от причиняющего почти физическую боль взгляда хищника, но Мо Жань, угадав намерения жертвы, жестко схватил его за подбородок прежде, чем он смог отвернуться.

— Смотри на меня!

Хриплый голос был обжигающе знойным и слегка дрожал. Чу Ваньнин не знал, было это волнение от близости или жажда оголодавшего зверя.

— Я хочу, чтобы ты смотрел на меня!

Чу Ваньнин вздрогнул и закрыл глаза.

Все-таки какой абсурдный сон...

— Учитель, — внезапно голос в его ухе снова стал мягким и нежным, с такими знакомыми просящими нотками. — Учитель, проснитесь...

Чу Ваньнин смутно увидел лицо Мо Жаня слишком близко от его собственного. Не думая ни секунды, он нанес яростный и безжалостный удар. Ладонь с хлестким звуком опустилась на щеку застигнутого врасплох ученика.

Мо Жань отшатнулся.

— Ах… — выдохнул он и широко раскрыл глаза. — Учитель, почему вы бьете людей без причины?!

— … — Чу Ваньнин сел на постели, его глаза светились гневом на грани паники.

Тело все еще слегка дрожало. Сон, тесно переплетясь с реальностью, грозил свести его с ума.

— Учитель…

— Не подходи! — яростно закричал Чу Ваньнин. Его брови грозно сошлись над переносицей.

Мо Жань был поражен такой реакцией, и прошло некоторое время, прежде чем он осторожно спросил:

— Вам приснился кошмар?

Кошмар… Это был сон… это был всего лишь сон!

Довольно долго Чу Ваньнин просто тупо смотрел на человека перед собой, прежде чем смог взять себя в руки и собрать остатки самообладания.

Он все еще в библиотеке Павильона Алого Лотоса. Зал Даньсинь с его красными занавесками и мужчина с лицом Мо Жаня исчезли. Лицо юноши перед ним все еще было по–детски невинным.

— Хм… да… в моем сне… я ударил человека...

Наконец, полностью проснувшийся Чу Ваньнин постарался придать своему лицу приличествующее выражение. Пытаясь выиграть время и успокоить горящее после сна тело, он попытался поправить одежды, однако тонкие пальцы все еще предательски дрожали.

Мо Жань потер покрасневшую щеку и пробормотал:

— Что за кошмары снятся Учителю? Это было очень жестоко.

Смущение промелькнуло на лице Чу Ваньнина. Он поджал губы и, чуть отвернув свое красивое лицо, высокомерно промолчал.

Его облик был спокоен, как озерная гладь, но в сердце бушевали штормовые волны. Чу Ваньнин чувствовал, что его самоуважение опасно пошатнулось: он не мог поверить, что у него могут быть такие нелепые, грязные и бесстыдные мечты. Такой извращенный человек, как он, разве имеет право называть себя Учителем!

Но что было особенно оскорбительно: это бесполезное тело, вопреки здравому смыслу, в этом унизительном сне реагировало совершенно однозначно и бесспорно...

К счастью, одежда была достаточно свободной, чтобы скрыть его позор от чужих глаз. Он сидел с мрачным и темным от досады лицом, потирая висок и утихомиривая бунтующее тело.

Конечно, после подобного сна ему сложно было не ухватиться за возможность выместить свой гнев на Мо Жане. Хотя Чу Ваньнин не мог наказать его за происшедшее во сне, ничего не мешало сейчас просто выставить наглого мальчишку вон. Поэтому, слегка приподняв брови, он ядовито процедил:

— Посреди ночи ты вламываться в мою спальню. С каких это пор Павильон Алого Лотоса стал твоим домом? Думаешь, что ты — старейшина Юйхэн?

Сначала ему без всякого повода дали пощечину, теперь выпороли словесно. Чувствуя себя несправедливо обиженным, Мо Жань пробормотал себе под нос:

— Что, вы опять демонстрируете свой дурной нрав?

Брови Чу Ваньнина опять грозно приподнялись:

— Я не раздражен! Я просто хочу спать, а ты мне мешаешь. Убирайся!

— Но, Учитель, уже утро[1]… — возразил Мо Жань. — Я осмелился войти в Павильон Алого Лотоса без разрешения, потому что мы уже довольно долго ждем на Платформе Шаньэ, но Учитель так и не пришел.

[1] время чанши — с 7 до 9 часов утра.

Чу Ваньнин потерял дар речи. Двери и окна в библиотеке были закрыты. Он открыл ставни: и действительно, солнце уже поднялось высоко в небе, громко пели птицы, жужжали и стрекотали разные насекомые.

Чу Ваньнин нахмурился еще сильнее. Казалось, еще немного — и он призовет Тяньвэнь, чтобы высечь всех, кто находится в пределах досягаемости.

Если бы Мо Жань не разбудил его от этого весеннего сна[2], он мог бы... От этой мысли у Чу Ваньнина запульсировала вена на виске, а суставы пальцев, сжимающих оконную раму, стали бледными, как нефрит.

[2] сон эротического содержания, «мокрый» сон.

Духовное и физическое самосовершенствование Чу Ваньнина позволяло ему легко подавлять плотские желания. У него никогда не было даже эротических фантазий, не говоря уже о весеннем сне.

Ученый Чу, когда дело касалось морали, был похож на чурбан: слишком задеревенел, неуклюж и туп. Его высокоорганизованный разум слишком легко справлялся с желаниями тела. Довольно часто он с самодовольным пренебрежением смотрел на влюбленные пары и их попытки двойного совершенствования[3]. Как же тогда он был горд собой!

[3] Духовная практика — совершенствование в паре, включающее обмен сексуальной энергией.

Кто мог подумать, что в одно прекрасное утро лошадь потеряет переднюю подкову и так бесславно падет...

Да, в конечном счете он все-таки упал прямо в руки своего юного ученика.

Мудрый, благородный и хладнокровный Ученый Чу сейчас не смел даже взглянуть на Мо Жаня. Он сердито бросил:

— Пойдешь со мной на Платформу Шаньэ для утренней практики! — и, взмахнув рукавом, поспешно покинул библиотеку.

Сюэ Мэн и Ши Мэй ждали уже давно. Когда Чу Ваньнин пришел, они сидели в тени и разговаривали.

Ши Мэй был встревожен:

— Учитель никогда не опаздывает. Может, что-то случилось? Уже так поздно, а мы не видели даже его тени.

Сюэ Мэн был еще более обеспокоен:

— Разве Мо Жань не пошел искать Учителя? Прошло уже много времени, а он все еще не вернулся! Если бы знал, что он пропадет на полдня, я бы пошел с ним. Надеюсь, Учитель не заболел?

Ши Мэй сказал:

— Рана на плече Учителя довольно сложная. Даже при правильном лечении его тело слишком слабое по своей природе, поэтому трудно сказать...

Услышав это, Сюэ Мэн стал еще более беспокойным и резко вскочил на ноги:

— Просто жди меня здесь. Не стоило доверять такое важное дело этой ненадежной псине. Лучше схожу сам!

Но когда он обернулся, тут же увидел белоснежные одежды Чу Ваньнина.

Двое под деревом воскликнули в унисон:

— Учитель!

— Меня кое-что задержало. Я возьму вас сегодня на тренировку. Пойдемте.

Когда Чу Ваньнин отвернулся, Ши Мэй подошел к Мо Жаню, который следовал за ним, и тихо спросил:

— С Учителем что-то случилось? Что за задержка?

Мо Жань закатил глаза:

— Да он просто проспал.

— А?

— Ш-ш-ш, веди себя так, будто не знаешь.

Мо Жань потер все еще болевшую щеку. Он определенно не хотел схлопотать еще одну пощечину от Чу Ваньнина

Ресницы Ши Мэя дрогнули:

— Почему твоя левая щека такая красная?

— Если ты продолжишь спрашивать, моя правая щека станет точно такой же. Просто забудь. Пошли.

Когда они прибыли на Платформу Шаньэ, Чу Ваньнин отправил Мо Жаня и Ши Мэя на тренировочную площадку, а сам отвел Сюэ Мэна в сторону.

— Сядь, — обратился он к Сюэ Мэну.

Сюэ Мэн всегда беспрекословно повиновался каждому слову Учителя, хотя и не мог бы назвать причины такого абсолютного доверия. В этот раз он также сразу подчинился и сел на указанное место.

Чу Ваньнин сел напротив него.

— Конкурс Линшань через три года. Какие у тебя планы?

Сюэ Мэн посмотрел вниз, и прошло мгновение, прежде чем он выдохнул сквозь стиснутые зубы:

— Стать лучшим.

Если бы Чу Ваньнин спросил его перед поездкой на озеро Цзиньчэн, Сюэ Мэн ответил бы с гордостью и пафосом. Однако теперь в этой фразе было больше упрямства, чем уверенности и гордыни. Конечно, былая самоуверенность сильно увяла, но он точно не был готов просто отойти в сторону и передать титул Любимца Небес кому-то другому.

Сказав это «стать лучшим», Сюэ Мэн с тревогой в сердце украдкой взглянул на Чу Ваньнина.

Чу Ваньнин смотрел на него без малейшей насмешки или сомнения.

Он ответил просто и нейтрально:

— Хорошо.

Глаза Сюэ Мэна мгновенно вспыхнули:

— Учитель, вы думаете... думаете, я все еще могу… Я... — от волнения юноша потерял дар речи.

Чу Ваньнин кивнул:

— Мои ученики никогда не сдаются без боя.

— Учитель...

— Выдающиеся юноши из всех орденов участвуют в состязании на горе Линшань. Те, у кого нет божественного оружия, естественно, не сравнятся с ними, но даже если у твоего противника есть такое оружие, не нужно бояться. Божественное оружие — это не то, чем можно легко овладеть за короткий промежуток времени. Хотя твой Лунчэн уступает божественному оружию, он все равно одно из лучших оружий, созданных смертными мастерами. Если ты будешь усердно практиковаться в течение этих трех лет, то не исключено, что ты займешь первое место.

Уважаемый мастер Чу Ваньнин имел репутацию человека, имеющего проницательный взгляд и широкие знания в области боевых искусств. Кроме того, он был не из тех людей, кто будет говорить ободряющую ложь, чтобы подбодрить кого-то. Поэтому, услышав эти слова, Сюэ Мэн был очень взволнован.

— Учитель, вы правда так думаете?

Чу Ваньнин прищурился и сказал:

— Сколько тебе лет, Сюэ Мэн? Я не утешаю никого старше пяти.

Сюэ Мэн смущенно потер нос и расплылся в улыбке.

Чу Ваньнин продолжил:

— Нельзя предсказать победу или поражение. Однако высокомерие недопустимо, когда дело касается борьбы. Вы должны усердно трудиться, чтобы достигнуть лучшего результата.

Сюэ Мэн ответил:

— Я понимаю!

Закончив разговор, Чу Ваньнин направился к тренировочному полю, которое находилось в дальней части Платформы. Для того, чтобы ученики во время спарринга случайно не поранили проходящих мимо людей, оно было удалено от основного комплекса. Чтобы попасть на тренировочное поле, нужно было пройти по длинному коридору, а затем повернуть за угол.

Выйдя из-за угла, Чу Ваньнин увидел, что Ши Мэй и Мо Жань тихо разговаривают, повернувшись к нему спиной.

— Вы… — Чу Ваньнин уже собирался позвать их, однако, разглядев всю сцену, внезапно замолчал.

Автору есть что сказать:

«Напишите краткое эссе, кем вы хотели бы быть…»

Чу Ваньнин: — Наверное, самый злобный преподаватель в Университете.

Ши Мэй: — Хирург.

Сюэ Мэн: — Студент киноакадемии. Читать нараспев (*от пер. — рэп?)... это же актерское мастерство...

Сюэ Чжэнъюн: — Угольный магнат, местный нувориш и деспот.

Госпожа Ван: — Певица кабаре, дама сердца деспотичного нувориша.

Мэй Ханьсюэ: — Психолог–консультант.

Е Ванси: — Честный народный дружинник.

Мо Жань: — Гонщик. Не спрашивайте меня почему. Все зависит от того, на чем (ком) я еду…

Глава 50 - Ты нравишься этому достопочтенному

Как человека, который любил свое оружие, увиденная сцена так разозлила Чу Ваньнина, что он лишился дара речи.

Пожалуй, можно сказать, что он увидел идиота.

Неподалеку, под цветущими деревьями, Мо Жань вызвал Цзяньгуй.

Размер священного оружия по желанию хозяина мог меняться, и большинство владельцев предпочитали придавать своему божественному оружию более внушительный вид или сохраняли его естественный размер, как это делал Чу Ваньнин. Мо Жань же сделал Цзяньгуй совсем крошечным, превратив в крошечную ветку длиной и шириной с ленту для подвязывания волос. Божественное оружие, превратившееся в тонкий прутик с крошечными листьями, выглядело как несчастный маленький ребенок.

Внутренняя сила разных людей индивидуальна. Когда Чу Ваньнин передавал Тяньвэнь свою духовную энергию, она светилась золотым сиянием. Цзяньгуй же горел алым и, если не обращать внимание на листочки, стал похож на красную нить судьбы[1].

[1] Китайское поверье о связи двух людей: «невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на время, место и обстоятельства».

— Ши Мэй, привяжи его к своей руке. Я хочу посмотреть, обладает ли Цзяньгуй способностью Тяньвэнь убеждать людей говорить правду.

— Э-э ... ты хочешь проверить его на мне?

Мо Жань улыбнулся:

— Да, потому что ты самый близкий для меня человек и я знаю, что ты никогда не будешь лгать мне.

Ши Мэй все еще колебался:

— Это правда, но…

— Эй, я не буду спрашивать ничего неприятного. Если ты мне не веришь, давай поклянемся на мизинцах? — Мо Жань оттопырил мизинец.

Ши Мэй не знал, смеяться или плакать:

— Ты все еще ведешь себя как ребенок! Сколько тебе лет?

— Да ладно, давай поклянемся! Если в восемь лет это было нормально, то и в восемнадцать, и в восемьдесят восемь это тоже приемлемо. Что в этом такого?

Мо Жань схватил Ши Мэя за правую руку и с дерзкой усмешкой отогнул мизинец. Разрываясь между раздражением и смехом, Ши Мэй неохотно протянул руку.

Неожиданно вместо того, чтобы соединить их мизинцы, Мо Жань хитро прищурился:

— Цзяньгуй, за работу!

Иву не пришлось просить дважды. Цзяньгуй мгновенно удлинился и обвил мизинец Ши Мэя, другим концом зацепившись за мизинец Мо Жаня.

Смеющийся красивый юноша был похож на хитрую лису, пробравшуюся в курятник. От этой лучезарной улыбки на его щеках появились милые ямочки:

— Поздравляю, ты попался!

Ши Мэй занервничал:

— Ты! Сейчас же отпусти!

— Подожди, подожди… Я отпущу, но сначала всего несколько вопросов, — рассмеялся Мо Жань.

По правде говоря, Мо Жань чувствовал, что что-то не так, с тех пор, как Ши Мэй не смог открыть шкатулку Чансянсы. Несмотря на то, что он был в перчатках и не прикоснулся к шкатулке кожей, Мо Жань не мог избавиться от своих сомнений. Как назло, именно Чу Ваньнин открыл Чансянсы.

Чу Ваньнин... как такое вообще могло произойти...

Мо Жань предпочитал думать, что Чансянсы была сломана, но все равно хотел использовать Цзяньгуй, чтобы убедиться. Он был абсолютно уверен в своих чувствах к Ши Мэю, но занимал ли он сам то же место в сердце этого красивого юноши? Что касается того признания на озере Цзиньчэн, он до сих пор не был уверен, что все не было сном.

Ши Мэй обладал мягким темпераментом и был добр всегда и ко всем. В отличие от того же Чу Ваньнина, который не вызывал никакой симпатии с таким вечно угрюмым выражением лица, будто весь мир взял у него в долг и забыл отдать.

Может быть, Тасянь-Цзюнь и был неотесанным дикарем, но, когда думал о человеке, которого выбрало его сердце, он мог до смерти запутаться в своих чувствах и желаниях.

— Начнем, — сердце Мо Жаня было полно тревоги, но он продолжал ухмыляться и изображать беззаботность. Он решил намеренно задать несколько несущественных вопросов, чтобы вымостить путь к ответу на самый главный:

— Что ты думаешь о Сюэ Мэне?

— Молодой господин — хороший человек, но он слишком прямолинеен, а иногда невыносимо бестактен.

Мо Жань расхохотался и радостно захлопал в ладоши:

— Даже ты не можешь выдержать его? Ха-ха-ха, неудивительно, ведь он такой зануда!

Ши Мэй покраснел:

— Говори потише, нас же могут услышать...

— Ладно, ладно, — Мо Жань ухмыльнулся, — но меня радует, когда ты плохо говоришь о нем.

Ши Мэй:

— ...

Мо Жань продолжил:

— А что ты думаешь об Учителе?

— Учитель — тоже хороший человек, но его нрав несколько...

Ши Мэй, казалось, действительно не хотел критиковать Чу Ваньнина, но был связан Цзяньгуй, поэтому он прикусил губу на некоторое время, но все же закончил мысль:

— У него слишком вспыльчивый нрав.

— Ха-ха, вспыльчивый? Да он вспыхивает от дуновения ветра. Взрывается по пять раз на дню, но ни за что не признается, что злится. Да все жены и наложницы императора менее капризны, чем он.

Чу Ваньнин, стоя за углом:

— !..

Между тем Мо Жаню стало любопытно, и он спросил:

— Но если ты с самого начала знал о его плохом характере, то почему все равно выбрал его как Учителя?

Ши Мэй ответил:

— Учитель холоден снаружи, но у него доброе сердце. Я не так одарен от природы, как другие, но он не считает меня глупым, даже если мое развитие такое медленное. Он сказал: пусть я не имею боевых способностей, это не повод отказаться от обучения, — и научил меня исцелению и восстановлению. Учитель очень добр ко мне.

Изначально радостный Мо Жань, слушая эту речь, почувствовал, как все его настроение улетучивается вместе с улыбкой.

Он долго молчал, прежде чем наконец выдавил:

— С чего ты взял, что он хорошо к тебе относится? Все, что он сделал, — это обучил тебя нескольким техникам и иногда проявлял заботу. Но разве это не долг каждого учителя?

— Это не то же самое...

Мо Жань разозлился:

— Все равно он не может быть добр к тебе! Я могу делать все, что он делает с тобой!

Ши Мэй замолчал. В наступившей неловкой тишине Мо Жань с трудом погасил злое пламя в своем сердце. Увидев, что Ши Мэй расстроенно потупил взгляд, он почувствовал себя виноватым и прошептал:

— Прости меня...

— Все в порядке, — тихо прошептал Ши Мэй. А потом вдруг вскинулся и заговорил быстро и сбивчиво. — Несколько лет назад, до того как ты пришел на Пик Сышэн, я шел по тропинке, и внезапно начался ливень. В то время я еще не был чьим–то учеником. Когда я бежал под дождем, то встретил его. Он держал красный бумажный зонтик и, видя мое жалкое состояние, позволил мне спрятаться под ним. Я был наслышан о его репутации, поэтому, пока шел рядом с ним, чувствовал себя ужасно.

— И что?

— Ничего. За всю дорогу мы не произнесли ни слова, — Ши Мэй мягко улыбнулся.

Мо Жань кивнул:

— Он такой скучнейший тип, что с ним и поговорить не о чем.

Ши Мэй слегка улыбнулся.

— Да, Учитель мало говорит. Но когда он проводил меня до двери и я повернулся, чтобы поблагодарить его, увидел, что его правое плечо полностью промокло от дождя. Весь наш путь я шел слева от него, и на меня не упало ни капли.

Мо Жань не знал, что сказать. А Ши Мэй продолжил:

— На самом деле тот маленький зонтик мог закрыть только одного человека, а он использовал большую его часть, чтобы защитить меня. Я смотрел, как он уходит под тем дождем, а потом вернулся в свою комнату и написал письмо с просьбой принять меня в ученики.

— Хватит болтать, — прервал его Мо Жань. — У тебя слишком мягкое сердце! Если ты продолжишь, я начну плакать от жалости к тебе.

— А-Жань, а тебе не кажется, что Учитель достоин жалости? — спросил Ши Мэй с теплом в голосе, предназначавшемся явно не Мо Жаню. — Он гуляет под этим маленьким зонтиком потому, что всегда одинок и никто не хочет идти с ним рядом... Вот почему даже если Учитель иногда строг со мной и наказывает меня, мне все равно. Я просто вспоминаю его мокрое плечо...

Мо Жань ничего не сказал, но кончик его носа слегка покраснел, а на сердце как будто упал камень. Это смутное чувство одиночества... он даже не был уверен, кому именно он сейчас сопереживает.

— А-Жань, могу я задать вопрос тебе?

— Ну, если хочешь, спроси.

— Наш Учитель правда так противен тебе?

Мо Жань ошеломленно выдавил:

— Я…

— Он тебе не нравится, верно?

Хотя взгляд Ши Мэя оставался таким же мягким, сейчас он как нож пронзал его насквозь. Застигнутый врасплох, Мо Жань внезапно потерял дар речи.

В этом странном оцепенении он не нашел в себе сил кивнуть или покачать головой.

— Эй, я задал тебе вопрос, не так ли? Ты хочешь уйти от ответа. Почему бы это?

Видя, что Мо Жань совершенно потерян и не знает, что сказать, Ши Мэй отступил, решив не давить. Он непринужденно рассмеялся:

— Я просто спросил наугад, не принимай это на свой счет.

— Эм… ладно…

Мо Жань успокоился и посмотрел сквозь завесу густых ресниц на лицо Ши Мэя, такое же прекрасное, как полная луна.

Первоначально своим третьим вопросом он хотел прояснить, нравится ли Ши Мэю он сам. Однако после этого разговора настроение было безнадежно испорчено и губы не хотели складываться в нужную фразу.

Мо Жань неожиданно для себя выпалил:

— Он просто мой наставник, не более чем учитель, неважно, нравится он мне или нет.

Скрытый в тени Чу Ваньнин ясно слышал эти слова. Его ресницы слегка затрепетали, совсем как крылья смертельно раненной бабочки.

Некоторые вещи как зеркало в сердце: даже понимая истинное положение вещей, ты держишься за призрачную надежду. Но когда от правды не убежать, тело становится невесомой рыбкой, дрейфующей в толще воды, а сердце тонет камнем в бушующем море. Возможно, осень в этом году пришла слишком рано, но Чу Ваньнин вдруг почувствовал, что промерз до костей.

Мо Жань и Ши Мэй все еще тихо разговаривали. Он закрыл глаза, знакомая легкая тошнота снова накрыла его.

Чу Ваньнин почувствовал себя измученным и повернулся, чтобы уйти.

Однако через несколько шагов осенний ветер донес до его ушей голос Мо Жаня, и он невольно остановился.

Юноша наконец задал Ши Мэю свой третий вопрос:

— Ты сказал о Сюэ Мэне и Учителе, а теперь скажи и обо мне.

Мо Жань старался говорить как можно небрежнее, но голос дрогнул, когда он почти жалобно спросил:

— Ши Мэй, что ты думаешь обо мне?

Ши Мэй молчал.

Как и Тяньвэнь, Цзяньгуй обладал способностью вынуждать людей говорить правду. Чем больше Ши Мэй боролся, не желая отвечать, тем ярче сияла красная лоза, обмотанная вокруг его пальца. Костяшки сжатой в кулак руки Ши Мэя уже побелели от напряжения.

— Больно… — пробормотал он, нахмурившись.

— Просто скажи хоть что-нибудь…

Сердце Мо Жаня сжалось от вида страдающего Ши Мэя, но этот вопрос так глубоко проник в его сердце в прошлой и этой жизни, что почти стал его демоном. Ему нужно было знать:

— Что ты думаешь обо мне?

Ши Мэй покачал головой и закрыл глаза. Видно было, что он испытывает сильную боль: длинные ресницы задрожали, лоб покрыла испарина.

— … — Мо Жань был шокирован, увидев его таким. Он выдохнул:

— Хватит!... — и как раз собирался убрать Цзяньгуй, когда Ши Мэй достиг предела своей выносливости и, побледнев, хрипло выдохнул:

— Я думаю, что ты очень хороший.

Глаза Мо Жаня распахнулись.

Бледное лицо Ши Мэя мгновенно покраснело. Спрятав глаза за занавесом ресниц, он не смел взглянуть на Мо Жаня. Юноша выглядел смущенным и раздосадованным.

Цзяньгуй превратился в пятнышки мерцающего красного света, которые, трепеща, как опадающие лепестки крабовой яблони, послушно вернулись в ладонь Мо Жаня. Опустив голову, Мо Вэйюй не смог сдержать счастливый смех. Когда он снова поднял взгляд на Ши Мэя, его брови взлетели, как подхваченные ветерком весенние цветы, а глаза лучились летним теплом.

С нежной улыбкой на губах и блеском в глазах он сказал:

— Ты тоже классный. Я уже говорил тебе это на озере Цзиньчэн, но так как ты ничего не помнишь, хочу повторить это снова. Ты правда… очень нравишься мне.

Хотя Мо Жань и не сказал, в каком смысле он ему нравится, Ши Мэй лишился дара речи и покраснел от шеи до ушей…

Пара темных сияющих омутов уставилась на него. Эти глаза сверкали, как звезды, отраженные в океане, который пытается дотянуться до Млечного Пути своими нежными волнами.

— Я буду хорошо относиться к тебе и сделаю тебя счастливым.

Ши Минцзин не был глуп. На лице Мо Жаня было ясно написано все, что не было сказано вслух. Ши Мэй опустил голову, боясь встретить его взгляд.

Сердце Мо Жаня дрогнуло, и он поднял руку, чтобы коснуться волос Ши Мэя. Но прежде чем он успел что-то сделать, вспыхнул режущий глаза золотистый свет и ивовая лоза безжалостно хлестнула прямо по лицу Мо Жаня.

— Ах! — вскрикнув от боли, Мо Жань в шоке обернулся.

Первое, что он увидел — ослепительно белые одежды на фоне стены и зеленой изгороди. Чу Ваньнин стоял, заложив руку за спину, и свысока смотрел на них. Тяньвэнь извивалась на земле, как шипящая божественная змея. Листья ивы гневно дрожали, испуская золотистые искры по всей ее длине.

— Учитель… — удивленно выдохнул Ши Мэй.

Мо Жань, держась за лицо, взвыл:

— Учитель!

Что с того, что его ненавидят? Что с того, что его не любят?

Может кто-то и стал бы от этого плакать, но он… он — Чу Ваньнин... Плакать из-за кого-то? Вздор! Конечно, он просто даст волю своему гневу и задаст этому мальчишке хорошую трепку!

Выражение лица Чу Ваньнина было холоднее, чем ледники на вершинах гор. Он медленно подошел, голос его звенел от гнева:

— Вместо того, чтобы тренироваться, праздно болтаете? Мо Вэйюй, думаешь, что стал исключительным только потому, что взял последнее божественное оружие? Думаешь, что обязательно выиграешь и никто не может победить тебя? Как самонадеянно!

— Учитель, я просто хотел...

Чу Ваньнин яростно сверкнул глазами, и Мо Жань счел за лучшее заткнуться.

— Ши Минцзин, пойдешь со мной. Мо Вэйюй… — он сделал многозначительную паузу, прежде чем продолжить, — …практикуйся, пока я не вернусь, чтобы разобраться с тобой. Если не сможешь продержаться против меня хотя бы десять ударов, то в наказание перепишешь «Сутру очищения сердца» триста раз. А теперь проваливай!

Десять ударов?

Он мог бы просто пойти и начать переписывать эту «Сутру» прямо сейчас.

Глава 51 - Учитель этого достопочтенного… Бац! Хахаха

В течение следующих трех дней лицо и характер старейшины Юйхэна иначе чем убийственными было назвать сложно. Куда бы он ни пошел, при виде окутанной дымкой враждебности фигуре в белых одеждах, ученики бросались врассыпную, как травоядные при виде хищника. Даже Сюэ Чжэнъюн, ощущая эту невидимую темную ауру, не осмеливался приставать к нему с разговорами.

Хотя Чу Ваньнин не хотел признавать, что у него были какие-то неправильные представления о Мо Жане, он не мог не чувствовать злость и горечь, когда вспоминал сцену между двумя своими учениками на тренировочном поле.

Его слегка подташнивало от отвращения.

И тошнило не только от других, но и от самого себя.

Он и Мо Вэйюй были только учителем и учеником и не более того. К кому он липнет, с кем пытается связать свою жизнь — какое отношение это имеет к Чу Ваньнину?

«Почему ты не можешь привыкнуть к этому и опустить ивовую плеть? Если одному человеку хорошо рядом с другим, какое тебе дело до их счастья? Что с тобой не так? Чу Ваньнин, как твое сердце и глаза могут быть меньше кончика иглы?»

Ладно… Что с того, что он оступился на десять тысяч шагов, позволив себе эти недопустимые развратные мысли о Мо Жане? Чу Ваньнин всегда гордился своим самообладанием, и его гордости было более чем достаточно, чтобы сковать цепями это порочное сердце и со временем задушить в колыбели это недостойное желание.

Кроме него никто и никогда не узнает о его постыдном чувстве к Мо Вэйюю.

Придет время, и ничего не останется, кроме спутанных черных волос двух чужих друг другу людей в красном парчовом мешочке, который дал ему призрачный церемониймейстер.

Пусть Мо Жань никогда не узнает о его истинных мыслях. Пусть никогда не поймет, что на дне озера Цзиньчэн невыносимые страдания ради него перенес вовсе не Ши Мэй. Пусть никогда не изменит своего отношения к своему Учителю...

«Но что это за чувство? Это и есть… ревность?» — Чу Ваньнин почувствовал, что ему не хватает воздуха.

В течение нескольких месяцев после этого он старался избегать Мо Жаня и свел к минимуму любое общение, ограничив его лишь ежедневными практическими занятиями.

В мгновение ока наступила зима. Однажды вечером Чу Ваньнин возвращался от подножия горы Цзянъяо[1] и на подходе к главным воротам его застал внезапный сильный снегопад.

[1] Гора Поверженных Демонов.

Вскоре весь Пик Сышэн накрыло серебристыми одеждами из заледенелого снега. Чу Ваньнин плохо переносил холод, поэтому плотнее запахнул свой плащ и поспешил в сторону Зала Даньсинь.

В комнате в медном тазу потрескивали дрова и весело пылал огонь. Изначально Чу Ванньин спешил сюда, чтобы отчитаться перед Сюэ Чжэнъюном, но главы здесь не было, зато он столкнулся с Мо Жанем.

И кроме них в Зале Даньсинь никого не было. Это был первый раз за много месяцев, когда Чу Ваньнин остался с Мо Жанем наедине. Он чувствовал себя немного неловко. Более того, события того абсурдного сна происходили именно здесь.

Касательно этого сна, Чу Ваньнин видел его еще несколько раз. И каждый раз все было слишком четко и ярко. Сначала он смущался, но через некоторое время даже привык. В последний раз старейшина Юйхэн просто наблюдал, как Мо Вэйюй произносит бесстыдные слова и ведет себя как юный безумец, а сам лениво считал его ресницы: одна, две, три…

Как всегда, сон резко оборвался в самый критический момент. Когда это повторилось несколько раз, учитель Чу решил, что, должно быть, по натуре слишком чист и благороден, раз даже его сексуальные фантазии не могут быть излишне греховными.

Придя к такому выводу, старейшина Юйхэн и его хрустальное девственное сердце наконец смогли восстановить пошатнувшееся достоинство.

Тем не менее, сочетание Мо Жаня и Зала Даньсинь все еще заставляло интуицию Чу Ваньнина кричать об опасности.

К сожалению, этот юноша ничего не подозревал. Увидев его, Мо Жань приподнял свои темные брови и улыбнулся:

— Учитель, вы вернулись.

— Хм…

— Вы ищете дядю? Тете немного нездоровится, так что он пошел к ней. Что вы хотели? Я передам ему.

Чу Ваньнин облизнул губы и мягко сказал:

— Не нужно..

«Повернись и уходи».

Но Мо Жань

окликнул его:

— Учитель, подождите минутку.

— Что...

Он обернулся и неожиданно наткнулся на протянутую руку Мо Жаня, коснувшуюся его лба.

Мо Жань смахивал ладонью с его одежды и волос снежинки, совершенно непринужденно распекая его:

— Только посмотрите на себя, вы в снегу с ног до головы.

Ошеломленный Чу Ваньнин изумленно застыл, не зная как реагировать.

Юноша же продолжал болтать без умолку, стряхивая с него снег, затем достал белый платок, чтобы вытереть мокрые волосы.

Чу Ваньнин легко простужается. Если замерзнет, может очень серьезно заболеть.

Однако этот человек никогда не знал, как позаботиться о себе. В прошлой жизни, после того как Мо Вэйюй закрыл его под домашний арест в Павильоне Алого Лотоса, Чу Ваньнин любил сидеть во дворе и наблюдать за карпами кои в пруду, часто не замечая даже самый сильный снегопад. Учитель легко простужался и страдал от лихорадки, а после удаления его духовного ядра он начал слабеть с каждым днем. Часто одна случайная простуда могла приковать его к постели на полгода, сколько бы лечебных отваров Мо Жань в него ни вливал.

Поэтому, стоило Мо Жаню увидеть мокрый снег на волосах и плечах Чу Ваньнина, он бессознательно потянулся, чтобы стряхнуть его.

Юноша уже наполовину вытер влажные волосы, когда запоздало осознал, насколько интимными могут выглядеть его действия. Он вскинул голову и встретился взглядом с полными сдержанности глазами Учителя.

Чу Ваньнин пристально смотрел на него:

— ...

— Ой… ха-ха-ха, этот ученик переступил границы дозволенного. Учитель, конечно, может сам это сделать.

Он выглядел таким испуганным, но Чу Ваньнин почувствовал себя умиротворенным.

В конце концов, сон — это не более чем сон.

Его ученик был таким же смиренным, как и раньше. Он точно не был похож на того самопровозглашенного «достопочтенного» из его сна.

Чу Ваньнин помолчал немного, прежде чем взять у Мо Жаня предложенный платок. Он снял плащ и подошел к огню, чтобы согреть руки, затем вытер тающий снег с волос.

— Когда тебя начало заботить, где проходят границы допустимого? — огонь отбрасывал причудливые блики на лицо Чу Ваньнина. Он искоса взглянул на Мо Жаня и спросил. — Ведь в твоем характере нарушать любые правила?

Мо Жань: — ...

Некоторое время оба молчали. Чу Ваньнин закончил вытирать волосы и рассеянно убрал платок, затем бросил короткий взгляд на Мо Жаня.

— В любом случае, что ты здесь делаешь?

Мо Жань поспешно затараторил:

— Разве сейчас не конец года? Нужно рассортировать отчеты, накопленные за год. Я просто хотел помочь...

Чу Ваньнин оборвал его:

— Я знаю, что отчеты нужно рассортировать, но разве это не работа Ши Минцзина? Почему это делаешь ты?

Мо Жань пробормотал:

— У Учителя такая хорошая память...

Но Чу Ваньнин не был тронут этой лестью:

— Где он?

— Сегодня утром Ши Мэй сказал, что у него болит голова, а потом поднялась температура и он весь вспотел… — увидев выражение глаз Чу Ваньнина, Мо Жань поспешно закончил. — Извините, Учитель, я посоветовал ему остаться в постели. Не вините его за лень.

Такая самоотверженная забота о Ши Минцзине уколола Чу Ваньнина подобно острой игле. Его брови сошлись в почти болезненной гримасе. Он молчал некоторое время, потом спросил:

— Он в порядке?

Видя, что он его не винит, Мо Жань облегченно вздохнул:

— Я дал ему лекарство и ушел, когда он заснул. Думаю, что его полихорадит еще несколько дней, и он сможет вернуться к работе. Спасибо за заботу, Учитель.

— Кто сказал, что я забочусь о нем? Я просто спросил!

— Хм…

— Я ухожу. Отнесись к работе ответственно.

Чу Ваньнин вышел в одиночестве.

На Пике Сышэн ученикам было запрещено выполнять обязанности друг друга. Мо Жань был уверен, что Учитель накажет его, но Чу Ваньнин неожиданно спустил ему это так легко. Мо Жань застыл в изумлении. Только когда Учитель был уже далеко, он пришел в себя.

Среди снегопада едва виднелся одинокий силуэт. Мо Жань схватил зонтик, стоящий у двери, и выбежал под снег.

— Учитель! Учитель, подождите минуту!

Чу Ваньнин обернулся. Мо Жань остановился перед ним, стряхнул снег с зонтика и раскрыл его над ними.

— Снегопад еще не прекратился. Возьмите зонтик и идите.

Чу Ваньнин посмотрел на него и ответил:

— Не нужно.

Когда Мо Жань вложил ему в руку зонтик, Чу Ваньнин почувствовал только раздражение от его настойчивости. Отброшенный зонтик упал на снег, и порывом ветра его отбросило на несколько метров в сторону.

Чу Ваньнин уставился на зонтик, воткнутый в снег. Некоторое время он просто молча разглядывал его. Такая мелочь, ничего особенного. Он хотел оставаться таким же равнодушным, как и раньше. Просто уйти не оглядываясь, но неожиданно не смог пошевелиться.

Любая свеча в конце концов всегда погаснет, даже древний колодец со временем высохнет. Наступает момент, когда даже самый сдержанный человек сломается.

Чу Ваньнин повернул голову и, сердито взмахнув рукавом, крикнул:

— Мо Вэйюй, зачем ты провоцируешь меня?! Я не Ши Минцзин и не нуждаюсь в твоей заботе! — пока он говорил, золотой свет собрался в его руке. Мо Жань рефлекторно сделал шаг назад, думая, что Учитель собирается вызвать Тяньвэнь, чтобы снова выпороть его. Но золотой свет сияющим фонтаном поднялся над ними, образовав барьер против снега и ветра.

Мо Жань: — …

— Ты все еще думаешь, мне нужен твой зонтик?

Чу Ваньнин, казалось, был очень зол. Его пальцы быстро двигались. Барьер стремительно менял цвет от золотого до красного, от красного до фиолетового, от фиолетового до синего, а затем стал зеленым. Свойства барьера менялись вместе с цветом: сначала он защищал только от снега, потом задерживал ветер, затем излучал тепло, блокируя леденящий холод снаружи.

Это было слишком впечатляюще. Чу Ваньнин обычно не тратил свою духовную энергию на такие тривиальные вещи, как защита от снега. Этот его поступок был таким по-детски демонстративным, что Мо Жань лишился дара речи.

— Учитель, не гневайтесь!

— Какой из твоих глаз увидел, что я злюсь?! — Чу Ваньнин позеленел от гнева. — Все еще не убрался с моего пути!

— Ладно, ладно, я ухожу, уже ухожу… — Мо Жань взглянул на барьер над их головами. — Но не тратьте столько духовной энергии впустую...

— Убирайся!

Взмахом руки Чу Ваньнина духовная энергия, образующая барьер, внезапно создала вспышку молнии, которая ударила в землю прямо перед Мо Жанем.

Мо Вэйюй редко искренне заботился о ком-то и теперь столкнулся с такой черной неблагодарностью в ответ на его доброе отношение. Он хотел было высказать свою обиду, но когда поднял глаза, то увидел Чу Ваньнина, одиноко стоящего в снежном буране. Лицо его было бледным, веки покраснели, глаза лихорадочно блестели. Мо Жань ошеломленно выдохнул:

— Вы…

— Мы с тобой просто учитель и ученик! Не более того. Ты не должен беспокоиться обо мне. Так что бери свой зонт и проваливай!

Мо Жань вздрогнул, внезапно его осенило.

— Учитель, в тот день на тренировочном поле, когда я разговаривал с Ши Мэем, вы…

Он слышал все…

Но Чу Ваньнин ничего не сказал, только повернулся, чтобы уйти.

На этот раз Мо Жань не окликнул его и он не обернулся.

На полпути Чу вдруг не удержался и чихнул. Его ноги одеревенели и затекли. Игнорируя накатывающую головную боль, он ускорил шаг, как будто злился на кого-то, как будто убегал...

Мо Жань все это время стоял в снегу, отупело глядя ему в спину. Его мучил вопрос: что творится в голове у Учителя?

Чу Ваньнин заболел, как только вернулся в Павильон Алого Лотоса.

Да, он мог использовать барьеры для защиты от дождя и снега, но никогда не беспокоился об этом, когда дело касалось его самого, считая подобные вещи пустой тратой духовной энергии. Вот почему когда шел дождь, он просто использовал бумажный зонтик, как самый обычный человек.

Чу Ваньнин чихнул несколько раз подряд. Очень быстро головная боль усилилась и поднялась температура. Он уже привык к самолечению, и небольшая простуда казалась ему ерундой. Поэтому Чу принял лекарство, умылся и переоделся и лег в постель, чтобы отоспаться.

Может быть, это было из-за озноба, но усилилась тошнота, которая появилась с тех пор, как он получил травму на озере Цзиньчэн. Ночь прошла в туманном полубреду. Все его тело раскалилось как печь и стало мокрым от холодного пота.

Чу Ваньнин проснулся только в полдень следующего дня. Моргая затуманенными сном глазами, он лежал так некоторое время, прежде чем медленно опустил ноги с постели, чтобы обуться.

И ошеломленно замер.

Его ботинки, казалось, стали намного больше за ночь...

Он присмотрелся внимательнее.

— ...

Мозг старейшины Юйхэна чуть не отключился от шока.

Это не ботинки стали больше.

Чу Ваньнин тупо уставился на свои руки, ноги, босые ступни и плечо, с которого соскользнули ставшие слишком большими одежды.

Это он сам… Он уменьшился?

Автору есть что сказать:

Антреприза (адаптация старого сетевого анекдота)

Сюэ Мэн: — Псина, сейчас я лично проверю твои знания. Увидев Благородного Холодного Наставника, как следует обратиться к нему?

Мо Жань: — Ваше Величество.

Сюэ Мэн: — Узрев разгневанного Наставника, что должно произнести?

Мо Жань: — Ваше Величество.

Сюэ Мэн: — Как следует называть учителя, если видишь, что он уменьшился?

Мо Жань: — Иди сюда, братец[2], дай этому братишке поцеловать тебя! ( / ^^)/

[2] Гэгэ — старший брат; сленг: братец, бойфренд, муженек…

Сюэ Мэн: Двойка! Выйди из класса!

Глава 52 - Этот достопочтенный даже не появился на сцене

Сюэ Чжэнъюн упражнялся с мечом на горе Бэйфэн[1], когда над ним проплыл цветок крабовой яблони.

[1] 北峰 běi fēng бэйфэн «северный пик»; 北 běi бэй — север; потерпеть поражение.

— Ха! — хмыкнул он и, вытерев пот платком, подхватил цветок. — Яблоневый портал Юйхэна для связи? Даже не потрудился прийти лично? Когда он стал таким ленивым?

Несмотря на это, глава Сюэ снял золотой сгусток света с тычинок и поместил его в ухо.

Раздался странный детский голос:

— Глава, пожалуйста, оставьте дела и приходите в Павильон Алого Лотоса...

Когда Сюэ Чжэнъюн сошел со своего меча перед резиденцией Чу Ваньнина, на какое-то время он потерял не только дар речи, но и способность здраво мыслить.

В павильоне у пруда с лотосами стоял ребенок, которому на вид было не более шести лет. Заложив руку на спину, он мрачно смотрел на листья лотоса. Весь его облик, от профиля до выражения ледяных глаз, излучал мороз и холод. На нем была надета та же одежда, что вчера была на Чу Ваньнине, но для такого малыша все вещи были слишком велики. Рукава волочились по земле, а из-за длинного подола он был похож на большехвостую рыбу из пруда.

Сюэ Чжэнъюн: — ...

Ребенок обернулся. «Если ты засмеешься, я умру со стыда», — практически было написано у него на лице.

Сюэ Чжэнъюн не выдержал:

— Ха-ха-ха!

Ребенок сердито сказал:

— Над чем смеетесь? Это не смешно!

— Не то чтобы я хотел посмеяться над тобой. А-ха-ха-ха! Я же просил тебя показать рану старейшине Таньлану, но ты отмахнулся... Ха-ха-ха-ха... Я сейчас лопну от смеха и так нелепо умру… Ха-ха... — Сюэ Чжэнъюн хохотал, держась за живот обеими руками. — Я… я никогда не видел ребенка с таким убийственным взглядом, ха-ха-ха...

Этот ребенок был не кто иной, как Чу Ваньнин, который проснулся и обнаружил, что его тело уменьшилось и помолодело. Лоза, пронзившая его плечо на озере Цзиньчэн, должно быть, несла в себе какое-то магическое проклятие, превращающее тех, кто был ранен ею, в маленьких детей. К счастью, духовные силы Чу Ваньнина остались с ним, иначе он бы точно умер, не перенеся такого стыда.

Отсмеявшись, Сюэ Чжэнъюн сходил за одеждой подходящего размера, которую носили младшие ученики Пика Сышэн.

После переодевания Чу Ваньнин перестал выглядеть так нелепо. Он поправил защитные пластины на руках, оправил серебристо-синюю форму ученика и яростно стрельнул глазами в Сюэ Чжэнъюна:

— Если глава посмеет кому-нибудь рассказать, я прикончу его.

Сюэ Чжэнъюн засмеялся:

— Не скажу, не скажу. Но что ты собираешься с этим делать? Я ничего не знаю об исцелении! Нужно, чтобы кто-то осмотрел тебя. Как насчет того, чтобы попросить старейшину Таньлана прийти?

Чу Ваньнин негодующе взмахнул руками, но обнаружил, что рукава униформы маленького ученика были тесными и облегающими, поэтому взмахи ими не имели того впечатляющего эффекта, что раньше. Он еще больше разозлился:

— И что глава попросит его сделать? Посмеяться надо мной?

— Тогда как насчет того, чтобы я пригласил жену?

Чу Ваньнин поджал губы и ничего не сказал. Похоже было, что он все еще обижен.

— Если ты ничего не скажешь, я буду считать, что ты согласен.

Чу Ваньнин только повернулся к нему спиной. Сюэ Чжэнъюн знал, что Юйхэн был в плохом настроении, но зрелище было действительно слишком забавным. Он попытался сдержаться, но в конечном счете потерпел неудачу и снова разразился громким смехом.

Чу Ваньнин призвал Тяньвэнь и сердито выдохнул:

— Снова смеетесь!

— Я не смеюсь, не смеюсь. Я пойду позову жену, а-ха-ха-ха-ха.

Сюэ Чжэнъюн убежал и вскоре вернулся с обеспокоенной супругой. Госпожа Ван была ошеломлена видом Чу Ваньнина. Ей потребовалось некоторое время, прежде чем она наконец смогла с недоверием произнести:

— Старейшина Юйхэн …

К счастью, госпожа Ван была добрым и сострадательным человеком, в отличие от своего бесцеремонного мужа. Она задала Чу Ваньнину несколько вопросов, осматривая его, затем мягко сказала:

— Циркуляция духовной энергии старейшины и его физическое состояние соответствуют норме. Кажется, ничего не изменилось, кроме того, что он превратился в ребенка.

Чу Ваньнин спросил:

— Госпожа знает способ, как обратить это?

Госпожа Ван покачала головой:

— Травма старейшины была вызвана древнейшим Духом Ивы. Наверное, второго такого случая в мире нет. Так что я не знаю, как с этим бороться.

Ошеломленный Чу Ваньнин опустил ресницы и на некоторое время потерял дар речи.

Госпожа Ван не могла вынести этого зрелища и поспешно сказала:

— Старейшина Юйхэн, судя по тому, что я видела, наиболее вероятной причиной вашего нынешнего состояния является то, что эта лоза, вероятно, содержала эликсир самовосстановления ветвей, который и попал в вашу рану. Вряд ли это проклятие, иначе оно проявилось бы иначе и гораздо раньше. Думаю, в ваше тело попало совсем небольшое количество восстанавливающего эликсира, поэтому его действие проявилось в результате вашего ежедневного переутомления. Как насчет того, чтобы отдохнуть несколько дней и посмотреть, не изменится ли что-нибудь?

Чу Ваньнин некоторое время молчал, обдумывая услышанное, потом вздохнул:

— Скорее всего, так и есть. Спасибо, госпожа.

— Не за что.

Госпожа Ван еще раз внимательно оглядела его:

— Никто не сможет опознать старейшину, если он сам не скажет.

Она не ошиблась: даже сам Чу Ваньнин уже забыл, каким он был в пять или шесть лет. Глядя на свое отражение в озере, если не считать некоторого сходства в чертах лица, он не был похож на взрослого себя. Почувствовав себя немного лучше, он посмотрел на Сюэ Чжэнъюна и сказал:

— Глава, я собираюсь уединиться в Павильоне Алого Лотоса на несколько дней. Пожалуйста, позаботьтесь о моих учениках.

— О чем ты? Сюэ-эр — мой сын, Жань-эр — мой племянник, а Ши Мэй — ученик на Пике Сышэн. Конечно, я позабочусь о них, — с улыбкой сказал Сюэ Чжэнъюн. — Ты должен больше заботиться о себе.

Но прошло три дня медитаций, а его тело все еще не вернулось к своему первоначальному виду. Чу Ваньнин не мог не переживать на этот счет и был совершенно не в состоянии сосредоточиться на «отдыхе и заботе о своем здоровье», как просила его госпожа Ван.

В тот день с наступлением сумерек Чу Ваньнин, наконец, не мог больше в одиночестве переживать это тревожное чувство. Медитация все равно не способствовала обретению душевного равновесия. С таким же успехом он мог бы пойти прогуляться по горе Наньфэн и немного развеяться.

Время обеда уже прошло, а вечерние занятия еще не начались. Дорожки, галереи, мосты и павильоны Пика Сышэн были заполнены учениками. Никто не обратил на него никакого внимания. Чу Ваньнин побродил немного по территории школы, а затем отправился в бамбуковую рощу возле Платформы Шаньэ.

У каждого старейшины было свое любимое место для совершенствования. Иногда они брали туда и своих учеников для практических занятий. Эта бамбуковая роща была таким местом для Чу Ваньнина.

Воздух наполнился тихим шелестом бамбуковых листьев. Чу Ваньнин поймал лист и приложил к губам. Нежная музыка разлилась в наполненном тенями воздухе. Простые и безмятежные звуки успокоили его взволнованный ум. Но вскоре он услышал звук шагов.

— Привет, малыш.

Чу Ваньнин открыл глаза.

Это был стройный и длинноногий Сюэ Мэн с Лунчэном, поблескивающим в руке.

— Я собираюсь здесь попрактиковаться с мечом, лучше тебе исчезнуть куда-нибудь отсюда, — высокомерно сказал он.

Брови Чу Ваньнина изумленно приподнялись. Довольно странное чувство, когда твой ученик командует тобой. Обдумав это, он сказал:

— Я буду музицировать, а ты — практиковаться с мечом. Никто никому не помешает.

Сюэ Мэн сказал:

— Как это возможно? Быстрее уходи, мой клинок может поранить тебя.

— Ты не сможешь ранить меня.

Терпение Сюэ Мэна иссякло, и он рявкнул:

— Не говори, что я не предупреждал тебя. Если ты получишь травму, это будет не моя вина, — Лунчен вышел из ножен с сочным звуком, похожим на шипение летучего змея Тэншэ, взмывшего из морской пучины в небеса.

Еще мгновение, и меч стал танцующей тенью в руке Сюэ Мэна. Меч был похож на радугу, исполняющую причудливый танец с бамбуковыми листьями, разрезая каждый в мелкую зеленую стружку. Коснуться едва-едва, срезать легким движением и, подхватив как снежинки на ветру, закончить одним росчерком.

Он не пятилетний мальчик, играющий с ножиком. Даже пятидесятилетний совершенствующий похвалил бы его стиль владения мечом.

Но даже когда Сюэ Мэн прошел через десять форм, ребенок все еще просто сидел на своем камне, играя на листе, как будто ничего удивительного или даже просто достойного его внимания перед ним не происходило.

Раздраженный Сюэ Мэн вложил свой клинок в ножны и спрыгнул с верхушек бамбуковых зарослей, легко приземлившись перед Чу Ваньнином.

— Ребенок!

— ...

— Эй, малыш, я с тобой разговариваю.

Чу Ваньнин опустил лист и, медленно открыв глаза, бесстрастно посмотрел на него:

— Что? Разве твой Учитель не учил тебя быть вежливым, когда разговариваешь с людьми? Не стоит называть меня «Эй»… У меня имя есть.

— Откуда мне знать, как тебя зовут? — Сюэ Мэн собирался быть милым, но злые слова ребенка испортили его настроение. — У клинка нет глаз, так что убирайся в сторону, прежде чем он отрубит тебе голову.

Чу Ваньнин ответил с безразличным видом:

— Если можешь случайно отрубить мне голову, чем ты вообще занимался все эти годы?

— Ты!

Как так вышло, что любимец небес Сюэ Мэн был унижен ребенком? И кем! Младшим учеником, рост которого был ниже его бедра. Ему было стыдно и досадно. Юноша сердито выкрикнул:

— Как ты смеешь так со мной разговаривать!? Ты знаешь, кто я?!

Чу Ваньнин мягко взглянул на него:

— И кто ты?

— Я молодой господин Пика Сышэн, — Сюэ Мэн чуть не задохнулся от негодования. — Ты даже этого не знаешь?

Уголки губ Чу Ваньнина слегка приподнялись. Улыбка смотрелась бы очень насмешливой на его взрослом лице, а на детском, очаровательном личике выглядела еще более иронично.

— Молодой господин, ты еще не стал хозяином школы, так почему я должен знать о тебе?

— Ты… ты… ты как смеешь так говорить?!

— Перестань задаваться и иди тренируйся с мечом, — сказав это, Чу Ваньнин опустил свои длинные ресницы и поднес лист к губам. Нежная медленная мелодия свободно полилась над бамбуковой рощей, то взлетая, то падая вместе с ветром.

Любимец Небес был в ярости. Издав гневный крик, он бросился по направлению к спокойно музицировавшему ребенку. Но, как бы ни злился Сюэ Мэн, бить детей было против его принципов, поэтому под безмятежную мелодию он мог только безжалостно рубить верхушки бамбуковых стеблей.

Его клинок был быстрым и яростным, несколько вспышек — и десятки бамбуковых стволов были срезаны. Острые щепки полетели в разные стороны. Против врага они стали бы смертельно опасным дождем из сотен тонко заточенных лезвий. Более чем достаточно, чтобы преподать урок маленькому наглецу.

И все эти щепки теперь летели прямо на голову Чу Ваньнина. В последний момент Сюэ Мэн спрыгнул с верхушек бамбука, чтобы убрать этого нахального ученика с линии удара.

На самом деле он не планировал причинять вред ребенку, просто хотел немного напугать его. Неожиданно, когда он летел вниз, ребенок перестал играть и щелкнул по листу, зажатому между его пальцами. Нежный бамбуковый лист в мгновение ока превратился в сотни тонких нитей, которые устремились к падающим щепкам.

Казалось, даже ветер затаил дыхание.

Чу Ваньнин поднялся с камня. Перед ним сотни бамбуковых щепок, столкнувшись с бамбуковыми нитями, превратились в пыль и исчезли... Прах к праху!

Сюэ Мэн застыл в шоке. Его лицо сначала стало бледным, а потом вспыхнуло красным. Слова застряли в горле.

Маленький ребенок перед ним, невинно хлопая ресницами, испытующе посмотрел на него. Его серебристо-синяя униформа затрепетала от порыва ветра. Он улыбнулся Сюэ Мэну и сказал:

— Повторишь?

Сюэ Мэн: — ...

— Твои удары сильны, но беспорядочны. Действуешь слишком импульсивно.

Сюэ Мэн открыл рот, затем закрыл его.

Чу Ваньнин продолжил:

— Вернись к Форме Воробья. На этот раз двигайся и переходи из позиции в позицию в такт с моей мелодией.

Слушая, как его поучает ребенок, Сюэ Мэн совсем почернел лицом. Он застыл столбом и кусал губы, пытаясь справиться с собой. Чу Ваньнин не торопил его, спокойно ожидая, сможет ли Сюэ Мэн ради своего развития и совершенствования побороть гордыню и принять помощь ребенка.

Прошло некоторое время, прежде чем юноша удрученно топнул ногой и повернулся, чтобы уйти.

Взгляд Чу Ваньнина, направленный на его спину, немного помрачнел. «Как жаль, что я не смог научить его непредвзято смотреть на людей…» — подумал он.

Но прежде, чем Учитель Чу смог закончить эту мысль, он увидел, как Сюэ Мэн бросил меч, поднял ветку с земли, обернулся и раздраженно сказал:

— Тогда я использую эту ветку на случай, если случайно ударю тебя.

Чу Ваньнин помолчал, затем, улыбнувшись одними губами, кивнул:

— Хорошо.

Сюэ Мэн сорвал бамбуковый лист, вытер его начисто, прежде чем передать:

— Держи. Это для тебя, маленький брат.

Так он теперь «маленький брат», а не «малыш»?

Чу Ваньнин бросил на него насмешливый взгляд, взял листок и, снова усевшись на камень, неторопливо заиграл. Сюэ Мэн был вспыльчив по натуре. Форма Воробья включала в себя ряд последовательных движений: боец прыгал и поворачивался в воздухе, делая шесть обманчивых ударов, за которыми должен был последовать точный завершающий удар. Но Сюэ Мэн никогда не мог правильно выбрать момент, часто нанося более десяти обманных движений перед основным ударом, который в итоге все равно не достигал цели, потому что нужное время было упущено.

Сюэ Мэн проделал связку шесть раз подряд, но ошибка повторялась снова и снова. Чем больше он раздражался в своем сердце, тем больше хмурилось его лицо.

В расстроенных чувствах он мельком увидел ребенка, сидящего на камне и играющего на бамбуковом листе. Несмотря на свой нежный возраст, мальчик был спокоен и собран, демонстрируя небывалый самоконтроль и выдержку. Сюэ Мэну стало стыдно за собственное отношение, поэтому он собрался с духом и начал все заново, на этот раз четко следуя за мелодией. Он закончил тренировку только поздней ночью. Когда луна уже зависла высоко в небе, юноша наконец смог завершить маневр безупречно.

Его темные брови блестели от пота. Сюэ Мэн вытер лоб платком и радостно воскликнул:

— Сегодня все получилось только благодаря тебе. Брат, кто твой старейшина? Ты такой удивительный, почему я не слышал о тебе раньше?

Чу Ваньнин знал, что у старейшины Сюаньцзи было так много учеников, что он вряд ли помнил даже их имена. Подняв бамбуковый лист, он с легкой улыбкой сказал:

— Я ученик старейшины Сюаньцзи.

Сюэ Мэн, казалось, плохо думал о Сюаньцзи. Он хмыкнул:

— О… этого Мусорного Короля...

— Мусорного Короля?

— Ах, прости... — Сюэ Мэн неправильно понял удивление в глазах Чу Ваньнина, подумав, что ребенок расстроен тем, что кто-то высмеивает его Учителя.

Рассмеявшись, он пояснил:

— Это просто прозвище. Твой Учитель никому не отказывает, и у него слишком много бездарных мусорных учеников. Сам по себе старейшина Сюаньцзи вовсе не плох. Не обращай внимания на мои слова, младший брат.

Чу Ваньнин робко спросил:

— И часто вы даете старейшинам прозвища?

Автору есть, что сказать:

Сюэ Мэн: — Сегодня я встретил удивительного ребенка. Он совершенно невыносим, я с самого начала почувствовал, что с ним что-то не так.

Сюэ Чжэнъюн: (в панике) — Что не так?

Сюэ Мэн: — Он как-то неправильно смотрел на меня.

Сюэ Чжэнъюн: — Э… может быть, ты как-то задел его… Ты тоже бываешь излишне вспыльчив...

Сюэ Мэн: (опрокидывая стол в гневе) — Нет! В его глазах не было никакого поклонения! Знаете ли вы, каково это, когда на тебя свысока смотрит ребенок, рост которого меньше метра!

Сюэ Чжэнъюн: — …

Глава 53 - Двоюродный брат этого достопочтенного, похоже, дебил

— Ну конечно, все они получают прозвища, никого не пропускаем, — эта тема очень воодушевила Сюэ Мэна, поэтому он с энтузиазмом начал делиться с Чу Ваньнином. — Я вижу, тебе не больше шести, не так ли? Должно быть, ты новичок на Пике Сышэн и еще не знаком со всеми. Здесь двадцать старейшин, и каждый имеет свое прозвище.

— О... — Чу Ваньнин вопросительно посмотрел на него. — Например?

— Даже не знаю, с кого и начать. Хотя уже поздно, а я немного проголодался. В благодарность за советы, что дал мне сегодня, давай я накормлю тебя ужином и расскажу все за едой.

Чу Ваньнин опустил голову и на мгновение задумался, затем улыбнулся и сказал:

— Хм, ладно.

Сюэ Мэн убрал Лунчэн и взял за руку маленького ребенка. Ничего не подозревающий ученик и его сильно уменьшившийся в размерах учитель пошли по длинной каменной лестнице к горным воротам.

— Братишка, как тебя зовут? — спросил Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин спокойно ответил:

— Моя фамилия Ся.

— Ся, а дальше?

— Ся Сыни[1].

[1] 夏司逆 [xià sīnì] Ся Сыни — пер. Большой Старейшина Наоборот, звучит также как и Сясы Ни xiàsǐ nǐ 吓死你 — Напугать тебя до смерти.

Сюэ Мэн совершенно не понял двойного смысла имени, даже радостно спросил:

— Звучит просто отлично. Какие в нем иероглифы?

Чу Ваньнин искоса бросил на него взгляд, предназначенный для идиотов:

— «Сы» как «управлять», «ни» как «преобразовывать» — Ся Сыни.

— О… — Сюэ Мэн с улыбкой продолжил расспросы. — А сколько тебе лет? Я думаю, что не больше пяти?

Лицо Чу Ваньнина потемнело. К счастью для Сюэ Мэна, он смотрел на дорогу и не видел выражения на его лице, иначе юноша определенно был бы напуган до смерти.

— Нет, молодой господин ошибся… В этом году мне шесть.

Сюэ Мэн воодушевился еще больше:

— Тогда ты удивительно талантлив, хотя и хуже, чем я. Немного правильного руководства, и ты определенно вырастешь выдающимся мастером. Давай сделаем так: откажись от обучения у старейшины Сюаньцзи, зови меня старший брат[2], и я попрошу моего Учителя взять тебя в ученики. Идет?

[2] Шигэ — старший ученик; старший брат по обучению у одного наставника.

Чу Ваньнину пришлось приложить немало усилий, чтобы не закатить глаза:

— Как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

— Старший брат, — Сюэ Мэн рассмеялся, наклонился и щелкнул Чу Ваньнина по лбу. — Эта привилегия не для каждого.

— … — выражение лица Чу Ваньнина стало… сложным...

— В чем дело? Ты онемел от счастья?

Чу Ваньнин: — ...

По дороге они весело и непринужденно болтали, по крайней мере, Сюэ Мэн думал именно так, когда голос позади них положил конец разговору, который мог привести к безвременной кончине Сюэ Мэна.

— Ну и ну! Мэнмэн, что ты здесь делаешь?

На всем Пике Сышэн кто бы еще имел наглость назвать Сюэ Мэна Мэнмэн? Кто это мог быть?! Сюэ Мэн еще не повернул голову, а его рот уже начал извергать брань:

— Проклятая дворняжка! Сукин сын, назови меня так еще раз, веришь или нет, я вырву твой собачий язык!

Конечно же, Мо Жань стоял позади них в ясном лунном свете и улыбался. Он хотел еще пошутить над Сюэ Мэном, но вдруг заметил очень красивого ребенка рядом с ним. На несколько секунд Мо Жань остолбенел:

— Это кто…

Сюэ Мэн загородил Чу Ваньнина своим телом и сердито посмотрел на Мо Жаня:

— Твое какое дело?

— Ну же, не прячься, иди сюда.

Мо Жань обошел вокруг и, отведя руку Сюэ Мэна, притянул Чу Ваньнина к себе. Присев на корточки, он внимательно осмотрел его и пробормотал:

— Глаза этого ребенка кажутся такими знакомыми...

Чу Ваньнин внутренне напрягся.

— Такое чувство, что мы уже встречались...

Чу Ваньнин никогда не был хорош в притворстве. Если его истинная личность будет раскрыта, как в будущем он сможет сохранить свой авторитет? Старейшина Юйхэн подсознательно сделал шаг назад и повернулся, чтобы сбежать.

— Нет, не уходи! — Мо Жань, недобро усмехнувшись, протянул руку и щелкнул Чу Ваньнина по носу. Затем вкрадчиво спросил: — Давай, маленький брат, скажи старшему, как тебя зовут?

Чу Ваньнин автоматически потер переносицу, которая подверглась такому бесцеремонному обращению. Он был ужасно смущен и продолжал неловко пятиться.

Мо Жань подумал, что ребенок испугался. Он рассмеялся и ласково позвал:

— Что ты прячешься, будь послушным мальчиком и скажи братцу, как твоя фамилия? Сюэ?

Сюэ Мэн был шокирован: — Что?!

Мо Жань указал на Сюэ Мэна и спросил с улыбкой:

— Это твой отец? Скажи правду, и этот добросердечный братец купит тебе конфет.

— Ты ненормальный! Мо Вэйюй! — Сюэ Мэн взорвался. Он принял боевую стойку, лицо его заполыхало румянцем, а все перья взъерошились. — Ч-ч-ч-чтооооо?! Черт возьми, о чем ты думаешь?! Ты… ты… ты... больной! Грязный! Вонючий! Бесстыжий извращенец!

Чу Ваньнин, наблюдая всю эту сцену, в сердце своем почувствовал облегчение:

— Моя фамилия Ся. Я ученик старейшины Сюаньцзи — Ся Сыни.

— Ты напугаешь меня до смерти? — Мо Жань не был глуп и сразу понял двойное значение имени. Его глаза заискрились от смеха. — Ха-ха, как интересно.

— ...

— Ты чокнутый! — Сюэ Мэн сердито оттолкнул Мо Жаня. — Он мой новый друг. Это не имеет к тебе никакого отношения. Мы собираемся поужинать. Пропусти уже!

— О! — Мо Жань дал им пройти, но затем, ухмыляясь, пошел следом.

Сюэ Мэн зарычал на него:

— Что тебе еще надо?

— Я тоже хочу перекусить, — с самым невинным видом заявил Мо Жань. — Что-то не так?

Сюэ Мэн: — …!

Город Учан[3].

[3] 无常 wúcháng учан — изменчивый, непостоянный; злой дух — вестник смерти.

Этот маленький городок когда-то был наводнен всевозможными призраками и духами, но благодаря основанию Пика Сышэн он постепенно восстановил свой прежний вид и теперь его можно было даже назвать оживленным местом.

Было уже достаточно поздно, чтобы ночной рынок открылся. Они прошли мимо многочисленных придорожных торговых лотков и выбрали заведение, где готовили суп гудон. Все трое дружно сели за низкий деревянный стол на открытом воздухе.

Медный котел для приготовления гудона постоянно поддерживался в кипящем состоянии маленькой угольной печкой. Сам бульон традиционно был очень острым. В процессе еды в него бросались самые разные закуски, расставленные на столе. Когда что-то погружалось в кипящий бульон, можно было услышать хрюкающий звук «гу-дон», за что это блюдо и получило свое имя.

Суп-гудон[4] считался одним из самых знаменитых блюд провинции Сычуань, но Чу Ваньнин никогда не пробовал его. От острой пищи он сразу начинал задыхаться и кашлять, поэтому мог позволить себе только прозрачный бульон без перца.

[4] 古董羹 суп гудон — «горячий горшок» (хого) или китайское фондю: одно из самых популярных блюд национальной китайской кухни.

Сюэ Мэн родился в провинции Сычуань, и Мо Жань вырос в Сянтани — оба они привыкли к острой пище и, естественно, даже не сомневались, что Ся Сыни также одобрит их выбор главного блюда на ужин.

Когда они сели, Сюэ Мэн взял на себя инициативу сделать заказ. Назвав большое количество самых разных блюд и закусок, он добавил:

— И добавьте в гудон двойную порцию перца и перцового масла.

Чу Ваньнин вдруг потянул его за рукав и тихо сказал:

— Хочу горшок юаньян[5]...

[5] 鸳鸯锅 yuānyangguō юаньянго — букв. горшок «утка-мандаринка»: котелок для гудона, имеющий две секции: для острого и не острого бульона. Такой котелок довольно часто сделан в стилистике Инь-Ян (сочетание противоположностей: женское и мужское; зло и добро; вода и огонь; черное и белое), отсюда и достаточно романтичное название: пара мандаринок по-китайски «юаньян» («юань» — самец, а «ян» — самка мандаринки) символизирует пару на всю жизнь и является символом верности.

— Что? — Сюэ Мэн решил, что ослышался.

Выражение лица Чу Ваньнина стало мрачным:

— Хочу котелок юаньян: половина острая, половина без перца.

Сюэ Мэн удивился:

— Ты не здешний?

— Да.

— А... — Сюэ Мэн понимающе кивнул, но в его глазах было удивление, когда он взглянул на Чу Ваньнина. — Оставить свой дом в столь молодом возрасте — это действительно так... а, ладно, забудь… — он вздохнул и повернулся к официанту. — Хорошо, если хочешь юаньян — будет котелок юаньян.

Но Чу Ваньнину в голосе Сюэ Мэна послышалось с трудом сдерживаемое недовольство.

Достаточно скоро Чу Ваньнин понял, что ему не показалось. Пока они ожидали свой заказ, Сюэ Мэн ворчал, не переставая:

— Братишка, если ты собираешься жить на землях Сычуани, нужно учиться есть острую пищу. Если ты не ешь острое, как ты будешь ладить с другими людьми? В сычуаньском диалекте вообще отсутствует фраза: «я не ем острое». Кстати, откуда ты?

Чу Ваньнин ответил:

— Линьань.

— О... — Сюэ Мэн подумал, что не был знаком с землями к югу от реки Янцзы. Он прикусил палочки для еды и спросил уклончиво:

— В вашем городе вы тоже едите кроличьи головы?

Прежде чем Чу Ваньнин успел ответить, Мо Жань сказал с улыбкой:

— Конечно нет.

Сюэ Мэн стрельнул взглядом в его сторону. Чу Ваньнин тоже посмотрел на него.

Мо Жань положил ногу на деревянную скамью, поставил локоть на колено и ловко крутил палочки для еды. Увидев их реакцию, он усмехнулся и наклонил голову:

— Что за взгляды? Они действительно их не едят.

Сюэ Мэн повернул голову, чтобы спросить Чу Ваньнина:

— Правда не едите?

— Да.

Сюэ Мэн снова уставился на Мо Жаня:

— Откуда знаешь? Ты был в Линьане?

— Нет, пока нет, — Мо Жань скорчил смешную рожицу. — Но Ся Сыни и наш Учитель — земляки. Разве ты не знаешь, что Учитель не ест кроличьи головы? Когда он выбирает блюда в зале Мэнпо, берет либо тофу с луком, либо сладкий корень лотоса с османтусом. Не веришь, так сам посмотри в следующий раз.

Чу Ваньнин: — ...

— Ах, кажется, я никогда раньше не обращал на это внимания. С тех пор, как я в последний раз видел завтрак Учителя, я боюсь заглядывать в его тарелку. Это было просто ужасно, — Сюэ Мэн потер подбородок, и на его лице отразилось отвращение. — Вкусы Учителя действительно за пределами моего понимания. Нет, ты видел? Он в самом деле ест соленый соевый творог.

Чу Ваньнин: — ...

Проговорив это, Сюэ Мэн повернулся к нему и сказал с нажимом:

— Ты не должен поступать как старейшина Юйхэн. Иначе никто не захочет есть с тобой. Помни, что голова кролика и острые продукты являются обязательными, а когда ешь тофу на завтрак, никогда не поливай его соленым соевым соусом.

— Не забудь про нори и сушеные креветки, — добавил Мо Жань.

— Да, нори и сушеные креветки тоже, — это был редкий случай, когда Сюэ Мэн и Мо Жань были едины во мнении. — Это абсолютно неприемлемо!

Чу Ваньнин посмотрел на пару идиотов и бесстрастно сказал:

— Хм...

Блюда подали очень быстро: свежие и хрустящие побеги бамбука, ярко-зеленые овощи, нежный снежно-белый тофу, сочное рыбное филе, красиво разложенные на фарфоровом блюде, похожие на крылья цикады, тонко нарезанные ломтики баранины, прожаренное до хрустящей корочки мясо, посыпанное тмином и перцем, а также горшочек свежеприготовленного соевого молока.

Еда объединяет людей, особенно такая, как ароматный суп гудон, пара тарелок баранины и несколько чашек соевого молока. Даже нескрываемая враждебность между Сюэ Мэном и Мо Жанем в этой расслабляющей атмосфере несколько ослабла.

Сюэ Мэн запустил палочки для еды в бульон:

— Эй-эй, где мозг, который я положил сюда?

— Твой мозг прикреплен к твоей шее, — рассмеялся Мо Жань.

— Я говорю о свиных мозгах!

Мо Жань прикусил свою палочку и ехидно ухмыльнулся:

— Так и я говорю о свиных мозгах.

— Смеешь оскорблять меня, сукин сын!

— О! Твой мозг уже закипел! Ешь скорее!

Сюэ Мэн попался прямо в его ловушку и закричал:

— Убери свою собачью лапу! Даже не думай украсть его! Это мой мозг!

Чу Ваньнин сидел на своем маленьком табурете и, неторопливо потягивая сладкое соевое молоко, наблюдал за этими препирающимися детьми. Он не спешил: все, что варилось в неостром бульоне, точно было его.

Он допил соевое молоко и несколько раз облизнул губы. Мо Жань увидел это и с улыбкой спросил:

— Маленькому учителю[6] нравится?

[6] Мо Жань назвал Чу Ваньнина 小师弟 xioshīdì сяошиди: сяо 小 — младший, сяоши 小师 — младший наставник, а шиди 师弟 — младший ученик. Но в употребленной форме 小师弟 xioshīdì сяошиди звучит как «маленький учитель».

Чу Ваньнин переварил тот факт, что ему только что дали прозвище «маленький учитель», и внутренне просчитал шансы избавиться от него. Как ни крути, но они были практически равны нулю, поэтому он мог только сухо ответить:

— Ммм, это неплохо.

Мо Жань повернулся к официанту:

— Уважаемый, принеси еще один горшочек соевого молока для моего братишки.

Чу Ваньнин с довольным видом взялся за второй горшочек соевого молока.

Он родился сладкоежкой. Когда-то из-за его любви к пирожным у него начались проблемы с зубами и старейшине Таньлану пришлось приложить немало усилий, чтобы восстановить его зубы. С тех пор Чу Ваньнин контролировал себя и воздерживался от избытка сладостей.

Возвращение в детство имело неожиданное преимущество, позволяя ему пробовать любые десерты.

Мо Жань смотрел, как он ест, подперев щеку рукой:

— У тебя вкусы такие же, как у Учителя.

Чу Ваньнин слегка поперхнулся, но сумел сохранить спокойное выражение лица:

— Старший брат говорит о старейшине Юйхэне?

— Да, — Мо Жань кивнул с улыбкой и пододвинул к Чу Ваньнину корзинку с паровыми булочками. — Попробуй это. Думаю, тебе они тоже понравятся.

Чу Ваньнин взял завернутую в лист бамбука булочку на пару и откусил маленький кусочек. Теплый пар хлынул из булочки, внутри оказалась мягкая и сладкая начинка из бобовой пасты.

— Нравится?

Чу Ваньнин откусил еще кусочек и кивнул:

— Вкусно.

Мо Жань улыбнулся:

— Тогда скушай еще.

Все трое болтали за едой. Чу Ваньнин внезапно вспомнил о предыдущей теме и, закончив свою четвертую булочку, спросил Сюэ Мэна с притворной беспечностью:

— Кстати, молодой господин, вы упомянули ранее, что у каждого старейшины есть прозвище. Если моего Учителя называют Мусорным Князем, то какое прозвище у старейшины Юйхэна?

Глава 54 - Этот достопочтенный пытается отвоевать десерт

— Учитель? — Сюэ Мэн мгновенно стал серьезным. — У него нет прозвища. Никто не смеет шутить над ним на Пике Сышэн.

— Чушь собачья, просто люди знают, что ты любишь Учителя, и не говорят тебе правды, — Мо Жань закатил глаза и, наклонившись к Чу Ваньнину, прошептал: — Не слушай его. На Пике Сышэн самое большое количество прозвищ — у старейшины Юйхэна.

— О? Правда? — Чу Ваньнин слегка приподнял брови, демонстрируя живейший интерес.

— И какие, например?

— Если вежливо, то Белый Дух[1].

[1] Дух, забирающий людей в царство мертвых.

— Почему его так прозвали?

— Потому что он всегда одет в белую одежду.

— А еще?

— Китайская капуста.

— А так почему?

— Потому что он всегда одет в белую одежду.

— А еще?

— Паровая булочка.

— Но почему?

— Потому что он всегда одет в белую одежду.

— А еще?

— Маленькая вдова.

— ...?!

— А знаешь почему? — Мо Жань не замечал убийственный огонь, вспыхнувший в глазах Чу Ваньнина. — Потому что он всегда одет в белую одежду…

— …

Хотя старейшина Юйхэн чувствовал, что его терпение на пределе, но все же не мог остановиться:

— А еще как?

Мо Жань посмотрел на лицо Сюэ Мэна и прошептал:

— Ох, боюсь, что мой двоюродный брат сейчас опрокинет котел с горячим супом мне на голову.

Сюэ Мэн ударил по столу кулаком и процедил сквозь стиснутые зубы:

— Вздор! Кто позволил им так называть Учителя?! Какая капуста, какая булочка, какая еще вдова?! Им всем жить надоело?!

— Ах… — Мо Жань притворно тяжело вздохнул. — Тебе это не нравится? Но слышал бы ты, как некоторые ученицы называют нашего наставника... Слащаво до тошноты.

Глаза Сюэ Мэна округлились еще больше:

— Что они говорят?

— Что еще могут сказать эти безголовые девицы? Все эти напыщенные бредни: Цветок Груши в свете убывающей луны, Белый Снег солнечной весной, Линьаньский Терновник, Прекрасный Цветущий Лотос. Боже мой, какая ересь!

Чу Ваньнин: — …

Сюэ Мэн: — …

— Это еще нормально. Старейшине Таньлану из-за его гнилого характера и посредственной внешности о таких прозвищах только мечтать.

Из двадцати старейшин старейшина Таньлан имел худшие отношения с Чу Ваньнином, поэтому он не удержался от вопроса:

— А какие прозвища у него?

— Зимний Разносол, Зеленая Горчица. Слишком мрачный тип, — сказал Мо Жань и, оценив реакцию на свои слова, плотоядно ухмыльнулся: — Мэнмэн, не смотри на меня так, у тебя тоже есть прозвище.

Сюэ Мэн словно проглотил сырое яйцо:

— Что? У меня тоже?

— Да, — Мо Жань рассмеялся.

Сюэ Мэн постарался придать лицу безразличное выражение. Прочистив горло, он спросил:

— Как они меня называют?

— Пин-Пин[2].

[2] 屏 píng пин - защита, ширма, щит.

— Что это означает?

— Что, неужели так сложно понять? — плечи Мо Жаня тряслись от с трудом сдерживаемого смеха. Наконец он не выдержал, хлопнул в ладоши и выдохнул:

— Павлин распустил свой хвост[3], ха-ха-ха…

[3] 开屏 kāipíng распустить хвост кайпин — распустить хвост.

Сюэ Мэн вскочил и заорал:

— Мо Жань! Я убью тебя!

Когда три человека всласть напились и наелись, пришло время возвращаться на Пик Сышэн. Недалеко от жилых помещений для учеников старейшины Сюаньцзи Чу Ваньнин распрощался со своими глупыми учениками. Сюэ Мэн попросил его о встрече в бамбуковом лесу для продолжения тренировок. Чу Ваньнин не знал, когда вернет свой первоначальный облик, поэтому не осмелился назначить встречу, однако согласился в будущем продолжить общение, если у него будет свободное время, чтобы прийти.

Когда ученики отошли достаточно далеко, он запрыгнул на карниз ближайшего дома и по крышам вернулся в Павильон Алого Лотоса.

На следующее утро Чу Ваньнин проснулся и, увидев, что он все еще ребенок, затосковал.

Он стоял на скамейке и полдня смотрел на отражение человека в медном зеркале, даже не задумываясь о том, что хорошо бы уже и расчесать волосы. Из-за всей этой истории у него совсем опустились руки. Поэтому во второй половине дня он пошел разыскивать Сюэ Чжэнъюна.

— Что? Ты виделся с Мо Жанем и Сюэ Мэном вчера?

— Да, и сказал им, что я ученик Сюаньцзи, а они мне поверили, — ответил Чу Ваньнин. — Если Сюэ Мэн спросит, поддержите мою легенду. Кстати, я медитировал в течение десяти дней, но никаких улучшений нет. Если это не работает, мне все равно придется идти к старейшине Таньлану.

— Юйхэн, сегодня ты не такой тонкокожий, уже не боишься быть униженным?

Чу Ваньнин попытался заморозить его взглядом, но сейчас с этим выражением он был похож на маленького капризного малыша. Ребенок из него получился настолько прелестный и милый, что Сюэ Чжэнъюн не мог не растрогаться. Он протянул руку и коснулся макушки Чу.

Чу Ваньнин внезапно сказал:

— Глава, пока мое тело не восстанавливается, прикажите пошить мне новую одежду. Какого угодно цвета, только не белую.

Сюэ Чжэнъюн был ошеломлен этим заявлением:

— Тебе больше не нравятся твои легкие доспехи?

— Иногда надо что-то менять, — бросил Чу Ваньнин и с мрачным лицом пошел прочь.

Несмотря на то, что старейшине Таньлану не нравился Чу Ваньнин, он должен был сдерживаться в присутствии хозяина Пика Сышэн, однако все его мысли легко читались в полных насмешки глазах.

Чу Ваньнин бесстрастно посмотрел на старейшину Таньлана.

Стоило их взглядам встретиться, как между ними как будто искры посыпались и засверкали фейерверки.

Чу Ваньнин：— …

— Госпожа Ван поставила правильный диагноз, — после того, как старейшина Таньлан послушал пульс и выпустил его запястье, Чу Ваньнин сразу же отдернул руку и опустил рукав.

— Так почему же за десять дней я до сих пор не восстановился?

Таньлан сказал:

— Количество восстанавливающего древесного эликсира невелико, но эффект его слишком силен. Боюсь, вам потребуется много времени, чтобы прийти в себя.

Чу Ваньнин спросил:

— Сколько времени это займет?

Таньлан ответил:

— Я не уверен, но думаю, около десяти лет.

Чу Ваньнин взглянул ему в лицо, и хотя старейшина Таньлан все еще пытался скрыть свое ликование, глаза его буквально сияли от переполняющего его злорадного веселья:

— Да, вам, скорее всего, потребуется десять лет, чтобы восстановить первоначальный вид.

Чу Ваньнин мгновение просто ошарашенно смотрел на него:

— Вы меня обманываете?

— Как я посмел бы? Вы же наш старейшина Юйхэн, — сказал со смехом старейшина Таньлан. — Не думал, что с вами может случиться что-то подобное, но не все так плохо. Просто ваше тело стало меньше, ваша психика также стала более детской, но не такие уж это большие изменения. Духовная сила все еще при вас. К чему так беспокоиться?

Лицо Чу Ваньнина стало пепельно-серым, и несколько секунд он не мог выдавить ни слова.

Старейшина Таньлан продолжил:

— Но это не значит, что вы все время будете выглядеть как ребенок. Этот древесный сок перемешался с вашей кровью и духовной силой, поэтому многое зависит от ее циркуляции. Если вы не будете практиковаться в заклинаниях в течение трех или пяти месяцев, то сможете вернуться в свое первоначальное состояние.

— Этот метод сработает! — глаза Сюэ Чжэнъюна засияли, как будто он увидел свет в конце тоннеля.

Таньлан снова улыбнулся и продолжил:

— Почему глава так спешит? Я еще не закончил. После того, как старейшина Юйхэн восстановит свой первоначальное облик, он все равно не сможет интенсивно практиковаться. Как только его духовная сила будет истощена, действие эликсира проявится вновь и он снова станет ребенком.

— Слишком много? Это сколько? — воскликнул Сюэ Чжэнъюн.

— Сок дерева уже распространился по всему его телу. Думаю, что не более двух раз в день.

Голос Чу Ваньнина был холодным и твердым, как железо:

— Граница мира мертвых часто нарушается злыми духами, для ковки духовной брони также нужна магия. Используя духовные силы два раза в день, я буду все равно что бесполезный калека.

— Тогда я ничего не могу поделать, — Таньлан притворно тяжело вздохнул. — В конце концов, если человеческий мир потеряет хозяина ночного неба Бессмертного Бэйдоу, сможет ли завтра солнце подняться над горизонтом?

Рядом с ним встревоженный Сюэ Чжэнъюн возразил:

— Не говори глупостей, Таньлан. Во всем мире совершенствующихся твои медицинские навыки — одни из лучших. Ты должен придумать какой-то способ. Хотя Юйхэн не потерял свою магическую силу, он все еще ребенок: его тело и моторика, конечно, не так хороши, как раньше. Кроме того, тот факт, что он был ранен на озере Цзиньчэн, уже известен другим духовным школам. Кто знает, какие злонамеренные мысли у них могут появиться. Десять лет — это слишком долго. Еще раз подумай, может быть, все же есть еще какое-то средство…

Старейшина Таньлан насмешливо перебил его:

— Глава, наш Бессмертный Бэйдоу подвергся воздействию древнейшего духовного эликсира, а не какого-нибудь обычного яда. Как вы думаете, какой способ лечения я могу придумать за минуту?

Сюэ Чжэнъюн: — …

— Я собираюсь заняться алхимией, — Таньлан всем видом показал, что разговор закончен. — Пожалуйста, вы оба, оставьте меня.

— Старейшина Таньлан! — глава хотел сказать что-то еще, но Чу Ваньнин уже повернулся к двери и спокойно произнес:

— Глава, пойдемте.

Уже на пороге они услышали голос старейшины Таньлана:

— Чу Ваньнин, откроете ли вы свой ум и будете ли скромны, если я соглашусь помочь вам? Хотя я никогда не видел такой ситуации раньше, уверен, что смогу найти способ справиться с этим. Не хотите подумать об этом на досуге?

Чу Ваньнин оглянулся:

— Насколько я должен быть скромным?

Таньлан откинулся на спинку кушетки и вынул из держателя для игл тонкую серебряную иголку для акупунктуры. Услышав слова Чу Ваньнина, он чуть приподнял голову, в его взгляде была нескрываемая ирония:

— Когда другие безнадежно больны, они падают мне в ноги и кланяются, умоляя помочь. Поскольку мы коллеги, поклоны можно и пропустить. Если встанете на колени и скажете пару приятных слов, я помогу вам.

Чу Ваньнин молчал и холодно смотрел на него. Через некоторое время он сказал:

— Зимний Разносол, вижу, вы еще не проснулись.

Он с досадой взмахнул рукавами и вышел, оставив впавшего в оцепенение Таньлана полдня раздумывать над смыслом «зимнего разносола».

Время текло медленно. Старейшина Юйхэн объявил, что он уединился для медитации, на самом деле застряв в теле ребенка. Об этом печальном факте было известно только Сюэ Чжэнъюну, госпоже Ван и старейшине Таньлану. Немного позже, чтобы не разрушить легенду Ся Сыни, в тайну был посвящен и старейшина Сюаньцзи, который был совершенно ошеломлен этим чудесным превращением.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Павильон Алого Лотоса закрыл свои двери. Это не могло не беспокоить Сюэ Мэна.

— Учитель закрылся более семидесяти дней назад, почему он до сих пор не выходит?

— Возможно, ему нужно очистить свое духовное ядро, — ответил Ши Мэй. Отпив из своей чайной чашки недавно собранную линьшаньскую росу, он поднял глаза на затянутое серыми облаками небо. — Скоро пойдет снег и придут холода... неизвестно выйдет ли Учитель к Новому году.

Мо Жань лениво просматривал инструкцию по владению мечом:

— Кажется, он не может выйти, поэтому использовал цветок яблони несколько дней назад, чтобы передать нам наставления. Не значит ли это, что его затворничество затянется надолго? Думаю, все это довольно загадочно.

Это был праздный день на Пике Сышэн. Ученикам не нужно было практиковаться, поэтому трио Мо Жань, Сюэ Мэн и Ши Мэй собрались вместе в маленьком павильоне внутреннего двора, чтобы приготовить чай и вино. Бамбуковые занавеси были наполовину свернуты, а тяжелые завесы — раздвинуты так, чтобы водяной пар свободно выходил наружу.

В последнее время они часто собирались вместе, но обычно компанию им составлял младший брат Ся Сыни — один из учеников старейшины Сюаньцзи.

После знакомства в бамбуковой роще Сюэ Мэн часто звал его на свои тренировки. Незаметно вошло в привычку, что Ся Сыни практически все свободное время проводил с ними и стал уже неразлучен с этой троицей. Изначально самый старший из них, Юйхэн теперь был самым младшим среди своих учеников.

В данный момент Чу Ваньнин, он же Ся Сыни, сидел за столом и в присущей ему манере ел пирожные: аккуратно, но быстро.

Сюэ Мэн случайно взглянул на него. Ошеломленный взгляд вернулся к почти пустой тарелке, потом опять к ребенку:

— Ого, маленький брат, от кого ты унаследовал такой аппетит?

Чу Ваньнин основательно пережевывал османтусовый цветочный торт[4]. Выпечка была слишком вкусной, чтобы он тратил время на болтовню с Сюэ Мэном, ведь в это время кто-то мог взять последнее пирожное, на которое у него тоже были планы. Руки Мо Жаня и Чу Ваньнина одновременно потянулись к этому песочному печенью в виде лотоса[5]. Их взгляды столкнулись, и молния сверкнула между ними.

[4] 花糕 huāgāo хуагао «цветочное печенье» — пирожное к празднику хризантем 9-го числа 9-го лунного месяца.

[5] 荷花酥 héhuā sū хэхуа су — песочное печенье в виде цветка лотоса.

Чу Ваньнин: — Отдай.

Мо Жань: — Нет.

— Отпусти.

— Ты съел восемь пирожных, это — мое.

— Ты можешь взять все что угодно, но хрустящий лотос — мой!

Мо Жань долго смотрел на малыша и решил прибегнуть к убийственному аргументу:

— Братишка, если будешь так объедаться сладостями, то у тебя точно сгниют все зубы.

— Что тут такого, — Чу Ваньнин был очень спокоен. — Мне шесть лет. И мне совсем не стыдно.

Мо Жань：— …

Внезапно Сюэ Мэн хлопнул Мо Жаня по руке:

— А тебе не стыдно, Мо Вэйюй, в таком преклонном возрасте отбирать еду у младших братьев?

Не обращая внимания на стон Мо Жаня, Чу Ваньнин быстро схватил хрустящий лотос и с самым безразличным выражением лица откусил кусочек своим маленьким ртом.

— Братец!..

Чу Ваньнин предпочел проигнорировать его и посвятить себя десерту.

Все четверо прекрасно проводили время, но вдруг резкий свист пронзил небесный купол и эхом отозвался на Пике Сышэн. Лицо Чу Ваньнина помрачнело: «Сигнальный свисток?».

Сюэ Мэн отодвинул половину занавески и выглянул в окно. Ученики, проходящие мимо павильона, тоже остановились, переглядываясь между собой и прислушиваясь.

Услышав сигнальный свисток, все должны были собраться на площади у Зала Даньсинь. Этот свисток звучал только в случае возникновения чрезвычайной ситуации. До того, как Чу Ваньнин присоединился к Пику Сышэн, он звучал довольно часто, так как граница призрачного мира и мира людей постоянно нарушалась. Но с тех пор, как он пришел в сюда, этого звука уже давно не слышали.

Ши Мэй положил свитки, встал и подошел к Сюэ Мэну:

— Как странно, что там могло случиться?

— Не знаю. Давай пойдем и посмотрим.

Мо Жань молчал. Он вытер губы и опустил ресницы, прикрывая вспыхнувшие тревогой глаза. Ему было хорошо известно, что означает этот свист. Но это произошло в несколько иное время, чем он помнил. Он не ожидал, что все случится так скоро…

Все вместе они пришли на место сбора. Вскоре на огромной площади собрались все старейшины и ученики школы.

После того, как все пришли, Сюэ Чжэнъюн вышел из Зала Даньсинь на отделанный яшмой балкон, от которого вниз вела огромная лестница из серо-голубого камня. За ним вышли шесть прекрасных женщин, которые выглядели изящно, но вели себя подчеркнуто отстраненно. Они стояли лицом к ветру, и, несмотря на холодную погоду, на них были только тонкие шифоновые платья. Первое, что бросалось в глаза — это их красные юбки, похожие на невесомые облака, сверкающие алым пламенем глаза, развевающиеся ленты и огненные отметины между бровями.

Сюэ Мэн был потрясен. Не только он, но и почти все присутствующие изменились в лице, стоило им увидеть этих женщин.

Сюэ Мэн надолго потерял голос. А когда он к нему вернулся, то выдохнул:

— Это же Полуптицы, Божественные Посланники... Они прибыли из Бессмертного Царства Чжуцюэ[6]?

[6] Чжу-Цюэ — красная птица, божественный покровитель юга; южный сектор неба, включающий 7 созвездий.

Автору есть, что сказать:

Маленькая трагикомедия: как сделать тебя счастливым…

[От переводчика: «Или почему у старейшины Юйхэна так мало учеников...»]

Ученик А — новичок на Пике Сышэн, — решил, что хочет просить Чу Ваньнина принять его в ученики.

Но он слышал, что старейшина очень строг, поэтому сначала решил обратиться за советом к трем старшим братьям.

Ученик А: — Старший брат Сюэ Мэн! Я ученик А! Что я могу сделать для старейшины Юйхэна, чтобы он был счастлив?

Сюэ Мэн: — Прежде всего, ты должен дисциплинировать себя. Будь усердным и прилежным утром и вечером. Ты должен противостоять ветру и дождю, в любой ситуации сохранять твердость ума и принципов. Наконец, ты должен быть готов терпеть лишения. Если учитель бьет тебя по левой щеке, не забудь подставить ему правую. Учитель хочет отпилить твою левую ногу — не забудь протянуть ему правую.

Ученик А в отчании обратился за помощью к добросердечному старшему ученику Ши Минцзину.

Ши Мэй: — Как сделать Учителя счастливым? Все очень просто. Помни, что он любит пить вино из грушевых цветов, есть белую рыбу, уху с клецками из речного окуня, имеет пристрастие к клейкому рисовому вину — может выпить не менее 10 чаш, а в холодную погоду заваривай для него чай из шиповника. Если хочешь приправить его мясо, то добавь зиру, но ни в коем случае не клади острый перец...

Ученик А: — …

Все его надежды были возложены на последнего спасителя.

Ученик А: — Брат Мо Жань, то, что они говорят, — это очень долгий и сложный путь. Я настолько глуп, что не могу все это запомнить…

Мо Жань: — О, все в порядке. Мой метод очень прост.

Ученик А: — Что это за метод?

Мо Жань: — Спи с ним.

Ученик А: — …

Мо Жань: — Спи с ним минимум дважды за ночь; если он не дает тебе спать, переспи с ним десять раз; если и этого мало...

Ученик А: — Боюсь, если пересплю с ним даже раз, уже утром он бросит меня в клетку для свиней и утопит в пруду.

Мо Жань: — Кто сказал, что он встанет с постели на следующее утро? Почему, по-твоему, я говорю, что спать с ним два раза недостаточно и даже десяти иногда не хватает?

Ученик А: — Как… как… часто нужно это делать?

Мо Жань: — Каждую ночь.

Ученик А, матерясь себе под нос, убегает искать другого учителя.

Занавес.

Глава 55 - Этот достопочтенный чувствует беспокойство

Хотя Царство Чжуцюэ и называлось Царством Бессмертных, населяли его отнюдь не бессмертные божества, а племя, появившееся в результате смешения многих кровей.

Из всех обитателей человеческого мира эти существа были наиболее похожи на настоящих небожителей. За их манеру носить накидки из перьев они были известны как племя юйминь[1].

[1] 羽民 yǔmín юйминь — пернатый/ птичий народ.

Безраздельно владея Персиковым Источником[2], пернатый народ поколениями жил недалеко от горы Цзюхуа[3] и почти не участвовал в судьбе Мира Людей. В их жилах текла кровь богов, но сами кровь и плоть принадлежали все же этому миру. Поэтому, когда наступали смутные времена, в самый критический момент они приходили на помощь людям, используя свои невероятные духовные силы для восстановления равновесия.

[2] 桃源 Táoyuán Таоюань — Персиковый Источник: райская обитель, «рай на земле» (из поэмы Тао Юаньмина 陶渊明).

[3] 九華山 Jiǔhuàshān Гора Цзюхуашань — одна из четырех священных гор китайских буддистов.

В прошлой жизни, когда Мо Жань завоевывал весь мир, перевернув небо и землю, племя юйминь пришло, чтобы остановить его. Однако даже их духовная сила не смогла сравниться с мощью Императора, в совершенстве овладевшего запрещенными техниками. В итоге весь пернатый народ был уничтожен Мо Вэйюем, огонь поглотил эту райскую обитель и Тасянь-Цзюнь втоптал в землю их вонючую божественную кровь и ободранные перья.

Это было безумное, сумасшедшее воспоминание. Даже сейчас, воскресив в памяти те дни, Мо Жань почувствовал, как его пробил холодный пот. Странная мысль посетила Мо Вэйюя: может, в прошлом он был одержим жестоким и беспощадным злым духом?

Однако сейчас у него точно не хватило бы сил бороться с юйминь. По правде сказать, из-за силы своей крови пернатая раса значительно превосходила большинство практикующих бессмертие. На Пике Сышэн было всего несколько старейшин, которые могли бы сегодня сразиться с ними на равных.

Сюэ Мэн случайно увидел лицо Мо Жаня и с тревогой спросил:

— Что с тобой? Почему ты так побледнел?

— Ничего, — ресницы Мо Жаня затрепетали, когда он попытался вернуть утраченное душевное равновесие. — Просто я запыхался, когда бежал сюда.

Приход племени юйминь ознаменовал начало страшной трагедии в его прошлой жизни. Сердце Мо Жаня застряло у него в горле. Он думал, что это случится еще очень не скоро, так почему же течение событий в этой жизни так ускорилось?

Зависшее над Пиком Сышэн зимнее заходящее солнце окунуло мир в мертвенно-белое сияние.

Под этим умирающим светом Мо Жань инстинктивно схватил руку Ши Мэя.

— Что случилось?

Мо Жань ничего не ответил, только покачал головой.

Голос Сюэ Чжэнъюна раздался в нужное время. То, что он говорил, не слишком отличалось от его речи в предыдущей жизни:

— Сегодня важное событие собрало всех вас перед Залом Даньсинь. Спустя более чем восемьдесят лет бессмертный народ юйминь снова пришел в наш мир. Как и в прошлом, из-за неминуемой опасности для всего живого Посланник Небес покинул Персиковый Источник и пришел в земли смертных, чтобы помочь братьям в минуту опасности.

Он остановился и посмотрел на толпу учеников внизу.

— Как вам всем известно, барьер между нашим и призрачным миром был установлен первым богом Фуси. Но за миллионы лет граница истончилась и раз в несколько десятилетий нарушается злыми духами. Несмотря на помощь всех вас, в последние годы сила барьера призрачного царства становится только слабее.

Сюэ Мэн фыркнул и тихо сказал:

— Папа действительно говорит чепуху. Очевидно, что Учитель практически в одиночку каждый раз восстанавливает барьер.

— Несмотря на помощь всех вас, трещины в барьере между нашим миром и Царством Призраков становятся все больше и больше. В конечном итоге в барьере появится большая брешь, как это случилось несколько десятилетий назад. В тот момент, когда граница между призрачным и человеческим мирами будет нарушена, все неупокоенные духи придут сюда и бесчисленные призраки вторгнутся в наш мир. Тогда простые люди будут обречены на неизмеримые страдания. Чтобы избежать этой трагедии, Посланник Небес выберет во всех духовных школах Мира Совершенствующихся лучших кандидатов с подходящим природным потенциалом и заберет их в Персиковый Источник, чтобы они практиковали свои таланты в изоляции.

Как только эти слова были сказаны, толпа зашумела.

Юйминь хотели выбрать кого-то, чтобы ввести в Персиковый Источник для обучения и практики?!

По толпе изумленных учеников прокатилась волна возбуждения. Независимо от их врожденного таланта, все они в той или иной степени имели свои скрытые надежды.

Мо Жань был единственным, кто не был счастлив. В уголках его глаз спряталась тревога. Обычно он хорошо маскировал свои истинные чувства, так что никто не мог сказать, что на самом деле у него в мыслях. Однако в этот момент он не мог скрыть беспокойство в своем сердце.

Это был вопрос жизни и смерти для Ши Мэя. В прошлой жизни именно Ши Минцзин был избран народом юйминь для духовной практики в Персиковом Источнике. Вскоре после его возвращения произошло глобальное разрушение барьера между миром живых и мертвых. В тот день толпы нежити из ада прорвались в мир людей.

Во время этого бедствия Ши Мэй и Чу Ваньнин сражались бок о бок. Они стояли рядом и вместе чинили самую большую брешь в барьере между мирами. Тем не менее, духовная сила Ши Мэя все еще не могла сравниться с духовной мощью Чу Ваньнина. Им почти удалось восстановить барьер, но почувствовав слабое место в обороне, бесчисленные злые духи в едином отчаянном порыве устремились к Ши Мэю. Десятки тысяч озлобленных духов стали единым зловещим мечом, который пронзил небеса и ударил по самому уязвимому месту барьера. Ши Минцзин использовал все свои внутренние резервы, чтобы сохранить целостность границы.

Демонические сущности прожгли его сердце, души умерших пронзили его душу.

Чу Ваньнин тогда даже не поднял руку, чтобы защитить его. Когда Ши Мэй упал с вершины Столба Дракона[4], он просто использовал всю свою духовную силу, чтобы в одиночку запечатать дыру в барьере.

[4] Столбы Дракона имеют большое значение в буддизме, по одной из легенд данный столб не дает вырваться на волю заключенному под ним духу Дракона, по другой легенде — Столб Дракона является опорой Тюрьмы для Монстров, падет столб — разрушится Тюрьма, и монстры вырвутся на свободу.

В тот день шел сильный снег. Ши Мэй падал с высокой платформы, как маленькая снежинка среди тысяч снежных кристаллов.

В этой безбрежной белой пелене, закрывшей небо, никому не было дела до того, что какой-то шестиугольный ледяной кристалл растает и исчезнет. Из поколения в поколение в мире людей никого, кроме близких родственников, не заботила смерть простого человека.

Среди белого снега и черного дыма Мо Жань держал на руках умирающего, на коленях умоляя Чу Ваньнина хотя бы попытаться спасти Ши Мэя.

Однако Учитель в конце концов отвернулся от них и бросился навстречу снежной буре, чтобы завершить свое праведное дело ради всех живых существ этого мира. В тот момент их связь как учителя и учеников была уничтожена.

Так нелепо.

Нелепой и смешной была сама мысль о том, что Чу Ваньнин может кого-то любить, о ком-то заботиться и в ком-то нуждаться.

Этот Чу Ваньнин любил слушать музыку дождя, любоваться лотосами, восхищался стихами Ду Фу[5] но, когда дело доходило до битвы, он внушал окружающим священный трепет и страх.

[5] 杜甫 dù fǔ — Ду Фу (712-770; китайский поэт эпохи Тан).

Этот Чу Ваньнин заботился о весенней траве, горевал о том, что жизнь осенней цикады слишком коротка, но там, где черный дым застилал небо и умирали люди, его сердце становилось бесчувственным и черствым.

Этот Чу Ваньнин постоянно учил их, что истинно праведный человек должен помнить, что сначала все живые существа, а последний ты сам.

Только вот Мо Жаню, блять, плевать на всех этих живых существ!

Что ему до этих людей, которых он не знает и не узнает никогда? Живы они или умерли, какое ему дело?

Что с того, что для Чу Ваньнина дождь — это шепот потерянной души, мечтающей вернуться в разрушенный временем дом, а травы и деревья омыты мутными слезами одинокого бродяги, если этот человек совершенно не чувствует, что на сердце у Мо Жаня. Для Мо Вэйюя дождь — просто вода с неба, трава — просто растительность из земли, а жизнь — это слово, написанное на бумаге. И кого это ебет?

Поэтому он считал Чу Ваньнина презренным лицемером, полным ложной праведности и морали. Как можно прикидываться, что тебя заботит судьба всего мира, если в твоем малодушном сердце не нашлось места даже для собственного ученика?

Позже он пытался заставить Чу Ваньнина ответить ему:

«Тебе было грустно? Ты хотя бы расстроился? Ты говорил, что жизнь всех живых существ важнее твоей собственной. Ты сам все еще жив, а он — нет. Зачем ты говорил Ши Мэю все эти лживые слова? Чтобы он потом умер из-за них? Ты убил его, лицемер, лжец!

У тебя все еще есть сердце?

Когда Ши Мэй упал со Столба Дракона, он звал тебя. Он звал своего учителя. Ты слышал его мольбу? Ты слышал его?! Тогда почему ты его не спас? Почему ты не спас его?!

Чу Ваньнин, твое сердце сделано из камня!

Ты никогда не…

Ты никогда не заботился о нас.

Тебе наплевать на нас! Наплевать!»

Но все это случилось потом.

Чу Ваньнин стал некоронованным королем, которого уважали и боготворили в Мире Совершенствующихся. Никого не интересовали погибшие. Кости Ши Мэя были каменной ступенькой, на которую наступил победитель… В истории этот камень не стоил и упоминания...

Чу Ваньнин променял посредственного ученика на так называемый мир во всем мире. Моря вновь стали зеркальными, реки — прозрачными, равновесие в мире было восстановлено. Какая разница, какой ценой? Никто не посмел бы осудить его.

Только Мо Жань видел корону на его голове, ослепительно сверкающую белизной костей мертвых, из которых была она создана. Смерть Ши Мэя сделала Чу Ваньнина великим и навсегда изменила Мо Жаня.

Ненависть поглотила его душу.

— Приветствую, юный даос.

— Приветс…

Внезапно нежная рука коснулась его лба. Еще не до конца освободившись из тисков темных воспоминаний, Мо Жань потрясенно распахнул глаза.

Перед ним было прекрасное и безмятежное лицо, похожее на белый лотос и нежные облака. Он не заметил, в какой момент Небесный Посланница нашла его, но теперь она стояла напротив и улыбалась ему.

— Перед тобой такая прекрасная возможность! Почему этот юный даос так глубоко в своих мыслях?

— Ах, сестра-небожительница, я прошу прощения, — он не хотел, чтобы кто-то из пернатого народа лез ему в голову, поэтому беззаботно рассмеялся и продолжил: — Мне просто нравится витать в облаках. Когда вы пришли, в моем сердце поселилась надежда, что именно я буду избран и смогу увидеть, как выглядит сказочное царство вечно цветущих персиковых деревьев. Невольно я слишком замечтался.

Оказалось, что пока Мо Жань предавался воспоминаниям, пернатый народ уже спустился вниз, чтобы отобрать нужных людей. Он так задумался, что даже не заметил внезапной тишины вокруг.

Когда Небесный Посланник открыла рот снова, она сказала то, чего Мо Жань уж точно никак не ожидал:

— Я вижу, что твоя духовная энергия чиста, а твое развитие и талант очень редки. Если вы желаете войти в Райскую Обитель, тогда следуйте за мной.

Мо Жань был ошарашен. Потом шокирован и смущен.

Отправиться к Персиковому Источнику.

В прошлой жизни были выбраны только Ши Мэй и Чу Ваньнин. Почему в этот раз опять все пошло так…

Он был поражен и не мог найти слов. Быть выбранным птичьим народом считалось большой удачей. Окружающие его люди не были удивлены, многие смотрели на него с завистью.

После первого удивления его сердце забилось быстрее, глаза вспыхнули дикой радостью, которую никто не увидел.

В этой жизни действительно кое-что изменилось.

Хотя он не знал, как изменится от этого их судьба и были ли эти изменения благословением или проклятием, по крайней мере, он мог отправиться к Персиковому Источнику. Пока Мо Жань практикует магию под руководством юйминь, неподъемная ноша ответственности за восстановление барьера не падет на Ши Мэя.

Может быть, он и был неотесанным грубияном, прожившим две жизни, может, не мог понять, почему все живые существа имеют первостепенное значение, а все остальное вторично. Ши Минцзин относился к нему лучше всех на свете, поэтому кроме него и его жизни для Мо Жаня ничего не имело значения. Даже этот кожаный мешок, к которому красной нитью была пришита часть его души. Пока Ши Мэй жив, у него нет других желаний.

Когда все собрались в Зале Даньсинь, Мо Жань обнаружил, что на этот раз состав Избранных полностью отличается от того, каким он был в его предыдущей жизни.

Ши Мэй все еще был среди кандидатов. Так как Чу Ваньнин совершенствовался за закрытыми дверями, его не оказалось среди избранных. Вместо него был выбран самый юный ученик старейшины Сюаньцзи — Ся Сыни.

Что по-настоящему удивило Мо Жаня, так это то, что Сюэ Мэн также был приглашен в Райскую обитель. Бессмертный Посол буквально сказала Сюэ следующее:

— Кажется, ваше тело заключает в себе отголосок Души Небесного Меча, что, без сомнения, вызывает интерес.

Слабый звон донесся с колокольни. Глубокий и звучный, он был слышен в каждом уголке Пика Сышэн. Небесный Посланник, после общения с Сюэ Чжэнъюном, огласила решение:

— На Пике Сышэн для высокой миссии были избраны четверо бессмертных: Сюэ Цзымин, Мо Вэйюй, Ши Минцзин и Ся Сыни.

Юйминь подняла руку, позволив птице с яркими перьями сесть на кончик ее пальца, и продолжила ясным голосом:

— Были одобрены четыре человека. Их духовный потенциал высок, их природа истинна, они добродетельны и чисты сердцем. Посланник закончила доклад, — договорив, она выпустила птицу, которая, запомнив ее слова, взмахнула сильными крыльями и вскоре исчезла в бескрайнем небе.

Изучение бессмертных техник птичьего народа на территории Персикового Источника считалось даже более редкой удачей, чем получение божественного оружия. К тому же, поскольку данное обучение было направлено на то, чтобы в будущем противостоять масштабному разрушению барьера на границе с призрачным миром, это было священным долгом любого совершенствующегося, поэтому никто не посмел бы отказаться от этой чести.

Время совершенствования было разным: обучение могло продлиться несколько месяцев или пять лет, заранее сказать было нельзя.

Юйминь были достаточно лояльны. Зная, что приближается конец года, они согласились остаться в человеческом мире вплоть до Новогодней ночи и забрать людей к цветущему Персиковому Источнику уже после празднования.

Когда Мо Жань представил, что совсем скоро он будет практиковаться в Райской Обители вместе с Ши Мэем, его сердце запело от счастья. Но эта радость длилась недолго и вскоре медленно угасла. Сначала Мо Жань не понимал причины, но однажды он проходил мимо южного подножия Пика Сышэн, и его взгляд упал на Павильон Алого Лотоса, который все еще был закрыт.

Мо Жань пошел медленнее, а потом и совсем остановился. Его взгляд устремился в направлении бескрайних гор.

Чу Ваньнин ушел в глубокую медитацию несколько месяцев назад.

В этой жизни ненависть, которую он испытывал к этому человеку, казалось, исчезла... Хотя Мо Жань раз за разом воскрешал в памяти выражение лица Учителя, когда тот бросил его и умирающего Ши Мэя, но иногда было так трудно не испытывать сочувствие и вину.

Ся Сыни шел вместе с ним. Он заметил, что выражение лица Мо Жаня, когда тот посмотрел в сторону Южного Пика, почти неуловимо изменилось. Сердце Чу Ваньнина дрогнуло, и он спросил:

— Что-то случилось?

— Маленький Учитель, как ты думаешь, он выйдет до нашего отъезда?

— Он?

— Ох! — Мо Жань опешил. Оглянувшись, юноша слабо улыбнулся Чу Ваньнину. За те счастливые дни, что они провели вместе, эти двое стали очень близки. Мо Жань искренне считал, что Маленький Учитель весьма сообразителен, и успел полюбить этого ребенка.

— Я говорю о моем учителе, старейшине Юйхэне.

— А, вот оно что… — отозвался Чу Ваньнин.

Мо Жань вздохнул и пробормотал:

— Учитель никогда не был в закрытой медитации так долго. Может быть, он слишком сильно пострадал на озере Цзиньчэн?

Первый раз за долгое время Мо Жань заговорил об Учителе по собственной инициативе.

Чу Ваньнин знал, что это невозможно, но все же он не мог не спросить:

— Ты... немного… скучаешь по нему?

Глава 56 - Этот достопочтенный лепит пельмени

Этот вопрос застал Мо Жаня врасплох.

Скучаю ли я по нему?

Несмотря на глубокую обиду, нанесенную ему в прошлой жизни, в этой ему, по факту, нечего было предъявить Чу Ваньнину. Наоборот, учитель неоднократно защищал его в опасных ситуациях и страдал от множества ран, полученных по его вине.

Мо Жаню потребовалось некоторое время, чтобы медленно произнести:

— Хм… Он был ранен несколько раз и всегда из-за меня… — Чу Ваньнин внешне спокойно выслушал его слова, но внутри чувствовал как по сердцу растекается тепло. Он хотел сказать что-то хорошее Мо Жаню, но в этот момент тот произнес вторую часть предложения. — Эта его забота — слишком тяжелая ноша для меня. Я только надеюсь, что могу помочь ему быстрее поправиться. Не хочу быть слишком обязанным.

Теплое чувство в сердце Чу мгновенно умерло, застыло и превратилось в лед.

Чу Ваньнин на мгновение одеревенел, а потом его накрыло осознанием, насколько же он невыносимо смешон.

Мо Жань уже давно дал понять, что они не более чем учитель и ученик. Кто виноват, если хватило капли надежды, чтобы он потерял голову, кого теперь винить, что, вновь столкнувшись с правдой, он упал на дно огненной пропасти и сгорел дотла?

Чу Ваньнин натянуто улыбнулся. Должно быть, это была очень уродливая улыбка, от которой у любого человека мороз пошел бы по коже.

— Не думай слишком много об этом. Поскольку ты его ученик, то точно ничего не должен ему. Если он делал что-то, это было его собственное желание.

Мо Жань удивленно посмотрел на него:

— В таком юном возрасте ты разговариваешь как взрослый, да еще с таким каменным лицом, — сказав это, он с улыбкой потрепал Чу Ваньнина по голове.

Чу Ваньнин пассивно позволял ему гладить свои волосы. Сначала ему даже удалось выдавить улыбку, но затем его глаза медленно, но верно стали наполняться слезами. Он посмотрел на сияющее молодое лицо перед собой и тихо сказал:

— Мо Жань, я больше не хочу играть с тобой. Отпусти.

Мо Вэйюй всегда был слишком толстокожим. Он даже не заметил странное выражение на лице ребенка. Более того, он привык поддразнивать Ся Сыни, поэтому, скорчив рожицу, пощипал гладкие и нежные щечки, приподнимая уголки подрагивающих губ в подобии улыбки.

— Бу, почему Маленький Учитель снова злится?

Чу Ваньнин посмотрел на отражение маленького мальчика в его глазах. Улыбка, которую он увидел, была такой кривой, что сам он выглядел жалким и смешным уродцем.

— Отпусти.

Но Мо Жань, не замечая ничего, продолжал дразнить его в своей обычной манере:

— Хорошо, хорошо, не сердись больше. Просто в будущем не говори, как умудренный жизнью старец, хорошо? Давай мириться. Ну же, назови меня уважаемым старшим братом и…

— Ты! Отпусти…

— Милый малыш, просто назови меня старшим братом, и я куплю тебе османтусовый цветочный торт.

Чу Ваньнин закрыл глаза, его ресницы задрожали, а голос, наконец, стал низким и осипшим:

— Мо Жань, я не шучу. Я правда больше не хочу играть с тобой. Отпусти мою руку, прямо сейчас отпусти, ладно? — его тонкие брови были нахмурены. Он закрыл глаза, чтобы подавить подступающие слезы, но горло сдавили рыдания. — Мо Жань, мне больно…

Слишком больно! Это ничего, если человек, который захватил твое сердце, чувства к которому ты надежно спрятал в глубине души, не любит тебя. Пусть ты никогда не сможешь получить этого человека, ты все еще можешь защищать его и хранить его образ в своей памяти.

Но вся мягкость этого человека предназначена для других, а ему остаются только шипы в сердце. Все, что он может — прикрывать сердце рукой, ведь при каждом движении этого человека он будет истекать кровью. День за днем, старые раны не успевают зажить, а новые появляются снова и снова.

Поэтому Чу Ваньнин знал: даже если он не будет искать встреч, пока этот человек в его сердце, он будет чувствовать боль. И неизвестно, как долго сможет терпеть эту боль, непонятно, в какой момент сломается.

Мо Жань, наконец, почувствовал, что что-то не так и испуганно отпустил его, затем слегка дотронулся до слегка покрасневшего лица. Отдернув руку, он теперь неловко переминался с ноги на ногу, не зная, что делать. Чу Ваньнин вдруг почувствовал, как это хорошо, когда ты всего лишь маленький ребенок.

Ведь ты все еще можешь показать свою слабость и закричать: «мне больно!».

И после этого кто-то может даже с беспокойством взглянуть на тебя.

О таком взрослый Чу Ваньнин не смел даже мечтать.

В мгновение ока наступил Новый год[1]. Это было самое оживленное и в то же время самое безмятежное время на Пике Сышэн. Ученики мастерили персиковые талисманы[2] и убирали снег. Хозяйка Пика Сышэн, госпожа Ван, была занята с утра до вечера, готовясь к большому празднеству в конце года. Все старейшины также использовали свои способности, чтобы внести свой вклад в праздничную атмосферу. Например, старейшина Таньлан превратил родниковую воду в бассейне в вино. Старейшина Сюаньцзи выпустил более трех тысяч прирученных им огненных крыс, чтобы они разгоняли холод, согревая комнаты и учебные помещения. Старейшина Луцунь наложил заклинания на снеговиков, и теперь они бегали по всей горе, выкрикивая скрипучими голосами: «С Новым годом!»

[1] Традиционный китайский Новый год приурочен к зимнему новолунию по завершении полного лунного цикла, что соответствует одному из дней между 21 января и 21 февраля; китайский Новый год часто неофициально называют «лунным новым годом», его точная дата определяется на основе лунных фаз.

[2] 桃符 таофу táofú «персиковый талисман» — традиционно дощечки из персикового дерева с изображением или именами добрых духов, висящие на дверях и отгоняющие нечистую силу; позднее, парные полосы красной бумаги по бокам дверей дома с новогодними пожеланиями.

Никто не ожидал, что старейшина Юйхэн тоже сделает что-то для праздника. На самом деле, он все еще пребывал в закрытой медитации и не появлялся перед людьми в течение долгого времени.

Сюэ Мэн стоял у окна, и, подняв голову, наблюдал за парящими в небе лепестками ранних хайтан, которые внезапно принес порыв ветра. Он пробормотал:

— Завтра мы отправляемся в путь. Кажется, у нас так и не будет возможности увидеть его до ухода… Интересно, что Учитель делает в данный момент?

— Конечно, он совершенствуется… — Мо Жань укусил яблоко и добавил как бы невзначай. — Все старейшины сегодня вечером будут демонстрировать свои праздничные номера. Жаль, если Учителя не будет с нами. Интересно, а что бы показал он?

Сказав это, Мо Жань улыбнулся ему одному известной шутке и пробормотал:

— Наверное, это была бы сценка: «как взорваться от злости»?

Сюэ Мэн возмущенно уставился на него.

— Я бы точно не отказался увидеть сценку «как прикончить Мо Жаня».

В канун Нового года Сюэ Мэн зло пошутил? И Мо Жань даже не рассердился. Вдруг что-то вспомнив, он спросил:

— Ах да, ты видел сегодня Маленького Учителя?

— Имеешь в виду Ся Сыни? — переспросил Сюэ Мэн. — Я его не видел. В конце концов, он ученик старейшины Сюаньцзи. Вряд ли его учителя волновало, когда он проводил с нами каждый будний день, но если Ся Сыни будет болтаться с нами весь Новый год, старейшина Сюаньцзи может и разозлиться.

Мо Жань засмеялся и сказал:

— И то правда.

Заходящее солнце освещало Павильон Алого Лотоса.

Чу Ваньнин внимательно смотрел на таблетку, зажатую между пальцев. Сюэ Чжэнъюн сидел напротив него. Чу Ваньнин не угостил его чаем, поэтому он сам налил себе чашечку и бесцеремонно съел хрустящее сдобное печенье из рисовой муки[3].

[3] 酥糕 sūgāo сугао — сдобное печенье из рисовой муки с маслом.

Чу Ваньнин поднял глаза от таблетки и осуждающе посмотрел на главу, жующего его пирожное. Сюэ Чжэнъюн сделал вид, что не понял смысла взгляда, и сказал:

— Юйхэн, да не смотри ты так на таблетку. Язык Таньлана, конечно, ядовит, но в сердце своем этот парень не так уж и плох. Как он может причинить тебе вред?

— Уважаемый глава, как вы могли меня так неправильно понять? Я просто подумал, старейшина Таньлан разработал это удивительное лекарство, которое позволит мне на один день вернуть себе прежний облик, но почему он не сделал несколько таких таблеток? При необходимости я бы просто мог принимать их.

— О, кто сказал, что это просто? — ответил Сюэ Чжэнъюн. — Чтобы приготовить такую таблетку, требуются очень редкие травы. Он уже израсходовал большую часть из тех, что у него были. Так что это только временное решение.

— Понимаю… — Чу Ваньнин на миг задумался. — Так вот в чем дело. Тогда большое спасибо ему.

— Ха-ха.. — Сюэ Чжэнъюн махнул рукой. — Вы двое на самом деле очень похожи. Ядовитые языки у обоих, но ваши сердца не такие уж злые.

Чу Ваньнин ничего не ответил, просто налил себе чашку чая и проглотил таблетку, которая могла вернуть его в прежнее состояние.

Сюэ Чжэнъюн собирался взять с тарелки цветочный бисквит, но Чу Ваньнин перехватил его руку.

— Но почему? — недовольно спросил глава.

— Он мой.

Сюэ Чжэнъюн: — …

Когда наступила ночь, ученики Пика Сышэн начали прибывать один за другим в Зал Мэнпо. Каждый из старейшин сидел вместе со своими учениками за одним столом, и вместе с ними лепил пельмени. Повсюду сновали снеговики и пылающие крысы, доставляющие к столам баночки с солью, истолченный острый красный перец, тарелки с луком и другие мелочи.

За каждым столом было очень оживленно, все смеялись и веселились. Только за столом старейшины Юйхэна ученики остались без своего наставника.

Сюэ Мэн оглядел зал и вздохнул:

— Я скучаю по Учителю.

Ши Мэй мягко отозвался:

— Но ведь несколько дней назад Учитель прислал письмо, в котором просил нас хорошенько отпраздновать Новый год и усердно практиковаться в Персиковом Источнике. Как только он сможет выйти из затворничества, то сразу присоединится к нам.

— Ты все верно говоришь, но когда же он выйдет?

Сюэ печально вздохнул, его взгляд вяло скользнул по залу. Внезапно он замер на мгновение, прежде чем встрепенулся и расширившимися, как у кошки, глазами уставился на вход в Зал Мэнпо.

Кровь сошла с его лица, а потом с удвоенной силой прилила к щекам, глаза вспыхнули восторгом. Он был так взволнован, что не мог внятно говорить:

— Это же… это же… это же…

Мо Жань в это время наблюдал за смешными фокусами, которые исполнял редкий магический зверь, вызванный старейшиной Сюаньцзи. Решив, что Сюэ Мэн так сильно впечатлен зверушкой, он не удержался от смеха:

— Да что с тобой? Посмотри на себя! Стонешь, будто богиня спустилась с небес. Что ты там увидел такое уд...

Он повернул голову, небрежно мазнул взглядом по входу в Зал и так и не смог договорить слово «удивительное»...

В распахнутые двери из снежной мглы на свет шагнул Чу Ваньнин. На нем были снежно-белые одежды, сверху задрапированные ярко-красной мантией. Чтобы стряхнуть снег, он изящно наклонил зонтик из промасленной бумаги, открывая взору окружающих пару блестящих красивых глаз. Когда Мо Жань поймал мимолетный взгляд этих глаз, его ладони вспотели, сердце забилось быстрее, и даже дыхание невольно замедлилось.

В Зале Мэнпо мгновенно воцарилась тишина. И в обычные дни ученики не осмеливались громко разговаривать в присутствии Чу Ваньнина. А теперь, после долгого затворничества, он внезапно появился в канун Нового года. На зимнем морозе его красивое лицо стало еще более бледным и красивым, его иссиня-черные брови были сурово сведены.

Мо Жань поднялся с места и пробормотал:

— Учитель…

Сюэ Мэн с грохотом вскочил на ноги и, подпрыгивая как маленький котенок при виде мамы-кошки, бросился к Чу Ваньнину с криком:

— Учитель! — и без стеснения бросился ему в объятия.

Одежда Чу Ваньнина промокла от снега, но глядя на выражение лица Сюэ Мэна, казалось, что он не чувствует холода и обнимает цветок персика. Он излучал тепло, как огонь в камине, и продолжал кричать:

— Учитель, вы, наконец, вышли! Я думал, что не увижу вас до отъезда, но вы, правда, болеете за нас душой, Учитель…

Ши Мэй тоже подошел и, поклонившись, сказал, не скрывая радости на лице:

— Почтительно приветствую учителя. С возвращением.

Чу Ваньнин погладил Сюэ Мэна по голове, затем кивнул Ши Мэю:

— Ваш учитель немного опоздал. Пойдемте, вместе будем бодрствовать в эту новогоднюю ночь.

Он сел рядом с Сюэ Мэном, напротив Мо Жаня.

После первоначального возбуждения люди в зале вернулись к своим делам, а за столом воцарилась неловкая тишина.

На столе были разложены различные ингредиенты, такие как мука, мясо, яйца и даже совершенно новая медная монета.

Мо Жань был лучшим поваром среди них, поэтому решил взять на себя руководство процессом готовки.

— Отсутствие инициативы хуже наглости, — сказал он, улыбнувшись. — Кто знает, как раскатывать тесто?

Никто не ответил ему.

— Хорошо, я приготовлю тесто, — сказал Мо Жань. — Ши Мэй, ты делаешь очень вкусную начинку для пельменей. Так что начинка на тебе.

Ши Мэй замялся и, запинаясь, сказал:

— Это... разница все же будет.. Боюсь, я не смогу сделать ее достаточно хорошо.

Чу Ваньнин спокойно возразил:

— Ничего, мы все съедим, не стоит быть слишком строгим к себе.

Ши Мэй улыбнулся:

— Хорошо.

Мо Жань принялся за работу.

— Сюэ Мэн, ты можешь передать воду, закатать рукава или еще что-нибудь. Не надо мне слишком сильно помогать.

Сюэ Мэн : — …

— Что касается вас, Учитель… — Мо Жань рассмеялся. — Может быть, хотите выпить чаю?

Чу Ваньнин холодно ответил:

— Я буду лепить пельмени.

— А? — Мо Жань был потрясен. Он даже подумал, что оглох. — Что вы хотите делать?

— Я сказал, что буду лепить пельмени.

Мо Жань: — …

Честное слово, он предпочел бы оглохнуть.

Автору есть что сказать:

Прежде всего, что касается границ Верхнего и Нижнего Царства совершенствования. Границы Верхнего Царства находятся у подножия горного хребта Куньлунь в районе озера Тяньчи. Границы Нижнего Царства рядом с городом-призраком Фэнду (столица загробного мира, а также уезд в провинции Сычуань) в качестве ядра находятся на границе в районе Сычуань и Гуанчжоу. В Верхнем Царстве находятся девять бессмертных врат, которые полны духовности и пригодны для совершенствования, в то время как в Нижнем Царстве такими свойствами обладает только Пик Сышэн.

О практике совершенствования

Эта заметка не даст вам четкую границу стадии построения фундамента и формирования ядра. Начало пути совершенствования духовных сил относится к стадии заложения основ духовного фундамента. После пробуждения духовного ядра человек может постоянно улучшать свои духовные силы. В моем мире нет какой-то четкой иерархии среди совершенствующихся. Основная цель совершенствования — иметь мощные магические силы и уметь выделяться среди других практикующих бессмертие. Конечно, духовное развитие дает человеку множество дополнительных приятных бонусов. Достигшие больших высот на пути духовного развития могут жить очень долго, выглядеть как вечно-молодые бессмертные и становиться бессмертными духами после смерти. Однако немногие люди возносятся при жизни, т.к. жизнь, старость, болезнь, смерть и перевоплощение — это последовательные стадии развития истинного заклинателя.

Глава 57 - Этот достопочтенный снова слушает, как вы играете на гуцине 18+

Неожиданно для всех, хотя метод лепки пельменей Чу Ваньнина выглядел довольно неуклюже, готовые пельмени выглядели аппетитно. Один за другим круглые и красивые пельмени выкладывались длинными пальцами в аккуратные рядки на доске.

Трое учеников были ошеломлены.

— Учитель умеет лепить пельмени…

— Я ведь не сплю?

— На вид довольно хороши…

— Вау!

Их шепот, естественно, не мог ускользнуть от Чу Ваньнина. Он поджал губы, ресницы слегка дрогнули. Хотя его лицо оставалось бесстрастным, но кончики ушей слегка покраснели.

Сюэ Мэн не смог удержаться от вопроса:

— Учитель, вы впервые готовите пельмени?

— Хм…

— Но почему они вылеплены так хорошо?

— Это почти то же самое, что паять броню для доспехов. Всего лишь несколько сгибов в нужных местах. Что тут такого сложного?

Мо Жань посмотрел на него через деревянный стол. Невольно его мысли унесли его в прошлое.

В той жизни единственный раз, когда он видел, как Чу Ваньнин готовил, случился сразу после смерти Ши Мэя. В тот день Чу Ваньнин пошел на кухню и начал медленно заворачивать пельмешки-«ушки»[1], которые всегда особенно удавались Ши Мэю.

[1] 抄手 chāoshǒu чаошоу или 馄饨 húntun хуньтунь «сложить руками» — мелкие пельмени-клецки с мясным фаршем, которые варят и едят вместе с супом.

Однако прежде, чем Чу Ваньнин смог добавить их в кастрюлю, поднос был выбит из его рук потерявшим рассудок от ярости Мо Жанем.

Сейчас Мо Жань не мог вспомнить, как выглядели рассыпавшиеся по полу «ушки». Были ли плоскими или круглыми, красивыми или уродливыми?

Но он помнил выражение лица Чу Ваньнина в тот момент. Как он молча смотрел на него. Он выглядел сбитым с толку и, с этой мукой на щеках, был так непохож на себя, что это смотрелось даже нелепо и смешно…

В то время Мо Жань думал, что учитель рассердится и вспылит, но, в конце концов, Чу Ваньнин ничего не сказал. Он просто наклонился, и, низко опустив голову, один за другим собрал на поднос рассыпанные по полу пельмешки. А потом сам выбросил их все в мусорную корзину.

В тот момент почему он поступил именно так? Что чувствовал тогда?

Мо Жань не знал. Он никогда не думал об этом. Не хотел думать об этом. На самом деле, он боялся думать об этом.

Снеговик забрал поддон с приготовленными пельменями и отнес их для варки на кухню. По традиции Чу Ваньнин вложил в один из них медную монету на удачу. По поверью, человеку, которому попадется этот пельмень, очень повезет в следующем году.

Снеговик быстро принес сваренные пельмени назад. На деревянный поднос он также поставил пряный кисло-сладкий уксус.

Сюэ Мэн сказал:

— Учитель, ешьте первым.

Чу Ваньнин не отказался: взял пельмень и положил его в свою тарелку, однако есть не стал. Вместо этого он взял с блюда еще три пельменя и последовательно положил их в тарелки Сюэ Мэну, Мо Жаню и Ши Мэю.

— С Новым годом! — невозмутимо провозгласил он.

Ученики были ошеломлены на мгновение, а затем все заулыбались:

— Счастливого Нового года[2], Учитель!

[2] Из-за празднования Нового года в феврале это поздравление звучит дословно, как: «Счастливой Новой весны!»

Конечно, это было чистое совпадение, но в первом же пельмене Мо Жаня оказалась медная монета. Юноша зажмурился от боли, зубы чуть было не треснули, когда вонзились в металл.

Глядя на его болезненную гримасу, Ши Мэй рассмеялся:

— А-Жань, в новом году удача найдет тебя!

Сюэ Мэн сказал:

— Ну и дела, дерьмовая удача в этом году!

Глаза Мо Жань наполнились слезами, когда он простонал:

— Учитель, этот пельмень вы точно слепили для меня! Даже с закрытыми глазами вы бьете прямо в цель!

Чу Ваньнин ответил:

— Это же хорошо.

— У меня чувство, что я укусил подошву ботинка, — пожаловался Мо Жань.

Чу Ваньнин: — …

Мо Жань потер щеку и сделал глоток чая, переданного ему Ши Мэем. Стоило боли утихнуть, как он шутливо спросил:

— Ха-ха! Учитель, вы ведь запомнили в каком пельмене монета и специально дали его именно мне?

— Ты слишком высокого мнения о себе, — холодно отрезал Чу Ваньнин, затем опустил голову и начал есть.

Было ли это просто иллюзией, но в теплом свете свечей Мо Жаню показалось, что лицо Чу Ваньнина слегка покраснело.

После пельменей сразу же был подан роскошный ужин. Курица, утка, рыба и множество великолепных закусок заняли весь стол.

В Зале Мэнпо становилось все более оживленно. Сюэ Чжэнъюн и госпожа Ван сидели во главе основного стола. Они подали знак, и снеговики вручили всем по пухлому красному конверту.

Когда снеговик врезался в колено Чу Ваньнина, тот поднял удивленный взгляд на Сюэ Чжэнъюна:

— Что? Мне тоже?

Вскрыв красный пакет, он обнаружил внутри лист сусального золота, стоимость которого была довольно высока. Не находя слов, он поднял глаза и увидел, что Сюэ Чжэнъюн, этот самовлюбленный мужлан, смотрит на него с улыбкой. Глава поднял чарку с вином и показал, что эту чашу уважения он выпивает в его честь.

Так глупо.

Тем не менее, он чувствовал, что Сюэ Чжэнъюн по-настоящему... по-настоящему…

Чу Ваньнин некоторое время смотрел на него. В итоге, все же не удержался, и ответная улыбка коснулась уголка его губ. Он тоже поднял чашу с вином и выпил залпом.

Позже золотые листы были распределены между учениками. После того, как чаши были подняты трижды, атмосфера за столом, наконец, оживилась.

Главная причина оживления заключалась в том, что эти трое демонят, казалось, перестали бояться его. Что касается Чу Ваньнина, он был почти не восприимчив к алкоголю.

— Уважаемый наставник, позвольте мне продемонстрировать вам мои навыки хиромантии? — первым человеком, чей мозг отключился под влиянием алкоголя, был Сюэ Мэн.

Он схватил руку Чу Ваньнина и принялся внимательно вглядываться в линии на его ладони. Если бы Сюэ не выпил столько чаш вина, он никогда бы и в мыслях не посмел так беззастенчиво нарушить личные границы своего наставника.

— Линия жизни длинная, но прерывистая. Тело, кажется, не очень здорово, — забормотал Сюэ Мэн, — легко заболеваете.

— Очень точно, — засмеялся Мо Жань.

Чу Ваньнин пристально посмотрел на него.

— Безымянный палец длинный и тонкий. Учитель, вы умеете создавать вещи, которые могли бы сделать вас богатым… А эти три линии начинаются из одной точки. Линия сердца упирается в линию мудрости. Обычно, такие люди готовы жертвовать собой ради любви… — Сюэ Мэн некоторое время смотрел на руку Чу Ваньнина, а затем вскинул голову и спросил, — неужели это правда?

Лицо Чу Ваньнина позеленело. Он стиснул зубы и сказал:

— Сюэ Цзымин, по-моему, ты устал от жизни.

Однако пьяный Сюэ Мэн уже полностью утратил инстинкт самосохранения. Улыбаясь, он продолжил рассматривать ладонь Чу Ваньнина, бормоча себе под нос:

— А-а-а, на линии сердца под безымянным пальцем есть остров. Учитель, вы думаете, что понимаете сердца людей, но это не так... когда дело касается чувств, вы слепы…

Чу Ваньнин не мог больше сдерживаться и отдернул руку.

Мо Жань думал, что умрет от хохота и, схватившись за живот, теперь смеялся от души. Поймав убийственно холодный взгляд Чу Ваньнина, он попытался проглотить рвавшийся из него смех, но из-за этого его ребра заболели от напряжения.

Чу Ваньнин был возмущен:

— Над чем ты смеешься? Что тут смешного?

Стоило ему попытаться уйти, как Сюэ Мэн вцепился в него мертвой хваткой. Мо Жаню почему-то сразу стало не так смешно. Сюэ Мэн сонно потянул Чу Ваньнина вниз, доверчиво уткнулся лбом в его руку и обнял за талию.

— Учитель, — нежный голос подростка звучал немного игриво, — не уходите, выпьем еще.

Чу Ваньнин выглядел так, будто сейчас задохнется.

— Сюэ Цзымин! Ты! Хватит валять дурака! Отпусти меня!

В это время снеговик на сцене вдруг со скрипом спустился вниз. Оказалось, что танец с мечами старейшины Таньлана уже закончился. Согласно очередности, теперь настало время старейшине Юйхэну порадовать учеников своим мастерством.

В тот же миг внимание всего зала сосредоточилось на Чу Ваньнине. Когда все присутствующие в зале увидели, что пьяный Сюэ Мэн самым неуважительным образом посмел обнять старейшину Юйхэна за талию, многие были очень шокированы. Некоторые в замешательстве уставились на свои палочки для еды или поспешно отвели взгляд.

Чу Ваньнин: — …

Неловкая атмосфера воцарилась в зале. Сюэ Мэн мертвой хваткой вцепился в своего наставника, и старейшина Юйхэн не мог уйти, но и продолжать сидеть тоже не мог.

После долгого неловкого молчания, Мо Жань внезапно рассмеялся:

— Ох, нет! Сюэ Мэн, хватит дурачиться! Ты же такой взрослый парень, так почему ведешь себя как избалованный ребенок? — сказав это, он попытался отцепить пьяного юношу от Чу Ваньнина. — Вставай, хватит цепляться за Учителя!

У Сюэ Мэна изначально не было никаких дурных намерений. Если бы он вспомнил о таком поведении, когда протрезвел, то сам бы надавал себе пощечин. Однако сейчас, когда он был так сильно пьян, Мо Жаню пришлось приложить немало сил, чтобы оторвать его от Чу Ваньнина.

— Сядь. Скажи, сколько пальцев видишь?

Сюэ Мэн посмотрел на палец Мо Жаня, нахмурился и ответил:

— Три.

Мо Жань: — …

Ши Мэй не мог удержаться от смеха и тоже спросил:

— Кто я?

— Ты — Ши Мэй, — Сюэ Мэн возмущенно закатил глаза.

Мо Жань не мог оставить все так и продолжил дразнить Сюэ:

— Тогда кто же я?

Сюэ Мэн некоторое время пристально смотрел на него, прежде чем ответить:

— Ты — псина.

— Сюэ Цзымин, я еще разберусь с тобой! — вспылил Мо Жань.

Внезапно за соседним столом ученик, в котором после трех чарок проснулась храбрость, указал на Чу Ваньнина и громко спросил:

— Молодой мастер, посмотрите, а кто он?

Сюэ Мэн был так пьян, что даже не мог сидеть. Опасно накренившись над столом, он с трудом поднял глаза и, прищурившись, посмотрел на Чу Ваньнина.

Чу Ваньнин: — …

Сюэ Мэн: — …

После долгой паузы, когда все присутствующие решили, что Сюэ Мэн, вероятно, слишком пьян и отключился, он вдруг улыбнулся и протянул руку, пытаясь дотянуться до рукава Чу Ваньина.

— Братец[3]-небожитель...

[3] 哥哥 gēge гэгэ — старший брат; достаточно фамильярное обращение, которое трактуется в зависимости от ситуации: старший брат, братец, муженек, мой парень…

Эти слова прозвучали громко и отчетливо.

Все ученики: — …

— Пффф!

Неизвестно, кто засмеялся первым, но вскоре и все остальные также не могли сдержать смех. Хотя выражение лица Чу Ваньнина было неприглядным, но разве он мог винить собравшихся. Несмотря на его репутацию, в этот момент никто не боялся наказания. Как бы он не был несчастен, вряд ли Тяньвэнь могла наказать всех присутствующих за его испорченное настроение и потерянное лицо. Зал Мэнпо наполнился веселым гулом, ученики теперь, не сдерживаясь и не смущаясь, смеялись и громко перешептывались, пили вино и пробовали праздничные кушанья.

— Ха-ха, братец-небожитель.

— Старейшина Юйхэн такой красивый, он правда похож на божество.

— Я бы рассказала, о чем греховном мечтаю, когда вижу его, но боюсь выглядеть слишком вульгарной. Вот только не могу я об этом не думать...

Кто-то спросил:

— А о чем ты думаешь?

— О том, что скрыто под этими тремя слоями его белоснежных одежд…

— Тогда ты действительно довольно вульгарна.

Цвет лица Чу Ваньнина сменился с белого на синий, потом он почернел от злости, но в итоге ему удалось взять себя руки и сделать вид, что он спокоен и ничего не слышит.

В конце концов, он привык к отчуждению и благоговейному трепету при одном его появлении. Опьяняющая светом и весельем атмосфера праздника лишила его возможности встать и сбежать. Столкнувшись с такой ситуацией, старейшина Юйхэн совершенно не представлял, как реагировать, и вынужден был заставить себя успокоиться.

Однако малиновые уши выдавали его волнение и оживляли красивое лицо, застывшее в ледяной маске равнодушия.

Мо Жань заметил это и поджал губы. Он ничего не сказал, но в его сердце почему-то подняла голову досадная ревность.

Он знал, что Чу Ваньнин хорош собой, но, как и все остальные, понимал, что его красота подобна завораживающему ледяному блеску холодного оружия. Когда Учитель не улыбался, то выглядел холодным, как снег, потому никто не осмеливался приблизиться к нему.

В глупой и темной голове Мо Жаня Чу Ваньнин был как тарелка вкусно прожаренного мяса, которое имело великолепный вкус и упоительный аромат. Однако пока эта тарелка была спрятана в грязную и разбитую коробку, Мо Вэйюй был единственным человеком в мире, который захотел бы открыть ее и попробовать деликатес. Так что ему не нужно было беспокоиться, что кто-то обнаружит его лакомство и познает его незабываемый вкус.

Но сегодня вечером, при теплом свете свечей и под возбуждающим влиянием винных паров, так много глаз уставились на его коробку, которая до этого никого не интересовала.

Мо Жань вдруг занервничал. Он хотел зубами вцепиться в свою вожделенную коробочку и прогнать всех этих надоедливых мух, которые посмели возжелать отведать его лакомство.

В этот момент его накрыло осознание того, что в этой жизни этот прекрасный кусок мяса ему не принадлежит. Рядом с тем кристально чистым человеком, с которым он решил связать свою жизнь, Мо Вэйюй больше не имел права тратить время на то, чтобы прогонять волков, пускающих слюни на этот лакомый кусочек.

Мо Жань не ожидал, что Чу Ваньнин, как другие старейшины, серьезно подготовится к празднику. Однако он решил исполнить для них музыкальную композицию на гуцине. Глаза учеников наполнились восхищением и поклонением. Кто-то прошептал:

— Не могу поверить, что старейшина Юйхэн может играть на гуцине…

— Это так приятно на слух, что я готова на три месяца забыть вкус мяса[4].

[4] 不知肉味 bù zhī ròuwèi бу чжи жоувэй «не знать вкуса мяса» — увлечься чем-то, совсем позабыв о других делах.

Мо Жань молча сидел на месте. Сюэ Мэн уже заснул. Он лежал на столе и ровно посапывал. Мо Жань взял кувшин с вином из его рук и наполнил свою чашу до краев. Он слушал и пил, не в силах отвести взгляд от человека на сцене.

Тревога наполнила его сердце, с каждым аккордом становясь лишь сильнее.

В прошлой жизни Чу Ваньнин никогда не играл на гуцине в канун Нового года.

Очень немногим было позволено увидеть, как он играет на нем.

Когда-то, приблизительно в то же время года, Чу Ваньнин был помещен Мо Вэйюем под домашний арест. Наверное, тогда его сердце действительно было наполнено тоской, так что, увидев во дворе гуцинь, он сел на землю, закрыл глаза и погладил струны.

Звук, исходящий от инструмента, был долгим и глухим… Когда Мо Жань вернулся, он увидел сидящего перед гуцинем Чу Ваньнина... такого невыразимо спокойного, чистого и благородного…

Что он тогда сделал с ним?

Ах, да…

Он толкнул его на гуцинь и взял его тело прямо там, посреди двора. Под ярким светом полной луны Мо Жань безжалостно терзал безвольное тело этого гордого и холодного мужчины. В тот момент он заботился только о собственном удовольствии и комфорте. Его совершенно не волновало, что Чу Ваньнин страдал от его жестокости и мучился от холода. В разгар зимы Мо Вэйюй сорвал него одежду и снова надругался над ним прямо на ледяных каменных плитах двора. Не в силах выдержать эту пытку до конца, Чу Ваньнин тогда потерял сознание.

После этого потребовалось много месяцев, чтобы его тело и дух восстановились хотя бы частично.

И тогда Мо Жань холодно сказал ему:

— Чу Ваньнин, отныне тебе запрещено играть на гуцине перед кем-то, кроме меня. Ты ведь прекрасно знаешь, что, когда прикасаешься к нему, выглядишь...

Он поджал губы, не находя нужных слов, поэтому, в итоге, решил не продолжать.

Как именно?

Строгим, благородным, мягким и спокойным, но по какой-то причине в этот момент Чу Ваньнин выглядел настолько соблазнительно, что люди запросто могли потерять голову и лишиться контроля над своими желаниями.

Чу Ваньнин не сказал тогда ни слова, только сжал обескровленные мертвенно-белые губы, закрыл глаза, и его брови, как два меча, сошлись в почти болезненной гримасе.

Мо Жань поднял руку и, после секундного колебания, коснулся пальцем его лба, разглаживая морщинку между бровей. Движения Тасянь-Цзюня со стороны казались наполненными нежной заботой, но голос был холодным и бесстрастным:

— Если ты ослушаешься, этот достопочтенный прикует тебя цепями к кровати. После этого ты сможешь только лежать и послушно принимать ласки этого достопочтенного. Ты знаешь, Тасянь-Цзюнь всегда держит свое слово.

Что же Чу Ваньнин ответил ему тогда?

Мо Жань сделал еще один глоток вина, глядя на человека на сцене, он попытался найти ответ в давних воспоминаниях.

Кажется, он ничего не сказал.

Хотя нет… он точно помнил… Чу Ваньнин открыл глаза, и в его ледяном взгляде пылали эти три слова…

«Иди к черту!»

Но Мо Жань не мог вспомнить точно, произнес ли он их вслух.

Его жизнь была такой же длинной и запутанной, как и то время, что он провел с Чу Ваньнином. Многие воспоминания уже потеряли ясность и стерлись из памяти.

В конце концов, он мог только принять то, что диктовали ему его звериные инстинкты: Чу Ваньнин был его человеком, даже если Мо Вэйюй не любил его, он хотел сломать его и разорвать в клочья. И он скорее своими руками уничтожит плоть и кровь Чу Ваньнина, как хищный зверь выпотрошит его и обглодает кости, чем позволит кому-то другому прикоснуться к нему.

Мо Жань хотел, чтобы кровь Чу Ваньнина возбуждала его желание, пусть ее проклятие впитается в его кости и течет по его жилам горячим страстным потоком.

Разве этот человек не был всегда непорочным и высоконравственным?

Но что случилось потом? Разве это не он лежал, раздвинув ноги, под самым отвратительным злодеем в мире, позволяя самому жестокому тирану снова и снова пронзать его своим обжигающе-горячим смертельным оружием? Мо Вэйюй испачкал его чистоту, извалял в своей грязи изнутри и снаружи.

Разве можно гордо носить порванную в клочья одежду?

Мо Жань закрыл глаза, костяшки его пальцев побелели, сердце сжалось от страха.

Вспомнив прошлое, он больше не мог наслаждаться радостной атмосферой кануна Нового года или успокаивающей душу мелодией гуциня Чу Ваньнина.

Все, что осталось в его голове — это холодный наполненный безумием голос. Он вылетел из пыли памяти, как стервятник, и долго кружил в воздухе вокруг него.

«В аду слишком холодно без тебя, Чу Ваньнин. Ты должен быть погребен вместе со мной, иди ко мне!

Может, ты и божественный свет для других. Такие как Сюэ Мэн, Мэй Ханьсюэ и другие твои последователи ждут, чтобы ты снизошел до них и осветил их жизнь своей мудростью. Величайший образцовый наставник всех времен, мудрый Учитель Чу... — медово-сладкий голос был полон насмешки. Но этот смех звучал горько и обреченно, как будто душа говорившего раскололась пополам. Наполнившись яростью и злобой, этот голос стал подобен громовому раскату. — Но как же я?! Ты когда-нибудь освещал мой путь!? Когда-нибудь ты видел меня, согревал своим теплом? Почему от тебя мне достались лишь шрамы на теле, величайший мудрец Чу Ваньнин?!

Но я все равно хочу, чтобы ты был только моим, и твоя жизнь принадлежала только мне. Твой огонь — только мой, я заберу его с собой в царство мертвых. Твой свет может освещать только мои кости. Я хочу, чтобы ты сгнил вместе со мной в одной могиле. В жизни и смерти ты не сможешь сбежать от меня…»

Все вокруг затряслось от криков одобрения и аплодисментов.

Мо Жань резко открыл глаза. Холодный пот пропитал одежду.

Представление закончилось, и все ученики радостно хлопали в ладоши. Мо Жань сидел в гуще общего веселья, чувствуя, как перед глазами мелькают размытые образы, от которых кровь отлила от лица и тошнота подкатила к горлу. Он смотрел, как Чу Ваньнин медленно спускается по деревянным ступеням с гуцинем в руках.

В этот момент, впервые в жизни, он почувствовал сомнения. Ему вдруг показалось, что в прошлом он, определенно, сошел с ума.

На самом деле, Чу Ваньнин был не таким уж плохим человеком…

«Я снова здесь... Зачем?»

Крепкий алкоголь опалил горло.

«В конце концов, я могу быть в дурном настроении! В конце концов, я могу устать и оступиться! В конце концов, я мертвецки пьян!»

Автору есть, что сказать:

Маленький спектакль: «Актеры о психологии своих персонажей».

Мо Вэйюй: — Мне правда кажется, что в прошлой жизни я был сумасшедшим безумцем. Режиссер дал мне эту роль. Как я могу позволить себе из-за этого впасть в депрессию? Сценарий смутил меня, но я должен был следовать ему.

Сюэ Мэн: — Я думаю, что по моей роли мне нравятся только женщины, но сегодня режиссер заставил меня флиртовать с моим учителем. Этот сценарий смутил меня, но я должен был следовать ему.

Ши Мэй: — Я думаю, что А-Жань изменился. Режиссер ясно дал понять, что я ему нравлюсь, но он даже не смотрел на меня сегодня. Этот сценарий смутил меня, но я должен был следовать ему.

Чу Ваньнин: — Я не думаю, что хочу играть в постельных сценах. Больше драмы? Режиссер сказал мне?.. Да плевать мне, что он там говорит! Хватит тратить время на разговоры! Прямо сейчас я прикончу его и рассчитаюсь за все! Пусть узнает, что значит быть снизу и подчиняться, не имея выбора…

Глава 58 - Этот достопочтенный, кажется, немного запутался

Мо Жань умел пить и мог осушить много чарок вина, практически не пьянея.

Но в этот новогодний вечер ему было слишком не по себе. Стараясь выглядеть беззаботным, он так увлекся, что выпил все пять кувшинов «Белых Цветов Груши». В итоге его сознание сильно затуманилось.

Ши Мэй оттащил его в комнату и положил на кровать. Голова трещала, тошнота подкатывала к горлу. Мо Жань хотел позвать Ши Мэя.

Однако силу привычки трудно преодолеть.

В течение многих лет рядом с ним был вовсе не чистый лунный мотылек, а кровососущий москит.

Предательские губы произнесли:

— Чу Ваньнин…

В голове был хаос.

— Ваньнин... Я…

Ши Мэй на мгновение замер, затем повернул голову, чтобы посмотреть на Чу Ваньнина, который застыл в дверях. Учитель только что отнес Сюэ Мэна в спальню, сходил на кухню за миской отрезвляющего супа и как раз шел по коридору, когда случайно услышал горячий шепот Мо Жаня.

Конечно, он остановился в изумлении, но быстро убедил себя в том, что ослышался.

Можно понять, почему Мо Жань мог бы назвать своего Учителя Чу Ваньнином, но что за фамильярное Ваньнин…

Как назло, память подбросила воспоминания о том утре, когда в Павильоне Алого Лотоса он проснулся в объятиях Мо Жаня. Тогда все еще погруженный в сон юноша тоже совершенно четко произнес «Ваньнин», а потом коснулся его губ поцелуем, таким же легким, как прикосновение стрекозы к озерной глади.

Неужели Мо Жань все же оставил для него маленький уголок в своем сердце?

Он тут же отбросил эту мысль, прежде чем она успела прорасти в его сердце.

Чу Ваньнин всегда гордился своей решительностью и храбростью, но когда дело касалось чувств, он мгновенно становился неуверенным в себе трусом.

— Учитель… — голос Ши Мэя звучал нерешительно, он странно посмотрел на Чу Ваньнина, потом перевел взгляд на Мо Жаня. — Вы же…

— Хм?

— Эм… На самом деле, не важно. Так как Учитель пришел, чтобы позаботиться об А-Жане, я, пожалуй, покину вас.

— Подожди, — сказал Чу Ваньнин.

— У наставника есть еще какие-то распоряжения для меня?

— Завтра ты отправишься в Персиковый Источник?

— Э?

Выражение лица Чу Ваньнин не отражало никаких эмоций. Через некоторое время он сказал:

— Иди, отдохни. Когда вы трое окажетесь вне школы, то должны заботиться друг о друге и… — он помолчал немного, а потом добавил, — возвращайтесь скорее.

Когда Ши Мэй ушел, Чу Ваньнин подошел к кровати. Его лицо ничего не выражало, когда он, приподняв бесчувственного Мо Жаня, ложка за ложкой, начал кормить его отрезвляющим супом.

Мо Жаню не понравился кислый вкус, и он выплюнул суп. Казалось, это немного отрезвило его. Он открыл глаза и все еще расфокусированным взглядом уставился на Чу Ваньнина:

— Учитель?

— Хм... Я здесь.

— Пффф! — Мо Жань сам не знал почему, но снова начал смеяться. Обворожительные ямочки на его щеках стали отчетливо видны, когда он передразнил. — Старший братец-небожитель…

Учитель Чу потерял дар речи. А Мо Жань лег на живот и заснул.

Чу Ваньнин боялся, что юноша простудится, поэтому остался сидеть рядом с кроватью, иногда поправляя сбившееся одеяло.

Снаружи старшие ученики не спешили ложиться спать. Со свойственным юному возрасту энтузиазмом они праздновали наступление Нового года. Те, кто все еще держался на ногах, собирались группами по несколько человек в комнатах общежития. Молодые люди шутили, играли в домино и демонстрировали друг другу магические навыки.

Когда водяные часы Зала Даньсинь почти опустели, сигнализируя скорое наступление момента смены лет, ученики один за другим стали выбегать из своих комнат. Громко бабахали хлопушки и петарды, в воздух взлетели фейерверки. Искрящиеся цветы расцвели в небе, соперничая яркостью со светом звезд.

Эта суматоха и оглушительный грохот разбудили Мо Жаня.

Открыв глаза, он тут же схватился за пульсирующую от тупой боли голову. Тут он и заметил сидящего у его постели Чу Ваньнина. Его красивое лицо было как всегда спокойным и невыразительным. Заметив, что Мо Жань открыл глаза, он спросил:

— Этот шум разбудил тебя?

— Учитель ...

Стоило Мо Жаню обрести некоторую ясность сознания, он задался вполне логичными вопросами...

Почему Чу Ваньнин сейчас сидит рядом с ним? Куда делся Ши Мэй? Во сне он же не наговорил чего-нибудь лишнего?

Мо Жань почувствовал себя неловко и украдкой взглянул на Чу Ваньнина. К счастью, Учитель выглядел совершенно невозмутимым, и он облегченно выдохнул.

Снаружи послышался треск петард. Некоторое время они просто неловко смотрели друг на друга.

— Хочешь посмотрим на фейерверк вместе? — предложил Чу Ваньнин.

— А где Ши Мэй?

Так вышло, что обе фразы прозвучали одновременно. И было уже слишком поздно сожалеть о своих словах.

Мо Жань был несколько смущен. Его зрачки расширились, и он уставился на Чу Ваньнина так, как будто впервые увидел его. Молчание затянулось. Чу Ваньнин встал и собрался уйти. Уже толкнув дверь, он чуть повернул голову так, что стал виден его четкий профиль:

— Вряд ли он спит в новогоднюю ночь. Иди и найди его сам.

В самом деле, на что он рассчитывал? При его-то дурном характере, даже если он собрал все свое мужество, предложив Мо Жаню вместе с ним посмотреть как расцветают в небе огненные цветы, его все равно отвергли.

Можно подумать, он не знал, что так выйдет. Как стыдно.

Вернувшись в Павильон Алого Лотоса, Чу Ваньнин надел теплую мантию и сел под крабовой яблоней, которая, несмотря на конец зимы, уже была усыпана красными цветами. Яркие искры фейерверков то и дело освещали небо.

Вдалеке теплый свет лился из окон общежития для учеников. То и дело оттуда долетал веселый смех, обрывки шуток и поздравлений, но все это не имело ничего общего с ним.

Он уже давно должен был бы привыкнуть к этому. Однако почему-то на сердце как будто упал тяжелый камень.

Возможно, потому что Чу Ваньнин невольно окунулся в чужое веселье, когда он вернулся в свою холодное уединение, то почувствовал себя особенно неуютно.

Мужчина молча смотрел на взлетающие в небо и рассыпающиеся на тысячи искр фейерверки, слушал как люди приветствовали друг друга, хором выкрикивая поздравления и пожелания счастья в Новом Году.

Прислонившись к цветущему дереву, Чу Ваньнин устало прикрыл глаза.

Он не знал, сколько прошло времени. Чу очнулся, только почувствовав, что кто-то прошел через установленный им барьер.

Его сердце чуть дрогнуло, но он не осмелился открыть глаза, вслушиваясь в звук дыхания и знакомые шаги. Кто-то подошел и остановился рядом с ним.

В юношеском голосе звучали нотки нерешительности:

— Учитель.

Чу Ваньнин молчал.

— Завтра я уеду.

— …

— Пройдет очень много времени, прежде чем я смогу вернуться…

— …

— Я подумал, так как сегодня уже все разошлись, а завтра Ши Мэю рано вставать, наверное он уже лег спать.

Снова послышался звук шагов. На этот раз юноша подошел еще ближе, замер на расстоянии вытянутой руки и смущенно продолжил:

— Если вы все еще хотите, я … — взорвавшиеся в небе фейерверки заглушили его слова, и Чу Ваньнин так и не услышал окончания фразы.

Он, не спеша, открыл глаза, поднял голову и увидел, как звезды Млечного пути, рассыпанные по безоблачному небу, смешались с серебряными и огненными искрами, медленно растворяющимися в прозрачном морозном воздухе.

Красивый юноша стоял перед ним, и лицо его раскраснелось от стыда и вины.

— …

До этого дня Чу Ваньнин всегда смотрел свысока на людей, что ищут компании тех, к кому испытывают симпатию. Но в этот момент, глядя на Мо Жаня, он вдруг почувствовал, что не может отвергнуть это неловкое приглашение.

Может быть, он все-таки немного опьянел. Но в этот момент Чу Ваньнин почувствовал, как в груди стало и больно, и тепло.

— Раз уж ты здесь, присаживайся. В конце концов, — беспечно продолжил он, — я посмотрю на него вместе с тобой.

Он всматривался в ночное небо невидящим взглядом. Пальцы, спрятанные в длинном рукаве, нервно сжались. Чу Ваньнин не осмеливался даже повернуть голову и взглянуть на человека рядом ним. Ему оставалось только наблюдать, как над линией горизонта расцветают огненные цветы, и лепестки кружатся в холодном воздухе этой длинной ночи.

Чу Ваньнин тихо спросил:

— Чем ты занимался все эти дни?

— Эм, я встретил очень милого Маленького Учителя, я уже писал вам о нем в письмах. Но что с вашими ранами?

— Без последствий. Не вини себя.

Фейерверк вспыхнул и рассыпался сотней радужных искр.

В ту ночь огненные хризантемы всю ночь цвели в небесах. Трещали петарды, и громыхали хлопушки, тонкий запах пороха в морозном воздухе смешался с ароматом цветущей яблони. Чу Ваньнин все больше молчал, а Мо Жань говорил за двоих. Наконец, усталость сморила его, и он сам не заметил, как уснул.

На следующее утро Мо Жань проснулся и обнаружил, что он все еще лежит под цветущим деревом. Его голова лежала на коленях Чу Ваньнина, тело было накрыто мягким плащом с подкладкой из меха огненной лисы. Тем самым, что должен был защитить Учителя от зимнего холода этой новогодней ночью.

Пораженный Мо Вэйюй поднял голову и увидел Чу Ваньнина, который крепко спал, прислонившись к стволу дерева. Его веки были закрыты, а длинные и мягкие ресницы трепетали с каждым вздохом, как бабочки на ветру.

Неужели вчера они просто засиделись под деревом и заснули?

Не может быть.

Зная упорядоченную и склонную к излишнему контролю личность Чу Ваньнина, в такой ситуации, независимо от того, насколько устал, он определенно должен был вернуться в дом, чтобы лечь спать. Как Учитель мог так запросто заснуть под деревом, да еще и скинуть свою лисью мантию на него?

Неужели это не случайность, и Учитель специально укрыл Мо Жаня?

Юноша сел, его черные волосы были немного растрепаны, глаза широко открыты, и меховая мантия Чу Ваньнина определенно была надета на него. Он был в некотором душевном смятении.

Вчера Мо Жань не был так уж пьян. Хотя он не мог ясно вспомнить детали, большинство воспоминаний были довольно четкими.

Вчера Мо Вэйюй в ясном уме и трезвой памяти принял решение отправиться в Павильон Алого Лотоса, чтобы встретить Новый год вместе с Чу Ваньнином.

Конечно, он до глубины души ненавидел Учителя, но когда услышал его робкий вопрос: «хочешь посмотреть на фейерверк», когда увидел, как его голова опустилась и поникли плечи, когда наблюдал, как Учитель уходит прочь, такой одинокий и несчастный…

Ему действительно стало грустно…

Он подумал, что пройдет довольно много времени, прежде чем они снова увидятся. Обиды, нанесенные ему в этой жизни, были не так уж и глубоки. Чу Ваньнин был так одинок, и один раз встретить с ним рассвет не так уж и обременительно.

И этот достопочтенный сам пришел к нему.

Оглядываясь назад, он почувствовал, что это действительно выглядит так…

Прежде чем он успел закончить свою мысль, Чу Ваньнин проснулся.

— Учитель, — пробормотал Мо Жань.

— Хм... — только что проснувшись, мужчина слегка нахмурился и потер лоб. — Ты... ты все еще не ушел?

— Я… э… я только что проснулся.

Почему-то, когда Мо Жань видел равнодушное выражение на лице Чу Ваньнина, его хваленое красноречие мгновенно испарялось, и он начинал заикаться, как будто на его языке завязали пару узелков.

Через некоторое время Мо Жань внезапно вспомнил, что меховая мантия Учителя все еще была на нем. Он быстро снял ее и неловко накинул на плечи Чу Ваньнина. Только тут он заметил: хотя Чу Ваньнин был одет в несколько слоев одежды, из-за того, что на нем не было мантии, он выглядел слишком бледным и продрогшим.

Из-за этой мысли его движения стали еще более рваными и суетливыми. Он занялся завязками плаща, но тут же совершенно в них запутался.

Мо Жань неловко замер.

Чу Ваньнин посмотрел на него, протянул руку, ослабляя узел, и спокойно сказал:

— Я сделаю это сам.

— Хорошо.

Нужно было еще что-то сказать.

— Извините.

— Ничего.

Мо Жань встал и на мгновение стушевался:

— Учитель, мне нужно собрать вещи и позавтракать, прежде чем отправиться путь.

— Хм…

— Не желаете позавтракать со мной?

Ох! Сказав это, Мо Жань пожалел, что не может прикусить язык и покончить с собой! Да что с ним такое? Зачем было приглашать Чу Ваньнина провести время вместе?

Возможно, это было потому, что он заметил сожаление на лице Мо Жаня, но, услышав это предложение, Чу Ваньнин после небольшой паузы ответил:

— Не нужно. Иди один.

Мо Жань боялся, что если задержится еще немного, то брякнет еще что-нибудь лишнее, поэтому он поспешно сказал:

— Тогда я покину вас…

Чу Ваньнин кивнул:

— Конечно.

После того, как Мо Жань ушел, Чу Ваньнин некоторое время сидел под деревом с отстраненным выражением лица. Наконец, ухватившись за ствол дерева, он медленно встал и замер в неловкой позе.

Всю ночь Мо Жань спал у него на ноге и отлежал ее, сам же он заснул только под утро. Поэтому сейчас Чу Ваньнин вообще не мог двигаться.

Он долго стоял под деревом, ожидая, пока восстановится кровообращение, а затем захромал по направлению к дому.

Всю ночь Чу Ваньнин просидел на морозе без верхней одежды. Несмотря на то, что под яблоней не было снега, промороженная земля источала холод.

— Aпчихи! — громко чихнул он. Сразу же выступили слезы, глаза покраснели.

Он закрыл нос платком и подумал, что умирает. Похоже... его опять лихорадит…

Старейшина Юйхэн был непревзойденным воином своего поколения, обладателем трех божественных оружий, человеком, которого мечтали завербовать все духовные школы в мире. Когда его божественное оружие Тяньвэнь задавала вопросы, даже моря и горы не могли уйти от ответа, что уж говорить о простых смертных. Казалось, у такого героя не может быть слабостей.

Но, к сожалению, каким бы сильным ни был этот человек, у него все же было уязвимое место. Чу Ваньнин боялся холода. Стоило ему переохладиться, как его начинали мучить лихорадка и головные боли. Таким образом, в тот день, когда его ученики покидали Пик Сышэн, Учитель Чу не только вновь стал ребенком, но и был сражен сильнейшей простудой. Когда послы птичьего народа в полдень пришли, чтобы забрать учеников в Персиковый Источник, они получили Мо Жаня, Ши Мэя, Сюэ Мэна и несчастного маленького ученика Ся Сыни, который чихал, не переставая.

Автору есть, что сказать:

«Как перепить Старейшину Юйхэна»

Сюэ Мэн: — Уважаемый наставник! Желаю вам счастья и долголетия в Новом году. Сначала я опустошу свою чашу, чтобы выказать вам свое почтение. Бульк… Бульк… Бульк...

Чу Ваньнин: — Хорошо, выпьем.

Выпив чашу, Сюэ Мэн отключился и выбыл из соревнования.

Ши Мэй: — Учитель, я тоже выпью с вами. Первая моя чаша, чтобы выразить вам свое почтение.

Чу Ваньнин: — Хорошо, выпьем.

Ши Мэй: — Из уважения к Учителю, я выпью еще одну.

Чу Ваньнин: — Хорошо, выпьем.

Ши Мэй: — Я поч… оч… увааажаю Уч...теля, выпью еще...

Чу Ваньнин: — Хорошо, выпьем.

Ши Мэй: — Йя… уваажаю...

После четвертой чаши Ши Мэй отключился и выбыл из соревнования.

Мо Жань: — Уважаемый учитель, с Новым годом! Сперва я хочу сделать это со всем моим почтением.

Захмелевший Чу Ваньнин: — Хорошо, выпьем.

Мо Жань: — Выпьем?

Чу Ваньнин: — Это крепкое вино.. Разве ты не сказал, что хочешь выразить мне свое почтение.

Мо Жань: (довольно посмеиваясь) — Гм… конечно, я сделаю все с очень большим почтением[1]...

[1] От переводчика: многократно обыгрывается фраза «先干为敬»— которая в традиционной трактовке означает «Сначала я опустошу свою чашу, чтобы показать вам свое уважение». Дословный перевод фразы следующий: «сначала займется чем-то со всем уважением», но 干 gān гань переводится еще и как ствол, столб, корень (с намеком на тот самый непревзойденный), а в сленге — трахать, ебать. Другими словами Мо Жань, в отличии от других учеников, предложил со всей почтительностью присунуть свой корешок («сперва трахнемся со всем уважением»)…

Победный гимн.

Глава 59 - Этот достопочтенный был вынужден немного повзрослеть

Несмотря на то, что маленький брат был сильно простужен и постоянно чихал, откладывать поездку было нельзя. Юйминь отвезли их на восток к переправе через реку Янцзы и вызвали управляемую при помощи магии лодку, чтобы отвезти избранных к месту назначения.

Этой ночью Мо Жань наконец был избавлен от надзора Учителя и теперь беспрепятственно мог наслаждаться компанией Ши Мэя. Как ни странно, но мечты оказались лучше, чем действительность, и ожидаемого радостного возбуждения он не ощутил.

Сюэ Мэн и Ся Сыни уже заснули. Мо Жань лежал на палубе и, закинув руки за голову, смотрел на звезды.

Ши Мэй принес из каюты купленную у рыбаков сушеную рыбу. Теперь эти двое жевали сушеную рыбу и болтали.

— А-Жань, отправившись к Персиковому Источнику, мы можем не успеть на состязание на горе Линшань. Меня это мало затрагивает, но ты и молодой господин Сюэ — сильные воины. Ты не пожалеешь, что упустил этот шанс проявить себя?

Мо Жань повернул голову и улыбнулся:

— С чего бы это? Слава преходящая вещь. Обучение в Персиковом Источнике даст нам силы и умения, чтобы защитить важных для нас людей. Это куда важнее!

Взгляд Ши Мэя наполнился нежностью, и он мягко сказал:

— Учитель был бы очень счастлив узнать, что ты так думаешь.

— А как насчет тебя? Ты счастлив?

— Конечно, я счастлив.

Волны бились о борт, лодка покачивалась на волнах.

Мо Жань некоторое время приподнявшись на локте смотрел на Ши Мэя. В голове вертелись всякие игривые фразы, которые позволили бы перевести разговор в плоскость флирта, но ни одна из них так и не покинула его рта. В его глазах Ши Мэй был слишком непорочным и чистым для таких вещей.

Возможно, именно на контрасте с похотливыми желаниями, которые будил в нем Чу Ваньнин, общение с целомудренным Ши Мэем совершенно не вызывало у него греховных мыслей.

На мгновение Мо Жань был потрясен этой мыслью.

Ши Мэй почувствовал его взгляд, повернул голову, застенчиво заправив растрепанную морским бризом длинную прядь за ухо.

— Что случилось?

Лицо Мо Жаня вспыхнуло, и он пробормотал:

— Ничего.

Мо Вэйюй думал воспользоваться этой возможностью, чтобы со всей доступной ему деликатностью признаться Ши Мэю в своих чувствах. Но все слова, как назло, замерли на губах, отказываясь покидать его рот.

Он признается.

А что дальше?

Столкнувшись с таким чистым и нежным человеком, разве посмел бы он вести себя с ним в свойственной ему грубой манере. Мо Жань боялся быть отвергнутым, но не меньше пугала мысль, что, если его примут, он не сможет подстроиться под потребности Ши Мэя.

В конце концов, в прошлой жизни, если говорить об отношениях с Ши Мэем, его успехи на любовном фронте были очень посредственными. Не считая того единственного раза в иллюзорном мире, он даже не целовал его.

А теперь, оглядываясь назад, Мо Жань даже не был уверен, кого именно он поцеловал в иллюзии — Ши Мэя или Чу Ваньнина.

Улыбка все еще не покинула лицо Ши Мэя:

— Но мне показалось, что ты хочешь мне что-то сказать.

Мо Жань почувствовал, как его сердце закипает. На мгновение ему показалось, что еще немного, и он сможет прорваться через эту белую стену, что встала между ними.

Но вдруг перед глазами появился одинокий силуэт человека в белых одеждах, его печальное лицо, на котором так редко можно было увидеть улыбку. Этот человек всегда держал людей на расстоянии, закрывшись ото всех в своем одиночестве.

Внезапно у него перехватило горло, и он потерял дар речи.

Мо Жань снова уставился в небо.

Прошло несколько минут, прежде чем он произнес:

— Ши Мэй, ты на самом деле очень важен для меня.

— Я знаю, ты для меня тоже важен.

Мо Жань с трудом продолжил:

— Знаешь… недавно мне приснился дурной сон. В этом кошмаре ты… ты умер. Мне было так трудно это пережить…

Ши Мэй улыбнулся:

— В конце концов, ты все еще такой глупый.

— Я смогу защитить тебя... — не сдавался Мо Жань.

— Хорошо, тогда я должен извиниться перед моим младшим соучеником за доставленное беспокойство.

Сердце Мо Жаня дрогнуло, он не выдержал и выдохнул:

— Я…

— Что еще ты хочешь сказать? — тихо спросил Ши Мэй.

Волна ударилась о борт, и лодку сильно затрясло. Не обращая внимания на качку, Ши Мэй продолжал спокойно смотреть на Мо Жаня, ожидая, что он закончит предложение.

Но Мо Жань закрыл глаза и сказал:

— Ничего. Ночь холодна, возвращайся в каюту и хорошо выспись.

После минутного молчания, Ши Мэй произнес:

— А как же ты?

Иногда Мо Жань был действительно слишком глуп.

— Я... посмотрю на звезды, подышу свежим воздухом.

Ши Мэй какое-то время просто сидел рядом, потом улыбнулся и сказал.

— Хорошо, тогда я, пожалуй, пойду. Не засиживайся допоздна, тебе тоже нужно отдохнуть.

Он повернулся и ушел.

Ветер гулял по морю, небо затянули тучи, и только часть созвездия Тельца виднелась в просвете облаков.

Юноша лежал на палубе и не мог понять, где он допустил ошибку. Впервые за долгое время он попытался понять истинную природу так долго лелеемых в сердце чувств. Небо на горизонте уже начало светлеть, напоминая своим бледно-серым цветом всплывшую кверху брюхом мертвую рыбу, а Мо Жань так и не смог разобраться в себе.

Он, наконец, мог днем и ночью быть рядом с человеком, к которому испытывал самые сильные и глубокие чувства. Логично было бы предположить, что, как только появится шанс, он признается в своей симпатии. Однако, когда настал подходящий момент, он понял, что все не так просто. Возможно, Мо Жань боялся быть слишком грубым в своих ухаживаниях. Если бы он признался прямо, то, скорее всего, напугал бы Ши Мэя, но даже если и нет, было бы слишком неловко обсуждать возможную физическую близость между ними.

Между ним и Ши Мэем так долго существовала эта двусмысленная неловкая недосказанность, что он уже привык к таким отношениям. Ему было достаточно того, что иногда, как будто случайно, их пальцы соприкасались, и в этот момент нежность в его груди становилась сладким медом, согревающим душу.

Это чувство близости было таким настоящим, что он совершенно точно не хотел разрушить его своим неловким признанием.

Когда Мо Жань вернулся в каюту под утро, все уже спали. Он лег на циновку и невидящим взглядом уставился в узкое оконце, за которым забрезжил рассвет. Перед его мысленным взором снова появился Чу Ваньнин. Сначала лицо Учителя было безмятежным, потом его брови сурово сошлись, и взгляд стал строгим.

Мо Жань знал, каким разным мог быть этот человек, не мог забыть, как Чу Ваньнин спал, свернувшись клубочком на узкой кровати. Нежный и одинокий, как первые цветы дикой яблони, которые никто не хотел срывать, потому что они росли слишком высоко.

В прошлом, несмотря на ненависть, его связь с Чу Ваньнином была глубже, чем с кем бы то ни было в этом мире.

Независимо от того хотел этого Чу Ваньнин или нет, Мо Жань взял у него слишком многое. И чаще всего он был первым, кому этот человек что-то отдал.

Например, первый поцелуй, первое приготовление пищи, первые слезы. И, конечно, первая брачная ночь...

«Черт побери!» — подумал он, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и его бросает в жар.

С другой стороны, Чу Ваньнин тоже часто брал, не спрашивая, многие принадлежащие только Мо Жаню вещи. И для него все это также было в первый раз.

Первый выбор наставника, первый обман, первые цветы, которые он решил подарить кому-то...

Первое разочарование в человеке.

Его первая влюбленность.

Да, тот самый первый раз в его в жизни, когда кто-то заставил его сердце биться быстрее.

Потому что, когда он пришел на Пик Сышэн, первым человеком, который ему понравился, был не Ши Мэй, а Чу Ваньнин.

В тот день, когда он впервые увидел под яблоней этого одетого в белое незнакомца, который был всецело поглощен своим занятием, Мо Жань почувствовал, что кроме него никто не может быть его наставником. Он выглядел таким красивым и одиноким, уязвимым и нуждающимся в защите...

Но с какого момента все изменилось?

Когда тем человеком, которого он хотел защитить, стал Ши Мэй, а человеком, которого он ненавидел — Учитель? Мо Жань размышлял об этом в течение нескольких месяцев и, наконец, пришел к выводу, что это, должно быть, произошло после того недоразумения…

Это был первый раз, когда Чу Ваньнин использовал ивовую лозу, чтобы наказать его. Пятнадцатилетний мальчик вернулся в свою комнату с ранами по всему телу. В одиночестве он свернулся калачиком на кровати. Глаза покраснели от непролитых слез, горло сжалось от с трудом сдерживаемых рыданий. Даже раны на спине не причиняли такой боли, как воспоминания о холодном выражении лица Учителя, когда он, не выказав ему ни капли милосердия, хлестал его кнутом, как паршивого пса.

Да, он украл из аптекарского сада ветвь цветущей яблони, но ведь ему была неведома ее ценность. Откуда ему было знать, сколько усилий госпожа Ван приложила, чтобы вырастить яблоню, и что она пять лет ждала этого первого цветения.

Мо Жань знал только, что встал как вкопанный, когда той ночью увидел, как в темноте ночи лунный свет упал на нежные цветы. Их лепестки были такими белыми, а аромат так освежающе чист…

Он поднял голову, чтобы вдохнуть этот запах и полюбоваться цветением, и сразу подумал об Учителе. В этот момент его сердце почему-то забилось сильнее, и необъяснимая дрожь распространилась обжигающим теплом к кончикам пальцев. Прежде чем он успел осмыслить, что делает, Мо Жань уже срывал ветвь так осторожно, чтобы даже капля росы не упала с лепестков.

Сквозь густую завесу ресниц юноша смотрел на капли росы на белых лепестках, в которых отражался ослепительно-яркий свет луны. Тогда Мо Жань еще не знал, что нежность и любовь, которые он испытал в тот момент по отношению к Чу Ваньнину, были так чисты, как никогда и ни к кому до этого. До самой его смерти те чувства оставались самыми светлыми и незапятнанными из всего того спектра эмоций, что Мо Вэйюй испытывал в своей жизни.

Но, прежде чем Мо Жань успел подарить эти цветы Учителю, он случайно столкнулся с Сюэ Мэном, который пришел, чтобы собрать травы для своей матери.

Полный праведного гнева молодой господин Сюэ притащил брата к Учителю. Чу Ваньнин выслушал обвинения, вполоборота окинул холодным и острым взглядом пылающее лицо Мо Жаня и спросил, может ли он что-то сказать в свое оправдание.

Мо Жань сказал тогда:

— Я сорвал эти цветы, потому что хотел подарить…

Он все еще держал в руке цветущую ветвь, покрытую инеем и росой, невыразимо свежую и чарующую.

Однако глаза Чу Ваньнина были ледяными. Под этим холодным взглядом жар, горевший в груди Мо Жаня, стал остывать, превращаясь в холодный уродливый камень.

И он так и не смог сказать «вам».

Ему слишком хорошо было знакомо это выражение лица... До того, как он попал на Пик Сышэн, годами его маленькое и тощее тело металось между гостями и артистами публичного дома. И каждый день он видел это выражение на лицах других людей…

Презрение... пренебрежение…

Мо Жань вдруг почувствовал, как нервная дрожь охватила его тело.

Неужели Учитель тоже презирает его?

Столкнувшись с холодным допросом Чу Ваньнина, Мо Жань почувствовал, как его сердце заледенело. Он опустил голову и прошептал:

— Я… не о чем тут рассказывать…

Это было предрешено.

Из-за ветви яблони Чу Ваньнин нанес ему сорок ударов ивовой лозой, и первые хрупкие чувства Мо Жаня были разбиты вдребезги.

Однако если бы Мо Жань захотел сказать чуть больше, если бы Чу Ваньнин захотел узнать чуть больше, возможно, все сложилось бы иначе. И эти учитель и ученик не сделали бы первый шаг на проклятый путь, с которого не свернуть.

Но слишком много было между ними этих «если».

И именно в этот ключевой момент рядом с ним появился теплый и понимающий Ши Мэй.

После возвращения с экзекуции Чу Ваньнина Мо Жань не пошел на ужин. Он, не включая свет, упал на кровать, свернувшись в позе эмбриона.

Когда Ши Мэй толкнул дверь, то с трудом разглядел в темноте застывшую фигуру. Он осторожно поставил на стол чашу с пельмешками в остром бульоне, подошел к кровати и ласково прошептал:

— А- Жань?

В то время у Мо Жаня не было никаких глубоких чувств к Ши Мэю, поэтому он даже не повернул головы. Его покрасневшие от непролитых слез глаза все еще смотрели в стену, а голос звучал хрипло и грубо:

— Выйди!

— Я тебе принес…

— Я сказал, выйди!

— А-Жань, не будь таким.

— …

— У Учителя плохой характер, но со временем ты привыкнешь. Тебе лучше встать и поесть.

Мо Жань был упрям, как осел, которого с места не сдвинут и десять лошадей.

— Не хочу, я не голоден.

— Если ты не съешь это, то Учитель будет очень... — прежде чем он успел закончить фразу, Мо Жань резко сел. На ресницах повисли первые слезинки, внутри все кипело от обиды и гнева.

— Он будет зол на меня? На что он будет злиться на этот раз? Мой рот на моем лице. Какое отношение к нему имеет то, ем я или нет? На самом деле, он даже не хотел, чтобы я был его учеником. Если я умру от голода, никто не будет беспокоить этого старика, и он, наконец, будет счастлив!

Ши Мэй шокировано уставился на него.

Он не ожидал, что своими словами ткнет прямо в больное место. На мгновение молодой человек растерялся и мог только тупо смотреть на своего нового младшего брата.

Потребовалось время, чтобы Мо Жань, немного успокоился. Он опустил голову, и его длинные волосы закрыли половину лица.

— Извини… — пробормотал Мо.

Ши Мэй не мог увидеть его эмоции, но заметил, как дрожат плечи, и пальцы сжались в кулак так сильно, что выступили вены.

В конце концов, этому мальчику было только пятнадцать. Не в силах сдерживаться дальше, Мо Жань обнял колени и, спрятав в них лицо, разрыдался хрипло и навзрыд. В этих слезах излились наружу все разрывающие сердце эмоции: страх, боль, неуверенность, смятение, отверженность, печаль и душевный надлом.

Среди рыданий Ши Мэй мог различить слова, которые он повторял снова и снова:

— Я просто хочу иметь дом… семью... все эти пятнадцать лет… я, правда... правда, я просто хочу иметь дом. За что ты меня ненавидишь? Почему так смотришь на меня? Почему... почему так презираешь?

Он долго плакал, и Ши Мэй все это время сидел рядом с ним.

Когда Мо Жань успокоился, Ши Мей протянул ему белый носовой платок, а потом протянул чашу с уже остывшим хунъюлуном.

— Перестань говорить глупости, вроде «умру с голоду». С тех пор как ты взошел на Пик Сышэн и преклонил колени перед Учителем, ты мой младший брат. Я еще в детстве потерял родителей. Если хочешь, относись ко мне как к члену своей семьи. Давай, ешь уже.

— …

— Эти пельмешки слепил я. Даже если ты не уважаешь Учителя, меня же ты не оскорбишь отказом, верно? — губы Ши Мэя изогнулись в намеке на улыбку. Он зачерпнул в ложку разбухший лоснящийся жиром пельмешек и поднес его к губам Мо. — Попробуй на вкус.

Веки Мо Жаня покраснели, глаза все еще были на мокром месте. Он посмотрел на сидящего рядом Ши Мэя, и, наконец, послушно открыл рот, позволяя этому доброму и ласковому молодому человеку накормить себя.

На самом деле, острый бульон с «ушками» уже давно остыл, тесто размокло и на вкус было совершенно безвкусным.

Но в этот момент огонь свечи освещал несравненно красивое и нежное лицо Ши Мэя и тарелку с едой, которую он принес именно для Мо Жаня. Это видение навсегда врезалось в его сердце, и он не смог бы забыть его даже после смерти.

Наверное, именно с той ночи…

Именно с той ночи он убедил себя, что Ши Мэй — самый важный человек в его жизни. И в дальнейшем его ненависть к Учителю становилась только сильнее и глубже.

Ведь все люди жаждут тепла.

Особенно такой замерзший, осиротевший бездомный щенок, который начинал дрожать, стоило ему завидеть, как улицы начинают посыпать солью. Значит, скоро выпадет снег, и наступит страшная суровая зима.

Может, Наступающий на бессмертных Император со стороны выглядел впечатляюще, но только он сам знал правду о себе. На самом деле, он был просто бродячим псом, который всегда искал место, где он мог бы свернуться калачиком, место, которое можно было бы назвать домом.

Однако даже после пятнадцати лет поисков он так и не смог его найти.

Поэтому его любовь и ненависть распределялись между людьми до смешного просто...

Кто-то побил его, и он возненавидел.

Кто-то дал ему чашу бульона, и он влюбился.

Одна чашка супа в нужный момент решила все.

Глава 60 - Этот достопочтенный откроет вам тайну

Используя магическую технику, корабль очень быстро доплыл до пункта назначения. На следующее утро они прибыли в порт Янчжоу, где у входа в гавань их уже ждали несколько превосходных лошадей.

Юйминь, которые не нуждались в еде, сидели у парома и отдыхали с закрытыми глазами. На пристани были люди, которые занимались своими обыденными делами. На рассвете их было не так уж много, но лодочники уже вышли на работу. Они собирались группами по три-пять человек, чтобы поесть жидкую кашу и булочки на пару. Время от времени они смотрели с любопытством на незнакомцев. Коренастые мужчины, в надетых поверх рубах безрукавках, прихлебывали жидкую кашу, и отголоски их разговоров долетали до ушей Мо Жаня.

— Эй-эй, я узнаю их одежду. Они из Нижнего Царства.

— С чего ты так решил? Нижнее Царство находится слишком далеко. Люди оттуда не часто вступают в контакт с нашими духовными школами.

— А ты посмотри на броню на запястьях. Разве на наручах этих людей не тот же знак, что и на Ночном Страже?

— Ты говоришь о деревянном доспехе для изгнания демонов? — один из них уставился прямо на рукав Сюэ Мэна. Смачно похрустывая, он дожевал соленые овощи и воскликнул. — Ого, это и правда этот знак. А ты знаешь, кто придумал Ночного Стража?

— Я слышал, что их создал старейшина Юйхэн с Пика Сышэн.

— Кто этот старейшина Юйхэн? Он такой же суровый, как и глава нашей школы Гуюэе[1] глава Цзян?

[1] 孤月夜 Gūyuèyè Гуюэе «Одинокая лунная ночь».

— Хе-хе, разумеется! Когда речь идет о тех, кто идет по пути бессмертных, разве может быть по-другому?

Лодочники говорили приглушенными голосами, чтобы Мо Жань и остальные не услышали их, но Чу Ваньнин все равно понял, о чем шла речь. Теперь он знал, что созданный им Ночной Страж успешно распространился среди простых людей. Он не мог не почувствовать облегчения при мысли, что его труды не были напрасны. По возвращению на Пик Сышэн Чу Ваньнин планировал заняться конструированием легких и удобных самодвижущихся деревянных повозок и лодок, чтобы облегчить жизнь простых людей.

Отдохнув, они снова отправились в путь, и не прошло и двух часов, как добрались до подножия Цзюхуашань[2]. В это раннее утро зимнее солнце еще только поднималось над горизонтом. Тысячи золотых прядей, во всем своем великолепном сиянии отражаясь от белоснежных горных вершин, рассеивались по небосклону подобно шелковой вуали. У подножия горы возвышались сотни покрытых инеем вечнозеленых сосен. Эти деревья были похожи на стоящих по обе стороны горной тропы бессмертных отшельников, одетых в белые одежды со свисающими до земли рукавами.

[2] 九華山 jiǔhuáshān цзюхуашань «Горы девяти прелестей» — одна из 4 священных гор китайского буддизма, расположенная в уезде Цинъян провинции Аньхой.

Гору Цзюхуа[3] смертные считали проклятой, но на самом деле все это были лишь досужие сплетни.

[3] 九华 jiǔhuá цзюхуа «девять цветов».

Проводник из племени юйминь первым подошла к горе и просвистела три раза. Тут же перед ними появилась канарейка с золотым оперением. Она спокойно подлетела к укрытому снегом подножью горы, и тут же в скале открылся проем. Канарейка неспешно полетела вперед, а они последовали за ней на запад. Они шли до тех пор, пока не достигли водопада, чьи воды были стремительны и бурны.

— Уважаемые совершенствующиеся, пожалуйста, отойдите.

Юйминь вышла вперед. Сложив пять пальцев, она сорвала цветок и нараспев стал произносить заклинание, в конце которого слегка дунула своими красными губами на лепестки. Внезапно огненный дракон появился из ниоткуда. Он взмыл в небо, затем, заложив крутой вираж, влетел в водопад, расколов завесу воды напополам!

Юйминь оглянулась и сказала с очаровательной улыбкой:

— Я искренне приглашаю вас стать гостями Персикового Источника.

Они последовали за ней через водяную завесу. Стоило им пересечь барьер, как перед глазами открылся панорамный вид на Персиковый Источник. Казалось это огромное пространство, от неба до земли залитое розовым светом, не имело ни начала, ни конца.

Персиковый Источник, и вправду, был удивительным местом, не имеющим ничего общего с миром смертных и совершенствующихся. Однако, хотя это место было до краев наполнено мощной духовной энергией, ему, конечно, было все же далеко до Небесного Царства истинных богов.

Вся природа, горы, реки и равнины были словно нарисованными кистью очень талантливого художника. Пройдя часть дороги, избранные обнаружили, что даже времена года здесь с невероятной скоростью постоянно плавно перетекают друг в друга.

Люди, во главе с проводником юйминь, прошли через безлюдную местность по берегу бурлящей горной реки. С деревьев до них доносились визгливые крики местных обезьян. На окраине города их встретили поля спелой пшеницы, колышущейся под порывами ветра с гор. В самом городе все дома были чистыми и аккуратными, с покрытыми черепицей высокими крышами и отполированными «взлетающими» карнизами.

Город Цветущего Персика с первого взгляда поражал воображение. Главные ворота и городские стены были очень высокими и великолепно украшенными. Внутри же он был похож на самые процветающие города смертного мира, только в воздухе парили смешавшиеся со снежинками благоухающие цветы, и журавли с оперением цвета яшмы танцевали в воздухе вместе с золотыми канарейками. Сами же жители города своей красотой и грацией напоминали сошедших с картин небожителей.

Сюэ Мэн старался незаметно глазеть на окружающие их дивные виды, в конце концов, после посещения озера Цзиньчэн, он не был так уж сильно поражен.

Когда четверо людей подошли к развилке, то увидели огромное дерево, рядом с которым стояла облаченная в вышитые золотыми фениксами белые одежды величественная представительница племени юйминь. Огненный узор на ее лбу был глубже, чем у других, что означало, что ее духовная сила также превосходила прочих ее соплеменников.

Бессмертная посланница, которая шла впереди, поклонившись, сказала:

— Святая Правительница, прибыли четыре избранных с Пика Сышэн.

— Ты хорошо поработала. Можешь быть свободна.

— Повинуюсь.

Женщина в великолепных одеждах улыбнулась и голосом чистым, как у юного феникса, произнесла:

— Меня зовут Восемнадцатая. Я правлю народом юйминь и занимаю должность Святой Правительницы Персикового Источника. Вы оказали нам честь, посетив эту скромную обитель, чтобы улучшить свои духовные силы и навыки. Мы счастливы принять вас. Если у вас будут какие-нибудь пожелания или жалобы во время вашего пребывания здесь, пожалуйста не стесняйтесь говорить честно..

Она была так прелестна, а ее речь была так учтива, что люди сразу прониклись к ней симпатией.

Хотя Сюэ Мэн не любил мужчин, которые были красивее его, однако ничего не имел против ослепительной красавицы, даже если по возрасту она была гораздо старше его. Естественно, как ему могут не нравиться красивые женщины! Поэтому, улыбнувшись, он сказал:

— Небожительница, вы слишком скромны, нам действительно странно называть вас подобным образом. Могу я узнать второе имя Святой Правительницы?

Правитель юйминь приветливо улыбнулась:

— У меня нет второго имени, называйте меня Восемнадцатая.

Мо Жань рассмеялся:

— Если тебя зовут Восемнадцатая, значит есть кто-то, кого зовут Семнадцатая?

Это была шутка, которую он сказал совсем тихо, но Восемнадцатая услышала его и, улыбнувшись, ответила:

— Вы так мудры. Семнадцатая — это моя сестра.

Мо Жань: — …

Восемнадцатая пояснила:

— Мы, пернатые люди, рождаемся из пушистых перьев, оставленных алым птичьим богом Чжу-Цюэ. Пока наше духовное развитие на низком уровне, мы пребываем в форме красноногого ибиса[4]. Первый, кто смог обрести человеческую форму, был Высшим Небесным Существом моей семьи. Что же касается остальных, то они получили имена в соответствии с тем, как быстро обрели свою истинную форму. Наши имена начинаются с Первой, затем идет Вторая... я смогла обрести свою форму восемнадцатой, поэтому меня зовут Восемнадцатая.

[4] 朱鹮 zhūhuán красноногий/японский ибис (лат. Nipponia nippon) — крайне редкая, вымирающая птица, занесенная в Международную Красную книгу. Имеет белое оперение с нежно-розоватым оттенком, наиболее интенсивным на маховых перьях и хвосте. При полете снизу кажется розовой. Ноги грязновато-красные, клюв длинный черный с красной вершиной.

Мо Жань потерял дар речи. Он всегда думал, что имя Сюэ Чжэнъюн было достаточно странным, но тогда он и предположить не мог, что могут существовать имена типа этого.

А потом Восемнадцатая сообщила новость, которая поразила его как удар молнии.

— Давайте перейдем к делу. Это не первый раз, когда кто-то из мира смертных пришел в Персиковый Источник. В течение сотен лет духовное развитие в вашем мире было разделено школами, однако у нас все по-другому. Мы же всегда настаивали на разделении обучающихся по специализации. Существует три основных пути развития духовного начала: защита, нападение и исцеление. Ваша подготовка также будет проводиться в соответствии с этими тремя направлениями.

Мо Жань улыбнулся и сказал:

— Ну и отлично.

Восемнадцатая кивнула ему и сказала:

— Спасибо за ваше одобрение, юный бессмертный. Должна вам сказать, что несколько дней назад, когда к нам для обучения пришли совершенствующиеся из Гуюэе, они были очень недовольны нашей практикой разделения по способностям.

Мо Жань удивился:

— Оборона, нападение и исцеление — все просто и ясно. Что не так? Что им могло не понравиться?

Восемнадцатая ответила:

— Конечно, так и есть, но совершенствующийся из Гуюэе выходец из очень влиятельной семьи и прибыл к нам не один. Он привык проживать вместе со своими товарищами, но его сила была определена как пригодная для защиты, а сила его старшей сестры имела атакующую направленность. Я не слишком понимаю человеческие чувства, но этот молодой господин почему-то наотрез отказался разлучаться со своей названной сестрой.

— Ха-ха-ха... погодите, что вы сказали! — Мо Жань было рассмеялся, но тут же осекся и в шоке уставился на нее. — Люди, имеющие разную специализацию, должны не только практиковаться по отдельности, но и жить раздельно?

Восемнадцатая удивилась, почему он вдруг переменился в лице, но ответила все также безучастно:

— Все верно.

Лицо Мо Жаня позеленело. Это шутка?

Полчаса спустя Мо Жань, так и не сумевший договориться с Восемнадцатой, тупо стоял один в маленьком открытом дворике.

Он, Сюэ Мэн и Ся Сыни были определены как пригодные для развития духовных сил атакующей направленности и направлены в восточную часть Персикового Источника. Так называемая «восточная сторона» — это не местность на востоке города, а часть огромной территории, предназначенной для полного развития атакующих навыков. Она включала озера и скалы, огромную усадьбу на двадцать подворий, улицы с лавками, похожими на те, что можно встретить в любом городе в мире смертных. Юйминь понимали, что долго живущим здесь людям будет тяжело справиться с тоской по родине, поэтому обустроили для них место, которое было похоже на привычное им жизненное пространство.

Что касается Ши Мэя, поскольку его определили в ряды практикующих целительство, он отправился в южную половину Персикового Источника. Это было довольно далеко от того места, где поселили Мо Жаня. Кроме того, между этими территориями был выстроен магический барьер, преодолеть который можно было только имея специальный магический ключ. Таким образом, хотя Ши Мэй и Мо Жань оба находились в Райской Обители, у них не было шансов встретиться друг с другом иначе как на ежедневных совместных практиках, когда все три фракции развивали свои духовные силы под руководством птичьего народа.

Но и это было еще не самое худшее.

Мо Жань повернулся и сквозь густую завесу ресниц имел сомнительное удовольствие наблюдать, как Сюэ Мэн расхаживает взад и вперед по двору, очевидно, выбирая себе самое лучшее место для размещения. Вена на виске Мо Жаня запульсировала.

Сюэ Мэн…

Да, черт возьми! Он должен жить в одном дворе с Сюэ Мэном и видеть его каждый день! В будущем ему придется до дна испить эту чашу страданий...

Из-за того, что птичий народ, отбирая людей, начал с Верхнего Царства, Пик Сышэн стал последним местом, куда они направились. Поэтому совершенствующиеся из других духовных школ прибыли в Персиковый Источник раньше и могли выбрать себе жилье по вкусу. Сюэ Мэн быстро обнаружил, что даже один из домов в их дворике был уже занят.

— Интересно, кто здесь поселился до нас? — сказал Сюэ Мэн, оглядываясь по сторонам. На солнце рядом с самым маленьким домиком для проветривания были вывешены матрасы.

Мо Жань ответил:

— Независимо от того кто это, мы уже знаем, что это простой и не мелочный человек.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Скажи, какой бы дом ты выбрал для жизни здесь?

Выражение лица Сюэ Мэна стало очень настороженным.

— А тебе-то что? Я уже присмотрел себе большой дом. Если попытаешься украсть его у меня, то я…

Прежде, чем он успел что-то понять, Мо Жань прервал его с улыбкой:

— Я не люблю слишком большие дома и не собираюсь сражаться с тобой за него. Однако, ответь, если бы здесь все еще никто не жил,— он кивнул в сторону неказистой хижины, которая была занята неизвестным, — согласился бы ты обменять свой большой дом на эту хибару?

Сюэ Мэн сначала посмотрел на маленький простенький домик, а затем уставился на Мо Жаня.

— Ты меня дураком считаешь? Конечно, нет!

Мо Жань рассмеялся:

— Вот поэтому я и сказал, что человек, поселившийся здесь, не придает значения бытовым мелочам. Видишь ли, когда он пришел сюда, все дома были пусты, но он выбрал самую маленькую хижину. Если этот человек не дурак, то он скромен и благороден.

— …

Этот анализ был очень даже неплох, но Сюэ Мэн чувствовал себя так, будто этот коварно ухмыляющийся юнец ударил его ножом в лицо. Сюэ ведь тоже был из благородной и уважаемой семьи. Однако со слов Мо Жаня выходит, раз этот благородный незнакомец предпочитает спать в ветхом домике, лишь бы никого не стеснить, то он сам на его фоне выглядит как вонючий скупердяй?

Сюэ Мэн почувствовал, что, поскольку Мо Жань не мог открыто бранить молодого господина благородной семьи, таким образом он скрытно насмехался над ним. Это невозможно было стерпеть, и его лицо покраснело от злости.

— Просто… я не привык жить в таких условиях… — Сюэ Мэн выровнял дыхание и продолжил с невозмутимым спокойным лицом. — Этот благородный человек может жить в таком полуразрушенном доме, а я не хочу.

Сказав это, он ушел.

Так четыре совершенно разных дома в этом дворе обрели своих хозяев.

Сюэ Мэн выбрал дом с северной стороны. Стены его нового жилья были хорошо выбелены, крыша покрыта черной черепицей, а дверная табличка выгравирована золотом. Внутри этот домик также был самым просторных и роскошно обставленным из всех во дворе. Мо Жань выбрал небольшой каменный дом с западной стороны. Около входа в домик стояло благоухающее персиковое дерево в полном цвету. Чу Ваньнин поселился в бамбуковом домике на востоке. Когда садилось солнце, вечерняя заря мягко освещала зеленый бамбук, и он начинал сиять подобно нефриту. И к югу от них в простой хижине жил «благородный совершенствующийся», с которым им так и не удалось свести знакомство.

Чу Ваньнин все еще страдал от лихорадки и чувствовал себя плохо. У него сильно кружилась голова, поэтому он сразу ушел в свой бамбуковый дом, чтобы отдохнуть. Сюэ Мэн некоторое время сидел рядом с его кроватью, но Маленький учитель совсем не умел притворяться любезным и не любил слушать его истории. Ребенок завернулся в одеяло, как рис в цзунцзы[5], и молча лег спать. Скучающий Сюэ Мэн немного посидел у кровати, а потом хлопнул себя по ягодицам и ушел.

[5] 粽子 zòngzi цзунцзы — кушанье из клейкого риса с разнообразными начинками в бамбуковых или др. листьях, традиционно готовится на 端午节Дуаньу — праздник начала лета, праздник «двойной пятерки», праздник драконьих лодок — 5-го числа 5-го месяца по китайскому лунному календарю, обычно приходится на июнь.

Мо Жань тем временем вынес стул во внутренний двор и уселся, поджав ноги и закинув руки за голову. Он лениво наблюдал, как золотой ворон[6] медленно садится на линию горизонта, и теплое сияние медленно рассеивается в темнеющем небе.

[6] 金鸦 jīnyā цзиньу — золотой ворон: поэтическая метафора для Солнца.

Увидев выходящего Сюэ Мэна, он спросил:

— Младший брат Ся уснул?

— Да.

— Лихорадка уже спала?

— Если ты о нем так беспокоишься, то сам иди и посмотри.

Мо Жань рассмеялся:

— Я боюсь, что этот ребенок уже заснул, а я такой неуклюжий, что точно разбужу его.

Сюэ Мэн взглянул на него и сказал:

— Ты редко беспокоишься о ком-то кроме себя. Я всегда думал, что ты такой же как кошки и собаки моей матери: только и можешь, что валяться во дворе, есть и бездельничать.

— Ха-ха-ха, с чего ты решил, что я сейчас ничего не делал? — Мо Жань повертел в пальцах цветок персика, поднял глаза и рассмеялся. — Пока я сидел во дворе, смог открыть великую тайну.

Сюэ Мэн не хотел спрашивать, но ему было очень любопытно. После долгой борьбы с собой, он сделал вид, что ему не очень-то и интересно и как бы невзначай спросил:

— Что за великая тайна?

Мо Жань махнул рукой и прищурился:

— Подойди ближе. Я прошепчу тебе на ушко.

Сюэ Мэн, сохраняя безразличное лицо, с явным нежеланием подошел и наклонился. Мо Жань приложил губы к его уху и расхохотался:

— Хе-хе-хе, опять попался на мою уловку! Ты такой дурак!

Глаза Сюэ Мэна распахнулись от гнева. Он схватил Мо Жаня за одежду и рыкнул:

— Ты опять надул меня? Жить надоело!?

Мо Жань расхохотался, довольный своей проделкой:

— В чем я тебя надул? Я действительно узнал большую тайну, вот только тебе я ее не раскрою.

Сюэ Мэн недоверчиво нахмурился:

— Если опять тебе поверю, то я действительно дурак!

Оба они выпятили нижнюю челюсть став похожими на двух петухов. Хотя Сюэ Мэн больше напоминал птицу, которая пытается клюнуть дворовую собаку. Как раз в тот момент, когда Мо Жань собирался сказать очередную каверзную шутку, чтобы разозлить Сюэ Мэна еще больше, незнакомый голос раздался позади них:

— Хм... — в голосе звучали нотки сомнения. — Вы точно приехали сюда вместе, чтобы обучаться?

Голос этого человека был звонкий и более чистый, чем у молодых людей его возраста.

Мо Жань и Сюэ Мэн одновременно повернули головы и в кроваво-алых лучах закатного солнца увидели стройного, элегантно одетого человека.

Этот мужчина родился с идеально вырезанными резцом творца чертами. У него были темные как смоль брови, блестящие, подобно черному нефриту, волосы, его красивое и одухотворенное лицо имело оттенок мёда. Хоть его нельзя было назвать ни высоким, ни рослым, но он держал спину так, что мог поспорить со стройностью и грацией с самым прямым кипарисом. Длинные ноги, пропорциональность которых была подчеркнута черными узкими штанами, завершали картину, придавая всему его облику мужественный и героический вид.

Выражение лица Мо Жаня мгновенно изменилось. Перед глазами в тот же миг встала картина одного из самых кровавых преступлений из его прошлого.

Мо Вэйюй увидел силуэт человека, стоящего на коленях под кровавым дождем. Его лопатка была пробита насквозь, вместо половины лица только разорванная плоть и обнажившаяся кость. Он был готов умереть, но не покориться.

Сердце затрепетало, как капля прозрачной росы на листе. Мо Жань сам не мог понять, что чувствует в этот момент.

Если он и восхищался кем-то в своей предыдущей жизни, то этот человек, стоящий сейчас перед ним, определенно был одним из тех людей.

Тот человек, который будет жить с ними… благородный господин Духовной школы Жуфэн из Линьи… неужели это он...

Автору есть что сказать:

Начало учебного года. Дети, поступившие в Горный Птичий Университет города Цзяхуа, заселяются в четырехкомнатный блок в общежитии.

Мо Жань, первым вбегая в комнату, начинает голосить:

— Ничего себя грязная дыра! Я — Мо Вэйюй с факультета философии. Приехал из городского округа Сянтань провинции Хунань! Прошу вас позаботьтесь обо мне!

Чу Ваньнин: — Я — Чу Ваньнин из городского уезда Линьань. Та куча одежды и носков, что лежит на балконе спальни, принадлежит мне. Вечером я обязательно соберу их все и брошу в стиральную машину, но я не могу натянуть пододеяльник на одеяло. Прошу вас позаботьтесь обо мне!

Мо Жань: — …

Сюэ Мэн: — Я — небожитель Сюэ из провинции Сычуань. Не надо меня раздражать, а то мой папочка, в руках которого вся экономика Нижнего Мира, обесценит акции предприятий ваших родителей, включая акции на маотай[7].

[7] 茅台 máotái «Маотай»: ароматная китайская водка.

Мо Жань: — …

В этот момент…

Дверь в спальню распахнулась! Это вернулся староста общежития, который ходил в прачечную стирать одежду и москитные сетки!

Итак, кто же этот человек: второстепенный проходной персонаж или важный герой из забытого прошлого? На этот вопрос еще предстоит ответить…

Глава 61 - Неужели этот достопочтенный хороший человек?

Братья прекратили ссориться и встали.

Человек перед ними был исполнен спокойного величия и достоинства. Сюэ Мэн на минуту остолбенел, прежде чем, напустив на себя важности, кивнул и небрежно бросил:

— Ну, так и есть. А ты-то кто такой?

Сюэ Мэн с детства был слишком избалован. Хотя госпожа Ван пыталась привить сыну нормы поведения, принятые в приличном обществе, он мало обращал внимания на такие вещи. Так и сейчас у него вылетело из головы, что невежливо требовать у людей назвать свое имя, не представившись самому.

Однако Мо Жань знал, что этот мужчина никогда не опустится до уровня невежественного Сюэ. В конце концов, такой человек, как …

— Ваш покорный слуга, ученик Духовной школы Жуфэн, Е Ванси[1].

[1] 叶忘昔 yè wàngxī еванси — «ты забыл прошлое» или «лист потерявший память о прошлом».

И правда молодой человек не утратил своего спокойствия и доброжелательности. Под черными как смоль и прямыми как мечи бровями его проницательные глаза сияли как осколки звезд.

— Могу ли я осмелиться спросить ваши официальные имена?

— Е Ванси? — Сюэ Мэн нахмурился и пробормотал. — Никогда не слышал. Не снискал никакой славы…

Хотя он говорил довольно тихо, но, если слух их собеседника был неплох, он тоже должен был услышать его. Мо Жань потянул Сюэ Мэна за рукава, пытаясь призвать его к большей сдержанности, затем пристально посмотрел на незнакомца и с легкой улыбкой представился:

— Ваш покорный слуга, Мо Жань, ученик Пика Сышэн. Этот тупоумный невежда рядом со мной — мой младший брат Сюэ Мэн.

Сюэ Мэн вырвал руку из его хватки и сердито фыркнул:

— Не трогай меня! Кто тут твой брат?

— Ах, Сюэ Мэн, хватит дурачиться... — Мо Жань вздохнул, затем повернулся и с улыбкой посмотрел на Е Ванси. — Мой младший брат такой упрямый. Старший брат Е, будьте снисходительны.

Он вовсе не внезапно изменил свое поведение и неспроста стал таким вежливым. Хотя на текущий момент у этого мужчины не было громкого имени, помимо того, что он был чертовски красив, в прошлой жизни Е Ванси был вторым после Чу Ваньнина по духовной силе и мастерству среди всех практикующихся в Верхнем и Нижнем Царстве.

Только небеса знали, сколько боли и страданий перенес Е Ванси по вине Мо Жаня в своей предыдущей жизни. Тогда для этого человека он был как острый меч для нежного зеленого бамбука. Но в этой жизни Мо Жань совершенно не желал стать его врагом.

Однако, что за шутка судьбы. Стоило ему избавиться от мучающего его совесть Чу Ваньнина, как появился Е Ванси. Неужели он может только мечтать о беззаботной жизни без теней прошлого?

Е Ванси произнес еще несколько стандартных вежливых фраз и вернулся в свою хижину.

Как только он ушел, на лицо Мо Жаня тут же вернулась его дьявольская усмешка. Он толкнул Сюэ Мэна локтем и спросил с улыбкой:

— Каков, а?!

— О чем ты?

— Этот человек… Он тебе понравился или нет? Красавчик же, правда?

— ?.. — Сюэ Мэн странно посмотрел на него и фыркнул. — Придурок!

Мо Жань громко рассмеялся:

— Мы вчетвером живем в одном дворе. Хочешь или нет, теперь часто будем встречаться. Ты должен радоваться, что именно он живет с нами.

Сюэ Мэн подозрительно посмотрел на него:

— Судя по твоему тону, ты его знаешь?

Конечно Мо Жань не мог сказать правду, поэтому он шутливо ответил:

— Нет, но я умею понять суть людей, просто взглянув на лицо. И я вижу, что он достаточно красив, чтобы порадовать мое сердце.

Сюэ Мэн скривился:

— Омерзительно!

Мо Жань рассмеялся, отвернулся и из-за спины сделал неприличный жест в сторону кузена. Затем неспешной ленивой походкой он вернулся в свою каменную хижину и с громким звуком закрыл засов на двери, отгородившись от проклятий Сюэ Мэна.

На следующее утро Мо Жань поднялся рано.

Чтобы дать им возможность ознакомиться с жизнью Персикового Источника, правитель юйминь отложила начало их практики на три дня. После того как Мо Жань закончил причесываться и умываться, он заметил, что Е Ванси уже покинул свой дом. Двое его соучеников еще даже не проснулись, поэтому Мо пошел следом за молодым господином Е прогуляться по улицам поселения юйминь.

В тумане раннего утра многие бессмертные летящей походкой проплывали мимо, спеша к своим собственным местам практики.

Мо Жань, проходя мимо небольшой лавки, заметил сковороду, на которой уже поджаривались мясные пампушки — шэнцзянь[2].

[2] 生煎 shēngjiān шэнцзянь — традиционное шанхайское блюдо: обжаренные в масле мясные пампушки-баоцзы.

Вспомнив, что его младший брат все еще болен, он подошел и попросил:

— Хозяйка, восемь шэнцзянь со сковородки и миску сладкой каши, на вынос.

— С вас шесть перьев, — ответила юйминь, не поднимая головы.

Мо Жань был ошеломлен.

— Шесть чего?

— Шесть перьев.

— Э…. мне нужно найти курицу и вырвать несколько перьев?

Юйминь окинула его пустым взглядом:

— Хочешь поесть, не заплатив? Иди, куда шел!

Это было забавно, если бы так чертовски не раздражало. Он хотел расспросить более тщательно, когда в поле его зрения появилась забинтованная рука, держащая между пальцами шесть сияющих золотом перьев. Знакомый голос за спиной произнес:

— Хозяйка, приготовьте кашу. Я заплачу за него.

Получив перья, юйминь даже не взглянула на них. Отвернувшись, она принялась упаковывать еду. Мо Жань повернул голову и увидел Е Ванси, стоящего рядом с ним. Со своей идеальной осанкой и манерой держаться, он, как всегда, выглядел прекрасным небожителем.

— Большое тебе спасибо.

С пакетом жареных мясных пампушек и сладкой кашей в руках, Мо Жань теперь шел по дороге вместе с Е Ванси.

— Если бы мы не встретились сегодня, боюсь, я и мои спутники вынуждены были голодать.

— Все в порядке. У госпожи Восемнадцатой плохая память. Она всегда забывает дать новичкам несколько перьев. Я просто случайно проходил мимо. Нет нужды быть таким вежливым.

— Так в Персиковом Источнике нужны перья, чтобы вести дела? — спросил Мо Жань.

— Совершенно верно.

— Но где брать эти перья?

Е Ванси ответил:

— Их нужно выдернуть.

— Выдернуть… выдернуть? — Мо Жань был ошеломлен. Их действительно нужно вытащить из тела птицы? Если здесь валютой являются выдернутые перья, разве местные птицы не должны быть лысыми?

Увидев изумление на его лице, Е Ванси посмотрел на него с некоторым сомнением:

— Что вы себе надумали? В Персиковом Источнике есть Бездна Предка. Считается, что именно здесь божественная птица Чжу-Цюэ вознеслась на небеса. В тот момент пропасть наполнилась алым пламенем первородного огня. Поэтому местность рядом с этим местом бесплодна: ни одно растение или животное не может там выжить.

Услышав это, Мо Жань сразу же подумал, о том, что когда они вчера проходили по окраине города, вдалеке виднелось кроваво-алое зарево.

— Эта бездна находиться к северу от городских стен?

— Вы правы.

— Какое это имеет отношение к перьям?

Е Ванси ответил:

— Хотя нет никаких других живых существ, которые могли бы выжить рядом с Бездной Предка, однако внутри нее обитает стая нусяо[3]. Они гнездятся прямо на первородном огне и выходят только по ночам. Перья нусяо позволяют юйминь быстрее развивать свои магические силы.

[3] 怒枭 nùxiāo нусяо «разгневанная сова».

— Так вот оно что. Неудивительно, что юйминь готовы обменивать свои товары на эти перья.

— Да. Но, если ты хочешь добыть золотые перья, нужно действовать с осторожностью. Ночью и днем перья нусяо совершенно обычные и не представляют из себя никакой ценности. Даже если их выдрать, они будут совершенно бесполезны. Но когда солнце встает на востоке, тысячи этих птиц возвращаются в гнезда с ночной охоты. В тот момент, когда они готовятся влететь в Бездну, перья на их телах становятся золотыми. Только тогда имеет смысл их выдирать.

— Ха-ха, тогда разве это не тренировка цингуна? Если мастерство не достигло высокого уровня, то запросто можно свалиться в бездну и стать жареным куском мяса. Однако, если мы не пойдем собирать эти перья, то умрем с голоду. — Мо Жань не смог удержаться и прищелкнул языком. — Это действительно раздражает.

Е Ванси спросил:

— Ваш цингун не слишком хорош?

Мо Жань улыбнулся и сказал:

— Так себе.

Е Ванси выглядел обеспокоенным:

— Это плохо. Нусяо в стремительности движений не уступят соколу. Если вы не будете усердно заниматься и совершенствоваться, то не сможете поймать их на восходе, и вам придется голодать.

— Получается, что…

Увидев, что Мо Жань выглядит растерянным, Е Ванси вздохнул и сказал:

— Я добыл довольно много перьев, так что в настоящее время не испытываю недостатка в них. Если вам троим что-нибудь понадобится, просто возьмите у меня.

Мо Жань махнул рукой, отвергая это щедрое предложение и, улыбнувшись, ответил:

— Ну что вы, как я могу так обременять вас? Эти шесть перьев я беру взаймы. Завтра же после утренней охоты я верну их. Большое спасибо.

Попрощавшись с Е Ванси, Мо Жань с пакетом в руке отправился навестить своих братьев по обучению. В комнате Сюэ Мэна никого не оказалось. Вероятно, проснувшись, он не знал чем заняться, поэтому также пошел осмотреться. Затем Мо Жань направился в бамбуковый домик.

Чу Ваньнин все еще спал. Мо Жань поставил кашу и пакет с жареными пампушками на стол. Подойдя к кровати, он долго смотрел на него сверху вниз.

Внезапно хорошо знакомое чувство проникло в его сердце.

Поза спящего Маленького Учителя... почему это так напоминает ему кого-то?

Но Мо не мог вспомнить ничего конкретного, за исключением неясного впечатления от того, что когда-то что-то похожее он видел. Кто-то точно так же лежал, свернувшись калачиком на кровати и подложив руки под щеку. Но кто это был?

Пока он стоял в оцепенении, Чу Ваньнин проснулся.

— Ты... — Чу Ваньнин приподнялся на постели и увидел человека рядом с кроватью. Его глаза широко распахнулись. — Мо Жань?

— Я уже столько раз просил тебя называть меня старшим братом, — Мо Жань взъерошил его волосы, а затем потрогал лоб, чтобы проверить температуру. — Жар спал. Вставай. Тебе нужно поесть что-нибудь.

— Поесть что-нибудь... — ошеломленно повторил ребенок на кровати. Его растрепанные, выбившиеся из аккуратного пучка волосы, делали миловидное личико еще более очаровательным.

— Как твой старший брат может не волноваться за тебя? Я встал пораньше, чтобы сходить и купить тебе завтрак. Ешь, пока не остыло.

Чу Ваньнин слез с постели и, как был, в своем белом нательном белье, подошел к обеденному столу. На свежем листе лотоса лежали поджаренные нежные и хрустящие мясные пампушки, посыпанные сверху зеленым луком и черным кунжутом. Рядом стояла маленькая чашка горячей жидкой рисовой каши с плодами лунъяня[4] и цветами османтуса, которую при приготовлении кипятили до тех пор, пока рис не стал мягким и клейким.

[4] 龙眼 lóngyǎn лунъянь — глаз дракона (Dimocarpus longan) — фрукты, выращиваемые на юге Китая;

龙眼桂花粥 lóngyǎn guìhuā zhōu — османтусовая каша с лунъянем: каша из клейкого риса с цветами османтуса и плодами лунъяня; обладает тонизирующим эффектом, используется как вспомогательное средство для интоксикации организма.

Известный своей решительностью старейшина Юйхэн, внезапно выказал признаки неуверенности:

— Для меня?

— А?

— Это все... ты купил для меня?

Удивленный Мо Жань кивнул:

— Конечно.

Он посмотрел на полное сомнений лицо Чу Ваньнина и улыбнулся:

— Ешь быстрее, а то остынет.

Чу Ваньнин жил на Пике Сышэн в течение многих лет. Хотя все уважали его, но из-за холодности и скверного характера никто не хотел даже есть с ним, не говоря уже о том, чтобы приготовить для него завтрак. Конечно Чу Ваньнин не хотел признавать этого, но, когда ему приходилось наблюдать, как его ученики заботятся друг о друге, он не мог не чувствовать зависти в своем сердце. Так что он просто молча смотрел на горячие баоцзы и миску с кашей на столе перед ним.

Увидев, что ребенок сидит на маленьком табурете, уставившись на еду перед собой, но так и не притронулся к палочкам для еды, Мо Жань подумал, что у него нет аппетита, поэтому спросил:

— В чем дело? Слишком жирно для тебя?

— …

Чу Ваньнин оглянулся на него, покачал головой, взял ложку и зачерпнул кашу. Он долго дул на нее, прежде чем пригубил. В прошлом, когда элегантный и бесстрастный мастер Чу ел кашу подобным образом, это выглядело бы очень изящно и манерно. Однако сейчас это был малыш, который выглядел довольно неловким и даже жалким.

Мо Жань все неправильно понял и сказал:

— Тебе не нравится лунъянь? Тогда просто отложи его в сторону. Все нормально.

— Нет, — лицо младшего брата не отражало практически никаких эмоций, но когда он снова посмотрел на Мо Жаня, взгляд его темных глаз потеплел. — Мне все нравится.

— Ох… ха-ха, это хорошо. Я уж подумал, тебе не нравится такое есть.

Чу Ваньнин наклонился и спрятал глаза за густой завесой ресниц. Он повторил низким голосом:

— Мне все нравится. В прошлом никто так не заботился обо мне, — сказав это, он поднял глаза на Мо Жаня и серьезно добавил, — спасибо тебе, старший брат.

Мо Жань не ожидал, что он так отреагирует, и не знал, что сказать.

Он не был добрым человеком и не любил детей. Причина, по которой он так хорошо относился к Ся Сыни, заключалась в том, что он чувствовал, что, несмотря на его нежный возраст, способности этого ребенка были выдающимися. Одно это стоило того, чтобы завязать знакомство.

Однако в противовес его расчетливому сердцу этот ребенок отнесся к нему со всей искренностью. Услышав слова этого Маленького Учителя, он почувствовал себя очень неловко. Махнув рукой, чтобы отсечь дальнейшие изъявления благодарности, Мо Жань спросил:

— Неужели никто не покупал тебе завтрак раньше?

Чу Ваньнин бесстрастно кивнул.

— Неужели ученики старейшины Сюаньцзи не заботятся друг о друге?

— Я не часто встречаюсь с ними, — ответил Чу Ваньнин.

— А до того как ты стал учеником? Дома, разве твои родители не... — Мо Жань замер на полуслове.

У кого из родителей хватило бы духу оставить этого нежного малыша с чужими людьми, просто ради того, чтобы он мог попрактиковаться, а затем никогда даже не навещать его? По-видимому, жизненный путь Ся Сыни был таким же, как у Ши Мэя и у него самого.

Чу Ваньнин дожевал кашу и спокойно сказал:

— Мои родители бросили меня, других родственников я не знаю. Нет никого, кто мог бы заботиться обо мне.

Мо Жань не произнес ни слова, он долго молчал, потом вздохнул. Он подумал, что в своем сердце всегда неплохо относился к этому ребенку, и на это были причины. Во-первых, его способности и навыки были просто потрясающие, во-вторых, он всегда сохранял спокойствие, в отличие от других вечно ноющих детишек. Но Мо Жань точно не хотел, чтобы Ся Сыни повторил его судьбу.

Он смотрел на маленького брата перед собой и не мог не вспомнить тягостные и полные горечи годы своего неприкаянного детства. Как будто его раненная душа умылась кровью, когда от мысли об их схожести Мо Жаня захлестнуло сострадание и чувство сопричастности. Вдруг он сказал:

— Раньше никто не беспокоился о тебе, но это в прошлом. Сегодня ты назвал меня старшим братом, и с этого момента я буду хорошо заботиться о тебе.

Чу Ваньнин выглядел так, будто был удивлен его словами. Через некоторое время он улыбнулся и сказал:

— Ты хочешь заботиться обо мне?

— Ну да. В будущем, если ты останешься рядом со мной, я буду лично тебя обучать методам духовного развития и техникам владения мечом.

Чу Ваньнин с трудом сдержал смех.

— Ты хочешь обучать меня духовным практикам и владению мечом?

Мо Жань неправильно понял выражение его лица и почесал в затылке:

— Не смейся надо мной. Я знаю, что ты хорошо справляешься и сам, но ты все еще слишком молод, поэтому тебе нужно многому научиться. У старейшины Сюаньцзи много учеников, он не может заботиться о вас всех одинаково. Что плохого в том, что ты чему-то научишься у меня? Я, может, и не так хорош, но, по крайней мере, мой наставник — лучший мастер в мире смертных.

Чу Ваньнин долго молчал, а затем сказал:

— Я никогда не смеялся над тобой. И я... я думаю, ты очень хороший.

В прошлом, он никогда не смог бы сказать это вслух. Однако сейчас, когда его тело стало меньше, даже его характер стал более мягким. Как будто эта его нежная сторона долго пряталась в темноте, и только сейчас он, наконец, мог снять эту маску черствости и высокомерия.

Однако и Мо Жаню впервые за две жизни кто-то сказал, что он «очень хороший». Хотя это похвала была от маленького ребенка, он был смущен, ошеломлен и сбит с толку. Мо Вэйюй тоже годами носил непробиваемую маску, но стоило этим словам прозвучать, как она разлетелась на мелкие кусочки. Юноша покраснел и начал бормотать себе под нос:

— Я... я… хороший... очень хороший. Я, правда, хороший для тебя? Надо же…

Внезапно пришло смутное воспоминание: когда он был ребенком, то очень хотел быть хорошим человеком.

Однако в то время его скромное, но нежное желание было из того же разряда, что «когда вырасту, хочу, чтобы сестра Ли стала моей женой», «когда я заработаю достаточно серебра, хочу покупать блины с кунжутом каждый день», «если каждый день на моей тарелке будет два куска мяса в красном соусе, значит больше мне не о чем мечтать». Однако все эти скромные мечты, в конце концов, унесла бушующая метель.

Глава 62 - Этот достопочтенный отправляется в древний город Линьань

Вскоре начались духовные практики Мо Жаня и остальных учеников Пика Сышэн. Конечно, сам он больше всего проявлял рвение в сборе перьев. В конце концов, чему ему было учиться у поверженных им в прошлой жизни старейшин юйминь. Сейчас он хотел только жить спокойной и счастливой жизнью.

Каждый день на рассвете ученики отправлялись к Бездне Предка, чтобы собрать золотые перья, а затем медитировали в пещере Чжужун[1], где, используя внутреннюю энергию, они должны были противостоять палящему зною. Затем под руководством юйминь в течение двух часов они изучали природу чудовищ и призраков, способы их сдерживания и укрощения.

[1] 祝融 zhùróng Чжужун — божество стихии огня, покровитель лета, отвечающее за Юг.

Еще два часа было отведено на тренировку боевых навыков и спаррингов друг с другом.

В сумерках все отправлялись на утес Гуаньсин, чтобы слушать лекции госпожи Восемнадцатой «Родословная сотни демонов» и «Тайные наставления по экзорцизму».

Больше всего Мо Жань любил именно эти вечерние занятия на утесе, потому что это было время, когда практикующие всех трех направлений собирались вместе.

Он знал, что боевые навыки Ши Минцзина и его цингун были довольно средними, и боялся, что, не сумев собрать золотые перья, он будет голодать. Поэтому каждый вечер Мо Жань отдавал половину собранных им перьев Ши Мэю. Однако их встречи были тайными и слишком краткими, чтобы поговорить о чем-то большем. Зато Мо Жань начал все больше сближаться с маленьким Чу Ваньнином, и очень скоро они стали неразлучны.

Теперь играющего на бамбуковом листе Чу Ваньнина часто можно было увидеть сидящим на перилах моста. Мо Жань всегда сидел рядом и, подперев щеку рукой, умиротворенно любовался на восходы, закаты и бег пушистых облаков.

Иногда Чу Ваньнин стоял на берегу реки и кормил рыбок, а Мо Жань держал над ним зонтик, наблюдая как золотистые карпы оживленно снуют туда и сюда среди зеленых волн.

Когда в Персиковом Источнике начинался дождь, Мо Жань одной рукой брал Чу Ваньнина за руку, а другой держал над ними зонт из промасленной бумаги. И так они вместе шли по мокрой тропинке из растрескавшегося голубого камня[2]. Если ливень был слишком сильным, Мо Жань нес младшего брата на спине. Дождь яростно стучал по зонту, а малыш на его плечах был задумчив и тих. Когда спина Мо становилась горячей, и его лоб покрывал пот, молчаливый маленький брат вынимал платок с вышитым на нем красным цветком яблони и вытирал выступившую испарину. Мо Жаню всегда казалась знакомой эта вещь. Когда-то, где-то он видел что-то похожее, но эта мысль была так же неуловима как рябь от моросящего дождя на поверхности большой лужи.

[2] 青石 qīngshí цунши « голубой камень» — известняк серо-голубого цвета.

Однажды днем, когда Чу Ваньнин отдыхал во дворе, Мо Жаню попала вожжа под хвост поменять прическу Ся Сыни. Он расплел его косу и начал зачесывать волосы мальчика в высокий конский хвост. Он как раз тщательно расчесывал волосы, когда увидел, как во двор, прикрывая рукой левое плечо, входит хмурый Е Ванси.

Мо Жань окинул его проницательным взглядом и слегка приподнял бровь:

— Старший брат Е ранен?

— Да, — Е Ванси сделал паузу, нахмурился и продолжил. — Ничего серьезного, незначительная травма во время спарринга. Но этот парень такой легкомысленный и распущенный, что любой благородный человек не выдержал бы и преподал ему урок!

Мо Жань, не веря своим ушам, переспросил:

— Неужели кто-то приставал к вам?

Е Ванси пристально посмотрел на него и холодно сказал:

— О чем это вы подумали?

— Хахаха, я просто шучу! — Мо Жань неловко рассмеялся, но его любопытство еще не было удовлетворено. — Кто этот человек, о котором вы говорили?

Е Ванси возмущенно ответил:

— Кто еще это может быть, кроме ветреного семени Куньлуньского Дворца Тасюэ[3]?

[3] 踏雪 tàxuě тасюэ — брести/идти по снегу; Дворец Идущих по Снегу.

Услышав это описание, Мо Жань выдохнул:

— О! — и подумал в своем сердце: «Неужели это все-таки он?»

В эти дни он часто слышал, как некоторые ученицы шепчутся «старший брат», да «старший брат». И ладно бы под обаяние Старшего брата попадали только молодые девушки. Только вчера он лично видел женщину лет пятидесяти, которая стояла у цветущего куста и истерично бормотала:

— В это мире никто не может сравниться с этим Старшим братом. Если бы он хоть раз взглянул на меня и заговорил со мной, я последовала бы за ним даже в ад.

Наблюдая такую безумную одержимость, Мо Жань в глубине души покатывался от смеха. Он почти не сомневался в том, что знает, о каком Старшем брате идет речь. Однако, хотя в Райской Обители было много приглашенных совершенствующихся, пересекались друг с другом они нечасто. Слухи о Старшем брате накрыли Персиковый Источник как дурное поветрие, но Мо Жань был не склонен доверять ничему и никому, кроме собственных глаз, поэтому у него до сих пор оставались сомнения.

Артер: -KiriYa大王-

— Сегодня я пошел выпить в питейном заведении «Озеро души» на западном рынке, — начал свой рассказ Е Ванси. — Этот ублюдок тоже оказался там. Он вел себя совершенно неподобающе, обнимая сразу двух девушек одновременно. Но, поскольку они не возражали против подобного развратного поведения, а мы с ними не были знакомы, было бы неуместно вмешиваться и призывать их к нравственности.

Мо Жань кивнул:

— И то верно.

— Но тут в ресторан ворвалась ученица из Гуюэе. Она выглядела очень встревоженной и постоянно оглядывалась по сторонам в поисках кого-то.

Мо Жань произнес со смехом:

— Эта девушка искала Старшего Брата, не так ли?

— Вы слышали о Старшем Брате[4]?

[4] 大师兄 dàshīxiōng дашисюн — так называют другие ученики первого ученика общего учителя, старшего брата-наставника.

— Ха-ха, если даже такой благородный красавец как вы не смог избежать этого талантливого повесы, как же я мог пропустить сплетни о нем?

Е Ванси некоторое время молча смотрел на него и затем произнес:

— Этот Старший Брат на самом деле такая дрянь. Причина, по которой женщина из Гуюэе искала его, заключается в том, что несколько дней назад он обменялся с ней залогами любви. Этот обманщик пообещал стать ее спутником на пути совершенствования и никогда более не расставаться с ней.

Мо Жань снова засмеялся:

— Не стоит доверять таким словам. Я думаю, что этот Старший Брат вручил уже как минимум семнадцать, а то и все двадцать, таких залогов. Боюсь, когда такой мужчина добивается взаимности, даже клятвы в вечной любви могут не прожить больше суток.

Чу Ваньнин, который до этого спокойно их слушал, наконец, открыл рот. Он взглянул на Мо Жаня и сказал недовольным тоном:

— Ты слишком много об этом знаешь.

Кто бы мог подумать, что Е Ванси на самом деле поддержит Мо Жаня.

— Брат Мо, к сожалению, прав. Эта женщина втайне восхищалась этим человеком. Услышав его речи и обещания, она поверила ему и в ту же ночь пустила в свою комнату.

Мо Жань воскликнул:

— Ой! — и поспешно прикрыл уши Чу Ваньнина ладонями.

Чу Ваньнин невозмутимо спросил:

— Что ты делаешь?

— Дети не должны слушать о таком. Это плохо повлияет на духовное развитие.

Чу Ваньнин: — …

Закрыв уши Чу Ваньнину, Мо Жань с горящим взглядом потребовал подробностей пикантной истории:

— А потом?

Е Ванси был человеком высоких моральных принципов. Он никак не мог ожидать, что Мо Жань окажется таким развратным и презренным человеком, что отнесется к его полному праведного возмущения повествованию, как к бульварной порно-книжке.

— А что могло быть потом? Старший Брат, естественно, не хотел признавать свою вину и брать на себя ответственность за обещания, данные девушке. Тогда она достала залог его любви — кисточку для меча[5]. Две женщины, с которыми обнимался «старший брат», достали точно такие же кисточки. Этот развратник заявил, что всем своим знакомым в знак дружбы дарит кисточку на меч, и это не имеет никакого отношения к любовным клятвам.

[5] 剑穗 jiànsuì цзяньсуй — кисть на конце эфеса меча; помимо эстетики играла роль противовеса, а также служила для отвлечения внимания противника; часто супружеские пары совершенствующихся носили парные кисточки на мечах.

— Цэ-цэ, а это действительно бесстыдно.

— Вот именно! — возмутился Е Ванси. — Я не смог вынести этой несправедливости и призвал его к ответу.

При этих словах выражение его лица слегка изменилось. Через некоторое время он закончил:

— Поговорить не получилось, и мы подрались.

Мо Жань рассмеялся:

— Вот оно что…

А про себя подумал: «Боюсь, что все не так просто. Если этот Старший Брат действительно был тем, на которого я думаю, то, основываясь на неконфликтном характере этого человека, он определенно не довел бы ситуацию до рукоприкладства. Это значит, что смущенный Е Ванси должно быть скрывает что-то постыдное».

Понимая, что подробностей инцидента от Е Ванси он не услышит, Мо Жань решил зайти с другой стороны:

— Этот Старший Брат, должно быть, действительно великий мастер. Простой человек, определенно, не смог бы ранить нашего брата Е.

Было бы лучше, если бы он не говорил этого. Услышав эти слова, Е Ванси, казалось, взбеленился еще больше. Его черные как смоль глаза вспыхнули гневом.

— Он? Мастер? — Е Ванси был возмущен. — Посредственный заклинатель без толики таланта! Разве настоящий мужчина будет в бою прятаться за юбки женщины!

— А? Ха-ха-ха-ха! — Мо Жань зашелся в приступе гомерического хохота. Теперь, когда Е Ванси сказал об этом, присмотревшись, он заметил, что помимо раны на плече, красивое лицо было разукрашено несколькими порезами, очень напоминающими раны от острых женских коготков. Мо Жань согнулся пополам от нового приступа смеха. — А этот Старший Брат действительно оправдывает свою репутацию, ха-ха-ха-ха.

Чу Ваньнин на протяжении всего этого «неудобного разговора» не проронил ни слова. Казалось, он глубоко задумался о чем-то своем.

Только после того, как Е Ванси ушел в свой дом, чтобы перевязать раны, он позвал:

— Мо Жань…

Тот шлепнул его по затылку и напомнил:

— Зови меня старший брат.

— Эм… Старший Брат, которого он упомянул, это Мэй Ханьсюэ[6]?

[6] 梅含雪 Méi Hánxuě Мэй Ханьсюэ — «цветы дикой сливы таят в себе снег».

Мо Жань рассмеялся и сказал:

— Думаю, так и есть.

Чу Ваньнин снова замолчал и задумался.

Внезапно, он, кажется, что-то понял и, широко открыв глаза, сказал:

— Этот парень, Е Ванси, неужели он тоже подвергся….

— Тссс! Молчи! — Мо Жань прижал палец к его губам, призывая его к молчанию. Затем, присел на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне, и со смехом сказал:

— Ты еще такой маленький, о чем ты только думаешь?

— Раньше я слышал, что Мэй Ханьсюэ… человек безответственный и распущенный, часто делает абсурдные вещи с красивыми юношами и девушками. Никогда бы не подумал, что он осмелится приставать к такому высоконравственному благородному человеку…

Мо Жань небрежно рассмеялся:

— Ха-ха, он совершенно непредсказуем. Но нам не стоит лезть в чужие дела. Давай, лучше старший брат расчешет твои волосы. На западном базаре я случайно увидел превосходную заколку для волос. Она красивая и недорогая. Вот посмотри.

Как Мо Жаню не нравился вкус Чу Ваньнина, так Чу Ваньнин не любил вкус Мо Жаня и точно не собирался кривить душой ради хорошего отношения.

Он уставился на блестящую всеми цветами радуги броскую заколку в виде золотой бабочки на орхидее и после долгого молчания спросил:

— Ты… уверен, что это для меня?

— Конечно. Дети должны носить золотой и красный цвета. Смотри, как ярко и живо смотрится.

Чу Ваньнин потерял дар речи.

Однако, если подумать, это был первый раз, когда Мо Жань подарил ему что-то настолько личное. Поэтому он не стал сопротивляться и, молча, позволил ему собрать свои волосы в конский хвост и воткнуть заколку. Золотая бабочка ярко засияла на фоне его длинных черных волос.

Чу Ваньнин смущенно опустил ресницы.

Внезапно он почувствовал, что это даже хорошо, что так все сложилось.

Такой цвет, такой Мо Жань, такой он сам... Если его тело восстановит прежнюю форму, такого уже точно не будет.

А эта бабочка как будто прилетела из сна.

Белые облака бегут по небу как сизые собаки. Солнце и луна снуют по небосклону как челноки на ткацком станке. В мгновение ока в Персиковом Источнике прошло полгода.

Со слов Восемнадцатой, после полугодовой практики все обучающиеся должны были пройти испытание юйминь, чтобы продемонстрировать прогресс в их духовном развитии.

— Избранные, настало время первого испытания, — объявила Восемнадцатая на общем собрании. — Место и способ этого опасного экзамена будет отличаться в зависимости от направления духовного развития. Культивирующие защиту пересекут рубеж Кровавой реки, целители перешагнут границу Великой скорби, практикующие нападение отправятся за Предел Асуры[7].

[7] 修罗 xiūluó асуры — демоны-титаны, враждебные божествам.

Все три испытания основаны на реальных событиях, воспоминания о которых извлечены из памяти призраков, вторгшихся в мир смертных сотни лет назад. На их основе мы создали иллюзорные миры в царстве пустоты, куда вы и отправитесь. Реальная опасность не будет угрожать ни одному из вас. После того как пройдете свое испытание, вернетесь в Персиковый Источник. Испытание в иллюзорном мире могут проходить не более двух человек одновременно. Соискатель может пройти испытание в одиночку или пригласить одного компаньона. Очередность и порядок прохождения испытаний определит Бессмертный Посланник.

После того, как собрание закончилось, без спешки были выбраны первые испытуемые. Мо Жань не знал в каком месте и как проходило испытание защитников и целителей, но опросив шесть или семь человек, прошедших испытание по собственному направлению, он пришел к выводу, что с особыми трудностями никто не столкнулся. Кажется, этот первый экзамен юйминь был не так уж и сложен.

Наконец, спустя десять дней, подошла очередь Мо Жаня.

За его испытание отвечала сама Восемнадцатая. Она мягко улыбнулась и спросила:

— Нужен ли уважаемому бессмертному Мо спутник в этом испытании?

Мо Жань задумался:

— Если я выберу кого-то, он ведь не должен будет проходить еще одно испытание?

— Естественно.

— Тогда я возьму своего младшего брата, — Мо Жань указал на Чу Ваньнина. — Он еще слишком мал. Если пойдет один, я буду волноваться.

Яркая луна висела в небе, когда следом за Восемнадцатой они подошли к границе черной как смоль пещеры. Вход в пещеру был скрыт за золотистой туманной дымкой.

Восемнадцатая обратилась к ним:

— Господа совершенствующиеся, пожалуйста, слушайте внимательно. Иллюзорный мир, в который вы попадете, воспроизводит события, произошедшие двести лет назад, когда впервые был расколот Барьер Асуры. Тогда барьер не удалось восстановить сразу. Множество призраков и злых духов проникло в мир смертных, бесчисленное количество жизней было отнято. Эта иллюзия была воссоздана из воспоминаний единственного выжившего в городе Линьань. Как только войдете в пещеру, окажетесь в разрушенном войной городе двухсотлетней давности. Убейте Призрачного Князя, который командует армией нечисти, и сможете покинуть иллюзорный мир.

Мо Жань посмотрел на Чу Ваньнина и дружески улыбнулся Восемнадцатой:

— Старшая сестра-небожительница, не так уж страшно, если в этой иллюзии что-то немного подпортит мою толстую кожу, но моему младшему брату всего шесть лет. Я не хочу, чтобы чей нибудь безжалостный меч причинил ему боль...

— Не о чем беспокоиться. Ни одно оружие в иллюзорном мире не может причинить вред вам двоим, — ответила Восемнадцатая. — Если получите ранение, это будет помечено на вашей духовной оболочке. Если такая отметка появится на жизненно-важной точке, это будет означать, что вы мертвы, и ваше испытание провалено.

Мо Жань тут же расслабился и довольно хлопнул в ладоши:

— Оказывается, старшая сестра-небожительница очень осторожна и предусмотрительна. Большое спасибо за вашу заботу.

Когда их опасения были развеяны, Мо Жань и Чу Ваньнин спокойно направились в пещеру для прохождения испытания. Внутри их ждала непроглядная тьма. Твердой поступью они сделали несколько шагов, и вдруг тела как будто потеряли точку опоры и на миг зависли в воздухе. Перед глазами забрезжил радужный свет, из которого взгляд выхватывал фрагменты искаженных человеческих лиц и тел. Когда, наконец, зрение прояснилось, оказалось, что их ноги твердо стоят на старой дороге где-то на окраине города Линьань двести лет назад. Был полдень, и солнце палило безжалостно. Воздух был пропитан сильнейшим зловонием.

Двести лет назад город Линьань подвергся нападению нечисти, которая бродила по его окрестностям, пытаясь проникнуть за городские стены. И теперь перед глазами Мо Жаня и Чу Ваньнина медленно разворачивалась печальная история, как будто записанная жизнью на пожелтевших и опаленных пожаром войны листах бумаги.

Автору есть что сказать:

Сценка: несколько вариантов пар для иллюзорного мира юйминь.

Что будет если поместить Чу Ваньнина и Мо Жаня в один мир?

Молокосос, пошел вон[8]!

[8] Автор использует слово 仆街 pūjiē пуцзе, что в слэнговом значении значит «иди нахуй!»; в более цивильном прочтении «выбросить на улицу» — в текущей ситуации можно интерпретировать как «выбросить вон из иллюзии».

Что будет если поместить Ши Мэя и Мо Жаня в один мир?

Без шансов, автор не допустит.

Что будет если поместить Сюэ Мэна и Мо Жаня в один мир?

Они будут орать друг на друга, пока кто-то не умрет от менструального[9] кровотечения.

[9] От переводчика: думаю, тут акцент на то, что Сюэ Мэн и Мо Жань, препираясь, часто ведут себя как две ПМС-ные истерички.

Что будет если поместить Сюэ Мэна и Ши Мэя в один мир?

Впервые может победить дружба.

Что будет если поместить Сюэ Мэна и маленького учителя Ся в один мир?

Одно дитя будет аплодировать другому.

Что будет если поместить Учителя и Ши Мэя в один мир?

Мо Жань слетит с катушек и разнесет этот мир к чертовой матери.

Глава 63 - Кого же увидел этот достопочтенный?!

Они прибыли в то время, когда в городе Линьане шла война. Повсюду были видны следы кровопролитных сражений и руины. Из-за высокой концентрации темной энергии на окраинах города пожухла трава и погибли все деревья.

Не успев прийти в себя после перемещения, Мо Жань услышал странный шум. Он поднял голову и увидел, что на ветвях старого дерева висят человеческие внутренности, и, судя по состоянию, вырвали их совсем недавно. Стая черных воронов пировала, вольготно рассевшись на сухих ветках. Кровь и ошметки плоти падали вниз.

Под деревом на земле лежал труп мужчины средних лет. Его живот был разорван острыми когтями, окровавленные внутренние органы были разбросаны по земле. Неизвестно видел ли он, что убило его, так как глазные яблоки уже выклевали птицы.

Подобная картина была слишком хорошо знакома Мо Жаню.

В своей прошлой жизни он полностью уничтожил Духовную школу Жуфэн и утопил в крови все семьдесят два города. В то время кровь текла рекой и незахороненные трупы также гнили по всей стране.

Но почему-то, если в той жизни пролитые им реки крови делали Мо Жаня счастливым настолько, что вся его кровь, плоть и кости пели в безумном ликовании, теперь, когда он смотрел на эту древнюю трагедию, сердце в груди похолодело от жалости. Может ли быть так, что из-за того, что он так долго притворялся хорошим человеком, его гнилая натура постепенно изменилась к лучшему?

Пока он размышлял об этом, послышался стук лошадиных копыт, а затем впереди показалось облако пыли. В это смутное время вряд ли стоило ждать чего-то хорошего от людей, скачущих галопом по дороге.

Мо Жань быстро затолкнул Чу Ваньнина себе за спину. Однако, куда не кинь взгляд, в окрестностях старой дороги было негде спрятаться. Спустя несколько мгновений, в облаке пыли показалась кавалькада всадников. При ближайшем рассмотрении Мо Жань смог определить, что лошади выглядели такими худыми, что у некоторых можно было пересчитать все ребра. Около десятка всадников были одеты в солдатскую униформу красного цвета. На головах у них были красные шлемы с белыми перьями, украшенные кокардой в виде двух свернувшихся в кольцо драконов. Хотя их одежда была не очень чистой, она была достаточно опрятной. И пусть их лица были худыми и изможденными, но в целом люди не выглядели отчаявшимися, а, скорее даже, наоборот. Еще одной особенностью этих кавалеристов было то, что каждый держал в руках тяжелый лук, а за спиной колчан полный стрел.

В смутные времена две вещи имеют наибольшую ценность: еда и оружие.

Эти люди точно не были простыми прохожими.

Однако, Мо Жань не мог так сразу сказать, были ли они врагами или возможными союзниками в предстоящей им миссии. Вдруг один из них, юноша лет четырнадцати-пятнадцати, закричал:

— Отец! Отец! — и соскочил с лошади. Его ноги подогнулись, и он упал в грязь. Потом поднялся и, пошатываясь, побрел к трупу. Его спутники слишком привыкли смотреть смерти в лицо, и теперь только с жалостью наблюдали, как парень, горько плача, обнимает тело и гладит мертвое лицо своего отца. В пламени войны сердца закалились и зачерствели. Никто даже не пытался подойти и утешить его.

Один из воинов заметил стоящих неподалеку Мо Жаня и Чу Ваньнина. На мгновение он опешил от удивления, а затем спросил с сильным линьяньским акцентом:

— Вы ведь не местные?

— Да... — ответил Мо Жань. — Мы пришли из Сычуани.

— Так далеко? — мужчина выглядел потрясенным. — В этих местах с наступлением ночи злые духи наводняют окрестности. Как вы выжили?

— Ну… я немного владею магией... — пробормотал Мо Жань, предпочитая не вдаваться в подробности. У этих людей, похоже, не было злых намерений, поэтому он вытянул Чу Ваньнина, переключая внимание на него: — Это мой младший брат. Мы проездом в этих местах. Мы совсем выбились из сил и ищем безопасное место, где можно перевести дух.

Когда эти люди увидели Чу Ваньнина, они, казалось, были сильно удивлены. Некоторые начали перешептываться друг с другом.

Мо Жань насторожился:

— Что-то не так?

— Все в порядке, — ответил молодой человек. — Но, если говорить начистоту, вам лучше отдохнуть в городе. Может, сейчас демонов здесь нет, но с наступлением ночи они будут повсюду. Приемный отец Сяо Маня вчера еще в дневное время пошел искать еду, но его задержал ливень, и он не смог вернуться до темноты. Как видите... — он тяжело вздохнул и больше ничего не сказал.

Сяо Манем звали того самого плачущего юношу, а человек, ставший пищей воронов, был его приемным отцом. В смутные времена такие истории не редкость. Утром хороший человек выходит из дома, чтобы найти пропитание для своей семьи, и может уже больше никогда не вернуться назад.

Хотя все это на самом деле случилось двести лет назад, парень над трупом рыдал так душераздирающе, что Мо Жань почувствовал неясную вяжущую боль в груди и жжение в глазах.

Странное чувство всколыхнуло его душу, и на сердце стало тревожно.

В прошлом Мо Вэйюй отнял бесчисленное число жизней, так почему же сейчас вдруг стал таким мягкосердечным?

Он схватил Чу Ваньнина за руку и собирался как можно быстрее распрощаться с этими людьми, но возглавлявший отряд воин обратился к нему:

— Когда войдете в Линьань, в первую очередь найдите место для ночлега. Все жители города собираются в ближайшее время переселиться на гору Путо[1]. Те места наполнены мощной духовной энергией, защищающей землю от вторжения призраков. Вы совсем одни, безопасней было бы дальше отправиться со всеми?

[1] 普陀 Путо — одна из четырех знаменитых гор, являющихся столпами китайского буддизма.

— Все жители города?

— Да, — глаза мужчины засияли, и лицо его просветлело. — Благодаря отличному плану нашего молодого князя Чу, у всех жителей есть надежда начать все заново в новом месте. Ох, да, мы же должны успеть до наступления ночи осмотреть все окрестности и вернуть в город выживших. Сяо Мань, пора уходить, идем.

Но сколько он не звал плачущего юношу, тот вцепился в труп приемного отца и даже не повернул головы.

Мо Жань вздохнул и, потянув за собой Чу Ваньнина, тихо сказал:

— Пойдем в город.

Чу Ваньнин кивнул и вдруг спросил:

— Ты ведь думаешь, что этот план с переселением обречен на провал?

Мо Жань сжал его холодную и мягкую ладошку и сказал:

— Ты хочешь услышать правду или ложь?

— Конечно, правду.

— Детям лучше не говорить правду.

— У них ничего не вышло, — констатировал Чу Ваньнин.

— Верно. Вот видишь, ты же сам все понимаешь. Я могу дать тебе и другой ответ, если спросишь снова, но исход этой истории от этого не изменится.

Но Чу Ваньнин продолжил задавать вопросы:

— Ты знаешь, почему у них не получилось?

— Почему ты спрашиваешь это у меня? Я же не старый демон, проживший двести лет! Откуда мне знать, что пошло не так?

Чу Ваньнин долго молчал. Через некоторое время он мрачно сказал:

— Двести лет назад в Линьане почти все погибли.

Мо Жань: — ….

Чу Ваньнин продолжал:

— Спаслись очень немногие.

— Погоди, младший брат, откуда ты это знаешь?

Чу Ваньнин одарил его раздраженным взглядом.

— Старейшина Юйхэн не раз упоминал об этом на своих лекциях. Ты же посещал его занятия, а теперь спрашиваешь, откуда я знаю? Это просто возмутительно.

Мо Жань некоторое время не находил слов, чтобы ответить. Он был значительно старше, но младший брат отчитал его за невнимательность как нерадивого ученика. Однако, поразмыслив, он решил не опускаться до споров с ребенком. Если это доставляет радость младшему брату, то пусть думает, что умнее. Мо Жань рассмеялся и выбросил это из головы.

За разговором они не заметили, как подошли к городским воротам Линьаня. Древний город, воздвигнутый когда-то на берегу реки Цяньтан, был защищен рвом и старой стеной. Дома на окраине были уже покинуты жителями. По всему городу велись работы по укреплению рубежей в ожидании ночного нападения демонов.

За городскими стенами множество трупов погибших от темной магии людей были сложены в огромный курган. Если эти тела не упокоить, то с наступлением ночи они могли стать демонами, преследующими уцелевших жителей.

Монахи-заклинатели, пользуясь ярким полуденным солнцем, вышли за пределы города, чтобы осыпать погибших пеплом от сожженных благовоний. Они читали заклинания над смертельными ранами трупов, а затем разведенной в вине киноварью писали на талисманах магические заклинания, рассеивающие дух.

Перед городскими воротами стояли два стражника. Они были одеты точно так же, как всадники, которых они встретили за городом. Те же красные шлемы с кокардой в виде двух свернувшихся в кольцо драконов, те же большие луки в руках и колчаны полные стрел за спиной.

— Стой, кто идет?

Мо Жань повторил их придуманную историю, и стражники у ворот не стали их задерживать. Они только записали имена вновь прибывших и пропустили их за городские стены.

Прежде чем уйти, Мо Жань вспомнил про «молодого князя Чу», о котором упомянул предводитель конного отряда. Тот человек сказал, что эвакуация города была идеей князя, а значит именно он был ключом к выполнению их задания.

— Прошу прощения, я хотел бы разузнать об одном человеке, — произнес Мо Жань.

Стражник удивленно посмотрел на него:

— Вы только прибыли из Сычуань, но в этом городе уже есть люди, с которыми вы знакомы?

Мо Жань улыбнулся и ответил:

— Нет, но по пути сюда мы встретили отряд всадников. Они упомянули человека по фамилии Чу и сказали, что он хочет возглавить перемещение всего города через два дня. Мне интересно, кто этот человек? Я владею некоторыми духовными практиками и хотел бы быть полезным в меру своих возможностей.

Охранник оглядел его с ног до головы. Он подумал, что духовная сила Мо Жаня достаточно велика, раз он смог с маленькими ребенком и без единого ранения преодолеть такой длинный и опасный путь. У такого человека, определенно, должны быть выдающиеся способности.

— Молодой князь Чу — сын начальника префектуры. Месяц назад, когда Князь Демонов вторгся в наш город, правитель погиб. После этого, под руководством княжича Чу, мы смогли дать отпор демонам.

— Сын начальника префектуры? — Мо Жань и Чу Ваньнин посмотрели друг на друга. Мо Жань повернулся к стражнику и уточнил. — Это странно. Неужели молодой князь практикует магию?

— А что тут странного? — стражник неодобрительно взглянул на него. — Думаете, только в больших духовных школах можно взращивать духовные силы, а другие люди не могут и попытаться?

— …

Конечно, и в их времени встречались совершенствующиеся, которые в одиночку занимались духовными практиками, но крайне редко они достигали хоть сколько-то значимых результатов.

Мо Жань подумал про себя: «Может быть, этот княжич Чу изначально планировал убить всех жителей Линьаня?»

Следуя указаниям стражника, они направились к зданию префектуры. Стоило им приблизиться к резиденции человека, носившего ту же фамилию, что и его наставник, стало ясно, что этот парень точно не был шарлатаном.

Созданный им барьер оказался невероятно мощным и устойчивым и надежно защищал всех находящихся внутри от любой нечисти. Пока поддерживался этот барьер, не то что обычные призраки, даже тысячелетний демон вряд ли смог проникнуть в резиденцию наместника.

Однако такой вид барьера должен был поддерживаться непосредственно духовными силами установившего его заклинателя. Поэтому чаще всего такие защитные периметры имели очень небольшие размеры. Только такой выдающийся мастер, как Чу Ваньнин, мог создать мощный духовный барьер, который мог бы накрыть половину Пика Сышэн.

Однако этот молодой княжич-самоучка Чу еще двести лет назад смог создать и поддерживать защитную сферу площадью пять километров[2]. Хотя периметр был меньше, чем мог сформировать Чу Ваньнин, все равно это, определенно, было за пределами возможностей обычного совершенствующегося.

[2] в тексте 10 ли; 里ли — 0,5 км.

Они направились ко входу в поместье наместника. Мо Жань по пути обдумывал, как бы им лично встретиться с этим высокородным аристократом. Проще всего было обратиться к какому-нибудь слуге с просьбой доложить о нем, как о совершенствующемся, который готов предложить свою помощь. Возможно, тогда князь не откажется их принять.

Как только они завернул за угол, то увидели три длинные очереди, выстроившиеся у ворот префектуры. Шесть служанок, одетых в ту же форму, что и встреченные за городом кавалеристы, выставляли большие чаны с едой. Сотни стариков, женщин и детей с пожелтевшими и исхудалыми лицами собрались перед правительственным зданием, чтобы получить свою порцию рисовой каши.

Забрав свою еду, все они подходили к цветущему яблоневому дереву перед домом. Там стоял мужчина одетый в белые одежды с длинными черными волосами, завязанными в свободный узел. Он раздавал всем готовые бумажные талисманы и давал советы, на что следует обратить внимание при столкновении с нечистью.

Он стоял спиной к Мо Жаню, поэтому тот никак не мог рассмотреть его лицо.

Однако те, кто получил талисман, с благодарностью обращались к нему:

— Благодарю, князь Чу, за ваше великодушие и доброту...

— Большое спасибо за вашу доброту, правитель Чу…

Так этот человек и есть новый наместник префектуры? Не слишком ли много чести?

Этот человек разжег любопытство Мо Жаня. Он взял руку младшего брата и потянул его поближе к загадочному князю, чтобы получше его рассмотреть.

Хватило одного взгляда, чтобы глаза Мо Жаня округлились от удивления. Как будто пять молний одновременно поразили его голову…

Разве это не Чу Ваньнин?

Что говорить о Мо Жане, даже Чу Ваньнин впал в ступор.

Он стоял в конце очереди и смотрел на князя Чу, у которого оказалось точно такое же ясное лицо, тот же прямой нос, те же черные брови вразлет и чуть вытянутые, приподнятые к уголкам, глаза. Даже его белые одежды были очень похожи на те, что предпочитал носить старейшина Юйхэн.

Чу Ваньнин: — …

Мо Жань: — …

После долгого оцепенения Мо Жань дрожащим голосом сказал:

— Младший брат…

— Ммм?

— Ты тоже это видишь... Этот… этот князь Чу выглядит совсем как один наш общий знакомый?

Чу Ваньнин ответил сухо:

— Как старейшина Юйхэн.

Мо Жань ударил себя по бедру:

— Именно! Что происходит? Кто этот человек? Какое отношение он имеет к моему учителю?

— Ты спрашиваешь меня?.. Откуда мне знать?

— Ты же так добросовестно посещал его лекции? — не отступал Мо Жань.

— Он об этом на уроках не рассказывал! — Чу Ваньнин начал злиться.

Насупившись, они оба молча встали в медленно продвигающуюся очередь за едой и продолжили разглядывать юного правителя.

При ближайшем рассмотрении молодой князь Чу все же не был зеркальным отражением Чу Ваньнина. Лицо княжича было более спокойным и утонченным, глаза шире, взгляд мягче и нежнее.

Мо Жань вдруг посмотрел на младшего брата Ся и с громким «ах» принялся пристально изучать его лицо:

— Дай-ка мне хорошенько тебя рассмотреть.

— Зачем?.. — Чу Ваньнин почувствовал себя неловко и попытался отвернулся.

Мо Жань, заметив, что тот старается уклониться, протянул руку и, ущипнув Чу Ваньнина за щечку, заставил его повернуться и поднять лицо. Некоторое время он смотрел на него пока, наконец, не понял, что его смутило. Юноша выдохнул:

— Ого!

Сохраняя внешнее спокойствие, Чу Ваньнин спросил:

— Так в чем дело?

Мо Жань прищурился.

— Неудивительно, что люди за городом перешептывались, когда увидели тебя. Я понял, что ты тоже немного похож на Учителя!

— …

Чу Ваньнин поспешно вырвался из его рук, и кончики его ушей заалели от смущения.

— Что за вздор!

— С чего бы тогда те стражники так дружелюбно смотрели на тебя? И в город нас пропустили как-то слишком просто.

— …

Чу Ваньнин все еще пребывал в состоянии растерянности, когда детский голос громко позвал:

— Папа!

Глава 64 - Этот достопочтенный хочет рассказать сказку младшему брату

Мо Жань посмотрел в направлении источника голоса и увидел, как по ступенькам, то и дело спотыкаясь, карабкается малыш, которому на вид было не больше четырех лет. На ребенке, который подбежал к князю Чу, была простая, но чистая одежда — короткие штанишки и теплая верхняя накидка, в руке он держал бамбуковую вертушку, на груди у малыша болтались бусы из яшмы и приносящий удачу защитный амулет[1] на красном шелковом шнурке. Ребенок был невероятно похож на уменьшившегося Маленького Учителя Ся.

[1]寄名锁 长命锁 цзиминсо — замок долголетия: шейный амулет ребенка в форме замка. В Китае есть поверье, что, зная имя человека, можно его проклясть, и часто до достижения совершеннолетия настоящие полные имена детей скрывали или защищали при помощи магических оберегов.

Мо Жань окончательно убедился в правильности своей догадки относительно того, почему встреченные ранее жители так странно переглядывались и шептались, когда видели его спутника.

Он не удержался от вопроса:

— Младший брат, ты и князь — вы оба из Линьаня, а фамилия моего учителя — Чу. Ты уверен, что этот клан Чу, который существовал двести лет назад, не связан с тобой родством? Возможно, эти люди и мой учитель... твои дальние родственники… Я думаю, что, скорее всего, так и есть.

Чу Ваньнин не проронил ни слова, не в силах отвести взгляда от отца и сына.

Он ничего не знал о своем происхождении, и у него отсутствовали ясные воспоминания о детских годах.

Неужели этот князь Чу действительно его предок?

Пока он размышлял на эту тему, подошла очередь Мо Жаня.

Князь Чу поднял глаза, собираясь отдать ему талисман. Увидев лицо Мо Вэйюя, он, чуть замешкавшись, спросил с мягкой улыбкой:

— Чужеземец, вы здесь впервые?

Голос у него был звучный и ласковый. Это разительно отличалось от режущего ледяного спокойствия холодного тона Чу Ваньнина.

— Э… э… так и есть.

Внезапно перед Мо Вэйюем появился человек, как две капли воды похожий на Учителя, который при этом говорил с ним так мягко и по-доброму. Мо Жань действительно на миг выпал из реальности и потерял способность ясно мыслить.

Сын начальника префектуры улыбнулся:

— Ваш покорный слуга Чу Сюнь. Осмелюсь спросить ваше имя?

— Моя... моя фамилия Мо. Можете называть меня Мо Жань.

— Господин Мо, откуда вы прибыли в Линьань?

— Издалека… Это очень далеко… из округа Шучжун провинции Сычуань.

Несмотря на то, что молодой князь Чу Сюнь держался любезно и дружелюбно, Мо Жань все равно чувствовал, что этот человек видит его насквозь.

Было заметно, что его ответ удивил Чу Сюня. Но он быстро взял себя в руки и, скромно улыбнувшись, сказал:

— Действительно, вы проделали длинный путь.

Он сделал паузу, когда его взгляд опустился ниже. Он увидел Чу Ваньнина, стоящего рядом с Мо Жанем, и на его благородном лице отразилось крайнее изумление.

— Это…

— Меня зовут Ся Сыни, — представился Чу Ваньнин.

Мо Жань подтянул его к себе, погладил по голове и сказал с неестественной улыбкой:

— Это мой младший братишка[2].

[2] использовано 弟弟 диди — младший братик/братишка: обращение к младшему в семье

«На меня не похож, но копия ты», — закончил Мо Жань про себя.

Чу Сюнь не стал настаивать на развитии темы, возможно потому, что очень скоро должно было начаться ночное противостояние, и ему некогда было разбираться, а может быть потому, что он был всего лишь персонажем в иллюзии и не мог реагировать на вещи, которые не касались непосредственно случившихся в прошлом событий. В итоге он слегка нахмурил брови и, чуть задержав взгляд на Чу Ваньнине, передал им два бумажных талисмана.

— Вы пришли издалека, но сейчас это место небезопасно, и люди здесь не могут жить спокойно. Я прошу вас принять эти защитные талисманы. Если у вас нет других планов, лучше было бы остаться в нашем городе на два дня.

— Я уже слышал, что молодой князь решил увести горожан в Путо. Но для чего эти талисманы? — спросил Мо Жань.

— Это талисман сокрытия души, — объяснил Чу Сюнь. — Если вы будете носить его с собой, то сможете скрыть вашу ауру живого человека.

Мо Жаню сразу все стало ясно.

— А, я понял! Если дыхание запечатать при помощи талисмана, то призрак не сможет почувствовать, жив человек или мертв. Тогда, даже если пройти мимо злых духов, они не нападут.

Чу Сюнь улыбнулся:

— Совершенно верно.

Слишком много людей ждали своей очереди, поэтому Мо Жаню было неудобно продолжать расспросы. Поблагодарив Чу Сюня, он вместе с Ся Сыни отошел в сторону.

Они сели у стены. Мо Жань посмотрел на Ся Сыни, который держал талисман в руке, полностью погрузившись в свои мысли, и спросил:

— О чем задумался?

— Я думаю, что это действительно отличная идея, — задумчиво произнес Чу Ваньнин. — Однако, не могу понять, почему их план не удался.

— Этого нет в исторических книгах?

Чу Ваньнин ответил:

— Ужасное бедствие, случившееся двести лет назад, упоминается в «Летописи города Линьань». Но этому событию посвящена буквально пара строк.

— И что в этой книге написано?

— Город Линьань попал в осаду. Что случилось там доподлинно неизвестно. Когда армия прорвалась к городу, они увидели только трупы, лежащие вдоль главной дороги. Правитель этой префектуры собрал со всех окрестных деревень в стенах Линьаня около семисот сорока семей, и практически все они погибли.

— Неужели в книге не указана причина их смерти?

— Об этом в книге ничего нет. Очень мало людей выжило после осады Линьаня. Впоследствии некоторые укрылись в Персиковом Источнике. Но юйминь мыслят совсем не так, как обычные люди и редко вмешиваются в мирские дела. У них не было цели докопаться до правды и составить подлинную историю этой трагедии. Даже если им и было все известно, они могли просто забыть поделиться этим знанием со всем миром.

Чу Ваньнин сделал паузу, прежде чем продолжить:

— Впрочем, поскольку перемещение всех жителей запланировано через два дня, скоро мы и сами все узнаем. А пока же стоит прогуляться по городу, осмотреться и понять, что можно сделать.

Они взяли в руки талисманы для сокрытия души и собрались уйти, но тут послышался топот маленьких ножек, и кто-то потянул Чу Ваньнина за рукав.

— Старший братик.

Чу Ваньнин обернулся, чтобы увидеть свой уменьшенный портрет. Малыш пролепетал:

— Старший братик, папа сказал, что тебе негде жить. Если хочешь, можешь вместе с братом переночевать сегодня у нас в доме.

— Это…

Чу Ваньнин и Мо Жань обменялись растерянными взглядами.

Мо Жань спросил:

— Удобно ли это? Твой отец так занят.

— О, это пустяки, — лицо мальчика озарила невинная и наивная улыбка. — Внутри уже много людей, которым негде остановиться. Они все живут у нас. Когда папа рядом, даже ночью можно не бояться злых духов.

Его речь была по-детски бессвязной, но простой и полной энтузиазма. И от этого сердце еще больше ныло от жалости.

Мо Жань ответил:

— Хорошо, тогда мы вечером придем в ваш дом. Заранее извиняемся за беспокойство. Спасибо, братишка.

— Хе-хе, не благодари меня, не благодари.

Глядя вслед скачущему вприпрыжку мальчику, Мо Жань взял за руку Чу Ваньнина и сказал:

— Эй, а я говорил тебе…

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Молчи!

— Ха-ха. Ты опять все знаешь? — Мо Жань с улыбкой взъерошил его волосы. — Когда мы вернемся на Пик Сышэн, мне действительно нужно поговорить с Учителем об этом. Вы двое, как зеркальные отражения друг друга, только один взрослый, другой маленький. Сложно поверить, что правитель Чу и вы двое не родственники.

Чу Ваньнин хмыкнул:

— Даже если и родственники, что с того?

— А?

Чу Ваньнин посмотрел на отца и сына под деревом и произнес без тени эмоции на лице:

— В любом случае, прошло двести лет. Все уже умерли.

Сказав это, он повернулся и ушел.

Мо Жань некоторое время просто стоял на месте, прежде чем со всех ног помчался догонять его:

— Эй, как у такого маленького мальчика может быть такой дрянной характер? Даже если и умерли, они все равно твои предки. На твоем месте, вернувшись домой, я бы поставил огромный алтарь и совершил моление за их души. А потом воздвиг огромную золотую статую Будды, с головы до ног украсил жемчугом и драгоценностями и каждый год совершал обряд возжигания благовоний. Разве ты не хочешь получить покровительство предков? Эй… остановись... не беги так быстро!

Прогуливаясь по городу, они обнаружили, что жители собирают рисовую солому и делают из нее пугала. Расспросив их, они выяснили, что это делалось по поручению князя Чу Сюня. Каждый житель Линьаня, независимо от возраста и положения, должен был иметь соломенную копию. Каждую «фальшивую куклу» заворачивали в бумажные одежды и окропляли кровью человека, чьей заменой он должен был стать.

Принцип использования «кукол» был схож с жертвоприношением речному богу. Чтобы обмануть его, люди, вместо человеческой головы, бросали в воду фаршированную мясом паровую булочку.

Основная часть призраков и демонов не обладали развитым интеллектом, и даже маленькая хитрость могла обмануть их. Ярким примером была Призрачная Госпожа из города Цайде, которую смог обмануть Чу Ваньнин. Хоть она и доросла до статуса божества, все равно по сути осталась глиняной болванкой, которую можно было легко обвести вокруг пальца.

Таким образом, чтобы спасти жителей, Чу Сюнь придумал два способа защиты. Во-первых, это талисманы сокрытия души, которые не позволяли призракам обнаружить присутствие живых людей, позволяя им сбежать. Во-вторых, соломенные чучела, которые должны были заменить жителей, когда те покинут город. Если бы призраки сразу обнаружили, что живых в Линьане больше нет, они сразу бросились бы на их поиски. Чучела позволяли создать видимость присутствия людей, давая жителям время на эвакуацию в место защищенное положительной духовной энергией.

Однако эти приготовления только увеличили груз на сердце Мо Жаня и Чу Ваньнина.

Князь Чу Сюнь так хорошо все продумал, так почему его план провалился?

С этими тревожными мыслями они вернулись в резиденцию префекта. К этому времени небо уже зловеще потемнело. Многие из тех, кто жил в отдаленных районах, не хотели возвращаться вечером домой. Прихватив постельные принадлежности, они со всеми слугами и домочадцами пришли под защиту барьера. Молодой князь на ночь не запирал двери своего дома, только одетая в белое стража регистрировала пришедших и патрулировала границы защищенного магией периметра.

К тому времени, как Мо Жань и Чу Ваньнин прибыли на ночлег, в особняке уже не осталось свободных комнат, и даже двор был занят. В каждом помещении находилось по три или четыре семьи. Людей было так много, что яблоку негде упасть.

Не найдя для себя места в доме, они решили устроиться на ночлег на крыше галереи. Конечно, для них не нашлось ни кровати, ни циновки, поэтому Мо Жань попросил у охранника немного соломы. Устроив ложе на крыше, он, подхватив Чу Ваньнина на руки, аккуратно поднял его наверх.

— К сожалению, тебе придется сегодня спать тут.

— Здесь очень хорошо, — ответил Чу Ваньнин, устраиваясь на соломе.

— В самом деле? — Мо Жань рассмеялся, и тоже поднялся на крышу. — Я тоже так думаю.

Он растянулся во весь рост, закинул руку за голову и посмотрел на деревянную крышу соседнего здания.

— Младший брат, а созданная птицами иллюзия действительно хороша. Хотя в основе этого сна лежат лишь воспоминания выживших, мир восстановлен с таким мастерством, что можно в деталях разглядеть даже трещины на дереве арочных пролетов.

— В конце концов, юйминь наполовину боги. Хотя их духовная сила несравнима с магией истинного бога, они могут создавать вещи, недоступные смертным.

— И то верно, — Мо Жань подмигнул ему, перевернулся и, схватив охапку сена, посыпал им свою голову. — Я не хочу спать.

Чу Ваньнин насмешливо взглянул на него и в шутку спросил:

— Хочешь, чтобы я рассказал тебе сказку?

Он не предполагал, что этот толстокожий Мо Жань рассмеется и заявит:

— Хорошо, просто отлично! Младший брат, расскажи мне сказку о Дун Юне и Седьмой фее[3].

[6э3]《天仙配》одна из интерпретаций легенды о «Пастухе и Ткачихе» — сказка о любви простого смертного и дочери Небесного императора. Чтобы вылечить своего слепого отца, пастух соблазнил небожительницу, позднее, хотя они поженились в мире людей, царственный отец забрал ее на небеса.

Чу Ваньнин не ожидал, что Мо Жань воспримет его шутку всерьез. На щеках вспыхнул гневный румянец:

— Как ты додумался до такого? В твои годы должно быть стыдно вести себя так по-детски.

Мо Жань рассмеялся:

— Сам подумай, люди всегда будут мечтать о том, что не могут получить. Это не имеет ничего общего с возрастом. Когда я был маленьким, никто не рассказывал мне сказки перед сном. А я… я всегда мечтал, чтобы пришел кто-то, кто уложил бы меня спать и рассказывал истории, пока я не усну. Но шли годы, а этот человек так и не пришел, а потом я вырос и перестал хотеть этого. Однако, где-то в глубине души, я все еще думаю об этом.

Услышав это признание, Чу Ваньнин не сразу смог найти слова:

— Но… неужели никто не рассказывал тебе сказки, когда ты был ребенком?

— Э... ха-ха, так и скажи, что ты не знаешь эту сказку, я прав?

— Ты… ты же просто подначиваешь меня, чтобы поменять тему.

— Если не знаешь, так и скажи, зачем обвинять меня. Когда ты вырастешь, станешь таким же занудой, как мой наставник. Никто не захочет общаться с тобой.

Чу Ваньнин сердито ответил:

— Мне все равно. Отстань от меня, я сплю.

Он лег и закрыл глаза.

Мо Жань рассмеялся и стал катался по настилу из соломы, имитируя приступ гомерического хохота до тех пор, пока не очутился возле Чу Ваньнина. Он посмотрел на спокойное лицо младшего брата, на его длинные черные ресницы, бросающие тени на нежную кожу. Малыш выглядел настолько прелестным, что, не удержавшись, Мо протянул руку и ущипнул его за щечку.

— Ты правда спишь?

— Сплю.

Мо Жань улыбнулся.

— Тогда ты спи, а я расскажу тебе сказку.

— Ты умеешь рассказывать сказки?

— Конечно, это не сильно отличается от того, что ты болтаешь во сне.

Удивленный Чу Ваньнин закрыл рот.

Мо Жань был совсем рядом с ним, их головы лежали рядом на подушке из рисовой соломы. Юноша все еще какое-то время делал вид, что ему очень смешно, но видя, что младший брат не обращает на него внимания, перестал изображать бурное веселье. Он прищурился и посмотрел вдаль. В воздухе пахло землей и рисовой соломой. Когда он снова заговорил, его голос звучал спокойно и умиротворяюще:

— История, которую я расскажу тебе, придумана мной. В детстве никто не рассказывал мне сказки на ночь, а я очень хотел, поэтому каждую ночь, лежа в постели, я рассказывал их себе сам. Эта сказка из самых любимых. Я назвал ее «Коровы едят траву».

Автору есть, что сказать:

Маленькое представление: «Сказка на ночь».

Сказка о Рыбке Поньо начинается так: давным-давно жил-был ребенок…

Если бы ее рассказывал Чу Ваньнин, она начиналась бы так:

— Обучая вас следовать пути самопознания, я расскажу предание о давних временах. Слушай мое наставление!

Сюэ Мэн: — Я не слышу, не слышу! Мало ли что ты болтаешь, ублюдочная псина… Ой! Я слушаю! Я внимательно слушаю.

Если бы Сюэ Мэн рассказывал сказку на ночь, она начиналась бы так:

— Я расскажу о выдающемся молодом воине и ученом, который с детства побеждал во всех состязаниях, в которых участвовал. Моя история сегодня о том, как я получил первый приз на Четырнадцатом молодежном чемпионате.

Если бы сказку решил рассказать Ши Мэй:

— Эм... Я не умею красиво говорить. Мне так стыдно. Не судите мой рассказ слишком строго?

История Е Ванси начиналась бы так:

— Хотите, чтобы я рассказал сказку? Ладно, тогда я схожу в библиотеку за книгой, а пока ложитесь и укройтесь, чтобы не простудиться.

Мэй Ханьсюэ, прежде чем рассказать сказку, уточнил бы:

— Ну, старший брат может рассказать две версии одной сказки: о трагичной любви двух тигров-самцов, или как тигр и тигрица делали маленьких тигрят. Так какую версию желаешь услышать?

Глава 65 - Этот достопочтенный рассказывает неприятную историю о жареной курице

[1] Никакой жареной курятины в тексте нет, однако 炒鸡 «жареная курица» имеет и слэнговое обозначение — «человек, торгующий собой»…

Мо Жань улыбнулся и начал свой рассказ:

— Давным-давно жил был один ребенок…

Чу Ваньнин, не открывая глаз, перебил:

— Разве история не о прожорливой корове? Причем тут ребенок?

— Ты до конца дослушай, — Мо Жань улыбнулся так широко, что показались две ямочки на щеках, и продолжил. — Давным-давно жил-был ребенок, который был очень беден. Родители его рано умерли и, чтобы выжить, он устроился подсобным рабочим в дом одного господина: мыл посуду, натирал полы, стирал одежду, а также пас хозяйскую корову. За это каждый день господин давал ему три лепешки. Ребенок был вполне доволен, ведь этого хватало, чтобы набить желудок.

Однажды, как обычно, он погнал скотину на пастбище, но по дороге встретил злую собаку, которая прокусила корове ногу. За это хозяин жестоко избил ребенка, а потом, чтобы выместить свою злость за покалеченную корову, приказал ему убить собаку. Если бы ребенок не сделал этого, он больше не получил бы ни одной лепешки.

Чтобы не умереть от голода ребенку оставалось только убить собаку и принести ее труп хозяину. Однако, когда он вернулся домой, выяснилось, что укусившая корову собака была любимицей судьи округа.

Чу Ваньнин открыл глаза:

— И что он тогда сделал?

— А что он мог сделать? Это была любимая собака судьи. Это наглое животное привыкло, что может делать все, что хочет. Кто мог предположить, что какой-то простолюдин просто возьмет и убьет ее? Узнав об этом, судья точно не был бы снисходительным к виновникам. Поэтому господин разозлился еще больше и не дал ребенку ни одной лепешки. Кроме того, он угрожал, что если судья будет искать убийцу собаки, он выдаст его.

Чу Ваньнин фыркнул:

— Что за бессмыслица? Хватит, не хочу больше слушать!

— Есть много вещей, которые не имеют смысла, — сказал Мо Жань с улыбкой, — например, у кого больше денег или крепче кулаки, тот и прав. На следующий день судья действительно пришел в дом господина, чтобы расследовать дело о пропаже собаки. Ребенка сразу же выдали ему, как единственного виновника. Но он был еще совсем мал, и судье было стыдно бросить его в тюрьму. Поэтому мальчику заткнули рот кляпом, дали десять ударов палкой и выбросили за ворота магистратуры.

Чу Ваньнин спросил:

— И этот ребенок, когда оказался на улице, сразу же сбежал?

— Ха-ха, никуда он не убежал. Ребенок вернулся в дом хозяина, а когда оправился от побоев, то продолжил пасти корову и ежедневно получать свои три лепешки.

— Но разве ему не было обидно?

— На что ему обижаться, если его желудок снова был полон, — ответил Мо Жань. — А то, что его избили, так это было уже в прошлом. Так прошло больше десяти лет, и ребенок вырос. Он был одного возраста с сыном хозяина. Однажды господин привел домой знатного гостя, и его сын заметил на поясе его прекрасную агатовую табакерку. Эта вещица так приглянулась сыну хозяина, что, в конце концов, он украл ее. Но оказалось, что табакерка была ценной фамильной реликвией. Расстроенный гость обыскал весь дом в поисках этой вещи. Сын хозяина испугался, что его обвинят в краже, и решил избавиться от табакерки, сунув ее в руки мальчику-пастуху. Он пригрозил, что если пастух посмеет его выдать, то больше никогда не получит ни крошки еды и умрет от голода.

От такого поворота истории Чу Ваньнин потерял дар речи. Он всегда был уверен, что, хотя Мо Жань рано стал сиротой и вырос на чужбине, все же условия проживания ребенка в принадлежавшей его матери Музыкальной Палате не могли быть слишком плохими. Может детство Мо и нельзя было назвать счастливым, но вряд ли оно было настолько ужасным, чтобы он мог придумать такую страшную и мрачную сказку.

Тем временем, Мо Жань продолжил рассказ:

— Табакерка нашлась очень быстро. Мальчику не оставалось ничего другого, как признаться в воровстве. На этот раз его избили так, что он не мог подняться с кровати в течение трех дней. Сын хозяина был так рад такому повороту, что расщедрился и тайно сунул в руку пастуху горячую паровую булочку с начинкой из мраморной говядины. Проглотив эту вкуснейшую булочку, бедняга вмиг забыл все обиды. Более того, поскольку он впервые в жизни смог попробовать на вкус такое лакомство, уважительно принимая дымящуюся булочку двумя руками, он поклонился хозяйскому сыну и искренне сказал: «Спасибо, господин! Благодарю вас!»

— Не хочу больше слушать это! — На этот раз Чу Ваньнин разозлился по-настоящему. — Как он мог вот так все простить? За какую-то булку? Да еще и благодарил этого негодяя! За что тут благодарить?!

— Не понимаешь!? — Мо Жань невинно моргнул. — Ты просто не очень внимательно слушал.

— Почему это я невнимательно слушал?

Мо Жань очень театрально продекламировал:

— Это же была паровая булочка с нежнейшей мраморной говядиной!

Чу Ваньнин: — …

— Ха-ха, ты только взгляни на выражение своего лица. Пойми, этот ребенок мог съесть кусочек сала только в канун Нового года. Он и мечтать не мог, что в этой жизни сможет ощутить вкус фаршированной лучшим мясом паровой булочки. Конечно, он был благодарен.

Заметив, что младший брат, задыхаясь от гнева, лишился дара речи, Мо Жань ослепительно улыбнулся и продолжил:

— В любом случае, неприятный случай быстро забылся. Мальчик по-прежнему работал в том доме и получал свои три лепешки в день. Но однажды…

Чу Ваньнин уже понял, как рассказывает истории Мо Жань. Все в них идет хорошо, пока не наступает это «однажды». А после ничего хорошего ждать и не стоит.

Конечно, так и случилось…

— Однажды хозяйский сын снова совершил преступление. На этот раз он обесчестил юную сестру жены мельника, жившую по соседству. По воле рока в тот день рядом с этим местом мальчик-пастух пас корову.

— Неужели этот ребенок опять взял вину на себя? — не поверил Чу Ваньнин.

— О! — Мо Жань рассмеялся. — Именно так! Поздравляю, ты уже сам можешь рассказывать эту сказку!

— Все, я ложусь спать…

— Подожди, я уже скоро закончу. Это первый раз, когда я кому-то рассказываю мою историю. Сделай доброе дело, дослушай до конца.

— … — Чу Ваньнин.

— И на этот раз мальчику пришлось отвечать за другого. Однако девушка не смогла перенести позора и покончила с собой. Пастух, конечно, был не настолько глуп, чтобы не понимать, что расплатой на этот раз будет его собственная жизнь. Хозяйский сын также быстро сообразил, что пастух не согласится взять вину на себя, поэтому запер его на мельнице вместе с мертвой девушкой, а сам бросился в город, чтобы позвать судью и стражу.

В городе паренек давно пользовался дурной славой. Еще в детстве он без причины убил любимого пса судьи, а потом был пойман на воровстве. Люди не удивились, когда его обвинили в изнасиловании. Никто не захотел даже выслушать его объяснений, тем более, что он был пойман на месте преступления с поличным.

Чу Ваньнин широко раскрыл глаза:

— А потом?

— Он просидел в тюрьме несколько месяцев, и осенью был приговорен к смерти. Его должны были доставить в пригород города Синтай и там повесить. Следуя к месту казни, он увидел, что недалеко от дороги забивают корову. После трех месяцев в темноте, солнечный свет резал глаза, но он все равно узнал ту корову, которую пас все эти годы. С малых лет это животное было рядом с ним, но она уже состарилась и не могла больше работать в поле. Пасти ее было некому, и хозяину стало накладно ее кормить и содержать. Пусть она всю жизнь работала на этих людей, но в конце концов, ее ждала участь быть убитой и съеденной ими.

Говоря такие жесткие вещи, Мо Жань вовсе не выглядел печальным. Наоборот, он говорил все это с безмятежной улыбкой:

— Мальчик-пастух вырос рядом с этой коровой. В детстве он катался на ее спине, шептал ей на ухо все свои детские тайны и кормил вкусной травой. Когда кто-то обижал его, он обнимал корову и, уткнувшись ей в шею, плакал. В этом мире корова стала его единственной семьей.

Опустившись на колени, парень умолял конвоира отпустить его проститься с самым близким существом, прежде чем сам он умрет. Однако, тюремщик, конечно, не поверил, что человека и животное могут связывать такие нежные чувства. Он решил, что мальчик придумывает разные уловки, надеясь сбежать, и не отпустил его.

— А потом?

— Потом? Пастуха повесили. Корову забили. Ее горячая кровь хлынула на землю. Зеваки разошлись. Хозяева в тот вечер ели говядину, но мясо старой коровы было слишком жестким и застревало между зубами. Они через силу съели немного, а остатки выбросили на корм собакам.

Мо Жань повернул голову и посмотрел на притихшего Ся Сыни:

— Я закончил. Понравилось?

— Да пошел ты! — прошипел Чу Ваньнин.

— Когда я в первый раз сам себе это рассказывал, даже разрыдался. А ты крепкий орешек, даже слезинки не проронил.

— Это потому, что твой рассказ слишком плох.

Мо Жань громко расхохотался, приобнял младшего брата за плечи, а потом потрепал его по волосам:

— Тут уж ничего не поделаешь, младший брат, видимо у меня нет таланта рассказчика. Ну и ладно, история окончена. Давай спать.

Чу Ваньнин ничего не ответил и долго молчал. Но потом вдруг позвал:

— Мо Жань.

— Эй! Я же просил называть меня старшим братом.

— Почему ты назвал эту историю «Коровы едят траву»?

— Потому что люди, как и коровы, нуждаются в еде. Ради еды, им приходится делать много разных вещей. Если однажды человек не сможет сделать то, что от него ждут, вряд ли ему позволят жить.

Чу Ваньнин снова замолчал.

Во дворе были слышны только слабые звуки голосов людей, нашедших убежище в доме наместника, из-за городской стены иногда доносились завывания призраков.

— Мо Жань.

— Эй! Вот бестолковый, говорю же, называй меня старшим братом.

Чу Ваньнин проигнорировал его и спросил:

— Ты действительно знал этого ребенка?

— Нет, конечно, — Мо Жань на какое-то время замолк, а потом вдруг рассмеялся. Ямочки на щеках мгновенно сделали его лицо невероятно милым. Он обнял мальчика, притянул ближе и ласково сказал, — разумеется, я все это сочинил, чтобы развлечь тебя. Давай, спи уже.

Вдруг во дворе усадьбы стало шумно.

Кто-то сердито закричал:

— Ищешь молодого князя!? Молодого князя Чу? Он слишком занят, чтобы иметь дело еще и с этим? Зачем ты притащил сюда это тело! Если по трупу пошли синие пятна, значит он уже заражен и скоро станет живым мертвецом! Ты хочешь нас всех убить?

Эта фраза прозвучала в ночи как удар грома среди ясного неба. Стоило людям услышать словосочетание «живой мертвец», и вся усадьба стала похожа на растревоженный муравейник.

Спящие люди моментально проснулись и выскочили во двор, чтобы увидеть источник шума.

Мо Жань инстинктивно закрыл своим телом маленького брата и только после этого посмотрел вниз. Нахмурив брови, он прошептал:

— Хм… этого человека мы встретили днем на дороге?

На коленях посреди двора стоял юноша по имени Сяо Мань. Он все еще был одет в форму стражника, но настрой его разительно отличался от того, что было утром. Юноша выглядел совершенно опустошенным, крепко сжимая в руках тело своего умершего отца, он сам стал похож на живого мертвеца. По всем признакам, от трупных пятен до отросших когтей, труп в любой миг мог подняться и начать убивать. Начальник стражи резиденцией наместника сурово отчитывал парня:

— Твой отец служил вместе со мной, и его смерть и мне причиняет боль. Но что можно сделать? Вчера ты кричал, что устал так жить и хочешь есть, поэтому он вышел из города так поздно, чтобы найти еду для тебя. Устал так жить ты, но умер твой отец. Сейчас ты опять устал и хочешь, чтобы умерли все жители города?

Растрепанный Сяо Мань с налившимися кровью глазами стоял на коленях и бормотал, как сумасшедший:

— Нет… это не я... я не виноват… папа… папа... Прошу вас, позвольте мне увидеться с князем. Он сможет спасти его. Он не даст моему папе стать ходячим трупом. Я должен похоронить его по-человечески! Умоляю вас, не… не надо расчленять[2] его… аааа!

[2] В Китае есть поверье, что если человек в этой жизни лишится конечности или органа, в следующей жизни он также будет ущербен или вовсе не сможет переродиться, поэтому расчленение (особенно прижизненное) с дальнейшим захоронением частей тела в разных местах являлось самой позорной казнью.

Когда он произнес слово «расчленять», из-за душивших его рыданий Сяо Мань не мог больше говорить. Закрыв лицо руками, юноша несвязно бормотал трясущимися губами:

— Умоляю.... разыщите… разыщите… молодого князя…

— Уже стемнело, а значит князь снаружи, за барьером. Как может он все бросить и заботиться только о твоих делах? Ты не хуже меня знаешь, что только свежие трупы могут быть очищены от скверны. Тело твоего отца уже покрылось синими пятнами, и ногти его отросли. Очень скоро он станет живым мертвецом. Разве можем мы ждать прихода молодого господина?

— Не надо! Дядя Лю, умоляю вас! Я буду служить вам до самой смерти! Я… я точно найду способ отплатить вам в будущем! Я умоляю вас, только не трогай моего папу! Пожалуйста. Я умоляю… пожалуйста!

Мужчина тяжело вздохнул. Мольбы этого юноши ранили его сердце. Хотя глаза его покраснели, он был неумолим:

— Ты знаешь, что просишь невозможного. Я не могу поставить на кон жизни всех этих людей. Уберите!

— Нет! Нет!

Однако, уже было слишком поздно. Никто бы не стал помогать Сяо Маню. Было очевидно, если это тело оставить здесь, то очень скоро вселившийся в него свирепый злой дух набросится на них.

Труп приемного отца Сяо Маня вырвали из его рук, чтобы унести и разрубить на куски за пределами барьера. Кровавые слезы текли по лицу Сяо Маня, и рот исторгал дикое, звериное рычание, когда он пытался вырваться из хватки удерживающих его людей. В конце концов, с большим трудом его удалось оттащить в дальний конец двора.

После этого происшествия люди в усадьбе еще какое-то время не ложились, обсуждая увиденное. Постепенно усталость взяла свое, и все постепенно вернулось к прежнему тревожному спокойствию.

После этого происшествия Чу Ваньнин никак не мог заснуть. Опустив голову, он сидел, глубоко погрузившись в свои мысли.

Мо Жань пристально посмотрел на него:

— О чем ты задумался?

— Этот паренек из-за своего эгоистичного поведения потерял самого близкого человека, а потом у него отняли даже его тело. В любом случае, он затаил обиду на жителей города. У меня есть одно предположение. Возможно, что я знаю, почему провалился план переселения людей из Линьаня.

Мо Жань с восторгом заметил:

— Я тоже подумал об этом!

Чу Ваньнин покачал головой:

— Не стоит делать поспешных выводов. Однако стоит присмотреться к нему.

Глава 66 - Этот достопочтенный впервые видит раскол неба

Утром следующего дня не случилось ничего необычного.

Чу Сюнь послал людей в город, чтобы убедиться, что количество заготовленных «марионеток» соответствует числу живых людей в Линьане. Каждая семья начала собирать в дорогу свой нехитрый скарб, чтобы завтра с восходом солнца отправиться в путь.

Мо Жань сидел у ворот резиденции начальника префектуры и смотрел на проходящих мимо людей. Наконец, он печально вздохнул:

— Чу Сюнь так тщательно подготовился. Если никто не выдаст тайну «фальшивых жителей», своим скудным умом призраки точно не догадаются о подлоге. Наверняка это кто-то из этих людей выдал секрет. Маленький брат, как думаешь?

Никто не ответил.

— Эй? Младший брат? — Мо Жань повертел головой.

Он и не заметил, как Ся Сыни ушел, чтобы посмотреть, как стражники готовят лошадей к дальнему путешествию. Вместо младшего брата рядом с Мо Жанем теперь оказался сын молодого князя Чу. Он присел рядом, подперев голову руками.

— Большой старший брат…

Мо Жань, наконец, пришел в себя после подобного внезапного появления и спросил:

— Э… Что случилось?

Мальчик указал на старое тунговое дерево рядом с ними. За ветки на самом верху зацепился летающий змей. Ребенок, по-детски картаво выговаривая слова, сказал:

— Мама оставила его мне, а он улетел. Я не умею летать. Большой брат, ты поможешь мне?

— Конечно, нет проблем!

Используя цингун, Мо Жань плавно взлетел к верхушке дерева и снял с ветвей летающего змея в виде яркой бабочки. Спустившись на землю, он с улыбкой вручил его малышу:

— Возьми и не упусти его снова.

Ребенок послушно кивнул.

Мо Жань отметил про себя, что видимо Чу Сюню некогда было присматривать за сыном, раз малыш без присмотра бродил среди толпы малознакомых людей.

— А где твоя мама? Здесь так слишком много людей, давай я отведу тебя к ней.

— Мама? Мама на склоне горы.

Мо Жань переспросил:

— А что она там делает?

— Спит, — мальчик широко открыл свои круглые глазенки и тихо пролепетал. — Мама все время там спит. Весной, когда на ней распустятся цветы, мы с папой пойдем навестить ее.

Мо Жань неслышно выдохнул:

— Ах... — и надолго замолчал.

Но мальчик, кажется, даже ничего не заметил. Он был еще слишком мал, чтобы понимать, что такое жизнь и смерть. Расправив крылья маленького воздушного змея, малыш поднял голову и посмотрел на Мо Жаня:

— Старший брат, спасибо, я хочу с тобой… я дам тебе кое-что.

Он порылся в кармане и выудил оттуда завернутую в тростниковый лист половинку цветочного бисквита.

В последнее время все жители Линьаня голодали, и было удивительно, как эта мелочь смогла сберечь кусочек пирожного. Ребенок разделил бисквит пополам: себе он оставил кусочек побольше, а тот, что поменьше, протянул Мо Жаню.

— Возьми, большой старший брат, съешь... Только тссс... никому не говори, что я дал тебе. У меня больше нет.

Когда Мо Жань протянул руку, чтобы взять предложенное угощение, мальчик внезапно передумал и взял себе меньший кусок, а тот что побольше вручил ему.

— Это вкусно! Внутри бобовая паста.

Этот жест породил волну горечи и тепла в сердце в сердце Мо Жаня. Он привык к тому, что к нему плохо относятся, но совершенно не знал, как реагировать на эту внезапную искреннюю доброту. Мо взял цветочный бисквит и, запинаясь, пробормотал слова благодарности. Малыш выглядел очень счастливым. Когда он поднял голову, длинные ресницы затрепетали как бабочки, и на маленьком личике расцвела ослепительная улыбка.

Мо Жань взял цветочный бисквит, но не стал есть его. Он отошел в сторону, где, сорвав лист с тунгового дерева, аккуратно завернул лакомство и спрятал его на груди. Он хотел перекинуться с малышом еще парой слов, но, как и все маленькие дети, ребенок не мог долго оставаться на одном месте и, подпрыгивая, побежал дальше по своим детским делам.

В этот момент подошел Чу Ваньнин. Увидев, что Мо Жань застыл на месте в глубокой задумчивости, он, слегка подняв брови, спросил:

— Что случилось?

Мо Жань проводил взглядом удаляющегося малыша и тихо вздохнул:

— Я думаю, здесь так много людей. Как вышло, что все они умерли в одночасье?

Наступила ночь, свинцовые тучи затянули небо, и сине-фиолетовые вспышки разорвали свод небес. После полуночи поднялась настоящая буря, и пошел дождь, в считанные минуты превратившийся в ливень.

Дождь нес в себе энергию инь, придававшей призракам и злым духам дополнительные силы и делающей их более свирепыми и смелыми. Поэтому Чу Сюнь разрешил всем выжившим укрыться в резиденции наместника и распорядился не пересекать границы возведенного им защитного духовного барьера.

Из-за дождя мест, где можно было бы устроиться на ночлег, стало еще меньше, а люди все прибывали и прибывали. Мо внимательно следил за Сяо Манем, но в в какой-то момент парень затерялся в огромной толпе людей.

Мо Жань пробормотал:

— Плохо дело.

Маленький Чу Ваньнин сразу вскинулся:

— Я догоню его и прослежу.

Он нырнул в людской поток, и в одно мгновение его спина скрылась из виду.

Через некоторое время Чу Ваньнин вернулся с удрученным выражением на лице и холодно констатировал:

— Сбежал.

— За барьер?

— Да.

Мо Жань ничего не сказал. Он молча смотрел на стену дождя и на людей, столпившихся во дворе усадьбы.

Это была только иллюзия, и все, что случилось двести лет назад, уже свершившийся факт. Однако он чувствовал себя совершенно опустошенным. Лица женщин и детей светились искренней надеждой, что Чу Сюнь спасет их. Все эти люди верили, что уже на рассвете молодой князь уведет их из этого кишащего чудовищами ада в убежище на горе Путо. Под проливным дождем стражники в красных шлемах уже начали приготовления, чтобы с первыми лучами солнца выступить в поход.

И никто из этих людей не знал, что жить им осталось буквально пару часов.

Во дворе становилось все тише. Уставшие люди засыпали, положив головы на колени друг друга.

Чу Ваньнин и Мо Жань не могли уснуть. Они единственные во всем городе знали, что скоро Князь Призраков нападет на Линьань, и тогда им нужно будет убить его. Так как Сяо Мань уже сбежал, вероятнее всего все события произойдут этой ночью.

Мо Жань покосился на напряженного Чу Ваньнина и спокойно сказал:

— Поспи. Я разбужу тебя, когда все начнется.

— Мне не хочется спать, — ответил Чу Ваньнин.

Мо Жань погладил его по голове.

— Хочешь что-нибудь съесть? Мы же не ели с тех пор, как прибыли сюда.

— Я ... — «не голоден» застряло в горле, когда Мо Жань достал завернутый в тунговый лист османтусовый цветочный бисквит. Чу Ваньнин сглотнул, не в силах отвести взгляда от протянутого ему любимого лакомства.

— Ешь.

Чу Ваньнин взял пирожное и разломил пополам. Большую часть он отдал Мо Жаню, а ту, что поменьше, взял себе. Мо Жань оцепенело наблюдал за его движениями, и в голове не было ни одной внятной мысли.

Откусив кусочек, Чу Ваньнин вдруг тихо спросил:

— Ты купил это в Персиковом Источнике? Почему его вкус отличается от того, что было раньше?

— Что-то не так?

— Аромат османтуса слишком насыщенный.

Мо Жань горько улыбнулся и сказал:

— В самом деле? Его дал мне сегодня сын Чу Сюня. Наверное такой он настоящий вкус Линьаня.

— Настоящий вкус Линьаня... — почти беззвучно повторил Чу Ваньнин и собирался откусить еще кусочек. И так и замер с открытым ртом, сраженный внезапной догадкой. Вмиг кровь отлила от лица и, даже губы побелели.

— Это неправильно!

Чу Ваньнин вдруг вскочил. Его лицо исказила гримаса ужаса, глаза широко открылись, как будто он увидел призрака.

Не понимая, что пошло не так, Мо Жань спросил:

— Что неправильно?

Чу Ваньнин не ответил. Не обращая внимания на дождь, он выскочил на двор. Оглянувшись по сторонам, мальчик поднял с земли камень с острым краем и, закатав рукав, безжалостно резанул себе по запястью. Хлынула кровь, окропив землю и испачкав одежду.

Испуганный Мо Жань бросился к нему:

— Ты с ума сошел?

Чу Ваньнин некоторое время безучастно смотрел на руку, по которой стекала кровь. Когда он поднял взгляд, в его глазах, казалось, вспыхивают искры. Голос ребенка звучал отрывисто и резко:

— Разве ты все еще не понял, что происходит? Кто-то пытается убить нас!

Алая кровь стекала по руке и, смешиваясь с дождем, превращалась в розовую воду.

Мокрое от дождя лицо Чу Ваньнина было бледным и нечеловечески спокойным, черные как смоль прямые брови сошлись над переносицей, придав лицу по-взрослому мрачное выражение. Он не обращал внимания на ливень, хотя уже давно должно быть промок до нитки.

С оглушительным треском в землю ударила молния, и на миг стало светло, как днем. Мо Жань, как будто придя в себя от этого грохота, попятился. Он тоже понял, что именно было не так.

Пусть этот мир выглядел реалистично, но он был лишь иллюзией, в которой все было ложью. Выпечка здесь не могла быть действительно вкусной, а острый край камня на самом деле не мог поранить. Иными словами, ни одна вещь в иллюзорном мире не могла бы причинить им вред.

— Кто-то сделал так, чтобы иллюзия стала реальностью, — тихо сказал Чу Ваньнин.

Материализация иллюзорного мира считалась духовной техникой наивысшего уровня, известной как Путь Сюйши[1]. Самые искусные заклинатели, владевшие этой техникой, были выходцами ордена Гуюэе, входившего в десяток самых лучших духовных школ Верхнего и Нижнего Царства. Орден Гуюэе использовал Путь Сюйши как «истинный путь целителя для врачевания сердца и души». Некоторые мастера, практикующие эту технику, специализировались на материализации иллюзии, созданной на основе воспоминаний людей, страдающих от душевной боли после потери близких. Подобная иллюзия позволяла родственникам и друзьям умерших не только проститься с любимыми людьми, но и провести с ними еще какое-то время. Однако из-за сложности техники и высоких затрат духовной энергии, воссоздаваемые сцены были короткими и не настолько детальными. Выпить чарку со старым другом, или провести ночь любви с дорогим сердцу человеком, но и только. Мало кто из следующих Пути Сюйши был способен создать что-то большее.

[1] 虚实道 Сюйшидао — путь «пустого и полного, ложи и истины, мнимого и реального».

Однако иллюзорный мир Линьаня, изначально созданный народом полубожественных юйминь, был большим и сложным, а сама иллюзия длилась уже долгое время и включала множество людей и вариаций самых разных событий. Ни одному человеку, даже Главе ордена Гуюэе, не под силу было создать что-то настолько масштабное.

Мо Жань тут же подумал о том единственном человеке, который мог сотворить нечто подобное. Неужели это опять фальшивый Гоучэнь, с которым они столкнулись в озере Цзиньчэн?

Прежде, чем он успел обдумать эту мысль, странный грохот потряс Линьань.

Разбуженные шумом люди, как встревоженные птицы, поднимали к небесам изможденные и испуганные лица.

Звук был таким, как будто всю воду с небес вылили на раскаленное в гигантской сковороде масло.

Люди метались по двору, плакали и кричали, но бежать было некуда. Когда паника в усадьбе достигла своего апогея, в небе появилась трещина, и огромный, кроваво-красный демонический глаз открылся прямо над барьером.

Глаз был так близко, что, казалось, он почти прилип к светящейся золотистой границе.

Жуткий, бездушный голос прогремел:

— Чу Сюнь, не слишком ли ты смел? Неужели, какой-то ничтожный выблядок рода человеческого, в самом деле, осмелился мечтать одурачить этого достопочтенного?

— Это призрачный князь, — пробормотал Мо Жань.

Призрачным Царством правило девять Призрачных Князей, но их магическая сила сильно отличалась. Однако, не видя полного воплощения, было сложно даже предположить, какой именно из князей ворвался в мир смертных. Все, что они видели — кровавый глаз, пристально смотрящий на них из трещины на небосводе:

— Твоя непомерная самонадеянность переходит все границы! Глупый смертный, ты, правда, поверил, что сможешь спасти этих людишек? Изначально, я не собирался убивать всех в этом городе. Но ты посмел восстать против меня, поэтому, в назидание, я уничтожу здесь все живое!

Из глаза демона вырвался ослепительный красный свет, который как меч рубанул по защитному духовному барьеру. Небо и земля изменили свой цвет в тот момент, когда золотое сияние и красный огонь столкнулись в небесах Линьаня. Свирепый ураган поднял с земли песок и камни, сломил деревья и отбросил людей от границ барьера. Люди в панике, схватившись за головы, горько стенали и выли, как звери.

Барьер выдержал первую атаку, однако, когда красный луч второй раз ударил в то же место, на золотистом куполе появились трещины.

— Самонадеянный человечишка, ты так жалок!

Адский огонь снова и снова бился о барьер, разлетаясь снопами искр, похожих на взрывы петард. Барьер мог рухнуть в любой момент. Чу Ваньнин понимал, что теперь, когда их неведомый враг превратил иллюзорный мир в реальность, если барьер рухнет, призрачный князь ударит со всей силы, и они с Мо Жанем разделят судьбу жителей города.

Одной этой мысли хватило, чтобы золотое свечение зародилось на кончиках пальцев. Если бы Чу Ваньнин сейчас призвал свое главное оружие, то сразу же раскрыл бы свою истинную личность. Однако другого выхода из этой смертельно опасной ситуации он не видел. Чу Ваньнин уже собирался призвать Тяньвэнь, чтобы одним махом окончить битву, но вдруг яркие золотые лучи, как стрелы, разорвали тьму и ударили точно по дыре в небе!

Люди начали оглядываться и увидели Чу Сюня, который сидел на балке крыши основного здания. В его руках была украшенная головой феникса кунхоу[2]. Длинные пальцы натягивали струны как тетиву арбалета, и каждый звук становился золотой стрелой, разрывающей ткань небес и бьющей точно в кровавое око. В считанные секунды трещины затянулись, и барьер был восстановлен.

[2] 箜篌 кунхоу — древняя китайская арфа с 5 — 25 струнами. С виду эти струны напоминают косяк диких гусей, и именно поэтому инструмент получил название «кунхоу, напоминающий косяк диких гусей»; инструмент часто украшается птичьей головой.

— Это князь!

— Наш молодой господин!

Увидев, что Чу Сюнь смог оказать сопротивление призрачному князю, люди ликовали, многие плакали от счастья. Князь Призраков был отброшен назад и, как не старался, не смог прорвать защитный барьер, установленный их молодым князем.

На этот раз голос с небес звучал куда холоднее и злее:

— Чу Сюнь, с твоими способностями ты давно мог бы покинуть город и спасти свою жизнь. Зачем ты вмешиваешься в чужие дела? Ради чего становишься врагом всего Призрачного Царства?

— Ваше Превосходительство, вы хотите причинить вред жителям моего родного города. Как это дело может не касаться меня?

— Не смеши меня! Призраки всегда питались душами живых людей. Мой вид ест их так же, как вы едите мясо. Так в чем разница? Подожди, пока я не оторву тебе голову, чтобы ты сам смог убедиться в этом!

Чу Сюнь ответил спокойно и уверенно, и арфа в его руках не замолкала ни на миг:

— Тогда давайте посмотрим, сможет ли Ваше Превосходительство получить мою голову.

Пока он говорил, звук, выходящий из под его пальцев, становился все более сильным и пронзительным, собираясь в сияющий чистым белым светом луч. Кажется, даже темное небо стало светлее, когда, расколов пелену дождя, это сверкающее копье ударило прямо в зловещий кровавый глаз!

— Ааа!

Ужасающий рев сотряс небеса и землю.

Глаз призрачного князя был ранен магией Чу Сюня, и вонючая кровь брызнула из него на землю смертного мира. Духи и призраки, наводнившие город, взвыли в голос, когда Линьань накрыло кровавым дождем. В ярости Князь Призраков нанес удар, что был в разы сильнее всего, что ударяло по барьеру ранее. Чу Сюнь смог заблокировать алый луч, но это была яростная атака самого призрачного князя. Молодой князь города Линьань был отброшен назад, и звуки струн под его руками замерли.

— Князь!...

— Трещины! Там везде трещины! Барьер вот-вот рухнет!

— Мама... Мамочка!

Толпу захватила паника, люди плакали, родственники обнимались и прощались друг с другом. Кто-то пытался убежать, кто-то забился в угол и трясся от страха.

Чу Сюнь стиснул зубы, в глазах его сверкала решимость. Он не собирался сдаваться, и был готов биться до конца. Вдруг еще две яркие вспышки духовного света осветили усадьбу. Молодой князь поднял глаза и увидел устремившихся к нему Мо Жаня и Чу Ваньнина. Золотое и красное свечение соединились с белым сиянием в один поток света,который в считанные секунды запечатал барьер. С неба донесся разъяренный рев, и призрачный глаз исчез.

Они втроем спустились на землю. Еще какое-то время из дыры в небе еще лилась вонючая кровь, но постепенно она вновь стала обычным дождем.

Бледный как полотно Чу Сюнь учтиво обратился к ним обоим:

— Спасибо за вашу помощь.

— Не за что, — Мо Жань махнул рукой. — Вам бы отдохнуть, выглядите не слишком хорошо.

Чу Сюнь чуть заметно кивнул. Он действительно израсходовал слишком много духовных сил, поэтому Мо Жань помог ему дойти до крытой галереи, где он мог бы отдохнуть. Люди, которые только что своими глазами видели, как молодой князь Чу починил барьер и спас их от этого бушующего огня и кровавого дождя, были потрясены и благодарны. Они суетились вокруг него, пытаясь хоть как-то выразить свою благодарность. Кто-то принес воды, кто-то укрыл его сухой одеждой, кто-то сказал:

— Князь Чу, ваша одежда насквозь промокла. Идите к огню, нужно просушить ее.

Чу Сюнь поблагодарил каждого из доброхотов и извинился за беспокойство перед всеми. Он слишком устал, чтобы подняться и куда-то идти, поэтому со всей вежливостью отказался от места у костра. Однако этот отказ никого не смутил. Люди принести охапку сосновых веток в галерею и развели небольшой костер рядом молодым господином.

В повисшей тишине был слышен только треск горящих сосновых веток. Вдруг кто-то из жителей города спросил:

— Молодой господин, мы все так хорошо подготовили, как призраки смогли узнать о наших планах? И что нам теперь делать?

— Да! Да!

— Как он узнал, что мы собираемся покинуть город? Князь же ясно сказал, что ни один призрак не может отличить марионетку от живого человека. Как так вышло? Может ли быть так, что... — мужчина не договорил, только украдкой бросил взгляд на Чу Сюня. Было очевидно, что он хотел спросить, а не ошибся ли молодой князь. Может, и правда, переоценил свои силы, поставив их на грань гибели.

Этот взгляд заметил один из одетых в белое стражников резиденции. Нахмурившись, он сердито сказал:

— О чем вы только думаете!? Тайна, известная такому количеству людей, недолго останется тайной. Наверняка, кто-то проговорился про наши планы, и об этом стало известно призрачному князю!

Горожанин тихо пробормотал:

— Кто будет сговариваться со злыми духами? Никакой пользы от этого все равно не извлечь.

Увидев, как люди сердито смотрят на него, он тут же прикусил язык, и больше не сказал ни слова.

После минутного молчания кто-то спросил:

— Молодой господин, этот дьявольский старик точно не отступится. Что нам делать дальше?

Чу Сюнь очень устал. Не открывая глаз, он спокойным и ровным тоном успокоил всех:

— Нужно дождаться рассвета. Днем злые духи бессильны.

— Но среди нас так много детей и стариков, есть раненые. Сможем ли мы добраться до Путо за один день?

Чу Сюнь тепло сказал:

— Не волнуйтесь, если потребуется, мы сделаем привал по дороге. Завтра вам просто нужно идти быстрее. Об остальном я позабочусь сам.

Молодой князь всегда защищал их. Раз он сказал, что все будет хорошо, они безоговорочно поверили ему. Маленький ребенок доковылял до него и протянул Чу Сюню кусочек кунжутной конфеты. Князь чуть разлепил веки и с улыбкой погладил малыша по волосам. Он собирался что-то сказать, когда к нему подбежал стражник и закричал:

— Князь! Беда!

— Что случилось?

— Там маленький господин с Сяо Манем… Сяо Мань забрал маленького господина… за пределы барьера…. они в храме... — этот человек был слишком взволнован, чтобы говорить связно. Он упал на колени перед князем и заплакал.

Чу Сюнь с трудом поднялся и на подкашивающихся от усталости ногах выбежал под проливной дождь.

Глава 67 - Сердце этого достопочтенного скорбит 18+

Предупреждение: 18+ каннибализм

Храм божественного покровителя города располагался на границе барьера, созданного Чу Сюнем. Ступени храма были еще под защитой, но сам храм находился за пределами барьера.

Внутри храма горел тусклый свет.

Более дюжины восстановивших свои тела призраков стояли по обе стороны от связанной женщины в красном платье. Она стояла спиной к двери и, запрокинув голову, смотрела на огромную статую божества в глубине храма.

Рядом с ней, потупив взгляд, стоял Сяо Мань, который сжимал плечи ребенка, удерживая того на месте.

Потеряв контроль над собой, Чу Сюнь закричал:

— Лань-эр!

Малышом у алтаря оказался Чу Лань — сын Чу Сюня. Сердце Мо Жаня сжалось. В тот момент, когда Мо Жань увидел удерживаемого ребенка, он как будто снова ощутил на языке вкус цветочного пирожного и рванулся вперед, но Чу Ваньнин преградил ему путь:

— Не ходи!

— Почему?!

Чу Ваньнин посмотрел на него и тихо сказал:

— Все эти люди умерли двести лет назад. Теперь, когда эта иллюзия стала реальностью, я боюсь, что тебе будет больно.

Только сейчас Мо Жань вспомнил, где они находятся. Мертвые были давно мертвы, и изменить это было не в их силах.

За духовным барьером маленький мальчик рыдал, размазывая по щекам слезы:

— Папа! Папа, спаси меня! Папа, спаси Лань-эра!

Губы Чу Сюня слегка дрожали, когда он строго спросил Сяо Маня:

— Зачем ты это делаешь? Я не был несправедлив к тебе! Отпусти моего сына!

Опустив голову, парень проигнорировал слова Чу Сюня, как будто и ничего не услышал. Он только сильнее сжал плечи Чу Ланя обеими руками и попятился назад. Казалось, сердце Сяо Маня дрогнуло. На его левой руке между большим и указательным пальцем проявилась точка похожая на родимое пятно, вены на руках вздулись, и все тело била дрожь.

В это время некоторые горожане, собравшиеся в поисках убежища в поместье наместника, следом за князем пришли к храму. Когда они видели, что происходит, то, пытаясь справиться с испугом и гневом, начинали шептаться:

— Это же сын молодого князя…

— Как это могло случиться…

Сяо Мань достал нож и резанул по веревке, которой была связана женщина в красном. Та, как будто очнувшись ото сна, медленно повернулась к двери. Она была прекрасна, как белый лотос в лучах утреннего солнца. Длинная изящная шея, необыкновенно прекрасное, белое как бумага, лицо, красные как кровь губы. Женщина чуть кокетливо улыбнулась Чу Сюню, но от этой улыбки его бросило в холодный пот…

Стоило неровному сиянию храмовых свечей осветить это прекрасное лицо, как многие люди постарше замерли, как громом пораженные.

Улыбка женщины стала печальной. Полным нежности голосом она обратилась к князю Чу:

— Муж мой.

Мо Жань: — !..

Чу Ваньнин: — …

Эта женщина оказалась мертвой женой Чу Сюня!

Госпожа Чу быстро огляделась вокруг. Ее выразительные глаза нашли сына, бьющегося в руках Сяо Маня, и она протянула руки, чтобы забрать ребенка. В какой-то миг показалось, что Сяо Мань не отдаст ей ребенка. Он прижал к себе Чу Ланя, но освобожденная от сдерживающих пут призрачная супруга Чу Сюня сейчас была сильнее любого человека. Она с легкостью вырвала мальчика из его рук и прижала к своей груди. К сожалению, эта женщина умерла во время эпидемии, когда ее сыну не исполнилось даже месяца, и ребенок, конечно, не мог вспомнить ее. Чу Лань никогда не видел своей матери, поэтому в объятиях странной незнакомки продолжал отчаянно вырываться из ее рук, плакать и звать отца.

— Любимый мой, не плачь больше. Мама отведет тебя к твоему отцу.

Своими тонкими, как стебли бамбука, и белыми как фарфор руками княгиня Чу подняла ребенка и вышла из дверей храма. Она спустилась по мокрым от дождя ступенькам из серо-голубого известняка и остановилась перед барьером напротив Чу Сюня. При виде этого мужчины лицо призрака отразило сложную гамму эмоций от радости до печали.

— Муж мой, мы так давно не виделись... Как вы жили все эти годы?

Чу Сюнь не мог вымолвить ни слова. Он коснулся барьера дрожащими пальцами, не в силах отвести взгляда от молодой женщины. Его глаза налились кровью от сдерживаемых слез.

— Лань-эр уже такой большой, — прошептала княгиня Чу. — А ты все такой же сдержанный. Я часто думала о тебе... Но ты… совсем не изменился… такой же красивый... Дай мне насмотреться на тебя.

С этими словами она протянула руку и положила ее на барьер. Однако из-за своего призрачного тела женщина не могла пересечь границу. Все, что ей было доступно, это смотреть на человека, стоящего перед ней, сквозь золотистую световую завесу.

Чу Сюнь закрыл глаза. Ресницы его уже были влажными от слез.

Он приложил ладонь к ладони госпожи и открыл глаза. Теперь их разделял только барьер, сквозь который они смотрели друг на друга так, словно только вчера встретились и полюбили друг друга.

Чу Сюнь, из последних сил сдерживая рыдания, выдохнул:

— Жена моя…

Эта пара была разлучена жизнью и смертью годы назад, но сегодня им выпала пара драгоценных минут, чтобы увидеться вновь.

— Жива ли яблоня, которую я посадила в тот год на нашем заднем дворе?

Чу Сюнь улыбнулся, но в глазах его были слезы:

— Ее ветви уже закрывают небеса.

Лицо княгини Чу осветила искренняя радость:

— Как хорошо.

Чу Сюнь заставил себя улыбнуться сквозь слезы и сказал:

— Лань-эр очень любит эту крабовую яблоню. Каждый год, когда она расцветает, он всегда играет под этим деревом. Ему нравится смотреть на эти красные цветы так же, как и тебе… и каждый год в цинмин[1]... — Чу Сюнь больше не мог скрывать свое горе. Прижавшись лбом к светящейся границе, мужчина не сдерживал текущие по щекам слезы. — Каждый год в день поминовения умерших, наш сын выбирал ветку с самыми красивыми цветами, чтобы положить на могилу своей матери. Вань-эр, ты это видела? Каждый год... Каждый год, Вань-эр, ты же видела это?

[1] 清明 цинмин — весенний день поминовения умерших; в ясный день 5 или 6 апреля.

В конце совершенно раздавленный Чу Сюнь горько разрыдался. Сейчас он совершенно не был похож на добродетельного молодого князя, всегда отличавшегося безупречными манерами.

Глаза княгини Чу тоже были полны печалью, но она была призраком, и не имела слез, которые можно было пролить. Однако стоило посмотреть на выражение лица этой молодой женщины, как сердце сжималось от сочувствия.

Мгновенно воцарилась тишина. Собравшиеся люди в молчании смотрели на эту драму, разворачивающуюся прямо перед их глазами. Кто-то тихо плакал.

В это время с неба донесся бездушный голос:

— Конечно, она все видела и знает. Но очень скоро эта женщина потеряет свою память и волю.

Выражение лица Мо Жаня изменилось:

— Это Князь Призраков!

Чу Ваньнина тоже охватила ярость:

— Этот трусливый подонок боится даже показать свое истинное лицо!

Призрачный Князь расхохотался, и звук этого смеха был таким, словно острые когти скребли дно горшка. У людей волосы встали дыбом.

— Линь Вань-эр уже давно является частью моего призрачного клана. Изначально я не хотел причинять ей боль, но ты решил противостоять мне и лишил меня глаза. Поэтому я из-под земли достану твое сердце и душу! Я заставлю тебя страдать в тысячу раз сильнее, чем я!

Когда звук его голоса затих, призраки внутри храма открыли рты и начали темный магический ритуал:

— Мирские желания мертвы, прошлое уничтожено…

Женщина задрожала, глаза ее в ужасе распахнулись:

— Муж! Лань-эр! Скорее забери Лань-эра!

— Мирские желания мертвы, старые связи уничтожены…

— Лань-эр! Быстрее иди к папе!

Княгиня Чу подтолкнула ребенка к барьеру, но малыш не смог пройти сквозь золотистое сияние, как если бы он был призраком.

Сяо Мань стоял в храме и грустно смотрел на них сверху вниз. Его изначально красивое лицо исказила уродливая злорадная гримаса:

— Это бесполезно. По указанию Призрачного Князя я нанес призрачную метку на тело ребенка. Теперь, как любой призрак, он не сможет пройти через очищающий духовный барьер.

Призрачные песнопения накатывали как волны во время прилива, постепенно становясь все сильнее:

— Мирские желания мертвы, сознание уничтожено…

— Муж мой! — княгиня Чу, одной рукой обнимая ребенка, другой билась в золотую стену барьера. — Муж, убери барьер! Позволь Лань-эру войти! Ты должен защитить… Ты должен защитить его! Еще немного и я… я…

— Мирские желания мертвы, милосердие уничтожено…

— Муж!!!

Содрогаясь всем телом женщина упала на колени. Ее глаза буквально вылезли из орбит, когда кроваво-красные отметины проявились ее шее, а потом покрыли все лицо.

— Наш ребенок… Лань-эр… Ты обещал заботиться о нем! Умоляю… барьер... убери... Муж!

Сердце Чу Сюня уже было разбито, эти крики дробили его душу на куски. Он несколько раз поднимал руку, чтобы убрать барьер, но снова и снова опускал ее.

Маленькое личико Чу Ланя было залито слезами. Запрокинув голову, он тянул ручки к отцу и громко кричал:

— Папа! Почему ты не хочешь Лань-эра?... Папа, обними Лань-эра! Забери меня… Папа!

Госпожа Чу заключила малыша в объятия, целуя его мокрые от слез щеки. Мать и сын опустились на колени и, обнявшись, рыдали и молили Чу Сюня убрать очищающий духовный барьер, чтобы ребенок мог войти.

Из толпы позади Чу Сюня кто-то закричал:

— Князь, остановитесь! Вы не можете открыть проход в барьере! Это коварный план Царства Призраков! Если вы сделаете это, тысячи жителей Линьаня умрут! Князь, вы не можете убрать барьер!

— Да! Магический барьер нельзя убирать! — в надежде сохранить свои жизни, люди вставали на колени и со слезами на глазах умоляли князя сохранить их жизни. Заикаясь и рыдая, они просили: — Пожалуйста, не снимайте барьер! Пощадите наши жизни! Мы все умрем, если вы уберете его!

— Госпожа, умоляем… — некоторые обращались к княгине Чу, благоговейно преклоняя колени и кланяясь до земли. — У вас сердце святой. Пожалуйста, не убивайте нас! Не просите господина снять защитный барьер. Умоляем, сохраните наши жизни! Проявите милосердие и сострадание, судьба всего города в ваших руках…

В едином порыве все жители Линьаня, за исключением личной охраны князя, опустились на колени. Все они молили не открывать барьер, своими голосами заглушая мольбы матери и сына, бьющихся о границу барьера.

Чу Сюнь словно балансировал на острие, пока десять тысяч кинжалов пронзали его плоть, иссушали кровь, потрошили внутренности и дробили кости в белый песок.

Перед ним стояли его жена и сын, за ним были сотни людских жизней.

Он уже был больше мертв, чем жив. Когда агония достигла апогея, разум Чу Сюня был поглощен бушующим пламенем, и душа его превратилась в пепел.

Голоса призраков становились все резче и громче:

— Мирские желания мертвы, семь чувств[2] уничтожены… Мирские желания мертвы, шесть страстей[3] уничтожены…

[2] 七情 цицин — семь чувств: радость, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть и половое влечение.

[3] 六欲 лююй — шесть желаний, шесть страстей, порождаемых шестью опорами сознания: глаз, ухо, нос, язык, тело, разум.

Алые магические печати поднимались по белой шее призрака Линь Вань, превращая лицо в испещренную алыми заклятиями маску. А потом печати появились и на белках ее глаз.

Женщина пыталась что-то сказать, но из горла вырвался всхлип. Глазами полными отчаяния и ужаса она смотрела на мужа. Собрав все силы, женщина прохрипела:

— Если... ты... не… откроешь… возненавижу… не заберешь Лань-эра…. я… тебя… возненавижу!

Ее слабое тело полностью заклейменное проклятиями задрожало, словно от невыносимой боли. Она зажмурила глаза, в которых уже явственно проступили красные печати.

— Ненавижу тебя!!! — резкий надрывный крик превратился в звериный вой.

Княгиня Чу открыла свои красивые, когда-то полные нежности и любви глаза. В каждом теперь было по четыре зрачка, которые занимали все пространство глаза, не оставив даже проблеска естественной белизны. Кровавая слезинка скатилась из уголка глаз.

— Вань-эр!

Чу Сюнь на мгновение забыл, что не может пересечь границу барьера, не сняв его. Он только хотел обнять свою жену. Князь поднял руку, чтобы снять барьер и перейти на ту сторону, но звук спущенной тетивы нарушил тишину, и стрела безжалостно пронзила его плечо, блокируя движение.

Это был один из молодых стражников, которые следовали за сыном наместника Чу все это время. Снова натянув тетиву лука, в праведном негодовании он обратился к Чу Сюню:

— Молодой князь, придите в себя! Вы всегда учили нас, что жизнь любого живого существа бесценна. Неужели это лишь пустые слова? Когда дело коснулось вашей семьи, вы готовы заплатить сотнями жизней за жизнь одного человека?

Старуха, стоявшая рядом с молодым стражником, дребезжащим голосом отчитала его:

— Опусти свой лук! Как ты можешь пытаться навредить моему молодому господину? Это его решение и его ответственность. Он уже сделал все возможное, чтобы исполнить свой долг и спасти нас... Какие же вы все неблагодарные!

Их спор прервал вопль ужаса. Княгиня Чу совсем обезумела. Еще недавно она с любовью обнимала свое дитя, но сейчас эта женщина ничем не отличалась от дикого зверя. Она выла, подняв испещренное заклятиями лицо к небесам, изо рта текла слюна, зубы удлинились, превратившись в клыки. Чу Лань в объятьях матери беззвучно рыдал, задыхаясь от ужаса. Когда рука свирепого демона стиснула горло малыша, ребенок хрипло крикнул:

— Мама…

Когти одержимой госпожи Чу пронзили его горло, оборвав его крик...

В этот миг все звуки исчезли. Мертвая тишина опустилась на Линьань.

Брызги крови, как алые цветы хайтан, окропили землю.

Это было похоже на тот день, когда Лань Вань держала на руках своего новорожденного сына и смотрела в окно на яблоню в полном цвету. Вся усадьба была наполнена упоительным ароматом и нежным ярко-красным свечением от падающих на землю лепестков.

Мать ласково укачивала свое дитя и нежно напевала колыбельную песню:

— Красный хайтан, белый хайтан, утренний ветер подхватит мелодию. Маленький мальчик отправился в дальние края, папа и мама будут скучать.

Красный хайтан... белый хайтан…

Нежная рука, которая когда-то гладила дитя, сейчас рвала его плоть, отрывая голову и руки.

Утренний ветер подхватит мелодию.

Лил дождь. Текла кровь. Мать ела внутренности своего ребенка.

Маленький мальчик отправился в дальние края.

Городской храм божественного покровителя величественен и наполнен молитвами предков за благополучие потомков.

В тот год, когда родился Чу Лань, молодая мать пришла поклониться божеству в храме. Опустившись перед алтарем, она сложив теплые тонкие ладони, молилась под пение птиц и звук колокольчиков. Вдыхая аромат сожженных благовоний, женщина просила для своего ребенка долгой и счастливой жизни в мире… долгой жизни... в мире…

Папа и мама будут скучать.

Плоть Чу Ланя была растерзана, кровь пролита, и сердце вырвано. Госпожа Чу жадно вгрызалась в него, и свежая кровь стекала из уголков ее рта.

— Ааааааа! — Чу Сюнь рухнул на землю.

Он стоял на коленях, держась за голову и непрерывно бился головой о залитую кровью землю. Его сердце и легкие разрывались от крика.

Он преклонил колени перед своей женой и сыном, он преклонил колени перед жителями Линьаня, он преклонил колени перед божеством города. Он встал на колени в грязи.

Склоняясь в грехе и в святости. Склоняясь в благодарности и в ненависти. Склоняясь, чтобы обратиться в ничто. В этот миг душа его треснула и раскололась на мелкие кусочки, а потом исчезла, утонув в море вечной скорби.

Потребовалось время, чтобы кто-то, наконец, позвал дрожащим голосом:

— Молодой господин…

— Князь, мы так сожалеем…

— До самой смерти, мы не забудем вашу доброту…

— Князь Чу по-настоящему праведный человек! Действительно лучший из людей...

Кто-то крепко обнимал своего ребенка и закрывал ему глаза, чтобы оградить от ужасной сцены. Один из таких родителей, наконец, разжал объятия и с бледным посеревшим лицо обратилась к Чу Сюню:

— Князь, вы спасли наши жизни. Ваша жена и сын… они точно обретут счастье в следующем перерождении.

Кто-то крикнул:

— Почему бы и тебе не обрести счастье в перерождении вместе со своими детьми? Возьми своего ребенка и выйди за барьер!

Мужчина потупился и робко отступил.

Что касается Чу Сюня, то все эти препирательства были за пределами его восприятия. Сейчас он чувствовал себя так, будто сам умер и стал призраком, безразличным к страстям смертного мира. Для него все это людское многоголосье было подобно шуму прибоя, что-то из прошлого, которое больше не имело к нему никакого отношения.

В грязи под проливным дождем этот мужчина в одиночестве стоял на коленях перед светящейся золотистой пеленой барьера, за которой было то, что осталось от его жены и сына. Непогребенные кости самых близких людей были сейчас так близко, и так бесконечно далеко. Мо Жань смотрел на эти события, разворачивающиеся перед его глазами, и внезапно вспомнил, что в своей прошлой жизни он без разбору убивал виновных и невинных. Сколько хороших людей он толкнул в пучину скорби... На его кровавом счету было множество таких, как Чу Сюнь, Линь Вань и Чу Лань.

Он опустил голову и посмотрел на свои руки.

На мгновение показалось, что они все в крови.

Видение исчезло, и остался только холодный моросящий дождь, который ручейками стекал между пальцев его раскрытых ладоней.

Тело охватила волна неконтролируемой дрожи, но тут же кто-то крепко схватил его за руку.

Казалось, он внезапно проснулся от страшного кошмара. Повернув голову, Мо Жань увидел рядом с собой Ся Сыни, с беспокойством смотревшего на него. Этот ребенок был слишком похож на мертвого Чу Ланя.

Мо Жань медленно опустился на колени, чтобы оказаться на одном уровне с ним. Как грешник, признавший свою вину перед всеми убитыми по его вине, он вглядывался в эти печальные, влажные от слез и дождя, глаза.

Чу Ваньнин молча поднял свою маленькую руку и ласково погладил его по голове.

— Все закончилось, — тихо прошептал Чу Ваньнин. — Это все уже в прошлом.

— Да, — отозвался Мо Жань и, грустно улыбнувшись, опустил глаза. — Это все уже в прошлом.

Но даже если все это было уже в прошлом. Пусть в случившемся сегодня не было его вины. Сколько таких невинных детей и людей погибло из-за него?

Чем больше Мо Жань думал об этом, тем сильнее страдало его сердце.

Почему он был таким безжалостным?!.. Почему никогда не считался с чужими чувствами?..

Глава 68 - Этот достопочтенный исполнен сожалений 18+

Предупреждение: 18+ насилие

Малыш Чу Лань отошел в мир иной. Однако их задача в иллюзорном мире все еще оставалась невыполненной.

До рассвета было еще далеко, и кошмарная ночь не закончилась. Чудом уцелевшие жители города вернулись в дом наместника, чтобы подготовиться к долгому пути в Путо.

Казалось, душа Чу Сюня умерла, оставив Линьяне только бренную оболочку. Впрочем, трудно было представить, что кто-то, перенеся такое душевное потрясение, может просто снова заняться незавершенными делами.

Прогуливаясь по усадьбе, Мо Жань отметил, что люди проявляют беспокойство. Были и такие, кто считал, что после пережитой потери, Чу Сюнь может потерять волю к жизни и погрязнуть в желании отомстить призрачному князю. В этом случае, даже если князь захочет возглавить отход из города, с его божественной силой он может натворить бед уже в дороге.

Конечно, не все думали только о себе, были и те, кто искренне сочувствовали горю Чу Сюня. Хотя, в конечно итоге, их было не так и много.

В страхе и тревоге, сгрудившись во дворе усадьбы наместника, люди ждали рассвета.

Однако, прежде чем первый луч солнца развеял тьму, со знакомым треском небо снова разверзлось, и над духовным барьером прогрохотал знакомый холодный голос. На этот раз призрачный князь обратился не к Чу Сюню, а к жителям Линьаня:

— Скоро наступит рассвет, и этот достопочтенный знает, что вы хотите покинуть город под защитой солнечного света. Но вы действительно все обдумали? До Путо путь долгий, за один день туда не добраться. Когда наступит ночь, вам придется полагаться только на духовные силы Чу Сюня. Но захочет ли он вас защитить?

— Мама! — от ужасного голоса ребенок разрыдался и спрятал лицо в материнских объятиях. Все люди, запрокинув головы, смотрели в небо.

Закрыв глаза, Чу Сюнь стоял, прислонившись к стволу цветущей яблони и, казалось, ничего не слышал.

— Его жена и ребенок погибли по вашей вине. После этого, думаете, он на самом деле хочет защищать вас? Скорее, он уже замышляет недоброе и планирует забрать ваши жизни, чтобы отомстить за смерть жены и сына. Разве это не в человеческой природе... Когда-то и этот достопочтенный был живым человеком. В мире смертных многие люди носят маску ложной добродетели лишь бы потешить собственное тщеславие и снискать славу. Но в самой сути человека заложено это зло, и каждый, совершающий благородный поступок, имеет свой корыстный интерес. Если ты стоишь на краю гибели, какое имеет значение жизнь и смерть чужих людей?

Голос призрачного князя эхом отразился в каждом уголке притихшей усадьбы.

— Этот достопочтенный уже говорил вам, что с самого начала нам не нужны были жизни всех в этом городе. Ведь даже оставаясь живыми, вы можете послужить моему призрачному клану. Если не верите мне, посмотрите на него...

После этих слов за магическим барьером появилось облако темной энергии, и из него выступил Сяо Мань, рядом с которым был пожилой мужчина с добрым лицом и благородной осанкой.

Кто-то воскликнул:

— Это же отец Сяо Маня!

— Это отец того парня!

— Разве его отец не умер?

— Его труп расчленили! Все это видели! Как такое может быть?!

Князь призраков снова заговорил:

— Я один из девяти князей Призрачного Царства. Хотя управлять жизнью и смертью может лишь Император Призрачного Царства Яма[1], в моих силах вернуть мертвым их прижизненный облик. Если вы согласитесь служить мне, то сможете воссоединиться со своими умершими родственниками и возлюбленными. Но если осмелитесь и дальше противостоять мне, то так же как ваш князь Чу сможете испить чашу горя до дна. Вы будете наблюдать, как ваша жена поедает вашего ребенка, и ничего уже не сможете изменить.

[1] 阎罗 Яма — в буддизме: владыка ада, верховный судья потустороннего мира.

Усадьбу накрыла мертвая тишина.

— Вы на самом деле готовы безоговорочно довериться ему? Верите, что он не причинит вам вреда, чтобы отомстить за жену и ребенка? Думаете, что он сможет забрать вас всех на гору Путо?

В некоторых взглядах, устремленных на Чу Сюня, появился злой огонек.

Молодой князь, наконец, выпрямился и поднял голову. Чу Сюнь стоял один под цветущим деревом и спокойно смотрел на них. И он действительно не знал, что сказать в ответ на эти обвинения:

— Что случилось, то случилось. Зачем мне теперь причинять вам вред?

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! — звук смеха, от которого волосы становились дыбом, заполнил весь очищающий духовный барьер. — Превосходно! Просто чудесно! Он не знает для чего вредить вам! Если вы доверяете ему, следуйте за ним. Но если поверите мне… — голос призрачного князя стал таким громогласным, что почти разрывал барабанные перепонки, ядовитой змеей проникая в слабые сердца. — Если вы поверите мне, то будете щедро вознаграждены. Я позволю всем вашим мертвым родственникам вернуться к вам. Все, что я прошу взамен — отдайте мне Чу Сюня! Я ненавижу его, но ничего не имею против вас. Просто отдайте его мне! Вам не нужно будет покидать ваш родной город и менять свой жизненный уклад! Просто отдайте мне Чу Сюня, и вы воссоединитесь со своими близкими. Выведите его за пределы барьера, и сразу все закончится.

Перед тем как исчезнуть, призрачный князь напомнил притихшим людям:

— До рассвета я буду ждать в вашем городском храме.

Стало тихо. А затем люди начали тихо переговариваться, поглядывая в сторону Чу Сюня. Князь все с таким же безмятежным выражением лица спокойно смотрел на них. Шум толпы становился все громче, накатывая как прибой:

— Что же нам делать… — беспомощно простонал кто-то.

— Муж, мне так страшно, что с нами будет…

— Мама, я боюсь! Не хочу, чтобы меня съели…

В толпе кто-то нерешительно высказался:

— В словах призрачного князя есть доля правды… Как он и сказал, не бывает беспричинной доброты… Все мы знаем, какими подлыми могут быть чиновники и аристократы, и этот Чу… Гм, князь Чу, может, и не сделал пока ничего плохого, однако кто поручится, что за его благородным обликом не кроется истинное зло. Неизвестно, что там творится у него на душе после того, что произошло. Может выйти и так, что он обезумеет в самый критический момент!

Люди вокруг слышали эти слова, и, вместо того, чтобы оборвать его обличительные речи, многие поддержали его:

— И то правда! Никто не знает, когда он сойдет с ума и попытается отомстить! Разве такого рода вещи не случались раньше!

Из толпы выскочил здоровый детина и закричал:

— Хватайте его! Если отдадим его, то сможем выжить!

Толпа притихла, и никто не вступился за князя. Лишь молодая девушка вышла вперед, преграждая дорогу сторонникам выдачи Чу Сюня. Её голос звучал тихо, но решительно:

— Разве хороший человек будет за добро платить злом?

— Проваливай! — мужчина одним ударом свалил девушку на землю и плюнул ей в лицо. — Ты спишь с мужиками за деньги, вонючая шлюха! Как смеешь открывать свой грязный рот? Я честный человек! У меня на руках старый отец, жена, дети, и я должен позаботиться о них. А вы, господин Чу, уж не обессудьте!

Он двинулся по направлению к Чу Сюню, собираясь его связать, но кто-то схватил его за ногу. Мужчина посмотрел вниз и пришел в еще большую ярость:

— Вонючая сучка, как смеешь меня останавливать? Хочешь, чтобы мы все умерли вместе с тобой?

— Может я и падшая женщина, но способна отличить добро от зла. Даже кошки и собаки знают, что за доброту надо платить добром, но что творите вы, люди?

— Еб твою мать!

Отец семейства несколько раз пнул девушку ногой по лицу и переступил через нее. В это время основная часть толпы тоже двинулась на Чу Сюня, взяв его в плотное кольцо. Были несколько человек, которые, как девушка из борделя, пытались остановить их, но их быстро смыло людским потоком, подобно сорванным листьям упавшим в бурную реку.

— Князь! Князь, уходите! — дребезжащий голос из толпы принадлежал дряхлой старухе. — Сейчас же, уходите! Не надо жертвовать собой ради этих скотов! Уходите!

Ей вторил ломающийся детский голос:

— Мама, папа, не трогайте его! Не надо, не отдавайте князя демонам, не надо!

Толпа гудела и бурлила как горный поток, и только Чу Сюнь спокойно стоял под яблоней. Дождь безостановочно лил с небес, а вокруг него как будто бесновались вырвавшиеся из самых глубин ада свирепые демоны. В какой то момент ему в самом деле захотелось покинуть это место.

Но тут его взгляд упал на тех немногих людей, кто, рыдая, стояли живым щитом, уговаривали остальных отступить. На маленького ребенка, умоляющего своих родителей, на девушку с разбитым лицом, которая первая вступилась за него, на старуху с растрепанным седыми волосами. Их было немного, чуть больше десятка, но из-за них он не мог просто взять и уйти.

Если люди ошибаются, он не имеет права на ошибку. Если сейчас убрать духовный барьер, все жители Линьаня умрут.

Самое отвратительное, что может быть в этом мире, это вовсе не демоны, вырвавшиеся из ада, а трусливые твари, которые натянули на себя человеческую кожу. Растворившись в толпе, эти звери, следуя своим низменным инстинктам, ради собственного выживания скажут и сделают что угодно.

А если потом их призовут к ответу, они будут виновато блеять:

— Я просто хочу жить. Я так слаб и беспомощен. В чем моя вина?

Раньше он верил, что все те, кого он приютил в своем доме, хорошие люди, у которых просто недостаточно сил, чтобы защитить себя. Но он ошибался. Сегодня прятавшиеся за масками звери, наконец, сбросили свои человеческие личины, показав свои истинные безобразные ухмыляющиеся морды… Но как же хорошо они прятались и притворялись… слишком хорошо…

Князь вовсе не хотел проливать кровавые слезы ради неблагодарных скотов, но эти твари были слишком хитры, так хорошо спрятались среди хороших людей и теперь злорадно хохотали над бессилием Чу Сюня.

«Тебе придется спасти всех нас! Если уберешь защитный барьер, мы утащим за собой всех тех, кого ты действительно хочешь защитить. Виновные и невинные, в ад отправимся все вместе!

Можешь умирать от омерзения, но раз уж ты решил быть благородным, иди до конца! Это же ты здесь хороший человек! Это твой выбор! Так изволь пожертвовать своей жизнью, чтобы спасти всех. А если откажешься, значит ты лжец и лицемер, и все твои слова о благородстве и высоких целях не более чем мусор!»

Как наяву он слышал, как эти люди кричат и хохочут:

«У тебя нет выбора! У тебя нет выбора!»

Чу Сюнь будто попал в центр шторма гневных голосов и споров. Запрокинув голову, князь подставил лицо хлещущему дождю и холодному ветру.

Боги, неужели небо стало светлее.

Ливень уже смыл кровь со ступеней храма, когда Чу Сюня и тех, кто его защищал, связали и повели к алтарю. Пленив князя, который так долго защищал их, эти люди раздувались от гордости и ощущения собственного могущества. Это все выглядело одновременно так трагично и нелепо, ведь Чу Сюню было достаточно произнести одно простое заклинание, чтобы связывавшие его веревки превратились в пепел.

Однако он этого не сделал, продолжая поддерживать защитный барьер над городом, даже чуть раздвинув его.

В Линьане уже пролилось слишком много крови. Сам же он не хотел никому мстить и лишать жизни невинных.

Этот тонкий золотистый барьер все также защищал и тех, кто черной неблагодарностью отплатил за доброту, и тех, кто защищал его до конца. Когда они вошли в храм, призрачный князь все еще не принял своего истинного воплощения. Из черного чада свечи материализовалась темная размытая фигура, черты которой все еще были неразличимы.

— Почему ты не убрал барьер! — голос был полон ярости, когда Князь призраков обратился к невозмутимому Чу Сюню. — Убери барьер!

Чу Сюнь спокойно ответил:

— Только когда умру.

Черная фигура скорчилась и хрипло провыла:

— Чу Сюнь, ты безумен! Вы… убейте его… убейте его для меня! Иначе, когда придет ночь, я заберу ваши жизни!

Наступил рассвет.

Луч за лучом солнце разбило непроглядную ночь.

Князь призраков не мог долго поддерживать форму при свете дня. Ему осталось лишь отступить во тьму храма. Чадящее пламя свечи задрожало и погасло.

Храм был построен в самой высокой точке города. Чу Сюнь окинул взглядом открывшийся вид. Скрытые в туманной дымке очертания далеких горных вершин, размытые дождем и испещренные шрамами войны долины. Утренний ветер принес с юга Янцзы запах приближающейся весны.

— Князь Чу, нам очень жаль.

— Не обвиняйте нас в жестокосердии. Это вы лишили князя призраков глаза. На вас он затаил обиду… мы же просто вынуждены…

— Сколько можно болтать! Наша семья ждет, когда призрачный князь вернет моего отца к жизни. Разве жизнь князя Чу важнее, чем жизни всех жителей города? Разве этот заклинатель не говорил нам, что все жизни одинаково важны? Это его слова!

Чу Ваньнин издали наблюдал за Чу Сюнем, как никогда ощущая духовное родство с этим человеком из прошлого. Сердце его было в смятении.

Внезапно горячие руки плотно закрыли его глаза.

Чу Ваньнин тихо спросил:

— Что ты делаешь?

— Я не дам тебе смотреть на это.

— Но… почему?

— Тебе будет больно.

Чу Ваньнин некоторое время молчал. Мо Жань чувствовал только, как его ресницы дрожат под его ладонями.

— Не будет. Это все случилось двести лет назад.

За его спиной Мо Жань тихо вздохнул:

— Маленький упрямец... тогда что это за влага на моих ладонях?

Неизвестно сколько прошло времени: час, минута, мгновение? В этом безумии и хаосе даже время текло как-то неправильно.

Когда Чу Ваньнин открыл глаза, духовный барьер Чу Сюня уже рассеялся, а сам князь лежал на алтаре в луже крови. Вокруг него столпились люди и демоны, но между ними сейчас не было никакой разницы. Все они были чудовищами, одетыми в забрызганную кровью жертвы человеческую кожу.

Инстинкт самосохранения часто превращает людей в зверей. Радуясь спасению, жители Линьаня быстро забыли что значит стыд, чужая боль и сострадание.

В воздухе витал запах смерти.

Мир смертных или Призрачное Царство — стало сложно разобрать, границы двух миров почти стерлись.

Толпа медленно рассеивалась. Днем приспешники демонов не могли свободно бродить по земле. Наевшись негативными эмоциями, они спешили спрятаться, дожидаясь наступления ночи, когда Князь призраков придет в Линьань, чтобы забрать душу убитого ими человека и дать им достойную награду за труды.

Осталось лишь около десятка скорбящих людей. Избитая проститутка, старуха со спутанными седыми волосами, пара с ребенком-защитником, нищий, ученый, сказитель, разорившийся богач, вдова с маленьким ребенком, школьный учитель и крестьянин.

Все, кто до последнего остался людьми в этом городе.

Они стояли вокруг лежавшего в луже крови тела Чу Сюня, плакали и благоговейно прикасались к нему. Вдруг ресницы мертвеца затрепетали, и он медленно открыл глаза.

— Князь!

— Князь Чу!

Не в силах сдержать душевный трепет, Мо Жань прошептал:

— Это… это ведь..

Без сомнения, это была давно утерянная легендарная магическая техника. И сейчас он мог своими глазами наблюдать ее действие в этом иллюзорном мире.

— Это «Последнее заклятие[2]». Он уже мертв, но перед смертью использовал эту технику на себе. — Чу Ваньнин вздохнул и тихо закончил. — До самого конца он продолжал беспокоится об этом мире и людях.

[2] 遗声咒 Ишэнчжоу — оставить после себя/передать в наследство мантру/молитву/заклинание.

Глаза Чу Сюня и впрямь были глазами мертвеца, так же как и голос, в котором отсутствовала даже капля жизни:

— Призраки коварны, не стоит верить их обещаниям. Как только наступит ночь, без духовного барьера они вырвутся из тьмы и убьют всех живых в этом городе. Единственная надежда на спасение для вас, это сейчас же покинуть Линьань и отправиться в Путо.

— Князь…

— Я мертв и не смогу сопровождать вас в пути. Но я собрал все свои жизненные силы в моем духовном ядре. Пока оно будет в ваших руках, призраки не смогут приблизиться.

Стоявшие вокруг люди не скрывали слез и рыданий.

Мо Жаня и Чу Ваньнина пробил холодный пот.

Духовное ядро — это душа совершенствующегося, запечатанная в его сердце...

Мертвый Чу Сюнь медленно поднял свои окоченевшие руки. В соответствии с заранее наложенным заклинанием, он достал спрятанный кинжал и воткнул в свою грудь.

— Князь! — люди вокруг него рыдали, их голоса были полны искренним страданием. — Князь, что же вы делаете?!

Пальцы мертвеца вонзились в плоть, и Чу Сюнь медленно вытащил из собственной груди уже не бившееся сердце.

Оно все еще истекало кровью и было окутано пульсирующим золотым сиянием.

Это был последний свет жизни Чу Сюня, его душа, привязанная к мертвой плоти.

— Возьмите... его…

Он поднял горящее сердце и протянул его людям:

— Просто… возьмите… его…

Капли крови, что падали на пол и, коснувшись бездушного камня, превращались в красные цветы яблони. Алые цветы яблони сияли духовным огнем, ослепляя людей своим светом.

— Вас ждет долгое и полное опасностей путешествие. Моя короткая жизнь подошла к концу. Все, что я могу сделать, это отдать вам то, что осталось от моих духовных сил… я надеюсь… надеюсь... сможете…. правильно… распорядиться этим… даром...

Мо Жань был в состоянии близком к панике. В ужасе он наблюдал за сценой, развернувшейся перед его глазами. Как будто острая игла пронзила его сердце, капельки холодного пота выступили на спине.

Шрам... Этот шрам!

О вдруг вспомнил, что у Учителя… на груди... на том же месте…

Там тоже есть шрам!

Как бы он смог забыть об этом? Ведь это было самое чувствительное место на теле Чу Ваньнина. Каждый раз, когда Мо Вэйюй касался языком тонкой бледной полоски шрама, обычно холодное и равнодушное лицо Учителя неуловимо менялось, отражая с трудом сдерживаемое любовное томление. Мо Жань обожал эти моменты, ведь, только когда Чу Ваньнин уступал позорным желаниям своего тела, он мог сполна насладиться своей победой и его унижением.

Только в прошлой жизни его совершенно не интересовало прошлое Чу Ваньнина. До самой его смерти он так и не спросил, как появился этот шрам.

А в этой жизни вряд ли у него появится такое право.

Глава 69 - Этот достопочтенный следует твоим наставлениям… Ничего себе!

Это совпадение? Или…

Конечно, сейчас он не может рассматривать грудь Учителя, когда захочет, и только по памяти он может восстановить положение и вид приметной отметины. Однако он точно помнил, что шрам у Чу Ваньнина в виде полумесяца, тонкий, бледно-розового цвета. Скорее след от меча или кинжала, совсем не похожий на огромную кровавую дыру, оставшуюся от погружения в собственную грудь всех пяти пальцев Чу Сюня.

Разница слишком велика.

Обдумав эту мысль, Мо Жань смог перевести дух. Чу Сюнь и Чу Ваньнин разительно отличались по характеру, но во всем остальном были слишком уж похожи. Взять ту же внешность или эту их мантру «сначала все живые существа, а последний ты сам», а теперь еще и шрам на груди у обоих. Слишком уж много совпадений.

Однако, возможно потому, что Чу Сюнь был слишком мягким и добрым человеком, а Чу Ваньнин слишком жестоким и холодным, или потому что Чу Сюнь был женат и имел ребенка, но если бы Чу Ваньнин оказался бы реинкарнацией Чу Сюня или, не дай бог, сам оказался Чу Сюнем, Мо Жань чувствовал, что он не смог бы принять такого поворота и рухнул бы на месте.

К счастью, кажется, все это было лишь цепью удивительных совпадений.

Какая участь ждала Линьань, потерявший защиту Чу Сюня, было понятно и без слов.

Князь призраков не сдержал обещание. Как только ночь опустилась на город, кровавый дождь пал на проклятую землю. Вода в городском рве стала алой от пролитой крови, всюду были слышны стоны и вопли обезумевших живых людей и чавканье мертвецов. Город наполнили дорвавшиеся до свежей крови ожившие трупы, которые вырывали внутренности и разбивали головы жертв, чтобы добраться до любимого лакомства.

Мо Жань с Чу Ваньнином спрятались в маленькой заброшенной хижине на окраине города. Хозяин дома уже давно был мертв. Все вокруг, от мебели до посуды, покрылось толстым слоем пыли.

Мо Жань плотно запечатал входную дверь и все окна, оставив для наблюдения лишь маленькое окошко на кухне.

Снаружи время от времени доносились вопли ужаса и зловещее чавканье.

Мо подхватил Чу Ваньнина на руки и усадил на поленницу в дальнем углу хижины.

Взъерошив волосы маленького брата, он сказал:

– По словам Восемнадцатой мы не сможем покинуть это место, пока Князь призраков не будет повержен. Поэтому ты пока посиди тут и дождись старшего брата.

При этих словах Чу Ваньнин поднял голову:

– Ты хочешь выйти?

– Не сейчас. Я уйду, когда призрачный князь войдет в город.

– Но это очень опасно. Иллюзорный мир стал реальностью. Сможешь ли ты справиться с ним своими силами?

– В любом случае, я не потащу с собой на битву ребенка.

Чу Ваньнин мотнул головой:

– Я иду с тобой.

– Ха-ха-ха, братец, ты такой смелый, но еще слишком маленький, чтобы участвовать в этом. Если пойдем вместе, мне придется постоянно отвлекаться на твою защиту. Вот немного подрастешь и будешь делать все, что захочешь. Однако на этот раз послушайся своего старшего брата.

– Я не буду тебе обузой.

– Обычно так и говорят те, кто тянут всех назад. Будь хорошим мальчиком и не капризничай, ладно?

– …

Когда Ся Сыни перестал спорить, Мо Жань облегченно выдохнул. Он выглянул в окошко, и его лицо приобрело сосредоточенное и холодное выражение. С чего это иллюзорный мир юйминь вдруг стал реальностью? Младший брат прав: кто-то пытается причинить им вред. В прошлой жизни бесчисленное множество людей желало его смерти, но в этой жизни он еще не успел насолить кому-то из сильных мира сего. Если подумать, то единственный, кто уже пытался убить его, это фальшивый Гоучэнь из озера Цзиньчэн.

Однако, если Гоучэнь не более чем марионетка, кто истинный кукловод? И почему человек, так мастерски владеющий запретной техникой Вэйци Чжэньлун, не появился в его прошлой жизни?

Неужели он не единственный, кто возродился в этом мире…

От этой мысли его резко бросило в дрожь, а в глазах появился зловещий блеск. Чтобы похоронить свое прошлое, после возрождения он старался держать себя в руках. Если объявится еще один человек из прошлой жизни, то он может потерять контроль над ситуацией.

От этой мысли настроение Мо Вэйюя испортилось еще больше. Тут в его мысли вторгся детский голос:

– Мо Жань… я…

– Что случилось?

Чу Ваньнин все это время взвешивал все «за» и «против» разоблачения своей истинной личности. В конце концов, стиснув зубы, он набрался смелости и решил рассказать Мо всю правду.

– Послушай меня, я действительно могу тебе помочь. Я…

Однако, как только Мо Жань услышал его «могу помочь», то тут же решил, что этот маленький брат опять собирается настаивать на участии в битве. Поэтому он перебил его:

– Ладно, ладно, говори, что хочешь, но ты останешься внутри. Я не дам тебе выйти и точка! Перестань храбриться и будь послушным!

– Сначала выслушай, что я скажу…

Эта настойчивость начинала раздражать Мо Жаня:

– Не буду я слушать, не буду! Хватит уже бубнить, маленький паршивец!

– …

Заметив, каким кислым стало выражение лица маленького брата, Мо решил, что немного переборщил. Со смехом подняв палец, он сделал вид, что хочет ткнуть в морщинку между его бровями:

– В таком юном возрасте нельзя быть таким упрямым и не слушать старших. Если ты назвал меня старшим братом, то обязан следовать моим решениям. Мы ученики в одном ордене, поэтому с моей стороны это естественно желать защитить тебя, понимаешь?

Чу Ваньнин обреченно закрыл глаза и прошептал:

– Понимаю…

– Вот и хорошо, что понимаешь, в таком случае ты…

– Но я беспокоюсь о тебе.

Мо Жань остолбенел. Его палец дрогнул и застыл в воздухе, так и не коснувшись лба Чу Ваньнина. Вмиг онемев, он не мог придумать, что сказать. Прожив две жизни, Мо Вэйюй никогда не слышал, чтобы кто-то сказал ему «я беспокоюсь о тебе». Даже нежный Ши Мэй, который его всегда поддерживал, никогда так откровенно не выражал свою заботу.

С бешено колотящимся сердцем он смотрел на сидящего перед ним маленького ребенка, и его душа была переполнена противоречивыми чувствами. Чем дольше Мо Жань смотрел на Ся Сыни, тем более ласковым становился его взгляд. Он нежно дотронулся пальцем до его лба, а потом всей пятерней взъерошил волосы на макушке.

– Не беспокойся. Старший брат обещает тебе, что он обязательно вернется живым и здоровым.

– Мо Жань, сначала послушай меня, дай мне договорить…

Мо Жань расплылся в улыбке:

– Хорошо, я слушаю. Что ты хочешь сказать?

– На самом деле я…

Бац!

Дверь с грохотом распахнулась.

С громким криком в хижину ворвался растрепанный человек. Бедро его было разорвано до кости, а следом за ним в дом ввалилась толпа привлеченных запахом свежей крови трупов. Волоча за собой раненую ногу, парень хватал все, что попадалось под руку, бросал в живых мертвецов и орал:

– Проваливайте! Убирайтесь! Не подходите! Пошли вон!

Смачно выругавшись про себя, Мо Вэйюй выступил вперед, загораживая Чу Ваньнина своим телом. В его руке алым полыхнул Цзяньгуй. Держа перед собой ивовую плеть, бросив взгляд назад, Мо Жань приказал:

– Маленький брат, хорошо спрячься! Ни в коем случае не показывайся!

Поднял лозу, он ударил по сгрудившимся у входа ожившим мертвецам. Хотя Цзяньгуй по боевой мощи был подобен Тяньвэнь, Чу Ваньнин не успел передать Мо Жаню навыки управления этим оружием. В прошлой жизни оружием Мо Жаня был короткий меч, и он не совсем понимал как сражаться похожей на плеть лозой. Поэтому с самого начала обстоятельства для него складывались не лучшим образом: бессистемно нанося удары по трупам, он лишь впустую тратил силы.

В разгар хаотичного танца с Цзяньгуй позади него раздался ясный и холодный детский голос:

– Оберни плеть вокруг щитка на запястье, подпрыгни и нанеси три удара с разворота.

У Мо Жаня не было времени на раздумья. Он автоматически начал наматывать Цзянгуй и первым же ударом лозы проломил строй оживших трупов по левому флангу. Было не совсем понятно, зачем делать так много лишних манипуляций, но Мо Жань решил попробовать последовать указаниям младшего брата. Он нанес еще два удара, прокручивая лозу по полному кругу, затем подпрыгнул, и, перевернувшись в воздухе, до того как его ноги коснулись земли, полоснул Цзяньгуй по толпе.

Жух!

В это время подоспела новая волна мертвецов. Пылающий адским огнем Цзяньгуй, раскручиваясь, нанес три сокрушительных удара, уничтожив почти всех одержимых в хижине. Части тел и головы, из которых валил черный дым, теперь устилали пол хижины.

Мо Жань оглянулся и удивленно посмотрел на маленького брата, который спокойно восседал на поленнице.

А этот парень…. хорош, а?

– И какой следующий прием? – спросил воодушевленный Мо Жань.

– Следующий… подними левую руку и похлопай ей по правому рукаву, – с каменным лицом произнес Чу Ваньнин.

– О, какой удивительный замах! Как называется этот боевой прием?

Чу Ваньнин все тем же равнодушным тоном произнес:

– Ничего удивительного, просто ты слишком увлекся и сам себя подпалил.

– Ах! – юноша посмотрел вниз и, убедившись в правоте маленького брата, быстро потушил одежду, подожженную Цзяньгуем. К счастью, Мо Вэйюй никогда не отличался особой трепетностью, поэтому его ничуть не обидела шутка младшего брата. Наоборот, он расхохотался и, восхищенно посмотрев на ребенка, сказал:

– Маленький брат такой крутой! Мне это нравится.

Чу Ваньнин смущенно кашлянул и, стараясь скрыть выражение лица, отвернулся к облезлой серой стене. Но покрасневший кончик уха выдал его с головой.

К этому времени в доме оставалось всего шесть мертвецов способных двигаться. Чу Ваньнин, не глядя на Мо Жаня, обратился к серой стене перед собой:

– Расслабь запястье, подними руку к небесам, шесть раз вращай над головой, питая духовной силой, потом руби.

Мо Жань в точности последовал его наставлению, но на пятом вращении ему вдруг пришла в голову мысль:

– А как рубить-то?

– Э… как обычно рубишь мечом, так и руби.

– Ааа, вот оно как! – Мо почувствовал, что пока он раскручивал Цзяньгуй, гибкая и податливая ивовая лоза стала твердой и несокрушимой как длинный меч. Теперь Цзяньгуй с легкостью срубал одним ударом сразу шесть мертвецов.

– Ух ты!... – Мо Жань широко открыл глаза, ощущая боевой задор. – Где ты этому научился? Ты умеешь пользоваться ивовой лозой не хуже, чем мой наставник? Нет, может быть, ты даже лучше него! Он никогда не показывал мне такие приемы, которым научил меня ты.

– …

Мо Жань просиял:

– Отлично! Это же просто замечательно! В будущем мне больше не придется терпеть пренебрежительные поучения Учителя. Я же всему могу научиться у тебя! Разве это не здорово?

Чу Ваньнин пристально посмотрел на него:

– Тебя тяготит учение старейшины Юйхэна? Тогда вряд ли тебе понравится учиться у меня.

Мо Жань убрал Цзяньгуй, подтащил к дверям стол, заблокировав вход, и с улыбкой сказал:

– Ты – другое дело. Ты мне нравишься! Мы с тобой прошли огонь и воду, и ты всегда хорошо относился ко мне. Я никогда этого не забуду и впредь буду любить тебя как кровного младшего брата. Не говори, что твои наставления будут мне в тягость. Я не разозлюсь, даже если ты дважды ударишь меня.

Лицо Чу Ваньнина помрачнело:

– Кто тут хочет быть твоим младшим братом?

Он спрыгнул с поленницы, всем видом демонстрируя отсутствие желания продолжать общение. Вместо этого Чу Ваньнин решил осмотреть рану ворвавшегося в хижину человека.

Неожиданно его глаза округлились от изумления:

– Как он здесь...?

– Кто это?

Мо Жань подошел ближе и также остолбенел:

– Это… это же Сяо Мань?

В луже крови стонал и размазывал сопли тот самый Сяо Мань. Чу Ваньнин осмотрел его рану и покачал головой:

– Люди и призраки никогда не смогут мирно сосуществовать. Князь призраков использовал его, а потом просто выбросил. Этот парень действительно…

– Получил по заслугам, – закончил Мо Жань, хлопнул по поленнице и рассмеялся. Под внимательным взглядом Ся Сыни в нем неожиданно заговорила совесть. Если кто-то здесь заслуживает наказания за свои преступления, разве он не тот, кого это касается в первую очередь?

Мо Жань решил сменить тему разговора:

– Ах да, ты что-то хотел сказать мне до того, как этот парень ворвался? На самом деле, ты… что?

Чу Ваньнин опустил ресницы и, немного помолчав, тихо сказал:

– На самом деле, я…

Не успел он договорить, как почувствовал за спиной движение. Чу Ваньнин попытался отбить удар, но слабое тело маленького ребенка не могло оказать серьезного сопротивления взрослому человеку. Он не успел увернуться, и его горло попало в удушающий захват!

Сяо Мань, как будто обретя второе дыхание, поднялся из лужи собственной крови. Одной из своих посиневших рук, он крепко держал Чу Ваньнина за шею, другой фиксировал за спиной его запястья. Безумное желание выжить исказило все черты когда-то красивого лица, сделав его похожим на восковую статую, деформировавшуюся под влиянием жара свечей.

Он уставился на Мо Жаня красными от полопавшихся сосудов глазами и потребовал:

– Выведи меня… Выведи меня отсюда…

– Отпусти его!

– Выведи меня отсюда! – взвыл Сяо Мань, глаза которого буквально вылазили из орбит от захлестнувшего его приступа паники. – Или я убью его! Быстро!

– Если ты хочешь, чтобы я тебя спас, то я обещаю сделать это. Но куда ты собираешься тащить этого ребенка? Сначала отпусти его…

– Еще одно слово, и я убью его! В любом случае, я сделал множество отвратительных вещей. Мне терять нечего! Ты идешь или нет!

Горло Чу Ваньнина было пережато так, что он не мог издать ни звука. Его изящное личико покраснело, и Мо Жань запаниковал. Хотя он мог одним ударом вырубить Сяо Маня, но так как иллюзорный мир стал реальностью, тот мог успеть серьезно навредить младшему брату.

Мо Жань сказал:

– Ладно! Ладно! Я сделаю все, что ты хочешь! Не нервничай так! Для начала ослабь хватку. Я…

Не успел он закончить фразу, как кровь забрызгала все вокруг!

Автору есть что сказать:

Мо Жань: – Мы с Маленьким учителем идеально подходим друг другу! Маленький учитель такой изобретательный и умный! Одним словом, милашка! *^o^* Совсем не похож на Большого Учителя!

Чу Ваньнин: – Эй?! Ты слепой!

Глава 70 - Возвращение этого достопочтенного

В каком бы состоянии не был Чу Ваньнин, он никогда бы не позволил кому-то контролировать себя, и его уж точно никак нельзя было назвать нуждающимся в защите слабаком. Из маленькой ладони вырвалась золотая вспышка. Мо Жань заметил, что в руке маленького брата появилось какое-то оружие, но оно так быстро исчезло, что он так и не смог понять, что же это было. В один миг запястье Сяо Маня было рассечено!

Парень в ужасе закричал и тут же отступил назад. Теперь не только его нога, но и рука были повреждены. Чу Ваньнин поднялся с пола. Хотя он пытался скрыть свои эмоции, на лице все равно можно было ясно прочитать обуревающие его ярость и стыд. Детское лицо побелело от злости, губы беззвучно двигались. Казалось, он хотел что-то сказать, но никак не мог подобрать слов. Наконец, он просто отвернулся от Сяо Маня.

Пришедший в себя Мо Жань бросился вперед и обнял ребенка.

— Младший брат, как ты? Ты не ранен?

Чу Ваньнин в его объятьях молча покачал головой. От отвращения он все еще не мог говорить.

Как бы то ни было, этот дрянной человек жил двести лет назад и был не более чем оживленной в иллюзии марионеткой. Чу Ваньнин вытер с лица капли чужой крови и сказал Мо Жаню:

— Сам видишь, сидеть здесь тоже опасно. Поэтому лучше я пойду с тобой. С моими навыками в бою я не буду тебе обузой.

Мо Жань много раз слышал от Сюэ Мэна о невероятных способностях маленького брата, однако не в его натуре было верить кому-то на слово. Хотя последние события открыли ему глаза, и он был в полном восторге...

— Ты нереально крут, но…

— Я разбираюсь во всех видах оружия и боевых приемах, поэтому смогу направлять тебя! — перебил Чу Ваньнин.

— Но…

Чу Ваньнин поднял на него глаза:

— Просто доверься мне всего один раз.

— …

— Старший брат[1]…

[1] Чу Ваньнин обращается к Мо Жаню, постепенно увеличивая «градус» интимности:

сначала *师兄 шисюн — брат-наставник, старший брат (используется при официальном обращении);

потом **师哥 шигэ — старший соученик, старший брат ( используется при личном общении);

и, наконец, самое интимное: ***哥哥 гэгэ — старший брат, братец, братишка, муженек, мой парень.

Чу Ваньнин изначально хотел усилить эффект этого обращения, вложив в него всю доступную ему искренность. Однако, неожиданно, хрипотца, проявившаяся в звонком детском голосе, превратила это обращение во что-то излишне интимное, даже несколько кокетливое. Сам Чу Ваньнин изумился тому, как это прозвучало.

Мо Жань также был ошеломлен:

— Эээ…. — он нервно взъерошил свои волосы и, пряча смущение, закрыл лицо ладонью. Прошло довольно много времени, прежде чем наконец выдавил: — Это... ну... я боюсь, что… ты, что…

Впервые за две жизни именно этот ребенок обратился к нему так нежно и искренне, разбудив в нем это невероятное чувство родства с другим человеком. Как будто они с Ся Сыни в самом деле были братьями по крови.

Если император бессмертных Тасянь-Цзюнь ненавидел кого-то, то ненавидел от души до мозга костей. Однако с теми, кого этот человек любил и лелеял в своем сердце, он был нежен, заботлив и щедр без меры. Поэтому Мо Жань долго растерянно чесал голову, прежде чем присел на корточки перед Чу Ваньнином и посмотрел на него. Кончики его ушей были красными от смущения, когда он подумал:

«Если бы у меня на самом деле был такой кровный младший братишка, я бы не был так одинок».

Наблюдавший за реакцией на свои слова Чу Ваньнин, немного сомневаясь, все же неуверенно сказал:

— Старший брат[1].

[1] Чу Ваньнин обращается к Мо Жаню, постепенно увеличивая «градус» интимности:

сначала *师兄 шисюн — брат-наставник, старший брат (используется при официальном обращении);

потом **师哥 шигэ — старший соученик, старший брат ( используется при личном общении);

и, наконец, самое интимное: ***哥哥 гэгэ — старший брат, братец, братишка, муженек, мой парень.

Это звучало более сердечно, чем просто «старший брат».

Мо Жань схватился за голову, пытаясь обуздать поток нахлынувших чувств:

— …

В этот момент внимательно наблюдавший за ним Чу Ваньнин ясно осознал, где слабое место Мо Вэйюя. В глазах Мо Жаня он был всего лишь маленьким ребенком, поэтому для достижения своей цели мог позволить себе, не теряя лица, спокойно, позвать:

— Брат[2].

[2] Чу Ваньнин обращается к Мо Жаню, постепенно увеличивая «градус» интимности:

сначала *师兄 шисюн — брат-наставник, старший брат (используется при официальном обращении);

потом **师哥 шигэ — старший соученик, старший брат ( используется при личном общении);

и, наконец, самое интимное: ***哥哥 гэгэ — старший брат, братец, братишка, муженек, мой парень.

— …

— Братишка[3].

[3] Чу Ваньнин обращается к Мо Жаню, постепенно увеличивая «градус» интимности:

сначала *师兄 шисюн — брат-наставник, старший брат (используется при официальном обращении);

потом **师哥 шигэ — старший соученик, старший брат ( используется при личном общении);

и, наконец, самое интимное: ***哥哥 гэгэ — старший брат, братец, братишка, муженек, мой парень.

— …

— Братишка Мо Жань.

— Ааааа! Ладно! Ладно! Пойдем вместе! Я возьму тебя с собой! Перестань! — пунцовый от смущения Мо Жань вскочил на ноги и потер руки, пытаясь прогнать стада бежавших по телу мурашек. — Пойдешь ты со мной! Пойдешь! Ты такой потрясающий и такой невыносимый! Боже мой!

Чу Ваньнин решил ковать железо пока горячо и, поднявшись с поленницы, не спеша направился мимо Мо Жаня к выходу.

— Пошли… — на лице его играла еле заметная довольная улыбка.

Позади него Мо Жань пробормотал:

— Где он научился этому трюку, а? Вот так взял и обезоружил меня своей лестью. Надо же…

После того, что случилось с Чу Сюнем, Чу Ваньнин чувствовал себя скверно, но теперь мрак в его душе немного рассеялся. Тут Мо Жань вдруг спросил:

— Кстати, маленький брат, ты же что-то хотел мне рассказать?

Чу Ваньнин оглянулся и безразлично ответил:

— А... это…

— Что?

— Я уже забыл.

— …

— Как только я вспомню, обязательно скажу тебе, братишка Мо.

Мо Жань тут же замахал руками:

— Ааа! Перестань! Просто зови меня старшим братом! Достаточно, если ты будешь обращаться ко мне просто «старший брат»!

Глаза Чу Ваньнина, когда он посмотрел на Мо Жаня, были похожи на глубокие омуты, а в уголках губ притаилась легкая улыбка. С деланным безразличием, он сказал:

— Как скажешь, старший брат... Эта иллюзия основана на памяти выживших, а они уже покинули Линьань. Иллюзорный мир скоро исчезнет, а значит призрачный князь вот-вот появится.

— И то правда! Как только убьем его, сможем вернуться, да? А там уже нужно будет выяснить, кто за всем этим стоит. Кто-то же сделал эту иллюзию реальностью и пытался отнять наши жизни!

Чу Ваньнин еле заметно кивнул:

— К счастью, мы видели, как призрачный князь сражался с Чу Сюнем, и, судя по всему, он не так уж и могущественен. Возможно, этот Князь самый слабый из девяти владык Призрачного Царства. Кроме того, как бы хорошо наш враг не подготовил эту ловушку, он думает, что я всего лишь обычный шестилетний ребенок, и точно не ожидает, что в случае чего, я могу оказать тебе реальную поддержку в этом иллюзорном мире.

Мо Жань послушно кивнул:

— Да, это верно.

— С какой стороны не посмотри, этот скрытый в тени кукловод, разрабатывая свой план, совершенно не брал в расчет меня. А это значит, он хочет навредить только тебе, старший брат.

Мо Жань еще сильнее закивал головой, как будто хотел проломить ею стену иллюзорного мира:

— То, что ты говоришь, очень логично.

— Старший брат, после того как мы выйдем из иллюзии, нужно обязательно тщательно расследовать это дело и предупредить Сюэ Мэна. Сейчас в Райской обители небезопасно. Ты должен быть предельно внимателен ко всему, что происходит. Ладно, сейчас не время для разговоров. Пошли и решим эту проблему. Я буду стараться не быть тебе в тягость. Прошу, старший брат, вытащи меня из этого пропащего мира.

Все произошло по сценарию Чу Ваньнина.

Примерно в четыре часа утра бойня внутри городских стен уже почти завершилась.

Небесная гладь раскололась, и из открывшейся кровавой пропасти вырвался столб черного дыма. Ударившись о рыночную площадь Линьаня, дым сгустился, сформировав хлипкую сгорбленную фигуру.

У этого существа были кроваво-красные глаза и мертвенно-бледная кожа. Одна часть его тела сохранила прижизненный облик, тогда как на второй остались лишь белые кости, без следа плоти. Держа в руке большой черный штандарт, он шагал по усеянному трупами древнему городу, поглощая ненависть, обиду и боль недавно умерших людей.

Мо Жань из тени внимательно всмотрелся в лицо призрачного князя.

— Это и правда он? — в тихом голосе промелькнули нотки ликования.

Чу Ваньнин прекрасно понимал причину его радости, однако, если он планировал и дальше сохранять в тайне свою истинную личность, то должен был вести себя как шестилетний ребенок, который просто не может знать некоторые вещи.

Поэтому Чу Ваньнин сделал вид, что не понимает, чему радуется Мо Жань и, вопросительно посмотрев на него, спросил:

— Кто?

— Твоя догадка оказалась верна. Судя по всему, это Девятый Призрачный Князь — самый хилый среди всех властителей преисподней, — Мо Жань наклонился к окну, вглядываясь в горбатую тень вдалеке. — Это точно он. Нам повезло!

— Старший брат, каковы наши шансы на победу?

— Девять из десяти. Точнее сейчас не скажу.

Чу Ваньнин незаметно улыбнулся.

Конечно, он знал, что в Призрачном Царстве девять призрачных князей, и Владыка Череп был самым слабым из них. Хотя, когда речь идет о властителях Преисподней, пренебрежительно относиться к любому из них мог только очень глупый человек. Даже используя опыт Мо Жаня и божественное оружие, ему все равно было довольно трудно справиться с Владыкой Черепом в одиночку.

Однако человек, который замышлял против Мо Жаня, точно не рассчитывал на то, что сопровождать его будет не просто шестилетний ученик с Пика Сышэн, а сам Старейшина Юйхэн.

Как раз в тот момент, когда они собирались выбить дверь и вступить в бой, позади раздался еле слышный стон:

— Помогите…

— Ох, он все еще жив? — удивленный Мо Жань обернулся, чтобы увидеть скрюченное тело Сяо Маня.

— Я не хочу умирать... папа… я не хочу…

Чу Ваньнин посмотрел на юношу как на бездушную кучу тряпья и покачал головой:

— Парень должен был умереть, еще когда вошел в этот дом. Единственная причина того, что он все еще жив, это то, что мы спрятались в этом месте и убили преследовавших его мертвецов. Значит мы все же можем вмешиваться в течение событий в этом иллюзорном мире.

— Эх… если бы он… если бы двести лет назад этот парень не стал предателем, думаешь, Чу Сюнь остался бы жив? И Линьань мог не превратиться в руины…

— Может быть…

Однако, они оба понимали, что все происходившее сейчас, дела давно минувших дней. Сейчас их главной целью было победить князя призраков, чтобы выйти из иллюзорного мира. Мо Жань и Чу Ваньнин, расчистив путь от трупов, покинули хижину и двинулись навстречу призрачному князю.

Выйти из иллюзии оказалось не так уж и сложно.

Мо Жань, получив четкую цель, направил свое оружие на Владыку Черепа и быстро захватил инициативу. Наблюдая яростную схватку этих двоих, Чу Ваньнин почему-то почувствовал тревогу.

Он вовсе не беспокоился за Мо Жаня. Благодаря его наставлениям, тот уверенно теснил своего противника. Однако Чу Ваньнин все яснее понимал…

Скрывающийся в тени противник слишком хорошо владел ситуацией…

Их противник знал, что представляет собой иллюзия юйминь, и был уверен, что Мо Жаню и его спутнику будет трудно покинуть ее живыми. Однако, он не использовал более мощные и прямые методы, чтобы убить Мо Жаня. Возможно, замысел был в том, чтобы обставить все так, будто ученики Пика Сышэн случайно погибли из-за несчастного случая во время прохождения испытания.

Кто в этом мире готов тратить столько сил, чтобы убить Мо Жаня?

Первая мысль, приходящая в голову, что это опять происки фальшивого Гоученя с озера Цзиньчэн…

Чу Ваньнин наблюдал за схваткой между Мо Жанем и князем призраков. Небо светлело, и с наступлением рассвета слабела сила призрачного князя. Вскоре он уже не мог больше держаться, и исход битвы был предрешен.

Наблюдая за творящим заклинания Мо Жанем, среди столпившихся у места битвы привидений и оживших мертвецов Чу Ваньнин вдруг заметил лицо живого человека.

— Кто ты!?

Человек стоял очень далеко. Он накинул капюшон, скрыв лицо в его тени, и смешался с толпой трупов. Все, что можно было разглядеть с этого расстояния: острый подбородок, нежный изгиб губ и прямой нос с красивым изгибом переносицы.

С первого взгляда Чу Ваньнин мог сказать, что незнакомец вел себя странно, совсем не так как остальные люди в иллюзии. Он не защищался и не нападал, просто стоял, прикрывая лицо рукой, и исподлобья наблюдал за Мо Жанем и Чу Ваньнином. Когда мужчина поймал взгляд Чу Ваньнина, то слегка улыбнулся, затем, подняв руку к шее, сделал удушающий жест и провел ребром ладони по горлу в легко читаемом «убью».

Чу Ваньнин мрачно выругался себе под нос и бросился ловить этого человека.

Язвительная ухмылка обнажила ровные белоснежные зубы скрытого плащом незнакомца. Ярко-красные губы беззвучно произнесли «откланиваюсь», прежде чем человек сделал шаг назад и буквально растворился в толпе.

— Стой!

Это было бесполезно. Приближающийся рассвет окрасил небо в цвет брюха мертвой рыбы.

Битва между Мо Жанем и князем призраков подошла к концу. Накинув Цзяньгуй на шею Владыки Черепа, он натягивал его до тех пор, пока голова не отделилась от тела. Когда черная вонючая кровь брызнула на землю, пейзаж перед глазами Чу Ваньнина и Мо Жаня начал стремительно меняться. Их тела подбросило вверх, и они смогли увидеть панораму разрушенного Линьаня двухсотлетней давности. Потом перед глазами все поплыло, превратившись в мелькание калейдоскопа вспышек.

Громыхнуло.

Когда Чу Ваньнин снова упал на землю, то обнаружил себя внутри той же пещеры, откуда они попали в иллюзорный мир. Мо Жань лежал рядом. Все его тело и одежда были покрыты бурыми кровавыми пятнами и разводами, однако серьезных ран видно не было. Обессиленный юноша лежал на боку рядом с Чу Ваньнином и смотрел на него своими обжигающими черными глазами. Спустя какое-то время Мо Жань все же смог поднять руку и легонько щелкнул ребенка по лбу:

— Мы выбрались.

Чу Ваньнин кивнул, но выражение его лица оставалось тревожным:

— Хм… только что там я видел живого человека.

— Кого?

— Очень странный тип. Думаю, именно он сделал реальной иллюзию юйминь.

Мо Жань медленно поднялся и внимательно посмотрел на него:

— Ты его видел? Смог разглядеть! Знаешь, кто он? Как выглядит?

Чу Ваньнин нахмурил брови, и покачал головой:

— Он натянул капюшон, я не смог рассмотреть его. Но, судя по фигуре это молодой мужчина, худой, с острым подбородком…

Половина фразы застряла у него в горле.

Внезапно он понял, что эта часть лица ему знакома. Казалось, давно где-то он все же видел такой подбородок. Однако, Чу Ваньнин отдавал себе отчет, что может ошибаться, ведь он видел лишь часть лица, и мало ли похожих людей на свете. Человек был слишком далеко, чтобы теперь он мог утверждать, что в самом деле сможет опознать этого мужчину при встрече.

Из глубоких раздумий его вывел Мо Жань. Хлопнув Чу Ваньнина по плечу, тот позвал:

— Младший брат.

— Что случилось?

— Посмотри туда…

Голос Мо Жаня звучал как-то слишком низко и настороженно.

Чу Ваньнин поднял голову и посмотрел в указанном направлении.

Там была Восемнадцатая.

Подвешенная на выходе из пещеры. Глаза ее были выпучены, обутые в шелковые туфельки ноги парили в воздухе. Юйминь была мертва. В пещере не было ветра, но тело мерно покачивалось из стороны в сторону, что однозначно указывало на то, что повесили ее здесь совсем недавно. Человек, который ее убил, вряд ли мог уйти далеко.

Но больше всего поразило Чу Ваньнина и Мо Жаня оружие, что сжимало ее шею.

Это была ивовая лоза.

Мерцающие алым духовным огнем листья, подобно острым ножам, впивались в мертвое тело. По лозе время от времени пробегали огненные искры и стекали капельки крови.

Цзяньгуй!

Тем, что сломало шею Восемнадцатой и подвесило ее над входом в пещеру, было божественное оружие Мо Жаня — Цзяньгуй.

Глава 71 - Этот достопочтенный несправедливо обвинен

Лицо Мо Жаня побледнело. Он подошел ближе и призвал свое оружие. Сияющие красным листья тут же появились в его ладони. Мо сравнил Цзяньгуй и оружие, которое убило Восемнадцатую. За исключением наличия у Цзяньгуя рукояти, они были абсолютно идентичны. Словно читая его мысли, божественное оружие потянулось к обрывку лозы на шее юйминь. Может ли в мире существовать еще один Цзяньгуй?!

Он не успел обдумать эту мысль, как послышались быстрые шаги. Чу Ваньнин, который в отличие от Мо Жаня сохранил хладнокровие, лишь на мгновение задумавшись, приказал:

— Мо Жань, спрячь Цзяньгуй! — взгляд его стал суровым и острым.

— Что?

Но было уже слишком поздно.

Пещера быстро наполнилась людьми. Тут были не только юйминь, но и адепты разных орденов, обучающиеся в Персиковом Источнике, в том числе Сюэ Мэн, Е Ванси и Ши Мэй. Создавалось впечатление, словно кто-то специально именно в этот момент собрал их всех в пещере для испытаний, чтобы своими словами засвидетельствовать убийство Святой Правительницы.

Все собравшиеся теперь могли лично увидеть тело Восемнадцатой, подвешенное на ивовой лозе перед входом в пещеру и окровавленную ивовую лозу, затянутую на ее шее. Мо Жань и маленький ребенок, застывшие рядом с телом, выглядели так, будто только что вышли из ожесточенной схватки. Вся одежда Мо Жаня была покрыта кровавыми пятнами, в руках он сжимал угрожающе сияющий алым Цзяньгуй…

Воцарилась мертвая тишина.

Кто-то из толпы вдруг громко крикнул:

— Убийца! Душегуб!

Люди очнулись от первого шока, и толпу захлестнула волна паники. Шепотки собрались в один безудержный гудящий поток, от которого задрожали стены пещеры. Из общего шума можно было вычленить чаще всего повторяемые слова: «убийство», «убийца», «какая подлость», «он лишился рассудка», «одержимый»… Эта толпа сейчас слишком сильно напоминала скопище мертвецов из иллюзорного царства. В какой-то момент Мо Жань даже усомнился, выбрались они из иллюзии, или все еще находятся в ее власти.

Пролитая в Линьане двести лет назад кровь как будто прокляла и это место.

— Это ошибка… — Мо Жань попятился, в горле пересохло. — Это не я…

Он оступился, но кто-то схватился за его за одежду, не давая ему упасть. В смятении он оглянулся, и его глаза встретились с полными искренности глазами маленького брата.

Автоматически Мо Жань пробормотал:

— Это не я...

Чу Ваньнин едва заметно кивнул и выступил вперед, загораживая Мо Жаня от разъяренной толпы. Но что в такой ситуации мог сделать маленький ребенок?

Испугавшись за его безопасность, Мо Жань обошел его и сделал шаг вперед.

В толпе все чаще стали звучать крики:

— Арестуйте его!

— Свяжите его!

— Этот ребенок с ним! Его тоже нужно схватить!

— Убийца!

— Убийцы!

— Они слишком опасны, не дайте им уйти!

— Быстрее, задержите их!

Мо Жань схватил Чу Ваньнина за руку и затолкнул его себе за спину. Он склонил голову, сделал глубокий вдох, успокаиваясь, и, наконец, обратился к людям:

— Я не убивал госпожу Восемнадцатую. Выслушайте меня.

Размытые лица в толпе слились в одну массу, напоминая Мо Жаню сцену из прошлого. Взгляд выхватил знакомое лицо Сюэ Мэна, на котором ясно читалось недоверие к происходящему. Затем он нашел глазами Ши Мэя. Тот выглядел ужасно: глаза округлились, лицо побледнело, как будто не в силах поверить в происходящее он снова и снова мотал головой из стороны в сторону.

Мо Жань закрыл глаза и хрипло сказал:

— Я не убивал ее и не собираюсь убегать. Но прежде чем схватить меня, вы должны хотя бы выслушать мою правду.

Однако, что бы Мо Жань не хотел сказать в свое оправдание, слушать его никто не хотел. Толпу переполняло возмущение и праведный гнев. Одна из монахинь закричала:

— Тебя поймали на месте преступления с оружием в руках! О чем тут можно говорить?

— Вот именно!

— В любом случае, нужно схватить обоих! Если наши обвинения несправедливы, никогда не поздно их и отпустить!

— Хватайте их! Хватайте!

Сюэ Мэн, отойдя от первоначального шока, шагнул вперед. Встав спиной к Мо Жаню, он возмущенно посмотрел на бушующую толпу и громко сказал:

— Пожалуйста, успокойтесь! Выслушайте то, что я вам скажу!

— Да кто ты такой?

— Почему мы должны тебя слушать?!

— Погодите, а это не юный Феникс?

— Юный Феникс? Любимец небес? Тот самый Сюэ Мэн?

— Да, это он…

Смущенный Сюэ Мэн повернул к людям обескровленное лицо и, вдохнув полной грудью, спокойно произнес:

— Послушайте меня, пожалуйста. Эти двое, как и я, ученики Пика Сышэн. Я верю, что они никогда не причинят вред невинным людям. Прошу, давайте сначала выслушаем их объяснения.

— …

После небольшой заминки кто-то выкрикнул:

— С чего нам верить? Только потому, что вы вместе совершенствуетесь на Пике Сышэн, как можешь утверждать, что знаешь их сердца?

— Верно! Иногда мы не знаем, что на душе даже у самых родных людей! Так откуда вам знать, что они за люди на самом деле?

Выражение лица Сюэ Мэна становилось все более напряженным, он плотно сцепил зубы, и пальцы на его руках сжались в кулаки.

За его спиной Мо Жань только сильнее прижал к себе Чу Ваньнина. На самом деле, он очень удивился, когда Сюэ Мэн встал между ними и разъяренной толпой. Прежде, со своим двоюродным братом, они, мягко говоря, не слишком хорошо ладили. В целом, он и Сюэ Мэн вполне успешно игнорировали существование друг друга, а уж когда Мо Вэйюй стал Императором и утопил мир в крови, Феникс, вполне предсказуемо, стал ключевой фигурой сопротивления его власти, что сделало их непримиримыми противниками.

Поэтому Мо Жань даже предположить не мог, что когда сотни людей будут несправедливо обвинять его, Сюэ Мэн встанет на его защиту, заслонив своим телом.

На сердце его потеплело:

— Сюэ Мэн, ты… веришь мне?

— Тьфу! Сукин сын, кто тебе верит? — развернувшись в его сторону, раздраженно бросил Сюэ Мэн. — Посмотри, что ты натворил! Опять ввязался в какое-то дерьмо! Я младше тебя на год, а вынужден разгребать за тобой все это!

— …

Грязно выругавшись, Сюэ развернулся обратно к толпе и полным злости голосом крикнул:

— Что? Кто сказал, что я их плохо знаю? Один из них — мой младший брат в учении, а второй — мой двоюродный старший брат! Кому как не мне знать, что они за люди?

— Сюэ Мэн…

— Вы умрете, если послушаете, что они скажут? Здесь так много людей следят за каждым их шагом! Вы думаете, что они сейчас отрастят крылья и улетят?

В это время Ши Мэй тоже вышел вперед, но он выглядел растерянным и нерешительным. Тихо и сбивчиво юноша обратился к людям:

— Уважаемые, я тоже могу поручиться за этих людей. Конечно, они не причастны к убийству госпожи Восемнадцатой. Пожалуйста, послушайте, что они скажут. Заранее, благодарю всех вас…

Е Ванси тоже бесстрашно вышел вперед. Хоть он и не сказал, что ручается за них, однако его спокойный голос быстро охладил многие горячие головы:

— Даже если вы хотите временно взять под стражу этих людей, вы должны дать им возможность объясниться. В противном случае, разве вы не сыграете на руку настоящему убийце? Ведь все еще есть шанс, что он может находиться среди нас.

Эти слова заставили людей насторожиться. Они начали тревожно смотреть на тех, кто стоял рядом с ними.

— Хорошо! Пусть говорит!

— Но мы все равно должны взять их под стражу! Нужно проявить бдительность!

— Лучше поймать невиновного, чем упустить виноватого!

Мо Жань потер лоб и облегченно вздохнул. Улыбнувшись, он сказал:

— Надо же, я и не ожидал, что рядом со мной окажутся люди, готовые поверить мне. Ладно, даже если после вы трое посадите меня под замок, я не буду злиться на вас.

Он кратко обрисовал то, что случилось с ними в иллюзорном мире, и как по возвращении в реальность они обнаружили убитую Восемнадцатую.

К сожалению, в тот момент, когда они покинули границы Асуры, тот иллюзорный мир был стерт и воссоздан заново для прохождения испытания новыми людьми. Поэтому невозможно было подтвердить или опровергнуть слова Мо Жаня. С другой стороны, если бы он хотел обмануть их, за короткое время было довольно сложно сочинить такую складную историю.

Поэтому, как только Мо закончил говорить, многие люди и юйминь выглядели потрясенными.

Высокопоставленная юйминь прошептала своим подчиненным несколько фраз, а затем громко объявила:

— Мо Жань и Ся Сыни, мы услышали ваши слова, но у вас нет ни одного доказательства. Необходимо детально расследовать это происшествие. До тех пор, ради безопасности Персикового Источника и его обитателей, мы вынуждены поместить вас под арест.

Мо Жань беспомощно улыбнулся:

— Пошли уже, я знал, что все так и будет. Если вы дадите нам еду и питье, я не буду возражать.

— Естественно, мы обеспечим ваши потребности, — сделав паузу, юйминь продолжила. — Во избежание подобных происшествий с этого дня в пределах Персикового Источника все должны быть предельно осторожны. Я направлю посыльных, чтобы пригласить третейских судей для опроса свидетелей, расследования и вынесения решения по этому инциденту. Кроме того, я проинформирую руководителей всех духовных школ об этом вопросе и, в первую очередь, руководителя ордена Пика Сышэн. Если это будет возможно, мы пригласим сюда двух наставников из этого ордена для участия в прениях при вынесении решения по делу.

— Наставников?! — услышав это слово, Мо Жань изменился в лице.

Видя его реакцию, Чу Ваньнин неодобрительно поджал губы.

— Пожалуйста, не приглашайте моего учителя! Можно заменить его на моего дядю?

— Ученик должен обо всех проблемах докладывать своему учителю. С древних времен это правило идущих по пути духовного развития. На Пике Сышэн принято действовать иначе?

— Нет... я… — Мо Жань нервно взъерошил волосы и глубоко вздохнул, не зная, что сказать. Конечно, было естественно, обо всех проблемах, горестях и ошибках рассказывать своему учителю. Но перед глазами тотчас всплывало равнодушное лицо Чу Ваньнина, его холодные глаза, в которых не было даже капли тепла и участия. Мо Жань чувствовал, что даже если Учитель согласится приехать, то точно не будет разбираться в этом деле. Скорее всего, Чу Ваньнин тут же своими руками преподаст ему урок. Так что лучше им не встречаться.

Однако, что бы Мо Жань не сказал, это уже никак не могло повлиять на ситуацию. Он был заперт вместе с младшим братом.

Тюрьма в Персиковом Источнике представляла собой маленький грот, у входа в который рос магический терновник. Когда узники были внутри, куст блокировал вход и отступал только по приказу бессмертных из племени юйминь. В пещере всегда было темно, но, к счастью, внутри грота горел очаг, магический огонь в котором никогда не угасал.

Внутренняя обстановка была довольно проста. Одна огромная каменная кровать в нише, застеленная золотисто-красным, каменный стол с четырьмя каменными скамейками, бронзовое зеркало, посуда и набор для приготовления чая.

Мо Жань и Чу Ваньнин спокойно приняли свое заключение. Хотя их вина не была доказана, стражники, похоже, были очень дружны с Восемнадцатой и при каждом удобном случае вымещали свой гнев на узниках. Поэтому их повседневная жизнь в стенах тюрьмы была полна мелких и досадных неудобств.

В первый день узников покормили. Блюда были безвкусными, но все же еды было достаточно, чтобы удовлетворить голод. На следующий же день в грот просто бросили кусок сырого мяса, овощи, рисовую муку и соль. Стражники заявили, что у них нет времени и желания готовить для них, и теперь они должны заботиться о своем пропитании.

— Позаботиться о себе, самому приготовить… А если кто-то не умеет готовить? — проворчал раздраженный Мо Жань, опускаясь на корточки, чтобы подобрать с пола продукты.

— Маленький учитель, что ты хочешь, чтобы я приготовил сегодня?

— Без разницы…

— Эх, в этом мире труднее всего приготовить это самое «без разницы». Так, сейчас посмотрим, что тут есть. Свинина, капуста… — Мо Жань прищелкнул языком. — А этот пернатый засранец тот еще скупердяй! Кинул китайскую капусту как срезал. На муку и рис не поскупился, но непонятно на сколько дней этот рацион, — закончив ревизию, он поднял голову и посмотрел на Чу Ваньнина:

— Ты будешь рис или лапшу?

Этот вопрос застал Чу Ваньнина на каменной кровати, куда тот забрался, чтобы отдохнуть. Подумав немного, он ответил:

— Лапшу.

Потом, поразмыслив еще чуть-чуть, добавил:

— Суп из лапши со свиными ребрышками.

— Ах-ха-ха, ты решил усложнить мне задачу. Где мне взять свиные ребра?

— Тогда без разницы…

Мо Жань, скрестив ноги, сел на землю перед кучей продуктов и, подперев щеку рукой, после некоторого раздумья, заявил:

— Тут не так много продуктов. Я сделаю для тебя чашку лапши с рубленным мясом[1], идет?

[1] 臊子面 «саоцзымянь» — лапша с рубленым мясом или цишаньская лапша.

— Лапшу с рубленным мясом?

— Как тебе?

— Приемлемо. А она не острая?

Мо Жань рассмеялся:

— Сам посмотри, в подачке этого пернатого засранца нет даже намека на чили.

Когда они, наконец, пришли к общему решению, Мо Жань пошел замешивать тесто на самодельную лапшу. Находясь в теле маленького и слабого ребенка, Чу Ваньнин даже не стал делать вид, что хочет помочь. Вместо этого он вольготно устроился на огромной кровати и принялся лениво наблюдать, как Мо Жань месит пышное белое тесто. Постепенно его взгляд смягчился и потеплел.

Вдруг Чу Ваньнин подумал, как же это хорошо, что Мо Жань не знает, кто он. Можно вот так вот спокойно просто быть рядом и смотреть как он готовит. Мо Жань даже спросил у него, что хочется съесть именно ему. Это действительно замечательно!

Иногда он чувствовал себя виноватым. Как будто все то хорошее, что случилось с ним в последнее время, он украл у маленького ребенка по имени Ся Сыни.

Мо Жань сварил лапшу, пережарил мясной фарш и положил его сверху. Даже при том, что он не мог экспериментировать со вкусом и цветом еды, так как у него не было приправ, блюдо выглядело довольно аппетитным. Лапша была упругой, мясо таяло во рту. Мо специально срезал сало с мяса, растопил его и полил лапшу сверху, что придало блюду особую ароматность.

— Младший брат, еда…

Когда он поднял глаза от своего кулинарного шедевра, то обнаружил, что Чу Ваньнин в ожидании еды так и заснул на кровати. Мальчик лежал на животе, подложив под голову обе руки. Длинные ресницы бросали тени на нежные щечки, подчеркивая безмятежное выражение лица.

— Готова… — пробормотав вторую половину фразы, Мо Жань на цыпочках подошел к кровати и коснулся темных блестящих волос.

— Как же ты все-таки похож на Учителя. Я не знаю, какое вы оба имеете отношение к семье Чу из Линьаня, также как не знаю, кто охотится за нами. Увы, я сейчас совершенно беспомощен. Кроме того, если сюда пригласят моего Учителя... Уж он-то точно даже не подумает разбираться в сути произошедшего и сразу же обвинит во всем меня одного.

Лицо Мо Жаня от этих мыслей потемнело. Он накрутил шелковую прядь волос ребенка себе на палец и чуть слышно вздохнул:

— Ты его совсем не знаешь. Что бы не случилось, он всегда обвиняет меня… Я… я просто не нравлюсь ему.

К сожалению, Чу Ваньнин крепко спал. Десятилетиями в прошлой и этой жизни два человека были вовлечены в замкнутый круг недоразумений и недопониманий. Эти слова могли бы стать мостиком через пропасть между ними, но и в этот раз им суждено было бессмысленно рассеяться в тишине ночи.

Мо Жань перемешивал лапшу, пока она не остыла до комфортной температуры, а затем снова позвал Чу Ваньнина:

— Младший брат, давай есть.

Чу Ваньнин поднялся и зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью. Он все еще не до конца проснулся.

— О, еда…

Мо Жань принес лапшу на стол. Он любил готовить, но не любил мыть посуду. Чтобы не мыть лишний раз тарелки, юноша решил положить всю лапшу в котел, в котором пережаривал мясо.

Чу Ваньнин был потрясен такой широтой взглядов на столовый этикет и, широко открыв глаза, в изумлении уставился на огромный котел с лапшой:

— И… э... как это есть?

— Мы будем есть вместе, — Мо Жань вложив вторую пару палочек в руки Чу Ваньнина, затем со смехом сложил ладони со своими палочками в жесте боевого приветствия: — Внимание, наша битва начинается прямо сейчас! Кто съест больше лапши? Не пропустите!

— …

Закончив декламацию, Мо Жань прищурил один глаз и искренне расхохотался. Чу Ваньнин какое-то время просто молча смотрел на него, прежде чем заметил:

— Такое чувство, что всегда, когда у тебя есть, что поесть, ты выглядишь очень…

— Очень счастливым, да?

— Эм…

— Ха-ха-ха. Еда — самая важная вещь в жизни человека!

Сказав это, Мо Жань подхватил палочками побольше лапши и, засунув в рот, одним движением засосал всю так, что его щеки вмиг раздулись, как у хомяка.

— Может, на вид и не так красиво, но вкус совсем неплох.

— ... — лицо наблюдающего за этим процессом Чу Ваньнина скривилось. — Ты можешь есть, не чавкая…

— Ха-ха-ха! — Мо Жань довольно похлопал себя по бедру. — Малыш, ты точь-в-точь как мой Учитель! Однажды он тоже сказал мне не жевать так громко, и, знаешь, что я сделал? Обедая с ним, я специально бросил обглоданную кость в его тарелку. Как же он был зол! Ха-ха-ха!

Чу Ваньнин в гневе заскрежетал зубами:

— Какая наглость!

— Да-да! Так все и было! И сказал он то же самое. Откуда ты знаешь? И после этого еще будешь отрицать, что между вами есть связь. Чем больше я об этом думаю, тем больше уверен, что вы с ним родственники. Когда Учитель приедет, обязательно расспроси его об этом? Эй, почему ты стащил мою половину яйца!

Автору есть, что сказать:

Корм для рыбок: — Младший брат младшего брата хочет рис или лапшу[2]?

[2] От переводчика: «младший брат (диди)» имеет слэнговое значение «половой член». Двойной скабрезный смысл: в этом контексте подразумевается просто потрахаться (поесть) или минет (взять в рот, а длинную лапшу, как вы знаете, очень характерно всасывают).

Белый кот: — Наступили холода. Не лучше ли отведать собачатины[3]? (плотоядная усмешка)...

[3] От переводчика: собачье мясо в Китае употребляется в лечебных целях, в том числе для улучшения иммунитета и профилактики простудных заболеваний, но данная конкретная Собачатина вряд ли согласится с планами Белого Кота. Хотя, если он хочет засосать его диди…

Глава 72 - Куриный суп этого достопочтенного

[1] 炖汤 dùntāng дуньтан — суп-рагу из тушеного мяса или рыбы (обычно с овощами, рисом), готовят и подают в горшочке.

Вечером два человека просто лежали рядом на просторной каменной кровати. Время в заключении тянулось невыносимо долго. Они уже потренировались и поели, а больше заняться было нечем. Сделав несколько кругов по довольно просторной пещере, Чу Ваньнин просто сел и начал медитировать. Но для Мо Жаня даже час, проведенный взаперти, казался вечностью.

— Ох, как же мне скучно! Как скучно! Давай развлечемся? Во что ты хочешь сыграть?

Чу Ваньнин, не открывая глаз, сказал:

— Ложись спать.

— Еще не время, — Мо Жань взглянул на песочные часы и покачал головой. — Еще слишком рано.

Чу Ваньнин предпочел бы проигнорировал его, но Мо Жань упал на кровать рядом с ним, а потом внезапно подкатился ближе и, обхватив его лицо руками, развернул к себе.

— Младший брат.

— …

— Младший брат...

— …

— Младший брат!

Чу Ваньнин открыл глаза и со злостью крикнул:

— Что ты творишь?!

Мо Жань нагло схватил его за руки и начал игриво раскачиваться туда-сюда:

— Поиграй со мной.

— Да кто здесь младший, в конце-то концов? — Чу Ваньнин уже был в ярости. Стряхнув хватку Мо, он закричал: — С чего ты решил, что я буду безобразничать* с тобой?

Мо Жань сладко улыбнулся и бесстыдно заявил:

— Конечно ты будешь безобразничать[2] вместе со мной. А кто, если не ты?

[2] 胡闹 húnào хунао — скандалить, безобразничать; в разговорном языке имеет второе значение: распутничать, развратничать.

— …

Мо Жань, не спеша, развязал красную ленту, которой были связаны его волосы, и соединил концы особым узлом. Затем несколько раз обмотав ленту вокруг пальцев натянул ее между ладонями так, что получился причудливый узор.

Чу Ваньнин, наконец, проявил заинтересованность и сел на кровати. Он мрачно посмотрел на Мо Жаня:

— Что это? Как в это играть?

— Это Цветочная Веревочка[3]. Обычно в нее играют девчонки, а парни не знают, как это делать. Но разве я вырос не в Музыкальной Палате Чанда? Там было слишком много праздных девиц, поэтому я навострился.

[3] 花绳 huāshéng хуашен — игра «Веревочка», в которой веревкой или шнурком, надетым на пальцы, образуют различные узоры (фигурки), помогая процессу зубами, запястьями и ступнями.

— …

— На самом деле это довольно интересно. Вот, смотри, прихвати тут, заведи сюда и используй большие пальцы, чтобы переплести… нет, не так, мизинец убери. Да, теперь верно. И большим и указательным пальцами двух рук перехвати здесь и, заведя в треугольник, разведи ладони в стороны…

Медленно и терпеливо, ни разу не повысив голос, Мо Жань объяснял как сплетать фигуры.

Потрескивающее пламя свечи высвечивало две тени: большую и маленькую. Их головы склонились друг к другу, пока они сосредоточенно корпели над запутыванием красной ленты для волос. Постепенно выражение лиц обоих смягчилось и стало расслабленным и безмятежным.

Под руководством Мо Жаня Чу Ваньнин попытался завершить узор, но совершил ошибку при скрещивании нитей, и вместо ожидаемого узора у него в руках оказалась просто натянутая на руки связанная лента.

Он в растерянности посмотрел на свои запястья, на которых болталась ленточка, и недоуменно пробормотал:

— Почему не получилось? Как же так…

— Ха-ха-ха, ты снова ошибся.

— Давай еще раз.

— Нет, нет, нет! — со смехом возразил Мо Жань. — Играть в одно и то же скучно, давай сыграем в другую игру.

— Ни за что! — Чу Ваньнин не мог просто сдаться на полпути, поэтому попросил более мягко: — Давай еще раз, а?

— …

Так эти двое провели три дня в тюрьме юйминь. На вечер четвертых суток заключения Мо Жань решил приготовить что-нибудь вкусненькое для Ся Сыни. За эти несколько дней он много раз задумывался над тем, чем можно было бы порадовать желудок младшего брата. Маленький учитель и Учитель родились в одном и том же городе и местности, а значит, скорее всего, их вкусовые пристрастия должны были совпадать.

Сегодня вечером им принесли одну курицу и немного грибов. Мо Жань собирался потушить ее в горшочке с грибами, а затем добавить немного самодельной лапши. Наверняка на вкус будет очень неплохо.

— Куриный суп на ночь?

— Ну… — откликнулся Мо Жань, покосившись на Чу Ваньнина. Этот ребенок был гениален в том, что касалось боевых искусств, но с цветочной веревочкой ему справиться так и не удалось. Однако, не желая сдаваться, каждую свободную минуту этот маленький упрямый ослик доставал ленточку и упорно пытался сложить правильный узор. Но даже эту упертость Мо Жань находил довольно забавной. Со смехом он сказал:

— Зато ты можешь со спокойной совестью сидеть и играть с ленточкой. Спорим, сколько бы я не тушил эту курицу, за это время ты все равно не сможешь сложить ни одной фигуры.

Чу Ваньнин на это заявление лишь презрительно фыркнул и, изучив ингредиенты на столе, уточнил:

— Может еще имбирь добавишь?

— Сейчас посмотрю… Вчера нам, помнится, давали немного имбиря.

Чу Ваньнин удовлетворенно кивнул:

— Положи побольше. Он хорошо маскирует запах сырого мяса.

Мо Жань потеребил подбородок:

— Хм.. а может мне еще и ягоды годжи положить?

Лицо Чу Ваньнина вмиг просветлело:

— У тебя и они есть?

— Пф! Разумеется, нет. Но, думается мне, у вас с Учителем совершенно одинаковые вкусовые предпочтения. Ему тоже нравится, чтобы в супе был имбирь и ягоды годжи.

— Э… ты, правда, помнишь, что он любит есть?

— Ха-ха, конечно, я же такой смышленый парень! — Мо Жань не хотел бы развивать эту тему. Не мог же он, в самом деле, рассказать младшему брату о том, что кроме этой жизни, у него и Чу Ваньнина была и другая? Поразмыслив, Мо добавил: — Вряд ли в этом мире найдется ученик более почтительный, чем я. Жаль только, что Учитель никогда не желал видеть мое чистое сердце, полное искренней любви и восхищения.

Мо Жань занялся курицей и не мог увидеть странное выражение лица Чу Ваньнина. Он быстро ощипал птицу и опустил ее в горячую воду, чтобы удалить грязь и кровь. Внезапно до его ушей дошел тихий шепот младшего брата:

— Он же мог не понимать этого…

— Что?

Когда Мо Жань поднял голову и посмотрел на него, уши Чу Ваньнина тут же покраснели. Он отвернулся и несколько раз кашлянул, скрывая волнение, и потому сказал:

— Я сказал, что старейшина Юйхэн мог не знать, что ты хорошо относишься к нему.

— О, ну теперь это уже не так и важно. Так или иначе, я привык. Хотя раньше я мечтал, что Учитель станет моей семьей, и иногда мы будем говорить по душам, и, возможно, ему даже будет интересно, что я люблю есть и что нравится именно мне. Но это все в прошлом. Когда я впервые увидел его, то был одурачен его красивой телесной оболочкой. Думал, что он ласковый и кроткий человек, нежный внутри и снаружи, но теперь, поразмыслив на эту тему... эй, такой недостижимый талант, ежедневно занятый множеством важных дел, не может иметь еще и хороший характер. Как смел я вообще пытаться привлечь его внимание… Ха-ха-ха.

Услышав эти слова, Чу Ваньнин сначала рассердился, но тщательно обдумав все с точки зрения Мо Жаня, понял, что хотя он и старался проявлять заботу о потребностях своих учеников, но всегда сохранял дистанцию и держался подчеркнуто холодно. После этого он рассердился еще больше, хотя и не мог понять на кого именно, и в смущении опустил голову. Помолчав какое-то время, Чу Ваньнин спрыгнул с кровати и тихо подошел к Мо Жаню.

— Ты чего?

— Все эти дни ты готовил для меня. Давай, сегодня я буду готовить для тебя.

Мо Жань удивленно застыл, а затем, посмеиваясь, ответил:

— С чего это вдруг тебе такое в голову взбрело? И как ты, малыш, собираешься готовить? Смотри, ведь даже до очага не достаешь. Кроме того, я твой старший брат. И раз ты уже это принял, стоит ли теперь считать, сколько блюд я приготовил для тебя?

Чу Ваньнин пододвинул скамейку к очагу и, вскарабкавшись на нее, упрямо уставился на Мо Жаня.

— Эй… чего это ты на меня так смотришь?

— Видишь, я легко могу достать до очага.

— …

— Может старейшина Юйхэн и не знает, что ты любишь есть, но я не такой бессовестный, — с каменным лицом заявил Чу Ваньнин. — Отдыхай, а я буду готовить для тебя.

Пока Чу Ваньнин усердно кромсал продукты, он не позволял Мо Жаню вмешиваться в процесс готовки. Стоило Мо попытаться приблизиться к курице, младший брат вмиг вышел из себя и, угрожающе держа нож, остервенело набросился на куриную тушку. Теперь все его внимание было сосредоточено на разделке птицы, и Мо Жань почти с болью наблюдал его скованные, неумелые движения. Он пытался проявить заботу и помочь, но упрямый характер младшего брата слишком уж напоминал дурной нрав Учителя, который ненавидел, когда кто-то мешал ему, когда он был сосредоточен на чем-то. Поэтому, после еще нескольких неловких попыток напроситься на неприятности, Мо Жаню оставалось только, озабоченно ероша волосы, улечься на кровать и расслабиться.

Вся курятина, в конце концов, погрузилась в кипящую воду. Чу Ваньнин закрыл крышку горшочка и обернулся, чтобы что-то сказать Мо Жаню. Вдруг со стороны выхода из пещеры послышался тихий голос.

— А-Жань, брат Ся, вы слышите меня?

Мо Жань, едва заслышав этот голос, соскочил с постели и бросился к выходу. Он постарался рассмотреть людей снаружи сквозь ветви терновника и за спиной высокомерной юйминь сразу увидел Ши Мэя. Тот был одет в простую белую одежду, его бледное лицо сохраняло печальное выражение.

Сам Мо Жань не скрывал радость:

— Ши Мэй! Ты… Почему ты здесь?

— У меня есть важные новости для вас обоих. Глава ордена уже знает о случившемся и лично прибыл в Персиковый Источник. Сейчас он ведет переговоры с юйминь. Как ты? Тебе было тяжело в эти дни?

— Все в порядке! Я могу есть, пить и тренироваться. — Мо Жань сделал паузу, прежде чем нерешительно спросить: — А что Учитель? Где он?

— Говорят, что он по прежнему в закрытой медитации и вряд ли приедет.

— А... — что-то промелькнуло в глазах Мо Жаня, прежде чем, вздохнув, он пробормотал себе под нос: — Ну и пусть… не приезжает... Тоже хорошо.

— Но приехал старейшина Сюаньцзи. Он готов поручиться за своего ученика Ся Сыни. А где младший брат Ся, уже спит?

— Нет, он тушит курицу. Младший брат, скорее иди сюда!

Чу Ваньнин отложил маленький бамбуковый веер, которым раздувал огонь под горшочком, и подошел к Мо Жаню. Когда увидел посетителей, он не выглядел удивленным, только сухо спросил:

— В чем дело?

Ши Мэй ничего не успел ответить, как юйминь пробурчала:

— Ты не выглядишь как ребенок, который хочет вернуться домой. Прибыл твой наставник, чтобы защищать тебя. Сейчас он с нашей правительницей обсуждает условия твоего освобождения.

— Мой наставник?

— Старейшина Сюаньцзи.

— О... — Чу Ваньнин внутренне успокоился и, сделав паузу, прохладно добавил: — Очень хорошо.

Стражница, поджав губы, бросила:

— Вы двое можете выйти. Все благородные господа уже собрались в Павильоне Утоляющей Жажду Росы, чтобы выслушать ваши объяснения.

Чу Ваньнин оглянулся на на печку, где кипел горшочек с рагу, и сказал:

— Я не пойду. Курица сварилась только наполовину, я не могу уйти. Мо Жань, можешь выступить за меня.

Стражница юйминь, услышав это, подумала, что этот ребенок еще такой незрелый. Его ответ показался ей признаком глупости, поэтому, желая припугнуть его еще больше, она с усмешкой сказала:

— Если не пойдешь, то потеряешь шанс защитить себя. А если все решат, что госпожу Восемнадцатую убил именно ты, могут и к смертной казни приговорить.

Но ее заявление совершенно не напугало ребенка. Вместо этого он смерил юйминь холодным взглядом, отвернулся и ушел вглубь пещеры.

Ши Мэй хотел было окликнуть его, но Мо Жань с улыбкой покачал головой:

— Не настаивай, я пойду.

— Но ведь старейшина Сюаньцзи прибыл издалека. Это неприлично, если он не поприветсвует своего наставника…

Прежде чем Мо Жань успел открыть рот, из пещеры послышался голос Чу Ваньнина:

— Старший брат Мо, пожалуйста, поприветствуй моего наставника от моего имени.

— …

Ши Мэй чувствовал себя очень неловко. Он говорил так тихо, но этот ребенок все равно услышал его. Он смущенно отвернулся и закашлялся. В это время юйминь махнула рукой, и магический терновник расступился, пропуская Мо Жаня.

В этот момент Чу Ваньнин обернулся и окликнул его:

— Старший брат.

— Младший брат, ты передумал? Хочешь пойти вместе со мной? — с улыбкой спросил Мо Жань.

Чу Ваньнин махнул рукой:

— Никуда я не пойду. Просто хотел сказать тебе: возвращайся скорее, а то суп остынет, и будет не так вкусно.

Мо Жань сначала был ошеломлен подобным заявлением, но затем улыбнулся и сказал:

— Хорошо, тогда дождись меня.

— Да.

Чу Ваньнин больше ничего не сказал. Он дождался, пока фигура Мо Жаня скроется из виду, а затем вернулся к приготовлению супа.

Павильон Утоляющей Жажду Росы находился недалеко от их тюрьмы. По дороге Ши Мэй, как будто невзначай, поинтересовался:

— А-Жань, за это время ты похоже очень сблизился с младшим братом Ся?

Мо Жань с улыбкой ответил:

— Конечно, вместе мы столько всего пережили. Ши Мэй, неужели ты ревнуешь к ребенку?

— Глупости.

— Ха-ха-ха, тебе не о чем беспокоиться. Ши Мэй, я люблю только тебя, и это никогда не изменится.

— Не болтай ерунду. Я просто чувствую, что брат Ся немного странный…

— Странный? Ммм... — чуть помедлив, Мо Жань кивнул головой. — Да, он действительно необыкновенный.

— Ты тоже это почувствовал?

— Да! — Мо Жань улыбнулся. — В таком юном возрасте его магическая сила и рассудительность сравнимы со взрослыми людьми. Кроме того, когда мы находились иллюзорном мире, там случилось кое-что, о чем я хотел бы тебе рассказать, но не было возможности. Знаешь, думаю, что он и наш наставник — дальние родственники.

Взгляд Ши Мэя стал пристальным:

— Почему ты так говоришь?

— В иллюзии мы встретили одного человека, сына правителя префектуры, который жил в Линьане двести лет назад. Его фамилия тоже Чу, и он был очень похож на Учителя. А еще у него был сын и черты его лица…

Он как раз собрался перейти к сути дела, но его перебила громкая брань. Мо Жань поднял взгляд и увидел перекошенное от гнева лицо Сюэ Мэна, который широкими шагами шел им навстречу и извергал проклятия:

— Скотина! Грязное животное! Бесстыжий сукин сын!

Автору есть что сказать:

Большой Белый Кот: — Спасибо моим подписчикам [перечень добрых патронов] за питательный раствор [для моей травы]…

Хаски: — Спасибо некоторым товарищам [перечень кулинарных ников] за то, что подкинули нам парочку золотых фугасов [это про идеи].

Корм для рыбок: — А почему Учитель все еще не раскрыл себя? Я хочу, чтобы ему вернули взрослую форму.

Мясной пирожок: — Если я сейчас верну его взрослое тело, кто вообще будет думать о развитии сюжета? Я заперла их на несколько дней в маленькой темной комнате... К счастью, он пока в скорлупе милого симпатичного мальчика. Было бы иначе, боюсь, не смогла бы удержаться и… отжарила его [Мо Жанем]... Твою ж мать! [Мать твою ж!]

Глава 73 - Этот достопочтенный смущен (сбит с толку и все)

Неожиданно столкнувшись с Мо Жанем, Сюэ Мэн на какое-то время остолбенел. После ареста Мо это была их первая встреча. Вспомнив, как Сюэ Мэн пошел против всех, чтобы защитить его, Мо Жань не мог сдержать широкую улыбку. Однако внезапно это только еще больше разозлило Сюэ Мэна. Лицо юноши исказила злобная гримаса. Окинув двоюродного брата презрительным взглядом с ног до головы, он процедил сквозь зубы:

— Что ты делаешь? На что смотришь? Смешно тебе! Что тут смешного?!

— Э… я просто... приветствую тебя.

— Тошнит от тебя!

Мо Жань: — …

Испугавшись, что Мо сейчас вспылит, Ши Мэй решил вмешаться и сменить тему незадавшегося разговора. После небольшой заминки, он с обезоруживающей улыбкой обратился к Сюэ Мэну:

— Молодой господин, кто вас так разозлил?

— Кто еще это мог быть? Кто это мог быть! Бесстыжий распутник! Подонок! Наглец! Моральный урод без стыда и совести!...

— Твоему белому стиху не хватает рифмы, — вклинился Мо Жань.

— А ты не лезь! Если такой крутой, срифмуй лучше!

— Я бездарен, совершенно бездарен и слишком далек от поэзии, — Мо Жань рассмеялся. — Скажи уже, кто тебя так взбесил?

— Думаю, это снова Старший брат… — Ши Мэй слегка улыбнулся.

— Как можно такую гниду называть старшим братом! Скотина! Бабник! Почему он еще сифилис[1] не подхватил? Блядь, да я готов отдать десять лет своей жизни, лишь бы у этого подонка нос сгнил, и он покрылся язвами с головы до ног. Этот презренный, бесстыжий ублюдок…

[1] 花柳病 хуалюбин: болезнь от цветущей ивы/болезнь из борделя — венерические заболевания, в частности сифилис.

Сообразив, что Сюэ Мэн пошел на второй круг бесконечного потока оскорблений, Ши Мэй прервал его, ткнув куда-то за их спины:

— Тсс! Смотри, сюда идут те девушки, которые влюблены в Старшего брата…

— Бля! — кажется Сюэ Мэн действительно был напуган перспективой такой встречи. Напыщенный и бесстрашный Любимец Небес еще раз шепотом выругался в адрес «развратного ублюдка», чтобы совсем не потерять лицо, крикнул: «Я вдруг вспомнил, что у меня есть срочные дела!» — и, поджав хвост, как побитый пес, припустил прочь.

Мо Жань, наблюдая за этим поспешным бегством, пробормотал:

— Ух ты, этот Старший брат в самом деле смог его запугать…

Ши Мэй ответил, смеясь:

— Позавчера, когда они столкнулись в местном питейном заведении, между ними произошла ссора, и все вот так обернулось. Теперь можно считать их заклятыми врагами.

— Я восхищен способностями этого человека. Как только у меня появится возможность, обязательно сведу личное знакомство.

Несмотря на это утверждение, у Мо Жаня была почти стопроцентная уверенность, что уж он-то точно знаком с человеком, который обратил Сюэ Мэна в позорное бегство. Наверняка это был тот самый «старший брат», с которым он был знаком в прошлой жизни. Однако сейчас было не время веселиться за счет Сюэ Мэна. В Павильоне Утоляющей Жажду Росы их уже ожидали глава ордена Сюэ Чжэнъюн и старейшина Сюаньцзи, прибывшие в Персиковый Источник с целью обсудить с новой предводительницей юйминь обстоятельства убийства госпожи Восемнадцатой.

Все тело Святой Правительницы юйминь было окутано божественным сиянием. Хотя она выглядела как ярко накрашенная девочка-подросток, в конце концов, никто из них даже предположить не мог, сколько же ей лет на самом деле.

Не спеша, она обстоятельно разъясняла Сюэ Чжэнъюну обстоятельства дела, когда в зал вошла стражница и шепнула ей на ухо:

— Бессмертная, этот человек здесь.

— Пригласите его.

Следуя за Ши Мэем, Мо Жань вошел в просторный и теплый зал и, оглядевшись вокруг, сразу заметил Сюэ Чжэнъюна, который мирно беседовал с юйминь, обмахиваясь своим знаменитым веером.

— Дядя! — сразу же крикнул он.

— Мальчик мой! — Сюэ Чжэнъюн сразу же повернулся на звук голоса. — Мой мальчик! — его взгляд прояснился. Он жестом подозвал племянника подойти ближе, похлопал его по плечу и сказал:

— Иди сюда, сядь рядом со своим дядей…

— Я не убивал никого…

— Конечно, это не ты. Конечно, не ты! — Сюэ Чжэнъюн огорченно вздохнул. — Не понимаю, как вообще могла произойти такая досадная ошибка. Только что я говорил об этом уважаемой бессмертной. Но теперь я здесь и обязательно докажу твою невиновность. Ох, мне так больно видеть, как ты изнурен перенесенными здесь лишениями.

Равнодушно наблюдающие за происходящим юйминь не остановили его, когда он потянул Мо Жаня за собой и усадил рядом. Юноша почтительно склонился перед старейшиной Сюаньцзи и сел рядом с Сюэ Чжэнъюном, однако, ему показалось странным, что старейшина Сюаньцзи, приветствовавший его кивком, как будто и не заметил отсутствия собственного ученика.

В отличие от него, юйминь сразу спросила:

— А где второй ребенок? Тот, чья фамилия Ся...

— Ах, да! — Сюаньцзи выглядел так, как будто только что вспомнил о причине своего приезда. — Где мой ученик?

Мо Жань был очень недоволен тем, что старейшина не проявляет должной заботы о Ся Сыни, поэтому коротко ответил:

— Маленький брат остался в тюрьме. Он просил меня поприветствовать вас от его имени.

— Вот как... — Сюаньцзи слегка наклонил голову. — А почему он сам не пришел?

Мо Жань раздраженно процедил:

— Он готовит еду.

— …

Сюэ Чжэнъюн на мгновение опешил, а затем громко расхохотался:

— Приготовление пищи для него теперь важнее, чем защита доброго имени?

Сюаньцзи тоже расплылся в улыбке:

— Ну и ну, он опять решил показать свой дурной нрав. После собрания я сам навещу его.

— Не стоит, мы планировали вместе поужинать, — ответил Мо Жань. — Лучше было бы как можно быстрее расследовать это дело.

Сюэ Чжэнъюн, повысив голос, обратился к юйминь:

— Святая Правительница, мы предлагаем следующий выход из сложившейся ситуации. Прежде чем отправиться в Персиковый Источник, я попросил старейшину моего ордена, являющегося признанным экспертом в области медицины и алхимии, приготовить несколько таблеток чицзы[2].

[2] 赤子 chìzǐ чицзы — младенец; верный отчизне.

— Таблетки чицзы? — Святая Правительница выглядела несколько удивленной. Юйминь глубоко погрузилась в мысли, длинный темно-зеленый ноготь несколько раз коснулся губ. Наконец, она уточнила: — Это же та таблетка, которая заставляет людей говорить только правду?

— Да, это она.

Правительница юйминь выглядела шокированной подобным заявлением:

— Но ингредиенты для этой таблетки чрезвычайно тяжело собрать, и изготовление ее очень сложный процесс. Даже на территории богатого духовной энергией Персикового Источника потребуется не меньше двух месяцев, чтобы изготовить таблетки чицзы. Неужели в вашем ордене есть настолько могущественный алхимик? Почему он не приехал вместе с вами?

— У него сложный характер, и он не любит общество других людей, — ответил Сюэ Чжэнъюн. — Таблетки скоро будут готовы, и в течение десяти дней их доставят в Персиковый Источник голубинной почтой. Прошу вас, Святая Правительница, сразу же проверить их и дать ученикам моего ордена. Уверен, правда быстро выйдет наружу.

Немного подумав, юйминь кивнула:

— Думаю, этот способ узнать истину подойдет нам.

Сюэ Чжэнъюн облегченно выдохнул и с улыбкой сказал:

— В таком случае, я сейчас же пойду и заберу из тюрьмы второго ученика нашего ордена.

— Подождите.

— В чем дело?

— Пока их невиновность не доказана, Мо Вэйюй и Ся Сыни остаются подозреваемыми. Даже если уважаемый глава ордена поручится за них, я все равно не могу отпустить этих людей на свободу до завершения расследования.

Услышав подобное заявление, Сюэ Чжэнъюн резко захлопнул свой веер. Хотя на лице его все еще была улыбка, в глазах блеснула холодная сталь:

— Великая бессмертная, разве могут праведные люди делать такие низкие вещи.

Святая Правительница уставилась на него покрасневшими зрачками:

— Глава Сюэ Чжэнъюн, вы недовольны нашим решением?

— Да! Вина ни одного из учеников моего ордена не доказана, и я вместе со старейшиной Сюаньцзи готов выступить гарантом того, что они не сбегут из под стражи. Так почему Правительница юйминь настаивает на том, чтобы они сидели в темнице?

— Не может быть и речи о их освобождении, — монотонно произнесла юйминь. — Мы не проявляем жестокость. Их активность ограничена, но они обеспечены едой и водой. Это достаточно умеренно.

Улыбка Сюэ Чжэнъюна превратилась в ядовитую усмешку.

— Умеренно, говорите? Насколько мне известно, они заперты в пещере, куда не проникает свет солнца и луны. Лишив учеников моего ордена права защищать себя, вы держите их в тюрьме для настоящих преступников. После этого, мне сложно поверить в искренность ваших речей и обещаний.

— Глава Сюэ, выбирайте слова!

— Что случилось? Что-то не так с моими словами? Я никого не обидел и не оскорбил ваш народ, бессмертная. Я сказал правду, может недостаточно вежливо и без должного уважения, но это было достаточно умеренно.

Стоявшая рядом с Правительницей стражница юйминь не смогла сдержать ярость:

— Ты!...

Нежная как нефрит белая рука преградила ей путь. Святая Правительница изподлобья холодно посмотрела на Сюэ Чжэнъюна и усмехнулась:

— До нас доходили слухи о том, что глава Пика Сышэн является настоящим лидером. Хотя его духовные силы беспримерно велики, ему немного не хватает знаний, и он не силен в игре словами. Но сейчас я вижу, что эти слухи ввели нас в заблуждение. Глава Сюэ, ваши претензии обоснованы.

Сюэ Чжэнъюн улыбнулся, но в его глазах не было и следа веселья:

— Я всего лишь неотесанный грубиян, бессмертной не стоит принимать мои слова так близко к сердцу.

Бессмертная с улыбкой взяла мандарин и, тщательно очистив его, протянула Сюэ Чжэнъюну:

— В таком случае мы оба пойдем на уступки. Невозможно отпустить их на свободу, но и держать в тюрьме неправильно. Я сейчас же прикажу освободить Ся Сыни. Вместе с Мо Вэйюем он будет переселен в Заоблачный Павильон, где эти двое смогут свободно перемещаться, и их можно будет навещать. Но я назначу людей, которые будут постоянно присматривать за ними. Вас это устроит?

Сюэ Чжэнъюн молчал несколько минут, обдумывая предложение, затем принял протянутый ему мандарин.

Заоблачный Павильон изначально был предназначен для размещения гостей Персикового Источника. Но, поскольку юйминь не часто приглашали людей извне, обычно он пустовал и пришел в запустение. Раз уж Святая Правительница разрешила им занять гостевой дом, Мо Жань решил навести порядок в их новом жилище, прежде чем привести туда Ся Сыни, за которым он планировал сходить лично по завершении уборки.

Сюэ Чжэнъюн и Сюаньцзи остались обсудить с юйминь другие важные вопросы, а Мо Жань, сопровождаемый стражницей-юйминь и вызвавшимся помочь Ши Мэем, отправился в Заоблачный Павильон, который находился на северо-западе Персикового Источника. Выделяющийся на фоне похожих на парчу облаков гостевой домик утопал в бело-розовой дымке пышно цветущих фруктовых деревьев.

— Какое красивое место. Теперь, проживая тут, я не буду чувствовать себя несправедливо обиженным, — с усмешкой произнес Мо Жань.

— Как они могли несправедливо обвинить тебя в убийстве? Недопустимо вот так порочить имя хорошего человека, — печально вздохнул Ши Мэй. — Жаль, что Учитель не смог приехать. Если бы он использовал Тяньвэнь, для раскрытия правды не потребовались бы таблетки чицзы.

— Ха-ха! Ши Мэй, думаешь, все так просто? Тяньвэнь это непревзойденное божественное оружие, которое способно добиться правдивых ответов от кого угодно. Но правду Тяньвэнь раскроет лишь своему владельцу. Думаешь, эти пернатые засранцы позволили бы моему Учителю допрашивать меня? Поверили бы они результатам такого допроса?

— Да, ты прав…

Увидев, что скоро станет темно, Мо Жань поспешно приступил к уборке комнат, а Ши Мэй принялся помогать ему.

Странным было то, что Мо Жань, к собственному удивлению, обнаружил, что вопреки ожиданиям, он вовсе не почувствовал себя счастливым и взволнованным, оставшись с Ши Мэем наедине. Эта мысль настигла его, когда после уборки они присели передохнуть и выпить чаю. Пораженный Мо Жань сделал глубокий вдох и закашлялся, когда чай попал в дыхательные пути.

— Что случилось? — Ши Мэй вздрогнул от неожиданности.

— Ничего, все в порядке, — Мо Жань энергично замахал руками, но сердце его утонуло в слезах.

Неужели он так проникся учением Чу Ваньнина, что сам не заметил, как достиг просветления и стал аскетом? В Заоблачном Павильоне нет никого, кроме них двоих. Благоухающие персиковые цветы медленно колышутся на ветру, создавая романтичную атмосферу между двумя истосковавшимися по ласке мужчинами. Нет никого, кто бы мог помешать ему, и, если бы такая ситуация случилась в прошлом, он определенно воспользовался этой возможностью, чтобы стать по настоящему близким с Ши Мэем, а уж потом разбирался бы с последствиями.

Что с ним не так в последнее время? Быть таким умеренным в желаниях… это совсем не похоже на него.

Мо Жань раздраженно взъерошил волосы.

Ши Мэй посмотрел на него своими сияющими глазами.

Несколько секунд они просто смотрели друг другу в глаза. А потом Мо Жань первым разрушил очарование момента, отвел глаза и засмеялся. Очаровательные ямочки появились на его щеках, когда он обратился к Ши Мэю:

— Персиковые деревья снаружи так пышно цветут. Я сорву самую красивую ветку, чтобы ты мог забрать ее с собой.

— Трава и цветы тоже живые и чувствуют боль. Не трогай, пусть цветут на дереве, — ответил Ши Мэй.

— Гм… ты прав. Раз ты просишь, не стану срывать их!

Какое-то время они сидели молча. Мо Жань ломал голову, придумывая тему для беседы, но в итоге пришел к выводу, что, хотя прошло много дней с их последней встречи, им в самом деле не о чем поговорить.

Подняв глаза, он обнаружил, что Ши Мэй так усердно помогал ему с уборкой, что на лбу его выступили капельки пота. Он не удержался, вытащил платок и передал ему.

— Вот, вытри пот.

— …

Ши Мэй пристально посмотрел на него. Мо Жань занервничал еще больше и сжал платок, помяв нежную ткань.

— Спасибо, — наконец, Ши Мэй улыбнулся, взял платок и аккуратно вытер лоб.

Сотканный из тончайшего шелка платок был очень изящным и мягким на ощупь.

Промокнув лоб, Ши Мэй сказал:

— Я заберу его и верну тебе после того, как постираю.

— Конечно, как скажешь, — послушно согласился Мо Жань. Его привычка во всем уступать Ши Мэю, давно уже превратилась в инстинкт. — Если он тебе нравится, ты можешь не возвращать его.

Ши Мэй ответил со смехом:

— Боюсь, это неподобающе, посмотри какой изысканный этот… — он развернул платок, чтобы аккуратно сложить его. Когда нежные пальцы разгладили шелковую ткань, юноша ошеломленно замер и чуть слышно выдохнул:

— Ах!?

— Что не так?

Ши Мэй еще какое-то время рассматривал шелк, потом посмотрел на Мо и с улыбкой спросил:

— А-Жань, ты правда хочешь отдать мне этот платок?

— Если тебе нравится, то, конечно, возьми. Все мое — твое! — щедро предложил Мо Жань.

— Передариваешь чужой подарок[3]? Не боишься снова быть побитым Учителем? — в глазах Ши Мэя прыгали смешинки.

[3] 借花献佛 jiè huā xiàn fó «занять цветы для подношения Будде» — сделать подарок за чужой счет, передарить полученный подарок.

— В чем дело? — на этот раз пришла очередь Мо Жаня удивляться. — С чего ты решил, что я передариваю чужой подарок, и при чем здесь Учитель?

— Сам посмотри, — в голосе Ши Мэя вдруг появились незнакомые Мо Жаню странные нотки. — Здесь вышит большой цветок хайтана. Когда Учитель подарил его тебе?

Глава 74 - Этот достопочтенный виноват

Мо Жань окаменел.

Ему потребовалось время, чтобы прийти в себя. Покраснев до кончиков ушей, он, наконец, взял себя в руки, и попытался отмахнуться:

— Это... то самое, да не знаю я! Это не мой платок. А куда же делся мой? Э...я… я… да я, правда, не знаю как теперь это все объяснить[1]...

[1] 跳进黄河也洗不清 «прыгнув в реку Хуанхэ, не отмыться» — употребляется в ситуации, когда невиновный человек не имеет возможности оправдать себя.

Мо Жань пристально вглядывался в тонкий шелковый носовой платок с изящно вышитым цветком дикой яблони, однако никак не мог вспомнить, откуда у него эта вещь. Он лихорадочно копался в памяти, пытаясь найти ответ, и, наконец, хлопнул себя по лбу, когда его озарило:

— Ох!

— Что?

— Я вспомнил! — Мо Жань с облегчением вздохнул и с виноватой улыбкой забрал платок у Ши Мэя. — Извини, этот платок и правда не мой. Я не могу тебе его отдать.

Ши Мэй молчал, но на его лице был написан невысказанный вопрос.

— Хотя на нем вышиты цветы яблони, это не платок Учителя, — Мо Жань аккуратно сложил ткань и убрал за пазуху. В этот момент он почувствовал, как на душе стало легко и спокойно. Все-таки хорошо, что он не ошибся с владельцем этой вещи. — Это платок Ся Сыни.

— Маленького брата Ся? — переспросил Ши Мэй.

— Да, мы же живем вместе. Наверное, вчера вечером я его постирал, а сегодня с утра случайно прихватил. Ха-ха-ха, неловко вышло.

— Эм... не так уж это и важно, — Ши Мэй ласково улыбнулся и напомнил. — Время позднее. Пора идти. Давай заберем младшего брата Ся.

Вдвоем они направились к тюрьме юйминь.

От Заоблачного Павильона до пещеры путь был неблизкий. Пока они шли, Ши Мэй постепенно начал отставать. В конце концов, он споткнулся о гравий дорожки и чуть не упал, но Мо Жань вовремя его подхватил.

Вглядываясь в бледное, без кровинки, лицо, Мо Жань испуганно спросил:

— Что с тобой?

— Ничего страшного, — Ши Мэй медленно выдохнул. — В обед я плохо поел. Немного передохну, и все будет в порядке.

Утверждая, что его слабость скоро пройдет, он попытался подняться, чтобы продолжить путь, но Мо Жань вспомнил, что цингун Ши Мэя всегда был на довольно низком уровне, а в Персиковом Источнике все, включая еду, обменивалось на перья нусяо, которые прежде он сам добывал для Ши Мэя. Но все те дни, что Мо Жань был под арестом, Сюэ Мэн, который никогда не умел заботиться о людях , скорее всего…

Испытывая неловкость и вину, Мо Жань спросил:

— Ты и раньше пропускал обед, но никогда такого не случалось. Скажи правду, сколько времени ты не ел? Как давно голодаешь?

— Я…

Заметив, что он еле шевелит губами, Мо Жань стал мрачнее тучи и, подхватив юношу под локоть, повел в противоположную сторону.

Ши Мэй поспешно окликнул его:

— А-Жань, куда мы идем?

— Идем кормить тебя! — голос и тон Мо Жаня были злыми, но взгляд был полон жалости. — Пока меня не было рядом, почему ты не заботился о себе? Даже если забочусь о важных для меня людях, каждый раз, когда я принимаю решение, всегда учитываю собственные интересы! Но что насчет тебя? Ты постоянно печешься о благе других, но когда будешь думать, что лучше для тебя?

— А-Жань…

Весь путь до ближайшего трактира Мо практически тащил Ши Мэя на себе.

Ши Минцзин принадлежал к целителям и раньше, без специального жетона, не смог бы попасть туда, где жили практикующие нападение. Однако после случившегося с Восемнадцатой, люди были напуганы. Чтобы предотвратить панику и разрядить обстановку, юйминь отменили часть запретов, в том числе ослабили границы между зонами для размещения практикующихся гостей.

— Что бы ты хотел съесть? Сделай заказ.

— Закажи, что хочешь, — Ши Мэй выглядел очень виноватым. — Извини, я хотел тебе помочь, а в итоге сам оказался обузой…

— Какие могут быть счеты между тобой и мной? — Мо Жань протянул руку и игриво щелкнул его по лбу. — Закажи все, что ты хочешь. Я оплачу. Просто сиди спокойно и наслаждайся едой.

— А как же ты? — спросил Ши Мэй.

— Я должен забрать Ся Сыни. Убийца до сих пор не пойман. Хотя тюрьму охраняют, на сердце у меня все равно неспокойно.

Услышав, что Мо Жань собирается его покинуть, взгляд Ши Мэя на мгновение стал мрачным, но он тут же спрятал недовольство за улыбкой и жизнерадостно сказал:

— Давай просто купим два пирожка с мясом[2]. Я пойду с тобой и поем по пути.

[2] 包子 баоцзы — пирожки, которые готовятся на пару, чаще всего с мясной начинкой.

Мо Жань собирался отговорить его, но тут до его слуха донесся щебет девичьих голосов. В этот момент в трактир ворвалась группа красиво одетых и накрашенных девушек. Изящные, словно цветущие ветви, красавицы весело смеялись и переговаривались между собой.

— Хозяин, мы хотели бы узнать кое-что… — обратилась к трактирщику одна из них. — Старший брат, он ведь заказал у вас столик на вечер?

— Да, конечно, — трактирщик расплылся в улыбке.

К этому времени все юйминь уже поняли, что легендарный Старший брат любит хорошо выпить и послушать музыку. Каждый вечер он искал заведение, где можно было бы хорошо развлечься, и где бы ни появлялся этот человек, за ним следовала толпа красивых девушек-совершенствующихся.

Как и следовало ожидать, этот ответ взбудоражил всех девиц, и они сразу же заняли все свободные столики. Время от времени до Мо Жаня доходили обрывки разговоров:

— Сяо Фан, как думаешь, мои брови сегодня выглядят достаточно красиво? Понравятся ли они Старшему брату?

— Смотрится неплохо. Взгляни, не слишком ли ярко я накрасила глаза? Вдруг Старший брат решит, что я выгляжу слишком вызывающе?

— Ты так очаровательна! Конечно, он оценит твой макияж по достоинству. Вчера я заметила, что он несколько раз смотрел на тебя.

— Ай, что ты говоришь? У моей старшей сестры такой хороший характер. Мой Старший брат непременно влюбится в такую начитанную и поэтичную натуру.

— …

В этой странной атмосфере, когда такое большое количество людей были очарованы одним мужчиной, Мо Жань почувствовал раздражение. Поджав губы, он повернул голову к Ши Мэю и сказал:

— Хорошо, давай купим несколько пирожков с мясом и сразу уйдем. Я не могу оставить тебя одного в этом логове тигра и волка[3].

[3] 虎狼 «тигр и волк» — о жестоком, свирепом человеке с сердцем зверя; метафора для свирепого и безрассудно смелого человека; часто используется для описания бандита и злодея.

Заметив выражение его лица, Ши Мэй не смог сдержать улыбки и покачал головой.

В этом заведении так неприлично вкусно пахло свининой и свежей выпечкой, что невозможно было не пустить слюну. Мо Жань купил сразу десять пирожков с мясом и отдал все Ши Мэю. По дороге, время от времени, он бросал взгляд на то, с каким аппетитом ест Ши Мэй. От этого милого зрелища Мо Жань окончательно расслабился, и его настроение значительно улучшилось.

Кто же мог подумать, что эти злосчастные пирожки нанесут вред желудку Ши Мэя. Долгое время у юноши даже рисового зернышка во рту не было, а тут он сразу съел столько жирных мясных булочек. Так что неудивительно, что желудок не выдержал, и начались колики.

Мо Жань так и не смог отправиться за Ся Сыни. Подхватив бледного Ши Мэя, он быстро отнес его обратно в Заоблачный Павильон, уложил в спальне и отправился в город за доктором.

По назначению врачевателя напоив больного настоем лечебных трав, Мо Жань сидел на краю кровати Ши Мэя и, вглядываясь в изможденное лицо, мысленно ругал себя.

— Все еще больно? Давай, я поглажу.

Голос Ши Мэя звучал очень слабо:

— Не надо… все в порядке…

Однако Мо Жань, как человек знающий, уже откинул одеяло и положил теплую руку на живот. Через нательное белье он начал медленно и нежно гладить, слегка надавливая и растирая в нужных точках.

Вероятно, этот массаж помог и снял неприятные ощущения, но Ши Мэй больше не возражал. Убаюканный этими ласковыми прикосновениями, юноша постепенно расслабился, его дыхание выровнялось, и он быстро задремал.

Мо Жань подождал, пока сон не станет глубоким и спокойным, а затем попытался уйти. Но прежде, чем он встал, его схватили за руку.

Глаза Мо Жаня распахнулись от неожиданности, в темных зрачках мелькнула искра:

— Ши Мэй…?

— Больно… не уходи…

Красавец на плетеной кровати лежал с закрытыми глазами и, кажется, все еще спал.

Мо Жань замер. Ши Мэй никогда и никого не просил сделать что-нибудь для него, сам же всегда помогал другим, не заботясь о награде. Только во сне он смог так тихо и нежно попросить Мо Жаня не оставлять его.

Поэтому тот снова сел на кровать и, с грустью глядя на это красивое одухотворенное лицо, продолжил нежно поглаживать его живот. За окном на открытую веранду Заоблачного Павильона медленно падали персиковые цветы, небо стало темным.

Было за полночь, когда Мо Жань вспомнил, что обещал младшему брату поужинать с ним.

— Плохо дело! — Мо Жань вскочил на ноги и хлопнул себя по лбу. — Мне конец! Мне точно конец!

К этому времени Ши Мэй уже крепко спал. Мо Жань выскочил во двор, чтобы со всех ног бежать к пещере, но вдруг перед ним в ярком голубом свечении с неба опустился старейшина Сюаньцзи. На руках у него был маленький ребенок, сжимающий маленький глиняный горшок.

— Старейшина!

Старейшина Сюаньцзи с укором посмотрел на Мо Жаня:

— Так что же случилось? Разве ты не сказал, что сам сходишь за ним? Если бы я не обеспокоился и не пошел проверить… Юй… кхе… мой ученик так и сидел бы один в той тюрьме до самого утра.

— Этот ученик виноват, — Мо Жань низко опустил голову. Ему было так стыдно, что он долго не мог решиться посмотреть на Ся Сыни. Наконец, парень поднял глаза и пробормотал:

— Младший брат…

Сюаньцзи опустил ребенка на землю. Чу Ваньнин, не выпуская из рук свой маленький горшок, спокойно посмотрел на Мо Жаня и спросил:

— Ты ел?

Кто мог ожидать, что после всего случившегося, его первые слова будут такими? Впавший в ступор Мо Жань мог только пробормотать:

— Нет, еще нет…

Чу Ваньнин подошел к нему, протянул горшочек и сказал с деланным равнодушием:

— Можешь попробовать. Еще горячий…

Какое-то время Мо Жань не мог сдвинуться с места. Когда же он пришел в себя, то тут же подхватил на руки малыша вместе с его горшком:

— Хорошо, я поем.

Этот глупый ребенок боялся, что суп остынет, и снял свою верхнюю одежду, завернув в нее горшок. Поэтому, когда Мо Жань его обнял, он почувствовал, что маленькое тело замерзло.

Мо Жань прислонил ладонь к его лбу и легонько растер. За две жизни его губы никогда не произносили таких искренних извинений:

— Прости меня. Я очень виноват.

Попрощавшись с Сюаньцзи, они вошли в Заоблачный Павильон.

Помятая верхняя одежда стала непригодной для носки, и Мо Жань, испугавшись, что ребенок совсем замерзнет, пошел на поиски одеяла, в которое можно было бы завернуть его, чтобы согреть.

Чу Ваньнин зевнул. Все еще прижимая к себе свой горшок, он вскарабкался на скамью, чтобы разлить суп по двум маленьким пиалам, и вдруг в изумлении моргнул, заметив на столе остатки недоеденных Ши Мэем пирожков.

— …

Спрыгнув со скамьи, Чу Ваньнин медленно вошел в спальню. С каменным лицом он молча смотрел на красивого юношу, сладко спящего на кровати, и чувствовал, как холодная злость, подобно шелковым нитям, опутывает его, проникая до костей. Когда это чувство достигло его горячего сердца, то превратило его в маленький кусочек льда.

Когда Мо Жань вернулся на кухню, Чу Ваньнин по-прежнему сидел на краю стола у окна. Одной ногой он опирался на скамейку, другой свободно болтал в воздухе, рука лежала на оконной раме.

Услышав за спиной движение, он повернул к Мо Жаню свое бледное лицо и окинул его безразличным взглядом.

— Вот, я нашел плед на лисьем меху. Набрось себе на плечи. Ночи сейчас холодные.

Чу Ваньнин молчал.

Мо Жань подошел к нему и протянул меховой плед, но ребенок лишь качнул головой и медленно закрыл глаза, демонстрируя крайнюю степень усталости.

— Что-то случилось? Тебе не нравится?

— …

— Тогда поищу еще. Может, здесь найдется что-то, что тебе понравится.

Рассмеявшись, Мо Жань взъерошил волосы на голове Чу Ваньнина и развернулся, чтобы отправиться на поиски другого одеяла. Но тут до него дошло, что горшочек с едой исчез. Он пораженно замер и удивленно спросил:

— А где мой суп?

— Кто сказал, что он твой, — холодно ответил Чу Ваньнин. — Он — мой.

Мо Жань прикусил губу, пытаясь сдержать смех. Он был уверен, что Ся Сыни опять капризничает.

— Ладно, ладно! Твой. Так куда делся твой суп?

Чу Ваньнин все так же равнодушно ответил:

— Выбросил.

— Выбросил... Выбросил?!

Чу Ваньнин проигнорировал его и, спрыгнув со стола, спокойно прошел мимо Мо Жаня к выходу из дома.

— Эй! Младший брат! Младший брат, куда ты идешь? — Мо Жань от беспокойства забыл про одеяло и бросился следом. Пока убийца все еще не был пойман, снаружи было небезопасно.

Под цветущим персиковым деревом обнаружился маленький глиняный горшочек с супом. Как оказалось, его никто не выбрасывал. Мо Жань вздохнул с облегчением. Он подумал, что младший брат все еще немного сердится на него за то, что он не пришел за ним. Наверное малыш устал и переволновался, а теперь не сдержался и вспылил. На памяти Мо Жаня не было никакого другого повода, чтобы тот разозлился на него, поэтому он подошел и сел под персиковым деревом рядом с ребенком.

Чу Ваньнин, усиленно игнорируя его присутствие, поднял горшочек, открыл крышку и достал огромную ложку, которая была больше, чем его лицо. Когда он попытался зачерпнуть суп, то понял, что ложка не пролазит в горлышко, что разозлило его еще больше. Он швырнул ложку на землю и, вцепившись в горшок, впал в оцепенение.

Мо Жань сидел рядом, подпирая щеку ладонью. Чуть наклонившись к уху младшего брата, он посоветовал:

— Ты можешь пить его прямо из горшка. Здесь только мы с тобой, никто не увидит и не осудит.

— …

— Не хочешь? Тогда, давай, я выпью его. Мой младший брат впервые приготовил для меня суп, я не могу допустить, чтобы он пропал.

Пытаясь разрядить обстановку, Мо специально поддразнивал Ся Сыни. Он сделал вид, что пытается выхватить горшочек, за что внезапно получил ощутимый шлепок по руке:

— Убирайся!

— … — Мо Жань от неожиданности моргнул. Вся эта ситуация вдруг показалась ему очень знакомой, но он быстро отогнал эту мысль, сосредоточившись на попытке заполучить горшочек. Широко улыбнувшись, юноша подвинулся ближе:

— Младший брат, я правда виноват, но у меня и в мыслях не было тебя обидеть. Я сразу же хотел забрать тебя, но старший брат Ши Минцзин внезапно почувствовал себя плохо, поэтому мне пришлось задержаться. Честно, я не хотел заставлять тебя ждать.

Чу Ваньнин все еще молчал, низко склонив голову.

— Знаешь, я был так занят, что даже не поужинал. На самом деле, я очень-очень голоден! — Мо Жань с несчастным видом потянул его за рукав. — Младший брат, мой хороший, самый добрый братишка, умоляю, подари своему старшему брату хотя бы один глоточек супа.

— …

Чу Ваньнин немного отодвинулся, поставил горшочек на землю, чуть подвинул его в сторону Мо Жаня и кивнул. Он продолжал смотреть в другую сторону, давая возможность ему самому взять и попробовать.

Мо Жань понял это как приглашение и расплылся в улыбке:

— Спасибо, братишка!

Маленький горшок был полон. Похоже, что малыш съел немного супа, а большую часть мяса оставил ему.

Чуть помедлив, Мо приподнял брови и тепло сказал:

— Эй, а где суп? Этот горшочек с тушеным мясом. Маленький брат действительно так добр ко мне.

— …

Кроме шуток, Мо Жань в самом деле потратил много времени и сил, заботясь о Ши Мэе, и сейчас был очень голоден. И он точно не хотел, чтобы усилия его младшего брата пропали впустую. Поэтому юноша отломил две веточки, сконцентрировал духовную энергию, чтобы очистить их от листьев и коры, а затем такими самодельными палочками для еды подцепил кусок курятины и сунул в рот.

— Вау, как же вкусно!

Мо Жань выудил из горшка еще один кусок мяса, глаза его затуманились, и он с блаженной улыбкой сказал:

— Очень хорошо на вкус. Мой младший брат в самом деле очень способный.

По правде говоря, суп в горшочке был пересоленным и невкусным. Но, чтобы порадовать младшего брата, Мо Жань с энтузиазмом набросился на еду и вскоре съел большую часть курицы. Все это время Чу Ваньнин просто сидел рядом, не удостоив его даже взглядом.

Несколькими большими глотками Мо Жань выпил бульон, который, по сравнению с мясом, оказался еще более соленым. Во рту стало горько, но он смог с этим справиться.

Со дна горшка Мо выловил еще одну куриную ножку и собирался положить ее в рот, как внезапно его осенило:

— Эм… А сколько у курицы ног?

Естественно, никто не собирался ему отвечать.

— Две! — ответил он сам себе.

После этого он перевел взгляд с зажатой между палочками куриной ножки на уже обглоданную косточку.

— …

Этот медленно соображающий глупый парень, наконец, поднял голову от горшочка и растерянно спросил:

— Младший брат, а ты… ? — он так и не нашел в себе мужества озвучить этот вопрос целиком.

«Ты не ел все то время, что ждал меня? В этом горшке было только мясо потому, что пока ты ждал меня, все время грел горшочек, и бульон испарился. А я увидел, что осталась только тушеная курятина, и думал, что ты… Я думал, что ты съел весь суп… Думал, что ты не умеешь готовить, поэтому превратил хороший куриный суп в отвратительное пересоленное рагу…»

Мо Жань молча поставил на землю горшок, хотя было уже слишком поздно, в нем почти ничего не осталось.

Чу Ваньнин, наконец, заговорил. Голос у него был тихий и ясный со звенящими детскими нотками:

— Ты сказал мне, что скоро вернешься, и мы поедим вместе. Поэтому я ждал тебя, — он чуть помолчал и продолжил, медленно припечатывая Мо каждым словом. — Если ты не хотел есть, то по крайней мере, можно было попросить кого-то сообщить мне об этом, чтобы я не сидел как дурак в ожидании твоего возвращения? Разве это так сложно?

— Младший брат…

Чу Ваньнин все еще сидел боком к нему, чуть отвернув лицо, и Мо Жань не мог видеть выражения его лица.

— Ты мог попросить кого-нибудь передать мне записку? Мог предупредить, что пошел проводить старшего брата Ши Минцзина… Разве это так сложно?

— …

— Когда ты взял мой горшочек с едой, ты столько времени потратил на пустую болтовню, но тебе даже в голову не пришло спросить, а поел ли я. Разве это так сложно?

— …

— Трудно посмотреть сколько куриных ног в горшке, прежде чем начнешь есть? Разве это так сложно?

Последняя фраза прозвучала так по-детски нелепо, что в какой-то момент Мо Жань не сдержался и расплылся в улыбке. Однако, не успели пропасть смешливые ямочки на щеках, как он замер как громом пораженный.

Его братишка плакал.

Был бы он в своей взрослой форме, Чу Ваньнин никогда не стал бы ронять слезы из-за такой ерунды. Хотя на первый взгляд это и не бросалось в глаза так, как очевидные внешние изменения, но магия первородной ивы не только уменьшила его тело, но и сделала его психику более уязвимой. Чем сильнее был недостаток духовной энергии, тем более детским становился разум пораженного человека.

Учитывая самоконтроль Чу Ваньнина, этот побочный эффект было сложно обнаружить при прощупывании пульса, поэтому ни госпожа Ван, ни старейшина Таньлан не смогли его диагностировать при первичном осмотре.

— Я тоже могу быть голодным, мне тоже может быть больно, я тоже живой человек... — даже если сейчас его психика стала по-детски неустойчивой, Чу Ваньнин все равно пытался взять под контроль свои чувства. Он задыхался от рыданий, не давая им прорваться наружу, но его плечи дрожали, а из покрасневших глаз ручьем лились слезы.

Столько лет старейшина Юйхэн скрывал свои чувства. Никто не любил его, не желал стать его спутником, и он всегда делал вид, что для него это не важно. Безразличный к мирской суете, купающийся в благоговении толпы, старейшина Юйхэн привык идти по жизни один.

Однако стоило детской природе взять верх, как сердце не могло уже скрыть правду, и его хваленый самоконтроль рассыпался на мелкие кусочки под грузом тоски, что копилась годами.

Не то чтобы отношение людей не имело для него значения, просто многие вещи он делал, не предавая огласке.

Но так как Чу Ваньнин делал это молча, никто не замечал его попыток, никто не видел, как он тоскует в одиночестве.

Мо Жань смотрел, как трясутся от рыданий маленькие плечи младшего брата, и сердце его сжалось от жалости. Он потянулся к маленькой спине, но прежде, чем успел коснуться, получил довольно болезненный шлепок по руке.

— Маленький брат…

— Не трогай меня!

В конце концов, Чу Ваньнин привык быть сильным. Не имело значения в детской форме или взрослой, этот человек всегда оставался самим собой. Поэтому он яростно стер с лица слезы и вскочил на ноги. — Я иду спать, а ты можешь отправляться к своему младшему брату. И впредь держись от меня подальше!

— …

В порыве гнева он даже забыл, что Ши Мэй был старше Мо Жаня.

Мо Жань открыл рот, чтобы ответить, но громкий хлопок закрывшейся за Чу Ваньнином двери лишил его надежды объясниться.

Вот только в Заоблачном Павильоне было всего две спальни. Мо Жань планировал, разместив Ши Мэя в одной спальне, потесниться вместе с младшим братом в другой. Теперь, когда Ся Сыни разозлился и заперся во второй комнате, вряд ли стоило надеяться, что ему позволят войти. После упреков и слез Ся Сыни ложиться в постель с Ши Мэем он точно не собирался. После всего случившегося Мо Жань все еще был смущен и расстроен, и ни о какой ночной романтике не могло идти и речи. В оцепенении он еще долго сидел под цветущим персиковым деревом, сжимая в руках маленький горшок с остатками выварившегося супа. Наконец, тяжело вздохнув, Мо Вэйюй поднял руку и отвесил сам себе увесистую оплеуху:

— Сволочь!

Той ночью Мо Жань решил, что небо — тоже вполне хорошая крыша, а земля — прекрасная циновка. Лежа на ковре из опавших цветов персика, он рассеянно смотрел на звезды и вспоминал…

— Братишка… Ши Мэй… Учитель… Сюэ Мэн… ложный Гоучэнь в озере Цзиньчэн… Чу Сюнь и его сын в иллюзорном мире…

Смутные тени минувших событий мелькали перед его глазами. Где-то в глубине души он чувствовал, что было во всем этом что-то неуловимо неправильное, но никак не мог ухватить суть. Эта мысль мелькнула подобно вспышке и растаяла в ночи, напоенной ароматом пышно цветущих персиковых деревьев.

Мо Жань поднял руку, поймал опавший лепесток и сквозь него посмотрел на луну, цвет которой сегодня напоминал о мертвой душе, ищущей успокоения.

Ему показалось, что он снова вернулся в прошлое, в тот самый миг, когда он лежал в приготовленной для себя могиле и смотрел на падающие лепестки. В тот день все цветы на горе обесцветились, и их аромат исчез.

Последнее, что он помнил, это падающие цветы яблони…

Цветы яблони…

Почему, если в прошлой и этой жизни Мо Жань так любил Ши Мэя, он похоронил себя под яблоней рядом с пагодой Тунтянь, в том самом месте, где впервые увидел Чу Ваньнина?

Многое из того, что он делал в прошлой жизни, теперь пугало его самого. После возрождения чем дольше он жил, тем больше не понимал, почему тогда был так жесток, зачем творил все эти зверства.

Вырезал целые города, унизил и довел до смерти Учителя... заставил Чу Ваньнина делать все те вещи…

Мо Жань выкинул лепесток, положил руку на лоб и закрыл глаза.

Только что младший брат сказал: «Я тоже могу быть голодным, мне тоже может быть больно, я тоже живой человек». Эти слова снова и снова звучали в его голове и, хотя их произнес маленький брат, но в этот момент перед мысленным взором Мо Жаня возник образ другого человека.

Одежды этого мужчины были белы, как первый снег, но в одно мгновение они превратились в алое одеяние феникса, совсем как то, что было на нем в день их призрачной свадьбы в мире грез.

«Я тоже человек…»

Мне тоже может быть больно…

Мо Жань…

Мне больно...

Мо Жань вдруг почувствовал, что его сердце сжалось так сильно, что ему стало трудно дышать. Холодная испарина выступила на лбу, казалось, вот-вот что-то вырвется изнутри.

Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Прости меня… — почти беззвучно.

Он не знал, к кому были обращены эти слова: к Маленькому учителю или все-таки к тому старому другу[4] в алом одеянии феникса…

[4] 故人 gùrén гужэнь — старый друг; бывший супруг; покойный, умерший.

В это время в спальне Ши Мэй поднялся и сел на кровати. Не зажигая лампу и не обуваясь, юноша тихо подошел к окну. Он нашел глазами спящего под персиковым деревом Мо Жаня, который одной рукой все еще сжимал глиняный горшок. По пустому взгляду темных глаз было невозможно понять, о чем он думает.

На следующее утро Мо Жань проснулся на ковре персиковых лепестков. Поморщившись, он вдохнул свежий утренний воздух и сладко потянулся, собираясь встать. В этот момент резкий визг нарушил мирную тишину Заоблачного Павильона:

— Аааааа!

Мо Жань потер глаза и одним рывком поднялся с земли. От картины, открывшейся его взгляду, кровь застыла в жилах.

Пятнадцать лучших стражей юйминь, отвечающих за охрану Заоблачного Павильона, разделили участь Восемнадцатой. Все они были задушены, вокруг шеи каждой мертвой юйминь была обвита пылающая алым ивовая плеть.

Цзяньгуй!

Пятнадцать юйминь были развешены на персиковых деревьях вокруг Заоблачного Павильона. Алые рукава их одежд развевались на ветру, длинные юбки едва касались земли. Они были похожи на выставленные кем-то напоказ срезанные цветы. Зрелище было ужасным, но и не лишенным особой мрачной эстетики.

Служанка-юйминь, которая принесла гостям завтрак, все еще продолжала вопить. От ужаса и рыданий ее трясло, плетеная корзина выпала из рук, каша и выпечка вывалилась на землю. Увидев Мо Жаня, стоящего под деревом, юйминь затряслась еще сильнее и потянулась рукой куда-то за спину.

Мо Жань автоматически сделал шаг вперед:

— Нет, послушайте меня…

Слишком поздно, юйминь уже коснулась амулета на талии. Это заклинание позволяло представителям птичьего народа общаться, невзирая на расстояния. Почти мгновенно все вокруг стало красным от перьев спускающихся с небес юйминь. Казалось весь птичий народ, живущий в Персиковом Источнике, собрался в Заоблачном Павильоне.

Все прибывшие при виде мертвых стражей на некоторое время впали в состояние оцепенения.

— Старшая сестра!

— Сестра!

Первоначальная мертвая тишина взорвалась воплями и рыданиями. Великий исход пернатых в одном направлении привлек внимание и гостей Персикового Источника. С каждой секундой толпа становилась все больше и злее. Заоблачный Павильон быстро погрузился в атмосферу безудержного гнева и скорби.

— Мо Жань! В этой ситуации что еще ты можешь сказать в свое оправдание!

— Убийца! Ты сошел с ума!

Впавшие в неистовство юйминь, рыдали и выли:

— Пусть заплатит жизнью! Убейте его! Убейте!

Мо Жань же просто лишился дара речи. Все, что он мог сказать:

— Если я убийца, то почему все еще не покинул Заоблачный Павильон? Если бы их убил я, разве стал бы ждать, пока вы придете и схватите меня?

Рыжеволосая юйминь сплюнула и с презрением крикнула:

— Тьфу! В прошлый раз ты говорил то же самое. Нет у тебя совести…

Другая подхватила:

— Почему убита только стража, а ты жив и здоров?

— Да, верно!

— Вот уж правда, чужая душа — потемки!

— Даже если убийца не ты, он точно как-то связан с тобой! Почему он не убил тебя?! Скажи нам!

— Кровь за кровь!

Мо Жаню действительно стало смешно.

В прежней жизни он косил людей как траву, но никто не осмелился напомнить ему о «кровном долге», никто не посмел потребовать заплатить «кровью за кровь». Но в этой жизни он никого не убивал, но его постоянно несправедливо обвиняют. Вот уж, воистину, этот мир так несправедлив. Он закрыл глаза, собираясь с мыслями, и только хотел ответить, как в небе появилась алая вспышка, которая устремилась к Заоблачному Павильону.

Правительница юйминь медленно спустилась с небес на землю. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего.

— Мо Вэйюй.

— Святая Правительница.

Правительница юйминь пристально посмотрела на него, затем подошла к телу ближайшей повешенной стражницы и прикоснулась к затянутой на шее покрытой кровью ивовой плети.

— Где ваше оружие? Предъявите мне его, я хочу увидеть.

— …

— Не желаете?

Мо Жань вздохнул. Его божественное оружие Цзяньгуй за время, что он совершенствовался в Персиковом Источнике, видели многие. Кроме того, после убийства Восемнадцатой он уже успел продемонстрировать его, и если сейчас достанет Цзяньгуй, то простого сравнения с обрывками на шеях убитых будет достаточно, чтобы придать еще больший вес обвинениям против него. Однако если он не сделает этого, то это только подтвердит их подозрения.

Мо Вэйюй призвал свое оружие. Со свистом и шипением огненное сияние в его руке материализовалось в ярко-алую изящную ивовую лозу.

— Святая Правительница, вы хотели увидеть мое оружие? Пожалуйста, смотрите.

Глава 75 - Этот достопочтенный невежественный и непослушный

Люди в толпе уставились на Цзяньгуй, затем дружно перевели взгляд на обрывки алой лозы, сжимающей шеи мертвых стражниц.

— Это точно ты! Точно так же ты убил и Восемнадцатую!

— Почему ты сделал это?

— Убейте его!

Видимо, у Святой Правительницы от всего этого шума разболелась голова. Держась за висок, она холодно спросила:

— Мо Вэйюй, последний раз спрашиваю тебя, человек, это ты убил их?

— Нет.

— Хорошо.

Бессмертная Правительница чуть кивнула головой. Мо Жань было подумал, что она решила принять его сторону, и с облегчением выдохнул. Он хотел поблагодарить юйминь за справедливость и сохранение здравого смысла, но в следующий момент Святая Правительница махнула рукой и холодно объявила:

— Нет числа злодеяниям этого человека, но он все еще пытается выкрутиться. Схватите его!

Тем временем Ши Мэй спокойно умылся, почистил зубы, неторопливо оделся и причесался. Когда он вышел наружу, то увидел связанного магическими путами Мо Жаня в окружении переругивающихся юйминь. Толпа вокруг возмущенно шумела, иногда в сторону Мо летели проклятия и оскорбления.

— Что тут происходит!? — побледневший Ши Мэй бросился к нему. — Что случилось?

Никто не ответил на его вопрос, но висящие между деревьями трупы стражников были красноречивее любых слов. Увидев мертвецов, Ши Мэй судорожно втянул холодный воздух и сделал шаг назад, врезавшись прямо в грудь Мо.

— А— Жань…

— Не волнуйся. Успокойся… — Мо Жань покосился на Правительницу и, наклонившись к Ши Мэю, прошептал. — Сообщи о случившемся дяде и старейшине Сюаньцзи.

Он прекрасно понимал, что разъяренные юйминь вряд ли смогут долго сохранять холодный рассудок. Если эта толпа, повинуясь стадному инстинкту, набросится на него, вряд ли у него будет хоть один шанс устоять против их объединенной мощи. Поэтому было жизненно необходимо призвать сюда Сюэ Чжэнъюна и старейшину Сюаньцзи.

После того как Ши Мэй ушел, Мо Жань остался наедине с взбешенными юйминь, гнев которых был целиком направлен на него одного.

— Тьфу! — кто-то из толпы плюнул в него. Мо попытался уклониться, но плюнувшая в него юйминь стояла слишком близко, чтобы он мог увернуться. Он медленно повернул голову и встретился с парой красных глаз.

— Ты убил моих сестер и все еще надеешься, что тебя спасут? Тогда я прямо сейчас заберу твою жизнь!

В центре ладони юйминь тут же появился шар яркого бушующего солнечного пламени, и она бросила его в Мо Жаня!

Тот успел сделать шаг назад, но огонь опалил волосы на виске и врезался в персиковое дерево позади него.

Бах!

Персиковое дерево было срезано, как ножом, и облако белых цветов опустилось на землю подобно первому снегу.

Мо Жань посмотрел на упавшее дерево, затем перевел взгляд на юйминь:

— Еще раз скажу, я не тот человек, который их убил. Через десять дней будет готова таблетка чицзы, и мое имя будет очищено от несправедливых обвинений.

— Десять дней? Боюсь, что за десять дней ты уничтожишь всех, кто живет в Персиковом Источнике! Ты заплатишь за смерть моих сестер! — взревела юйминь и снова атаковала Мо Жаня.

Мо Жань опять уклонился от атаки и бросил взгляд на Святую Правительницу, которая безучастно наблюдала за всем этим со стороны, даже не пытаясь вмешаться. Гнев охватил сердце Мо Жаня, и он, не сдерживаясь, заорал во весь голос:

— Эй, дряхлая птица, ты уснула! Разве ты не отвечаешь за своих людей, а?!

— …

— Блять! — выругался Мо Жань, увидев, что она все еще стоит как статуя. — Прямо сейчас ты прикидываешься глухонемой? Хочешь посмотреть, как меня живьем сожгут? Знал бы, что вонючие птицы не могут отличить добра от зла, ни за что бы не отправился обучаться в Персиковом Источнике! Без доказательств вы обвиняете невиновного!

На этот раз Святая Правительница все же отреагировала на его слова. Выражение ее лица чуть изменилось, она одним режущим движением резко взмахнула рукавом… и влепила Мо Жаню пощечину.

Конечно, юйминь имели много общего со смертными, и внешне они были похожи на людей, но их образ мышления все же значительно отличался.

В мире совершенствующихся глава даже самого маленького клана пытался решить конфликты, руководствуясь законами, и не выносил обвинительного решения без проведения расследования и получения доказательств вины. Однако юйминь, в конце концов, как минимум наполовину были животными с очень сильными звериными и стадными инстинктами.

В этот момент от ярости волосы Правительницы юйминь полыхнули жаром и из черных стали ярко-красными. Зло уставившись на Мо, она спросила:

— Кто твой наставник? Хочу увидеть, кто обучил такого такого бесстыжего ученика! Вымой свой грязный рот!

Ее слова спровоцировали юйминь, которые начали щебетать на своем языке, и этот птичий гомон с каждой минутой только нарастал. Сверкающие красные глаза окружали Мо со всех сторон. С яростным шипение пламя в руках одной из юйминь начало сгущаться, пока не превратилось в оранжевый наконечник стрелы, нацелившийся в грудь Мо Жаня.

Мо Жань больше не мог оставаться в состоянии пассивной защиты. Он призвал Цзяньгуй и разрезал магические путы. Мо не использовал божественное оружие против юйминь, просто уклонившись от выпущенной в него огненной стрелы. Но оказалось, что это было лишь отвлекающим маневром. Пока он пытался избежать огненной атаки, плакавшая о потере сестры юйминь направила ему в спину сияющий, как застывшая струя воды, меч.

Спереди — огненные стрелы, за спиной — водный меч . Бежать было некуда.

Мо Жань понял, что эти полузвери не успокоятся, пока не убьют его здесь и сейчас. Он собрал волю в кулак и приготовился сражаться до конца. Вдруг он вспомнил, как Чу Ваньнин использовал Тяньвэнь в иллюзорном мире. Он поднял руку с Цзяньгуем и начал раскручивать запястье…

Кроваво-красная лоза быстро превратилась в алую тень, закрывшую небеса. Раскручиваясь все сильнее, Цзяньгуй превратился в вихрь. Алые листья, как кинжалы, со свистом разрезали воздух, превращая все, к чему прикасались, в мелкую пыль.

Без сомнения, это был «Ветер» — одна из знаменитых техник Чу Ваньнина.

Вливаемая в лозу духовная сила превратила Цзяньгуй в мощнейшее оружие разрушения. Все, что попадало в образованную им воздушную воронку, было перемолото и развеяно в прах.

— Ах! — выдохнули юйминь, на глазах у которых огненная стрела была уничтожена Цзяньгуем. Водный меч, нацеленный на Мо, также втянуло в ураган.

— Донг! — звук крошащегося металла был отчетливо слышен среди свиста ветра. Алый Ветер вслед за мечом пытался втянуть и вцепившуюся в рукоятку юйминь.

— Отпусти меня! Сумасшедший! Ты сумасшедший!

Увидев страдания сестер, Святая Правительница пришла в ярость. Расправив свои одежды, она взмыла в воздух. В самом центре ее ладони сформировался рубиново-алый кристалл. Когда она влила в него свою духовную энергию, весь Персиковый Источник содрогнулся. Порыв ветра сорвал с деревьев цветы и примял траву, в небе расправившим крылья фениксом парила Повелительница юйминь. Красные глаза Святой Правительницы горели жаждой крови, некогда милое лицо искривила бешеная ярость:

— Животное! — прошипела она. — Никак не угомонишься?

— Ты призвала Огненного Феникса. По-твоему, я должен опустить руки и покорно ждать смерти? — несмотря на то, что его накрыла огромная крылатая тень, на лице Мо Жаня была написана решимость. — Прекрати атаковать, и я опущу оружие!

— Ты…

Святая Правительница медленно поднималась все выше.

— Ничтожество….

Она уставилась на юношу внизу своими кровавыми глазами.

— Посмел...

— Ставить мне…

— Условия!

Как только эти слова были произнесены, огненный феникс с боевым кличем ринулся на Мо Жаня!

Взрыв и яркая вспышка.

Звук был такой, будто дух-покровитель востока зеленый дракон Цан-Лун проснулся от векового сна и вырвался из глубин земли.

Золотой свет и Огненный Феникс столкнулись в воздухе, и разрушительная волна прошла по всему Персиковому Источнику. Стоящие внизу люди и юйминь попадали на землю, не в силах выдержать силу этого штормового ветра. У тех, кто был ближе всех к эпицентру столкновения, ртом пошла кровь, и многие были отброшены на десятки метров.

Окрестности Заоблачного Павильона в один миг превратились в поле битвы. Ураганный ветер смел все на своем пути, сам гостевой дом был разрушен упавшими на него деревьями.

Когда пыль немного осела, Мо Жань поднял голову и смог рассмотреть знакомую прямую спину человека, заблокировавшего нацеленный на него удар Огненного Феникса.

— Учи… Учитель?!

В своих развевающихся белых одеждах он напоминал легко парящий в воздухе первый снег. Взмахнув рукавами, Учитель чуть склонил голову, и Мо Жань увидел его ясное холодное лицо. Взгляд его быстро нашел ученика, так и стоящего коленями на голой земле.

Холодный голос Чу Ваньнина для него сейчас был как родниковая вода в середине лета:

— Ты ранен?

Все вокруг замерли, не смея приблизиться. Мо Жань вытаращил глаза и не мог выговорить ни слова:

— …

Чу Ваньнин окинул его внимательным взглядом и, убедившись, что он не получил значительных ран, обернулся к юйминь:

— Вы же хотели узнать, кто его наставник?

Он вобрал в себя пугающую мощью духовную энергию и медленно опустился на землю. Всем видом демонстрируя, насколько ему неприятен разговор с юйминь, Чу Ваньнин ледяным тоном процедил:

— Наставник Пика Сышэн, Чу Ваньнин, к вашим услугам.

— …шэн, что?

Чу Ваньнин поморщился и презрительно приподнял бровь. По-видимому, вежливые слова не действовали на эту юйминь, или она их просто не слушала. Впрочем, терпение Чу Ваньнина тоже уже было на исходе.

— Я сказал, что я его Учитель! — он сделал паузу. — Вы ранили моего ученика, разве я разрешал вам это?

Хотя юйминь и назвали полубогами, но доля божественной крови в них была слишком мала, и до настоящих богов им было далеко. Поэтому призванный Святой Правительницей Огненный Феникс был без труда уничтожен Чу Ваньнином, а сама глава племени была ранена в плечо похожими на ножи листьями Тяньвэнь. С перекошенным злобой лицом, она зажимала рукой рану, но сквозь пальцы все равно просочилась черная густая кровь.

— Как смеешь ты, ничтожный смертный, вести себя так нагло! Как посмел ты без разрешения появиться в Персиковом Источнике!? Как ты попал сюда!? — юйминь сходила с ума от ярости. — Наглец[1], ты перешел все границы допустимого...

[1] 不知天高地厚 bùzhī tiāngāo dìhòu бучжи тяньгао дихоу «не знаешь высоту неба и глубину земли» — о невежественном, высокомерном и наглом человеке, переоценивающем свои возможности.

Тяньвэнь, повинуясь воле хозяина, взвилась и хлестнула по щеке Святую Правительницу юйминь. Из разорванного уголка рта женщины стекла струйка крови.

— Это я наглец? — насмешливо переспросил Чу Ваньнин, с холодной усмешкой пряча в длинном рукаве сияющую золотом лозу. Не отводя глаз от подрастерявшей уверенность юйминь, он схватил Мо Жаня за ворот и рывком поднял его на ноги. — Говоришь, это я перешел все границы допустимого?

— Да как ты… ты смеешь творить здесь такое… ты…

— Почему бы и нет? — Чу Ваньнин равнодушно взглянул на нее. — Я делаю то, что считаю правильным, — он сделал паузу и приобнял Мо Жаня за пояс. — Этот человек — мой, я забираю его.

Мо Жань как раз облокотился на Чу Ваньнина, когда до его слуха донеслось «этот человек — мой». Подобные слова из уст Чу Ваньнина буквально выбили почву из под его ног. В этот миг для него будто небо упало на землю, и весь мир перевернулся вверх дном.

— Уч… Учитель…

— Закрой свою собачью пасть! — Хотя голос и лицо Чу Ваньнина все также ничего не выражали, но Мо Жань видел, что его глаза пылают от с трудом контролируемой ярости. — От тебя никакого проку, одни проблемы! Не усугубляй ситуацию еще больше!

Отвесив Мо Жаню затрещину, он обхватил его за талию и взмыл в небо. В одно мгновение преодолев большое расстояние, они оказались за пределами города.

— Учитель! Мой младший брат все еще там…

Чу Ваньнин бросил на Мо холодный взгляд. Заметив его встревоженное выражение лица, он хмыкнул:

— Младший брат? Это тот по фамилии Ся?

— Да-да, он остался в Заоблачном Павильоне! Надо вернуться и спасти его…

Чу Ваньнин поднял руку, прерывая его:

— Нет причин для беспокойства. Я уже переправил его к старейшине Сюаньцзи.

Мо Жань перевел дух и поднял свои ясные черные глаза на Чу Ваньнина:

— Учитель, а как вы тут… оказались?

Чу Ваньнин проснулся от шума во дворе. Увидев, что ситуация стала критической, он принял таблетку, которую передал ему старейшина Таньлан, и смог временно вернуть себе истинную внешность. Однако момент был очень неподходящим для объяснений с Мо Жанем, поэтому он лишь холодно ответил:

— Как я мог не прийти?

Он поднял руку, и на кончике пальца из золотой духовной энергии родился бутон яблоневого цветка.

— Западную Башню закрыл тростник, цветы отцвели и увяли, этой ночью весенний ветер достигнет реки Цяньтан, — длинные ресницы опустились, прикрывая блеск глаз, и бутон раскрылся, превратившись в сверкающий алый цветок крабовой яблони. Чу Ваньнин поднес к губам палец, на кончике которого распустился хайтан, и шепнул:

— Лети и ищи.

Цветок тут же вспорхнул и, подхваченный порывом ветра, быстро направился к горам.

Удивленный новой техникой Мо Жань спросил:

— Учитель, что это за магия?

— «Разбрасывать цветы».

— Что?

— Эта магическая техника называется «Разбрасывать цветы», — лицо Чу Ваньнина имело сосредоточенное выражение, и было не похоже, что он шутил. — Сначала у этой техники не было названия, но ты спросил, и я решил назвать ее так.

— …

Даже если этот человек не имел фантазии и амбиций, все равно подобный подход к собственной магии выглядел странно?

— Глава уже ввел меня в курс твоего дела, — Чу Ваньнин посмотрел в ту сторону, куда направился цветок яблони. Его холодный и чистый голос был похож на горный ручей, бьющийся о драгоценную яшму. — Уверен, все случившееся как-то связано с тем человеком, с которым мы столкнулись в озере Цзиньчэн. Боюсь, подконтрольная ему формация Вэйци Чжэньлун уже захватила весь Персиковой Источник.

— Разве это возможно? — теперь Мо Жань был по-настоящему испуган.

В прошлой жизни именно запретная техника Вэйци Чжэньлун помогла ему взлететь так высоко. После истории с Восемнадцатой Мо Жань, конечно, попытался нащупать остаточную магию от применения этой техники, но так и не смог ничего почувствовать. Стоит вывести камни на шахматную доску и сформировать формацию, убийства людей неизбежны. Там, где он сам использовал Вэйци Чжэньлун, всегда лились реки крови, и гибли невинные люди. Однако если этот человек использовал эту запретную технику прямо сейчас, а Мо Жань не смог это ощутить, значит, он уже находился внутри формации, и его возможности к сопротивлению были очень сильно ограничены.

Увидев подозрение в глазах Чу Ваньнина, Мо Жань торопливо объяснил:

— Я просто думал… в Персиковом Источнике все-таки живут полубоги. Не понимаю, как он мог незаметно применить эту технику в таком месте.

Чу Ваньнин покачал головой:

— Когда мы находились на дне озера Цзиньчэн, этот загадочный кукловод управлял древними духами мифических животных, чья мощь огромна и несопоставима с юйминь. Раз уж он был способен контролировать все озеро Цзиньчэн, то взять под контроль Персиковый Источник для него не составило труда.

— Так…

— Да.

Мо Жань поднял голову, и застенчивая улыбка украсила его лицо милыми ямочками:

— Учитель, вы хотите сказать, что все это время думали обо мне и моем деле?

— … — Чу Ваньнин.

Автору есть что сказать:

Системное напоминание:

— Система приветствует вас и напоминает, что ваш хороший друг (милый мальчик Ся Сыни) теперь в режим оффлайн. Ваш старый друг (старейшина Юйхэн, Учитель Чу Ваньнин) только что вошел в сеть. Если у вас есть какие-либо трудности, и вам нужна помощь, вы можете связаться с ним и призвать его для оказания помощи. В случае нанесения непоправимого урона серверу, Чу Ваньнин не несет ответственности за причиненный ущерб, и все издержки лягут на вас. Поэтому, прежде чем осуществить призыв, выберите открытое место и убедитесь, что у бессмертного Бэйдоу будет достаточно места для уничтожения ваших врагов, а также, что поблизости нет опасных элементов, которые могут вывести его из строя (особенно опасайтесь Императора Тасянь-Цзюня). Надеюсь, эта система смогла помочь вам!

Глава 76 - Этот достопочтенный снова узрел этого мерзавца

Чу Ваньнин никогда не был милым учителем, способным вести с учениками такие двусмысленные беседы. Да и Мо Жаню было не пять лет, чтобы без умысла задавать такие вопросы. Чу Ваньнин не собирался реагировать на провокацию. Он равнодушно взглянул на Мо и промолчал.

При помощи заклинания ветра Чу Ваньнин отправил на поиски еще несколько цветов яблони, которые довольно быстро обследовали всю территорию Персикового Источника. Не прошло и пары минут, как сияющий золотом сгусток духовной энергии опустился в руку Чу Ваньнина.

— Бездна Предка?

Именно Бездна Предка была тем местом, где гнездились нусяо. Сюда все люди, проходившие обучение в Персиковом Источнике, приходили за золотыми перьями. Юйминь утверждали, что на дне пропасти бушевал первородный неугасимый огонь. Лишь нусяо могли жить в Бездне, и любой, кто падал вниз, был обречен сгинуть непогребенным.

Прежде чем они отправились в путь, Чу Ваньнин накрыл их магическим барьером, который надежно скрыл их от магии юйминь и глаз людей.

Быстро достигнув Бездны Предка, они заглянули в нее и убедились, что внизу лишь подсвеченная алым сиянием пустота. На каждом уступе, засунув свои головы под крыло, спали нусяо. Все стены Бездны, насколько хватало взгляда, были заняты этими птицами, на расстоянии казавшимися бесчисленными мелкими точками.

Если гипотеза Чу Ваньнина верна, и Персиковый Источник находится под контролем техники Вэйци Чжэньлун, управлять ею могли только со дна Бездны Предка. А это значит, что все россказни юйминь про первородное неугасимое пламя, уничтожающее все живое — это просто выдумка.

— Но как нам убедиться, что, спустившись, не сгорим заживо? — Мо Жань подошел к краю, улегся ничком на землю и уставился вниз. Алый свет внизу отбрасывал блики на его лицо. — Выглядит этот «первородный огонь» очень правдоподобно.

— Сначала бросим что-нибудь вниз.

— Я поймаю зайца.

— Не нужно, — Чу Ваньнин прошел мимо него, белые одежды развевались на ветру, когда его учитель направился к ближайшей роще персиковых деревьев. Через считанные минуты он вернулся, сжимая в руках цветущую персиковую ветвь.

Мо Жань быстро сообразил, что лепестки цветов персика куда нежнее зайца. Если они долетят до дна Бездны и не сгорят в «истинном пламени», можно будет спокойно туда спуститься.

Чу Ваньнин кончиком пальца погладил цветущую ветку персика и произнес заклинание, от которого каждый цветок засиял мягким голубым светом.

— Лети, — он бросил ветвь в Бездну.

Цветущий персик медленно спланировал вниз. Метр, пять метров, тридцать…

Ветка давно уже скрылась из вида, однако благодаря наложенному заклинанию Чу Ваньнин чувствовал, что происходит с цветами. Около минуты он стоял, закрыв глаза, затем широко открыл их и сказал:

— Персиковые цветы в порядке, можно спускаться.

Раз уж Чу Ваньнин был так уверен, Мо Жань молча последовал за ним в Бездну Предка. У них обоих были хорошие навыки цингуна, поэтому спуск прошел гладко, и они одновременно достигли дна бездны. Хотя Мо Жань примерно представлял, что может ожидать их на дне, все же от открывшейся картины его бросило в холодный пот.

Теперь стало ясно, что за красное свечение они видели сверху.

Куда ни кинь взгляд, на деревянных крестах и цепях были подвешены обнаженные и окровавленные юйминь. В рот каждого мертвеца был вложен горящий алым огнем фрукт линчи. Собранные в одном месте тысячи сияющих линчи сверху выглядели как бушующее истинное пламя, пылающее на дне Бездны.

Лицо Чу Ваньнина посерело. Конечно, он знал об этом запретном плоде, о котором в мире совершенствующихся ходили легенды. Было известно, что если вложить в рот умирающего плод линчи, то можно продлить его последний вздох на триста шестьдесят пять дней.

Тогда боль от последнего шага за грань жизни и смерти вместо одного мгновения будет длиться год. Остановка сердца станет бесконечной пыткой, агонией, по сравнению с которой казнь линчи[1] покажется актом милосердия.

[1] Линчи́ 凌遲 «затяжная экзекуция» 杀千刀«смерть от тысячи порезов» — особо мучительный способ смертной казни через отрезание от тела жертвы небольших фрагментов в течение длительного периода времени.

Мо Жань не мог отвести взгляда от этого леса из живых мертвецов юйминь.

— …Техника запечатывания души, — пробормотал он.

Привязав затаившие обиду души к их мертвым телам, кукловод смог обмануть его. Тысячи черных камней на доске Вэйци Чжэньлун все же не были мертвы до конца, поэтому так долго он не мог понять, что происходит.

Мо Жань внутренне содрогнулся. Неужели человек, сотворивший такое с юйминь в Персиковом Источнике, — это тот же негодяй, который под маской Гоучэня Шангуна манипулировал всеми погибшими существами в озере Цзиньчэн?

В озере фальшивый Гоучэнь использовал самый простой способ управления камнями Чжэньлун, когда мертвецы лишь притворялись живыми, следуя заложенной в них программе. Но в Персиковом Источнике, если отбросить некоторые не поддающиеся логике поступки, эти марионетки ничем не отличались от настоящих юйминь. Они мыслили, чувствовали, принимали решения и даже могли использовать присущую их племени магию. А это значит, уровень мастерства этого закулисного злодея был уже значительно выше среднего. Как возможно, что этот фальшивый Гоучэнь достиг таких впечатляющих успехов за такой короткий промежуток времени?

Чу Ваньнин прошел мимо бесконечного строя подвешенных на крестах мертвецов к центру, где возвышалась каменная колонна.

К вершине колонны была привязана юйминь, которая, судя по всему, была уже давно мертва. Плод линчи у нее во рту засох, а тело уже начало разлагаться. Однако ее статус можно было определить по вышитому золотом фениксу на одеждах и знаку в виде звезды между бровями.

— Это и есть…

Изумленный Мо Жань перебил его:

— Это же настоящая Святая Правительница юйминь!

— Верно.

Чу Ваньнин посмотрел на колонну, затем, чуть поджав тонкие губы, обвел взглядом бесконечные ряды живых мертвецов:

— Похоже, здесь больше тысячи пленников. Если бы хоть кто-то из юйминь остался жив, он бы не смирился с убийством своей Правительницы и, проникнувшись лютой ненавистью, попытался отомстить. Кроме того, когда я сражался с Повелительницей, то чувствовал, что ее магия даже слабее, чем у Призрачной госпожи в Цайде. Так что вряд ли я ошибусь, если скажу, что все племя юйминь истреблено. В Персиковом Источнике остались только живые мертвецы под контролем Вэйци Чжэньлун.

-...! — Мо Жань был поражен, насколько похоже они с Чу Ваньнином видели ситуацию. Он хотел как можно скорее вернуться наверх, но Чу Ваньнин вытянул перед ним руку, своим длинным рукавом преграждая путь.

— Куда ты собрался?

— Я хочу рассказать об этом дяде и всем остальным. Если все, как вы думаете, все люди в Персиковом Источнике в большой опасности.

— Не время действовать необдуманно, — Чу Ваньнин покачал головой. — Сейчас наш враг прячется в темноте, а мы на свету. В Персиковом Источнике огромное количество людей, и мы понятия не имеем, кто стоит за всем этим. Опрометчивые поступки могут только усложнить ситуацию.

— Хи-хи, давно не виделись. Образцовый наставник Чу Ваньнин как всегда так осторожен, — в тонком детском голосе звучала нескрываемая насмешка. В мертвой тишине Бездны он прозвучал как удар молнии. Двое людей вместе повернули головы в направлении звука и увидели истерзанное окровавленное тело юйминь, которой на вид было не больше шести лет. Она сидела на ветке выросшего из каменной стены дерева и беспечно болтала ногами. Убедившись, что они смотрят в ее сторону, мертвая девчушка склонила голову набок, ее глаза закатились, и из них покатились кровавые слезы. Уголки рта марионетки дернулись в намеке на игривую улыбку.

— Она под контролем Вэйци Чжэньлун! — отшатнувшись, предупредил Мо Жань.

— Еще один Белый Камень, — мрачно произнес Чу Ваньнин.

— Хи-хи-хи. Совершенно верно. Это мой Белый Камень, — маленькая юйминь захлопала в ладоши. — А вы думали, что я буду рисковать своим истинным телом ради этого маленького дельца? Я не дурак!

— Ты же тот самый фальшивый Гоучэнь из озера Цзиньчэн! Безумец, чего ты добиваешься? — крикнул Мо Жань.

— Хи-хи-хи, ты — ничтожество на нижней ступени духовного развития, неужели думаешь, что имеешь право задавать мне вопросы? Попроси своего Учителя поговорить со мной.

— Ты!...

Чу Ваньнин вновь взмахнул рукавом и прижал тонкие пальцы к макушке Мо Жаня, блокируя его агрессивную попытку ринуться в бой. Подняв глаза, он холодно спросил:

— Так какие же у вас планы? Чего вы хотите достичь?

Юйминь беззаботно болтала ногами в воздухе. Девочка определенно была давно мертва, но пока она была под контролем запретной техники, ее тело свободно двигалось, как марионетка, управляемая ниточками невидимого кукловода.

— Я строю планы, да! Но к вам они не имеют никакого отношения.

— Тогда почему вы несколько раз пытались забрать жизнь моего ученика? — холодно спросил Чу Ваньнин.

— Ничего личного, просто духовное ядро вашего маленького ученика очень подходит мне, — с усмешкой произнес ребенок. — Как это ни странно, но у него прекрасное духовное ядро, даже лучше чем у вас, образцовый наставник. Еще в озере Цзиньчэн я понял, что он обладает превосходной сущностью древесного духа. Если бы не это, я, конечно, предпочел бы вас.

Все эти двусмысленные слова с пошлым подтекстом были произнесены нежным детским голоском. Однако стоило Мо подумать, как они бы звучали из уст взрослого, ему стало тошно от омерзения и злости:

— Я поймаю тебя и подвешу вверх ногами, чтобы избавить тебя от твоей вонючей гнилой крови. Блядь, я раздавлю твое духовное ядро, если ты попробуешь дотронуться до меня!

— Да не хочу я тебя трогать, — сказал ребенок все тем же медовым голоском, который доводил Мо до белого каления. — Только из-за твоего прекрасного ядра мне приходится бегать за тобой. В этом мире все ценят красоту, а твой наставник куда красивее, чем ты. Конечно, я лучше бы пощупал его.

— Ты!... — шерсть Мо Жаня от злости встала дыбом. — Боишься показать свое истинное лицо, и прячешься за ребенком, которого превратил в свою марионетку. Подлая тварь, думаешь, ты достоин прикоснуться к моему Учителю?

Мертвый ребенок взглянул на него как на пустое место и опять уставился на Чу Ваньнина.

— Образцовый наставник Чу, когда мы впервые встретились на озере Цзиньчэн, я же просил вас не вставать на моем пути. Однако образцовый наставник не слушает добрых советов, чем разбивает мне сердце.

— Вы уже втянули нас в ваши игры, поэтому даже если вы оставите в покое Мо Жаня, я все равно не отступлюсь и буду расследовать это дело до конца.

— Пфф! Так и знал, что вы так скажете! — ребенок немного помолчал, а потом, усмехнувшись, продолжил. — Почему все образцовые наставники вечно такие упертые? Ладно, раз уж образцовый наставник Чу не желает слушать моих советов, время рассудит нас. Мне даже интересно, что победит: твой талант или моя запретная техника?

Прямые брови Чу Ваньнина сошлись в гневе:

— Вы в самом деле хотите убить всех невинных людей, собравшихся здесь?

— Люди под небом, как сорняки на берегу реки[2].

[2] Использовано выражение 淮南之枳 «как апельсин в Хуайнане».

Смысл идиомы: апельсиновое дерево растет на юге реки Хуай, на севере этой реки его называют баньяновым деревом. Название и место может измениться, суть нет. В каком бы месте не жил человек, лучше и хуже он от этого не станет. Что-то вроде нашего «не место красит человека...».

— Что вы имеете в виду?

— Убогие, — девочка хихикнула и поднялась на ноги. — Эти убогие, ушлые ублюдки, они мне отвратительны. Хотел бы я заставить всех их страдать и мучиться, хотел бы раздавить всю эту гниль одним ударом.

— … — Мо Жань.

Голосом полным убийственной духовной энергии Чу Ваньнин сказал:

— Вы и в самом деле неизлечимы.

— Образцовый наставник думает, что я неизлечим, но я считаю, что это вы не тот, кто может исцелить меня. Наша мораль слишком сильно различается, так зачем вы лезете в то, что вас не касается? — ребенок самодовольно покачал головой. — Наставник сыграл со мной уже две партии. Вы обыграли меня в озере Цзиньчэн, похоже, партия в Персиковом Источнике тоже остается за вами. Теперь, когда вы обнаружили Бездну Предка и нашли мой Белый Камень, я несколько выдохся, и, похоже, придется смириться с тем, что не выходит заполучить вашего ученика. В этом раунде я признаю поражение.

Глаза ребенка сузились, взгляд стал острым и злым. Марионетка вскочила на ноги и улыбнулась. Сплюнув сгусток крови, Белый Камень продолжил:

— Однако сможете ли защищать его и дальше? Не забывайте, может, вы и спасли его на этот раз, но посмотрим, сможете ли защищать его всю жизнь.

— …

— Что касается тайны Бездны Предка, то для вас же лучше сохранить ее, — ребенок щелкнул пальцами, и в руке у него появилось сияющее золотом перо нусяо.

Мо Жань изумленно уставился на перо:

— Это же золотое перо — деньги Персикового Источника?

— Правильно, — на детском личике появилась самодовольная улыбка. — Такие золотые перья разбросаны по всему Персиковому Источнику. Если вы сохраните тайну и просто уйдете, больше никто не пострадает. Но если разболтаете мой секрет, все эти перья духовно соединятся со своими юйминь и получат всю накопившуюся в них ненависть, боль и обиду. Может, этого и недостаточно, чтобы отнять жизни людей, культивирующих бессмертие, но хватит, чтобы нанести значительный урон их духовным силам.

— Ты с самого начала это задумал?! — вознегодовал Мо Жань.

— А почему бы и нет? — Белый Камень притворился удивленным. — Думаешь, все такие же грубые и невежественные, как ты?

— …

Это по-настоящему бесило! Мо и без этого напоминания знал, что не умеет ходить окольными путями, вечно прет напролом, многого не знает и плохо умеет просчитывать ситуацию наперед. Однако сейчас, когда эта тварь так изящно унизила его перед Учителем, рука сама тянулась за Цзяньгуем, чтобы делом доказать, каким он может быть безрассудным и грубым.

— Образцовый наставник Чу, вы-то просто обязаны мыслить здраво. Согласитесь, даже если бы люди, находящиеся здесь, узнали правду, они не были бы благодарны вам, если бы это было сопряжено с нанесением ущерба их духовному развитию.

— Вы просто подслушали наш разговор. Я в самом деле не хочу сеять панику сейчас, — холодно ответил Чу Ваньнин.

— Сейчас? Ха-ха! Похоже, Учитель рассчитывает рассказать об этом позже. Но скоро любые ваши слова станут бесполезным мусором, — сказал улыбающийся ребенок, — Как только последний человек покинет это райское место, я уничтожу Персиковый Источник так же, как когда-то озеро Цзиньчэн. Мертвые не смогут говорить, а без доказательств вам никто не поверит.

— Выбрав подобный путь в жизни, вам хватает наглости называть Мо Жаня грубым и невежественным?

Но Белый Камень уже не обращал внимания на сарказм Чу Ваньнина. Под ногами маленькой юйминь родилось пламя, которое быстро разгоралось, медленно сжигая ее плоть и кости.

— Жду, когда вы снова поймаете меня, Образцовый наставник Чу, и мы сможем еще поболтать. Я уважаю вас, как благородного человека, но сегодня это мое последнее предупреждение для вас. Не нужно вмешиваться в это дело, иначе мы... в любом случае, мы еще увидимся…

Бах! Пламя с грохотом взметнулось вверх.

Когда маленькая марионетка-юйминь сгорела дотла, на каменный пол упал блестящий белый камень для игры в вэйци.

В пещере воцарилась мертвая тишина.

Мо Жань понимал, что вряд ли слова кукловода были пустой угрозой, однако не мог не спросить:

— Учитель, и мы вот так просто уйдем? Неужели нет другого решения?

— Осторожность прежде всего! Для начала нам нужно покинуть Персиковый Источник. — Лицо Чу Ваньнина также отражало его душевное смятение. — Этот загадочный кукловод не пожалел сил на технику запечатывания души, лишь бы никто не узнал, что это именно он стоит за всем этим. Это значит, что пока он не желает, чтобы кто-то узнал о его делах и истинных целях. Я пошлю Главе хайтан с докладом. Лучше, чтобы он, не привлекая лишнего внимания, как можно быстрее забрал отсюда Сюэ Мэна и Ши Мэя. Не стоит тревожить ядовитую змею. Что же касается тебя…

Чу Ваньнин сделал паузу, успокаиваясь, а затем продолжил:

— В озере Цзиньчэн и Персиковом Источнике он преследовал именно тебя. На этот раз кукловод пытался достать тебя руками других людей. Настроив всех против тебя, он хотел, чтобы ты остался один, и после этого нанести решающий удар. Однако тебе не стоит сейчас беспокоиться об урегулировании этой сложной ситуации. Я попрошу Главу быть посредником. Уверен, он справится с этим наилучшим образом.

— Тогда мне что делать? — спросил Мо Жань. — Не могу же я постоянно перекладывать свои проблемы на других людей.

— А что ты можешь сделать сейчас? Цель этого таинственного кукловода совершенно ясна. После уничтожения Духа Ивы в озере он еще более настойчиво ищет человека с сильной древесной сущностью. Ты для него лучший из вариантов, но раз уж его планы опять провалились, думаю, он может начать искать альтернативы. — Чу Ваньнин сделал паузу, а затем закончил: — Если он найдет подходящее духовное ядро в другом месте, боюсь, опять прольется кровавый дождь. Мы должны остановить его.

— Конечно, Учитель, ваши слова имеют смысл, но найти человека с сильной древесной сущностью не так легко. Даже если он и хочет найти замену, ему придется…

Говоря об этом, Мо Жань вдруг запнулся. Вскинувшись, он в упор посмотрел на Чу Ваньнина своими бархатно-черными глазами и продолжил:

— Если этот негодяй действительно будет искать похожую духовную сущность, то ему придется обойти все школы и проверить множество совершенствующихся. Но ни один мастер не будет без причины демонстрировать свою духовную сущность перед посторонним. Лишь при выборе оружия или прикасаясь к очищающему камню, они покажут свою духовную суть, и можно будет определить их духовный корень. Самый простой способ найти нужного человека — отправиться туда, где продают оружие и духовные таблетки. Проще всего это можно сделать на аукционе в Линши. Если пробраться на гору Тайшань, заняв позицию у ворот, мы сможем увидеть каждого вошедшего, и тогда, возможно, сможем выйти на след этой твари.

Только закончив свою речь, Мо Жань заметил, как внимательно смотрит на него Чу Ваньнин. Под этим оценивающим взглядом он смутился и стал робко переминаться с ноги на ногу:

— Эм… ну это только предположение…

— Это очень хорошее предположение, — медленно сказал Чу Ваньнин. Только сейчас он внезапно понял, что его ученик слишком много знает. Прищурившись, он спросил:

— Мо Жань, ты что-то скрываешь от меня?

— Я? Что я могу скрывать от вас, Учитель? — под проницательным взглядом Чу Ваньнина волоски на теле Мо встали дыбом. Он чувствовал, что эти ясные глаза видят его насквозь и вот-вот обнаружат его настоящую душу, после перерождения свернувшуюся внутри этого юного тела.

К счастью, Чу Ваньнин не стал развивать эту тему.

Он опустил взгляд и спокойно сказал:

— Еще не время возвращаться на Пик Сышэн. Сегодня мы с тобой отправимся в путь, чтобы проверить все крупнейшие духовные школы Верхнего и Нижнего Царств.

Автору есть что сказать:

Босс[3] Персикового Источника:

[3] Boss (от англ. boss monster) — персонаж-противник в компьютерных играх, которого намного сложнее победить, чем обычных врагов. В большинстве случаев боссом является главный антагонист игры.

— Этот достопочтенный любит красивую внешность. Твой учитель выглядит лучше тебя, поэтому мне он нравится больше.

МоЖань:

— MMP[4], разве автор не написала, что я выгляжу лучше всех?

[4] ММR (MatchMaking Rating) — является критерием для подбора игроков в рейтинговом матче. Система игры постарается выбрать для вас соперников и союзников с таким же уровнем ММР.

Мясной Пирожок:

— Да, но ты все еще очень молод, и не все возможности твоего тела открыты. Кроме того, если наш босс — гей, его предпочтения будут сходны с твоими. Как думаешь, на кого ему будет приятнее смотреть: на тебя или твоего Учителя?

Мо Жань:

— Э, а разве мы не можем найти босса-натурала?

Мясной Пирожок:

— Конечно, — оборачиваясь. — Сюэ Мэнмэн, твой кузен приглашает тебя стать боссом!

Начинается главная собачья арка.

Вам стоит быть осторожными, когда вы увидите, что воспоминания о прошлой жизни вырвались на свободу. В общем, есть только два способа справиться с этим:

первый — броситься на нож, второй — вдавить педаль газа и пролететь мимо.

Не ждите от меня других предупреждений. Надеюсь, вы психологически готовы увидеть прошлое этих двоих.

Глава 77 - Этот достопочтенный очень смущен

После того как Чу Ваньнин и Мо Жань покинули Персиковый Источник, они расспрашивали всех встречных, когда и где в ближайшее время планируется проведение ярмарки для больших и малых орденов. Через несколько дней пути они остановились на постоялом дворе небольшого городка.

Наконец-то, впервые после того как они покинули Персиковый Источник, Чу Ваньнин мог позволить себе расслабиться. Когда Мо Жань уже ушел в свою комнату, Чу Ваньнин сел за стол, зажег свечу и в ее теплом желтом свете внимательно изучил фарфоровую бутылочку цвета белого нефрита, внутри которой было больше трех десятков сверкающих золотистых таблеток.

К счастью, старейшина Сюаньцзи успел передать ему это лекарство. Иначе он на самом деле не знал, как дальше вести себя с Мо Жанем.

— Старейшина Таньлан смог усовершенствовать лекарство. Тут около тридцати таблеток, — сказал ему Сюаньцзи в тюремной пещере Персикового Источника. — Он сверился с несколькими древними книгами и изменил некоторые ингредиенты в составе лекарства. Одна таблетка вернет вам нормальный облик на семь дней. Этой бутылочки хватит надолго.

— Поблагодарите Таньлана за меня.

— Не нужно благодарности, — Сюаньцзи махнул рукой и улыбнулся. — Я видел, что Таньлан очень серьезно относится к делу, хотя, похоже, ваша болезнь возбудила его любопытство. Ах, да, он просил меня напомнить, что эффект этих таблеток все еще неустойчив. Вам нельзя гневаться или слишком радоваться. Сильные эмоции могут нейтрализовать эффект таблетки. Не забывайте.

Чу Ваньнин погрузился в свои мысли, когда вдруг услышал стук в дверь. Он тут же убрал фарфоровую бутылочку, погасил жаровню с благовонием и спокойно произнес:

— Войдите.

Мо Жань только что помылся. Одетый в тонкий халат, он вошел в комнату, вытирая свои влажные блестящие, как черный нефрит, волосы.

Чу Ваньнин кашлянул, но ему удалось сохранить невозмутимое выражение на лице.

— Что случилось?

— Мне не нравится моя комната. Учитель, можно сегодня я переночую у тебя на полу?

Неловкость Мо Жаня сразу бросилась в глаза, и Чу Ваньнин понял, что что-то не так:

— Что тебе не нравится? – спросил он.

— Не важно... просто не нравится, — он украдкой взглянул на Чу Ваньнина и пробормотал: — Слишком хорошая слышимость...

Чу Ваньнин нахмурился. Он был слишком чистым и непорочным человеком, чтобы понять, что имеет в виду Мо Жань. В своем нижнем одеянии и босиком, он направился в комнату Мо Жаня, которому в этой ситуации только оставалось послушно следовать за ним.

— Конечно, здесь скромно, но это не должно мешать тебе выспаться, — Чу Ваньнин обвел взглядом комнату и с упреком спросил: — Почему ты такой избалованный?

Прежде чем он договорил, из-за стены послышался яростный звук удара, будто на пол упало что-то тяжелое. Мо Жань был слишком смущен, чтобы слушать дальше и, пока не стало еще хуже, подошел и схватил Чу Ваньнина за рукав:

— Учитель, давай скорее уйдем.

Чу Ваньнин недоуменно нахмурился:

— Что с тобой? Что не так?

Мо Жань открыл рот, но раньше, чем он успел что-то сказать, из соседней комнаты раздался кокетливый смех, и жеманный женский голосок произнес:

— Юный господин Чан такой плохой мальчик. Он знает как меня раздразнить, ох... нет, не надо так... Ааах!

— Хе-хе, милашка, твои соски как прекрасные пионы. Позволь мне насладиться их ароматом?

Стены и впрямь были такими тонкими, что был отчетливо слышен даже шорох одежды. Прерывистое дыхание мужчины и сладкие стоны женщины теперь буквально резали слух.

В начале Чу Ваньнин ничего не понял, но потом его красивые глаза распахнулись, лицо вспыхнуло стыдливым румянцем, а потом побледнело до оттенка нежной зелени.

— Ни стыда, ни совести! — прошипел он и, сердито взмахнув рукавами, вышел.

— Пфф!

Мо Жань не удержался и расхохотался у него за спиной. К счастью, Чу Ваньнин был очень смущен и убежал слишком быстро, чтобы услышать смех Мо Жаня.

Вернувшись в свою комнату, он залпом выпил чашку чая и только тогда сумел вернуть внешнюю невозмутимость. Чу Ваньнин кивнул Мо Жаню:

— Слушать такие отвратительные вещи действительно вредно для духовного развития. Сегодня ты можешь остаться здесь.

— О, да!

На самом деле, Мо Жань был приятно удивлен, когда Чу Ваньнин появился в Персиковом Источнике. Как и раньше, Учитель пришел вовремя, чтобы защитить его всеми доступными ему способами. Мо был удивлен, а теперь, когда он успокоился и все обдумал, то пришел в отличное расположение духа. И даже холодное лицо Учителя, выхваченное из тьмы светом свечи, казалось прекрасным, как никогда.

Мо Жань прищурился и сел на пол, скрестив ноги. Он положил подбородок на руки и уставился на Чу Ваньнина.

— На что ты смотришь?

— Я давно не видел Учителя. Хочу насмотреться, — веселый голос юноши был полон тепла, глаза ярко блестели.

А ведь, если присмотреться, Чу Ваньнин действительно... похож на младшего брата Ся.

— Если у тебя есть время пялиться на меня, почему бы тебе для начала не высушить волосы. Ты же не собираешься спать мокрым?

— Мое полотенце осталось в соседней комнате, — рассмеялся Мо Жань. — Учитель, не могли бы вы помочь мне?

— ...

В прошлом Сюэ Мэн как-то сломал руку и довольно долго не мог ею пользоваться. Тогда учитель помогал ему мыть и сушить голову и делал это очень качественно и быстро. Он так хорошо контролировал свою духовную силу, что влага мгновенно испарялась из полотенца в его руках.

Чу Ваньнин опустил взгляд на руки и ноги Мо Жаня и фыркнул.

— Ты не болен и не ранен, почему я должен тебе помогать?

Но в итоге все равно поманил его к себе.

Пламя свечи выхватило из ночной тьмы юное лицо, уже сейчас поражающее своей несравненной красотой.

Прошел почти год с тех пор, как Мо Жань переродился. Тогда его тело еще было на полпути от ребенка к юноше, но за последние несколько месяцев он сильно вырос, и теперь был почти одного роста с Чу Ваньнином.

Хотя юноша сидел на кровати, Чу Ваньнину было неудобно вытирать его волосы. Чтобы облегчить его задачу, Мо убрал руки за спину и низко опустил голову. Чу Ваньнин стоял рядом с кроватью и проворно перебирал его длинные волосы.

Мо Жань довольно зевнул и прищурился, наслаждаясь редким чувством внутреннего умиротворения

За окном квакали лягушки.

— Учитель.

— Да?

— В иллюзорном мире народа юйминь я видел события, которые произошли двести лет назад в Линьане. Знаете, там я встретил человека по имени Чу Сюнь?

— Откуда я могу это знать? — Чу Ваньнин как ни в чем не бывало продолжал вытирать его волосы.

Мо Жань потер переносицу и улыбнулся:

— Он похож на вас.

— В мире много похожих людей. Чему же тут удивляться?

— Нет. Он выглядит точь-в-точь как вы. Учитель, как вы думаете, он может быть вашим предком?

— Это тоже возможно, — скучным голосом ответил Чу Ваньнин. — Впрочем, если все это случилось более двухсот лет назад, кто может сказать наверняка?

— У него есть сын. Он очень похож на маленького Ся. Я не думаю, что это просто совпадение. Учитель, как вы думаете, малыш Ся может быть вашим родственником?

— У меня нет семьи.

— Теперь уже некому рассказать, все потеряно... — невнятно пробормотал Мо Жань. Он сидел так близко к Чу Ваньнину, что чувствовал знакомый аромат цветов яблони.

Он любил этот запах. Не важно, в прошлой жизни или в этой, но дыхание Чу Ваньнина и запах его тела, кажется, все так же оказывают на него успокаивающее воздействие. В прошлой жизни, возвращаясь с полей кровавых сражений, только уткнувшись лицом в шею учителя, он мог получить передышку и почувствовать себя умиротворенным.

Не важно, хочет ли он признавать это или нет, Мо Жань был слишком зависим от запаха Чу Ваньнина и так и не смог отказаться от этой вредной привычки.

Он закрыл глаза и, погрузившись в знакомую атмосферу спокойствия, постепенно наполнял ею свою опустошенную душу.

В прошлой жизни мокрый от дождя и крови убитых им людей Мо Жань однажды вернулся в безлюдный Дворец Ушань. Он ощущал себя богомерзкой, грязной и мокрой собакой, которая в этом мире никому не нужна.

В тот день он сел на кровать, обнял Чу Ваньнина за талию и, уткнувшись лицом в его живот, снова и снова просил Учителя о ласке. Только чувствуя нежные прикосновения к волосам, он с трудом смог сдержать свое безумное сердце.

Он думал, что эти старые воспоминания давно уже погребены в бурном океане прошлого.

Но стоило Мо Жаню закрыть глаза, казалось, что все это было только вчера.

Чу Ваньнин заметил, что его ученик не отвечает. Он опустил взгляд и увидел спокойное лицо в тусклом теплом свете свечи.

Хотя брови Мо Жаня все еще оставались по-детски нежными, остальные черты уже давно не скрывали точеной мужской красоты. Он был похож на прекрасный цветок, едва различимый в утреннем тумане, но полный свежести и жизненной силы.

Рука Чу Ваньнина слегка дрогнула, его сердце, казалось, забилось быстрее.

Он тихо позвал:

— Мо Жань?

— Хм...

Мо Жань выглядел странно потерянным и уставшим. Он тихо вздохнул и неосознанно уткнулся лицом в пояс Чу Ваньнину, как не раз делал это в прошлой жизни.

Чу Ваньнин молчал.

Бум. Бум. Бум.

Его сердце билось, как барабаны перед битвой, и от этого звука кружилась голова.

Чу Ваньнин поджал губы, не зная, что делать. Поэтому он продолжил гладить мокрые волосы, испаряя с них последние капли влаги.

Прошло довольно много времени, прежде чем он отбросил полотенце, небрежно смахнул несколько прядей со лба Мо Жаня и тихо попросил:

— Хватит. Иди спать.

Юноша открыл глаза. Они были такими темными, что казались фиолетовыми. Однако довольно быстро взгляд Мо Жаня вновь прояснился.

Когда он наконец пришел в себя, то вспомнил, что прижался к талии Чу Ваньнина, и, что совершенно невероятно, Учитель не оттолкнул его. Он опешил и захлопал глазами, как глупая бездомная собака, неожиданно получившая кусок мяса.

Чу Ваньнин поначалу чувствовал себя немного неловко, но, увидев реакцию Мо Жаня, не смог удержаться от смеха.

Учитель улыбался, пусть чуть-чуть, уголками губ, но от этого зрелища глаза Мо Жаня распахнулись еще шире. Он сел ровнее, чуть пригладил свои слегка растрепанные волосы, и вдруг серьезно сказал:

— Учитель, у вашего тела очень приятный запах.

Он нахмурился и, казалось, попытался что-то вспомнить. А потом задумчиво спросил:

— Странно, почему младший брат Ся пахнет так же?

Чу Ваньнин сразу же изменился в лице.

Прежде чем Мо Жань успел еще что-то сказать или сделать, он набросил полотенце ему на голову и, спихнув с кровати, холодно приказал:

— Проваливай! Я устал. Ложись спать.

Мо Жань почувствовал себя странно потерянным. Он какое-то время просто лежал там, где упал. Наконец, решив не злиться, Мо потер нос и послушно пошел устраивать себе лежбище на полу.

Автору есть что сказать:

Маленький театр:

Тяньвэнь: – Что будет, если Сюэ Мэн будет спать в одной комнате с Учителем?

Мясной пирожок: – Сюэ Мэн не сможет уснуть. Всю ночь он будет переживать и ждать утра, чтобы приветствовать своего Учителя как полагается! 2333[1]

[1] 2333: на китайском цифровом слэнге обозначает смех – 哈哈哈 (ха ха ха).

Тяньвэнь: – Что будет, если Ши Мэй будет спать в одной комнате с Учителем?

Мясной пирожок: – Мо Жань разгромит гостиницу.

Тяньвэнь: – Что будет, если Мо Жань 1.0 будет спать в одной комнате с Учителем?

Мясной пирожок: – Это уже есть в тексте.

Тяньвэнь: – Что будет, если Мо Жань 0.5 будет спать в одной комнате с Учителем?

Мясной пирожок: – Ты правда об этом спрашиваешь? Твой хозяин, конечно, будет спать на кровати, а Мо Жань будет спать на своем Учителе.

Тяньвэнь: – Что будет, если Мо Жань 2.0 будет спать в одной комнате с Учителем?

Мясной пирожок: – Эй, я не собираюсь спойлерить.

Тяньвэнь: – Э??? Разве в этом мире есть хоть кто-то, кто способен молчать, когда я спрашиваю???

Глава 78 - Учителю этого достопочтенного приснился кошмар

В ту ночь Чу Ваньнин и Мо Жань делили одну комнату на двоих. Отбросив все мысли, Мо Жань заснул на полу, но Чу Ваньнин никак не мог успокоиться и долго ворочался, прежде чем наконец-то с трудом смог уснуть.

Стоило ему закрыть глаза, как на него обрушились свист ветра и завывание метели.

Чу Ваньнин открыл глаза и обнаружил, что стоит на коленях в снегу.

Это... сон?

Но почему он так реален? Как будто когда-то с ним уже случалось что-то подобное.

Была середина зимы, и небо было серым, как свинец. Плотные тяжелые тучи как будто стекали на землю с дальних гор. Снега было так много, что в нем утонули лодыжки, и даже теплая одежда не спасала от пробирающего до костей холода.

Чу Ваньнин опустил взгляд на свою лазурно-голубую одежду, отороченную мехом и украшенную вышитыми серебряными нитями изящными узорами в виде переплетенных трав. На мгновение это одеяние показалось знакомым, но он не смог вспомнить откуда.

Не понимая, почему ему снятся такие тяжелые сны, Чу Ваньнин попытался встать, но тело не слушалось. Он по-прежнему неподвижно стоял на коленях. Тело сковал холод, снег все падал и падал ему на плечи, а на ресницах застыли бусинки льда.

— Образцовый наставник[1] Чу, солнце уже село. Его величество не увидится с вами сегодня. Давайте вернемся, — задребезжал за спиной старческий голос.

[1] 宗师 zōngshī цзунши – великий/образцовый/уважаемый наставник, гуру, заведующий обучением императорской родни.

Во сне он не обернулся на звук шагов. Снег скрипел под чьими-то ногами, и над ним с глухим щелчком открылся зонт.

Чу Ваньнин услышал, как его собственный голос произнес:

— Спасибо, господин Лю. Вы уже не молоды. Вернитесь в Павильон и отдыхайте. Я смогу это выдержать.

— Образцовый наставник...

Старик собирался сказать что-то еще, но Чу Ваньнин повторил:

— Возвращайтесь.

Неизвестный тихонько вздохнул, его шаги зазвучали так, будто он едва волочил ноги. Старик вернулся назад и вновь поднял зонтик над головой Чу Ваньнина.

— Этот старый слуга останется с образцовым наставником.

Во сне Чу Ваньнин прикрыл глаза и ничего больше не сказал.

Он не мог не удивляться нелепости этого сна. Разговор со стариком казался абсурдным. Что за «его величество» и что за «господин Лю»? Это похоже не на знакомый ему мир совершенствующихся, а на Внутренний дворец императора.

Он попытался рассмотреть хоть что-нибудь сквозь прикрытые веки. Это место было похоже на Сышэн, но в то же время и отличалось.

Большинство домов остались прежними, однако добавилось много экстравагантных мелочей. Галерея была задрапирована пурпурными занавесками, украшенными вышивкой в виде звезд. К ним на жемчужных нитях были подвешены маленькие восьмиконечные колокольчики, которые издавали мелодичный звон, разносящийся далеко по округе при каждом порыве ветра.

Он стоял на коленях у главного входа, который охраняли выстроившиеся в ряд охранники, одетые в одежды незнакомого ему ордена.

Когда сумерки опустились на двор, из боковой двери вышла вереница прислужниц. Во дворе стояли светильники высотой в человеческий рост, состоящие из девяти уровней, каждый из которых был разделен на семь частей с сорока девятью бронзовыми цветами яблони. Свет лился из их центра, подобно звездам Млечного Пути освещая великолепное убранство двора перед входом в Зал.

Женщина, возглавляющая дворцовых слуг, зажгла последнюю лампу и с усмешкой посмотрела на Чу Ваньнина.

— Этой ночью будет холодно. Для кого эти выставленные напоказ страдания? Его императорское величество и императрица сейчас наслаждаются друг другом. Даже если простоите на коленях целую вечность, никто не посочувствует вам.

Как дерзко!

До сих пор никто не посмел бы так говорить с Чу Ваньнином. Он хотел огрызнуться, но когда открыл рот, из горла вырвались совершенно другие слова:

— Я здесь не для того, чтобы помешать его развлечениям. Мне действительно нужно обсудить с ним кое-что очень важное. Пожалуйста, доложите ему обо мне.

— Кем вы себя возомнили? С чего я должна докладывать о вас? – дворцовая служанка пренебрежительно фыркнула. – Его величество и императрица так близки, кто бы осмелился их потревожить? Если желаете встретиться с его величеством, продолжайте стоять на коленях. Может быть, завтра, когда его величество встанет, возможно, он соизволит взглянуть на вас.

Старый слуга позади Чу Ваньнина не мог больше терпеть, и дребезжащим старческим голосом спросил:

— Я знаю, что твоя госпожа пользуется благосклонностью, но разве ты не видишь, с кем говоришь? Неужели у тебя во рту не осталось приличных слов?

— А с кем я говорю? На Пике Сышэн всем известно, как сильно его величество презирает этого человека. Так с чего бы мне с ним любезничать? У тебя, старик, еще хватает наглости поучать меня? — глаза служанки распахнулись, когда она гневно закричала: — Кто-нибудь, сюда!

— Что ты задумала! — старик сделал два шага вперед и встал перед Чу Ваньнином.

Служанка посмотрела на него и приторно-сладким голосом распорядилась:

— Потушите обе жаровни во дворе.

— Да!

Немедля кто-то подошел и потушил горшки с углем, стоящие во дворе.

Чу Ваньнин подумал, что эта девушка обладала злым языком, но была неглупа. В такой морозный день ей совсем не обязательно было вступать в прямое противостояние, чтобы добиться своего. Достаточно было погасить жаровни, чтобы двор превратился в ледяную пещеру. Даже сильный и здоровый человек не смог бы простоять тут на коленях и полночи.

Тем временем ночь вступала в свои права. Дворец был наполнен теплом, музыкой и танцами.

Чу Ваньнин по-прежнему стоял на коленях, чувствуя, что его ноги уже онемели.

— Образцовый наставник, давайте вернемся... — умолял старый слуга. — Возвращайтесь, здоровье вашего тела важнее. Вы ведь знаете императора. Боюсь, если вы заболеете, он не пришлет даже врача, чтобы осмотреть вас. Вы должны беречь себя.

— У меня осталось только это бесполезное тело, — тихо ответил Чу Ваньнин. — Если смогу его использовать, чтобы помешать ему напасть на Дворец Тасюэ, я умру без сожалений.

— Образцовый наставник! Почему именно вы должны подвергать себя таким страданиям...

Во сне Чу Ваньнин был уже очень слаб. Он кашлял, но его глаза были ясными:

— То, что он стал таким сейчас… это моя… ошибка... Я… Кхе-кхе!

Не договорив, Чу Ваньнин снова ужасно закашлялся. Он закрыл рот рукавом, а когда отпустил руку, ладонь была вся в крови.

— Образцовый наставник Чу!

— Я...

Чу Ваньнин хотел сказать что-то еще, но у него потемнело в глазах. Неспособный дальше прямо стоять на коленях, он упал на лед и снег.

С его слухом что-то случилось. Как будто он вдруг оказался окружен армией, кричащей что-то сумбурное, и одновременно погребен под чудовищной толщей воды или завернут во множество слоев плотной ткани, глушащей всякие звуки.

Он лишь смутно слышал панические выкрики старого слуги:

— Ваше величество! Ваше величество! Умоляю, смилуйтесь! Образцовый наставник Чу! Образцовый наставник Чу умирает! Прошу вас, выслушайте его! Этот старый слуга с радостью отдаст свою жизнь....

Все вокруг смешалось в еще большем беспорядке, огонь фонариков стал болезненно ярким.

Стук барабанов и сладкое женское пение внезапно прекратились. Ему показалось, что дверь в Зал распахнулась, согретый и ароматный воздух вырвался во двор. Чу Ваньнин почувствовал, как кто-то поднял его и отнес в теплое помещение. Большая рука на мгновение коснулась его лба и тут же отдернулась, словно по ней ударили.

Знакомый низкий голос угрожающе взвыл:

— Почему никто не доложил мне об этом?

Все промолчали. Говоривший вдруг пришел в ярость. Судя по звукам, он в считанные секунды уничтожил множество вещей вокруг. Его гневный голос ревел, подобно обрушившемуся с небес первому удару грома.

— Вы осмелились бунтовать? Он хозяин Павильона Алого Лотоса и учитель этого достопочтенного! Он стоял здесь на коленях, и никто из вас не сказал об этом? Почему никто не доложил мне?!

Кто-то упал на колени, дрожа от страха. Это была та самая старшая служанка, которая раньше насмехалась над Чу Ваньнином.

— Ваша покорная служанка достойна смерти. Она видела, что ваше величество и императрица в хорошем настроении, и не посмела беспокоить...

Мужчина несколько раз прошел взад-вперед, но, кажется, его гнев разгорелся еще сильнее. Его расшитые золотом черные одежды развевались над землей, как черная туча. Наконец, он замер. Его голос звучал надтреснуто и прерывисто:

— У него слабое здоровье, он боится холода. Ты не сообщила мне и заставила его ждать на снегу так долго. Кроме того, ты… Ты даже потушила жаровни во дворе... — голос его дрожал от ярости. В конце концов, он сделал глубокий вздох, и слова вырвались из его рта. Негромкие, но скрывавшие столько желания убивать, что все стоявшие в Зале похолодели от страха. — Ты хотела, чтобы он умер.

Старшая над слугами побледнела от страха. Она начала биться головой об пол так сильно, что ее лоб побагровел. Дрожащими губами женщина лепетала:

— Нет! Нет! Эта служанка бы не посмела и думать о таком! Ваше величество! Ваше величество ошибается!

— Увести ее. Казнить сейчас же на Платформе Шаньэ.

— Ваше величество! Ваше величество!

Ее пронзительный голос разрезал слух, как окровавленный гвоздь, врезавшийся в плоть. Сон дрожал и разрушался от пронзительных криков приговоренной к смерти женщины. Сцена перед глазами стала разрушаться, тая как снежинка на руке.

— Мне пришлось приложить столько сил, чтобы вернуть его в мир живых! Кроме этого достопочтенного никто не смеет тронуть его даже пальцем...

Хриплый голос был ледяным, но в его невозможном холоде слышались нотки зловещего безумия, что скрывал этот человек.

Чу Ваньнин почувствовал, что человек подошел и остановился перед ним.

Рука обхватила его за подбородок.

Он с трудом разлепил тяжелые веки и попытался разглядеть лицо. В слепящем свете все было расплывчатым и зыбким. Бледное лицо, густые брови, прямой нос и глаза, как черный атлас, что отливал пурпуром в отблесках свечей.

— Мо... Жань?

— Учитель!

Теперь его голос почему-то звучал отчетливо.

Чу Ваньнин открыл глаза и понял, что все еще лежит в своей комнате в гостинице. Было темно, и только одна свеча мерцала в подсвечнике.

Мо Жань сидел на краю постели, одной рукой опираясь на кровать, а другой трогая его лоб. Он смотрел с тревогой.

— Почему я…

На мгновение Чу Ваньнин застыл. Сон был таким реальным, он никак не мог оправиться от него.

— У вас был кошмар. Вы дрожали. Я заметил, что вас знобит, и испугался, что вы заболели. К счастью, кажется, все в порядке.

Чу Ваньнин хмыкнул и повернулся к открытому окну. Небо снаружи было темно-серым, ночь еще не кончилась.

— Мне приснился сон. Шел сильный снег, — пробормотал он и осекся.

Чу Ваньнин сел, закрыл лицо ладонями и какое-то время молчал, а потом вздохнул:

— Должно быть, я устал.

— Пойду сделаю чашку имбирного чая для учителя, — Мо Жань смотрел на его бледное лицо с искренним беспокойством. — Учитель, вы выглядите ужасно.

Увидев, что Чу Ваньнин молчит, Мо Жань вздохнул. Не задумываясь, он прижался лбом к его лбу, покрытому ледяным потом.

— Если вы продолжите молчать, буду считать, что вы согласны.

Чу Ваньнин опешил от внезапной близости и подсознательно отпрянул:

— Хм...

Также не до конца проснувшийся Мо Жань провел по его волосам тем же жестом, что и в прошлой жизни, а потом накинул верхнюю одежду и отправился вниз, чтобы занять кухню. Через некоторое время он вернулся назад с деревянным подносом.

Мо Жаня нельзя было назвать человеком с каменным сердцем. Чу Ваньнин пришел в Персиковый Источник, чтобы спасти и защитить его. А раз так, как бы Мо Жань не ненавидел его прежде, сейчас он чувствовал благодарность.

На подносе стояла пиала пропаренного имбиря и маленькая миска красного сахара[2]. Он вспомнил, что Чу Ваньнин не любит горькое, но с удовольствием ест сладости.

[2] 黑糖 hēitáng хэйтан – коричневый (красный) неочищенный (не удаляется тростниковая масса – меласса) сахар из тростника с лечебными свойствами. Такой сахар восстанавливает силы после физической и умственной нагрузок; обладает согревающим и терморегулирующим эффектом.

В дополнение к имбирному чаю он попросил на кухне несколько паровых булочек. Мо Жань нарезал их на тонкие ломтики, которые после вымачивания в молоке обжарил на масле и посыпал тонким слоем сахарной пудры. Получились простая, но вкусная закуска.

Чу Ваньнин медленно выпил имбирный чай, и к его лицу возвращались краски. Он поднял ароматную булочку кончиками своих белых, как фарфор, пальцев и, повертев ее, спросил:

— Что это?

— Я даже не придумал названия. Учитель, попробуйте, оно сладкое.

Чу Ваньнин не слишком любил жареное и устал от жирной пищи, но услышав слово «сладкое», он, чуть помедлив, поднес к губам кусочек и аккуратно надкусил.

— Ну...

— Это вкусно? — уточнил Мо Жань.

Чу Ваньнин посмотрел на него, но ничего не сказал.

Он съел кусочек красного сахара, запил еще одним глотком имбирного чая и, не спеша, продолжил трапезу.

Чай и закуски скоро кончились, а с ними и ночной кошмар развеялся как дым.

Чу Ваньнин зевнул и лег на постель.

— Я сплю.

— Подождите чуть-чуть, — Мо Жань вдруг поднял руку и пальцем коснулся уголка губ Чу Ваньнина. — След от сахара.

— …

Чу Ваньнин посмотрел на улыбающееся лицо своего ученика, и почувствовал, как полыхают его уши. Он хмыкнул и отвернулся, сделав вид, что не замечает Мо Жаня.

Mo Жань убрал посуду и спустился вниз, чтобы вернуть ее. Когда он вернулся в комнату, Чу Ваньнин все еще лежал лицом к стене, и было непонятно, спит он или нет.

Мо Жань сделал шаг вперед, осторожно опустил занавеску и вдруг услышал, как Чу Ваньнин сказал:

— Ночью холодно. Не спи на полу.

— Это…

Чу Ваньнин спрятал глаза.

Он хотел, чтобы Мо Жань остался с ним, но притворяясь только что проснувшимся, он не мог ничего сказать. Его уши горели все сильнее с каждым мгновением.

Сердце болело при мысли, что Мо Жань опять будет спать на холодном полу, но Чу Ваньнин не мог позволить Мо Жаню понять, что он хочет, чтобы тот остался. Он был совершенно уверен, что если скажет что-то еще, то сделает только хуже и оттолкнет его, окончательно потеряв лицо. Даже в воображении это было слишком жалким зрелищем.

Все было бы куда проще, останься он Ся Сыни. Дети могут позволить себе быть капризными.

Но сегодня Мо Жань был так внимателен к нему и даже вспомнил, что он любит черный сахар с имбирным чаем. Неужели Мо Жань на самом деле немного заботился о нем?

От этих мыслей сердце Чу Ваньнина стало горячим и безрассудным. Внезапно утратив последнюю совесть и осторожность, он выпалил:

— Просто иди сюда и ложись спать.

— Пойду посмотрю, утихомирились ли соседи. Если да, то вернусь в свою комнату… – Мо Жань сказал это почти одновременно с Чу Ваньнином, и, только закончив фразу, осознал, что только что услышал. Его глаза изумленно распахнулись.

— Это было бы прекрасно, — Чу Ваньнин одобрил его намерение так быстро, словно спешил скрыть свои предыдущие слова. — Возвращайся к себе.

— Учитель, вы...

— Я устал. Уходи.

— Э… Учитель… хорошо отдохните.

Юноша ушел, дверь скрипнула и захлопнулась за ним.

Чу Ваньнин открыл глаза в темноте. Его сердце билось в груди как испуганная птица, а ладони были влажными от пота. Ему было очень стыдно за эту потерю контроля.

Он слишком долго был один, и даже маленькая забота заставляла его думать, что это тепло было направлено на него не просто так.

Какой же он дурак!

Он перевернулся и в отчаянии уткнулся лицом в подушку, погружаясь в пучину ненависти к себе. Конечно, он знал, что Мо Жань любит Ши Минцзина и просто был вежлив со своим учителем, но...

Человек из сна, казалось, снова появился у него перед глазами.

У него были те же черты лица, разве что он казался старше, чем Мо Жань. Когда тот мужчина смотрел на Чу Ваньнина, он казался таким жестоким и одержимым, и его глаза были такими ледяными, что ему было физически больно смотреть в них.

Со скрипом снова открылась дверь.

Чу Ваньнин мгновенно застыл. Его спина напряглась, как натянутая до предела тетива боевого лука.

Кто-то молча подошел и остановился у его кровати. Чу Ваньнин почувствовал, как прогнулся край постели, и ноздри заполнил неповторимый запах, исходящий от одежды его ученика.

— Учитель, уже спите?

Он проигнорировал его.

Мо Жань продолжал очень тихо и спокойно, как будто вел диалог с ним:

— Соседи все еще шумят.

Он тихо засмеялся, наклонился вперед, чуть толкнув плечом Чу Ваньнина. Его взгляд скользнул по напряженной спине.

— Учитель сказал мне спать с ним. Ваше предложение все еще в силе?

— …

— Знаю, Учитель не любит быть рядом с другими людьми. Если вы промолчите, я могу сделать вывод, что учитель не против.

— Пф... —из дальнего угла постели холодом сверкнули глаза, и послышалось холодное фырканье.

Темные глаза Мо Жаня в ответ засияли улыбкой.

Ухаживать за учителем давно стало его привычкой, но дразнить его было игрой, которая не могла надоесть.

Мо Жань никогда не разбирался в своих чувствах к Чу Ваньнину, но иногда его сердце зудело от желания оскалить клыки и впиться в него зубами. Мо Жань не знал, плакать ему от этого или смеяться, поэтому обычно он предпочитал не задумываться о природе своих чувств по отношению к Учителю.

В одном он был уверен: даже холодность и ледяное молчание Чу Ваньнина заставляли Мо Жаня чувствовать возбуждение.

— Учитель?

— Да.

— Ничего, просто позвал тебя.

— Если тебе есть что сказать, говори. Если нет — заткнись.

— Ха-ха. Я просто думал, что младший брат Ся слишком уж похож на Учителя. Учитель, он ваш сын? — он спросил то ли в шутку, то ли всерьез.

Чу Ваньнин опять промолчал. Должно быть, он испытал слишком много всего за одну ночь, устал и потерял способность сдерживаться. Услышав смех Мо Жаня, он разозлился еще больше.

— Пфф, я просто дразню учителя. Не нужно...

— Да! Он мой сын, — холодно ответил Чу Ваньнин.

Какое-то время Мо Жань по инерции продолжал улыбаться.

— О, я так и сказал, что он наверное ваш сын! Постойте! Сын?! — Мо Жань вытаращил глаза и открыл рот, словно громом пораженный. — Сын? Сын???

— Да, — Чу Ваньнин повернулся вполоборота и серьезно посмотрел на Мо Жаня. Его лицо было надменным и строгим. Ничто в его облике и реакции не выдавало лжи.

Этой ночью он совершил слишком много ошибок, чтобы давать лишние поводы для подозрений. Мо Жань хотел пошутить? Если он подыграет ему, его ученик будет ошарашен и оставит его в покое. Всего лишь маленькая ложь во спасение. Куда хуже, если Мо Жань поймет, что Чу Ваньнин на самом деле чувствует к нему.

Мысленно убедив себя, Чу Ваньнин вернул себе достоинство, которое так глупо потерял ранее, и сказал:

— Ся Сыни — мой внебрачный сын. Даже он сам не знает об этом. Это знаю только я, а теперь и ты… Клянусь Небесами, если об этом узнает кто-то третий, я не ручаюсь за сохранность твоей собачьей жизни.

Mo Жань не нашелся с ответом.

Автору есть что сказать:

Быр-быр-быр. В последнее время и впрямь холодно.

Отопление не работает, так что давайте посмотрим кто как согревается.

Мо Жань 0.5: – Чу Ваньнин, подойди. Сегодня ты будешь обнимать этого достопочтенного.

Чу Ваньнин: – Разве у тебя нет императрицы?

Мо Жань 0.5: – Кто-нибудь, уведите императрицу и зажарьте ее в масле.

Чу Ваньнин: – …

Мо Жань 0.5: – Теперь только ты можешь согреть этого достопочтенного.

Чу Ваньнин: – Бездушный демон, да пошел ты!

Мо Жань 1.0: – Как же холодно! Хочу согреться, почему никто обо мне не заботится?... Тогда буду пить побольше горячего.

Корм для рыбок 2.0: – Ничего, я могу и потерпеть.

Сюэ Мэн: – Кому холодно? Только не мне! Я молод и силен.

Ши Мэй: – Ох, как холодно! Молодому господину надо одеться потеплее. Бр!...

Чу Ваньнин: [очень боится холода, не вылезает из-под горы одеял]: – Ты же говорил, что в Нижнем Царстве отличная система центрального отопления?! Бессовестный лжец!

Глава 79 - Учитель этого достопочтенного настоящий король драмы!

Если бы Мо Жань не знал Чу Ваньнина как свои пять пальцев, то, глядя на серьезное выражение его лица, он мог бы даже поверить в эту чушь.

Ся Сыни — сын Чу Ваньнина?

Что за шутки? За дурака меня держишь?

Вот только было бы неправильно ставить под сомнение репутацию своего наставника, поэтому следующие несколько дней Мо Жань собирался подыгрывать ему в его представлении, как бы невзначай вставляя реплики, типа «о, боже!», «как неожиданно!» и «оказывается, Учитель такой несдержанный человек!» или что-то в этом роде.

Нужно сказать, хотя Мо Жань и не знал, чего этим хотел добиться Чу Ваньнин, он находил эту игру довольно волнующей и интересной.

Мо Жань дразнил его еще три или пять раз. Так и сейчас, когда они сидели в чайной, Мо Жань подпер щеки ладонями, посмотрел на Учителя ясными круглыми глазами и невинно позвал:

— Учитель, Учитель!

Чу Ваньнин сделал глоток чая «Янсянь[1]», поднял на него взгляд и слегка прищурился.

[1] 阳羡 yángxiàn янсянь «избыток ян [положительное/огненное мужское начало]» — зеленый чай, производится в окрестностях города Исин, провинции Цзянсу, и славится на всю страну своим ароматом и вкусом. Чай одобрен королевской семьей и любим учеными.

— Хм?..

— Почему бы вам просто не признать младшего брата Ся?

— Не то чтобы я его не признавал, просто судьбой еще не определено время для нашей встречи, — ответил Чу Ваньнин.

— В таком случае, когда же состоится уготованная судьбою встреча?

— Это зависит от его удачи[2].

[2] 造化 zàohuà цзаохуа тайны — (таинство) созидающей природы; удача в жизни, счастье; везенье.

Глядя на его невозмутимый вид и выражение лица, по которому было не понять, о чем он вообще думает, Мо Жань с трудом сдерживал смех. Ребра болели от попыток не расхохотаться, но в такой ситуации уместно было проявить участие:

— Младший брат достоин жалости, — сказал он.

Позже, пока они были в дороге, Мо Жань поднял руку и сорвал ветку ивы, чтобы дразнить встречных кошек и собак, а когда ему стало скучно, снова позвал Чу Ваньнина.

— Учитель, Учитель!

— Что такое?

— Хочу кое-что спросить у вас, чисто по секрету, только между нами, — со смешком сказал Мо Жань, — какая она... жена[3] Учителя? Должно быть, настоящая красавица?

[3] 师娘 shīniáng шинян — вежл. матушка-наставница (о жене учителя).

На мгновение Чу Ваньнин забыл как дышать. Прикрыв смятение покашливанием, он ответил:

— Вполне сносно.

— Просто сносно и все? Уверен, что женщина, которая смогла привлечь внимание моего учителя, должна обладать невероятной красотой и прекрасными душевными качествами, — удивленно ответил Мо Жань.

— ...

Мо Жань натянул повод, чтобы подвести своего черного коня к белой лошади Чу Ваньнина и, наклонившись к нему, спросил:

— Учитель все еще поддерживает отношения с матушкой-наставницей?

— Какие еще отношения? — Чу Ваньнин окинул Мо Жаня холодным взглядом, его губы сжались в тонкую линию. — Жена вашего учителя умерла.

Вот так просто взять и одной фразой «убить» мать своего сына? Мо Жань чуть не подавился слюной.

— Мертва... умерла? Как она умерла?

Чу Ваньнин бесстрастно ответил:

— Трудные роды.

Ха-ха-ха-ха. В любой другой ситуации Мо Жань уже упал бы с лошади и катался по земле от смеха.

Такую интересную тему нельзя было просто оставить. На следующий день он вымыл мешочек спелой вишни и положил его в поясную сумку Чу Ваньнина, чтобы съесть по дороге. Стоило Чу Ваньнину достать мешочек, он тут же воспользовался прекрасной возможностью перекинуться с учителем парой слов.

— Учитель, расскажите, какой была матушка-наставницаца и как ее звали?

Чу Ваньнин неспешно съел большую засахаренную вишню, после чего холодно ответил:

— Мертвые не вернутся. Что толку от ее имени?

Мо Жань как по нотам продолжал разыгрывать этот спектакль:

— Учитель наставлял нас быть усердными в служении родителям и старшим братьям. Даже если матушке-наставнице выпала горькая судьба почить в цвете лет, как ваш ученик я должен помнить ее имя и в день поминовения умерших возжигать в ее честь благовония.

Чу Ваньнин съел еще вишенку и невозмутимо сказал:

— Не нужно. Ваша матушка-наставница — незаурядная женщина. Она не любила обряды возжигания ритуальных благовоний.

Mo Жань презрительно поджал губы и, мысленно возмущенно закатив глаза, подумал: «Очевидно, что ты просто не можешь в одночасье сочинить правдоподобную историю про жизнь своей женушки, но при этом у тебя совести хватило на полном серьезе говорить о том, что матушка-наставница настолько вознеслась над обыденностью, что полностью отреклась от всего мирского?»

Не переставая улыбаться, он задал следующий вопрос:

— Жена Учителя такая неординарная. Наверняка она также выбрала путь совершенствования в стремлении к бессмертию?

Чу Ваньнин на мгновение замер. Белые, как снег, пальцы потянулись за еще одной ягодой и медленно поднесли ее ко рту.

Он долго жевал, перед тем как ответить простым:

— Да.

Мо Жань с любопытством моргнул:

— Из какой духовной школы была матушка-наставница?

Чу Ваньнин вспомнил возраст Ся Сыни и подсчитал, что тогда все еще был в Линьи. А значит на этот вопрос мог быть только один ответ:

— Жуфэн.

— О... — Мо Жань слегка приподнял брови.

Одно очко в пользу Чу Ваньнина. В Духовной школе Жуфэн всегда уважительнее относились к ученикам мужского пола. Конечно, учителя и боевые братья не притесняли учениц и не чинили им обид, но девушки почти не имели шансов проявить себя за пределами школы. Хотя в Духовной школе Жуфэн было много способных и талантливых учениц, мир знал их просто как «заклинательниц Духовной школы Жуфэн», поэтому Чу Ваньнин мог придумать что угодно, при этом его ложь было не так уж просто разоблачить.

Но Мо Жань точно не был человеком, от которого можно так легко отделаться. С еще большим энтузиазмом он бросился в бой и задал еще один вопрос:

— Когда и как Учитель познакомился с матушкой-наставницей?

— Это… — Чу Ваньнин не смог сразу придумать подходящий ответ и замялся. Его взгляд упал на Мо Жаня, который не сводил с него сияющих глаз. Только сейчас он вдруг понял, что не обязан отвечать на вопросы своего ученика. Поджав губы, Чу Ваньнин взмахнул рукавами и холодно спросил:

— Каким образом тебя касаются личные дела твоего учителя?

Он пришпорил коня и очень скоро человек в белых одеждах оставил Мо Жаня далеко позади.

Они путешествовали уже почти две недели и посетили несколько небольших духовных школ. На каждом базаре по пути они осматривали все лавки с оружием и духовными камнями, но так и не смогли найти ни одной зацепки.

В тот день Чу Ваньнин как обычно отправил сообщение с цветком груши. Обменявшись новостями с Сюэ Чжэнъюном, он покинул гостиницу вместе с Мо Жанем, чтобы посетить ярмарку у ворот ордена Гуюэе и как следует разведать обстановку.

Гуюэе был известен как сильнейший в мире орден целителей. К тому же мать Сюэ Мэна, госпожа Ван, когда-то была его ученицей.

Эта школа располагалась в месте под названием Остров Линьлин[4]. Однако на самом деле Линьлин не являлся островом, а был одним из хребтов на спине черепахи Сюань-У[5], с которой основатель Гуюэе когда-то заключил кровный контракт. Сюань-У вместе со всей школой на спине блуждала по морям и океанам, кроме того, магическая сила этого божественного зверя питала растущие на «острове» уникальные деревья и цветы.

[4] 霖铃 línlíng линьлин — колокольчик затяжных дождей; звук печали и скорби.

[5] 玄武 Сюань-У — черный воин, покровитель севера, изображался в виде черепахи со змеиным хвостом, один из четырех священных зверей.

Ученики Гуюэе были загадочными и непредсказуемыми людьми. Сам орден почти не имел связей с внешним миром. Только на пятнадцатый день каждого месяца Сюань-У могла на своей спине перенести всю школу к порту в Янчжоу, чтобы люди Гуюэе могли продать лекарства и купить оружие и духовные камни. Также в день новолуния там продавались вещи, которые в обычные дни было невозможно купить.

Но главной достопримечательностью Острова Линьлин был не орден Гуюэе, а принадлежащая ордену Палата Сюаньюань — крупнейший торговый дом в мире совершенствующихся.

Два раза в месяц Палата открывала свои двери, чтобы продать лучшие лекарства из Гуюэе, а также другие редкие сокровища. Хотя эти товары иногда считались запрещенными в мире совершенствования, никто бы не рискнул бросить вызов Сюаньюань и стать врагом Гуюэе. В конце концов, более половины лекарств и духовных таблеток были произведены именно этой школой целителей, поэтому, в некотором роде, могущество и влияние Гуюэе было не меньше, чем у крупнейшей на сегодня Духовной школы Жуфэн.

— Здесь много лишних глаз. Надень плащ.

Все больше и больше людей прибывали на остров Линьлин. Чу Ваньнин спрятал лицо под капюшоном плаща и тихо напомнил Мо Жаню о необходимости последовать его примеру.

Хотя в знак уважения Палата Сюаньюань выделила отдельные приватные комнаты для каждой крупной школы, из-за того, что в этом месте продавались краденные и запрещенные вещи, совершенствующиеся не могли показать своих истинных лиц, опасаясь раскрыть детали секретных сделок или просто спровоцировать кого-нибудь на убийство.

Mo Жань и Чу Ваньнин вошли в Павильон Сюаньюань, разделенный на три этажа. В центре первого этажа стоял помост из белого нефрита в форме лотоса с девятью лепестками, отделенный от остального зала девятью нерушимыми магическими барьерами. В этом месте демонстрировались выставленные на торги товары.

От белой террасы из нефрита, которая являлась сердцем этого места, тянулись в четыре стороны света сотни скамеек из красного палисандра. Это были места для простых зрителей.

Второй этаж был разделен на небольшие приватные комнаты, в каждой из которых имелось большое створчатое окно из золотого китайского лавра. Чтобы защитить тайну личности посетителя, все окна были занавешены полупрозрачным занавесом, сотканным из лунных нитей, совершенно прозрачным изнутри, но непроницаемым для взглядов людей снаружи. Цена за эти места была немалой — девять тысяч золотых за два часа.

Чу Ваньнин не любил находиться среди большого скопления людей, поэтому без сожаления использовал золотой лист, подаренный Сюэ Чжэнъюном.

Работники Палаты Сюаньюань, прислуживающие гостям, были связаны магическим контрактом жизни и смерти, который не позволил бы информации о гостях просочиться наружу, но даже так Чу Ваньнин до сих пор ощущал себя не в своей тарелке. Он попросил лучшие места и велел принести в их ложу два чайника «Холодного и ароматного снега[6]», по восемь свежих и засахаренных фруктов, четыре пирожных и четыре десерта, и только после этого отпустил слуг.

[6] 雪地冷香 xuě dì lěng xiāng сюэ дилэн сян «ароматный чай, словно запорошенное снегом поле» — речь идет о первоклассном чае, который сам по себе является эталоном. Имеет слегка горьковатый освежающий вкус, применяется в китайской традиционной медицине: снимает жар, утоляет жажду, освежает мозг, успокаивает разум.

Когда они остались только вдвоем, Чу Ваньнин снял капюшон и встал у окна, чтобы внимательно рассмотреть людей, собравшихся внизу.

— На этот раз Сюаньюань будет продавать то самое оружие с именем Гуйлай[7].

[7] 归来 guīlái гуйлай — возврат.

Гуйлай? Мо Жань покачал головой:

— Никогда о нем не слышал.

— Это божественное оружие.

Мо Жань удивился:

— Божественное оружие? Но разве Цзиньчэн не...

— Понимаю, о чем ты. Но говорят, Гуйлай был найден в безымянной могиле на хребте Ваньшэнь. Должно быть, когда его прошлый владелец умер у него не было детей, поэтому божественное оружие похоронили вместе с ним.

— О… вот оно что...

Однако божественное оружие признавало только того, кто дал ему имя. Были известны случаи, когда после смерти хозяина оружие признавало его детей, но остальные, даже получив его в свои руки, не могли в полной мере воспользоваться его силой. Какой смысл покупать его?

Чу Ваньнин, кажется, прочитал его мысли и пояснил:

— Хотя божественное оружие может использоваться в полную силу только истинным хозяином, даже само по себе оно намного могущественней обычного. На него найдется много покупателей.

— Я понимаю, что имеет в виду Учитель. Обычным людям редко приходится видеть божественное оружие. Сейчас все они думают, что раз Гуйлай был найден в неизвестной могиле, то, должно быть, пролежал там очень долго. Большинство собравшихся здесь надеются, что оно откликнется на их духовную силу. А вдруг именно они окажутся реинкарнацией прежнего владельца? Не узнаешь, пока не попробуешь.

— Именно так.

Мо Жань подумал, что божественное оружие — редкость, а тут оружие без хозяина появляется на торгах. Это слишком похоже на очередную проделку фальшивого Гоученя Шангуна. Качественная подделка, чтобы обмануть всех, заставив людей освободить свою силу, чтобы он мог узнать, есть ли здесь кто-то с подходящими ему духовными корнями?

Удовлетворенный Чу Ваньнин сел в мягкое кресло, налил себе ароматный чай и не спеша выпил. Не отводя глаз от толпы внизу, он прошептал:

— Именно так. Не важно, правда это или ложь, все равно нужно всесторонне рассмотреть эту ситуацию, исследовав ее от начала до конца.

Его голос вдруг затих, когда внизу раздался шум.

Чу Ваньнин и Мо Жань с удивлением увидели, как золотые врата Палаты Сюаньюань распахнулись настежь, пропуская группу заклинателей в развевающихся синих одеждах, лица которых были скрыты под низко надвинутыми капюшонами. Их возглавлял стройный и красивый юноша благородной наружности в нефритовом венце, который даже не пытался скрыть черты своего лица от зевак, собравшихся на черном рынке.

— Е Ванси? — удивленно спросил Мо Жань.

Автору есть что сказать:

Маленькое представление: «Добро пожаловать на аукцион Сотбис».

Господа, что бы вы мечтали увидеть среди лотов нашего аукциона?

Мо Жань: — Лекарство, которое позволит не видеть снов.

Чу Ваньнин: — Для себя мне ничего не нужно, но я слышал, что сегодня здесь будут продавать черный древний меч, который Сюэ Мэн смог бы использовать как божественное оружие. Вот его я и жду.

(Хорошо, но учти, брать вещи из гроба покойника — большая ошибка. Следующий).

Сюэ Мэн: — Черный древний меч!

(Еще один расхититель могил! Тебя там вообще нет!)

Ши Мэй: — Черн…

Мясной пирожок: — Заткнись!

Ши Мэй: — Я не договорил. Черную бутылочку с универсальным противоядием.

Мясной пирожок: — Ой!..

Мэй Ханьсюэ: — Эй, тут продают красоток? Ведь на черном рынке с древних времен продают красавиц на любой вкус? Хочу выбрать самых лучших и украсить ими мой дворец.

Е Ванси: (врываясь в комнату): — Всем к стене, руки за головы. Полиция!

Глава 80 - Бывшая супруга этого достопочтенного… пожаловала

Это и вправду был тот самый скромный юноша, что жил в одном дворе с Мо Жанем в Персиковом Источнике — Е Ванси.

Сегодня он был одет в синие цвета Духовной школы Жуфэн, расшитые серебряной шелковой нитью. Его волосы связывала темно-синяя лента, а на поясе висел жемчужно-серебристый мешочек с вышитым на нем единорогом. Может из-за того что молодой господин Е снял боевые одежды, сейчас, несмотря на свою героическую внешность, он выглядел куда более утонченно и элегантно.

— Бессмертный Е, — склонив голову, приветствовал его глава Палаты Сюаньюань, поспешно вышедший навстречу гостю.

Е Ванси повернулся к нему и кивнул:

— По приказу моего приемного отца[1] я пришел принять участие в торгах. Мне придется просить управляющего проводить меня наверх.

[1] 义父 yìfù ифу — приемный, названный отец.

— Глава Палаты ждал прибытия бессмертного совершенствующегося. Приватная ложа Духовной школы Жуфэн уже готова. Я немедля отведу вас туда.

В окружении более чем десятка учеников Духовной школы Жуфэн Е Ванси поднялся наверх. Люди в зале, прикрывая лица, перешептывались за его спиной.

— Духовная школа Жуфэн сегодня здесь?

— Кто этот бессмертный? Почему я никогда раньше его не видел...

«Если вы, ребята, никогда его раньше не видели, — подумал Мо Жань, — то, конечно же, это не спроста».

Ему тоже было любопытно. Он проводил Е Ванси внимательным взглядом, а потом повернулся к Чу Ваньнину:

— Учитель, вы ведь долго пробыли в Духовной школе Жуфэн. Вы знали этого бессмертного Е?

— Я не был с ним знаком, — нахмурился Чу Ваньнин, — но мне всегда казалось, что его лицо знакомо мне… — он замолчал, закрыл глаза, задумался на мгновение, а потом покачал головой. — Нет, не могу вспомнить.

Мо Жань почесал в затылке.

— Этот бессмертный Е раньше жил со мной на одном дворе в Персиковом Источнике. Он не слабак. И раз он пришел на торги от имени Духовной школы Жуфэн, значит он там не последний человек. Учитель правда не знаком с ним?

— У Духовной школы Жуфэн семьдесят два города. Последователи этой школы сильно разобщены и не поддерживают тесных связей. Я не люблю пустые разговоры и вопросы не по делу. Нет ничего удивительного в том, что мы не знакомы.

Пока они разговаривали, в комнате на третьем этаже зажегся желтый огонек свечи. Наверное, Е Ванси и остальные уже вошли в комнату и заняли свои места.

Последний этаж Палаты Сюаньюань предназначался для великих орденов, но использовался довольно редко. Поэтому люди из толпы смотрели вверх, не скрывая удивления.

Открытое появление Духовной школы Жуфэн означало, что от этого аукциона стоило ждать чего-то большего, чем обычно. Спустя время, которое потребовалось бы, чтобы заварить чашку чая, похожая на лотос платформа в центре зала засияла ярким светом. Из-под купола Палаты Сюаньюань упал занавес переливающегося алого шелка, и красивая девочка лет одиннадцати-двенадцати, укутанная в белоснежную вуаль, легко приземлилась на холодный светлый нефрит.

— Бессмертным пришлось долго ждать. Как вторая глава Палаты Сюаньюань, — прекрасная маленькая девочка сладко улыбнулась, — я благодарю бессмертных за оказанное нам доверие. Вы приехали на это собрание со всего обитаемого мира, и Палата Сюаньюань, как и прежде, приложит все силы, чтобы не разочаровать вас и представить вашему вниманию лучшие из сокровищ.

У Мо Жаня был неплохой слух, так что он услышал, как кто-то внизу прокомментировал:

— Вторая глава Палаты Сюаньюань — девочка, у которой еще молоко на губах не обсохло?

— Ох, братец, да ты невежа, — ответили ему. — Знаешь, сколько на самом деле лет этой «маленькой девочке»?

— Десять? Пятнадцать? Точно меньше двадцати, да?

— Ха, ты что, тупой? Ей больше сотни лет, так что правильнее было бы называть ее «бабушкой», а не «маленькой девочкой».

— Что?! Брат Лю, ты издеваешься надо мной? Как такой малявке может быть сотня лет?

— Это же Гуюэе — сильнейший орден целителей в мире. Что тут невозможного? Всего лишь омолаживающие зелья высшего качества.

— Ух ты!

Наверное этот восхищенный паренек впервые пришел сюда. Услышав эти слова, он нетерпеливо потянулся к кошельку, предвкушая появление на торгах Сюаньюань сокровищ духовной медицины.

Вторая глава не разочаровала гостей. Она коснулась пальцем лотоса, и он раскрылся, а изнутри медленно поднялась платформа, напоминающая цветок. На ней стояло пять бархатных коробочек размером с ладонь. Каждая коробка была распахнута, демонстрируя жемчужно-блестящую таблетку.

Кто-то тут же рассмеялся и крикнул:

— Разве это не обычные любовные пилюли? Что в них особенного?

— Да уж, даже если первый товар не какое-то редкое сокровище, то все равно могли бы показать что-то кроме любовных пилюль.

Вторая глава Палаты не расстроилась, услышав эти выкрики снизу. Она улыбнулась, сощурив глаза, и ясным голосом объявила:

— Вы с первого взгляда определили верно. Это действительно любовные таблетки. Всем известно, хотя подобные таблетки сложно создать, они не редки. И конечно же Палата Сюаньюань не посмела бы предлагать такие обычные вещи нашим гостям.

Она взяла одну из коробочек, подержала ее на ладони и захлопнула.

Хотя ее и зрителей отделяло значительное расстояния, но между рядами скамеек стояли духовные зеркала, позволяющие любому рассмотреть каждую деталь товаров..

И теперь все заметили змеевидную печать на крышке коробочки.

— Мастер Ханьлинь[2]?! — кто-то подавился воздухом.

[2] 寒鳞 hánlín ханьлинь — «морозная чешуя» 圣手 шэншоу — мастер/виртуоз своего дела, т.е. специалист высшей категории.

Вторая глава рассмеялась.

— Верно. Эти пять коробочек с таблетками созданы в мастерской старейшины нашего ордена — Мастера Ханьлиня. Обычная таблетка, вызывающая чувство влюбленности, может околдовать человека и заставить его любить кого-то всего лишь полгода. К тому же, от нее довольно несложно найти противоядие. Но эти пять... — она подняла вышитую коробочку тонкими кончиками пальцев и очень серьезно сказала, — эти пять таблеток будут действовать не менее десяти лет. И от них нет лекарства.

— Что?

— Боже, как это возможно?

— Мастер Ханьлинь ужасен...

Вторая глава Палаты подождала, пока шум внизу утихнет, и вновь улыбнулась.

— Чтобы как-то отличать их от тривиальных любовных таблеток, Мастер Ханьлинь назвал эти пять «Таблетки Истинной Любви[3]». Если вы купите одну из них, смешаете с водой и убедите человека выпить этот эликсир, то можете быть уверены, что будете искренне любимы вашим избранником не менее десяти лет, и он никогда не отвернется от вас.

[3] 钟情 zhōngqíng чжунцин — горячо любить одного человека, любовь с первого взгляда.

Заклинательница из тех, что сидели внизу, громко спросила:

— И неужели нет никакого противоядия? А что если он разонравится мне быстрее? Он будет донимать меня весь оставшийся срок?

Многие захихикали. Вторая глава вежливо улыбнулась.

— Госпожа права. Палата Сюаньюань должна напомнить, что от этих таблеток нет противоядия, и пока не пройдет десять лет, только смерть сможет прервать их воздействие. Поэтому, если вы не страдаете от несчастной любви, не стоит давать их другим людям.

После представления начались торги. Мо Жань потерял дар речи, увидев, как люди истово торгуются, стараясь перебить цену. То, что большинство покупателей были женщинами, надолго лишило его дара речи.

— Это ужасно.

— Да, должно быть скучно жить, пользуясь незаслуженными чувствами.

Мо Жань повернулся, услышав ответ Чу Ваньнина, и, осмотрев его с ног до головы, с улыбкой сказал:

— Учитель, будьте осторожны. Вы слишком прекрасны. Боюсь, в толпе может оказаться парочка учениц Пика Сышэн. Если они купят такую таблетку, могут попытаться подмешать ее в ваше питье, чтобы стать объектом вашей глубокой любви. Но вы женатый человек и не можете безответственно оказывать знаки внимания другим людям.

— … — Чу Ваньнин хотел было вспылить, но после того, как впервые в жизни Мо Жань признал, что находит его красивым, он не смог по-настоящему разозлиться, только сжал губы в тонкую линию и отвернулся, всем видом игнорируя его.

— Но если они действительно дадут это лекарство кому-то, значит очень страдают от безразличия этого человека, так ведь? — увидев, что пять коробок таблеток были быстро куплены, он вздохнул и покачал головой. — Как грустно.

Какое-то время Чу Ваньнин смотрел на белоснежную стену, а затем спокойно сказал:

— Если бы они на самом деле испытывали искренние чувства, разве пошли бы на такую низость, одурманивая своих любимых подобным образом? Ты еще молод, есть вещи, которые ты не понимаешь.

Молод? Мо Жань повернулся и засмеялся так, что ямочки на его щеках стали еще милее.

— Я не понимаю чего-то, в чем хорошо разбираетесь вы? Неужели, Учитель, вы все же планируете поговорить со мной о своей избраннице?

— Убирайся отсюда.

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

Пока он смеялся, на столике появился новый лот.

— Ароматная Роса Тапира — Мосянлу[4], — представила вторая глава Палаты. — Этот усовершенствованный эликсир также создан лично старейшиной Мастером Ханьлинь. Он довольно легок в использовании и проверен учениками Гуюэе.

[4] 貘香露 мо сянлу — ароматная роса тапира.

— Черная ароматная роса? — спросил один из покупателей.

— Булочка, жаренная на ароматной росе? — видимо другой совершенствующийся немного проголодался.

— Пощупать ароматную росу? — недоуменно спросил третий.

Чу Ваньнин на мгновение задумался. Его ресницы дрогнули, когда он посмотрел на пять фарфоровых бутылочек на помосте. Ароматная роса Тапира — Мосянлу... «тапир, поедающий сны»?

Люди в Палате высказывают разные предположения о том, что именно сказала вторая глава. По звучанию 馍 мо «тапир» — типичный китайский омоним: звучание одно, но при написании разными иероглифами, кардинально меняет смысл: 墨 мо — черный/чернильный (однофамилец Мо Жаня), 馍 мо — жареная булочка /булочка на пару 摸 мо — щупать.

Тапир в азиатской мифологии — химера, которая спасает людей от кошмаров, пожирая либо сами кошмары, либо злых духов, которые их приносят.

Вторая глава Палаты не собиралась вводить гостей в заблуждение. Видя всеобщее замешательство, она с улыбкой сразу же пояснила:

— Почему тапир? Потому что для изготовления этого лекарства используется кровь магического тапира, питающегося сновидениями. Добавьте каплю нашего эликсира в чай, и эффект продлится семь дней. Хотя для большинства людей его действие почти неощутимо, но у тех, кто активно практикует ментальные пути совершенствования, бывают кошмары и проблемы со сном. Недостаток сна со временем может открыть ворота одержимости и бешенству. В таких случаях Ароматная Роса Тапира — лучшее решение, чтобы облегчить прохождение вашего совершенствования.

Услышав об этом, Чу Ваньнин вдруг вспомнил свой недавний яркий сон. Его нельзя было назвать кошмаром, но от него все равно было не по себе.

— Кроме того, эта роса очищает дух и помогает в духовных практиках, — вторая глава, не жалея сил, расхваливала лекарство.

Чу Ваньнин все еще пребывал в раздумьях, не предпринимая при этом никаких действий.

— Если у Вас есть дети, Ароматная Роса Тапира очень подойдет им. Мастер Ханьлинь полагал, что учителя найдут ему хорошее применение. Он специально сделал пять разных вкусов для каждой из пяти бутылочек Мосянлу. Красная — личи, желтая — апельсин, белая — молоко, фиолетовая — виноград и черная — шелковица. Их сладкий вкус чище и в сотни раз лучше обычных конфет. Кроме того, хватит пары капель, чтобы эта сладость осталась на ваших губах и языке на целый день. Чудесное ощущение.

Стоило ей закончить, и из комнаты на втором этаже появилась серебряная пластина.

Поскольку второй и третий этажи находились далеко, торговаться было неудобно, поэтому они писали свои цены и бросали их вниз. Серебряные пластины, покрытые заклинаниями, медленно дрейфовали прямо в руки распорядительницы аукциона.

Вторая глава взяла вылетевшую пластинку и посмотрела на нее:

— ...

Чу Ваньнин отложил кисть и неторопливо сделал глоток чая. Мо Жань взглянул на то, что он написал, и уголок его губ дернулся.

Снизу донесся голос второй главы:

— Небесная комната на втором этаже предлагает пятьсот тысяч золотых, есть ли желающие поднять цену?

Стоило ей сказать это, и по залу пронесся шум перешептываний.

Ароматная роса Тапира была интересной вещью, но очевидно не такой интересной, как «таблетки истинной любви». Однако все пять коробочек с таблетками были проданы в общей сложности за триста тысяч золотых. А эти пять бутылочек за пятьсот тысяч?

— Наверное, его купили родители какого-нибудь молодого лорда, — пробормотал кто-то внизу.

— Может какой-нибудь богатый клан решил побаловать своего наследника.

Какой-то совершенствующийся из толпы, страдавший отклонением ци, решился и сказал:

— Я заплачу пятьсот пятьдесят тысяч за эти пять бутылок.

— Ароматная Роса Тапира, текущая цена пятьсот пятьдесят тысяч, у вас все еще есть...

Но прежде, чем вторая глава Палаты успела договорить, еще одна серебряная пластина спустилась вниз по воздуху. Ее вновь сбросили со второго этажа. Она бросила взгляд на пластину и изумленно распахнула глаза.

— Прошу у всех прощения, я поняла неправильно. Клиент на втором этаже сказал, что он заплатил пятьсот тысяч за одну бутылку, в общей сложности два миллиона пятьсот тысяч...

Только дурак осмелился бы соперничать с Чу Ваньнином за такую цену. Когда слуга принес им в ложу пять бутылок Ароматной росы Тапира, Мо Жань почувствовал себя странно.

Два с половиной миллиона... Чу Ваньнин готов выложить такие деньги за сладости...

Заметив выражение его лица, Чу Ваньнин спокойно спросил:

— Что-то не так?

— Ха-ха, ничего страшного. Я просто не думал, что Учителю может понравится что-то подобное.

— Как мне могут нравиться такие детские вещи? Я купил ее для Ся Сыни, — соврал он.

У Мо Жаня от такой наглости чуть пар из ушей не пошел.

«Ну-ну, посмотрим, как долго ты сможешь притворяться!»

После этого товары, которые выставлялись, продавали один за другим. Хотя это были редкие травы или сокровища, они не представляли никакой ценности для Мо Жаня и Чу Ваньнина. Поэтому они пили чай, ожидая появления божественного оружия.

Мо Жань прислонился к занавешенной арке. Черная одежда выгодно облегала его тонкую талию, подчеркивая широкие плечи и длинные ноги. Он смотрел на шумную сцену внизу, потом поднял голову и посмотрел на ложу, занятую Духовной школой Жуфэн.

— Ах да, Учитель, а как дядя уладил проблемы в Персиковом Источнике? Вы ничего так и не рассказали мне.

— Не о чем рассказывать. Он не мог позволить этому делу получить огласку. Чтобы не спровоцировать нашего врага, глава, зная правду, мог только разорвать договор с юйминь и забрать Ши Мэя и Сюэ Мэна обратно на Пик Сышэн. Это наделало много шума среди практикующихся там учеников. Некоторые посчитали Персиковый Источник небезопасным местом для духовной практики и также покинули его. Должно быть, Е Ванси был одним из них, — Чу Ваньнин доел кусочек османтусового торта и взял еще один. — Глава сказал всем, что твои духовные силы были подорваны, и для восстановления ты погрузился в длительную закрытую медитацию на Пике Сышэн. Это позволит на какое-то время замести наши следы.

Мо Жань почесал в затылке.

— Звучит как целая гора неприятностей. Дяде тяжело пришлось...

Пока он бормотал, глава Палаты Сюаньюань использовала технику усиления звука, привлекая всеобщее внимание. Ее мелодичный голос, прекрасный, как осколки куньшаньского нефрита[5], донесся до каждого уголка зала.

[5] 昆山玉 kūnshānyù — куньшаньский белый нефрит, добываемый в горах Куньлунь.

— Следующий товар — редчайшее сокровище высшего качества. Его можно включить в первую десятку самых диковинных товаров, что продавались на этом аукциона за последние три года.

После этой фразы зал затих. А потом как будто в кастрюлю с кипящим маслом добавили ложку воды. Толпа взорвалась шквалом шепотков, в глазах людей появился жадный блеск. Что-то, что входит в первую десятку сокровищ, проданных Палатой Сюаньюань за последние три года? Что это может быть? Даже просто увидеть такое хотя бы раз в жизни было огромной удачей.

Покупатели становились все более взбудораженными, а напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Люди внизу с нетерпением ждали продолжения.

Чу Ваньнин тоже внимательно смотрел на лотосовый помост.

— Это то самое божественное оружие — Гуйлай? — тихо спросил Мо Жань.

Чу Ваньнин не ответил.

В тот же миг, когда каменная платформа опять раскололась, открывая содержимое, звонкий голос второй главы разнесся в воздухе:

— Пожалуйста, обратите внимание на это удивительное сокровище! Прекрасная костяная бабочка[6]!

[6] 蝶骨美人席 diégǔ měirén xí дегу мэйжэнь си “угощение/банкет|место/должность прекрасных костяных бабочек”, также стоит отметить 蝶骨 dié gǔ дегу “костяная бабочка” — os sphenoidale: одна из основных костей человеческого черепа от верхней челюсти до висков, похожа формой на бабочку, поэтому называется костяная бабочка, другое название — клиновидная кость.

— Что? — рука Мо Жаня непроизвольно дернулась, касаясь сетчатого занавеса. — Это не божественное оружие?!

Чу Ваньнин тоже не ждал такого. Он встал и подошел к Мо Жаню. Они оба посмотрели вниз, где из центра лотоса медленно поднималось каменное ложе. К его углам тянулось восемь цепей толщиной с запястье. Они переплетались, связывая отчаянно вырывающееся живое существо, полностью покрытое плотной тканью.

Появление этого сокровища еще больше накалило и без того кипящую атмосферу.

Неважно, как выглядела «прекрасная костяная бабочка», все здесь знали о выходцах из этого клана.

В давнюю эпоху, когда небо и земля не были разделены, демоны и люди сосуществовали в одном мире. В то время существовал клан демонов, которых называли «прекрасными костяными бабочками». Они не были сильны в бою, но в их телах было изобилие духовной энергии. Съесть плоть, выпить кровь такого демона или заняться с представителем этого клана двойным совершенствованием означало почти мгновенно многократно увеличить свою духовную силу.

Даже те, у кого не было духовных корней, могли мгновенно совершенствоваться до стадии основания фундамента. А те, у кого они были — достичь уровня старейшин. Из-за этого клан бабочек был почти полностью уничтожен во время войны небес и земли. Их захватывали в плен, брали в сексуальное рабство, или сразу же убивали, чтобы наесться их плоти и напиться их крови.

Теперь в мире практически не осталось настоящих демонов-бабочек, но среди людей все еще встречались потомки, в чьих жилах текла демоническая кровь прекрасных костяных бабочек. Большинство из них были обычными людьми, которые мало чем отличались от прочих совершенствующихся, но были и такие, чья кровь несла волшебную силу их предков.

Конечно, сила крови потомков была несравнима с мощью демонов прошлого, но она все еще могла заметно увеличить духовную силу того, кто потреблял ее.

Таких людей называли «прекрасными костяными бабочками», но за этими красивыми словами скрывалось только два значения: «постельные рабы» и «еда».

В зависимости от предпочтений покупателя, их или запирали в спальне, или съедали живьем.

Мир совершенствующихся не считал потомков клана прекрасных костяных бабочек людьми. Они ничем не отличались от них, но потворствуя своему эгоизму, человечество продолжало считать их товаром. Хотя продажа прекрасных костяных бабочек была ужасным злом, она не нарушала никаких законов.

Стоило Чу Ваньнину услышать об этом лоте аукциона, его лицо стало похоже на каменную маску.

— Эта демоница не принадлежит ордену Гуюэе, — продолжила вторая глава. — Мы — лишь посредники, и со сделки Палата Сюаньюань возьмет комиссию в виде тридцати процентов от конечной цены. Учтите это, когда будете делать ставки.

Закончив говорить, она щелкнула пальцами, и покрывало, скрывающее ложе, упало.

В Палате воцарилась тишина.

Можно было расслышать звуки дыхания и биение сердец.

Все взгляды устремились к телу, прикованному цепями к каменному ложу.

Это была молодая женщина с нежным телом и белоснежной кожей. Ниспадающие на обнаженные плечи длинные шелковистые волосы сияли подобно солнцу на закате. Мягкое округлое тело слегка дрожало под тонким слоем шелка. Ее кожа, казалось, слегка светилась своим собственным внутренним светом. Она была прекрасна, как свежевыпавший снег, как белый нефрит, скрытый под водой.

Восемь железных цепей крепко сковывали ее хрупкое тело, но она продолжала бороться, своей непокорностью порождая в собравшихся мужчинах охотничий инстинкт и похоть. Даже человек, повидавший немало красавиц на своем веку, без колебаний признал бы, что эта женщина была исключительной.

— Превосходное качество. Женщина-бабочка, красавица в расцвете, — мило улыбнулась вторая глава Палаты. Шагнув вперед, она отстегнула звено цепи. Прежде чем девушка успела воспротивиться, она схватила ее за запястье и вздернула вверх руку. — Она девственница.

Во рту у девушки была белоснежная салфетка, не позволяющая ей говорить. Только крупные слезы стекали по ее лицу. Они отливали золотом, как и у всех демонов клана прекрасных костяных бабочек.

Казалось, в Палате Сюаньюань собрались не благородные совершенствующиеся, а стая истекающих слюной и жадно разглядывающих свою добычу голодных волков.

— Бах! — послышался громкий звук.

Чу Ваньнин холодно посмотрел на Мо Жаня. Он увидел бледное лицо и пальцы, впившиеся в обломок деревянного подоконника.

— Что случилось?

— Нет... Ничего, — Мо Жань глубоко вздохнул, с трудом заставляя себя успокоиться. Покачав головой, он пробормотал:

— Покупать и продавать людей, что может быть отвратительнее.

Он не мог сказать правду.

Хватило одного взгляда на тело демона-бабочки.

Эта женщина — первая красавица Верхнего и Нижнего Царств, на которой он женился в прошлой жизни сразу после того как стал императором.

Сун Цютун[7]!

[7] 宋秋桐 Sòng Qiūtóng — «песенка об осеннем тунговом дереве».

Автору есть что сказать:

Мясной пирожок: — Белый Кот, если пожелаете, Палата Сюаньюань даст вам ваши любимые таблеточки…

Корм для рыбок: — Но он же просил эликсир для улучшения сна.

Мясной пирожок: — Белый Кот, Палата Сюаньюань готова пойти вам навстречу, дать вам черный древний меч, который вы хотели…

Чу Ваньнин: — Где меч? В упор не вижу!

Мясной пирожок: — Белый Кот, Палата Сюаньюань готова удовлетворить все ваши плотские потребности. Здесь есть самая прекрасная женщина в мире, которую захотите даже вы.

Мэй Ханьсюэ: — Она же бывшая жена Этого Достопочтенного! Вы что издеваетесь?

Мясной пирожок: — Аукцион окончен!

Е Ванси: — Отлично! Преступники, нарушающие общественный порядок, я опечатываю Палату Сюаньюань!.. Эй! Шэф?! Вы здесь?

Глава 81 - Бугуй этого достопочтенного!

В это время за закрытыми дверями комнаты Духовной школы Жуфэн Е Ванси, стоя у резного деревянного окна, нахмурился и поджал губы.

— Господин Е, старейшина Сюй велел нам купить божественное оружие. Если вы хотите купить прекрасную костяную бабочку, то боюсь, что оставшихся денег будет недостаточно…

— Все в порядке, я приму ответственность за это решение.

Видя, что Е Ванси настаивает, ученики переглянулись, но никто больше не проронил ни слова.

Тем временем вторая глава Палаты объявила:

— Стартовая цена за прекрасную костяную бабочку — десять миллионов золотых. Господа бессмертные, кто предложит больше?

— Одиннадцать миллионов.

— Двенадцать.

Суматоха на первом этаже усилилась, когда цена стала быстро расти.

— Девятнадцать миллионов!

— Я предлагаю двадцать пять миллионов!

Когда цена подскочила на шесть миллионов, немало совершенствующихся усмехнулись и сели обратно. После этого сразу несколько серебряных пластин опустились со второго этажа в руки второй главы Палаты Сюаньюань. Она взяла их и разложила веером перед собой.

— Самая высокая цена, — четким голосом объявила глава, просмотрев все таблички, — тридцать пять миллионов.

Тридцать пять миллионов?!

Все собравшиеся обернулись, чтобы посмотреть на таинственную комнату на втором этаже. Свет был приглушен, и серебряные занавески развевались в воздухе. Они не видели, кто сидит внутри.

— Тридцати пяти миллионов хватит, чтобы купить дворец на Острове Бессмертных!

— Кто предложил цену? Это возмутительно....

— Он так богат, что наверняка принадлежит к одной из великих духовных школ. Интересно, к какой?

Чу Ваньнин закрыл глаза. Услышав последнее предложение, он спросил Мо Жаня:

— У нас есть при себе большая сумма?

— Нет! — испуганно вскрикнул Мо Жань, который так растерялся, увидев Сун Цютун, что пришел в себя только от вопроса Чу Ваньнина.

— А что Учитель хочет сделать? — осторожно спросил он.

— Выкупить ее.

Мо Жань выпучил глаза и замахал руками:

— Мы не можем ее купить. Эта женщина нам не по карману. Да и куда мы ее денем, если купим? В дороге она станет обузой. Придется брать еще одну лошадь и снимать лишнюю комнату. Зачем? Нет, не надо ее покупать!

— Кто сказал, что она поедет с нами? Нужно выкупить ее и отпустить на свободу, — Чу Ваньнин открыл прикрытые в раздражении глаза, и протянул руку. — Отдай кошель.

Мо Жань прижал к себе мешочек с деньгами:

— Нет! Ни в коем случае!

— Я верну тебе все, когда мы вернемся.

— Это деньги на покупку божественного оружия!

— Разве у тебя уже нет божественного оружия? Зачем тебе два? Отдай деньги!

Когда Мо Жань встретил Сун Цютун в прошлой жизни, она была ученицей Духовной школы Жуфэн, а он только что вырезал целый город последователей этой школы. С первого взгляда Мо Вэйюй поразился ее внешнему сходству с Ши Мэем, и его сердце не могло не пощадить ее. Девушка оказалась умной и послушной, ее характер очень напоминал кроткий нрав Ши Мэя, поэтому очень скоро он назвал ее своей королевой.

Тем не менее, это было одной из самых больших ошибок, совершенных Мо Жанем в его прошлой жизни.

Как теперь он мог согласиться, чтобы этот суровый на вид, но добрый в глубине своего сердца человек выкупил ее? Сун Цютун не стоила и четырех медяков, не говоря уже о сорока миллионах золотых.

Не то чтобы его заботили сорок миллионов, но это неправильно!

Они оба были в тупике, когда вдруг увидели золотую пластину, плывущую вниз с третьего этажа.

Финальный знак.

На нем не нужно было ничего писать. Он означал пятьдесят миллионов золотых. Когда такой знак опускался, обычно никто не мог предложить больше. Поэтому его и называли «финальным».

Толпа на мгновение замерла в ошеломлении, а потом взорвалась:

— Духовная школа Жуфэн!

— Духовная школа Жуфэн отправила финальный знак!

Чу Ваньнин больше не обращал внимания на Мо Жаня, сжимающего кошелек. Он повернулся и с отчаянием смотрел на трибуну. С его места было видно лишь часть окна в комнате третьего этажа. Однако Е Ванси даже не пытался воспользоваться предоставленным ему Палатой Сюаньюань правом сохранить конфиденциальность. Он откинул прозрачный полог и, облокотившись о резной подоконник, открыто стоял у окна, заложив руки за спину.

На его суровом, но красивом лице не отражалось ничего лишнего. Бросив взгляд на сцену внизу и гомонящую толпу, он, казалось, на несколько мгновений потерял дар речи, потом отвернулся и скрылся в глубине комнаты.

— Учитель, можете не волноваться, — облегченно выдохнул Мо Жань. — Молодой господин Е жил со мной в Персиковом Источнике. Я знаю его как доброго и благородного человека. Он точно не сделает ничего непотребного с купленной им костяной бабочкой. Это было бы против его принципов.

В комнате на третьем этаже Е Ванси сел за стол, покрытый скатертью, на которой были вышиты золотые и серебряные листья, и налил себе чашку ароматного чая. Когда чай был выпит, в дверь постучали.

— Входите, — мягким и вежливым тоном попросил Е Ванси.

— Бессмертный Е, я привела к вам прекрасную костяную бабочку. Пожалуйста, примите ее.

— Спасибо за беспокойство. Можете идти.

Служанка Палаты Сюаньюань ушла, и в комнате на некоторое время воцарилась тишина. Руки и ноги костяной бабочки были связаны заклинанием. Она стояла на коленях и дрожала от страха. Жалобный взгляд наполненных слезами прекрасных глаз на милом личике, бледность которого лишь подчеркивали золотисто-рыжие волосы, заставил бы любое сердце дрогнуть.

Но когда Е Ванси взглянул на нее, его разум остался ясным. Он поднял руку и разрушил связывающее заклятье.

— Вы так напуганы. Пол слишком холодный. Присаживайтесь и выпейте чашку горячего чая.

Костяная бабочка задрожала еще сильнее, распахнув свои глаза, сверкающие ярче ограненных алмазов. Она все еще сидела, сжавшись, в неудобной позе, не смея двинуться или ответить.

Со вздохом Е Ванси приказал слугам передать ей плащ.

— Не волнуйтесь, госпожа. Я бы никогда не купил девушку, чтобы принудить ее к двойному совершенствованию. Для начала, возьмите эту одежду. Если пожелаете, в будущем мы поговорим обо всем этом.

— Вы... — она все еще не двигалась и выглядела робкой, даже жалкой. Е Ванси горько улыбнулся и покачал головой, а потом опустился на одно колено так, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Меня зовут Е Ванси. Могу я спросить имя госпожи?

— Я... моя фамилия Сун, — она помедлила и робко посмотрела на Е Ванси. Однако в ее взгляде на миг мелькнула странная затаенная обида. — Эта Сун Цютун благодарит господина Е.

В это время этажом ниже Мо Жань погрузился в раздумья.

Когда в прошлой жизни он познакомился с Сун Цютун, эта женщина уже была ученицей Духовной школы Жуфэн. Может быть и тогда Е Ванси спас ее на торгах в Палате Сюаньюань?

К потомку демонов не стали бы относиться как к нормальному человеку. Но если женщина станет ученицей самой великой школы бессмертных, это уже совсем другая история.

Мо Жань вздохнул. Он не слишком понимал, что на уме у Е Ванси, только знал, что этот человек был слишком праведным и очень могущественным. Вторым по силе после Чу Ваньнина.

Когда Мо Жань уничтожил семьдесят два города Духовной школы Жуфэн, он сражался против Е Ванси. Его невероятное искусство меча и подавляющая духовная аура были действительно незабываемыми.

Семьдесят два города внушали трепет, но Мо Жань покорил их. Имена и звания защищавших их лидеров Жуфэн значили для него не больше, чем трава под ногами.

Он долгое время не мог покорить только Е Ванси и семь городов, которые он защищал. Но даже когда Мо Вэйюй уничтожил его последний город, этот человек стоял на коленях в море крови, среди гор из тел своих соратников, но оставался спокоен и тверд в своих убеждениях.

Глава Духовной школы Жуфэн сбежал, бессмертные ползали на коленях перед Мо Жанем и просили пощады, но Е Ванси только чуть нахмурился и закрыл глаза.

Его лицо до конца сохраняло это холодное и решительное выражение.

Мо Жань вспомнил, как перед тем, как убить Е Ванси, повинуясь неясному сердечному порыву, он обратился к нему:

— Вы можете признать поражение?

— Я не сдамся.

Тогда Мо Жань улыбнулся. Он восседал на украшенном золотыми драконами и фениксами троне верховного лидера Жуфэн и из под полуопущенных ресниц осматривал одетую в черное толпу. Когда обычных учеников отвели в сторону, на площадь вывели шесть или семь лидеров Жуфэн и чуть больше десятка воинов, защищавших город. Все они под его взглядом упали в пыль, дрожа от страха.

В свинцовом небе кружили вороны, и развевались кроваво-красные знамена.

Мо Жань поднял руку и приказал:

— Убейте их всех.

— В семидесяти городах Жуфэн не нашлось ни одного мужчины, — сказал Е Ванси перед смертью.

В тот день кровь запятнала небеса.

А Мо Жань заключил в объятия обретенную им красавицу Сун Цютун. Кожа лица девушки имела мягкий золотистый тон, мягкое округлое тело слегка дрожало, пока она наблюдала массовое убийство братьев по обучению.

— Хорошая девочка, не бойся. Тебе бояться нечего. С этого момента ты будешь следовать за этим достопочтенным, — Мо Жань погладил ее по волосам и улыбнулся. — Ну же, скажи мне еще раз, как тебя зовут? Что ты делала в Духовной школе Жуфэн? Признаться, я слышал что-то об этом, но не запомнил.

— Эту служанку зовут Сун Цютун, — испуганно пролепетала она. — Очень давно… я была... личной служанкой Е Ванси...

«Личная служанка Е Ванси» — так она назвала себя в тот раз.

Мо Жань не знал, почему костяная бабочка Сун Цютун стала ученицей Духовной школы Жуфэн, и почему Е Ванси сделал ее своей служанкой. Только теперь, когда он переродился и оказался в Палате Сюаньюань, Мо, наконец, понял, что Е Ванси потерял кучу золота, чтобы спасти ее из этого логова тигров и волков.

А ведь вполне возможно, что Е Ванси потерпел поражение и погиб от рук Мо Жаня именно из-за предательского доноса Сун Цютун.

Размышляя об этом, Мо Жань нахмурился. Его отвращение и ненависть к Сун Цютун стала еще сильнее. Должно быть, он в самом деле повредился рассудком, если думал, что эта женщина похожа на Ши Мэя.

— Последний предмет, который будет продан на этом аукционе — божественное оружие без хозяина, — плавный голос второй главы прервал мысли Мо Жаня. — Это божественное оружие также не принадлежит Гуюэе, что также предполагает комиссионный сбор.

Перед началом аукциона всегда появлялись слухи о главном лоте. Поэтому, хотя люди внизу и зашумели, их реакция была спокойней, чем когда они услышали о «прекрасной костяной бабочке».

Белый нефритовый лотос снова раскрылся, и из его глубин поднялся каменный постамент с серебристой атласной шкатулкой, украшенной изображениями солнца и луны над горами и реками.

Шкатулка была длинной и узкой, а вышивка на ее поверхности поражала изысканностью. Знающие люди сразу определили работу известнейшей в мире мастерской вышивальщиц с горы Гусу[1]. Даже без божественного оружия внутри, эта коробка стоила не меньше сотни золотых.

[1] 姑苏 Gūsū Гусу «горная тетушка» — район городского округа Сучжоу провинции Цзянсу, названный в честь горы Гусушань.

— Это божественное оружие было найдено в неизвестной могиле. Палата Сюаньюань удостоверилась, что после смерти владельца оружие не принимало нового хозяина, — вторая глава сделала паузу. — Как всем известно, на каждом божественном оружии начертано его имя, однако хозяин этого меча был мертв так долго, что имя частично стерлось.

— Так много слов, почему бы уже не открыть коробку? — пробормотал кто-то.

— О, да ладно, мог бы уже и привыкнуть. В Палате Сюаньюань всегда перед тем, как показать главный товар, долго болтают не по делу.

— И то верно, — поддакнул кто-то.

Этот разговор показался Мо Жаню забавным, и он повернулся к учителю, чтобы поделиться с ним весельем. Чу Ваньнин сидел сгорбившись, его тонкие пальцы поддерживали лоб, а лицо было бледным, как иней.

— Учитель, что случилось? — обеспокоенно спросил Мо Жань.

— Вдруг... почувствовал себя нехорошо.

— Нехорошо? Вас опять лихорадит? — Мо Жань подошел и прижал руку к его лбу. — Жара нет.

Чу Ваньнин молча покачал головой. Он молчал, но выглядел очень болезненно.

Мо Жань не знал, что делать, поэтому предложил:

— Я налью вам чая, — с этими словами он наполнил чашку горячим чаем и, немного подумав, добавил немного Ароматной росы Тапира.

Лекарства Мастера Ханьлинь были известны по всему миру. После того, как Чу Ваньнин выпил чая с Ароматной Росой Тапира, на его лицо вернулись краски. Он больше не казался таким больным и даже вновь обратил внимание на аукцион. Мо Жань взял чайник и налил ему еще немного чая.

— Палата Сюаньюань не смогла узнать полное название этого божественного оружия, но так как именно сейчас по воле судьбы этот меч вернулся в мир, и на нем сохранился один из символов его прежнего имени, мы дали ему имя Гуйлай, что значит «возвращение».

Наконец, внизу нашелся кто-то, кто не выдержал и крикнул:

— Глава, после стольких слов, может хватит держать нас в напряжении? Открывайте коробку и дайте уже посмотреть, как выглядит это божественное оружие!

Вторая глава Палаты Сюаньюань слегка улыбнулась.

— Бессмертный, не беспокойтесь. По закону мира совершенствующихся после смерти первоначального владельца божественного оружия оно принадлежит его кровным потомкам. Гуйлай был найден в братской могиле, поэтому мы не смогли определить первоначального владельца. Но как только шкатулка будет открыта, каждый сможет высвободить свою духовную энергию, чтобы коснуться его. Если среди вас есть кто-то, кто является кровным родственником первого владельца, божественное оружие ответит ему. Тогда торги будут не нужны, и«возвращение», разумеется, перейдет к нему.

— Ха-ха-ха, разве бывают такие совпадения?

Большинство собравшихся на площади начали смеяться.

— Да, это почти невозможно.

— Но если мы не попробуем, то не узнаем. Можно же испытать удачу.

Вторая Глава, не переставая улыбаться, окинула взглядом людей возле помоста:

— Нет ничего плохого в том, чтобы попытать счастья. А теперь, пожалуйста, внимание. Шкатулка сейчас откроется.

Она щелкнула пальцами, и две ученицы Гуюэе лет пятнадцати взлетели над лотосовым помостом. В нежных, как нефрит, руках они держали по хрустальному ключу, которые бережно вставили в замки с двух сторон шкатулки.

После двух щелчков замок открылся.

Увидев это, Мо Жань вспомнил, как он сам получил Цзяньгуй. Тогда ему было сказано, что открыть шкатулку сможет только тот единственный, с кем его соединяет искренняя взаимная любовь, но почему-то шкатулка открылась в руках Чу Ваньнина.

Окружающие затаили дыхание. Бесчисленные глаза, скрытые под капюшонами, уставились на узкую шкатулку. Крышка медленно открылась, воздух застыл, стал густым и плотным. В торговой палате, заполненной тысячами людей, было так тихо, что можно было расслышать звук, с которым волос упал на каменный пол.

Все взгляды были прикованы к старому оружию в ящике. Жадность, любопытство и надежда...

Когда Мо Жань увидел божественно оружие, он широко открыл глаза и побледнел.

Хотя на протяжении двух жизней, в прошлой и настоящей, ему принадлежали лишь два божественных оружия, ему довелось сойтись в поединке с другими обладателями божественных оружий, коих было больше десяти.

Он думал, что вряд ли Сюаньюань выставит на торги что-то, способное впечатлить его.

Он ошибался.

— Божественное оружие «Гуйлай» — чистый, звонкий голос Второй Главы нарушил тишину. — Модао, длиной сто двадцать сантиметров и шириной в девять сантиметров[2]. Без ножен, полностью черный, не отражающий света.

[2] Модао — длинный меч. Габариты меча — длиной 4 чи, шириной 3 цуня:

чи 尺 (chǐ) — традиционная китайская мера длины, на протяжении трех с лишним тысяч лет китайской истории ее величина менялась от 22,5 до 34 см. (т.е. 4 чи это от 90 до 138 см). Так как Бугуй — модао, то если взять длину принятую в эпоху Тан — 30 см, то его длина с рукояткой 120 см; цунь 寸 (cùn)— также традиционная мера длины, в 1 чи 10 цуней (т.е. 3 цуня 7 — 10 см), исходя из принятой нами длины в эпоху Тан ширина Бугуя 9 см.

У Мо Жаня дрожали пальцы.

Два слова, застывшие между губами, непроизвольно сорвались с губ:

— Бугуй[3]... «Без возврата…»

[3] 不归 бугуй «без возврата»— божественное оружие Мо Вэйюя в прошлой жизни, так же как и Гуйлай (归来 вернуться) содержит иероглиф «归» — «возвращение». Бугуй относится к типу модао — длинный меч династии Тан, для которого характерна длинная рукоять, сравнимая по длине с лезвием.

Он вспомнил о том, что должно было случиться на мосту Биечжу год назад, но не случилось, и теперь не случится никогда.

— Мо Жань, ты получил божественное оружие, почему не хочешь давать ему имя и просишь меня запечатать его?

— Учитель, этому ученику не хватает знаний. Меч можно назвать лишь один раз, вдруг я придумаю что-то глупое и потом пожалею об этом?

— А-Жань, неужели ты так и не придумал имя своему мечу? Мы же не можем постоянно называть его «мечом» или «тесаком», — рассмеялся Ши Мэй.

— Нет проблем, просто мне нужно время подумать. Это божественное оружие, и я хочу дать ему самое лучшее имя в мире. Ведь мой меч этого достоин. Ха-ха!

А потом Ши Мэй умер.

Мо Жань тогда хотел, чтобы Чу Ваньнин снял печать, чтобы назвать свой меч «Минцзин[4]».

[4] 明净 мíngjìng минцзин — светлый и чистый.

Но в тот день Чу Ваньнин отказал ему, сославшись на то, что после битвы с Призрачным Царством его дух поврежден, и ему не хватит сил снять собственное заклятие. Вопрос остался нерешенным.

А потом Мо Жань больше не хотел иметь дел с Чу Ваньнином, и их пути разошлись.

Значительно позже Мо не хотел просить его снять печать, поэтому лезвие, годами утопающее в крови, так и осталось безымянным. Со временем этот кровавый клинок стал известен всему миру, и люди сами дали ему имя — меч Асуры[5].

[5] 修罗刀 Xiūluōdāo Сюлодао — нож/меч/тесак Асуры (злой демон-титан, враждебный небесам и земле).

И в конце концов… Чу Ваньнин тоже умер.

Вместе с ним исчезло и заклинание, которое запечатывало меч Мо Жаня более десяти лет.

В тот вечер Мо Жань допьяна напился белого грушевого вина. Он гладил холодное лезвие, не ощущая ни радости, ни печали. Щелкнув ногтем по лезвию, он прислушался к пению металла, и до его ушей донесся грохот боевых барабанов и тихий шелест падающих на замерзшую землю алых хайтан. Он лежал на крыше дворца Ушань и смеялся от радости и безумия.

Он не помнил, плакал ли он тогда, но, проснувшись утром, Мо Жань обнаружил, что на клинке, у которого десять лет не было имени, выгравировано два холодных слова:

«Без возврата»...

Император не может повернуть назад.

Больше нет.

Но почему это оружие, с которым он сражался сотни раз в прошлой жизни, появилось в мире после его возрождения? Почему именно сейчас, на аукционе в Палате Сюаньюань?!

Мо Жань не знал ответов на эти вопросы.

Прежде чем он успел что-то обдумать, тысячи совершенствующихся потянулись своими духовными силами, борясь за возможность дотронуться до меча.

Мо Жань потерял дар речи. Однако даже если он не хотел возвращаться к своей прошлой жизни, в этом мире никто, кроме него, не смог бы использовать этот меч.

Но неужели этот ублюдок, вечно прячущийся за сценой, подкинул его сюда? Если и так, человек, который принес сюда Бугуй, точно знал, что Мо Жань и Чу Ваньнин ищут его. Вряд ли он хотел таким образом определить человека с нужными духовными корнями.

Чего он хочет добиться на этот раз?!

Да и настоящее ли это божественное оружие? Или просто очередная подделка, чтобы завлечь их в новую ловушку?

Задумавшись над этим, Мо Жань прислушался к потокам духовной энергии.

Если бы он направил на божественное оружие всю свою духовную силу, настоящий меч ответил бы ему, и этот резонанс заметили бы все. Но можно же совсем немного...

Как только он выпустил слабую нить духовной силы в направлении меча, позади раздался приглушенный стон.

— Учитель?!..

Обернувшись, Мо Жань обнаружил, что Чу Ваньнин лежит на полу. Белоснежная одежда в беспорядке разметалась, изящное лицо по белизне могло сравниться с первым снегом. Губы посинели, ресницы трепетали, как крылья умирающей бабочки, а веки плотно сжались, будто мужчина зажмурился от сильной боли. Кажется, из-за обострения какой-то странной хронической болезни на этот раз Чу Ваньнин потерял сознание.

Мо Жань совершенно не ожидал такого. Он и сам побледнел от испуга, и, забыв про меч, бросился к упавшему на пол Чу Ваньнину, чтобы подхватить его на руки.

— Учитель, что с вами?

Автору есть что сказать:

Досье на персонажа: Е Ванси

Второе имя: нет

Посмертное имя: нет

Род занятий: лучший ученик Духовной школы Жуфэн, последний ученик Старейшины Лаогуяня.

Проще говоря: воспитан приемным отцом.

Социальный статус: правая рука лидера Духовной школы Жуфэн, надежный и верный приверженец учения.

Проще говоря: мальчик на побегушках.

В настоящий момент самые близкие отношения: молодой господин Духовной школы Жуфэн.

Пристрастие в еде: жареная рыба.

Ненавидит: трусость.

Рост: 176.

Глава 82 - Этот достопочтенный не может поверить!

В городке за пределами Острова Линьлин скучала хозяйка гостиницы «Нинсян[1]». Тонкая, как ствол молодой ивы, талия была подчеркнута яркими красно-зелеными одеждами, на нежных запястьях звенели браслеты из лилейно-белых жемчужин. Она стояла, прислонившись к двери, и в ожидании гостей ела жареные тыквенные семечки.

[1] 凝香 níngxiāng нинсян — морозный/густой аромат.

Каждый раз, во время проведения аукциона в Палате Сюаньюань, ее гостиница была забита постояльцами. Хозяйка не сомневалась, что именно ее красота и ум были главным достоинством «Нинсян», выделявшим ее среди всех прочих подобных заведений. Пара чернильно-черных глаз всегда внимательно следила за гостями, угадывая все их пожелания до того, как они были озвучены.

Минул полдень, солнце было высоко в небе. Хозяйка выплюнула шелуху. Торги должны были закончиться только через час, а цены на жилье здесь дороги. Совершенствующиеся после аукциона обычно не остаются надолго, поэтому на комнатах сегодня много не заработаешь. Но перед обратной дорогой они все же задерживались, чтобы пообедать, а, если повезет, то и поужинать. На этом тоже можно было неплохо заработать.

Хозяйка отряхнула юбку и окликнула работника.

— Протри еще раз столы и стулья в главном зале. Потом достаньте корзину с жареными тыквенными семечками и поставьте по тарелке на каждый стол. Этим вечером нам нужно получить прибыль!

— Слушаюсь, хозяйка. Уже бегу, — полный энтузиазма работник скрылся на кухне.

Хозяйка удовлетворенно улыбнулась. Хватит на сегодня солнечных ванн и тыквенных семечек, пора вернуться в дом и заняться делом. Вдруг на дороге вдалеке показался черно-белый силуэт. Когда он приблизился, она поняла, что это был очень красивый бессмертный в черных одеждах, несущий на руках человека в белом, который ворвался в ее гостиницу и с порога закричал:

— Хозяин! Нам нужно заселиться! Сейчас!

Может из-за того, как внезапно появился этот юноша, и как странно он себя вел, но юный работник разинул рот и долго не мог прийти в себя.

Мо Жань выругался.

— Нам нужно заселиться! Ты что, оглох? Куда запропастился твой хозяин?

— Ой, бессмертный, — окликнул его женский голос. Позади Мо стояла молодая женщина и очень виновато и смущенно смотрела на него. — Извините за беспокойство. Этот мальчик работает здесь совсем недавно. Если вам что-то нужно, можете спросить у меня. Я — хозяйка этой гостиницы.

Мо Жань поднял черные как смоль брови и торопливо сказал:

— Нам нужно заселиться!

Жена владельца гостиницы быстро оценила внешний вид нового постояльца. На нем был плащ, который должен был скрывать внешность, но от быстрого бега капюшон сполз, открыв красивое юное лицо. Но куда важнее было то, что у него на запястье был парчовый мешочек с вышитой черепахой. В таких Палата Сюаньюань передавала покупателям свои товары.

Богатый мальчик.

Глаза хозяйки алчно вспыхнули.

Очень богатый.

Она еще раз взглянула на человека в объятиях. Из-за широкого капюшона, его лица не было видно, но у хозяйки были острые глаза. Быстро ощупав скрытую мантией фигуру, она зацепилась взглядом за тонкие длинные фарфоровые пальцы, хрупкие даже на вид.

Красавчик.

Хозяйка гостиницы знала толк в красоте.

Оба были удивительно красивы и, если подумать, двойное совершенствование двух мужчин было не таким уж редким явлением, так что ничего такого уж странного тут не было.

— Эрфу, покажи комнату, — быстро приняла решение хозяйка. Она не стала задавать неудобных вопросов, только щелкнула пальцами и распорядилась. — Самая удобная комната — «Солнце и Луна».

Болезнь Чу Ваньнина проявилась внезапно, без каких-либо причин. К счастью, на землях Гу Юэе легко можно было найти целителя, и Мо Жань немедленно вызвал лучшего осмотреть Чу Ваньнина.

Бессмертный целитель с высоким уровнем духовного развития прикрыл глаза, его мозолистые пальцы коснулись запястья Чу Ваньнина. Он долго молчал.

Наконец, Мо Жань не выдержал и спросил:

— Что с моим учителем?

— Ничего серьезного, но...

Мо Жань сильнее всего ненавидел людей, которые отвечают уклончиво. Он уставился на доктора и с нажимом сказал:

— Но что?

— Но я обнаружил кое-что странное. Такое редко встретишь в нашем мире. Уровень совершенствования вашего учителя очень высок, но тщательно исследовав его состояние, я понял, что его духовное ядро хрупкое. Слабее чем у ребенка, который только вступил на путь совершенствования.

Если совершенствование это вода, то духовное ядро — кувшин в котором ее носят.

Духовные ядра появляются при рождении и медленно развиваются при совершенствовании. Чем сильнее было ядро при рождении, тем легче будет совершенствоваться. Конечно же, достигнув определенного уровня совершенствования, человек сможет укрепить свое духовное ядро. Но обычно духовное развитие и укрепление духовного ядра идут наравне, дополняя друг друга.

У старейшины Чу Ваньнина духовное ядро должно было иметь очень высокую плотность, поэтому обычный целитель, слушая пульс, не стал бы даже проверять его.

— Как это возможно?! — испугался Мо Жань.

— Я тоже считал, что такое невозможно. Я проверил несколько раз, результат остался прежним.

— Ядро моего учителя не может сравниться прочностью даже с ядром ученика? Это невозможно, не стоит шутить с этим! Посмотрите внимательнее, может, вы где-то ошиблись?

— Когда дело касается постановки диагноза, я всегда очень осторожен. Перед тем как говорить, я перепроверил десять раз. Но если юный господин не верит, я не буду спорить. Найдите другого врача, и он подтвердит мои слова.

Видя его уверенность, Мо Жань мог только удивленно моргнуть.

— Так как духовное ядро вашего учителя слишком хрупкое, оно, должно быть, пострадало от влияния сильного духовного оружия, — продолжил старый целитель. — Скорее всего, хотя оно не принадлежит ему, каким-то образом их духовные энергии сродственны. Вступив во взаимодействие с духовным орудием, его ядро не выдержало энергетического дисбаланса, и он потерял сознание. Я назначу ему укрепляющее лекарство, и ему нужно хорошо отдохнуть, чтобы восстановить силы.

Проводив целителя, Мо Жань присел на край постели Чу Ваньнина, и долго сидел в оцепенении.

Слабое духовное ядро?

Как такое вообще могло случиться?..

И все же этот старик не мог знать, что случилось в Сюаньюань, но точно указал, что причиной внезапной болезни стало столкновение с мощным оружием. По всему выходило, что его диагноз был верен.

Кроме того, нельзя забывать о Бугуе. Мо Жань высвободил лишь немного своей духовной энергии, а потом Чу Ваньнин почувствовал себя плохо и упал в обморок. В результате Мо Жаню не хватило времени проверить, было ли это на самом деле божественное оружие из его прошлой жизни.

А если да, то почему Чу Ваньнин так отреагировал на Бугуй? И почему резонанс с его мечом так негативно повлиял на Учителя?

Мо Жань задумчиво посмотрел на Чу Ваньнина. Прошло немного времени, и человек на кровати, кажется, вновь попал в плен кошмаров. Его красивые брови сошлись над переносицей, ресницы затрепетали.

Повинуясь импульсу, Мо Жань протянул руку и нежно погладил складку между бровей.

— Учитель?

— ...

— Учитель... Чу Ваньнин... Я знаю тебя две жизни, но у тебя по-прежнему есть тайны от меня?

Хозяйка быстро согрела воды на кухне, заварила лекарство и принесла его Мо Жаню.

Он попробовал и поморщился от горечи. Именно этот вкус Чу Ваньнин ненавидел сильнее всего. Мо Жань вздохнул и окликнул женщину, которая собиралась уходить.

— Хозяйка, у вас есть какие-нибудь сладости?

— Все, что были в гостинице уже закончились. Но если бессмертный господин желает, я пошлю кого-нибудь в лавку на улице.

Мо Жань посмотрел на дымящийся отвар и покачал головой.

— Забудь. За это время отвар остынет и станет бесполезен. Большое спасибо.

— Ах, бессмертный господин не должен быть таким вежливым. Зовите меня, если понадобится что-то еще.

С этими словами хозяйка тактично удалилась, закрыв за собой дверь.

Мо Жань положил лекарство на столик у кровати и сел. Подсунув одну руку под колени, он помог Чу Ваньнину подняться.

— Учитель, я принес лекарство.

В прошлой жизни Мо Жань привык поить его целебными отварами.

Он приподнял голову Чу Ваньнина и попросил облокотиться на его плечо. Зачерпнул ложкой лекарственный отвар, подул на него, чтобы остудить, а потом бережно влил в рот учителя.

Это был уже второй раз, когда он заботился о Чу Ваньнине с тех пор, как возродился. Мо Жань не знал, почему несмотря на всю ненависть к этому человеку, он очень переживал, когда видел его больным.

— Горько...

Даже не приходя в сознание, Чу Ваньнин что-то почувствовал. В полудреме он нахмурился и отвернулся, отказываясь пить вторую ложку.

Это движение было слишком знакомым. Мо Жань поднял ложку и потянул его назад.

— Еще один глоточек, — терпеливо уговаривал он. — Просто выпей, ладно? Выпей.

С этими словами он влил в рот учителя еще ложку лекарства.

Чу Ваньнин выпил половину, закашлялся и нахмурился еще сильнее.

— Так горько…

— А это сладкое. Очень сладкое. Следующая ложка будет сладкой как мед. Пей скорее.

— Это…

— Следующая ложка! Обещаю! Это лекарство такое сладкое, что ты поверить не сможешь. Самый сладкий сироп в мире. Этот достопочтенный посылал людей на смерть, чтобы достать для тебя эту самую изысканную сладость в мире, — забывшись, Мо Жань начал уговаривать Чу Ваньнина словами из прошлой жизни. — Правда, очень вкусно! Если не откроешь рот, будешь сожалеть об этом всю жизнь.

Так уговаривая и мошенничая, он скормил Чу Ваньнину все лекарство. Когда тот проглотил последнюю ложку, Мо Жань вздохнул с облегчением и собирался подняться, чтобы унести пустую пиалу. В это мгновение перед глазами вдруг мелькнула белая тень. Раньше чем он успел среагировать и отпрянуть, Мо Жань получил хлесткую пощечину.

— Лжец, пошел вон! — выкрикнув эту фразу, Чу Ваньнин обмяк и снова уснул.

Мо Жань, которого ударили без всякой причины, разинул рот от обиды. Но когда он только хотел высказаться, человек у него в руках протяжно застонал. Казалось, ему приснилось что-то крайне неприятное, отчего лицо его исказила болезненная гримаса.

Увидев его в таком состоянии, Мо Жань просто не мог больше злиться. И у него как назло не было ничего сладкого. Он повертел головой, взгляд упал на мешочек с печатью Палаты Сюаньюань, и сердце замерло. Мо достал флакон и открыл его, потом мстительно хлопнул Чу Ваньнина по щеке, не слишком сильно, просто потому что мелочно захотел отомстить.

— Полежи немного в одиночестве. Я схожу вниз, налью тебе воды, чтобы добавить сладкой росы.

— ...

Видя, что Чу Ваньнин затих, он положил его обратно на подушку. В тот момент, когда Мо Жань склонился над ним, поправляя подушку, он услышал, как учитель судорожно втянул воздух, а затем хрипло выдохнул:

— Прости...

— Что? — Мо Жань замер.

Глаза Чу Ваньнина были плотно закрыты, его похожие на веер ресницы дрожали, как будто он терпел невыносимую боль. Его лицо бледнело с каждым мгновением. Кажется, кошмар, который накрыл его, был куда страшнее всех предыдущих. Вдруг он едва заметно покачал головой. На обычно равнодушном, холодном лице появилось печальное выражение.

— Я… я…

На мгновение сердце Мо Жаня остановилось. Странное чувство поднялось в его груди, как будто перед ним была какая-то тайна, и лишь последний тонкий слой шелка отделял его от разгадки. Он уставился на Чу Ваньнина и прошептал:

— Что ты?

— Это я был неправ...

На мгновение все мысли вылетели из головы. Может, пламя свечи было слишком тусклым, но Мо Жань увидел блеск влаги в густых ресницах Чу Ваньнина.

«Это я был неправ…»

Легкими, как облака, эти четыре слова упали с губ учителя, ворвавшись в уши Мо Жаня, как удар грома.

Мо Жань вскочил с кровати, и все его тело застыло. Зрачки сузились, когда он с недоверием уставился на прекрасное лицо человека на постели. Лицо мгновенно превратилось в гротескную маску, сердце билось, как копыта лошадей многотысячной армии, руки сжались в кулаки, а кровь, вскипев, в тот же миг превратилась в лед.

— Что ты только что сказал? Ты…

После секундного шока, Мо Жань схватил Чу Ваньнина за горло. В мгновение ока он растерял всю детскую невинность, которую так старательно изображал после возрождения, и истинная личность тирана вырвалась наружу:

— Что ты сказал, Чу Ваньнин? Повтори! Скажи это еще раз!

Это я был неправ. Живой или мертвый я не обвиню тебя.

Проклятие, которое Мо Жань никогда не забудет. Кошмар, который мучил его две жизни. Сколько раз он закрывал глаза и слышал слова? Они преследовали его, даже когда человека, который их говорил, больше не было в мире живых.

Именно это сказал Чу Ваньнин в их прошлой жизни.

Почему он... почему…

Может ли быть, что Чу Ваньнин тоже переродился?

Глава 83 - Этот достопочтенный хочет тебя

Безумная мысль зажгла глаза Мо Жаня кроваво-алым светом. Тело била нервная дрожь. Почти утратив рассудок, он сжал шею Чу Ваньнина, и в его горле родился низкий яростный рык.

Если Учитель повторит те самые слова, если скажет «Живой или мертвый я не обвиню тебя», значит он, должно быть... должно быть...

— Ах!

Мо Жань услышал хриплый стон. Чу Ваньнин задыхался, его лицо покраснело, но он даже уже и не пытался оказать сопротивление.

Мо Жань застыл на мгновение, широко распахнув покрасневшие глаза. Долгий миг безумие и разум боролись внутри него, пока, наконец, он не разжал руку, и Чу Ваньнин упал обратно на кровать. На его шее наливались фиолетово-алым следы от его пальцев, и в душе Мо Жаня понемногу начал рождаться стыд.

Он открыл рот, собираясь позвать учителя, но не смог. Хотел произнести имя Чу Ваньнина, но из глотки не вырывалось ни звука. Лишь спустя долгое время он хрипло выдохнул:

— Ты...

В горле пересохло так, будто там застряли раскаленные угли. Мо Жань с трудом сглотнул слюну, чтобы немного прийти в себя. Еще вчера все было нормально, и Чу Ваньнин вел себя как обычно. Он просто не мог переродиться...

Но тогда почему он повторил те же слова, что и перед смертью в прошлой жизни? Почему сказал «это я был неправ»?

Разве Чу Ваньнину тогда не пришлось выдавить из себя эту ложь, чтобы защитить Сюэ Мэна и его лицемерных соратников?

Мо Жань никогда не принимал на веру те слова. Он знал, что Чу Ваньнин никогда бы искренне не признал свою вину и не попросил бы у него прощения. Конечно же, Учитель просто лгал ему. Чу Ваньнин никогда не любил Мо Жаня. Он смотрел на него свысока и никогда не открывал ему своего сердца.

Мо Жань убил Учителя и нисколько не сожалел об этом.

С чего бы ему сожалеть...

Он отвернулся и медленно закрыл глаза.

Хотелось сбежать отсюда прямо сейчас. Какое ему дело, жив Чу Ваньнин или мертв?

Он повернулся, чтобы уйти.

Он хотел уйти.

Но ноги не двигались.

«Это я был неправ...»

Отпечатавшееся в памяти красивое испачканное кровью обычно такое бесстрастное лицо в самом конце тогда, казалось, несло тень нежности. Лежа в луже крови на берегу озера Тяньчи на самой высокой вершине горного хребта Куньлунь, он медленно поднял руку, чтобы коснуться лба Мо Жаня кончиками пальцев. Рука была очень холодной, но направленные на него глаза феникса излучали тепло. Тогда Мо Жань решил, что ему это просто показалось.

— Живой или мертвый я не обвиню тебя, — тихо сказал Чу Ваньнин. Слезы текли из его глаз и смешивались с кровью.

— Мо Жань… — пробормотал спящий на диване мужчина. Эти слова заставили его вздрогнуть и прийти в себя. Опираясь рукой на стену возле кровати, он внимательно вгляделся в бледное лицо Чу Ваньнина.

Посеревшие влажные губы слегка шевельнулись, и до его ушей донеслось едва различимое:

— Мо Жань...

Юноша закрыл глаза, нахмурился и впился пальцами в деревянный столбик кровати, как будто изо всех сил пытаясь сдержаться. Но не смог и глухо, будто задыхаясь, спросил:

— Чу Ваньнин, ты не врал мне? Неужели то, что ты сказал, правда?

Казалось, грудь вот-вот разорвется от боли. Если Чу Ваньнин не переродился, эти слова могли означать, что его учитель в самом деле раскаивался в том, что плохо относился к Мо Жаню, и в глубине души чувствовал свою вину.

Но разве это может быть правдой?

Крепко спавший Чу Ваньнин, конечно же, не ответил ему, но Мо Жань был так одержим желанием получить ответ, что, смежив веки, продолжал ждать.

Лишь долгое время спустя, он вздохнул и медленно приоткрыл глаза, взглянув на учителя сквозь завесу ресниц.

Мо Жань был совершенно не готов столкнуться с затуманенным взглядом глаз феникса.

Полуоткрытых, на грани между сном и явью.

Хотя Чу Ваньнин открыл глаза, но по выражению его лица было понятно, что его разум еще не прояснился. Он лишь на время вынырнул из своих мучительных кошмаров и в любой момент мог снова соскользнуть в сон. Глаза цвета ночного неба были пусты и безжизненны, словно видели не одну тысячу лет.

Всегда сохраняющий самообладание, мощный, как удар молнии, сейчас он выглядел совершенно потерянным и слабым.

Откинувшийся на постели Чу Ваньнин в полумраке выглядел невероятно красивым и уязвимым. Длинные ресницы обрамляли чуть приподнятые к уголкам глаза, веки слегка покраснели. Он выглядел таким трогательным и беззащитным, что сердце Мо Жаня дрогнуло. У него перехватило горло, когда он прошептал:

— Ты...

То, что он видел, было слишком похоже на сцены из его прошлой жизни, когда он занимался любовью с Чу Ваньнином. Разум Мо Жаня смешался, и на мгновение ему показалось, что он снова во Дворце Ушань, а Чу Ваньнин — его пленник и любовник поневоле. От одной мысли об этом у него во рту пересохло, а дыхание стало тяжелым.

«Я не могу...»

«Он мне совсем не нравится».

«Не прикоснусь к нему снова».

«Все старые обиды остались в прошлом. В этой жизни мы просто учитель и ученик».

Мо Жань облокотился на кровать и смотрел на Чу Ваньнина, изо всех сил стараясь не переступить границы.

Чу Ваньнин лежал, одетый в свои строгие одежды, собранные в высокий хвост волосы разметались по подушке. Вначале его лицо не выражало ничего, но потом в замутненных сном глазах появилось отражение Мо Жаня. Он слегка вздрогнул, видимо, решив, что кошмар не закончился, медленно протянул руку и на мгновение замер перед тем, как коснуться лба Мо Жаня.

— Это я был неправ... — он сказал эти слова так же нежно, как и в прошлой жизни. Слишком нежно, для его обычного тона.

С гулким звоном что-то обрушилось в сознании Мо Жаня.

Сердце колотилось, а голова горела как в лихорадке. Последние остатки воли разлетелись осколками. Он даже не успел ни о чем подумать, прежде чем привычное желание заставило его наклониться к Чу Ваньнину и поцеловать его в слегка приоткрытые губы.

Руки неудержимо дрожали, пока он срывал с учителя одежду. В одно мгновение прошлое обрушилось на Мо Жаня, как приливная волна, а все кроме него растаяло, как снег весной. Он будто бы вернулся в красный павильон Ушань, залитый мягким светом алых свечей, где прижатый к постели его телом Чу Ваньнин снова борется и выдыхает ругательства, задыхаясь от унижения.

— Ммм....

Горячие влажные стоны Чу Ваньнина только еще сильнее сводили Мо Жаня с ума.

Кто ему не нравится? Кого он ненавидит? К кому он больше не хочет прикасаться?

Все превратилось в прах.

Мо Жань чувствовал себя так, будто никогда не умирал, и дрожащее тело под ним по-прежнему принадлежит только ему.

Хотелось целовать, обнимать и безжалостно вбиваться в него. Хотелось, чтобы этот недостижимый, холодный, гордый бессмертный рыдал под ним и молил о пощаде. И Мо Жань был готов на все, чтобы получить желаемое сейчас же.

— Чу Ваньнин… — прохрипел он. Наслаждение захлестнуло его разум, и даже кончики пальцев горели огнем.

Он снова прикусил прохладный мягкий лепесток губы, языком ощущая остатки горького лекарства. Сердце билось как барабан, в голове ни одной связной мысли от близости с человеком, тело которого он знал лучше, чем собственное. После перерождения он не хотел плотских отношений с Чу Ваньнином из-за затаенной в прошлом обиды, но поцеловав его, почувствовал сводящее с ума наслаждение. Это было как глоток колодезной воды для умирающего от жажды в пустыне. Или как теплый плащ и костер для путника холодной зимней ночью.

Раньше он думал, что эти желания остались в прошлом.

Но хватило малости, чтобы он совершенно потерял контроль и, напрочь забыв о данном себе слове, не спрашивая разрешения, набросился с поцелуями на Чу Ваньнина.

Если бы он не разорвал одежды так небрежно, позволив спрятанной внутри вещи упасть на кровать, Мо Жань, возможно, этой ночью трахнул бы своего учителя, не думая о последствиях.

Звяк!

Раздался металлический звон, и что-то царапнуло руку Мо Жаня, перед тем как упасть на подушку.

Мо Жань был слишком взбудоражен, чтобы думать о мелкой царапине. Он только гневно взглянул на безделушку и продолжил возиться с одеждой. Все было в порядке, пока они с учителем сохраняли дистанцию, но стоило ему подойти ближе, и желания из прошлой жизни накрыли его с головой. Мысли о прикосновениях к этой белой коже и его руках на узкой талии Чу Ваньнина заставляли его задыхаться от возбуждения.

Белое шелковое нательное платье на теле Учителя оказалось прочнее, чем он мог представить. Как заколдованное, оно не желало поддаваться, и сколько Мо Жань не бился, ему никак не удавалось сорвать даже пояс!

Он выругался себе под нос, стукнул кулаком по кровати и оторвался от тела Чу Ваньнина, собираясь достать меч и срезать все три широких пояса один за другим.

Но когда он сел, то заметил рядом с собой маленький кусочек блестящего металла. Поначалу он просто мазнул по нему взглядом, но вдруг пылающий разум Мо Жаня озарила яркая вспышка узнавания.

Он замер на мгновение, а затем резко обернулся.

Перед ним лежала аляпистая золотая заколка для волос в форме бабочки. Он несколько дней копил золотые перья нусяо, чтобы купить такую для Ся Сыни в Персиковом Источнике.

Тогда он даже сам заплел волосы Ся Сыни в высокий хвост.

— Дети должны носить золотой и красный. Смотри, как ярко и живо смотрится, — уговаривал он.

Мо Жань поднял заколку. Он чувствовал себя совершенно ошеломленным, словно ему на голову вылили ведро холодной воды.

Нет... Что происходит?

Как заколка, которую он дал Ся Сыни, оказалась у Чу Ваньнина?

Может ли быть, что...

Страшное понимание медленно достигло разума Мо Жаня. Он медленно повернул голову, его глаза остановились на Чу Ваньнине. Учитель спал. Мо Жань уставился на его лицо, и сердце пропустило несколько ударов, когда он заметил, как сильно покраснели губы Чу Ваньнина от его яростных поцелуев.

Невозможно, абсолютно невозможно.

Он наверное сошел с ума.

Может ли быть так, что Чу Ваньнин не солгал ему?

Может ли быть, что... Ся Сыни — на самом деле сын Чу Ваньнина?

Мо Жань содрогнулся от этой догадки. Голова разболелась так, что, казалось, его череп вот-вот лопнет!

Автору есть что сказать:

Корм для рыбок: [поднимает руку] — Не прошли дальше «первой базы[1]»?! Протестую!

[1] отсылка к 4 стадиям интимной близости. Корни этого понятия в бейсболе — где есть 3 базы и финальный хоумран:

(base 1) французский поцелуй ( с языком) и все что идет до французского поцелуя (держаться за руки, обниматься, просто целоваться);

(base 2) трогать интимные места друг друга;

(base 3) петтинг;

(base 4) HOMERUN — секс.

Чу Ваньнин: — Протест отклонен, это не твой сон!

Сюэ Мэн: — Протест отклонен, это не твой сон!

Мясной пирожок: — Протест отклонен, это не твой сон!

Комментаторы Цинцзян[2]: — Протест отклонен, это не сон из «Тысячи осеней[3]»!

[2] Цинцзян — китайское название литературного журнала, где публикуется большая часть популярных BL-новелл

[3] отсылка к новелле 梦溪石《千秋》 «Тысяча осеней» — там даже с поцелуями все сложно.

Глава 84 - Этот достопочтенный тайком поцеловал тебя, но ты не узнаешь об этом

Когда Чу Ваньнин проснулся, он обнаружил, что Мо Жань сидит за столом в оцепенении, подперев голову рукой. Огонек свечи отражался в совершенно ничего не выражающих темных глазах.

Он хотел сесть, но, почувствовав слабость, опустился обратно на кровать.

Снежно-голубой занавес над кроватью мягко колыхался. Он повернул голову, молча глядя на Мо Жаня, но этот дуралей так задумался, что не заметил, как его учитель уже проснулся.

Однако сложно было бы винить его в этом. Не каждый день узнаешь, что у твоего бывшего любовника на самом деле был сын от какой-то женщины. Неудивительно, что Мо Жань был так потерян.

Неужели Ся Сыни в самом деле был незаконнорожденным ребенком Чу Ваньнина? Как такое возможно? Чу Ваньнин был таким разборчивым в связях праведником, что сложно было представить женщину, которая смогла бы понравиться ему.

Более того, если сейчас у Чу Ваньнина был незаконнорожденный сын, значит, этот ребенок существовал и в прошлой жизни. Но они провели вместе слишком много лет. Все эти годы и в обычной жизни, и в постельных делах, Мо Жань в принципе не мог представить Чу Ваньнина мужем какой-то женщины.

Вот только откуда тогда взялась эта золотая бабочка-заколка!?

Мо Жань был так расстроен, что уронил голову на стол. Он так скоро с ума сойдет!

Он никогда не был особо умным и просто не умел думать о таких сложных вещах. Чем больше он пытался, тем сильнее ныло в висках. В конце концов, обхватив голову руками, он с воем ударился лбом о столешницу и так и остался лежать.

— Мо Жань, что ты делаешь?

Чуть хриплый холодный голос, словно доносившийся с нефритовых вершин Куньшань, эхом разнесся по комнате.

Мо Жань вскинулся и с удивлением спросил:

— Учитель, вы не спите?

— Нет, — Чу Ваньнин тихо кашлянул. — А это... гостиница на острове Линьлин?

— Ага, — Мо Жань подошел к кровати и вдруг заметил, что кожа на нижней губе Чу Ваньнина треснула. Он вспомнил, как потерял контроль над собой, чуть не совершив огромную ошибку, и залился румянцем.

Заметив, что Мо Жань опять витает в облаках, Чу Ваньнин спросил:

— Что случилось?

— Ничего, ничего, абсолютно ничего не случилось, — Мо Жань замахал руками, пытаясь побыстрее сменить тему. — Учитель вдруг упал в обморок в Павильоне Сюаньюань, поэтому я принес... — Мо Жань закашлялся, — эм… привел вас сюда отдохнуть. Потом нашел целителя, чтобы он назначил вам лекарство, а потом...

«А потом я услышал, как ты разговаривал во сне, вспомнил о прошлом и не удержался от того, чтобы поцеловать тебя...»

Конечно же, Мо Жань не посмел бы сказать такое. Его голос постепенно затих, а в глазах появилось редкое для него выражение паники и смущения, которое с каждым мгновением только усиливалось.

Услышав о целителе, Чу Ваньнин отметил странное выражение на лице Мо Жаня и внутренне дрогнул. Неужели его ученик уже знает, что из-за отравления его тело в любой момент может уменьшиться? Потеряв контроль над эмоциями, он с силой сжал край одеяла и хрипло спросил:

— Что сказал целитель?

— Сказал, что Учитель был поражен силой божественного оружия и не смог справиться с этим, — Мо Жань, немного помявшись, все же продолжил. — Учитель, ваше духовное ядро...

— Оно хрупче, чем у обычных людей. Ничего серьезного...

Мо Жань был потрясен. В этот момент он подумал о шрамах, которые видел на груди у Чу Сюня и Чу Ваньнина. Между ними определенно должна быть какая-то связь. Но со слов Чу Ваньнина было понятно, что тот считает, что причина в другом. Мо Жань не мог не спросить:

— Как такое возможно? Духовная сила Учителя выдающаяся во всех отношениях, его духовное ядро не могло быть изначально слабым. Когда это началось?

— Много лет назад я был ранен, и с тех пор оно стало таким, — Чу Ваньнин небрежно махнул рукой, будто говорил о какой-то ерунде. — Целитель сказал что-нибудь еще?

— Больше ничего, — покачал головой Мо Жань.

В мутном свете свечи Чу Ваньнин пристально посмотрел на него и спросил:

— Тогда с чего ты вдруг начал биться головой о стол?

Мо Жань какое-то время молчал, но не сдержался. Он достал из рукава золотую заколку-бабочку и протянул ее на ладони:

— Я нашел вот это.

— ...

— У вас...

— ...

Заколка сияла золотом, но сердце Чу Ваньнина упало.

Он не должен был надеяться, что Мо Жань никогда не узнает. В конце концов, он не мог бесконечно скрывать эту тайну...

После долгого молчания они оба вздохнули. Наконец, Чу Ваньнин прикрыл глаза, собираясь признаться, но тут услышал, как Мо Жань тихо пробормотал:

— Учитель, младший брат Ся правда ваш сын?

— …

Чу Ваньнин молча открыл глаза, и кровь, которая, казалось, превратилась в лед, снова потекла по его венам. На мгновение он потерял дар речи и мог только молча смотреть на сложное выражение лица Мо Вэйюя. Взгляд Чу Ваньнина прояснился, и теперь вместо испуга в нем можно было прочитать так и не высказанное определение умственных способностей Мо Жаня — «идиот».

— Правда, — Чу Ваньнин поднял руку и взял заколку с его ладони. — Но я ведь уже говорил тебе об этом. Почему ты спрашиваешь снова?

Мо Жань закрыл лицо руками:

— Я просто… хотел быть уверенным...

Хотя Чу Ваньнин уже не раз утверждал, что Ся Сыни — его плоть и кровь, но Мо Жань не верил в это. Даже сейчас, пусть он и расстроился поначалу, но все равно не поверил и решил втайне расспросить Ся Сыни, когда они снова увидятся. Никогда в жизни он не поверит, что такое возможно!

Отдохнув еще немного, Чу Ваньнин смог подняться с кровати:

— Моя одежда... — он дотронулся до своего ворота и поморщился. — Почему она в таком беспорядке?

Мо Жань закашлялся.

Чтобы память не захватили отрывки сцен из прошлой ночи, он поспешил сменить тему:

— Учитель, вы голодны? Я слышал, что в этой гостинице очень хорошо кормят. Особенно хвалят лапшу из тофу[1]. Давайте, спустимся и попробуем? Я заплачу!

[1] 文思豆腐 wénsī dòufu вэньсы доуфу — лапша из тофу (густого соевого творога), которая подается в бульоне грибном/курином с зелеными стеблями бамбука.

Чу Ваньнин холодно посмотрел на него:

— Из тех денег, которые тебе дал я?

Но все равно взмахнул широким рукавом, открыл дверь и пошел вниз по лестнице.

Блюда на острове Линьлин были похожи на те, что готовили в Янчжоу. Свежие, оригинальные и довольно сладкие, как раз такие нравились Чу Ваньнину.

К этому времени аукцион в Сюаньюань уже закончился, большинство зрителей и покупателей уже разъехались. Им подали обед в отдельной комнате, так что не было необходимости надевать плащи, чтобы скрыть свои лица. После того как они сели, служка принес им по чашке зеленого чая «Изумрудные спирали весны[2]», положил на стол меню и вышел.

[2] 碧螺春 bìluóchūn билочунь — «Изумрудные спирали весны» — сорт зеленого чая, выращиваемого на горе Дунтин провинции Цзянсу. При нагревании листья чая испускают странный сильный запах, за что местные жители называют его «ароматом страшного убийцы».

— Учитель, выбирайте!

— Выбери ты. Я ем все, что готовят в Цзяннани[3], — Чу Ваньнин взял свою чашку и сделал глоток чая.

[3] 江南 Jiāngnán Цзяннань — заречье, правое побережье реки Янцзы.

Но когда чай коснулся губ, он вдруг нахмурился.

— Что? Слишком горячий? — спросил Мо Жань.

— Ничего. Наверное, погода слишком сухая, поэтому губы потрескались, — Чу Ваньнин коснулся уголка рта.

Странно, когда это случилось?

Мо Жань тут же виновато опустил голову.

Еду принесли не сразу, так что Чу Ваньнин и Мо Жань успели поговорить о том, что произошло в Павильоне Сюаньюань. Они ушли слишком рано, так и не узнав, кто забрал главный лот. Хотя сейчас это не имело особого значения, в будущем стоило бы подробнее разузнать о новом владельце.

Пока они болтали, стол постепенно заполнялся блюдами.

Чу Ваньнин понял, что больше ничего не узнает от ученика, и перестал задавать вопросы. Его взгляд скользнул по тарелкам на столе и остановился на лице нервно улыбающегося Мо Жаня.

— Ты был в Цзяннань раньше? — спросил он.

В прошлой жизни Мо Жань, конечно же, нашел время, чтобы посетить эти места и полюбоваться дождем из абрикосовых цветов, но сейчас ему было только семнадцать. Он вернулся на Пик Сышэн всего два года назад, поэтому покачал головой и уверенно ответил:

— Нет, никогда.

Чу Ваньнин опустил глаза. Его лицо было спокойным, а голос — мягким.

— Но ты заказал местные деликатесы.

— ...!

Когда он сказал это, Мо Жань вдруг понял, что выбрал именно те блюда, которые любил Чу Ваньнин. Он хотел, чтобы Учитель хорошенько подкрепился и восстановил силы, но забыл, что в этом времени не должен так хорошо разбираться в хуайянской кухне.

— Ребенком я часто играл недалеко от кухни Музыкальной Палаты. Я мало что пробовал, но о многом слышал.

Чу Ваньнин не стал продолжать разговор:

— Ешь.

Цзяннань кормила река, впадающая в море. Рынки острова Линьлин были наводнены корзинами с крабами, бамбуковыми клетками с креветками и ивовыми плетенками, кишащими рыбой, поэтому стол любой таверны изобиловал морепродуктами. Жареный угорь в хрустящей панировке, рыба в кисло-сладком мандариновом соусе, креветки, мидии и раковины, наполненные фаршем и головами толстолобиков, — все это умопомрачительно пахло, вызывая зверский аппетит.

Свежие овощи и мясо, холодные закуски и десерты отличались изысканностью и отличным качеством приготовления.

Тушеные «львиные головы» с мясом краба[4], хрустальное мясо[5], куриный бульон со стеклянной лапшой, бульон с пельменями и нежная лапша с тофу... список можно было бы продолжать и продолжать.

[4] 清炖蟹粉狮子头 qīngdùn xiè fěn shīzitóu — тушеные большие мясные тефтели (обычно из свинины), фаршированные крабовым мясом.

[5] 水晶肴肉 shuǐjīng yáo ròu — свиные ножки (мясо, типа нашей грудинки) в прозрачном застывшем рассоле/холодце.

Мо Жань, подперев рукой щеку, наблюдал, как слуга ставит на стол последнюю тарелку с кусками османтусового торта, и тайком взглянул на Чу Ваньнина.

Ему было интересно, что Чу Ваньнин выберет первым из этого разнообразия блюд?

Он даже заключил пари с самим собой. Должно быть, это будет «львиная голова» с мясом краба. Это блюдо больше всего нравилось Чу Ваньнину в Янчжоу.

Как Мо Жань и думал, как только тарелки были расставлены, учитель первым делом потянулся палочками к «львиной голове».

Мо Жань вздохнул.

Иногда этот мужчина был так предсказуем. Он всегда выбирал одно и то же и никогда не...

Вот только... внезапно «львиная голова» упала прямо в тарелку Мо Жаня.

…изменял своим привычкам… э...?

Мо Жань ошеломленно поднял голову, и, придав своему лицу максимально услужливое выражение, спросил:

— Учитель?

— Спасибо, что заботился обо мне эти несколько дней, пока мне нездоровилось.

Мо Жань был удивлен и даже напуган поведением Чу Ваньнина. Неужели он ослышался? Учитель действительно сказал ему «Спасибо, что заботился обо мне»?

В прошлой жизни он никогда не говорил ничего подобного!

Чу Ваньнин увидел, что лицо юноши медленно покраснело, брови расслабились, глаза широко раскрылись, а прядь волос на лбу неуверенно дрогнула. Хотя он все еще чувствовал слабость, старейшина Чу должен был сохранять достоинство, так что просто спокойно сделал еще глоток чая.

Как болят губы...

На самом деле, в те дни, когда он был Ся Сыни, Чу Ваньнин чувствовал себя виноватым перед Мо Жанем. Он думал об этом всю ночь и понял, что часто был слишком строг к нему, поэтому пообещал себе, что, вернув прежнее тело, будет вести себя по-другому. Он был просто обязан измениться так или иначе.

Когда Сюаньцзы появился в Персиковом Источнике, Чу Ваньнин долго мялся перед тем, как смог морально собраться и спросить, как у этого старейшины получается не внушать страх своим ученикам.

Сюаньцзы сначала опешил. Он точно не ждал такого вопроса от старейшины Юйхэна, но все же ответил:

— Во-первых, вам нужно правильно проявлять свою любовь и заботу об учениках.

Проявлять любовь и заботу...

Чу Ваньнин подумал, что Мо Жань, наверное, никогда не ел «львиных голов» с крабовым мясом, поэтому он неторопливо заговорил:

— Мясо краба смешивают с рубленой свининой, добавляют креветки и желток, перемешивают и лепят шарики. После этого их обжаривают на масле и тушат в глиняном горшке с прозрачным бульоном, в который добавляют зеленые овощи. Получается очень красивое сочетание цветов.

Мо Жань лишился дара речи от удивления.

Они же просто едят, зачем учителю понадобилось пересказывать рецепт?

Вот только Чу Ваньнин искренне полагал, что лекция о содержании и полезных свойствах каждого блюда и есть правильный способ проявить заботу об ученике. Так что Мо Жаню пришлось не только попробовать каждое блюдо, но и выслушать рецепты их приготовления, звучащие как в кулинарном шоу.

Если бы не приятный слуху мелодичный голос Чу Ваньнина, Мо Жань бы, наверное, не выдержал и, перевернув стол, ушел.

— Эй, ты слышал? Последний лот Павильона Сюаньюань забрали люди из Духовной школы Жуфэн! — их комната была отделена от общего зала всего лишь бамбуковой ширмой, так что они ясно слышали все разговоры.

Чу Ваньнин сразу же прекратил описывать способы приготовления хрустального мяса и, переглянувшись с Мо Жанем, стал прислушиваться:

Грубый голос ответил:

— Как я мог об этом не слышать? За это божественное оружие они сразу же заплатили триста миллионов золотых. Заоблачная цена! Я никогда в жизни не видел столько денег.

— И не увидишь! А слышал, что кроме этого божественного оружия, Духовная школа Жуфэн потратила пятьдесят миллионов на красотку-костяную бабочку.

— Боже, разве костяных бабочек не едят живьем или трахают? Возмутительно, что величайший в мире орден делает что-то настолько позорное, чтобы стать сильнее!

— Брат Су не прав. Костяные бабочки — разумный метод совершенствования, а не запрещенная техника. Может эти красотки и похожи на нас, но они не люди. Это как съесть магический фрукт, чтобы стать сильнее. Тут не о чем спорить.

— Хм, прости, что я не могу согласиться с тобой...

Его собеседник рассмеялся.

— Красотку, кажется, купил один из молодых учеников Жуфэн. Говорят этот парень по фамилии Е предпочитает практиковаться в уединении. Не думал, что такой, как он, в своем духовном развитии будет полагаться на женскую постель. Кажется, Духовная школа Жуфэн движется к своему закату.

Кто-то рядом с ним усмехнулся:

— Что тут плохого? Всем нравятся красотки.

Люди вокруг завели спор об этике и морали, не стоящий того, чтобы его слушать.

Чу Ваньнин тихо повторил:

— Божественное оружие было куплено Духовной школой Жуфэн?

— Похоже на то.

Чу Ваньнин не мог не волноваться:

— Это плохо. Если мы продолжим заниматься этим делом, нам придется обратиться в Духовную школу Жуфэн, чтобы узнать правду...

После этих его слов Мо Жань тут же вспомнил их прошлые разговоры:

— Ах! — Он тихо спросил: — Учитель ведь раньше был в Духовной школе Жуфэн.

— Да.

— Не хотите возвращаться туда?

На лице Чу Ваньнина отразилась усталая скука. Между бровями появилась складка.

— Хотя этот орден — сильнейший в мире совершенствующихся, но я уже...

Он не успел договорить. В общем зале поднялась суматоха. Кто-то крикнул:

— Хозяин, я дам тебе пятьсот золотых! Освободи для нас зал. Прогони всех прочих гостей! Сегодня у нашего юного господина праздник!

Автору есть что сказать:

Любимая и нелюбимая еда персонажей новеллы.

Чу Ваньнин:

Предпочитает: «львиные головы» с крабовым мясом, песочное лотосовое печенье;

Ненавидит: пряный гудон.

Мо Жань:

Любит: пельмени — «ушки» (хуньтунь) в «красном масле дракона» — очень остром пряном бульоне (хунъюлун);

Ненавидит: соленый тофу (соевый творог).

Сюэ Мэн:

Любит: пряный гудон;

Ненавидит: соленый тофу.

Ши Мэй:

Любит: цишаньскую лапшу (лапша с рубленым мясом «саоцзымянь»);

Ненавидит: бинтан хулу (засахаренные фрукты и ягоды (чаще всего боярышник) на палочке).

Е Ванси:

Предпочитает: карп в кисло-сладком соусе; Ненавидит: блины с начинкой из зеленого лука.

Мэй Ханьсюэ:

Любит: салат из амаранта; Ненавидит: свинину (нечистое животное для истинного мусульманина)

А в следующей главе появится любимое блюдо молодого господина Духовной школы Жуфэн: любое мясо, особенно свинина (это не хорошо, но можно понять этого неправоверного); ненавидит: лапшу из тофу.

Есть-то как хочется… исчезает...

О, нет, не расходитесь.

Спасибо, друзья, что читаете мои послесловия. Хе-хе-хе.

Глава 85 - Разве этого достопочтенного можно прогнать всего за полторы тысячи золотых?

Хозяйка виновато улыбнулась.

— Господин бессмертный очень щедр, раз предлагает мне пять сотен золотых. Я бы очень хотела услужить ему, но если гостиница рассчитывает и в будущем получать прибыль, хозяйка должна быть всегда вежлива со всеми клиентами. Как бы я могла прогнать их? Самая большая комната в нашем заведении — Туманный Зал, и он всегда готов принять таких почетных гостей, как уважаемый совершенствующийся. Я покажу вам...

Прежде чем она договорила, послышался грохот падающих столов и скамей.

— На что там смотреть!? Мне плевать, Туманный[1] зал или Ублюдочный[1], откуда только твоя сукина мать выдумала это название? Ну уж нет! Я дам тебе тысячу золотых, и гони всех взашей!

[1] 归雾 guī wù гуйу — «возвращение в туман» (мы перевели как «туманный»); 乌龟 wūguī угуй — «ублюдочный»/«хуевый»/ В данном случае мы имеем дело с китайскими омонимами «龟»и «归», которые имеют одно звучание — «гуй», одно из значений «龟» — «половой член», а «归» — «возвращение» .

[1] 归雾 guī wù гуйу — «возвращение в туман» (мы перевели как «туманный»); 乌龟 wūguī угуй — «ублюдочный»/«хуевый»/ В данном случае мы имеем дело с китайскими омонимами «龟»и «归», которые имеют одно звучание — «гуй», одно из значений «龟» — «половой член», а «归» — «возвращение» .

— Господин совершенствующий, не ставьте меня в трудное положение. Конечно, мне стоило с первого взгляда понять, что передо мной образованный и мудрый человек, — не моргнув глазом соврала хозяйка гостиницы и нежно рассмеялась. — Но все люди здесь тоже мои гости. Если вам не подходит Туманный Зал, я могу проводить вас в другой. Он меньше, но элегантней и более изысканно украшен. Кроме того, я бесплатно пришлю вам танцовщицу и девушку, чтобы она развлекла вас игрой на пипе. Это вас устроит?

— Нет! Не устроит! Полторы тысячи, только убери отсюда всех этих людей! — проревел грубый голос. — И хватит скулить! Мой молодой господин разозлится, когда увидит все это!

— Ух ты!.. — для собравшихся здесь зевак это и правда была огромная сумма, но Мо Жаню, который когда-то был императором целого мира, она казалась смешной. В прошлой жизни он, не глядя, осыпал Сун Цютун бесценными сокровищами, поэтому сейчас он просто прикусил палочки для еды, хихикнул и, сделав круглые глаза, шепнул Чу Ваньнину:

— Учитель, кажется, этот человек хочет прогнать нас отсюда за полторы тысячи золотых.

Чу Ваньнин отодвинул бамбуковую ширму и посмотрел вниз.

Он увидел, что обеденный зал заполнился людьми. Хотя все они были одеты в обычную одежду, и нельзя было сказать из какой они школы, у них на поясах висели хорошие мечи, и каждый тянул за собой на упряжи по скалившему зубы демоническому волку. Конечно, оценить на глаз истинную стоимость оружия было довольно сложно, но демонические волки считались очень ценными и редкими сокровищами. Обычная школа средней руки могла позволить себе в лучшем случае одного демонического волка, а здесь он был у каждого. Очевидно, это были не простые люди.

Гости, которые раньше мирно обедали, теперь смотрели на них с ужасом. На мгновение в зале воцарилась полная тишина.

Вдруг гостиница наполнилась ослепительно-белым светом. Люди ошеломленно застыли, а потом с шумом бросились в рассыпную. Раздался испуганный пронзительный крик:

— Здесь демон! Огромный демон!

Это был белоснежный демонический волк высотой в три человеческих роста, со сверкающими кроваво-красными глазами, блестящим как шелк мехом и похожими на ледяные сталактиты зубами длинной с руку взрослого мужчины.

На чудовищном звере, небрежно скрестив ноги, полусидел-полулежал красивый юноша с высокомерным взглядом. Из-под его роскошных легких доспехов виднелась ярко-алая мантия, рукава нижних одежд были вышиты тонкой золотой нитью. На его голове был полушлем, увенчанный «львиной короной», с которой свисала связка мягких алых кисточек.

Увидев его, высокомерные совершенствующиеся немедля опустились на колено и, приложив руку к груди, одновременно прокричали:

— Добро пожаловать, молодой господин!

— Ладно, ладно, — юноша нетерпеливо махнул рукой. — Если уж вы так рады меня видеть, то поприветствовали бы и моего волка.

— Пфф! — Мо Жань рассмеялся и прошептал Чу Ваньнину: — Он потребовал, чтобы они оказывали его волку те же почести, что и ему. Он что, ставит себя вровень с псиной?

— ...

Юноша нахмурился, развалившись на мягкой спине демона:

— Кто хозяин этой вонючей гостиницы? Где он?

Хотя хозяйка и испугалась, она хладнокровно шагнула вперед и с улыбкой обратилась к гостю.

— Хотя я всего лишь служанка недостойная взгляда бессмертного господина, эта гостиница в моем ведении.

— О! — молодой человек посмотрел на нее. — Я хотел бы задержаться тут, но терпеть не могу людскую болтовню и тесноту. Скажи этим людям, что я компенсирую их расходы.

— Но бессмертный господин...

— Понимаю, ты в сложной ситуации, так что это тебе. Хотя, если ты все равно против — ничего страшного. Забудь, — юноша развязал поясной мешок и бросил хозяйке. Внутри лежала груда магических золотых таблеток девятого уровня. Такие таблетки могли за месяц заметно повысить уровень совершенствования и продавались на рынке примерно за две тысячи золотых за штуку. Хозяйка подхватила мешочек и, заглянув внутрь, переменилась в лице от удивления, на смену которому быстро пришло облегчение.

Ни один совершенствующийся не откажется от такого подарка. Теперь будет несложно уговорить их уйти.

Пока хозяйка извинялась перед гостями и дарила им подарки, юноша зевнул и презрительно посмотрел вниз на своих слуг.

— Отбросы, почему мне приходится делать все самому?

Те переглянулись и залепетали:

— Молодой господин так мудр, молодой господин так силен!

Кроме Чу Ваньнина и Мо Жаня, которых не интересовали ни деньги, ни таблетки, все посетители забрали свои вещи и , не смея жаловаться, исчезли из гостиницы, чтобы поесть где-нибудь еще.

— Господин, почти все ушли, — доложила хозяйка гостиницы, — но двое гостей отказались, потому что уже слишком поздно и один из них нездоров, так что они не хотели бы искать другое место для ночлега. Видите ли...

— Забудь об этом, — юноша довольно махнул рукой, — мне нет дела до болезных людей. Не беспокой меня более.

Болезный совершенствующийся Чу Ваньнин промолчал.

Хозяйка гостиницы тут же просияла и с воодушевлением воскликнула:

— Ах, молодой господин так добр! Но уже поздно. Желает ли молодой господин отдохнуть или сначала поесть?

— Я голоден. К черту отдых! Неси еду!

— Если молодой господин голоден, то ему приготовят лучшие блюда. Нашему повару особенно удаются «львиные головы»* и хрустальная говядина...

— Разъяренные львиные головы[2]? — юноша явно не был южанином и не разбирался в блюдах южной кухни. Услышав название, он на мгновение удивился, а потом махнул рукой. — Нет, не понимаю. Что это за дрянь?

[2] Игра слов оба выражения звучат совершенно одинаково «сефэньшицзытоу»: 蟹粉狮子头 xièfěn shīzitóu — крабовое мясо в пасти льва; 泄愤狮子头 xièfèn shīzitóu — разъяренная голова льва.

Поначалу он казался наследником знатного рода, то теперь вел себя, как ребенок внезапно разбогатевшего торговца.

— Что бы ни захотел молодой господин, — угодливо ответила хозяйка. — Наша гостиница постарается удовлетворить любой ваш запрос.

— Правильные слова, — юноша указал на своих подчиненных. — Принесите каждому из них по два с половиной килограмма[3] тушеной говядины, и десять для меня. Еще две бараньи ноги и пол-литра подогретого вина. Пожалуй, хватит, чтобы перекусить. Уже слишком поздно, чтобы набивать живот.

[3] В оригинале: 5 цзиней, 斤 цзинь — 500 грамм; т.е. 5 цзиней — 2,5 килограмма, 10 цзиней — 5 килограмм.

— Вот это да! — изумился Мо Жань.

Он обернулся, чтобы вместе с учителем посмеяться над юношей с аппетитом бездонной бочки, но Чу Ваньнин пристально смотрел на этого загадочного незнакомца, и его глаза как будто затянуло тревожной дымкой.

Не задумываясь, Мо Жань спросил:

— Кажется, Учитель знает его?

— Да.

Он спросил, не подумав, поэтому был удивлен, узнав, что Чу Ваньнин в самом деле знаком с этим парнем.

— Что? Тогда кто он?

— Единственный сын главы Духовной школы Жуфэн, — тихо сказал Чу Ваньнин. — Наньгун Сы[4].

[4] 南宫驷 Nángōng Sì Наньгун Сы — 南宫 наньгун: в китайской мифологии — дворец бессмертных; 驷 сы: четверка («дьявольское число» для китайцев).

Неудивительно, что Чу Ваньнин узнал его. Он ведь сам был приглашенным мастером в Духовной школе Жуфэн и, конечно, не раз встречал сына главы. Также неудивительно, что сам Мо Жань не смог узнать его, потому что, когда в прошлой жизни он уничтожил Духовную школу Жуфэн, Наньгун Сы уже давно умер от какой-то болезни.

Тогда о покойном сыне главы Духовной школы Жуфэн говорили, что при жизни он был слабым калекой, поэтому Мо Жань точно не ожидал увидеть пышущего здоровьем надменного юношу.

Так отчего он умер? Что за внезапная болезнь?

Тем временем внизу Наньгун Сы наслаждался своим ужином. Раньше чем ветер согнал с неба остатки облаков, он съел почти всю говядину, обгрыз до костей две бараньи ноги и выпил несколько чаш вина. Мо Жань от этого зрелища чуть не задохнулся от изумления:

— Учитель, разве Духовная школа Жуфэн не гордится своей утонченностью? Что случилось с этим молодым господином? Его манеры хуже, чем у нашего Мэнмэна.

Чу Ваньнин, неотрывно наблюдая за происходящим внизу, мрачно отчитал его:

— Не нужно давать прозвища своим братьям по школе.

Мо Жань засмеялся и уже собирался возразить что-то, но Чу Ваньнин кончиками пальцев коснулся его лба, а длинный рукав его одежд, подобных струящемуся шелку, упал на лицо юноши. Прикосновение легкой, как туман, гладкой и мягкой ткани было одновременно теплым и прохладным, как родниковая вода. Мо Жань остолбенел, на миг потеряв способность думать.

Когда в гостиничном номере он пытался сорвать одежду с Чу Ваньнина, ему показалось что все его попытки тщетны из-за слишком плотно завязанного пояса.

Но теперь, повнимательнее присмотревшись к ткани, он вдруг понял, что перед ним шелк ледяного тумана[5], созданный духовной школой горного хребта Куньлунь.

[5] 冰雾绫 bīng wù líng бин у лин — шелк ледяного тумана.

Куньлуньский Дворец Тасюэ считался одним из самых возвышенных и строгих духовных школ Верхнего Царства. Они принимали в ученики пятилетних детей, которые в течение первого же года обучения отправлялись для одиночной медитации в священные земли Куньлунь. Вернуться дозволено было лишь тем, кто сформировал духовное ядро. Хотя духовное ядро проявлялось уже при рождении, нужно было много совершенствоваться, чтобы выделить его. На формирование духовного ядра у учеников обычно уходило от десяти до пятнадцати лет. Все это время им не разрешалось возвращаться к людям, но при этом требовалась пища и одежда. Дети не голодали, потому что священные земли Куньлунь примыкали к озеру Ванму[6], и они могли ловить в озере рыбу. Но что было делать с обеспечением одеждой постоянно растущих и физически развивающихся учеников?

[6] 王母 wángmǔ ванму — обращение к бабушке по отцовской линии; сказочная птица с пестрым оперением.

Так появился шелк ледяного тумана.

Одежда из этого шелка была не только мягкой, как дым, но и магически защищена от грязи. Только кровь могла запятнать чистоту этой ткани, поэтому одежду из шелка ледяного тумана не нужно было стирать.

Но самое удивительное, что шелк ледяного тумана менялся вместе с телами учеников. Дети входили в запретную зону в пять-шесть лет и, прежде чем они могли вернуться, им приходилось жить в одиночестве до пятнадцати-двадцати лет. За это время их тела менялись от детских до юношеских, но одежда, сшитая из шелка ледяного тумана, изменялась вместе с ними, позволяя ученикам всегда выглядеть достойно и надлежащим образом.

Но зачем Чу Ваньнину одежда из этой ткани?

Мо Жань сощурился, в его разуме вспыхнула искра подозрения. Он вдруг понял, что что-то не так. Кажется, он ошибался в чем-то с самого начала. Но в чем?

— Извините, кто хозяин этого места? — громкий, но добродушный и вежливый юношеский голос некстати ворвался в мысли Мо Жаня.

Посмотрев вниз, он увидел учеников Жуфэн, которых уже встречал утром в Палате Сюаньюань. Рука, сжимающая рукоять меча, отодвинула занавеску, и в зал протиснулась верхняя половина тела.

— Разве это не один из тех, кто был с Е Ванси? — вскинулся Мо Жань.

У Духовной школы Жуфэн было семьдесят две резиденции, и его ученики часто не знали друг друга в лицо. К тому же, Наньгун Сы расположился в отдельной комнате и сидел, повернувшись спиной к двери. Поэтому ученики, одетые в обычную одежду, просто не смогли сразу признать молодого господина Е.

Встреча Е Ванси и Наньгун Сы, определенно, должна была стать зрелищем, на которое стоило взглянуть.

— Мне очень жаль. Сегодня вечером гостиница забронирована, — хозяйка поспешила навстречу новым посетителям и принялась извиняться, втайне проклиная себя за то, что забыла запереть дверь. — Я надеюсь, что бессмертные господа смогут посетить другие заведения. Прошу прощения. Мне действительно стыдно.

Юноша занервничал и расстроенно спросил:

— Как же так вышло? Все другие гостиницы полны людей. С нами слабая девушка, которая давно не отдыхала, и ей нужно место для сна. Хозяйка, спроси того кто арендовал гостиницу, не может ли он выделить нам хотя бы пару комнат?

— Э… Боюсь, он не захочет уступать вам.

Юноша поклонился и мягко попросил:

— Пусть хозяйка спросит. Если он откажет, так тому и быть.

Но прежде чем хозяйка успела ответить, один из подчиненных Наньгун Сы хлопнул по столу, вскочил и сердито крикнул:

— О чем тут спрашивать? Убирайся! Не мешайте моему молодому хозяину ужинать!

— Вот именно! Хватило же наглости, даже не сняв одежды Духовной школы Жуфэн, притащить сюда девку?! Ты позоришь свою школу!

Юноша не ожидал, что его поймут неправильно. Он покраснел и разозлился:

— Почему этот совершенствующийся клевещет на меня? Моя школа праведная и, конечно, я бы никогда не сделал ничего, что бросило бы тень на ее честное имя. Молодой господин нашей школы только спас эту девушку! Как ты смеешь нести эту чушь?

— Ваш молодой господин? — подчиненный Наньгун Сы бросил взгляд на отдельную комнату, где молодой господин Духовной школы Жуфэн по-прежнему расслабленно пил вино, своим молчанием как будто давая разрешение выгнать прочь незваных гостей. Это придало ему уверенности, и он, нагло ухмыльнувшись, заявил:

— Все знают, что у Духовной школы Жуфэн есть только один молодой господин. Кого ты посмел назвать так неподобающе?

— Разрешите представиться — Е Ванси из Духовной школы Жуфэн, — прозвучал из-за двери мягкий голос.

Все молодые люди повернули головы:

— Господин Е!

Юноша в черном вошел в гостиницу, спрятав руки за спиной. Его лицо в неровном свете свечей выглядело еще более красивым, чем при свете дня. Позади него стояла женщина в вуали, что оставляла открытыми только полные тревоги и кротости глаза. Конечно же, это была Сун Цютун.

Стоило Мо Жаню увидеть ее, вены вздулись у него на лбу.

Враги всегда встречаются на узкой дорожке, но почему снова эта женщина...

Увидев Е Ванси, приспешники Наньгун Сы на мгновение застыли. Некоторые из них не смогли сдержаться и с отвращением скривились.

Е Ванси был приемным сыном первого старейшины Духовной школы Жуфэн. Он был выходцем внутреннего подразделения школы, отвечавшего за защиту всех семидесяти двух городов Жуфэн, которое называлась Темным Городом[7]. Как и следовало из названия, в так называемом «Темном Городе» тренировалась тайная стража. Глава Духовной школы Жуфэн выбрал Е Ванси следующим главой Темного Города, но тело юноши не совсем подходило для путей совершенствования, которым следовала тайная стража, а сам он отличался незаурядным умом, поэтому со временем он переехал в главную резиденцию и стал правой рукой главы школы.

[7] 暗城 Ànchéng Аньчэн — темный/тайный/скрытый город.

Как тайный страж, Е Ванси держался в тени, и мало кто знал его имя, но старейшины относились к нему с большим уважением. Последние годы по всей школе гуляли слухи, что Е Ванси был незаконнорожденным сыном главы. Возможно поэтому настоящий молодой господин терпеть не мог Е Ванси и часто конфликтовал с ним.

А если уж молодой господин не любил его, как же его последователи могли относиться к Е Ванси иначе?

Конечно же, младшие не могли позволить себе непочтительность по отношению к господину Е, но эти люди были приближенными Наньгун Сы и должны были отстаивать положение своего господина. После долго молчания в тяжелой атмосфере какой-то особо наглый последователь молодого господина усмехнулся и сказал:

— Пожалуйста, уходите, господин Е. Боюсь, что сегодня в этой гостинице для вас нет места.

— Господин, раз они говорят, что мест нет, тогда давайте поищем ночлега где-нибудь еще? — Сун Цютун схватилась за рукав Е Ванси своими тонкими нефритовыми пальчиками и с беспокойством прошептала: — К тому же это место слишком дорогое. Я не осмелилась бы просить господина...

Мо Жань наверху услышал ее и закатил глаза. Он подумал, что раньше уже попался в ловушку ее вызывающего жалость нежного голоска, а теперь это проблема Е Ванси.

Но когда Е Ванси собрался ответить, огромный белый силуэт вдруг выскочил из комнаты и рванул к нему.

— Берегитесь, молодой господин! — испуганно закричала Сун Цютун.

— Ау-у-у-у!

С громким воем белоснежный демонический волк начал носиться кругами вокруг Е Ванси.

Все молчали.

Е Ванси посмотрел на мохнатого зверя высотой в три человеческих роста, катающегося по земле, как маленький щенок, и удивленно спросил:

— Наобайцзинь?

Именно так звали демонического волка Наньгуна Сы. Его зрачки были красными, как агат, мех белым как снег, а кончики когтей отливали золотом. Поэтому его и назвали Наобайцзинь[8].

[8] 瑙白金 Nǎobáijīn Наобайцзинь — бело-золотой/серебряный агат; также можно перевести браслет из агата.

И раз уже Наобайцзинь здесь, Наньгун Сы тоже должен быть где-то рядом. Е Ванси поднял руку, чтобы погладить белую нежную шерстку, покрывающую лоб волка, и оглянулся.

Послышался шорох.

Рука в расшитом золотом ярко-алом рукаве приподняла бамбуковую ширму.

С полным скуки и нетерпения лицом, Наньгун Сы одной рукой придерживал ширму, а другой держал кувшин с вином. Он посмотрел на Е Ванси и прошипел:

— Забавно, почему куда бы я не пошел, всегда натыкаюсь на тебя. Ты так настойчиво преследуешь меня? Ты специально провоцируешь людей на то, чтобы распускать сплетни о нас? Хочешь, чтобы я потерял лицо?

Автору есть что сказать:

Волчонок[9]: — Вот тебе пятьсот золотых и уходи!

[9] 狼崽子 lángzǎizi ланцзайцзы — волчонок; слэнг.: волк позорный.

Щенок[10]: — Не уйду!

[10] 狗崽子 gǒuzǎizi гоуцзайцзы— щенок; слэнг.: сукин сын.

Волчонок: — Я дам тебе тысячу, уйди!

Щенок: — Нет!

Волчонок: — Тысяча пятьсот! Ты уходишь ли нет!

Щенок: — В прошлой жизни этому достопочтенному принадлежал весь мир! Заткнись, полумертвый дохляк!

Волчонок: — Осмеливаешься оскорблять меня? *! @!!! Ау-у-у-у!

Щенок: — Гав! Ав-ав! Ав-в! Вууу! Овуууу!

Хозяйка гостиницы: — Алло! Это служба по отлову диких животных? В моей гостинице дерутся две бешеные собаки. Да, одна — хаски, а вторая — аляскинский маламут... Да-да! Да! Маламут еще притащил с собой самоедскую ездовую лайку по имени Наобайцзинь… да. И, кажется, ни одна из них не привита! Пожалуйста, спасите нас!

Глава 86 - Бывшая жена этого достопочтенного непростая мишень

Его слова явно задели Е Ванси, но он, скрыв обиду, спокойно ответил:

— Ты неправильно меня понял. Я не преследую тебя. Просто получил приказ уважаемого главы посетить Палату Сюаньюань, чтобы купить кое-что.

Мо Жань и Чу Ваньнин переглянулись.

Божественное оружие?

Наньгун Сы помрачнел. Встряхнув кувшин с вином, он спросил:

— Если отец хотел что-то купить, почему отправил тебя? Что ты можешь сделать такое, чего не могу я? Неужели у меня нет рук или ног?

— А-Сы, я не это имел в виду.

— Кто позволил тебе называть меня так фамильярно? — Наньгун Сы оскорбленно сверкнул глазами и нахмурил брови. — Господин Е, не думай, раз отец слеп в своем желании держать тебя под рукой, ты можешь наглеть в моем присутствии. Самому-то не противно?

— Я называю тебя так, как приказал уважаемый Глава. Если тебе это неприятно, сам скажи ему об этом.

Е Ванси какое-то время молчал, а потом добавил:

— К чему злиться на меня?

— Не прикрывайся именем отца, принижая меня!

Наньгун Сы сделал глубокий вдох и заставил себя сдержать гнев. Только его черные зрачки блестели ледяным светом, как серебряная луна, отраженная в глазах волка.

— Господин Е, — проговорил он, нарочито делая акцент на этом обращении, — отец велел тебе называть меня по имени, потому что хотел упрочить твой авторитет в нашей школе, но сам-то ты должен понимать истинное положение вещей. Имея три ведра краски, не станешь владельцем красильной мастерской. Так что, даже если бы ты выкрасился в цвета духовной школы, даже если бы родился в чане пурпурной краски, ты не смог бы сравняться со мной, не говоря уж о соперничестве.

Мрачная тень на мгновение накрыла лицо Е Ванси. Он опустил густые ресницы и тихо сказал:

— Хотя я понимаю, о чем говорит молодой господин, но Е Ванси никогда не хотел соперничать с ним.

Этот переход к официальному обращению немного успокоил Наньгун Сы. Он выпил еще несколько глотков пряной шаоцзю[1], но не так много, чтобы захмелеть. Бросив насмешливый взгляд на Е Ванси, он махнул рукой:

[1] 烧酒 shāojiǔ шаоцзю — китайская водка (гаоляновая), крепость 30-40%, основное сырье: рис, с добавлением пшеницы и ячменя.

— Все такой же никчемный. Посмотри на себя, разве можешь ты стать...

Тут он понял, что вокруг слишком много людей, а он чуть было не сказал лишнего, так мужчина только поджал губы и больше ничего не сказал.

Е Ванси промолчал. Хотя он не мог поднять глаз от унижения, но на его нежном и спокойном лице не отразилось ни злости, ни обиды, лишь сдержанность и решимость.

Атмосфера стала еще более неловкой.

Наньгун Сы неуверенно осмотрелся, и его взгляд остановился на женщине позади Е Ванси. Пытаясь сменить тему, он кашлянул и кивнул в ее сторону:

— Значит, это ее ты спас?

— Да.

— Откуда она взялась? Не стоит спасать людей, о происхождении которых ничего не знаешь.

— Все в порядке. Ее продавали в Палате Сюаньюань.

Наньгун Сы не слишком-то интересовался аукционом Палаты Сюаньюань и не потрудился узнать о нем хоть что-то, но не мог не удивиться, услышав, что эта девушка действительно куплена на торгах. Его ленивый и пренебрежительный взгляд вдруг стал острым и замер на лице Сун Цютун:

— Это костяная рабыня или прекрасная костяная бабочка?

В мире совершенствующихся существовало только две причины, по которым люди могли продаваться на торгах: они были или прекрасными костяными бабочками или костяными рабами.

Костяные рабы были потомками людей и демонов. Люди боялись их темной природы, поэтому, обнаружив полукровок, они уничтожали их истинную сущность, поставив между лопаток ограничивающее магию клеймо, и превращали их в слуг.

Но лишенные магии костяные рабы не представляли никакой особой ценности, поэтому не стоили дорого. Обычно их использовали в качестве прислуги в крупных духовных школах, или богатые торговцы покупали их для сексуальных утех. Палата Сюаньюань обычно не связывалась с такими второсортными товарами.

Кончено же, Е Ванси не стал лгать:

— Она — прекрасная костяная бабочка.

Наньгун Сы заинтересовался, обошел Е Ванси по кругу, подошел к Сун Цютун и придирчиво осмотрел ее так, будто разглядывал залежалый товар на прилавке. Наконец, нахмурившись, он спросил:

— Почему она хромает? Бракованный товар?

— Когда ее поймали, девушка была ранена, а перед торгами ее опоили наркотиком. Она еще не оправилась до конца, — Е Ванси немного помолчал, перед тем как сказать, — поэтому мы и не могли отправиться дальше и хотели остановиться здесь на ночь.

Наньгун Сы промолчал. Он прищурился, а потом внезапно наклонился к шее Сун Цютун и принюхался. Все его движения напоминали повадки дикого волка. Сун Цютун побледнела от испуга. Она замерла на месте, вцепившись в юбку, и, казалось, в любой момент могла потерять сознание от страха.

— Пахнет как обычный человек, — Наньгун Сы почесал нос и чихнул. — И еще какими-то благовониями...

Махнув рукой, он небрежно спросил:

— И сколько это стоило?

— Пятьдесят миллионов.

— Серебра?

— Золота.

Глаза Наньгун Сы ошеломленно распахнулись:

— Е Ванси, ты с ума сошел? Знаешь, сколько жерновов нужно расплавить, чтобы получить пятьдесят миллионов золотых. А ты купил мне женщину? Думаешь, деньги Духовной школы Жуфэн можешь тратить как свои?

— Я не тратил деньги школы, — чуть помедлив, ответил Е Ванси. — И она куплена не для тебя.

— Ты! — только остывший гнев вспыхнул вновь, и лицо Наньгун Сы стало похоже на оскаленную морду леопарда. — А ты хорошо устроился!

Он повернул голову к Сун Цютун, но чем дольше смотрел на нее, тем меньше ему нравился ее вид и особенно вуаль, закрывающая лицо. Зло зыркнув на нее, он приказал:

— Сними уже эту тряпку с лица.

Сун Цютун испугалась еще сильнее. Она вцепилась в рукав Е Ванси и сжалась у него за спиной. Ее голос звучал очень жалобно:

— Господин Е, я... я не хочу...

Е Ванси был стройнее и намного уже в плечах, чем Наньгун Сы, но он смело встретил его разъяренный взгляд и, слегка приподняв голову, совершенно не выказывая страха, сказал:

— Если девушка не желает этого, молодой господин не должен принуждать ее.

— Бла-бла-бла! Ты спас ее, так что она обязана жизнью Духовной школе Жуфэн, а значит и мне.

Снимай!

— Я спас ее. И сразу же дал ей свободу. Молодой господин, пожалуйста, будьте снисходительны, не ставьте меня в сложное положение.

— Е Ванси! А ты та еще штучка! — Наньгун Сы от злости ударил по косяку двери. — За кого ты меня держишь? Осмелишься вступить в спор со мной! Я сказал, что хочу, чтобы она сняла вуаль. У тебя есть выбор: если она ее снимет, то я позволю вам остаться тут, если нет — проваливай на хрен!

Е Ванси почти незаметно вздохнул и повернулся к Сун Цютун:

— Пойдем.

На этот раз Наньгун Сы перешел все границы допустимого. Несмотря на его грубость, Е Ванси вел себя как истинно благородный человек, поэтому Чу Ваньнин просто не мог не вмешаться:

— Иди и останови его, — сказал он Мо Жаню.

— Хорошо, хорошо. Конечно, — Мо Жань и сам хотел поступить так же, и направился было к двери, но вдруг замер на месте. — Учитель, зачем останавливать его? Ему и его людям нужно найти место для ночлега.

— Предложи ему половину нашей комнаты.

Мо Жань хмыкнул и замялся, выглядя по-настоящему смущенным:

— Боюсь, это будет несколько неуместно...

Чу Ваньнин взглянул на него через завесу длинных ресниц.

— Почему?

— Учитель не знает об этом, но лучше бы нам не ночевать с ними в одной комнате. Да он и сам не согласится, потому что на самом деле Е Ванси...

Он не успел сказать главного, услышав шум внизу. Тарелки и чаши с глухим стуком попадали на пол. Наньгун Сы вдруг поставил ногу на стул и, опасно поддавшись вперед, проревел:

— Кто позволил тебе уйти без разрешения? Как посмотрю, даже Небеса тебе не указ! Тогда катись туда, откуда ты выполз!

Теперь даже на лицах самых преданных его последователей можно было заметить неловкость.

Разве... молодой хозяин только что сам не приказал ему проваливать?

Е Ванси, казалось, давно привык к приступам гнева Наньгун Сы, сделав вид, что не услышал его яростных воплей. Он только похлопал Сун Цютун по плечу, показывая, что ей тоже лучше не обращать внимания на буйство позади них.

— Е Ванси...

— Е Ванси!

— Е! Ван! Си!

Вены на лбу Е Ванси вздулись. Наконец, он не выдержал и обернулся, и в этот миг в него полетел кувшин с вином. Он прищурился и собирался увернуться, но белая тень мелькнула у него перед глазами.

— Ах!

Тихий вскрик боли потряс всех присутствующих. Е Ванси и Наньгун Сы еще сильнее переменились в лице.

Быстрее, чем искра отлетела от кремня, Сун Цютун закрыла собой Е Ванси. Тяжелый кувшин из красной глины ударил ее по лбу. Она закрыла рану руками, и кровь стекала по ее нефритово-белых пальцам, смешиваясь со слезами, брызнувшими из глаз.

— Опусти руки, дай мне осмотреть твою рану.

— Я в порядке. Все нормально, главное, что молодой господин не пострадал...

Е Ванси с укором посмотрел на Наньгун Сы, хотя голос все еще звучал ровно и вежливо:

— Ты всегда бросаешься бутылками во время разговора? — потом он повернулся к Сун Цютун и участливо сказал: — Прими восстанавливающее лекарство.

— Господин, у нас больше нет восстанавливающего лекарства, — тихо сказал один из его спутников. — Может, я схожу и куплю еще немного?

Наньгун Сы не ждал, что все получится так. Он пытался казаться невозмутимым, но все равно смотрел виновато:

— У меня есть. Элань, принеси мою сумку с лекарствами.

Но Е Ванси злился на него, поэтому в ответ только поджал губы и сделал вид, что ничего не услышал.

Наньгун Сы какое-то время просто стоял посреди зала с бутылочкой лекарства в руке. Когда он понял, что Е Ванси не собирается брать ничего из его рук, то всучил лекарство прямо в руки Сун Цютун:

— Возьми. Используй для лечения.

Сун Цютун дрожала, как испуганный олененок, все время оглядываясь на Е Ванси, но тот молчал и не пытался остановить ее. Поэтому девушка взяла восстанавливающий эликсир, поклонилась человеку, который ее ранил, и прошептала:

— Благодарю вас, молодой господин Наньгун.

Он не ожидал, что девушка, которую он чуть не убил, вправду поблагодарит его. Наньгун Сы закашлялся и неловко отмахнулся:

— Не стоит благодарности.

В итоге Е Ванси и его друзья остались в гостинице на ночь.

Когда за окном стемнело, хозяйка трактира зажгла множество свечей, которые осветили ночь, подобно звездной россыпи.

Мо Жань сидел у окна, погруженный в свои мысли. Прошло почти два года с момента его перерождения. Очень многое пошло совсем не так, как в прошлой жизни. Как странно видеть, как те же люди поступают совершенно по-другому.

Тех Сун Цютун и Е Ванси не вернуть.

Люди и вещи, знакомые ему по прошлой жизни, появлялись вновь. Но в этой жизни он никогда не женится на Сун Цютун, Е Ванси, скорее всего, вскоре станет сильнейшим совершенствующимся в этом мире после Чу Ваньнина.

И есть еще Бугуй.

Когда он думал об этом мече, который был с ним так долго в прошлой жизни, на сердце становилось неспокойно.

— Учитель!

— Что?

— Вы уже целый час рисуете это заклинание. Все еще не закончили?

— Почти все, — Чу Ваньнин пододвинул фонарь и несколькими осторожными мазками кисти, смоченной в киновари, завершил сложный рисунок.

Мо Жань наклонился, чтобы посмотреть на нарисованного парящего дракона.

— Что это такое?

— Заклинание Парящего Дракона[2], — ответил Чу Ваньнин.

[2] 升龙结界 shēnglóng jiéjiè шэнлун цзецзе — «заклинание парящаего дракона», 升龙 — подняться в небеса на драконе.

— Для чего оно используется?

— Дракон сможет уловить следы любой магии, сотворенной поблизости, вне зависимости от силы заклинания. Если неизвестный нам злодей использовал божественное оружие, чтобы проверить духовные корни, на мече должен был остаться отпечаток его духовной силы. Так мы сможем узнать, случайно ли оно оказалось здесь или подброшено с какой-то целью.

— Ух ты! А почему Учитель не использовал столь полезное заклинание в Палате Сюаньюань?

— Ты поймешь, как только я пробужу его.

Чу Ваньнин кончиком пальца ткнул в одну из чешуек, и маленький дракон на листе бумаги сразу же засветился золотом, а его глаза и хвост начали двигаться.

— Ты настоящий дракон?

Пронзительный голос, идущий прямо из бумаги, ответил:

— Да-да, этот достопочтенный самый настоящий дракон.

— А чем докажешь?

— Глупый смертный! Почему ты не веришь?

— Если сможешь выпрыгнуть из бумаги, я поверю, что ты настоящий дракон.

— Разве это сложно?! Ты сомневаешься в этом достопочтенном?! Эй!

Со вспышкой золотого света дракон размером с ладонь внезапно вынырнул из бумаги, покачал головой и хвостом, взмахнул когтями и гордо сделал круг в воздухе вокруг Чу Ваньнина, громко вереща:

— Ха-ха! Этот достопочтенный — великий истинный дракон! Величайший истинный дракон! Ни один секрет для него не секрет! Я знаю много маленьких тайн, множество грязных секретиков! Но я ничего вам не скажу, ничего не скажу! Можете даже не просить!

Чу Ваньнин ледяным взглядом окинул маленького ящера, накрыл его ладонью и бесстрастно спросил Мо Жаня:

— Теперь понятно?

— Понятно.

— Отпусти меня, глупый смертный! Ты помял мою бороду!

Чу Ваньнин поднял руку и ткнул в испачканную кровью чешуйку на шее дракончика.

— Закрой рот и принимайся за работу!

Автору есть что сказать:

Этот маленький дракончик ведет себя по-детски, ха-ха. Где-то мы уже видели такие манеры, но старший брат похоже не вспомнит где~

Новое досье на персонажа: Наньгун Сы

Второе имя: нет его.

Посмертное имя: нет.

Род занятий: первый сын главы Духовной школы Жуфэн.

Проще говоря: мажор.

В глазах общества: лидер, имеющий множество последователей среди отпрысков из высокородных семей Верхнего Царства.

Проще говоря: старший брат во главе банды младших братьев.

В текущий момент самый близкий друг: Наобайцзинь

Любимая еда: мясо на косточке.

Нелюбимая еда: овощи.

Рост: 185.

Глава 87 - Этот достопочтенный не хочет, чтобы ты брал новых учеников

Маленький дракон взметнулся, как порыв ветра, и исчез. Спустя время, которое потребовалось бы, чтобы приготовить чашку чая, он влетел в окно и закричал:

— Да, да, да! В этом трактире полно следов магии! Ха-ха!

— Угорь мелкий[1], зачем так громко кричать? Боюсь, если ты будешь говорить чуть тише, соседи могут и не расслышать наш разговор, — Мо Жань улегся на стол и погладил маленькое драконье тельце. Дракончик взмахнул хвостом, шлепнув его им по тыльной стороне ладони. Но он все еще был бумажным, поэтому это было совсем не больно. Ощущение было похоже на легкий зуд.

[1] 泥鳅 níqiu ницю — амурский вьюн, змееподобная рыбка.

— Мерзкий бледнокожий мальчишка, не смей прикасаться к этому достопочтенному. Этот достопочтенный еще не женился, поэтому его нельзя так просто трогать. Если ты будешь лапать это тело, какая драконица потом посмотрит на него?

— Что? Бумажный дракон собирается жениться? — Мо Жань расхохотался.

— Эй! Тьфу на тебя! Это ты тут бумажный! Сукин сын!

— Почему ты называешь меня сукиным сыном? Твоя фамилия вроде не Сюэ?

— Моя фамилия Сюэ? Тьфу, маленький дурачок! Этот достопочтенный — знаменитый дракон Чжу! Когда он открывает глаза — восходит солнце, закрывает, и наступает ночь, вдыхает, и наступает зима, выдыхает — жаркое лето! Не собираюсь я менять ни имя, ни фамилию. Я — Чжу Цзюинь[2], и точка!

[2] 烛九阴 zhú jiǔyīn — огонь подземного мира.

— Э… ничего не понял...

— Ох, ох! — дракон так разозлился, что начал кружиться на месте. Его маленькая голова толщиной в два пальца ударилась о подсвечник. Алые капли воска упали на стол, и Мо Жань протянул руку, чтобы поймать подсвечник, но маленький дракон укусил его.

К счастью, бумажные зубы не могли причинить вреда, поэтому Чжу Цзюинь тут же отлетел и прилип к вороту Чу Ваньнина, низко склонив голову.

— Чу Ваньнин, — дракончик слегка приподнял свои длинные усы и уткнулся в ворот одежды Чу Ваньнина, — этот сукин сын ударил меня!

Чу Ваньнин стянул его вниз, не удостоив ответом. Прижав дракончика к столу рукой, он спросил:

— Какие заклятья есть снаружи?

— Хм, ты смеешь так говорить с третьим принцем драконов? Кричать на этого достопочтенного...

Чу Ваньнин холодно посмотрел на него:

— Говори!

— ...

Смятое тело дракончика надулось, усы задрались высоко вверх. Зеленые глаза сердито уставились на Чу Ваньнина. Он тяжело вздохнул, а потом выплюнул целую лужу туши.

Чу Ваньнин сощурился:

— Потратишь еще немного туши, и я сожгу тебя, — он подтащил дракончика за хвост к огню. — Станешь настоящим огненным драконом[3].

[3] Фамилия дракончика 烛 zhú Чжу — свеча/огонь.

— Хорошо! Ладно! Ты потрясающий! Самый крутой! Я все расскажу! Я же не говорил, что не скажу? Какая жалость!

Дракончик выплюнул еще несколько чернильных пятен и тихо пробурчал:

— Когда ж ты, наконец, сдохнешь в муках. Неудивительно, что, сколько лет тебя знаю, рядом с тобой так и не появилось женщины.

— Эй, — Мо Жань моргнул и покосился на Чу Ваньнина с ехидным смешком. — Разве учитель не рассказывал тебе о своей невесте?

Чу Ваньнин проигнорировал его. Похожие на лезвие меча брови сошлись над переносицей, и он сердито прикрикнул на дракона:

— Слишком много болтаешь, пиши уже!

— Тьфу! Отвратительный человечишка!

Опустившись на заранее приготовленную бумагу, дракончик заставил тушь собраться в его когтях и принялся ползать по листу, рисуя знаки заклинаний.

Конечно же, он не мог напрямую сказать, какие именно заклинания были сотворены в гостинице. Его бумажный разум был довольно примитивным, и он не смог бы определить первоначальную магию по одним только следам, поэтому бумажный дракон просто рисовал то, что видел. К счастью, Чу Ваньнин легко мог опознать заклинания и вслух произносил их названия.

Дракон нарисовал убывающую луну.

— Заклинание душевного спокойствия, — пояснил Чу Ваньнин. — У кого-то бессонница.

Дракон нарисовал созвездие из семи звезд.

— Звездный периметр. Кто-то поставил защитный барьер.

Дракон нарисовал коробку с румянами.

— Заклинание омоложения.

Мо Жань расхохотался и, взмахнув рукой, сказал:

— О, знаю! Это один из трюков, которые используют местные даосы, чтобы «украсить» товар перед продажей. Наверняка так фонит та прекрасная костяная бабочка?

Чу Ваньнин ничего не ответил. Возможно, из-за того что все эти заклинания были никак не связаны с целью их поисков, он дважды нервно постучал по столу своими тонкими пальцами и, нахмурившись, приказал:

— Рисуй дальше!

Дракон нарисовал сердце.

— Что это? — спросил Мо Жань.

— Очищение сердца, — слегка раздраженно ответил Чу Ваньнин. — Ничего особенного, просто кто-то медитирует. Дальше.

Дракон зыркнул на него, но послушно нарисовал собачью голову.

— Укрощение зверя… — Чу Ваньнин прижал руку ко лбу и приказал. — Выбирай более сложные заклинания. Не надо рисовать те, что предназначены для улучшения цвета лица, дрессировки волков или избавления от бессонницы. Следующее!

Дракончик, подняв голову, обиженно посмотрел на него и проворчал в длинные усы:

— Ты слишком придирчив!

— Рисуй!

Маленький бумажный дракончик видимо испугался перспективы стать «настоящим огненным драконом», поэтому поднялся на свои маленькие лапки и начал рисовать на первый взгляд что-то достаточно сложное и интересное. Два круга, разветвленная линия, и еще одна вертикальная полоса, идущая прямо вниз. Похоже на гексаграмму инь-янь. Мо Жань изумленно вытаращился.

— Учитель, неужели этот неизвестный оставил на своем оружии...

— Нет, — Чу Ваньнину хватило одного взгляда, чтобы он поморщился от пульсирующей боли в висках. — Это техника изменения звука.

— О? Зачем она?

— Кто-то недоволен своим голосом, или по какой-то еще причине хочет изменить его. Это не очень сложная техника.

Спустя мгновение Чу Ваньнин добавил:

— Но, если использовать ее слишком долго, можно повредить горло, и будет трудно вернуть свой настоящий голос. Есть что-то странное с этим заклинанием. Не могу понять, кто использует его.

Услышав это, Мо Жань улыбнулся:

— Ну, неудивительно.

Чу Ваньнин вздохнул и собирался приказать дракончику продолжить, как вдруг тень сомнения омрачила его лицо, и он в упор посмотрел на Мо Жаня:

— Почему не странно? Ты что-то знаешь?

— Что я могу знать? Я просто согласен, что человеку вполне может не нравиться собственный голос. Может быть, это та певица, что мы видели внизу. Возможно, ее настоящий голос грубый и противный, вот она и пытается сделать его приятней?

Чу Ваньнин смахнул с рукава несуществующую пылинку и сказал:

— Весь день странные мысли лезут в голову. — Он обернулся и приказал дракончику: — Следующее.

Дракон снова нарисовал сердце.

— Эй, разве учитель не сказал, что не нужно больше рисовать заклинание очищения сердца?

— Пфф, мелочь, да что ты понимаешь? — сердито посмотрел на него маленький дракончик. Он ударил хвостом, оставив на сердце чернильный след, а потом размазал его, закрашивая весь рисунок.

— Что это такое? Заклятие черного сердца?

Чу Ваньнин, казалось, немного смутился. Он долго молчал, перед тем как сказать:

— Нет, это любовное заклятье.

— Что?

— Эффект примерно как от пилюль, который продавала Палата Сюаньюань, — ответил Чу Ваньнин. — Оно обольщает разум, вызывает любовь к тому, кто его наложил, ну и так далее. Обычно его используют женщины.

Мо Жань вдруг широко раскрыл глаза.

— Вот это да! Наверняка, это… Сун Цютун?

— Откуда мне знать?

Чу Ваньнин казался очень возмущенным и злым. Взмахнув рукавами, он прорычал:

— Нужно уважать чувства других людей. Зачем привязывать к себе человека, которому ты не нужен? В будущем, когда разум вернется к нему, он все равно покинет тебя.

— Но, Чу Ваньнин, неужели тебе совсем неинтересно именно это любовное заклинание? — дракончик радостно помахал хвостом. — Мне кажется, оно очень даже интересное. И если ты трижды назовешь меня «Ваше Высочество», так и быть, я...

Источая убийственную ауру, Чу Ваньнин опустил глаза и припечатал:

— Заткнись и рисуй следующее!

— Хм! Ты будешь очень сожалеть об этом!

— Рисуешь или нет?

Дракончик фыркнул и почесал живот когтями.

Чу Ваньнин строго спросил:

— У тебя закончилась тушь?

— Глупец, больше тут нет заклинаний, — малыш закатил глаза. — Я нарисовал так много, а тебе все еще недостаточно? Нет, конечно, заклинаний много, но они все точно такие же. А кроме них в этой гостинице другой магии нет.

Услышав это, Чу Ваньнин и Мо Жань слегка изменились в лице.

— Это все? — спросил Мо Жань.

— Нет. Уф!

Чу Ваньнин переспросил:

— Нет следов заклинания для измерения духовных корней?

— Нет. Эх!

Учитель и ученик недоверчиво переглянулись. Если этот таинственный человек хотел использовать Сюаньюань, чтобы найти новую подходящую душу, он должен был наложить заклятье на божественное оружие. Но оно чисто, а значит они где-то ошиблись с самого начала, и на клинок не наложено никаких заклинаний.

Заметив, что они молчат, дракончик внезапно подпрыгнул в воздухе, и начал, фыркая, выписывать восьмерки в воздухе.

— Эй, вы двое, что насчет меня? Я устал рисовать. Кто-нибудь хочет похвалить этого достопочтенного?

Раздраженный неудачей Чу Ваньнин взмахнул рукавом, и вызвал желтый талисман, увидев который, дракончик закричал:

— Я не хочу, не хочу, не хочу туда!

Но в мгновение ока талисман поглотил его, и он превратился в картинку на листе бумаги.

Чу Ваньнин снова постучал по нему пальцем, и дракон обиженно посмотрел на Чу Ваньнина и стал медленно исчезать.

— Когда потребуется твоя помощь, я позову тебя.

Маленький дракон всхлипнул:

— Там нет времени, нет лета и весны, Чу Ваньнин, ты такой бессердечный...

— Убирайся к себе домой! — гневно ответил Чу Ваньнин, сложил талисман вдвое и, хлопнув в ладоши, спрятал обратно в рукав.

Этой ночью Чу Ваньнин снова спал на постели, а Мо Жань на полу.

У них обоих было тяжело на сердце.

Кто бы мог подумать, что на божественном оружии не будет никаких чар? Возможно ли, что таинственный незнакомец знал другой способ определить духовные корни, о котором они не подозревали? Или он не спешил, а может и вовсе не искал людей с подходящей духовной силой?

— Мо Жань? — позвал в темноте Чу Ваньнин.

— Хм? — расслабленно отозвался Мо Жань.

— Завтра отправимся на Пик Сышэн.

Мо Жань открыл глаза.

— Что?

— Может быть, этот человек даже не планировал появляться в Палате Сюаньюань. Есть и другие способы найти его. Но, если мы продолжим гоняться за мечом, то только зря потратим время. Лучше вернемся на Пик Сышэн. Я попрошу нашего главу разослать секретное письмо в остальные девять духовных школ. Лучше, чтобы они сами проверили духовные корни своих учеников. Если найдутся подходящие, то мы будем защищать их.

— Как мы это сделаем? А если этот таинственный человек — глава одной из школ?

— Маловероятно. Но даже если так, это уже не важно. Он определенно знает, что мы охотимся за ним.

— Но как Учитель собирается заставить глав духовных школ послушаться моего дядю? Неужели он собирается рассказать им все?

— Это не нужно. К тому же, они могут и не поверить. У меня есть свои способы, — голос Чу Ваньнина звучал как-то слишком нарочито легкомысленно.

— Какие? — с нехорошим предчувствием спросил Мо Жань.

— Я приму учеников.

— !?..

— Я поговорю с главой и попрошу его сообщить остальным девяти великим духовным школам, что граница Призрачного Царства разрушается слишком быстро. Старейшина Юйхэн с Пика Сышэн примет пять учеников и передаст им знания о создании Барьера Высшей Чистоты и технику закрытия границы Призрачного Царства, — тихо сказал Чу Ваньнин. — Великие духовные школы не раз приглашали меня к себе ради того, чтобы овладеть этими знаниями. Если сказать им, что я хочу передать их добровольно, можно не бояться, что они проигнорируют письмо твоего дяди. Моим условием будет обучение людей только с совершенными духовными корнями. Чтобы найти нужные таланты, главы школ будут вынуждены проверить способности каждого из своих учеников. Так наша цель будет достигнута.

— Вы... Вы хотите принять других учеников? — лицо Мо Жаня позеленело, но, на его счастье, этого не было видно в темноте.

— Если такова воля Небес.

Чу Ваньнин перевернулся на другой бок. Его голос звучал глухо и сонно:

— После того, как мы найдем нужных людей, чтобы защитить их, я постараюсь скрыть их имена и отправлю за созданный мной барьер, чтобы самостоятельно тренировать обычные методы совершенствования в течение трех лет. Впоследствии, если кто-то из них будет настойчив в своем стремлении, тогда я приму его...

В темноте слушая, как человек на постели путается в словах, Мо Жань чувствовал себя так, будто в груди у него разбилась банка с уксусом[4], стало так больно, и защемило сердце.

[4] 醋坛子 cùtánzi цутаньцзы — кувшин/банка уксуса; ревность; в слэнговом значении, разбить банку уксуса — ревновать.

Снова примешь учеников?

В прошлой жизни у тебя было только три ученика, и ты был так придирчив. Почему теперь вдруг решил взять кого-то еще? И как я могу смириться с этим?!

Несколько раз Мо Жань пытался что-то сказать, но звук затихал так и не сорвавшись с губ.

Чу Ваньнин наконец заснул, даже не зная о ревности, бушующей в груди его ученика.

Ночь была очень холодной. Мо Жань поднялся и несколько раз окликнул учителя, но так и не получил ответа. Тихо толкнув дверь, он вышел из спальни.

В коридоре гостиницы было тихо и темно, если не считать нескольких красных ярко горевших шелковых фонариков, свет которых отражался на деревянном полу колеблющимися оранжевыми бликами.

Хотя Чу Ваньнин уже проверил божественное оружие на чужую магию, Мо Жань собирался провести собственный тест.

Если божественное оружие находилось в сотне метров от хозяина, тот мог призвать его к себе, используя духовную силу. Мо Жань так и не успел проверить, было ли это оружие его мечом из прошлой жизни, поэтому он не мог упустить эту возможность на этот раз.

Кончики его пальцев засветились кроваво-алым светом.

Медленно прикрыв веки, Мо Жань тихо позвал:

— Бугуй, иди ко мне!

Через несколько мгновений вдалеке раздался звон меча. Он был совсем тихим, но этот звук ворвался в его уши, как удар молота по растревоженному сердцу.

Мо Жань резко открыл глаза:

— Бугуй!

Он не пришел. Меч знал, что его хозяин зовет его. Черный клинок хрипло кричал и рыдал кровавыми слезами, пытаясь ответить на его зов. Его низкий и глубокий рев, казалось, звенел от боли, когда он всем своим существом устремился к прежнему владельцу. Но он не мог вырваться из плена, пойманный в ловушку чем-то неведомым.

Это что-то смогло разорвать их связь.

И все же, когда-то эти двое заключили договор, вместе они прошли через горы и реки, и вместе ждали смерти, хватаясь за остатки тепла во дворце Ушань.

Человек и божественное оружие были неразрывно связаны. Их плоть и кровь были разорваны какой-то силой, но мышцы и вены все еще были едины.

Глаза Мо Жаня покраснели и наполнились влагой, когда он повторил:

— Бугуй!

Это ты.

Почему ты не можешь вернуться?

Кто держит тебя?

Это...

Раздался скрип.

Тихий звук открывающейся двери в этой мертвой и бездыханной темноте прозвучал как раскат грома.

Автору есть что сказать:

Учитель: — Желаю всем счастливого Рождества!

Пес: — Год петуха уходит!

Павлин: — Какая чушь! Я же остаюсь, а значит богатство и благополучие не покинет ваш дом!

Ши Мэй: — Рождество еще не наступило. В начале нужно говорить «Счастливого рождества!

Волчонок: Мы с Наобайцзинем поздравляем всех с наступлением года веселой Собаки!

Е Ванси: Мне кажется, «год веселой[5] Собаки» звучит неприлично.

[5] за точность не ручаюсь, но «веселый» на английском языке gay — гей.

Мэй Ханьсюэ: желаю вам встречать каждый день с новой красоткой! ^_^

Маленький бумажный дракончик: Из-за кого-то Чжу Цзюинь не может праздновать! Чу Ваньнин, ты — подлый изменщик! Выпустил меня!!!

PS. Прошу, все, что я пишу в области комментариев, не воспринимать слишком серьезно. Потому что ради красного словца, я могу нести околесицу, а вы воспринимаете ее за спойлеры...

Желаю всем вкусной еды и хорошего вина на столе, а также спящую красавицу в постели! Счастливого Рождества!

Глава 88 - Этот достопочтенный столкнулся со вторым перерожденным

Он повернулся на шум.

В конце коридора стоял человек, одетый в расшитый золотыми узорами черный плащ. Тканью было скрыто все его высокое худое тело, и даже лицо до самых глаз, цвет и разрез которых сложно было рассмотреть в темноте коридора, скрывала черная вуаль.

Человек держал в руке меч.

Тонкое лезвие этого оружия было черным как смоль.

Бугуй.

— Кто ты?!

— Не имеет значения, кто я, — у него был странный, словно нарочно искаженный голос. — Достаточно того, что я знаю, кто ты.

Мо Жань постарался успокоить свой разум и нарочито беспечно спросил:

— Я всего лишь ученик с Пика Сышэн. Интересно, что еще вы можете знать обо мне?

— Ученик с Пика Сышэн? О, да, конечно. Однако короткая у тебя память, Наступающий на бессмертных Император, повелитель Царства Людей, яростный демон, убивший своего учителя и разрушивший его дух, сам же восставший из могилы и возродившийся после смерти.

С каждым его словом кровь в теле Мо Жаня становилась на градус холоднее, словно он провалился в ледяную полынью.

Наступавший на бессмертных. Тасянь-Цзюнь.

Человек, устроивший резню в семидесяти двух городах Духовной школы Жуфэн.

Повелитель человеческого мира.

Тот, кто женился на самой прекрасной женщине в мире, убил своего учителя и свою жену и остался один на вершине мира.

— Ты — Мо Вэйюй, — холодно сказал незнакомец.

Мо Вэйюй.

Его чудовищные преступления не могут быть прощены. Миллионы погибших по его вине не вернуть к жизни.

Мо Вэйюй был обречен остаться непогребенным трупом. На Пике Сышэн его мертвое тело разъяренные люди должны были разорвать на тысячи частей, вырвав глаза из глазниц и сердце из груди.

— Кто ты такой?

Глаза Мо Жаня загорелись алым, ярость мгновенно смела остатки его детской личины. Теперь он снова был свирепым и жестоким демоном, готовым вцепиться в шею человека, стоявшего на другом конце коридора, чтобы разорвать его и вбить обратно в глотку имя, которое он больше не хотел слышать!

Человек поднял скрытую черной перчаткой руку, и в мгновение ока между ними выросла надежно разделившая их ледяная стена.

— Ты больше не можешь призвать свой меч, не так ли? — он неторопливо подошел и остановился в десяти шагах. — Император мира людей... Хотя, может теперь мне и правда лучше звать тебя Мо Жанем. Посмотри, в кого ты превратился?! Это просто нелепо и смешно! Разве когда-нибудь ты был таким достойным человеком? Твое сердце больше не тверже стали, ты стал таким слабым. Следуя за Чу Ваньнином, подавил свою истинную сущность ради брошенных тебе крох одобрения и привязанности. Перерожденный, а, перерожденный, но где же тот человек, которого ты обещал защитить в прошлой жизни?

Мо Жань изменился в лице:

— Ши Мэй! Что ты сделал с Ши Мэем?

Человек не ответил и только усмехнулся:

— Знаешь, почему ты не можешь призвать Бугуй? — его ладонь ласково погладила тяжелое лезвие. — Потому что твоя духовная суть изменилась, и твоя ненависть рассеялась... Перед смертью ты пожалел о том, как прожил свою жизнь, и поклялся, что, если тебе выпадет второй шанс, ты будешь защищать Ши Минцзина и посвятишь эту новую жизнь только ему, — на мгновение два пылающих яростью глаза обожгли ошеломленного юношу. — Мо Жань, ты сдержал слово?

— Я...

— Барьер, отделяющий призрачный мир, скоро снова падет, и то, что случилось в прошлой жизни, повторится. Хочешь опять смотреть, как умирает его тело и душа, снова будешь на коленях молить Чу Ваньнина спасти его? Ты получил второй шанс, но не заслуживаешь его.

— Просто заткнись! — сердито огрызнулся Мо Жань. — Я не желаю, чтобы посторонние вмешивались в то, что происходит между мной и Ши Мэем. Сам-то ты кто, если знаешь, что я переродился? Фальшивый Гоучэнь? Или такой же как я призрак, вернувшийся из мира мертвых?

— Ха... — усмехнулся тот, — призрак, вернувшийся из мира мертвых... Да, я призрак из твоего прошлого, который вернулся к жизни. Неужели ты думал, что стал единственным в этом мире, кому Небеса даровали перерождение?

Кто это?

Множество расплывчатых образов бешено мелькали в его сознании.

Те, кто отправился в мир иной до его смерти.

Сюэ Чжэнъюн, госпожа Ван, Чу Ваньнин, Сун Цютун, Е Ванси...

А может, это кто-то из тех людей, что собрались во дворце Ушань на его похороны?

Сюэ Мэн, Мэй Ханьсюэ и главы десяти великих духовных школ...

Кто… Кто же это?!

Кто, зная его секрет, так же прошел сквозь семь врат? Что за злой дух последовал за ним за грань жизни, сквозь желтые воды реки смерти, только чтобы вновь попытаться лишить его жизни?! Кто это?

Внезапно черная фигура буквально поплыла перед глазами, когда незнакомец с невероятной скоростью подался вперед. Мо Жань был шокирован тем, что, даже возродившись, тот обладал настолько мощной духовной силой.

Лезвие Бугуя прижалось к его груди. Теперь легкого нажатия хватило бы, чтобы оно вошло в тело и пронзило сердце.

— Мо Вэйюй, я думал, что ты ослеплен любовью, но, быть может, мне стоит посочувствовать обманутому тобой Ши Минцзину? Даже прожив целую жизнь, ты все равно не замечаешь его.

Мо Жань стиснул зубы:

— Хватит нести чушь!

— Это я несу чушь? — усмехнулся мужчина. Он положил руку на горло Мо Жаня, затем его ладонь медленно скользнула вниз, упав на часто вздымающуюся грудь. — В этом сердце... сколько места ты оставил для него? Теперь, когда твоя не слишком глубокая тоска по нему уже в прошлом, осталось ли там хоть что-нибудь?

Мо Жань гневно вскинулся:

— Думаешь, что лучше меня знаешь, кто в моем сердце? Вместо того, чтобы болтать впустую, почему бы тебе не снять вуаль, и не дать мне посмотреть на твое лицо?

— Стоит ли так спешить увидеть, кто я? — голос этого человека был похож на дым или туман, его взгляд тоже, казалось, плыл, не давая разглядеть детали. Однако он чувствовал в этом взгляде нескрываемую насмешку. — Когда ты снова умрешь, я покажусь тебе.

— Ты сдохнешь раньше! Ты...

Мо Жань не успел договорить, как вдруг почувствовал, как холод охватил его ноги. Он посмотрел вниз и увидел, как ледяные иглы сковали его, медленно поднимаясь вверх по его телу.

Ледяная стена, ледяные иглы... Это магия водной стихии...

Кто из его прошлой жизни мог управлять водой?

У него было слишком много врагов. Мо принялся судорожно вспоминать их, но в его голове царил хаос.

Сюэ Мэн — огонь.

Чу Ваньнин — металл и дерево.

Е Ванси — земля.

Сюэ Чжэнъюн — тоже земля.

Кто же это был? Почему он не мог вспомнить, у кого была такая мощная способность управлять льдом?

— Ты прав, я тоже умру. Но, Мо Вэйюй, это случится еще очень и очень не скоро.

К этому времени толстый слой льда покрыл все тело Мо Жаня.

Сила этого человека была ужасающей. Мо высвободил немного своей духовной силы, пытаясь растопить лед, и почувствовал, как подавляющая мощью волна духовной силы блокировала его попытку освободиться.

Человек перед ним был ничуть не слабее Чу Ваньнина!

И управлял водной стихией.

Кто?

На долю секунды перед глазами встало расплывчатое лицо, но прежде, чем образ успел сформироваться, мужчина схватил его за горло.

Пальцы в черной перчатке ласкали горло Мо Жаня. Его глаза были такими темными, словно поглощали свет, не отражая его.

— Но Вашему Величеству нет нужды беспокоиться о продолжительности моей жизни, — он говорил неторопливо, почти нараспев. — Сперва позволь вернуть тебе часть детских дружеских чувств, чтобы ты направил свои усилия в нужное русло и не мешал моим планам.

— Ты… — прохрипел Мо Жань.

Мужчина издевательски фыркнул.

Горестно стеная, Бугуй вошел в тело бывшего хозяина.

— Рана неглубокая. Я только возьму немного твоей крови, чтобы создать печать.

Незнакомец действительно только размазал немного крови в районе сердца, затем поставил кровавую точку между бровей Мо Жаня и начал напевать какое-то заклинание.

От острого приступа головной боли юноша закричал:

— Еб! Твою! Мать! Я что, порубил тебя на фарш в прошлой жизни? Или убил все восемнадцать поколений твоих предков? Блять, что ты творишь!?

— Тсс, не двигайся. Это всего лишь заклинание Доброго Сердца.

— Бляяяя! Да плевать мне, чары ли это доброты[1] или тошноты[1], ты можешь перестать быть таким отвратным[1]? Убирайся!

[1] Даже в такой тошнотворной ситуации Мо Жань умудряется играть словами:

善心 shànxīn шаньсинь - доброе сердце/сердечность/милосердие;

恶心 ěxīn эсинь - сердце злодея/тошнота/тошнотворный/отвратительный.

— Мо Жань, — человек закончил рисовать печать на лбу и тихо вздохнул. — Разве ты можешь заставить меня уйти?

Помолчав мгновение, он продолжил напевать:

— Душа[2] непокорнее воды, желания нельзя обуздать, сердца[2] врата... откройтесь!

[2] 心 xīn синь - сердце=душа (возможно потому, что душа живет в сердце).

Грудь Мо Жаня пронзила острая боль:

— Ты...

Внезапно ледяные оковы исчезли, и мертвенно-бледный Мо Жань, пошатнувшись, медленно опустился на колени.

— Ты еще будешь мне благодарен, — человек в черном какое-то время равнодушно смотрел на него сверху вниз, затем холодно пояснил: — Я только усилил твои чувства и эмоции. Когда любовь и ненависть станут сильнее, ты же, наконец, сможешь понять, кто живет в твоем сердце, не так ли? Так что если ты не сделаешь все, чтобы защитить Ши Мэя даже ценой своей жизни, тогда ты так и останешься... бесполезным мусором, беспомощным и никчемным брошенным всеми ублюдком!

Значит, заклятье Доброго Сердца предназначено для того, чтобы усилить любовь и ненависть, прояснив его чувства?

Но почему этот человек тратит столько сил, чтобы защитить жизнь Ши Мэя?

И водная стихия...

Это были последние беспорядочные мысли, промелькнувшие в его голове перед тем, как он потерял сознание.

Густые черные ресницы сомкнулись, и тело Мо Жаня с глухим стуком упало на пол. Человек в черном равнодушно посмотрел на него, затем склонился и пощупал пульс. После минутного раздумья он вновь поднял руку, и на его ладони вспыхнул голубой свет.

— Забудь все, — тихо сказал человек в черном. Синий свет стал ярче, и болезненная морщинка на лбу Мо Жаня постепенно разгладилась.

Когда он проснется, то будет помнить только что вышел позвать свое оружие, но оно не ответило. Мо Жань так и не узнает, что в этом мире живет еще один переродившийся.

Хотя заклятье Доброго Сердца действовало всего несколько дней, этого было достаточно, чтобы указать путь тому, чье сердце пребывает в смятении.

— Боюсь, когда ты проснешься, то поймешь, что Ши Минцзин нравится тебе с каждым днем все больше. Так сильно, что захочешь вырвать свое сердце и подарить ему, — бесстрастно сказал человек в черном. — До новой встречи, Наступающий на бессмертных Император.

Ночная буря прошла, и утром небо прояснилось.

Мо Жань открыл глаза и обнаружил, что все еще лежит на полу у постели Чу Ваньнина. Он повернул голову и увидел, что окно наполовину приоткрыто. Наверное, утренний ветер распахнул его, и теперь рама тихо поскрипывала.

В комнате было очень тихо. Мо Жань не стал смотреть на кровать, зная, что Чу Ваньнин все еще спит.

Он долго смотрел в распахнутое окно на темно-синее небо. Солнце еще не поднялось над горизонтом, поэтому рассвет был бледным и бескровным. Было довольно промозгло, а утреннее солнце почти не давало тепла. Не так много людей встают в такую рань, да и ему было лень одеваться. Он чувствовал себя усталым и невыспавшимся.

Ветер принес слабый запах трав и утренней росы.

Мо какое-то время просто лежал, пока его сознание медленно прояснялось. Он сел, и острая боль прошила его плечо.

Странно, но его одежда была разорвана, а под ней темнело пятно засохшей крови.

Мо Жань удивленно нахмурился.

Разве он не пошел искать свой меч прошлой ночью? Он помнил только, что меч не ответил, а значит, это была подделка.

Мо Жань вздохнул, и понял, что у него нет ясных воспоминаний о событиях ночи.

Осмотревшись, юноша, наконец, обнаружил толстый гвоздь, торчащий из темного пола. Может, он напоролся на него во сне. Неужели так крепко спал, что даже не понял? Мо Жань не мог вспомнить.

Одевшись, он встал и посмотрел на кровать.

Чу Ваньнин все еще лежал в постели. Мо Жань давно уже привык быть выше всех и забирать себе все самое лучшее, а теперь ему приходится довольствоваться местом на холодном полу. Он уже начал привыкать к такому положению, но сегодня это почему-то очень злило его. Мо Жань посмотрел на тело на постели и до скрипа стиснул зубы.

— Почему я всегда сплю на полу у твоей кровати? Разве уважаемый Учитель не должен лучше заботиться о своих учениках?

Мо Жань был очень раздражен.

Он подумал о торчащем из пола гвозде, который поцарапал его, и разозлился еще сильнее.

Было раннее утро, и он не хотел больше мучить себя, поэтому просто лег на кровать, закрыл глаза и снова заснул.

Кровать была широкой и просторной, и эти двое даже не соприкасались.

Когда-то они не размыкали объятий даже во сне, но теперь, отстранившись, спали порознь, как чужие люди.

В прошлой жизни они переплетались так сильно, что кожа плотно прижималась к коже. В самые безумные дни, даже наслаждаясь этим телом целые ночи, Мо Жань не хотел уходить, продолжая сжимать его в крепких объятиях.

Но сейчас два человека, которые были так близки, просто погрузились в сон на разных краях широкой постели.

Автору есть что сказать:

Счастливого рождества, друзья! Завтра мы вместе сядем в машину времени и рванем в прошлое…

Глава 89 - Чем занимался этот достопочтенный в его лучшие годы 18+

Предупреждение: 18+ В этой главе присутствует насилие, унижение, принуждение к нетрадиционному сексу, сомнительное согласие.

Когда Мо Жань снова проснулся, солнце сияло высоко на совершенно ясном небе.

Он повернулся и моргнул, увидев, что Чу Ваньнин по-прежнему спит.

Может, из-за того, что Учитель выпил Ароматную Росу Тапира или из-за того, что последние дни выдались для него нелегкими, вместо того, чтобы как обычно беспокойно ворочаться и метаться по постели, Чу Ваньнин крепко спал, отвернувшись от Мо Жаня. Распущенные длинные волосы цвета безлунной ночи свободно рассыпались по подушке.

Мо Жань вздохнул.

Раз уж учитель не собирался вставать, его ученику тоже не нужно было ничего делать. Лучше он просто будет валяться в этой удобной кровати.

Но просто лежать ему быстро наскучило, поэтому Мо Жань начал играть с волосами Чу Ваньнина.

Волосы учителя, как обычно, слегка пахли цветами и казались мягкими как дым и гладкими как вода. Эти волосы всегда были одной из тех вещей, к которым больше всего любил прикасаться Мо Жань.

Когда его пальцы проникали в этот густой туманный поток, ему казалось, что он трогает шелковые нити, и от этого ощущения, в области сердца возникало желание, похожее на щекочущий зуд.

Темный занавес над кроватью слегка покачивался от ветерка, просочившегося в открытое окно. Мо довольно сощурился. Утро наполнило его бодростью, и к тому же, эти ощущения были такими приятными и такими знакомыми, такими...

Он взял пальцами прядь волос Чу Ваньнина и принюхался.

Эти мягкие волосы разбудили в нем воспоминания из другой жизни.

Хотя после перерождения Мо Жань изо всех сил старался не думать о тех волнующих и будоражащих плоть вещах, что связывали его и Чу Ваньнина в прошлом, но почему-то этим утром ему вдруг захотелось посмаковать эти воспоминания.

От одной мысли горло пересохло, словно от жажды.

Мо Вэйюй не хотел снова прикасаться к человеку, лежавшему перед ним, но эти волосы загипнотизировали его, и, закрыв глаза, он приник губами к черному шелку, зажатому между пальцами.

Этот иссиня-черный поток...

В тот день во Дворце Ушань на Пике Сышэн его волосы были точно такими же. Эти тысячи черных нитей тогда опутали и взяли его в плен. Мо Жань вцепился в узкую талию, и его пальцы впились в нежную кожу, которая скрывала под собой тонкий слой мускулатуры. Животом он чувствовал закаменевшие мышцы пресса мужчины, и это было совсем непохоже на прикосновение к женщине.

Чу Ваньнин сидел на его бедрах и медленно двигался, снова и снова насаживаясь на его член. Судя по гримасе на бледном лице, это действо причиняло ему сильную боль. Его прямые брови сошлись над переносицей, в уголках глаз феникса сверкали невыплаканные слезы. Весь розовый от смущения и стыда, сейчас он выглядел совершенно униженным и отчаявшимся. Исполненный ненависти и нежелания, но при этом такой беспомощный и жалкий.

Наслаждающийся правом победителя Мо Жань, не скрывая злобного удовлетворения, приказал ему:

— Двигайся быстрее.

Чу Ваньнин не ответил.

— Ты такой медлительный, неужели уже выдохся?

Тогда Чу Ваньнин выказал свою непокорность. С едва различимым стоном он резко опустил тело, позволяя Мо Жаню проникнуть еще глубже. Полные ненависти глаза покраснели, слезы брызнули из глаз, но он прикусил губу и продолжил двигаться, жестоко раня себя каждым лихорадочным рывком.

Это было слишком больно.

Он двигался все быстрее, и его спина судорожно выгибалась от невыносимой муки, тело стало мокрым от ледяного пота. Но Чу Ваньнин не стонал и не просил пощады, делая все молча.

Мо Жань любовался длинными черными волосами, падающими на него, подобно чернильному водопаду. Обжигающие черные глаза ярко сияли в ночи жуткой смесью животной похоти, безумия, радости на грани экстаза и удовлетворения.

— Ох, — вдруг глухо простонал Чу Ваньнин, кажется, достигнув своего предела и больше не в силах терпеть боль. Взгляд Мо Жаня стал тяжелым. Приподнявшись, он обхватил руками скользкое от пота тело. Мужчина в его руках слегка дрожал, все еще приходя в себя после того, что ему пришлось сделать. Когда Мо Жань сел, его член вошел еще глубже, и Чу Ваньнину показалось, что его внутренности пронзили мечом.

Этот жестокий человек нежно гладил его тело, но слова его сочились отчаянной злобой и ненавистью:

— Чу Ваньнин, ты когда-нибудь думал, что однажды я буду делать это с тобой? — Мо Жань обнял его и снова двинул бедрами, отступая только для того, чтобы проникнуть еще глубже. Он притянул его так близко, что их виски соприкоснулись. Чу Ваньнин вздрогнул, когда чужой язык нежно облизнул аккуратное ухо, а потом, нежно смакуя каждое слово, Мо Жань продолжил:

— Старейшина Юйхэн, Бессмертный Бэйдоу... Ах, нет, это ведь ты теперь раздвигаешь ноги, умоляя трахнуть тебя.

Он обхватил его руками за пояс и еще сильнее вжал в свое тело, наслаждаясь смущением Чу Ваньнина и ощущением удерживающей его тесной горячей плоти. Этот мужчина возбуждал его до искрящего жара в груди, но Мо сохранял на лице безразличное выражение, чтобы еще сильнее унизить его.

— Помнишь, как ты смотрел на этого достопочтенного свысока, называя презренным? Но теперь, Чу Ваньнин, ты так отчаянно пытаешься ублажить меня, — Мо Вэйюй с силой прикусил нежную кожу на его подбородке. — Давай, опусти голову и посмотри, как ты охотно сжимаешь меня. И кто из нас теперь более презренен, мой дорогой Учитель?

Чу Ваньнин вздрогнул и закрыл глаза, не желая слушать эти грязные слова.

Это… был его первый раз…

Первый раз с человеком, которого он любил... но это было похоже на пытку.

Сейчас он предпочел бы умереть.

— Открой глаза! — ледяной приказ был выдохнут прямо в его ухо. — Снова пытаешься закрыться от меня?! Уже забыл, что жизнь Сюэ Мэна в моих руках? Ты ведь знаешь, как я поступлю, если ты не будешь послушен.

Не имея другого выхода, Чу Ваньнин медленно открыл полные слез глаза.

Повинуясь грубой руке, он неохотно посмотрел вниз, туда, где член его ученика с чудовищно непристойными хлюпающими звуками врывался в его тело, при каждом толчке выбивая из него все больше липкой крови, смешавшейся с густой спермой.

— Поднимись.

Хотя его колени дрожали, жалкие остатки чувства собственного достоинства мешали цепляться за Мо Жаня, когда, собрав все силы, Чу Ваньнин исполнил приказ. Большая часть члена Мо Жаня оказалась снаружи, только крупная, налившаяся кровью головка продолжала оставаться внутри.

Мо Жань несколько раз приподнимал и опускал бедра, проталкивая каждый раз член чуть глубже. Ему нравилось наблюдать за Учителем в тот момент, когда тот смотрит, как он трахает его. В какой-то момент ресницы Чу Ваньнина затрепетали, и он сам не знал, от чего теперь дрожит его тело: от боли, унижения или возбуждения.

— На самом деле ты развратная шлюха, — прошептал Мо Жань. — Знал бы раньше, трахнул тебя, еще когда был твоим учеником.

В конце концов, он был негодяем, который не знал приличий.

Эти полные злобы грязные слова словно острый меч пронзили сердце Чу Ваньнина. Он вдруг поднял голову, закрыл глаза и впервые за все время заговорил:

— Мо Жань, убей меня, — хрипло выдохнул он.

Рука, сжимающая его талию, едва заметно дрогнула.

А потом Мо Жань улыбнулся. Эта его очаровательная улыбка с по-детски милыми ямочками на щеках была приторно-сладка...

— Хорошо.

Чу Ваньнин открыл глаза.

Мо Жань почувствовал прилив желания, когда увидел отражение своего ухмыляющегося лица в блестящих от слез зрачках.

— Если ты просишь о смерти, я не буду идти против твоего желания. Но ты не сможешь выбрать способ, каким умрешь. Я прикажу, чтобы тысячи мужчин поимели тебя на глазах у твоего самого достойного ученика. Хотя будет лучше, если Сюэ Мэн сам примет в этом участие. Как ты думаешь, хорошая идея?

— Ты…

Безжалостные слова, как ядовитые насекомые, пронзили его и проникли прямо в сердце. Скорпион по имени Мо Жань, оскалив зубы и нацелив на жертву свой сочащийся ядом хвост, удовлетворенно оценивал результат своих слов и действий, плотоядно вглядываясь в побелевшее лицо Чу Ваньнина. Хотя учитель отлично умел терпеть и скрывать свои чувства, его слегка приоткрытые губы бессознательно дрожали. В этот момент Мо Жань вдруг ощутил прилив удовлетворения, жалости, радости и возбуждения. Он снова набросился на Чу Ваньнина. Безжалостно глубоко погрузившись в его безвольное тело, он спрятал голову у него на груди и в безумном порыве прошептал:

— Эй, почему ты такой глупый? Думал, я серьезно? — он тихо рассмеялся, потом с силой поцеловал, непрерывно двигаясь и задыхаясь. — Забудь об этом, я солгал тебе.

Сейчас Чу Ваньнин в его руках был практически сломлен. Его душа почти сгорела, превратившись в пепел.

— Я солгал тебе, — Мо Жань тяжело вздохнул, чувствуя, что никак не может достигнуть разрядки. Он оттолкнул Чу Ваньнина на пол, затем задрал его ноги, подтягивая ближе, и вторгся в него снова. Теперь его бедра двигались быстро и безжалостно.

— Как я мог бы отдать тебя кому-то другому?.. Ты можешь быть только моим... Только я могу прикасаться к тебе...

Тонкие белые пальцы пытались ухватиться за пол, но все бестолку.

В конце концов, Чу Ваньнин оказался беспомощной игрушкой в его руках и мог только надеяться на милосердие своего мучителя. Свет в его глазах постепенно тускнел.

Он поднял руку и прикрыл глаза.

— Мо Жань... — тихо прошептал Чу Ваньнин. — Мо Жань, если у тебя осталось хоть немного чувств... или хотя бы капелька совести...

Его ресницы слегка дрожали под тыльной стороной ладони.

— Пожалуйста, я прошу тебя... не делай этого больше... Мо Жань, — голос сорвался.

Тогда Мо в первый раз в жизни услышал, как Учитель плачет.

— Мо Жань, я больше не вынесу... Мне больно…

Вдруг Чу Ваньнин перевернулся во сне, выдернув Мо Жаня из сладких воспоминаний. Прошлое, как воробей — улетело, и не поймаешь, и только его сердце осталось бешено биться в грудной клетке.

Длинные волосы выскользнули из его пальцев, а лицо Чу Ваньнина оказалось внезапно так близко. Он спал на боку, подложив руку под голову, и склонившийся над ним Мо Жань мог разглядеть каждую тонкую ресничку.

«Такой красивый», — подумал он.

На самом деле Чу Ваньнин не выглядел женственно. Это была красота холодной стали и обнаженного клинка. У него было строгое лицо с довольно резкими чертами, от которого веяло силой. Этот мужчина выглядел намного мужественнее, чем большая часть людей, которых он знал.

Но именно из-за этой его холодной красоты зуд в сердце Мо Жаня стал только сильнее.

Мо Жань мечтал снова увидеть, как этот властный и надменный мужчина покорно ляжет под него, страстно желал пожрать его душу и разгрызть кости.

Он уставился на спокойное лицо Чу Ваньнина. Сердце билось все быстрее и быстрее, взгляд лихорадочно блуждал по бледной коже, пока не остановился на слегка приоткрытых во сне губах.

Мо Жань не смог побороть искушение и склонился ниже.

Еще немного, и он мог бы поцеловать его.

Вновь вкусить этот божественно-сладкий вкус.

Кадык Мо Жаня судорожно двигался, когда он попытался справиться с невыносимой жаждой, захватившей все его существо. Ближе, еще чуть ближе... он уже почти...

Вдруг разум Мо Жаня на мгновение прояснился, и он замер. Его лицо стало белым, как лист бумаги.

«Что я делаю?!»

Он отшатнулся и уставился на мужчину на кровати. Это же Чу Ваньнин! Как бы он ни привык трахаться с ним, все это в прошлом! Что он творит? Это безумие?

Неужели ему в самом деле нравится Чу Ваньнин?

Эта мысль ужаснула Мо Жаня. Он растерялся и побледнел еще больше.

Наконец, глубоко вздохнув, он спрятал лицо в ладонях и яростно потер его.

С проклятием, юноша накинул на себя верхнюю одежду и сбежал.

Автору есть, что сказать:

Boss (аки Злодей): Я потратил много времени и сил, чтобы открыть твой разум и чувства, но ты даже не вспомнил о Ши Мэе! Ты вообще можешь думать о чем-то, кроме порнографических сценок с Учителем в главной роли? У меня такое чувство, что я не злодей, а Санта Клаус! Вот так пришел и подарил придурку ключи от спорткара. Да я сейчас взорвусь от злости!

В прошлой жизни автомобиль сюжета не раз проехался по дороге, усыпанной колотым стеклом. Я не предупреждаю заранее о каждом ноже, торчащем из прошлой жизни. Я бы даже назвала это не ножом, отбойным молотком, большим отбойным молотком, неутомимым отбойным молотком[1]. Ха-ха, тебе уже страшно от одного только взгляда!?

[1] на самом деле, автор говорит вот об этом 刀刀车刀— режущая часть токарного станка; и судя по форме инструмента и контексту данный «нож» имеет прямое отношение к члену Мо Жаня 0.5.

Та самая режущая часть...токарного станка.

У Мо Жаня 0.5 скорее всего самый большой размер.

Глава 90 - Этот достопочтенный безупречен в толковании идиом

[1] 成语 chéngyǔ чэнъюй — идиома, идиоматическое выражение, крылатая фраза, фразеологизм.

Когда Чу Ваньнин, наконец, проснулся, был уже полдень.

Ароматная Роса Тапира действительно оказалось полезной вещью. Наконец-то он смог выспаться без кошмаров. Зевнув, Чу Ваньнин неторопливо поднялся с постели и позвал:

— Мо Жань?

Его ученик всегда любил нежиться в постели намного больше него, и Чу Ваньнин удивился, не обнаружив его там, где тот лег спать прошлой ночью.

Да и на его зов никто не ответил.

Он встал, поправил одежду, расчесал свои длинные волосы и направился к ванной комнате. Из-за ширмы, украшенной облаками и горными пейзажами, поднимался легкий пар, словно за ней кто-то мылся.

— Мо Жань?

Чу Ваньнин подошел ближе и позвал еще раз.

Ответа по-прежнему не было.

Невольно заподозрив неладное, Чу Ваньнин постучал по деревянному краю ширмы. На этот раз, не получив ответа, он, нахмурясь, подошел к краю ширмы.

За ней было место, специально отведенное для купания. В центре стояла большая бочка, в которую легко мог бы поместиться человек. Чу Ваньнин заглянул внутрь. Вода была горячей, в ней плавали лекарственные растения, но никого не было.

Оглядевшись, он заметил одежду Мо Жаня на деревянной полке.

Не мог же он помыться и уйти, не надев никакой одежды?

Чу Ваньнин поморщился, пытаясь выбросить эту жуткую мысль из головы, плотно сжал губы, и лицо его приобрело кислое выражение.

Только он собрался развернуться и уйти, как вдруг услышал позади булькающий звук.

Чу Ваньнин обернулся и увидел, что в деревянной бочке, на поверхности воды, покрытой травами и лепестками, появилось несколько пузырьков.

«Там кто-то есть?..»

Как только он подумал об этом, раздался плеск воды, и совершенно голый Мо Жань вынырнул из бочки словно водяной дракон из пучины. От неожиданности Чу Ваньнин отступил на шаг.

Оказывается, он нырнул под воду и задержал дыхание, и поэтому не услышал, как Чу Ваньнин зовет его. Когда у него закончился кислород, он выскочил из бочки и по-собачьи стряхнул воду с волос, забрызгав одежду Чу Ваньнина.

— Мо Жань!

— Ой! — юноша на мгновение остолбенел, а потом испуганно распахнул глаза. Вынырнув, он явно не ожидал никого увидеть.

— Учитель? — пробормотал он.

— Ты...

Взгляд невольно скользнул по ладной фигуре юноши. Отведенные назад плечи казались очень широкими на контрасте с узкой талией. Все его тело словно лучилось молодым задором и сексуальным напряжением. Ослепительно сверкающие на солнце капли воды, подобно жидкому золоту, медленно стекали по развитым мышцам груди и пресса.

С мокрыми волосами, в которых запуталось несколько цветочных лепестков, и капельками воды, зацепившимися за длинные ресницы, он был похож на прекрасную русалку, хвост которой до поры был скрыт под водой.

Мо Жань вытер воду с лица и, улыбаясь, повернулся к Чу Ваньнину. Схватившись за край бочки, он с улыбкой сытого леопарда уставился на учителя.

Чу Ваньнин почувствовал, как закружилась голова, и кровь прилила к лицу, обдав его тело жаром. Пытаясь справиться с собой, он сказал первое, что пришло в голову:

— Что ты делаешь?

— Купаюсь.

— Утром?

— Ха-ха, — нервно хохотнул Мо Жань, чувствуя себя пойманным с поличным. На самом деле, он хотел просто облиться холодной водой, чтобы потушить сжигающий его злой огонь, но после подумал, что раз уж разделся, то почему бы не принять горячую ванну? Он с удовольствием вымылся и нырнул, чтобы потренироваться в задержке дыхания, а вынырнув, столкнулся лицом к лицу с Чу Ваньнином.

— Что смешного? — Чу Ваньнин нахмурился. Его голос стал звучать особенно холодно, как и всегда, когда он пытался скрыть сильное волнение. — Если ты рано встал, то должен был разбудить меня, а не плескаться, разбрасывая одежду по всей комнате, словно...

— Учитель, у вас... капелька воды... вот тут...

После небольшой заминки, он поднял руку и вытер воду с щеки Чу Ваньнина.

— Вот и все… — Мо Жань улыбнулся. Он забыл про свои мокрые руки. После того, как он вытер лицо Чу Ваньнина, воды на нем только прибавилось.

Чу Ваньнин застыл, его лицо стало напряженным, воздух вокруг него заледенел. Губы сжались в тонкую линию, и только ресницы иногда подрагивали.

Учить Мо Жаня было похоже на дрессировку глупой собаки. Но что делать, если натворив дел, этот хитрый щенок, вскинув голову, заискивающе смотрит на тебя?

— Одевайся, мы уходим. Пора возвращаться в наш орден, — сказав это и взмахнув рукавами, он поспешно вышел из-за ширмы.

Там, где Мо Жань уже не мог его видеть, он покраснел.

Стремительно сбегая, Чу Ваньнин и не заметил растерянный, полный тоски жадный взгляд, буравящий его спину до тех пор, пока он не скрылся из вида.

В этот момент смущенная улыбка исчезла с лица Мо Жаня, превратившись в свирепый оскал.

Раздосадованный, он ударил по воде и остервенело потер еще мокрое лицо.

Какого черта?

Что творится с ним сегодня?

Я ведь просто увидел его, просто поднял руку и коснулся его лица.

Желание, которое он с таким трудом подавил, снова подняло голову.

— Почему ты так долго одевался? — нетерпеливо упрекнул его Чу Ваньнин, отворачиваясь от открытого окна. Его одежда развевалась на сквозняке, черные пряди липли к нефритово-белым щекам.

Мо Жань откашлялся и пробормотал:

— Я сушил волосы заклинанием. Нужно быть аккуратным с такого рода магией, поэтому получилось немного медленно. Простите меня, Учитель.

Мо Жань редко вел себя так вежливо. Чу Ваньнин посмотрел на него с удивлением:

— Раз ты закончил мыться и причесываться, собирай уже свои вещи. Мы возьмем напрокат магическую лодку. Я не хочу лететь на мече и порядком устал от конных прогулок. Путешествие по воде сейчас будет самым лучшим вариантом.

— О, хорошо, — Мо Жань так и не осмеливался взглянуть на него, только еще раз незаметно откашлялся.

Чу Ваньнин нахмурился:

— Что случилось с твоим горлом?

— Ничего.

Они собрали вещи, купили в магазине провизию в дорогу и отправились на пристань, чтобы зафрахтовать лодку.

Лодка шла по реке Янцзы, а когда это стало невозможно, подняла их в небо на своих деревянных крыльях. Хотя этот способ передвижения нельзя было назвать самым быстрым, он позволял путешествовать в тишине и комфорте.

Через восемь дней деревянная лодка остановилась перед горными вратами. Они, наконец, прибыли на Пик Сышэн.

Мо Жань поднял бамбуковую занавеску, чтобы Чу Ваньнин мог покинуть каюту, а затем последовал за ним. Была уже поздняя ночь, и луна висела высоко в небе. В своем последнем письме Старейшина Юйхэн попросил Сюэ Чжэнъюна не посылать никого им навстречу, поэтому они вдвоем поднялись по лестнице и встретили четырех привратников у главного входа.

— Старейшина Юйхэн! Молодой господин Мо!

Когда четверо учеников увидели их, на лицах почему-то промелькнул страх. Прежде чем они успели что-то спросить, они упали на колени и заголосили наперебой:

— Старейшина, молодой господин, сейчас в ордене два человека, которые хотят поймать вас. Глава отправил голубей, чтобы предупредить вас держаться подальше от главных дорог, но, похоже, эти жирные птицы летели слишком медленно. Старейшина, молодой господин, отправляйтесь в город Учан и спрячьтесь там ненадолго. Не нужно входить!

Чу Ваньнин прищурился и спросил:

— С чего вдруг такая паника?

— Эти люди из Верхнего Царства говорят, что старейшина практикует темные искусства. Они хотят отвести вас в Цитадель Тяньинь[2] для допроса.

[2] 天音 Tiānyīn Тяньинь — Голос Небес.

— Цитадель Тяньинь? — удивленно переспросил Мо Жань. — Разве это не тюрьма, созданная десятью Великими орденами специально для заключения самых отъявленных злодеев?!

— Вот именно! Они пришли из-за того, что случилось в городе Цайде! — испуганно пробормотала одна из учениц. — Старейшина ведь помнит эту историю? Из-за той миссии вас тогда наказали!

— В худшем случае тот инцидент можно квалифицировать как злоупотребление магией в отношении простых людей. Учитель был наказан, с чего вдруг кто-то вспомнил старую историю и к тому же обеспокоил ей Цитадель Тяньинь? — нахмурился Мо Жань. — И при чем тут темные искусства?

— Мы не знаем подробностей, но они сказали, что все жители города Цайде умерли за одну ночь. Их убило существо, которое является наполовину демоном, наполовину божеством, и все выглядело так, будто кто-то натравил его на жителей. Духовная энергия этого существа так сильна, что вряд ли кто-то из рядовых последователей темных искусств смог бы контролировать его. Без сомнения, этот человек находится на очень высоком уровне духовного развития, поэтому они заподозрили старейшину Юйхэна.

Чу Ваньнин просто потерял дар речи.

— Пффф! — хохотнул Мо Жань. — Очевидно, это просто недоразумение, которое быстро разрешится. Так к чему нам скрываться? — он с улыбкой обернулся к Чу Ваньнину. — Учитель, как-то странно устроены их мозги! Какой смысл после этого рисковать собой и учениками? Вы уничтожили опасное божество, а эти люди подозревают, что вы втайне практикуете темные искусства и занимаетесь приручением демонов ради какой-то мелкой мести. Давайте в следующий раз вообще не будем вмешиваться и останемся спокойно медитировать у себя дома?

Чу Ваньнин не спешил смеяться над его шуткой. Его лицо стало похоже на застывшую маску. После продолжительного молчания он спросил:

— Все люди в городе Цайде мертвы?

— Я слышала, никто не выжил.

Чу Ваньнин закрыл глаза.

Ученица, увидев, как изменилось выражение его лица, с тревогой спросила:

— Старейшина?

— Хотя к этому преступлению я не причастен, возможно, все случилось из-за того, что я не смог окончательно уничтожить божество. В любом случае, разве могу я уклоняться от ответственности за случившееся? — Чу Ваньнин медленно открыл глаза. — Мо Жань, следуй за мной.

Зал Даньсинь был освещен двенадцатью бронзовыми светильниками, каждый из которых был десять футов в высоту и сделан в виде деревьев, на каждом из которых было девять ветвей. От толстого основания до вершины ветви украшали триста шестьдесят пять свечей, поэтому в Зале было светло как днем.

Сюэ Чжэнъюн стоял на возвышении, в своем официальном одеянии напоминая железную статую, и с презрением смотрел на людей внизу.

— Глава Ли, я повторяю в последний раз, старейшина Юйхэн в данный момент отсутствует в ордене, но я уверен, случившееся в городе Цайде не имеет к нему отношения. Стоит ли доверять тому, что сказала та женщина, как ее...

Стоявшая в стороне госпожа Ван, прикрыв лицо рукавом, тихо подсказала:

— Хуан[3].

— Эй! Хватит озвучивать порнографические[3] фантазии этой суки! — патетично возопил Сюэ Чжэнъюн, сделав красивый взмах рукой.

[3] 黄 huáng хуан — слово имеет множество толкований и кроме того, что это фамилия, также имеет значения желтый/порнографический.

Госпожа Ван: — ...

Кроме учеников, дежуривших на главной площади Пика Сышэн, у входа в Зал собралось больше трех десятков людей. Почти все они были одеты в верхние одежды изумрудного цвета с голубыми рукавами, на каждом была шапка ученого[4] из небесно-голубого шелка, у каждого в руках была метелка из конского хвоста для изгнания демонов. Это были ученики восходящей звезды Верхнего Царства недавно образованного ордена Усадьбы Битань[5]. Возглавлявшему эту группу мужчине было около пятидесяти лет. Из-за развевающихся по ветру длинных усов он напоминал сома. Это был никто иной как бессмертный глава ордена Битань Ли Усинь[6].

[4] 进贤冠 jìnxiánguān цзиньсяньгуань — шапка ученого, типа котелка, обычно черного и серого цвета.

[5] 碧潭 bìtán битань «лазурная пучина» — название глубоководного озера в заливе Синдиан.

[6] 李无心 Lǐ Wúxīn Ли Усинь «cлива не поддается искушению».

Ли Усинь, покрутив свои длинные усы, насмешливо сказал:

— Глава Сюэ, моя школа так же, как и ваша, идет по пути праведности, поэтому давайте говорить, как разумные люди. Город Цайде был уничтожен после того, как старейшина Юйхэн из вашей школы привел туда своих учеников, чтобы изгнать демона. Во всем городе только семья Чэнь обращалась за помощью к совершенствующимся. У нас достаточно причин, чтобы подозревать его, и даже вы не можете отрицать, что это дело необходимо тщательно расследовать.

Сюэ Мэн, который стоял рядом со своим отцом, не удержался от брани:

— Твою ж мать! Хватает же совести без доказательств обвинять честного человека! С каких это пор вы лезете в дела Нижнего Царства? Обычно вы просто стоите в сторонке и свысока наблюдаете, как простые люди гибнут. А теперь, когда что-то пошло не так, виноват мой Учитель? О какой разумности и справедливости тут вообще речь?

— Глава Сюэ, — Ли Усинь не разозлился, а только посмотрел на него с многозначительной улыбкой. — Слава вашего сына достигла Верхнего Царства. Слышал, что люди называют его Птенцом Феникса. Сегодня этот старик, кажется, понял почему...

— Вы!..

Ли Усинь бросил на него многозначительный взгляд и, красноречиво закатив глаза, снова повернулся к Сюэ Чжэнъюну:

— Глава Сюэ, я серьезно отношусь к нарушению законов в мире совершенствования. Раз уж я взялся за это дело, то доведу его до конца. Если вы откажетесь передать нам старейшину Юйхэна, Мо Жаня и другого ученика, этот старик вынужден будет просить прославленную Духовную школу Жуфэн о том, чтобы они рассудили нас.

Сюэ Чжэнъюн был храбрым и вспыльчивым человеком, поэтому возмущенно заявил:

— Ха, я знаю, что у Усадьбы Битань хорошие отношения с Духовной школой Жуфэн. Но даже если бы сам Наньгун Ло сейчас стоял передо мной, мой ответ был бы тем же: старейшина Юйхэн тут не при чем.

Сюэ Мэн добавил:

— Господин Ли, пожалуйста, уходите. Мы не будем вас провожать.

— Видите? Смотрите все! Эти варвары покрывают грязь и порок! — раздался мужской голос из толпы. — В прошлый раз тот парень Мо обокрал моего друга. Мы пришли в этот орден просить о справедливости, но нас прогнали. Господин Ли, теперь вы убедились? Если вы позволите пику Сышэн и дальше творить произвол, Нижнее Царство обречено!

Едва он закончил, как услышал тихий смешок.

Все повернули головы и увидели юношу в легких доспехах светло-синего цвета. Он облокотился на резную дверь, покрытую красным лаком, и лениво наблюдал за событиями, происходящими внутри зала.

Юноша был необычайно красив, его упругая нежная кожа словно светилась собственным внутренним светом.

— Господин Чан, когда это я обокрал вашего друга? — Мо Жань мило улыбнулся. — Тогда уж расскажите нам об этом Жун Сане... хотя нет, вроде его звали Жун Цзю? Не помню. В общем, то чудесное создание, кем он там вам приходится? Друг или любовник? Говорите правду, а то в будущем, боюсь, вы будете очень сожалеть!

Оказывается, громко возмущался и требовал справедливости тот самый богатый торговец из Ичжоу по имени Чан Ши, однажды уже приходивший с жалобой на Пик Сышэн.

Господин Чан обернулся. Когда он увидел Мо Жаня, в его глазах вспыхнул злой огонек, и он взвыл еще громче:

— Мо Вэйюй, скотина, мы с Цзю были задушевными друзьями, неразлучными как пест и ступка[90.7], в наших отношениях никогда не было грязи, и совесть моя чиста. Ты околдовал его своей черной магией и скормил демонам, и после этого еще смеешь клеветать на него?

— Что? — Мо Жань вздрогнул и неверяще воззрился на него. — Жун Цзю мертв?

Господин Чан вошел в раж, глаза его наполнились слезами:

— Его родители жили в городе Цайде. Несколько дней назад он уехал, чтобы навестить семью. Если бы не он, откуда бы я узнал о новых злодеяниях, что сотворили ты и твой учитель! Чтобы почтить его память, я отправился просить главу ордена Ли о справедливости!

Мо Жань был не слишком хорошего мнения о Жун Цзю, поэтому, когда удивление прошло, он нетерпеливо отмахнулся:

— В этих задушевных отношениях кто из вас был пестиком, а кто ступкой[7]? И как это подтверждает, что ваша совесть чиста?

[7] идиома 杵臼之交 chǔ jiù zhī jiāo «неразлучны как пест и ступка» — дружба двух людей, невзирая на сословные различия и разницу в материальном благосостоянии. От переводчика: Мо Жань обыграл ее изначальное значение, извратив смысл (отсылка к названию главы).

— Мо Жань… Мо Жань! — господин Чан не ожидал, что ему самому придется оправдываться, и в гневе закричал:

— Ты — невежественный бандит! Ты! Ты…

Госпожа Ван смущенно кашлянула.

А вот Сюэ Чжэнъюн только моргнул и ничего не сказал. В словах его племянника был смысл, и они звучали довольно пристойно. Что тут такого?

В темноте раздался вздох, похожий на звук с которым раскалывается белый нефрит с горы Куньшань, или трескается лед на озере. Он звучал так красиво и будоражил воображение. А потом изящная рука с длинными пальцами без всякой жалости ударила Мо Жаня по лицу.

— Непристойно подобным образом опошлять прекрасное выражение о бескорыстной дружбе! — с мрачным выражением лица Чу Ваньнин появился в дверях. — И стоит ли, теряя достоинство, толкаться[8] в дверях, вместо того, чтобы войти?

[8] опять помянут пест 杵 chǔ, только тут это слово можно перевести как толкаться/оконфузиться. Иными словами, наставник Чу играет словами и толкует идиомы лучше, чем Мо Жань.

— Учитель!

— Учитель!

Счастливые Сюэ Мэн и Ши Мэй бросились ему навстречу и уважительно приветствовали его.

Растерявшийся Сюэ Чжэнъюн бросил на него взгляд, полный досады и беспомощности:

— Юйхэн, почему вы вернулись так внезапно?

— Если бы я не вернулся, как долго вы собирались держаться один против всех? — Чу Ваньнин вошел в Зал Даньсинь. Его строгое прекрасное лицо в мерцающем свете свечей было похоже на лицо небожителя. Он остановился перед креслом главы и, поклонившись Сюэ Чжэнъюну, обернулся к вошедшим, слегка взмахнув рукавами. — Чу Ваньнин, старейшина Юйхэн ордена Пика Сышэн. Я слышал, что у вас есть вопросы, и хотя ранее вы позволили себе грубость, — удивленный взгляд Ли Усиня столкнулся со спокойными, как туман над озерной гладью, глазами феникса, — пожалуйста, позвольте услышать ваши предложения.

Автору есть что сказать:

Маленькое представление (для каждой роли свои вопросы):

Чу Ваньнин: — Я слышал, что многие думают, что я не слишком хорош в нападении? Ха-ха. Пожалуйста, позвольте услышать ваши предложения.

Корм для рыбок: — Я слышал, многие думают, что моя техника никуда не годится. Ха-ха. Пожалуйста, позвольте услышать ваши предложения.

Сюэ Мэн: — Я слышал, все думают, что я недостаточно мужественен[9]. Ха-ха. Пожалуйста, позвольте услышать ваши предложения.

[9] От переводчика: с большой долей вероятности, «нападение» — позиция топа, «техника» в постели, а «недостаточно мужественен» можно перевести как «не такой уж и натурал». Ха-ха, пожалуйста, позвольте услышать ваши предложения.

Ши Мэй: — Я слышал, все думают, что я черный лотос. Ха-ха. Пожалуйста, позвольте услышать ваши предложения.

Е Ванси: — Я слышал, что все думают, что я девушка. Ха-ха. Пожалуйста, позвольте услышать ваши предложения.

Мэй Ханьсюэ: — Я слышал, что многие ждут, когда я уже выйду на сцену. Ха-ха, пожалуйста, позвольте услышать ваши предложения.

Мясной пирожок: — Братец Мэй, никто не думает о тебе. Ха-ха. Пожалуйста, не бейте меня!

Глава 91 - Учитель этого достопочтенного божественно гениален

Посреди главного зала, заложив руки за спину, стоял мужчина, одетый в легкие белоснежные одежды. Лицо излучало достоинство и сдержанность, но чуть приподнятые прямые брови и слегка опущенные ресницы придавали всему его облику презрительно-высокомерный вид.

Ли Усинь не ожидал, что именно этот человек окажется старейшиной Юйхэном. Он тут же побледнел от испуга и забормотал:

— Чу... Чу...

Чу Ваньнин спокойно ответил:

— Господин Ли, столько лет, столько зим...

— Почему вы здесь?.. — на этот раз Ли Усинь замолчал надолго. Его лицо от мыслительного процесса сморщилось, как старая восковая свеча. — После того как вы покинули Духовную школу Жуфэн, о вас не было никаких вестей. Говорили даже, что вы отправились странствовать по всему миру. Кто бы мог подумать, что такой светлый жемчуг, как вы, будет впустую растрачивать свой талант, пребывая в подобном темном месте[1]!

[1] 明珠暗投 míngzhū’àntóu «светлая жемчужина брошена во мрак» - про неоцененный/ растраченный впустую талант; попасть в дурную компанию.

Чу Ваньнин холодно усмехнулся:

— Спасибо, что, считая меня жемчужиной, снизошли до того, чтобы посмотреть под ноги.

На какое-то время Ли Усинь лишился дара речи.

— Ладно, хватит праздной болтовни, давайте поговорим о деле, — продолжил Чу Ваньнин, когда молчание затянулось. — Слышал, вы полагаете, что этот недостойный практиковал темные искусства и убил пятьсот жителей города Цайде. В этом деянии я не повинен, но раз уж глава Усадьбы Битань проделал такой длинный путь, готов допустить, что вышло какое-то недоразумение. К сожалению, у меня остались важные дела, поэтому я не смогу лично сопровождать вас в Цитадель Тяньинь, но если у главы Ли есть вопросы, пожалуйста, задайте их здесь и сейчас.

Ему незачем было стоять.

Взмахнув рукавами, он сел на свое место. В Зале Даньсинь для каждого старейшины было оборудовано свое сидячее место. То, что принадлежало Чу Ваньнину, находилось слева от Сюэ Чжэнъюна. Оно было покрыто тонкой бамбуковой циновкой и наполовину скрыто бамбуковой ширмой. По сравнению с украшенным колокольчиками и свежими цветами сиденьем старейшины Луцуня, кресло Чу Ваньнина казалось слишком простым.

Хотя Чу Ваньнин все эти годы не скрывал своего имени, он предпочитал держаться в тени, поэтому младшие ученики школы Усадьбы Битань, может, и слышали о нем от старших, но не догадывались, насколько силен этот человек. Другое дело Ли Усинь. Если ты не новичок в мире боевых искусств, разве можно не знать славного имени Бессмертного Бэйдоу Юйхэна?

Сжав в кулаки спрятанные в рукава пальцы, он покосился на молодого господина Чана.

Если бы не десять тысяч монет серебром от семьи Чан, разве взялся бы школа Усадьбы Битань за такую трудную работу? Он-то думал, что старейшина Юйхэн с Пика Сышэн — всего лишь простой совершенствующийся без рода и племени. Кто бы мог подумать, что это окажется наконец явивший себя миру Чу Ваньнин!

Если бы он знал об этом, то не взялся бы за это мутное дельце ни за какие деньги. А теперь глава Ли чувствовал себя так, словно оседлал тигра: спрыгивать поздно, но и ехать дальше опасно.

Лицо Ли Усиня не изменилось, но в сердце он рыдал и заламывал руки.

Один из его учеников, который не мог понять всех тонкостей ситуации, подумал, что этот старейшина Юйхэн ведет себя грубо и вызывающе, поставив его деликатного учителя в неловкое положение, поэтому решил взять на себя инициативу и спросил:

— Старейшина Чу, вы раньше бывали в городе Цайде с миссией по усмирению демонов?

Чу Ваньнин посмотрел на него из-под полуприкрытых век:

— Да.

— Значит, вы встречали и злобную призрачную невесту, ставшую проклятием для этого города?

— Ты говоришь о Ло Сяньсянь?

— Я... — юноша растерялся. Он знал только, что злой дух в Цайде был призраком невесты, но не знал ответа на вопрос Чу Ваньнина, поэтому стыдливо покраснел и гневно выпалил. — Просто девушка-призрак! Какая разница? Она очень молода — лет пятнадцать-шестнадцать. Сколько в этом городе может быть молодых невест, затаивших посмертную обиду?

Чу Ваньнин снова холодно усмехнулся:

— В Цайде принято праздновать призрачные свадьбы. Там не меньше нескольких сотен призрачных невест. Поэтому я и спрашиваю, о какой из них идет речь?

— Ты...

— Не «ты», а «вы»! Младший ученик, почему ты не соблюдаешь правила приличия? — сделав выговор юному выскочке, Ли Усинь надел на лицо самую дружелюбную маску и повернулся к Чу Ваньнину. — Старейшина Чу, мой ученик впервые покинул свою духовную школу и пока не до конца понимает тонкости этикета. Прошу простить его. Он и впрямь говорил о невесте по имени Ло Сяньсянь.

Чу Ваньнин слегка нахмурился:

— Мстительный дух Ло Сяньсянь обезумел?

— Да, — Ли Усинь тяжело вздохнул. — Эта женщина-призрак потеряла разум, уничтожила семью Чэнь, а потом вырвалась в город и убила всех, кого смогла найти. Когда отправленные мной ученики прибыли в Цайде, там почти не осталось живых людей.

— Как все так вышло?.. — пробормотал Чу Ваньнин.

— Я узнал, что старейшина Юйхэн с Пика Сышэн занимался этим делом. Все это происшествие выглядело странно, поэтому я решил найти вас. Также в городе были найдены две вещи. Надеюсь старейшина Чу посмотрит и скажет, имеют ли они к вам отношение, — с этими словами он вытащил из рукава кусок желтого шелка, измазанный засохшей кровью, и протянул его Чу Ваньнину.

Неожиданно Сюэ Мэн встал между ними и мрачно сказал:

— Дайте это мне!

— Это...

— Мой учитель очень чистоплотный человек и не любит брать вещи из чужих рук!

Сюэ Мэн преувеличивал. Чу Ваньнин действительно не любил прикосновений, но не был настолько одержим чистотой. Однако ему никогда не нравился Ли Усинь, поэтому он позволил Сюэ Мэну показать свой дурной нрав и промолчал. Просто в этот момент сделал вид, что отвлекся, чтобы выпить чашку горячего чая, принесенного Ши Мэем.

Ли Усинь не смог скрыть злую гримасу, но выбора не было. Он заставил себя улыбнуться и передал желтый шелк Сюэ Мэну.

При свете свечей все наблюдали за происходящим.

Чу Ваньнин встряхнул шелковый платок, взглянул на него и вдруг изменился в лице:

— Заклинание освобождения....

— Именно. Старейшина Чу, мне известно, что вы на время запечатали дух Ло Сяньсянь, а перед отъездом передали эту вещь единственной дочери семьи Чэнь и велели всей семье читать это заклинание каждый день в течение десяти лет.

— Это правда.

— В таком случае, оно написано рукой старейшины Чу. Вы же не будете оспаривать этот факт?

— И это правда.

— Но, старейшина Чу, в конце каждой строки этого заклинания есть дополнительный знак. Вы ведь не можете не знать, что он означает?! — Голос Ли Усиня вдруг зазвучал высоко и торжественно. — Это символ Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять. Он отменяет действие заклинания, обращая его на вред людям. Каждый раз, когда кто-то из семьи Чэнь читал это, активировался и знак отмены. Призванные подобным образом темные силы, в конце концов, сломали печать и свели с ума призрак девы Ло. Семья Чэнь не владеет магией. Кроме старейшины Юйхэна, который передал им этот шелк, кто еще мог бы научить их такому сильному темному заклятию?!

— Старик, не смей обливать людей грязью! — Сюэ Мэн впал в ярость. — Если мой учитель захотел бы убить этих людей, стал бы он искать обходные пути? Разве сложно подделать почерк в одном только символе? Говорите, что это нарисовал мой учитель, а я говорю, что какой-то ублюдок дорисовал знак по дороге, чтобы подставить нас!

Ли Усинь рассмеялся:

— Ах, молодой господин Сюэ Цзымин, правильно ли младшим влезать в разговоры старейшин?

Ему ответил Сюэ Чжэнъюн:

— Глава Ли, с вашей стороны было несправедливо обвинять Юйхэна только из-за куска шелка. Ребенок прав, почерк можно подделать. Если кто-то поставил своей целью бросить тень на имя старейшины Чу, достаточно было немного потренироваться, чтобы дорисовать символ к его заклинанию, и было бы сложно распознать подделку.

— Тогда я должен спросить, когда у старейшины Чу появились такие враги? Кто готов потратить столько времени и сил, чтобы навредить ему?

Мо Жань, молчавший все это время, вдруг рассмеялся.

Ли Усинь посмотрел на него и, вспомнив былую грубость этого юноши, нахмурился:

— Над чем ты сейчас смеешься?

— Я смеюсь над тем, что вы обсуждали это так долго, но все равно кое-что забыли.

Сюэ Чжэнъюн с любопытством спросил:

— О чем ты, Жань-эр?

— Хотя читаю я мало, но все же имею представление о том, как именно работает знак Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять, и я даже знаю, как его нужно рисовать, — с улыбкой заявил Мо Жань. — Смотрите, разве это не он?

Стоило ему договорить, и на кончике его пальца появился алый светящийся след духовной силы. Прислонившись к колонне, Мо нарисовал в воздухе изысканное заклинание Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять, которое внешне напоминало прекрасный алый фейерверк.

— Сукин сын, а ты крут! Когда успел научиться? — изумился Сюэ Мэн.

Мо Жань с улыбкой ответил:

— Это было в одной из книг учителя, и я решил, что оно выглядит забавно. Вот, оцените! — с этими словами он легонько стукнул зависшую ярко-алую руну и заставил ее медленно взмыть в небо над головами всех присутствующих, слегка мерцая огненными искорками.

— Может теперь сравним символ на шелке с тем, который нарисовал я?

Ученики Пика Сышэн не выказали особого страха или удивления от его действий. Заметив, как Чу Ваньнин равнодушно бросил ткань на столик перед ним, казалось, молчаливо соглашаясь с рассуждениями Мо Жаня, они дружно кинулись сравнивать.

Поначалу ученики Усадьбы Битань просто недоверчиво смотрели на них, но, не сдержав любопытства, вскоре присоединились к общему обсуждению, придирчиво сравнивая два символа.

Наконец, все они пришли к единому мнению о том, что заклятье на шелке и то, что нарисовал Мо Жань, были почти одинаковыми, как будто их создал один и тот же человек.

Тут глупый выскочка из учеников Ли Усиня снова решил вмешаться. Указав на Мо Жаня, он закричал:

— Вот и отлично! Отлично! Сам себя выдал! Это ты убил всех жителей!

Мо Жань: — ...

Чу Ваньнин вдруг спросил:

— Маленький ученик, как мне обращаться к тебе?

— Хм? Вы спрашиваете мое имя? — дурак на мгновение удивился, а потом высоко поднял голову и гордо заявил. — Воздержусь от поклона, можете обращаться ко мне тринадцатый ученик Чжэнь Цунмин[2].

[2] 甄淙明 zhēn cóngmíng чжэнь цунмин - «воплощение ясного взгляда» звучит так же, как и 真聪明 «истинно одаренный умом». Шутка в том, что имя ученика и его поведение не соответствуют друг другу.

Мо Жань фыркнул.

А Чу Ваньнин, напротив, будто и не заметил иронии. В конце концов, он сам назвал себя когда-то «пугающим до смерти». Поэтому Юйхэн только холодно отчитал его:

— Молодому поколению нужно научиться молчать, когда говорят старшие.

Этим предложением он вернул грубость, допущенную ранее в сторону его учеников. Ли Усинь только покраснел, выслушав это замечание. Он был зол, но что он мог сделать? Хмыкнув, глава Ли язвительно заметил:

— Ученик старейшины Чу, очевидно, очень талантлив. Такие поразительные способности в столь раннем возрасте! Это заклинание начертано на уровне самого старейшины Чу, и не отличишь.

Мо Жань хмыкнул:

— Глава Ли, дело тут вовсе не во мне. Если вы сможете правильно начертать этот знак, то сделаете это точно так же, как и мой учитель.

Ли Усинь уставился на Мо Жаня.

— Что ты имеешь в виду?

Мо Жань улыбнулся:

— Десятки Тысяч Волн, Обращенных Вспять — сложное заклятье. Важна и сила нажатия, и длина линий, и плотность рисунка. Знак не должен отличаться даже в мелочах, поэтому, кто бы его ни нарисовал, он будет таким же, и почерк тут совершенно ни при чем. Если в рисунке будет допущена хотя бы малейшая неточность, заклинание просто не сработает.

— Пустая болтовня! — вынужденный публично выслушивать поучения от младшего, Ли Усинь покраснел от стыда, а жидкая бородка подрагивала от гнева. — С чего бы заклинанию быть таким сложным? Хотя никогда раньше я не изучал эту технику, но мне совершенно ясно, что ты несешь чушь! Не болтай попусту, мальчишка!

— Он не «болтает попусту».

От этого холодного замечания Ли Усинь хоть и растерял часть своей уверенности, все же сердито повторил:

— Чу Ваньнин, стоит ли потакать пустым слухам! Откуда вы можете знать это? Подобные особенности и слабые места заклятий известны только их создателям. Не осмелитесь же вы утверждать, что заклятье Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять создано вами?

Чу Ваньнин открыл глаза и посмотрел на него безо всякого выражения. Он сделал еще глоток чая и медленно произнес:

— Почему не осмелюсь? Я это и говорю.

Ли Усинь: — ..?

— Заклятье Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять, создал именно я.

Автору есть, что сказать:

[псевдонимы, если бы болезнь «маленького размера» напала на всех ведущих персонажей]

Чу Ваньнин: Ся Сыни.

Мо Жань: Чжун Цуаньгун.

Сюэ Мэн: Бу Цзылянь.

Ши Мэй: Чжэнь Байлянь.

Е Ванси: Нань Хайцзы.

Мэй Ханьсюэ: Бу Хаосе.

От переводчика: спасибо Rin Otori, которая помогла разобраться с некоторыми нюансами звучания некоторых имен.

夏司逆 [xià sīnì] Ся СыНи - Большой Старейшина Наоборот, звучит так же, как и Сясы Ни [xiàsǐ nǐ] 吓死你 - Напугать тебя до смерти;

钟权恭 Чжун Цуаньгун (звучит также как 忠犬攻 - «верная собака идет в атаку») - Колокол власть уважающий или Время уважать власть, от пер. возможно, тут намек на то, что Мо - пиздобол, полюбливающий власть и Власть, в зависимости от времени и места;

步紫莲 Бу Цзылянь (звучит также как 不自恋 - «анти-нарцисс») - Следуя за пурпурным лотосом; от пер. следуя = преследуя = ступая по стопам, пурпурный aki фиолетовый - цвет, присвоенный высочайшим особам, в нашем случае Чу Ваньнину;

甄白莲 Чжэнь Байлянь (звучит как 真白脸 - где白脸 «Белое лицо - антагонист пекинских опер») - Вылепленный из глины Белый лотос;

南海梓 Нань Хайцзы (звучит также как 男孩子 - «мальчик») - Южного моря сын или Мужчина среди множества Павлоний (Павлония - это кустарник, который в Китае еще называют «драконовое дерево» или «princess tree» (дерево принцесс)).

步昊瑟 Бу Хаосе (звучит также как 不好色 - «развратничать нехорошо»/ «не любящий равзрат») - Следуя за небесной цитрой; намек, что он «следует дао небес и непорочен в помыслах». Ну-ну.

Глава 92 - Этот достопочтенный снова возвращается в Цайде

Услышав это заявление, все замерли от удивления.

Особенно поражены были ученики Усадьбы Битань, которые застыли, где стояли, будто громом пораженные.

В мире совершенствующихся третьесортные заклинатели могут запомнить магические формулы, второсортные — понимают принципы их работы, а первоклассные специалисты способны изменять заклинания.

Но был такой уровень мастерства, который мало кто из совершенствующихся мог бы даже вообразить. Настоящие мастера всегда были вне досягаемости и понимания простых смертных. Они не заучивали заклинания и не довольствовались простым преобразованием, делая тот самый, последний, шаг...

Созидание.

К мастерам, которые могли изготовить уникальный эликсир, создать новый тип доспехов или новое заклинание, принято было обращаться образцовый наставник.

Обычно младшие ученики могли увидеть только их имена в книгах, на гербах и клеймах оружия. Юные ученики Усадьбы Битань и представить себе не могли, что человек, которого они собирались схватить и сопроводить на допрос в Цитадель Тяньинь, окажется одним из этих удивительных людей.

Лоб Ли Усиня блестел от холодного пота, но глава школы не мог позволить себе потерять лицо. Ему даже удалось натянуть на маслянистое бледное, как воск, лицо натужную улыбку.

— Заклятие Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять, было создано старейшиной… Я, право, не ждал такого совпадения. Раз так, этот старик... — он замялся и спрятал неловкость за смешком, — возможно, в самом деле, я просто неправильно понял образцового наставника. Однако когда в городе Цайде мы сражались с призраком Ло Сяньсянь, то наткнулись на кое-что еще. Не уверен, но, возможно, эта вещь все же имеет какое-то отношение к образцовому наставнику Чу.

— Что это? — нахмурился Чу Ваньнин.

Ли Усинь махнул рукой, и «истинно одаренный умом» ученик тут же протянул ему драгоценную шкатулку.

— Здесь оружие.

Чу Ваньнин молча уставился на коробку и через некоторое время спросил:

— Там ведь лоза ивы?

— А?! — на этот раз даже Мо Жань в шоке уставился на своего учителя.

Голос Ли Усиня задрожал, когда он спросил:

— Но... откуда вы знаете? Неужели это действительно вы? Нет... В конце концов, что здесь происходит!?

В ладони Чу Ваньнина появилось золотое свечение, которое постепенно стало приобретать форму, увеличиваясь в длину, пока золотая плеть не коснулась пола. Когда свечение стало менее интенсивным, все смогли рассмотреть ивовую лозу с тонкими узкими листьями.

Чу Ваньнин же демонстрировал толпе лишь ледяное спокойствие, ведь он уже понял, что события в городе Цайде, так же как и случившееся в озере Цзиньчэн и Персиковом Источнике, были делом рук одного и того же человека.

Поэтому он спокойно обратился к заклинателям:

— Господин Ли, внутри шкатулки именно это оружие, верно?

— Да, именно так, — Ли Усинь потерял дар красноречия.

Драгоценная шкатулка открылась, и внутри оказался обрывок такой же лозы.

Чу Ваньнин прищурился.

Еще когда Святая Правительница юйминь была убита в Персиковом Источнике, он заподозрил, что вину пытались возложить на него, используя для этого Мо Жаня. Теперь его подозрения подтвердились.

— Глава Ли, можно мне взглянуть на эту ивовую лозу?

Ли Усинь немного подумал и решил, что сегодня все складывается против него, и не стоит оскорблять Чу Ваньнина еще больше, поэтому протянул ему шкатулку со словами:

— Старейшина Чу слишком вежлив. На самом деле, я сам хотел просить вас взглянуть. Все мы хотим как можно скорее докопаться до истины. Если вы готовы помочь нам в этом деле, этот старик будет счастлив поспособствовать.

Услышав это, господин Чан разозлился. Он не пожалел денег, чтобы упросить Усадьбу Битань поддержать его и отомстить за нанесенную ему обиду. С чего все повернулось так, что теперь этот старый хрыч переметнулся в стан врага?

Сначала он просто бросал на Ли Усиня многозначительные взгляды, теперь же просто злобно уставился на него. Однако Ли Усинь, забыв о былых обещаниях, просто игнорировал его, зато Мо Жань, стоявший в стороне, прекрасно все видел и не мог не вставить шпильку:

— Господин Чан, у вас болят глаза? Почему вы так щуритесь?

Тем временем Чу Ваньнин достал из шкатулки ивовую лозу и внимательно осмотрел ее. Конечно, ивовая лоза была похожа на Тяньвэнь и Цзяньгуй, но в ней практически ничего не осталось от божественной силы, вложенной когда-то мастером. Совершенно очевидно, что эта вещь была мертва.

— Чжайсин Лю...

Навостривший уши Сюэ Мэн, услышав эти слова, в шоке переспросил:

— Что?

— Эта ивовая ветвь, и та, что убила юйминь в Персиковом Источнике, когда-то были частью Чжайсинь Лю, — пояснил Чу Ваньнин.

— Ах? — удивленно выдохнул Ши Мэй. — Как так вышло?

— Когда мы были на озере Цзиньчэн, перед смертью старый дракон сказал, что для поддержания своей магии фальшивый Гоучэнь использовал древесную элементаль Духа Ивы. Скорее всего, он сохранил несколько ветвей Чжайсинь Лю до того, как озеро было уничтожено. Хотя духовная энергия, заложенная в них, ослабла после гибели Древа, какое-то время эти ветви все еще несли в себе изначальную божественную магию.

Длинные тонкие пальцы Чу Ваньнина нежно коснулись золотых листьев.

— Наш враг не потратил впустую ни капли этой угасающей духовной энергии. Хотя он не может сам создать что-то подобное, но в полной мере воспользовался тем, что у него было, чтобы создать ловушки для нас, используя для этого сохраненную лозу и своих марионеток, — с последним словом в его руке вспыхнул огонь. Сгорающая поддельная лоза на несколько мгновений стала практически неотличима от Тяньвэнь. Пожравшее ее пламя отразилось в наполненных смятением и страхом глазах собравшихся в зале людей.

— Это не мое оружие, — Чу Ваньнин погасил огонь и отбросил в сторону то, что осталось от лозы. — Тяньвэнь полна духовной энергии. Даже истинный огонь самадхи[1] не сможет уничтожить ее, что уж говорить о простом огненном заклинании.

[1] 三昧真火 — понятие перекочевало из индуистского буддизма, но претерпело изменение в духе китайской философии и даосизма; в нашем случае негасимый духовный огонь (культивировавшийся одним из героев «Путешествия на Запад» на Огненной горе 300 лет), который может сжигать демонов и призраков.

Ли Усинь несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем смог выдавить:

— Я слышал кое-что о происшествии в Персиковом Источнике. Говорят, молодой господин Мо с Пика Сышэн по ошибке убил бессмертную повелительницу юйминь.

— Эй, я не убивал ее! — Мо Жань замахал руками.

Сюэ Чжэнъюн недовольно нахмурился, слова же его звучали еще более безапелляционно:

— Я уже объяснился по этому вопросу со всеми главами великих духовных школ. В случившемся нет вины моего племянника. Глава Ли, если вы снова упомянете что-то в подобном ключе, не вините меня за грубость.

Увидев его таким, Мо Жань не знал, что и думать. Вдруг он ощутил себя так, словно что-то теплое прикоснулось к его сердцу. На этот раз за дежурной обаятельной улыбкой в его глазах вдруг промелькнуло что-то глубоко скрытое внутри и, казалось бы, давно забытое.

— Дядя, — пробормотал он.

В этот момент Чу Ваньнин сказал:

— Случившееся в Персиковом Источнике не простое недоразумение, а направленный против нас коварный замысел. Но в тех обстоятельствах я не мог раскрыть истину и оправдать своего ученика. Однако сегодня вы очень вовремя пришли сюда в поисках ответов. Я хотел бы рассказать главе и ученикам уважаемой Усадьбы Битань всю историю от начала до конца.

Чу Ваньнин вкратце пересказал собравшимся, что случилось с ними в озере Цзиньчэн и Персиковом Источнике. Когда он замолчал, ученики Усадьбы Битань изумленно застыли. Ли Усинь весь покрылся холодным потом и, спотыкаясь на каждом слове, с трудом выговорил:

— Старейшина Чу, вы имеете в виду, что в этом мире есть человек, который почти освоил одну из трех запрещенных техник и может использовать Вэйци Чжэньлун?

— Именно.

— Как это возможно!? Это же запретное искусство! Кроме того, даже лидер величайшей духовной школы в мире, Жуфэн, так и не смог найти свиток с описанием этой запрещенной техники.

— Я не буду говорить того, в чем не уверен, — ответил Чу Ваньнин. — Но только вам решать, верить мне или нет.

— Невозможно! — Ли Усинь побледнел, его губы дрожали, словно он пытался убедить самого себя в том, что все услышанное — просто дурная шутка. — Если кто-то на самом деле овладел этой чудовищной техникой, наш мир утонет в крови и хаосе. Все, что мы знаем, в любой момент может быть переписано!

Как переродившийся бессмертный Император, Мо Жань был несколько недоволен подобным высказыванием:

— Этот человек не в полной мере освоил эту технику, хотя и успешно пользуется ей. Был бы он опытным мастером, вряд ли сейчас в мире было так спокойно, не так ли?

Длинная борода Ли Усиня задрожала, когда он собрался что-то сказать, но в этот момент в дверях вспыхнул свет, и ученик в окровавленной одежде Усадьбы Битань упал с меча. Он сплюнул кровь, нашел опухшими от слез глазами Ли Усиня и истошно завопил:

— Глава, беда! Беда! Барьер, что вы установили над городом Цайде, сломан! Когда злые духи вырвались на волю, старшие братья преградили им путь своими телами. На какое-то время, используя собственную плоть и кровь, им удалось создать новый барьер, но... теперь мои тридцать братьев, они… умерли. Я остался жив лишь потому, что они отправили меня просить помощи… — он несколько раз судорожно вздохнул и разрыдался. — Глава, скорее, призовите все духовные школы Верхнего Царства! Все мертвые люди в том городе находятся под чьим-то контролем. Это запретное искусство! Это точно запретная техника!

— Что?!

Ли Усинь отшатнулся и врезался спиной в каменную колонну. Он выглядел бледным и иссохшим, как мертвец, только что вылезший из гроба.

— Мы не удержим барьер в одиночку... — по окровавленному лицу ученика текли слезы. — Глава Ли!

Тут он заметил Сюэ Чжэнъюна и склонился перед ним:

— Глава Сюэ, пожалуйста, идемте с нами! Мои старшие братья... я... простите, — его речь становилась все более бессвязной. Затем его глаза закатились, и он посмотрел куда-то вверх. — Они все... Все мертвы!!

В зале на мгновение воцарилась гробовая тишина, а затем он взорвался шумом и криками. Однако Сюэ Чжэнъюн перед лицом опасности смог сохранить самообладание и быстро мобилизовать все силы. Он поручил госпоже Ван сообщить о случившемся остальным восьми духовным школам и отправил Сюэ Мэна собрать старейшин.

— Чу Ваньнин? — позвал он.

— Нельзя терять время. Я пойду первым.

— Но нужно же лететь на мече…

Прежде, чем Чу Ваньнин успел ответить, Мо Жань подбежал к нему. Он лично хотел встретиться с тем парнем, который смог заполучить в свои руки его Вэйци Чжэньлун!

— Дядя, не волнуйся. Мы с учителем полетим на моем мече.

Чу Ваньнин просто посмотрел на него и промолчал, тем самым давая свое безмолвное согласие.

Они вышли из зала вместе. Ши Мэй на какое-то время замер на месте, побледнев как полотно. Наконец, выйдя из ступора, он пробормотал:

— Я... я с вами… — и бросился следом за ними.

Но когда Ши Минцзин выбежал из Зала, Чу Ваньнин и другие ученики были уже далеко. Сюэ Чжэнъюн подозвал его и попросил не рваться в бой в одиночку, поэтому у Ши Мэя не оставалось выбора, кроме как найти Сюэ Мэна и отправиться в Цайде вместе с подкреплением.

Глава Усадьбы Битань Ли Усинь оказался совершенно не готов к подобной ситуации, но старик был горд и заботился о своей репутации. Теперь, когда основную ответственность на себя взял кто-то другой, он, внутренне облегченно выдохнув, приказал своим людям позаботиться о раненом ученике, и послал сообщение своим старейшинам и воинам, призывая их, не медля ни минуты, отправиться в город Цайде, чтобы восстановить справедливость и доброе имя школы.

Покинув Пик Сышэн, подобно сотням метеоров, совершенствующиеся направились к городу Цайде. Стоя на разрезающем облака мече, Ли Усинь внимательно наблюдал за учениками сильнейшей духовной школы Нижнего Царства.

Отправляясь на Пик Сышэн с намерением приструнить их, разве мог он предположить, что очень скоро ему придется выступить против общего врага рука об руку с этим сбродом. Чем больше он думал об этом, тем меньше понимал собственные чувства.

В одно мгновение преодолев тысячи ли, они прибыли на место назначения. В небе мерцал кроваво-алый купол, накрывший собой весь город Цайде. Стоило Ли Усиню увидеть его, как он вмиг и думать забыл о сложных взаимоотношениях духовных школ Верхнего и Нижнего Царств. Лучи света разделяли все пространство под куполом, превращая его в огромную доску для вэйци, где тысячи мертвых жителей стали камнями для игры, словно они были вырезаны из дерева и созданы из глины, а не из костей и гниющей плоти.

Ли Усинь прохрипел:

— Это... это действительно Вэйци Чжэньлун.

Сюэ Чжэнъюн поморщился:

— Глава Ли, я поведу людей на юго-восток. Прошу вас отправиться на северо-запад. Остальные восемь великих духовных школ еще не прибыли, так что какое-то время мы будем сдерживать их своими силами.

Ли Усинь ничем не показал, что он думает об этом «мы», и только кивнул:

— Хорошо.

Сюэ Чжэнъюн взмахнул кулаком, и его меч устремился вниз к юго-восточной части города Цайде. Барьер, созданный из плоти и крови погибших старших учеников Усадьбы Битань, был очень слаб, но все еще сдерживал тысячи трупов, которые бились о прозрачные стены, пытаясь вырваться наружу.

— Чу Ваньнин! — закричал Сюэ Чжэнъюн, увидев человека в белой одежде и юношу в серебристо-синих доспехах. — Что случилось? Почему барьер до сих пор не восстановлен?

Чу Ваньнин прибыл сюда раньше них. Во всем мире вряд ли нашелся бы лучший специалист по барьерам, чем Юйхэн, поэтому Сюэ Чжэнъюн был озадачен.

Однако Чу Ваньнин не ответил ему. Сюэ Чжэнъюн хотел снова окликнуть его, но Мо Жань обернулся и приложил палец к губам:

— Тише, дядя. Молчите. Идите сюда.

Сюэ Чжэнъюн подошел и спросил:

— Почему ты шепчешь?

— Нельзя беспокоить его, — Мо Жань указал на Чу Ваньнина.

Тот стоял с закрытыми глазами, его губы были бескровными и бледными, как у мертвеца.

Шокированный Сюэ Чжэнъюн приложил палец к его шее, прощупывая пульс, и испуганно спросил:

— Техника Блуждающей Души[2]?

[2] 离魂术 líhún shù лихунь шу — техника блуждающей души (отделенной от тела); согласно поверьям: душа путешествующего во сне, или душа, покинувшая тело и странствующая.

— Да, в этом городе полно призраков. Их тысячи, но мы не нашли среди них Ло Сяньсянь. Должно быть, она в самом эпицентре. Чтобы узнать, кто стоит за всем этим, Чу Ваньнин решил сам найти ее и расспросить.

— Они все уже стали злыми духами, о чем можно их спрашивать?! — Сюэ Чжэнъюн раздраженно хлопнул себя по бедру. — Восстановить барьер сейчас куда важнее!

— Нельзя! Учитель использовал технику Блуждающей души и временно отделил свою душу от тела, чтобы проникнуть за барьер. Таким образом он может найти Ло Сяньсянь втайне от затаившегося там врага. Если восстановить барьер сейчас, Учитель умрет!

— Что?! — услышав эту новость, Сюэ Чжэнъюн сразу перешел от слов к делу. — Племянник, ты останешься здесь, а я пойду и поговорю с Ли Усинем!

Мо Жань кивнул.

— Как только душа учителя вернется, я зажгу в небе синий сигнальный огонь. Тогда нужно будет запечатать барьер разом со всех четырех сторон. Но пока я не подал знак, дядя, не позволяйте им создать новый барьер, иначе тысячи призраков разорвут на части и сожрут беззащитную душу учителя.

— Понял, понял! — последние слова Сюэ Чжэнъюн произнес, уже взмывая в воздух.

Мо Жань поднял взгляд на барьер, который мог рухнуть в любой момент.

— Пора возвращаться, Учитель. Вы ведь уже нашли Ло Сяньсянь? — неосознанно он повернулся и взял руку Чу Ваньнина, даже не до конца осознавая, какой холодной она была. — Возвращайтесь... — тихо повторил он.

В это время Ши Мэй вместе с Сюэ Мэном и второй волной подкрепления прибыл на место. Стоило ему поднять голову, как он сразу же увидел двух мужчин, которые, взявшись за руки, замерли у разрушающегося барьера. На мгновение он казался ошеломленным, потом побледнел, прикусил губу и медленно отвернулся.

Автору есть что сказать:

А вот сейчас точно будет предупреждение!

Следующие главы откроют часть правды о прошлой жизни, также запланирован внезапный поворот сюжета. Главные герои столкнутся с событиями, которые навсегда изменят их судьбу. Можно потихоньку начинать готовиться к тому, что заканчивается стекло и начинаются ножи. Чтобы не разрушать впечатление от истории, в этот раз не будет никаких спектаклей.

Обещайте мне, что, независимо от того, что будет дальше, вы не устроите акт каннибализма и не съедите этот Мясной Пирожок сырым и не прожаренным!

Спасибо! Спасибо! Пожалуйста, если пожелаете выразить свое недовольство собакой 1.0, можете просто обматерить ее или создать команду по борьбе с оборзевшими собаками во главе с Мэнмэном. Пирожок с мясом не повинен ни в чем = =

Заранее благодарна, товарищи хорошие!!!

Дрожа от страха, убегает прочь…

Глава 93 - Кто посмеет тронуть учителя этого достопочтенного?! 18+

Предупреждение: 18+ жестокость, расчленение трупов.

Тем временем душа Чу Ваньнина уже пересекла границу барьера.

Вокруг него было очень много призраков и злых духов. Странным оказалось то, что их недавно отделившийся от тела дух выглядел размытым. Приглядевшись, он понял, что у каждого из погибших людей перед смертью вырвали сердце. В их груди зияли раны, по краям висели обрывки кровеносных сосудов и клочья плоти, иногда можно было рассмотреть осколки белых ребер.

Чу Ваньнин понимал, что что-то не так, но барьер вокруг города Цайде слабел с каждой секундой, поэтому, не теряя времени, он помчался к поместью семьи Чэнь.

Во дворе поместья он увидел четыре котла, расставленных по сторонам света, каждый высотой в половину человеческого роста. Над ними поднимался густой, плотный пар, но он был не белого, а алого, синего, коричневого и золотого цвета. Под котлами горел огонь, а внутри кипела кровь. Присмотревшись, он смог разглядеть в вязкой массе куски плоти.

Человеческие сердца!

Все четыре котла были до краев наполнены сердцами, перед смертью вырванными из тел жителей города.

— Песчаная Пагода[1]… — пробормотал Чу Ваньнин.

[1] 聚沙成塔 jù shā chéng tǎ «собери песчинки, чтобы воздвигнуть пагоду» — из малого складывается большое; на малом деле добиться многого.

Он вдруг понял, почему им с Мо Жанем не удалось найти ни следа их таинственного врага. Они думали, что он будет искать человека с сильными древесными духовными корнями, но вместо этого таинственный враг пошел совсем иным путем!

Ритуал возведения Песчаной Пагоды позволял, собрав воедино сердца одной стихийной направленности, получить импульс небывалой духовной силы. На краткое время сконцентрированная в одном месте ненависть сотен невинно убиенных людей могла сравниться по мощи с душой сильнейшего совершенствующегося.

Но почему это случилось именно в Цайде?

Почему Ло Сяньсянь?

В домовладении семьи Чэнь был полный разгром. Тела госпожи и господина Чэнь висели на потолочной балке. Их сердца тоже были вырезаны, но иначе, чем у других людей в городе. Что-то с чудовищной силой разорвало этих людей на части, превратив в куски мяса, которые с трудом можно было опознать.

Чу Ваньнин обошел главный зал, но не нашел и следа Ло Сяньсянь. Он вошел в комнату, где стояли таблички для поминовения предков, и увидел, что чаши для подношений наполнены смесью грязи и окровавленных ошметков. Приглядевшись, он разглядел в жиже кусок пальца и глазное яблоко...

Он почувствовал себя дурно и собирался уйти, когда вдруг услышал звонкий смех над своей головой. Он посмотрел вверх. Белый бумажный фонарь колыхался без ветра, одна за другой загорелись свечи.

Одетая в ярко-красное свадебное платье Ло Сяньсянь сидела верхом на балке, раскачивая обнаженными босыми ногами, и смотрела на Чу Ваньнина, склонив голову набок.

— Ой, ты нашел меня!

Она выглядела почти так же, как и в прошлую встречу, но выражение ее лица сильно отличалось от того застенчивого призрака. Теперь взгляд девушки лучился высокомерием, а в больших глазах сверкало демоническое кроваво-алое пламя.

Ло Сяньсянь стала демоном.

К сожалению, Тяньвэнь могла заставить призрака говорить лишь один раз, и он уже использовал его в прошлое посещение Цайде. Теперь, чтобы получить ответы на свои вопросы, Чу Ваньнину нужно было подавить ее демоническую природу, вернуть ей разум и достучаться до сердца.

— Ло Сяньсянь, что ты здесь делаешь? — спросил Чу Ваньнин, спрятанными в длинном рукаве пальцами незаметно формируя духовную матрицу для удержания злого духа.

— Тьфу! — даже нежный голос Ло Сяньсянь звучал грубо и незнакомо. — Мне весело, даже не пытайся взять меня под контроль.

Чу Ваньнин покачал головой и нахмурился еще сильнее. Между бровей Ло Сяньсянь темнел шрам, похожий на клеймо.

— В этих чашах то, что осталось от младшего брата Чэнь Бохуаня?

— О, ты даже это понял? — без тени эмоций ответила Ло Сяньсянь. — Он в той, что слева. В той, что справа, глаза той маленькой сучки по фамилии Яо, которую я разорвала на мелкие кусочки.

Чу Ваньнин не нашелся с ответом.

— И кому теперь есть дело жива она или мертва? В прошлом только потому, что эта женщина родилась дочерью губернатора, моя свекровь помогла ей украсть моего мужа! Теперь же она — лишь куски мяса, брошенные в грязь!

От прошлой Ло Сяньсянь не осталось и следа. Она даже не поняла, что человек перед ней — тот самый «старший брат», который однажды помог ей оправдать себя перед лицом людей и Небесами.

Сердце Чу Ваньнина похолодело, когда он услышал, что демоница расчленила госпожу Чэнь Яо.

— А юная госпожа семьи Чэнь...

— Она хорошо ко мне относилась. Я не держу зла на нее, — сказала Ло Сяньсянь со сладкой улыбкой. Ее нежные губы блестели, как свежепролитая кровь. Девушка погладила рукой живот. — Поэтому она вот тут. Я съела ее. Так юная госпожа всегда будет со мной, и никто больше не сможет обидеть ее.

— Ты на самом деле сошла с ума!

Еще не было произнесено последнее слово, а в его руке вспыхнуло пламя. Всю комнату залил яркий золотистый свет. Чу Ваньнин взлетел в воздух и ударил заклинанием прямо в лоб Ло Сяньсянь.

Злой дух взревел.

С невероятной скоростью Чу Ваньнин создал десять золотых цепей, которыми сковал Ло Сяньсянь с ног до головы. Длинный бесплотный палец прикоснулся к метке на ее лбу. В глазах его вспыхнули молнии, лицо стало мрачным как грозовая туча, почти белые губы двигались, беззвучно читая очищающую мантру.

Глаза Ло Сяньсянь вылезли из орбит, изо рта потекла слюна. Некогда красивое лицо стало уродливым. Женщина зашипела:

— Заткнись! Отпусти меня! Я всего лишь взыскала с них кровный долг[2]! Что тут такого?!

[2] 血债血偿 xuèzhài xuè cháng «кровный долг гасят только кровью» — что-то вроде нашего «око за око, зуб за зуб».

Чу Ваньнин проигнорировал ее. Его холодные глаза закрылись, и свет на кончике пальца стал еще ярче.

— Аааааа! — Ло Сяньсянь забилась в истерике. — Отпусти меня! Отпусти! У меня болит голова! Я не могу терпеть!!!

Она жалобно всхлипнула и замолкла. Ее глаза наполнились кровью, а губы изогнулись в слабой улыбке. В тишине послышался жуткий смешок.

— Вы ведь надеялись, что именно так я буду кричать, бессмертный господин?

Чу Ваньнин изумленно распахнул глаза. Всего на мгновение он растерялся, и, воспользовавшись его замешательством, девушка ускользнула из его рук. Мелькнула белая тень, и Ло Сяньсянь ударила в то место, где он только что стоял. Удар был такой сильный, что ее рука пробила доски.

Ло Сяньсянь медленно выпрямилась. Девушка больше не притворялась, будто заклятие очищения Чу Ваньнина могло причинить ей боль. Очевидно, за это время она стала намного сильнее.

— Думал, что против меня достаточно использовать это простенькое очищающее заклинание? — ухмыльнулась Ло Сяньсянь. — Я поглотила больше тысячи жизней жителей этого города, прошлой ночью я смогла создать для себя смертное тело. Теперь я смогу спасти Чэнь Бохуаня из подземного царства, и мы снова будем жить вместе вдали от мирской суеты. Разве могу я позволить тебе вмешаться и разрушить мои планы?

Ее истинная сущность исчезла, но в ее сердце все еще жило желание навсегда остаться с Чэнь Бохуанем.

От ее слов сердце Чу Ваньнина упало, он тихо спросил:

— Кто рассказал тебе, как создать смертное тело?

— Тебе-то какое дело?

— Тот человек солгал тебе. Твое настоящее тело уже стало прахом. Тебе нужно было всего лишь войти в следующий круг перерождений. Но разве сможет переродиться тот, кто отнял тысячи жизней? Он обманул тебя, чтобы ты вырезала целый город и собрала для него их сердца и души.

Ло Сяньсянь в ужасе смотрела на него:

— Нет… Это невозможно! Он не стал бы мне лгать!

— Кто «он»?

— Он... он, — Ло Сяньсянь выплюнула сгусток крови и зашипела, схватившись за голову. — Я не знаю! Не знаю! Мне нужно тело! Я хочу жить! Я не хочу умирать! Он не врал мне! Не врал! Это ты мне врешь! Это ты!

Призрак в алом шелке вытянул острые когти и бросился на Чу Ваньнина. Он уклонился от атаки Ло Сяньсянь. В небе зловеще громыхнуло. Подняв голову, он увидел, что купол барьера треснул. Почуяв дыхание живых снаружи, мертвецы и демоны истошно завыли.

Барьер трещит по швам.

Слишком поздно!

Если сейчас не удастся вернуть разум Ло Сяньсянь, останется только убить ее, оборвав все ниточки, ведущие к кукловоду.

Тогда все улики и с трудом собранные подсказки будут утеряны...

За пределами барьера Ли Усинь, увидев огромную трещину, закричал Сюэ Чжэнъюну:

— Вы не собираетесь его чинить? Почините барьер! Если он рухнет, и тысячи мертвецов хлынут наружу, как мы сможем их остановить?

— Подожди еще немного! — Сюэ Чжэнъюн скривился. Капли пота покрыли его лоб, — Юйхэн все еще внутри. Давай подождем еще немного!

Ли Усинь грязно выругался, глядя, как барьер трескается, словно скорлупа куриного яйца. Сердце от страха забилось быстрее, и он яростно крикнул: — Если барьер рухнет, будет бой, и прольется море крови. Все смерти будут на вашей совести, Сюэ Чжэнъюн! Посмотрим, как вы объяснитесь перед другими совершенствующимися! — он повернулся к ученику и громко спросил: — Когда был отправлен сигнал? Как скоро придут остальные восемь духовных школ?

Ученик, отвечающий за передачу сообщения, покрылся потом:

— Представители всех восьми духовных школ ответили, что им нужно время, чтобы доложить руководству. После того как главы обсудят этот вопрос со старейшинами, они пришлют силы для зачистки этого места.

Ли Усинь помрачнел еще сильнее.

— А что Духовная школа Жуфэн? Наньгун всегда славился своей храбростью, так с чего вдруг ведет себя, как трусливая старуха?

— Это... — ученик не знал, что ответить, как вдруг талисман в его руках вспыхнул, и, прочитав текст на нем, он радостно закричал. — Духовная школа Жуфэн придет! Только что они ответили, что Духовная школа Жуфэн сейчас же отправит своих людей, чтобы подавить зло!

Быстрее, чем они успели бы выпить чашку чая, на горизонте появилось темно-синее облако. Однако, очень быстро стало понятно, что это тысячи людей, одетых в одежды синих и черных тонов, летящие подобно журавлиному клину. В руках они держали синие флаги с изображением четырехкрылого журавля[3].

[3] 蓝鹤 lánhè ланьхэ — Африканская красавка, или райский (четырехкрылый) журавль (лат. Anthropoides paradiseus).

Возглавляли боевое построение Жуфэн Наньгун Сы и Е Ванси.

Наньгун Сы ехал на спине своего демонического волка Наобаньцзыня. В руках он держал нефритовый лук, за спиной у него висел полный колчан стрел. Лицо излучало свойственное молодости легкомысленное высокомерие.

На контрасте, Е Ванси, как и прежде, был в одет в скромные черные одежды. На нем был плащ с вышитым журавлем — символом Духовной школы Жуфэн. Весь его облик излучал мудрость и красоту[4].

[4] «Его глаза и брови на 70% отражали его мудрость, на 30% — красоту».

— Что здесь творится? — возмущенно закричал Наньгун Сы, увидев потрескавшийся барьер. Его глаза метали искры, когда он вглядывался в толпу учеников с Пика Сышэн. В итоге он приземлился возле единственного человека, которого считал достойным разговора с ним — главы Усадьбы Битань.

— Ли Усинь! Этот барьер почти рухнул. Вы что, так глупы, что не знаете, как его залатать?

Хотя Ли Усинь намного старше Наньгун Сы, тот был единственным сыном человека, возглавлявшего сильнейшую духовную школу в мире. Старик покраснел, но проглотил обиду и даже смог выдавить из себя улыбку.

— Молодой господин Наньгун не все знает. Мы хотели починить барьер, но глава Сюэ...

Так, парой слов он просто перебросил «горячую картошку» Сюэ Чжэнъюну...

— Пик Сышэн?

Наньгун Сы посмотрел на Сюэ Чжэнъюна и фыркнул. Трудно было понять, насмешка это, или что-то еще.

Затем юноша махнул рукой и громко рассмеялся, обращаясь к своим людям:

— Трахните уже этот сломанный горшок. Хуйня, а не вопрос! Я-то думал, тут что-то важное.

— Молодой господин, — Е Ванси хотел остановить его, но Наньгун Сы даже не оглянулся на него. Что странно, Сун Цютун тоже была с ними, но стояла не рядом с Е Ванси, а позади Наньгун Сы, все еще пряча лицо за белой вуалью и скромно глядя в землю. Всем видом она демонстрировала полное послушание.

Ученики Духовной школы Жуфэн без промедления кинулись исполнять приказ своего господина. Особенно старались приближенные Наньгун Сы из его личного отряда. Не слушая слов предупреждения и объяснений, они начали складывать ручные печати для восстановления барьера.

— Остановитесь!

Сюэ Чжэнъюн разбил заклятье сразу четырех или пяти учеников, но оглянувшись, увидел, что еще один уже создал заклятье, и синий свет начал заполнять трещину в барьере.

— Юйхэн! — испугано закричал Сюэ Чжэнъюн, побледнев.

В самый критический момент с громким свистом кроваво-красная молния разрезала печать и открыла трещину в барьере. Все вокруг заполыхало яростным огнем.

Все посмотрели вверх и увидели юношу, который завис в воздухе с сияющей ивовой лозой наперевес, заслоняя собой барьер. Глаза этого молодого человека изначально были такими яркими и теплыми, что многие думали: этот юноша был рожден, чтобы согревать людей своим теплом. Однако сейчас эти глаза пылали подобно сигнальным факелам, отражая свет алой ивовой лозы в его руках, каждый лист которой горел внутренним кровавым огнем. Его брови грозно сошлись над переносицей, когда он закричал, обращаясь к собравшимся внизу:

— Блять, вы меня плохо слышали? Никому не позволено восстанавливать барьер! Вы только прибыли или оглохли? Не понимаете человеческую речь?

Хоть он и ненавидел Чу Ваньнина, это было только между ними.

Неважно, в прошлой жизни или в этой, Мо Жань уничтожит каждого ублюдка, который попытается тронуть хоть волосок на голове Чу Ваньнина.

Кроме него, никто не имеет права запугивать, унижать и убивать людей, которых он ненавидит!

В припадке дикой ярости он не мог больше скрывать жестокость и жажду насилия, которая управляла им в прошлой жизни. Разве кто-то сможет сравниться в мощи и харизме с этим достопочтенным? Ха-ха! Как осмелился этот мелкий щеголь[5] в его присутствии заигрывать с кошками и собаками[6]?

[5] 纨绔 Wánkù Ваньку «шелковые панталоны» — дорогая одежда детей из обеспеченных семей; бесполезный молодой человек из богатой семьи.

[6] 招猫逗狗 zhāomāo dòu gǒu чжаомао доу гоу «заманивать кошек и дразнить собак» — вызывать ссору; натворить бед; создавать ненужные осложнения.

Не только люди из Жуфэн, но даже Сюэ Чжэнъюн, Сюэ Мэн и Ши Мэй были поражены, увидев такого Мо Жаня.

Автору есть что сказать:

Собака 1.0 из этой главы практически превратилась в Собаку 0.5, продемонстрировав всем свое королевское величие и ублюдочный нрав. Ха-ха-ха! Ну, можно сказать, что сегодня мы увидели Собаку 0.75 ~

Глава 94 - Этот достопочтенный вновь увидел трещину в небесах

Глаза разозленного Наньгун Сы сверкали, как расплавленное железо.

Его взгляд рассеянно блуждал, пока не замер на сверкающем алым божественном оружии Мо.

— Кто это?

— Молодой господин с Пика Сышэн по фамилии Мо, — подсказал Е Ванси.

— Господин Мо? — нахмурился Наньгун Сы. — Тот, которого подобрали несколько лет назад?

— Да.

Наньгун Сы обернулся к Е Ванси:

— Ты его знаешь?

— Мы жили в одном дворе в Персиковом Источнике.

Наньгун Сы усмехнулся, как будто услышал что-то забавное. Заметив такую реакцию, Е Ванси побледнел, опустил глаза и поджал губы. Больше он не произнес ни слова.

— Раз этот парень так настаивает, давайте позволим ему сохранить лицо, — заявил Наньгун Сы. — Мальчишка смог заполучить божественное оружие в столь юном возрасте. Я бы хотел посмотреть, на что еще он способен.

Однако Мо Жаню сейчас было не до Духовной школы Жуфэн. Не обращая внимания на сильный ветер, он обернулся и посмотрел на потрескавшийся барьер. Времени почти не осталось…

«Чу Ваньнин, с тобой все в порядке?»

— Вжух! — когти Ло Сяньсянь со свистом разорвали занавески на множество лоскутков. Белый шелк опустился на пол, как снежные хлопья.

Чу Ваньнин почувствовал приближение знакомой духовной силы и, удивленно распахнув глаза, спросил:

— Тяньвэнь?

Нет. Это была не Тяньвэнь.

Отбив удар, он ощутил, насколько сильно было сходство это неведомой мощи с силой, заложенной в Тяньвэнь.

На поместье семьи Чэнь опустился густой туман, в котором оказались заключены сражавшиеся живая душа и злой дух. Они обменялись десятком ударов, прежде чем Чу Ваньнин, наконец, понял в чем дело, и его лицо просветлело:

— Чжайсинь Лю...

Ло Сяньсянь давно умерла, а ее тело превратилось в пепел. Все это время она могла использовать только тело старой госпожи Чэнь. Не существовало способа, которым она сама могла бы вернуть себе старое тело.

Значит, их таинственный враг использовал то, что осталось от тела Чжайсинь Лю, и создал из него временное убежище для души девушки.

Снаружи кипели котлы с сердцами. «Золото», «вода», «огонь», «земля» — все они ждали «дерево» Ло Сяньсянь, порожденное Чжайсинь Лю.

Что, черт возьми, этот человек пытался сделать?!

Неужели он и вправду потратил столько сил только для того, чтобы Ло Сяньсянь смогла вернуть свое настоящее тело и вырваться из призрачного мира вместе с Чэнь Бохуанем? Но кто мог бы сделать для нее такое?

Вся ее семья давным-давно умерла. Родственники... Родственники!

Сердце Чу Ваньнина замерло на мгновение, кровь прилила к голове, в ушах зашумело. Он вдруг вспомнил тот разговор с Ло Сяньсянь в их первую встречу. Она говорила о брате, который пропал много лет назад.

Это он?

— Те, кто стоит на моем пути, должны умереть!

Сейчас Ло Сяньсянь обладала материальным телом, а Чу Ваньнин был только душой. Хотя духовная сила девушки была слабее, это была жестокая борьба.

В мгновение ока ее ярко-алые когти пробили дыру прямо там, где у телесной оболочки было бы сердце. Рискуя повредить душу, Чу Ваньнин уклонился и вновь ударил рукой по ее лбу.

— Бесполезно! Неважно, сколько раз ты будешь пытаться, заклинание очищения не причинит мне вреда! — она зловеще рассмеялась и взмыла вверх, призывая к себе всех мертвых в городе Цайде. — Эй, души мертвых, слушайте мой приказ! Идите сюда, убейте этого человека и утолите свою жажду!

Город Цайде огласил ужасающий вой. Ожившие трупы, услышав ее призыв, бросились к резиденции Чэнь.

Мертвецы накатывали подобно волнам, что бросает на скалы штормовой ветер. Боевой клич из сотен глоток в одно мгновение разнесся на сотни ли и был слышен как внутри барьера, так и вне него.

За пределами барьера многих совершенствующихся охватил священный ужас.

Внутри же барьера Чу Ваньнину оставалось только сражаться.

Тень человека, одинокий дух, одетый в белое, против Ло Сяньсянь и тысяч злых духов. Она дико хохотала, ее глаза были полны безумия и злобы. Но этот стойкий, как бамбук, благородный человек, даже услышав ее приказ мертвым, не изменился в лице. Лишь нахмурились брови, и глаза словно заволокло туманной дымкой.

— Ло Сяньсянь, помнишь ли ты, что говорила мне?

— Хм? — казалось, она не ожидала, что в такой ситуации он будет требовать от нее ответа, и это несколько сбило ее.

Пока Ло Сяньсянь думала над ответом, Чу Ваньнин бросился к центру резиденции Чэнь. Его белоснежные шелковые сапоги опустились на черные плитки черепицы из сандалового дерева.

— Ты говорила, что никогда не хотела стать злым духом и причинять вред людям.

Когда звук его голоса стих, порыв сильного ветра чуть не сбил его с ног.

Чу Ваньнин поднял голову и посмотрел на черное море трупов, хлынувшее со всех сторон. Чуть нахмурив брови, он взмахнул рукавом. Одежды единственной живой души в городе Цайде затрепетали на ветру, когда в руке его вспыхнуло золотое пламя.

— Прости.

Реки крови хлынули по улицам города Цайде. Усеянная трупами земля растрескалась, и десятки тысяч горящих золотым светом ветвей вырвались наружу. Словно цепи, они опутали и сковали всех живых мертвецов, запечатав их дух.

Чу Ваньнин стоял, закрыв глаза, его длинные волосы развевались на ветру, то и дело скрывая белое как снег лицо.

— Тяньвэнь, Десять Тысяч Гробов, — тихо сказал он, открывая глаза, в которых полыхали молнии.

Теперь неисчислимые ярко пылающие ветви, поймав оживший труп, увеличивались в размерах и засасывали мертвое тело, заключая его в подобие деревянного гроба.

Это была боевая техника Тяньвэнь «Десять Тысяч Гробов».

Самое большое дерево выросло в центре двора поместья Чэнь. Со скоростью ветра гибкие ветви пытались ухватить ловко уворачивающуюся Ло Сяньсянь.

Душа девушки была воплощена в ветви Чжайсинь Лю, который так же, как Цзяньгуй и Тяньвэнь, был частью единого целого. Бог оружия Гоучэнь Шангун когда-то принес в мир смертных три черенка ивы, рожденных от единого Божественного Древа, и теперь ветвям Тяньвэнь было совсем непросто угнаться за проворной малышкой Ло Сяньсянь.

Ярко-красное расшитое фениксами свадебное платье колыхалось, подобного знамени на ветру. Гигантская ива, пытаясь ухватить ее, росла все выше и выше, наконец, пронзив защитный барьер и взмыв прямо в небеса.

Люди за барьером потеряли дар речи от удивления. Те, чья духовная энергия была слаба, не выдержали мощного давления ауры Уважаемого Наставника и упали на колени.

Когда ветви Тяньвэнь прорвались сквозь купол барьера, духовная энергия Чу Ваньнина стала просто невероятной. У некоторых совершенствующихся потекла кровь из глаз, и даже таким сильным заклинателям, как Наньгун Сы, стало трудно дышать.

Пытаясь восстановить сердечный ритм, Наньгун Сы выдохнул сквозь зубы:

— На Пике Сышэн в самом деле есть такой талант? Старейшина Юйхэн?

Ли Усинь, несмотря на нанесенное ему ранее оскорбление, всегда помнил, что возглавляет молодую школу и должен, забыв обиды, действовать в его интересах. Поэтому он выступил вперед и ответил:

— Молодой господин Наньгун, этот человек — Чу Ваньнин!

— Что? — ослабленный давлением духовной силы Наньгун Сы не выдержал такого потрясения, и его вырвало кровью. — Это… уважаемый наставник Чу?

— Молодой господин, не говорите больше.

Увидев, что он ранен, Е Ванси поднял руку и нажал на две акупунктурные точки, передавая через них часть своей духовной силы. Но неожиданно Наньгун Сы не оценил его доброты. Резко отстранившись, он вытер кровь с губ и крикнул:

— Не трогай меня!

Е Ванси промолчал.

— Господин Е, позвольте мне, — Сун Цютун была костяной бабочкой, поэтому практически не пострадала от давления духовной силы. Она вышла вперед, робко глядя на Е Ванси, и тихим голосом предложила свою помощь. Однако Е Ванси больше не был так расположен к девушке, как в их первую встречу, и не обратил на нее никакого внимания.

Сун Цютун замерла, словно напоровшись на гвоздь, а потом посмотрела на Наньгун Сы полными слез глазами. Похоже, тот теперь относился к ней гораздо лучше, чем раньше, но также отказался от ее заботы:

— Мне не нужна помощь. Я просто был поражен, встретив старого друга спустя столько лет. Я не настолько слаб. Если у тебя есть время и силы, лучше позаботься о других.

Мо Жань же был так поглощен Чу Ваньнином, что даже не заметил двух молодых господ Духовной школы Жуфэн и Сун Цютун.

Он вернулся к телесной оболочке Чу Ваньнина и теперь неотрывно следил за битвой души Учителя с Ло Сяньсянь. Наблюдая, как тысячи ивовых ветвей запечатали ожившие трупы, он невольно напрягся от нехорошего предчувствия.

Подобное заклинание в любом случае потребляло очень много духовной энергии заклинателя. Какова же истинная мощь Чу Ваньнина, если он творит подобное, когда дух его находится вне тела?

Сила этого человека просто непостижима...

Прежде чем он успел закончить свою мысль, послышались взволнованные крики.

Ивовая ветвь наконец смогла схватить Ло Сяньсянь. Золотые листья и ветви мгновенно спрятали ее от людских глаз. Гигантское дерево втянуло девушку, а потом стало медленно уменьшаться, пока не стало внешне похоже на большое старое дерево.

К тому времени от барьера уже ничего не осталось. Однако деревянные гробы, созданные Тяньвэнь, надежно запечатали мертвых, так что опасности для живых людей больше не было.

Однако Сюэ Чжэнъюн не спешил расслабляться. Он приказал ученикам Пика Сышэн охранять гробы, пока остальные отправились прямиком в поместье Чэнь. Мо Жань также не стал терять времени и, подняв на руки ледяное тело Чу Ваньнина, направился туда же.

К тому времени, когда они прибыли, древо, поймавшее Ло Сяньсянь, обратилось в самый настоящий гроб, в котором лежала мертвая девушка. Выражение ее лица постоянно менялось: свирепость превращалась в печаль, печаль в ненависть, ненависть в скорбь.

Слова, что произносили ее губы, также словно принадлежали двум разным личностям.

Безумный и яростный голос кричал:

— Зачем вы держите меня! Отпустите! Вы должны сдохнуть! Вы все должны сдохнуть! Проклятье!

Другой, мягкий и беспомощный, просил:

— Старший брат, это ты... Это же ты? Пожалуйста. Спаси меня! Я не хочу причинять людям боль. Умоляю...

После этого в гробу надолго стало тихо.

К этому времени духовная сила Чу Ваньнина достигла предела, и он больше не мог помочь ей, однако все равно подошел к гробу и, коснувшись лба девушки, спросил:

— Кто ты?

Она медленно открыла глаза, в которых все еще сиял алый демонический огонь.

— Плохо дело, — беззвучно произнес Ли Усинь, но когда он собрался атаковать, удар золотой молнии преградил ему путь. — Чу Ваньнин, ты...

Чу Ваньнин игнорировал его, не сводя глаз с хрупкой девушки, которая медленно поднялась и села в гробу.

Хотя ее глаза все еще были кроваво-красными, в них больше не было жажды убийства:

— Я — наложница Ло Сяньсянь, — тихо сказала она.

Услышав такой ответ, Чу Ваньнин, наконец, вздохнул с облегчением. Он смежил веки, и его душа растворилась в воздухе.

Через какое-то время мужчина в руках Мо Жаня пошевелился. Юноша выпустил его из крепких объятий, помог прислониться к колонне, а сам опустился на колено перед ним:

— Учитель, вы вернулись?

На какое-то время Чу Ваньнин потерял ориентацию в пространстве. Потребовалось время, чтобы он смог сфокусировать взгляд на Мо Жане.

Душа без тела расходует духовную энергию намного быстрее, а его духовное ядро было слишком хрупким и слабым, чтобы он мог быстро восстановить силы. Поэтому, вернувшись в тело, Чу Ваньнин выглядел даже хуже, чем в то время, когда был призраком.

— Хм... — Чу Ваньнин вздохнул, затем, опираясь на колонну, с трудом встал и сделал шаг к Ло Сяньсянь.

Ло Сяньсянь, открыв рот, ошеломленно посмотрела на него снизу вверх и спросила:

— Старший брат, почему я здесь? Что случилось?

— Не нужно лишних слов, — хотя Чу Ваньнин был слаб, он сразу перешел к делу. — Скажи мне, кто создал для тебя это тело? Это очень важно, ты помнишь?

— Я...

Чу Ваньнин ждал, напряженно впившись пальцами в камень колонны и не сводя с нее пристального взгляда.

— Не очень ясно... Только смутный образ... это человек... он....

— Подумай еще раз! — вмешался взволнованный Сюэ Мэн.

— В то время я была не в себе и не могла ясно видеть его лицо, но слышала его голос с северным акцентом. Кажется, что... кажется... Ах! — вдруг испуганно вскрикнула она. — Теперь я вспомнила! Это был он! Это он! Мандарины! Он украл мандарины!

— Какие еще, к черту, мандарины? Бред какой-то… — пробормотал Сюэ Мэн.

Но Чу Ваньнин сразу все понял. Она говорила о сумасшедшем, срубившем мандариновое дерево, которого Ло Сяньсянь встретила в детстве!

«В Линьи есть великий герой, в двадцать сердцем уже мертвец...»

О ком он говорил?... Подразумевался ли под Линьи Духовную школу Жуфэн?

— Это...

Вдруг небеса расколол удар грома, и клетки на доске для вэйци, в которую превратился город Цайде, окрасились алым.

Сюэ Чжэнъюн закричал:

— Дело плохо! Посмотрите на гробы. Кажется, эта доска для Вэйци Чжэньлун пытается помочь трупам вырваться!

На город Цайде обрушилась песчаная буря, которая наполнила воздух камнями, дымом и пылью. Заклинатели встали в круг так, чтобы прикрывать спины друг друга, и ощетинились мечами.

Чу Ваньнин помрачнел и повернулся к Ло Сяньсянь:

— Иди! В твоем теле белый камень, который оставил тот человек. Я лишил его возможности контролировать твое тело, но тебе нужно спешить. Немедленно уходи! Скорее покинь этот смертный мир и отправляйся на реинкарнацию. Не задерживайся в Призрачном Царстве, сразу же входи в круг перерождений.

С этим словами он приложил светящуюся золотым светом руку к сердцу Ло Сяньсянь.

Возможно потому, что его духовная сила была очень слаба, он не смог нащупать белый камень Вэйци Чжэньлун.

Чу Ваньнин вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Почти инстинктивно он ощутил приближающуюся опасность и крикнул Ло Сяньсянь:

— Уходи!

Но было уже слишком поздно.

— Ах! — пронзительно закричала Ло Сяньсянь, когда кроваво-алая молния, вырвавшаяся из центра шахматной доски Вэйци Чжэньлун, расколола ее тело, созданное из ивовой лозы.

С грохотом пламя взметнулось в небеса.

— Ло Сяньсянь!

Девушка растаяла в море огня. Ее душа поднялась в небо в клубах пламени и вонючего дыма.

Дым от сожженных сердец и ее душа какое-то время кружились в воздухе, сгущаясь все больше, а затем из того места, где сгорело новое тело Ло Сяньсянь, в небо поднялся световой столб изумрудного цвета...

— Древесный дух?

Чу Ваньнин побледнел до восковой белизны, его глаза налились кровью. Он ошибался... ошибался с самого начала! Похоже, Ло Сяньсянь при жизни обладала очень сильными древесными духовными корнями. Тот, кто стоял за всем этим, собрал «золото», «воду», «землю» и «огонь» не для того, чтобы поддержать ее перерождение в древесный дух. Он ждал, пока обида наполнит тело Ло Сяньсянь, чтобы в кульминационный момент уничтожить ее, использовав в качестве древесного элемента, который дополнит остальные четыре.

Дерево, Металл, Вода, Огонь, Земля. Пять элементов.

Что он сделает сейчас, когда собрал их?..

Чу Ваньнин посмотрел на небо. Листья шелестели на ветру. На мгновение стало пугающе тихо.

А потом... внезапно... земля задрожала!!!

Все происходило почти так же, как в древнем городе Линьань, который они видели в иллюзорном мире Персикового Источника.

Над городом Цайде небеса расколола огромная пурпурно-черная трещина. Она была похожа на медленно открывающийся огромный демонический глаз, истекающий кровавым дождем и пахнущим мертвечиной черным ветром.

Ли Усинь указал на трещину и закричал срывающимся от ужаса голосом:

— Это врата в Ад[1]... Граница Последнего круга Ада разрушена! Она разрушена!

[1] 无间地狱 wújiàn dìyù будд. ад беспрерывных мучений (Avīci); обр. последний круг ада, апогей мучений.

— Небеса над городом Цайде раскололись! Дверь в Призрачное Царство открыта!

Автору есть что сказать:

С новым годом! С Новым счастьем!

Псина: — Это же Год Собаки! Все собаки в этот год будут счастливы!

Глава 95 - Бедствие из прошлой жизни этого достопочтенного

Грань между мирами живых и мертвых была уже не такой прочной, как в древние времена. Небольшие трещины были обычным явлением и не вызывали у даосов особой паники.

Но сейчас перед ними в небе появился кровавый глаз. В одно мгновение ткань мира начала меняться, сильные порывы ветра поднимали в воздух песок и камни.

Такие великие разломы появлялись не чаще, чем раз в сотню лет.

Кроме Мо Жаня, никто из присутствующих никогда раньше не видел такого бедствия своими глазами. Поэтому и седовласый Ли Усинь, и герой сотен битв Сюэ Чжэнъюн, и ученики сильнейшей в Верхнем Царстве Духовной школы Жуфэн вместе с адептами Пика Сышэн, которым уже приходилось чинить границу между мирами, — все застыли в ужасе, не зная, как справиться с этой напастью.

Мо Жаня же будто ударило молнией. Густой запах крови, казалось, хлынул из его прошлой жизни вместе со звуками зубовного скрежета, хлюпаньем крови и предсмертными хрипами тысяч людей…

Это был небесный разлом.

В прошлой жизни Ши Мэй умер под этими расколовшимися небесами. Тогда он вместе с Чу Ваньнином пытался восстановить границу, однако его духовных сил было недостаточно, чтобы остановить десятки тысяч злобных призраков, устремившихся наружу из разлома между мирами...

Но это совершенно точно должно было случиться только через три года! Мо Жань отчетливо помнил ту снежную ночь в канун Нового года, воздух, еще пахнущий дымом фейерверков, и кусочки конфетти, валяющиеся в снегу. Той ночью он вместе со всеми пил вино Тусу[1].

[1] 屠苏酒 túsūjiǔ вино тусу — крепкое вино, сделанное из трав: тусу, китайский перец, атрактилодес, китайский колокольчик, корица. Считалось, что этот сорт новогоднего вина способен на год устранять всякую нечисть и предотвращать чуму.

Тогда слегка пьяный Мо Жань поднял взгляд. В теплом свете свечей глаза Ши Мея сверкали, как вода в роднике. И чем больше он смотрел в них, тем быстрее расцветало в его сердце светлое чувство первой любви.

Пик Сышэн тогда был до краев наполнен улыбками, смехом и весельем.

В ту ночь Мо Жань подумал: в общем-то ему больше ничего и не нужно, чтобы быть счастливым. Даже если у него не выйдет добиться взаимности от человека, который ему нравится, будет достаточно и того, что он сможет всю жизнь просто наблюдать за ним и быть рядом.

Дым фейерверков рассеялся, и ученики разошлись по своим комнатам. Он и Ши Мэй вместе покинули Зал Мэнпо и направились к общежитию. Поземка пробежала по заснеженной земле. Мо заметил, что Ши Мэй замерз, и снял свою мантию, чтобы накинуть ее на плечи друга. Глотнув еще немного вина, Мо Жань незаметно залюбовался юношей рядом с собой. Он был таким нежным и чистым, как первый снег, осквернить который было бы преступлением.

— А-Жань.

— Да?

— Ты слишком много выпил сегодня.

— Ха-ха, правда? — Мо Жань было засмеялся, но вдруг ему стало не до смеха.

Прохладные ладони Ши Мэя бережно обхватили его разгоряченное лицо. Щеки Мо залил горячий румянец, он вздрогнул и широко открыл глаза.

Ши Мэй улыбнулся ему.

— Скажешь нет? Посмотри на себя. Выпил три чаши вина и весь покраснел.

— Мне просто жарко, — Мо Жань неуклюже почесал в затылке, и его щеки запылали еще ярче.

В то время Мо Жань был счастлив тем, что имел. Ему нравился этот человек, но он не предпринимал никаких действий, чтобы завоевать его любовь, не смея даже мечтать о взаимности.

Ши Мэй только прикоснулся к его лицу, а Мо Жань был так счастлив, словно его поцеловали Небеса. Онемев от восторга, он замер, ошеломленный и растерянный.

Черные как смоль теплые глаза наполнились восторгом и благодарностью.

Они расстались у дверей общежития. Ши Мэй снял мантию, повернулся к нему и улыбнулся.

— А-Жань.

Мо уже собирался уходить, но, услышав оклик, как юла крутанулся назад и с жадностью уставился на Ши Мэя, боясь что-то упустить.

— Да, я здесь!

— Спасибо за мантию.

— Не за что. Мне все равно жарко.

— И еще… — Взгляд Ши Мэя стал еще нежнее, таким теплым, что почти растопил весь холод этой долгой зимы. — А-Жань, на самом деле я...

Громыхнул разорвавшийся вдалеке фейерверк.

Мо Жань не расслышал, что Ши Мэй произнес тогда, а может, он ничего и не сказал.

Когда вокруг воцарилась тишина, Ши Мэй толкнул дверь в свою спальню.

Мо Жань поспешил окликнуть его:

— Подожди! Что ты только что сказал?

Но тот только бросил на него странный чуть насмешливый взгляд и подмигнул:

— Некоторые слова не повторяют дважды.

— Ши Мэй...

Но этот сводящий с ума, самый желанный для Мо Жаня человек только выглянул из-за теплого занавеса, прикрывающего вход в комнату. Мо Жань мог видеть только половину изящного красивого лица и улыбку, которую никогда не смог бы забыть.

— Уже поздно, я пойду спать. Завтра утром просыпайся пораньше, и если тебе будет все еще интересно, то я скажу тебе... — он опустил мягкие пушистые ресницы, похожие на веточки мимозы. — Я снова скажу тебе это…

Внезапно небеса раскололись, и кровавый рассвет наступил раньше, чем кто-либо ожидал.

Мо Жань так и не узнал, что хотел сказать ему Ши Мэй, все самые светлые мечты его юности окрасились алым.

Сколько раз посреди ночи он вспоминал улыбающееся лицо, наполовину скрытое теплым занавесом, такое прекрасное, такое ласковое, что он не был уверен, не привиделся ли ему тогда этот взгляд, полный безграничной любви.

Этот момент Мо видел в своих снах снова и снова до конца своей жизни.

Только в них Ши Мэй признавался ему в любви. Он просыпался со счастливой улыбкой и был так счастлив, что порой даже забывал, что Ши Мэй умер, и прошлое не вернуть назад.

Мо Жань улыбался и думал, что отныне будет делать для него только хорошее, и никогда не огорчит его.

Но всегда с осознанием реальности эта улыбка тонула в слезах.

Он прятал лицо в ладонях, глубоко скорбя в своем сердце.

В ту снежную ночь в канун Нового года ветер унес слова, которые он никогда так и не услышал.

Пронзив десять тысяч ли грозовых облаков, Врата Ада разверзлись.

Бесчисленные злые духи хлынули из расщелины в Небесах, подобно многотысячной армии, ворвавшейся в осажденный город. Вопли вокруг выдернули Мо Жаня из воспоминаний.

Почти обезумев, он с трудом двигался в этом бушующем море из сражающихся людей и призраков и кричал, лихорадочно пытаясь найти...

— Ши Мэй!.. Ши Мэй! Ши Минцзин!.. Где ты?! Где?!

«Я не знаю, почему Небеса раскололись на три года раньше.

Я не знаю, смогу ли защитить тебя на этот раз.

Но я не могу снова смотреть на твою боль, не могу видеть, как ты умираешь.

Я прошу тебя, только живи!..

Мне так стыдно! Я все еще слишком слаб, чтобы защитить тебя, и слишком глуп, раз думал, что контролирую ситуацию и на этот раз успею подготовиться! Ну где же ты?!»

— А-Жань?

В звоне оружия он с трудом различил знакомый тихий голос.

— Ши Мэй!

Он увидел его рядом с Сюэ Мэном. Ши Мэй был скрыт магическим водным щитом, который защищал его от атакующих злых духов. Горло Мо Жаня перехватило от волнения, глаза покраснели, когда, забыв обо всем, он бросился к Ши Мэю.

— Сукин ты сын, быстро иди сюда и помоги нам! — Сюэ Мэн дрался один против десятерых, но мертвецы прибывали нескончаемым потоком, от усталости и напряжения его лоб уже покрылся потом. Сквозь стиснутые зубы, он выдохнул. — Быстрее!

Зачем повторять? Мо Жань бросился вперед, на ходу призывая Цзяньгуй.

Он взмахнул рукой, алая плеть обрушилась на призраков перед ним, в мгновение ока превратив их в пыль. Мо Жань повернулся к Ши Мэю и крикнул:

— Держись рядом! Следуй за мной!

— Я хочу помочь Учителю…

Стоило Мо Жаню услышать эти слова, как его накрыл приступ панического ужаса:

— Не ходи!

В этой битве он не должен был позволять Ши Мэю приближаться к Чу Ваньнину.

В прошлом он уже слышал эту фразу, слово в слово...

— Я хочу помочь Учителю…

— Хорошо, иди, — ответил он тогда, — рядом с Учителем ты будешь в безопасности. Не отходи от него, позволь ему защитить тебя.

Какой вздор…

«Позволь ему защитить тебя».

Чу Ваньнин! Чу Ваньнин! Мо Жань все предусмотрел, но забыл, что речь идет о Чу Ваньнине!

Бесчувственном. Хладнокровном. Безжалостном.

Его сердце заботила судьба всех людей, но ему было безразлично, умрет ли его ученик!

— Не ходи к нему! Он сможет справиться сам!

События в двух жизнях наложились друг на друга. Лицо Мо Жаня онемело, а глаза налились кровью. Он сердито закричал Ши Мэю:

— Никуда не уходи, останься!

— Но Учитель уже израсходовал так много духовной энергии...

— Он не умрет! За собой следи! — прикрикнул Мо, нахмурясь, и остервенело опуская на мертвецов свое божественное оружие. В мгновение ока кровь полилась рекой, ошметки плоти и брызги крови разлетелись вокруг, как взорвавшийся фейерверк.

Хотя сейчас его духовная сила не шла в сравнение с тем, чего он достиг в прошлой жизни, но каждое движение было четким и выверенным. В конце концов, Мо Вэйюй прошел через сотни битв и сражался с такими выдающимися воинами, как Е Ванси и Чу Ваньнин, так что даже миллионы зомби не смогли бы испугать его.

Трещина в небе все увеличивалась в размерах.

Столетиями томящиеся в мире мертвых призраки, наконец, получили шанс вырваться на волю и теперь, подобно песчаной буре и проливному дождю, падали на землю, смешавшись с мертвецами из города Цайде, которые один за другим освобождались от оков Тяньвэнь. Безумная и ужасающая картина. При этом воздух наполнился оглушительной мешаниной звуков, словно в котел с кипящим маслом плеснули воды. Подобно саранче, уничтожающей посевы, призраки кидались на живых и пожирали их. Ученики Пика Сышэн еще держали строй, но люди Жуфэн и Усадьбы Битань были рассеяны. Многие залитые кровью заклинатели рыдали от ужаса, не в силах избежать смертоносного призрачного вихря.

Чу Ваньнин был слишком далеко, чтобы Мо Жань мог понять, в каком он состоянии.

Он случайно увидел Е Ванси и Наньгун Сы в бушующем море людей. Эти двое, несмотря на все былые разногласия, двигались потрясающе слаженно.

Он наблюдал, как Е Ванси отбросил длинный меч, и в его руке в синем сиянии материализовался длинный лук, такой же как у Наньгун Сы. Они оглянулись друг на друга, а потом, на мгновение соприкоснувшись плечами, устремились в разные стороны, расстреливая своими заговоренными стрелами самые большие скопления мертвецов.

Свист!

Два человека почти одновременно спустили тетивы, и со звуком, похожим на крик диких гусей, множество стрел с белым оперением взлетели в воздух. Эти стрелы летели быстрее ветра и, пронзая попавшихся на пути призраков, разрывали их духовную сущности на части.

Наньгун Сы с гордым видом протянул руку к колчану за новой стрелой, но его рука ухватила пустоту.

— Больше нет?

— Вот, — не дожидаясь, пока он опять вспылит, Е Ванси бросил ему пучок белых стрел. — Ты всегда забываешь взять запас.

— Хм… — Наньгун Сы фыркнул, но ситуация была критической, и сейчас ему было не до гарцевания перед Е Ванси. Так что он просто взял стрелы, и эти двое снова ринулись в бой.

Полчаса пролетели как миг. Хотя первая волна призраков была уничтожена, но из Царства мертвых их пришло еще больше.

Ли Усинь, одним ударом развеяв больше десятка душ, повернулся и крикнул Сюэ Чжэнъюну:

— Так больше нельзя, мы не выдержим! Пусть ваши люди восстановят барьер!

Сюэ Чжэнъюн посмотрел в сторону Цайде. С четырех сторон света город был огорожен четырьмя сияющими золотом массивами.

Он перевел дыхание и сердито ответил:

— Легко сказать! Вы можете восстановить барьер? Или у вас остались люди, которые могут это сделать?

— Я… — лицо Ли Усиня потемнело от гнева. — Моя школа не специализируется на барьерных чарах.

— Тогда заткнитесь! Думаете, можете сделать больше Юйхэна? Чу Ваньнин держит те четыре массива, чтобы мертвые и духи не смогли вырваться наружу и не вырезали всех живых в этих землях. Если уж совершенствующиеся не могут справиться, обычные люди не смогут оказать им никакого сопротивления!

— Лучше уж допустить смерть простых людей, чем хаос в мире совершенствующихся. Если не прикажете своим людям починить барьер и закрыть эту трещину, боюсь, это никогда не закончится!

Сюэ Чжэнъюн яростно взмахнул своим стальным веером. Порожденный им порыв ледяного ветра как будто специально задел щеку Ли Усиня.

— Считаете, что ради выживания элиты Верхнего Царства можно пожертвовать всеми людьми Нижнего Царства?

— Не говорите ерунды! Иногда надо уступить пешку, чтобы сохранить ладью! Если бы раскол случился в моей школе, я бы, не задумываясь, пожертвовал им, чтобы сохранить спокойствие во всем мире.

— Отличные слова! И ведь глава Ли может говорить их безо всякого смущения! — Сюэ Чжэнъюн гневно рассмеялся, его тигриный взгляд презрительно скользнул по Ли Усиню. — Вход в Призрачное Царство находится в моих землях, и никогда не переместится в Усадьбу Битань. Похоже, эти земли и Пик Сышэн могут быть разрушены десятки тысяч раз, ради того, чтобы защитить мир и покой во всем вашем мире. Глава Ли, а вы прирожденный оратор!

Они сражались и сражались, и, когда ситуация стала почти безвыходной, люди внезапно увидели в западной стороне небосклона ослепительно белое сияние.

Прежде, чем выжившие смогли понять, друзья это или враги, они услышали, как из-за облаков полилась музыка, которая вмиг перекрыла завывание ветра и шум ливня. Мелодия, рожденная перебором струн, упала с небес на землю, подобно тысячам ледяных стрел и огненных мечей. Хотя люди все еще не могли увидеть источник, в этих звуках каждый мог услышать ржание коней боевой кавалерии, сияние тысяч заговоренных мечей, огонь сигнальных маяков и камень крепостных стен.

Куньлуньский Дворец Тасюэ!

Сюэ Чжэнъюн поднял глаза и посмотрел на снежно-белое облако, которое стремительно приближалось к ним. Наконец, он смог рассмотреть летящих на мечах людей. Все они были одеты в невесомые одежды цвета снега и утреннего тумана, белизну которых лишь подчеркивали парящие вокруг них лепестки персиковых цветов. И мужчины, и женщины выглядели слишком нежными на вид, мало кому можно было дать больше двадцати лет.

Люди из Дворца Тасюэ сидели или стояли на мечах, удерживая в руках музыкальные инструменты. У половины в руках были пипы[2]. Остальные склонились над гуцинями. Слившиеся в единую какофонию оглушительно-громкие и очень тихие, протяжные и отрывистые, чистые и глухие звуки пролились с небес, заставив всех злых духов и живых мертвецов плакать кровавыми слезами, не в силах вырваться из клетки этой сводящей с ума мелодии.

[2] 琵琶 pípa — пипа или циньская лютня: 4-струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни.

Людей из Дворца Тасюэ возглавлял юноша со светло-русыми волосами, глазами цвета зеленого нефрита и совершенными чертами лица. Он был одет в снежные одежды, белизна которых оттенялась прозрачным, как вода, камнем на его лбу, распахнутый ворот открывал тонкую шею, похожую на горлышко фарфоровой бутылки. Из-за того, что в горах Куньлунь всегда было холодно, на верхние одежды было накинуто манто из белой лисы, придававшее его облику еще большее изящество.

В руках он держал изящную пипу. Нахмурясь, юноша провел пальцами по струнам. Бесчисленные персиковые лепестки, кружащиеся вокруг него, начали свой танец, следуя за наигрываемой им мелодией.

— Четыре моря страдают от божественного ветра. Тысячелетиями благословение свыше отправиться в обитель бессмертных. Боевая броня сияет ярче солнца. Сегодня настало время для великого подвига[3].

[3] 四海皇风被，千年德水清，戎衣更不著，今日高功成。Источник: 舞曲歌辞·凯乐歌辞 (Боевая песня-марш). Поэт: 贺圣欢.

Звук лютни затих. Юноша посмотрел на Сюэ Чжэнъюна и других совершенствующихся, и открыл рот, чтобы произнести речь, как вдруг издалека раздался гневный окрик:

— Мэй Ханьсюэ! Что ты здесь забыл, сукин сын?! — это был Сюэ Мэн. Он бросился к тому месту, над которым завис меч Мэй Ханьсюэ, и, задрав голову, продолжил его поносить. — Почему Куньлуньский Дворец Тасюэ отправил к нам на помощь такого безответственного идиота?!

Е Ванси оглянулся на звук брани. Увидев молодого человека в снежных одеждах, окруженного водоворотом персиковых лепестков, он тоже разозлился.

— … Это он?

— Что? Ты тоже его знаешь? — спросил Наньгун Сы.

— Не совсем, — Е Ванси тоже был не рад встрече с Мэй Ханьсюэ, хотя и не стал браниться, как Сюэ Мэн. Отвернувшись, он бросил лишь два слова. — Мы дрались.

— О, и как он? — по-настоящему заинтересовался Наньгун Сы.

Е Ванси холодно усмехнулся:

— Прятался за женские юбки. Как сам-то думаешь?

Наньгун Сы: — ...

Автору есть что сказать:

тема для обсуждения!

Прошлая жизнь превратила нормального человека в собаку. Стоило Небесам треснуть, как черный хаски Тасянь-Цзюнь снова поднял голову.

Глава 96 - Этот достопочтенный возненавидел в этой жизни

Неудивительно, что Е Ванси говорил с таким презрением. Мэй Ханьсюэ был тем самым «старшим братом», что провоцировал бесчисленные споры между девушками в Персиковом Источнике.

Странно, в начале ему показалось, что перед ним кто-то сильный. Кто бы мог подумать, что это всего лишь никчемный жиголо? Наньгун Сы тут же потерял к нему интерес и бросился в бой.

Мэй Ханьсюэ беспомощно посмотрел на Сюэ Мэна, но видя, что тот игнорирует его, нахмурился и коснулся струн цитры. Сотни совершенствующихся из Дворца Тасюэ замерли, услышав эти звуки, а потом поспешили занять свои позиции...

— Цини, играйте «Песнь сияющего нефрита», пипы — «Танец сломанных барьеров».

По его команде люди, перебирающие струны, сменили мелодию. Бесчисленные звуки, похожие на бой барабанов и перезвон колоколов, вознеслись к небу, пронзая грозовые облака.

Призраки и мертвецы перестали сражаться. Вытянув шеи, они крутили головами, совершенно потеряв ориентацию в пространстве.

Ли Усинь, увидев подобное проявление силы, вспомнил, что люди из Куньлуньского Дворца Тасюэ сильны не только в музыке, но и хорошо знают, как чинить границу между мирами живых и мертвых[1].

[1] В одном из своих примечаний автор писала, что рядом с горным хребтом Куньлунь также находятся запечатанные врата в Призрачное Царство.

Вне себя от радости глава Усадьбы Битань поднял голову и крикнул:

— Племянник Мэй, ты сможешь починить этот небесный разлом?

Мэй Ханьсюэ, проигнорировав тошнотворно фамильярное обращение, ответил:

— Моей силы не хватит, чтобы восстановить подобный разлом.

— Ах… это... — Ли Усинь побледнел, взмахнул рукавами и вздохнул, — увы!

— Ханьсюэ, а что насчет четырехгранного барьера вокруг города Цайде? Сможешь поддерживать его?

Эти слова произнес Сюэ Чжэнъюн. Из-за давней дружбы Пика Сышэн и Дворца Тасюэ Мэй Ханьсюэ сразу узнал знакомого. Аккуратно придерживая пипу, он вежливо поклонился и ответил:

— Позвольте мне попробовать.

— Отлично! — обрадовался Сюэ Чжэнъюн, — если возьмешь на себя поддержку четырехгранного барьера, то эта нечисть не сможет вырваться наружу и мы вытащим оттуда Юйхэна...

— Старейшину Юйхэна?

— Ах, вот же моя дырявая память! Я забыл, что ты никогда раньше не видел Юйхэна. Но не важно, ты узнаешь его, когда доберешься туда. Он сейчас поддерживает барьер.

— Хорошо, — спокойно ответил Мэй Ханьсюэ. Траектория движения его меча изменилась, и он, подобно падающей звезде, направился к городу Цайде.

Наньгун Сы схватил сразу три стрелы и с огромной скоростью отправил их в трех направлениях. Скользящий мимо на своем мече Мэй Ханьсюэ с грацией лебедя легко увернулся от пролетающей мимо стрелы. Когда Наньгун Сы увидел, как быстро люди из Дворца Тасюэ теснят врага, он удивленно спросил у Е Ванси:

— Этот человек настолько силен! Как ты мог обозвать его жиголо[2], прячущимся за юбками женщин?

[2] 小白脸 xiǎobáiliǎn сяобайлянь — «маленькое белое лицо»; в виде трех символов переводится как молодой любовник, красавчик, женственный, жиголо, альфонс, содержанец; однако 白脸 имеет и иную интерпретацию букв. белое [загримированное] лицо или белая маска — грим отрицательных персонажей китайской оперы.

— ... — Е Ванси тоже был сбит с толку, но в тот момент промедление могло бы стоить ему жизни, поэтому, не думая особо, он ответил Наньгун Сы:

— В то время, должно быть, он дразнил меня и не дрался в полную силу.

А потом их затянула битва, и стало не до разговоров.

К этому времени на место небесного разлома уже прибыли четыре из десяти великих духовных школ, однако им все еще не удалось взять ситуацию под контроль.

Хотя мертвецы на земле застыли от музыки Дворца Тасюэ, из дыры, ведущей в Призрачное Царство, появлялось все больше злых духов. Все воины с горного хребта Куньлунь были в воздухе и не могли защитить себя, не прервав магическую мелодию. Поэтому призраки бросились к ним сквозь облака, пытаясь разрушить их построение.

У учеников Дворца Тасюэ не осталось выбора, кроме как играть боевые песни для собственной защиты. В результате, стоило прерваться мелодии, удерживающей мертвецов, они начали копошиться как муравьи.

Что еще хуже, разлом в Призрачное Царство становился все шире и шире, а значит, более опасные существа, напитавшись проникающей через разлом энергией юаньян[96.3], могли вырваться из заточения и проникнуть в мир смертных.

Эти демоны отличались от их прежних противников. В них мертвое тело и жаждущий мести дух слились воедино, сделав этих тварей невероятно свирепыми и могущественными. Обычные даосы не могли даже сдержать их. Когда один из учеников напоролся на руку демона, белые когти вонзились в живую плоть, насквозь пробив легкое.

Кровь брызнула фонтаном, окропив все вокруг.

Демон вырвал сердце и скрывающуюся в нем душу этого несчастного, сунул их в рот и с хрустом прожевал. Ручейки крови стекали по его гниющему лицу.

Почувствовав вкус крови, демон озверел еще больше и бросился в толпу, как гепард в поисках новой добычи, которую он мог бы разорвать на части.

Паника накрыла ряды живых.

— Держите строй! Не разбегайтесь! Не деритесь в одиночку! — закричал Сюэ Чжэнъюн.

Но испуганные люди падали на колени, плакали и пытались уползти. Запах крови в воздухе становился все тяжелее, злые духи и мертвецы, как приливные волны, все прибывали и прибывали...

Наньгун Сы натянул лук, чтобы выпустить стрелы, но демон-висельник[4] обхватил его за пояс длинным кроваво-алым языком и дернул на себя, целясь в грудь длинными когтями.

[4] 吊死鬼 diàosǐguǐ дяосыгуй — висельник, удавленник; призрак повесившегося; согласно поверьям имел длинный язык.

Е Ванси был слишком далеко. Когда он обернулся, его обычно спокойное лицо стало белым как снег:

— А-Сы!

— Молодой господин!

В самый последний момент Сун Цютун вонзила меч в руку демона-висельника. Вот только она никогда раньше не дралась даже с людьми, что уж говорить о таком свирепом чудовище. Меч в тот же миг вылетел из ее рук и со звоном упал на землю.

Рассвирепевший демон кинулся на нее. Наньгун Сы убрал лук и вытащил меч. Парировав удар демона, он скомандовал:

— Держись подальше. Уходи!

Сун Цютун расплакалась:

— Духовная школа Жуфэн спасла жизнь Сун Цютун. Как она может уйти сейчас...

Наньгун Сы никогда не умел справляться с рыдающими женщинами. Его сердце дрогнуло, когда он увидел эту хрупкую фигурку и решительный взгляд. С трудом подавив желание выругаться, он крикнул:

— Е Ванси! Е Ванси! Иди сюда! Защищай ее!

Е Ванси с ног до головы был покрыт кровью. Даже его красивое лицо было в алых разводах и пятнах. Он схватил Сун Цютун за руку и строго сказал:

— Найди старшего брата Циня. Не путайся под ногами.

— Если я уйду, то не смогу помочь. Молодой хозяин, я хочу остаться с вами.

— Е Ванси, ты будешь защищать ее! — повторил приказ Наньгун Сы.

Е Ванси скривился от злости. Сложно было представить, что этот вежливый и благородный юноша может выглядеть так неприглядно.

— Наньгун Сы! — его голос дрожал и ломался на каждом слове. — По-моему, у тебя проблемы с головой!

Не обращая больше внимания на этих двоих, он выхватил меч и исчез в бушующем море живых трупов и злых духов.

Демонов становилось все больше и больше. Они врывались в построения людей, как острые ножи, вспарывающие рыбье брюхо, а затем счищающие чешую. Люди, как липкие блестящие чешуйки, вымазанные в темной крови, взлетали в воздух живыми и падали мертвыми.

Теперь каждый боролся только за собственную жизнь. Призраки, демоны и мертвецы окружили живых, пытаясь разорвать их, поглотить и утащить в Ад. Мо Жань, Сюэ Мэн и Ши Мэй спиной к спине отражали атаки со всех сторон, но кольцо вокруг них смыкалось все сильнее. Когда сабля Сюэ Мэна со свистом отсекла руку демона, в небо взлетели кровавые брызги.

Увидев, что Сюэ Мэн ему не по зубам, нападавший обошел его и напал на Ши Мэя. Тот попытался создать печать, но его и без того не выдающаяся духовная сила к тому времени ослабла, и атакующее заклинание, вспыхнув, погасло.

Видя, что дальше сдерживать призраков невозможно, Мо Жань, набравшись решимости, крикнул:

— Ши Мэй, создай защитный барьер. Вы с Сюэ Мэном должны спрятаться внутри.

— Что? — возмутился Сюэ Мэн. — Ты хочешь, чтобы я вел себя как струсивший ублюдок?

— Послушай меня и спрячься! Есть ли смысл соревноваться? Сколько мы еще продержимся?

— Что ты хочешь сделать, А-Жань? — спросил Ши Мэй.

— Не задавай вопросов. Просто сделайте, как я говорю, — попросил Мо Жань. — Все будет в порядке.

Круг почти сомкнулся, призраки и мертвецы подбирались все ближе, и Мо Жань прикрикнул:

— Поторопитесь, пока не стало слишком поздно!

Ши Мэй изменил заклинание, чтобы создать горящий синим светом барьер вокруг себя и Сюэ Мэна. Увидев, что он закончил, Мо Жань вытащил нож из рукава, порезал свою ладонь и, взмахнув рукой, окропил барьер своей кровью, оставив на нем отпечаток своей духовной силы.

Его глаза блеснули, и он тихо прошептал:

— Все еще отлыниваешь от работы?!

Ивовую лозу в его руке окутало кроваво-красное свечение. Каждый лист на удлиняющейся плети стал подобен острому ножу. Мо Жань закрыл глаза и постарался восстановить в памяти образ Чу Ваньнина, использующего свою убийственную технику. Когда он снова открыл глаза, в них отразились отвратительные оскалы бесчисленных демонов и злых духов.

Когда он первый раз полоснул по ним Цзяньгуем, кровь и искры разлетелись в разные стороны. Мо Жань поднял руку, и ветер подхватил рукава его одежды.

В этот момент его силуэт словно наложился на образ Учителя, и все его дальнейшие действия почти в точности повторяли движения Чу Ваньнина в прошлом.

«Ветер».

Вскрой гнойник, выруби засохшее дерево[5]! Разгони тучи, урони небеса!

[5] 摧枯拉朽 cuī kū lā xiǔ — измельчение сухих сорняков/сухостоя и разрушение гнилого дерева; уничтожить что-нибудь уже разрушенное; одержать легкую победу; разрушить, как карточный домик.

Двое людей, стоявшие позади Мо Жаня, видели только вспышку алого сияния, похожую на цветение демонического алого лотоса. Ураганный ветер пронесся по земле, сметая все на своем пути, подобно множеству невидимых божественных клинков. Цзяньгуй как будто в самом деле стал жестоким призраком и теперь танцевал в руках Мо Жаня, сметая с пути бесчисленных врагов, мгновенно размалывая их в пыль.

Это был «Ветер» — одна из самых разрушительных техник Тяньвэнь Чу Ваньнина.

И Мо Жань повторил ее с точностью девять из десяти...

Буря постепенно стихла. Вокруг Мо Жаня теперь была лишь выжженная земля. Ни доспехов, ни осколков костей.

Мо Жань оглянулся на ошеломленных Сюэ Мэна и Ши Мэя. Однако сам он не испытал особой радости, занятый мыслью, что, похоже, все это время просто недостаточно тренировался. Если бы у него был хотя бы год для практики, то эта дыра в Призрачное Царство не стала бы такой проблемой.

— Посмотрите туда! — закричал кто-то вдалеке.

Все подняли головы. Со всех сторон в воздухе на мечах в одеждах разных цветов появлялись полные духовных сил совершенствующиеся.

Адские Врата привлекли все великие школы бессмертных. Один за другим все новые совершенствующиеся спешили к месту бедствия. Их возглавляли утонченные и прекрасные, полные духовных сил мастера и старейшины Верхнего Царства... Что бы там ни было, теперь они могли справиться с этим.

Люди из десяти великих духовных школ наконец-то прибыли.

К этому времени, словно полчище саранчи, свирепые демоны и мелкие призраки лились из разлома сплошным потоком, но теперь, когда и заклинателей стало значительно больше, ситуация перестала быть такой критичной.

К этому времени Мэй Ханьсюэ, наконец, смог сменить Чу Ваньнина. Четырехгранный барьер из золотого стал синим.

Теперь, когда Мэй Ханьсюэ поддерживал барьер, Чу Ваньнин отправился в самое сердце битвы. Подняв голову, он посмотрел на полностью открывшуюся дыру в небе. Он чувствовал, что за ней скрывалось что-то невероятно мощное и зловещее.

Чу Ваньнин почти физически ощущал безумие, исходящее от источника этой неведомой силы. Казалось, эта сущность уже испила кровь и высосала мозг из тысяч людей, а затем поглотила несметное множество душ...

Если сейчас же не запечатать разлом, этот тысячелетиями запертый в Царстве мертвых невероятно мощный злобный дух ворвется в их мир.

Чу Ваньнин не мог не задаться вопросом, неужели тот, кто прятался за кулисами, и вправду хотел освободить что-то такое?

Но если нет, то чего он добивался?

— Учитель! — с тревогой в голосе окликнул его Ши Мэй.

Чу Ваньнин повернулся на звук голоса.

И снова эта сцена совпала с той, что была в прошлой жизни.

— Учитель!

В тот раз Ши Мэй также позвал его. И Чу Ваньнин обернулся и посмотрел на него.

Пытаясь отдышаться, Ши Мэй стоял посреди заснеженного поля. Все его тело было в крови, но взгляд оставался твердым:

— Учитель, вы собираетесь закрыть небесный разлом?

— Да.

— Но это… это же не обычная трещина, это — Врата Ада. Учитель, как вы справитесь в одиночку?

— ...

— Я помогу Учителю. В Персиковом Источнике я обучился навыку магической защиты, поэтому не буду вам в тягость.

Тот определяющий жизнь и смерть разговор между этими двумя все еще звучал в ушах Мо Жаня.

Его сердце замерло от ужаса, а лицо почти онемело. Он потянул Ши Мэя за собой и, яростно толкнув к Сюэ Мэну, приказным тоном сказал:

— Сюэ Цзымин, присмотри за ним! Я рассчитываю на тебя!

Сюэ Мэн изумленно уставился на него:

— Эй, сукин сын, куда это ты собрался?

— Я...

Дул сильный ветер, в воздухе стоял сладкий запах гниющего мяса.

С неба не падал снег, и все было совсем не так, как в прошлой жизни.

Взгляд Мо Жаня упал на растерянного Ши Мэя, и его сердце сжалось от боли и облегчения.

Чу Ваньнин не мог закрыть этот барьер в одиночку.

Но кроме его учеников никто больше не знал методов совершенствования и техник Чу Ваньнина. Только они могли оказать ему необходимую духовную поддержку в этом бою, и кто-то из них должен был пойти с ним.

Попутный ветер с севера набирает силу. На десять тысяч ли безжизненная пустыня.

И тогда Мо Жань набрался смелости и заключил Ши Мэя в объятия. Это был первый раз, когда он обнимал его вот так. Всего мгновение и Мо Жань оттолкнул его, сделав шаг назад.

Ши Мэй.

Боюсь, человеком, который умрет на этот раз, буду я.

— Я пойду помогу учителю запечатать разлом, — звонкий голос Мо Жаня звучал решительно и бескомпромиссно. Его глаза затуманились, когда он бросил на Ши Мэя последний долгий взгляд.

Внезапно ему стало глубоко безразлично, что подумают остальные, что рядом Сюэ Мэн, что, скорее всего, он будет отвергнут. Он ждал и любил этого человека две жизни. Теперь он уходил, возможно, навсегда. Ураганный ветер толкал его в спину, а Мо Жань желал сказать лишь несколько последних слов своему возлюбленному.

— Ши Мэй, на самом деле я...

Вой вырвавшейся из Ада твари заглушили его голос.

Его душевный порыв, как раскаленная лава, вырвавшись наружу и столкнувшись с холодной водой реальности, застыл.

— А-Жань, что ты хотел сказать?

Внезапно перед глазами Мо Жаня мелькнуло отражение его прошлой жизни. Наполовину скрытое теплым занавесом нежное улыбающееся лицо Ши Мэя.

Это так жестоко.

Он вспомнил всю свою жизнь, от рождения до смерти.

Глаза Мо Жаня слегка покраснели, но он смог улыбнуться:

— Ничего. Некоторые слова не повторяют дважды.

— Ты... — пробормотал Ши Мэй.

— Я пойду и помогу учителю. А когда я вернусь... если ты все еще захочешь выслушать меня, — глаза Мо Жаня светились любовью, а улыбка стала такой широкой, что стали видны ямочки на щеках, — я снова скажу тебе это.

После этих слов он отвернулся и пошел к Чу Ваньнину.

Ши Мэй не умрет.

По крайней мере, не у него на глазах.

Мо Жань вдруг почувствовал, что этот разлом в бездонном небе и эта фигура в развевающихся белых одеждах станут концом его второго перерождения.

Его учитель, в чьем сердце жила любовь ко всему миру.

Когда умирал Ши Мэй, чтобы закрыть разлом и остановить буйство призраков, Чу Ваньнин безжалостно бросил его и ушел.

На этот раз та же участь ждала его самого. Чу Ваньнин всегда испытывал к нему такое презрение и отвращение, так берег свою незапятнанную репутацию Бессмертного Бэйдоу, что вряд ли его озаботит жизнь или смерть такого незначительного человека, как он.

— Учитель, — Мо Жань остановился перед ним. В его руках зажегся кровавый огонек Цзяньгуя. — Эту границу будет трудно восстановить. Позвольте мне помочь вам.

Ситуация и правда была слишком непредсказуема и опасна, поэтому Чу Ваньнин только испытующе взглянул на него, молчаливо принимая его предложение.

Он взлетел в небо и встал на краю крыши резиденции Чэня. Мо Жань последовал за ним.

— Встань в боевую позицию и повторяй за мной, — спокойно сказал Чу Ваньнин.

Следуя указанию, Мо Жань поднял руку одновременно с учителем, и они начали с разных сторон писать символы заклинания. Созданная ими сияющая печать медленно поднялась в воздух.

— Активируем заклятье!

С низким гудением духовная энергия вырвалась из их тел. Они стояли рядом, рука об руку, создавая постепенно расширяющийся золотисто-алый барьер.

Когда его сияние коснулось свирепого злого духа, тот вспыхнул, словно обожженный невидимым огнем, и с криком боли ринулся назад в Призрачное Царство. Заклинание светилось все ярче и ярче, и довольно скоро барьер стал просто ослепительным. Два извивающихся дракона, вызванных заклятиями Чу Ваньнина и Мо Жаня, появились под их ногами, подняв своих создателей высоко в небеса.

Под давлением золотисто-красного света дьявольский глаз медленно закрывался. Казалось, что чудовищный дух внутри него не желал сдаваться и теперь сопротивлялся с удвоенной силой.

Чем ближе они приближались к разлому, тем сильнее бушевал злобный демон с той стороны границы мира живых и мертвых. Когда они почти достигли разлома, демон уже был близок к своему материальному воплощению.

Впервые с тех пор, как Мо Жань возродился, ему показалось, будто на плечи лег неподъемный груз. Грудь словно придавило гигантским валуном так, что он не мог вдохнуть.

В сравнении с ним поток духовной энергии, исходящий от Чу Ваньнина, оставался мощным и ровным.

Еще немного, еще чуть-чуть...

В какой-то момент весь демонический ветер собрался в одной точке, превратившись в дождь из острых лезвий, которые вонзились в тело Мо Жаня.

— Учитель... — разум Мо Жаня подернулся дымкой, и казалось, будто он снова видит случившееся так давно.

Ши Мэй и Чу Ваньнин работали вместе, чтобы закрыть разлом. Проход в Призрачное Царство закрылся на мгновение, и те духи, которым не хватало родственной энергии, увидели слабость Ши Мэя, и, собравшись вместе, атаковали его.

— Ох!

Отдавшего все силы на поддержание заклинания Ши Мэя темная сила прошила насквозь.

И на этот раз все произошло почти точно так же.

Только на этот раз злые духи пронзили сердце Мо Жаня.

Из небесного разлома появился черный клинок, который устремился вниз и прошил его грудь. Красная пелена застлала взор. Сначала Мо Жань почувствовал лишь тепло, и только потом до него дошло, что это горячая кровь льется из его груди.

Изо всех сил стараясь вдохнуть немного воздуха, он с трудом повернул голову и увидел Чу Ваньнина. Одежды белее снега, холодное, сосредоточенное лицо. Учитель не удостоил Мо Жаня даже взглядом.

Его сердце внезапно наполнилось обидой.

В конечном итоге эта ненависть укоренилась в нем слишком глубоко.

Он упал со спины дракона. Кровь сочилась из уголка его рта, а в груди бушевало алое пламя.

Мо Жань летел вниз очень быстро, но казалось, будто он медленно тонул, опускаясь на дно моря, все дальше и дальше от звуков человеческих голосов.

Чу Ваньнин даже пальцем не шевельнул, чтобы спасти его.

Не подхватил.

Не отвлекся, даже чтобы просто взглянуть на него.

Когда он упал, поддерживающая алая духовная сила исчезла. Тогда Чу Ваньнин, как и в прошлой жизни, использовал все свои силы, чтобы закончить то, что они начали.

С грохотом демоническое око захлопнулось.

Оставшиеся в человеческом мире демоны потеряли связь со своим царством и, утратив энергетическую подпитку и контроль извне, пришли в еще большее неистовство. С яростью берсерков они бросались на выживших совершенствующихся, стремясь пожрать их души и сердца. Многие духовные школы к тому времени уже понесли непоправимый урон и сейчас оказались на грани полного уничтожения.

Чу Ваньнин спустился на землю. Когда Мо Жань упал, алый дракон превратился в световой щит, который защитил его. Поэтому, хотя он рухнул с огромной высоты, его тело не разбилось.

И все же его грудь была разорвана, кровь текла по земле совсем как в прошлом у Ши Мэя.

Чу Ваньнин отбил удар свирепого демона, бросившегося на Мо Жаня, одновременно устанавливая защитный барьер вокруг его тела.

— Учитель… — шепот за спиной Чу Ваньнина был едва различим. — Ты уходишь... — Мо Жань закашлялся кровью, но на лице его застыла улыбка. — Ты снова уходишь?

За золотой дымкой барьера человек, которого он звал, так и не обернулся к нему. Мо Жань открыл рот, но его горло исторгло тошнотворно-сладкий сгусток крови.

— Чу Ваньнин, ты не человек, а бесчувственная деревяшка? Ты не знаешь, что такое скорбь и грешные человеческие желания, не так ли? Чу Ваньнин... Чу Ваньнин…

Все расплывалось у него перед глазами. После жестокой битвы все его тело было покрыто ранами. Кровь из рассеченного лба затекла в глаза. На грани помешательства Мо Жань вглядывался в небо, хохоча как безумный, и слезы, смешавшись с кровью, катились по лицу.

— Чу Ваньнин, повернись! Не взглянув на меня хотя бы раз… ты все еще хочешь уйти?..

«Ты можешь посмотреть на меня хотя бы раз, а?!

Я ведь умираю.

Когда умирал Ши Мэй, ты, в конце концов, хотя бы посмотрел на него.

Ты...

Неужели, в самом деле… Я тебе совсем не нравлюсь? Настолько, что даже не хочешь видеть меня? Иначе почему бы тебе не посмотреть на меня в последний раз? Почему бы не оглянуться назад?»

— Учитель!

Кровь и слезы наполнили его глаза.

Последнее, что он видел — силуэт человека в белом, который в одиночестве уходил прочь от сияющего золотого барьера.

Он ушел, чтобы продолжить свою битву со злом.

С самого начала в его сердце любой человек в этом мире... был важнее и дороже, чем Мо Вэйюй.

Автору есть, что сказать:

сегодня собаки и белые коты увязли в битве ~ пришло время смены ролей, чтобы порадовать вас, ха-ха ~

Глава 97 - Этот достопочтенный…

— Мо Жань! Мо Жань!

Кажется, кто-то зовет его.

Он с трудом разлепил веки, и перед его угасающим взором появился белый силуэт. Ему показалось, что склонившийся над ним человек похож на Чу Ваньнина, но он не поверил своим глазам. Потом чьи-то руки легли на его грудь, и непрерывный поток духовной энергии побежал по венам.

Как тепло…

Кто это?

Он старательно моргал, пытаясь разглядеть расплывчатую фигуру.

— Мо Жань...

— У-учитель? — бормотал он, сглатывая скопившуюся в горле кровь.

Теплая капля упала на щеку Мо Жаня. Постепенно взгляд прояснился, и он увидел перед собой измазанное кровью бледное лицо и глаза феникса, похожие на лепестки цветущих абрикосов, что растут на побережьях Янцзы. Сердце Мо Жаня затрепетало, когда до него дошло, что никогда раньше он не видел на лице Чу Ваньнина такого выражения.

Его учитель всегда был холоден и равнодушен, но человек перед ним плакал.

Мо Жань протянул руку, пытаясь прикоснуться к его щеке, чтобы понять, не привиделось ли ему все это в предсмертном бреду, но кончики его пальцев застыли, так и не коснувшись чужого лица.

Иногда ненависть входит в привычку. Если бы Мо Жаню вдруг пришлось отказаться от нее, в чем был бы смысл его существования?

Поэтому он не посмел прикоснуться к нему.

Боялся, что это правда.

И боялся, что это ложь.

За спиной Чу Ваньнина возвышались горы трупов, вся земля была покрыта кровью. Так выглядел город Цайде после битвы, или они уже оказались в Аду? Мо Жань знал, что совершил много зла в своей прошлой жизни и после смерти не заслуживал ничего другого, кроме вечных мучений без возможности перерождения.

Но Чу Ваньнин... он же праведник.

С чего бы ему сопровождать Мо Жаня в Преисподнюю[1]?

[1] 无间地狱 wújiàn dìyù будд. ад беспрерывных мучений (Avīci); обр. последний круг ада, апогей мучений.

— Еще немного, — голос Чу Ваньнина, казалось, доносился сквозь толщу воды, — ты не должен спать, иначе...

Он увидел кровь, сочащуюся из уголка рта Чу Ваньнина. Золотое сияние вокруг него становилось все ярче и ярче. Вдруг в ослепительной вспышке света мужчина перед ним превратился в ребенка.

— Иначе я, Юйхэн, никогда больше не приму тебя как своего ученика.

— Младший брат Ся! — Мо Жань отшатнулся от испуга, своими глазами увидев, как Чу Ваньнин превратился в Ся Сыни. От пронзившей его боли он потерял возможность мыслить связно и снова начал проваливаться в беспамятство.

— Мо Жань... — нежный полувздох, словно отголосок воспоминания из прошлой жизни. Этот тихий голос проник в его уши и остался там. — Прости. Учитель был неправ.

Снова! Снова эти слова!

Чу Ваньнин, я не хочу, чтобы ты признавал свои ошибки, я хочу…

Что именно?

Он запнулся, не в силах разобраться в себе.

Если он не хотел, чтобы учитель признал свои ошибки, то чего же он хотел?

Мо Жань открыл глаза, все еще задыхаясь от злости на себя. От пробившего его пота плотная ткань рубашки прилипла к телу. Осмотревшись, он увидел, что находится в скромно обставленной, но аккуратной и чистой комнате.

В своей постели на Пике Сышэн.

Все еще живой...

Мо Жань недоверчиво оглянулся по сторонам, поднял онемевшую руку и коснулся раны на груди. Она была покрыта плотной повязкой, сквозь которую просачивалась кровь. Прикосновение было болезненным, но под бинтами билось сердце, сильно и быстро, заходясь в экстазе от того, что ему удалось выжить.

Да, он все еще живой.

Он выжил!

Кровь бушевала в молодом теле, заставляя его душу трепетать от восторга, а пальцы дрожать.

Вдруг он услышал, как отодвинулся теплый занавес на двери. Мо Жань приподнялся на кровати и, подняв голову, увидел красавца, который застыл в дверях. На улице было холодно, так что юноша был одет в отороченный мехом белый плащ, по которому струились черные, как смоль, волосы. Он медленно поднял на Мо свои сияющие, полные нежности глаза. Белую кожу юноши окрасил едва заметный румянец, что только подчеркнуло изысканную и утонченную красоту его лица.

Ши Мэй не ожидал, что Мо Жань проснется. Он удивленно просил:

— А-Жань? Ты, ты...

— Ши Мэй! Ши Мэй!

При виде Ши Минцзина глаза Мо Жаня засияли, как обсидиан на ярком свету. Юноша спрыгнул с кровати, широко улыбнулся и, не обращая внимания на боль от раны, бросился к Ши Мэю. Прижав его к груди, он смеялся и кричал от радости.

— Отлично! Ты жив! Я жив! Все закончилось! Закончилось!

Небесный разлом был самой большой трагедией в его прошлой жизни. Злобные духи сошли с неба на землю, забрали Ши Мэя и толкнули Мо Жаня в бездну греха.

После своего перерождения он больше всего страшился повторения того бедствия. Боялся, что снова совершит ту же ошибку, и, в конце концов, пройдя по костям своих самых близких людей, останется совсем один во Дворце Ушань.

Но на этот раз Небеса дали ему второй шанс. Когда он сделал шаг вперед и решил умереть за своего учителя, все изменилось.

Он больше не будет брошен и предан, не будет вынужден посреди ночи бежать в Ляншань, не останется сиротой в этом мире. Это проклятие теперь снято…

Он в самом деле смог избавиться от кошмара своей прошлой жизни. Теперь он действительно переродился.

Мо Жань долго обнимал Ши Мэя, прежде чем, наконец, отпустил его. Его глаза сияли от счастья так ярко, словно в них отражались тысячи фейерверков и все звезды Млечного пути.

Ши Мэй так и застыл на месте, пока широко улыбающийся Мо Жань не схватил его за плечо. Пришедший в себя юноша осторожно пощупал лоб Мо Жаня и поспешно отступил в сторону.

— А-Жань.

— Да.

Ши Мэй снова внимательно посмотрел на него. Хотя на губах юноши играла слабая улыбка, в его глазах стояли слезы:

— К счастью, ты все еще жив.

Мо Жань улыбнулся, почесал в затылке, а потом махнул рукой:

— Дурак, что со мной могло случиться, я...

Он хотел сказать еще что-то, но кто-то снова отдернул теплый занавес и ворвался в комнату.

— Сюэ Мэн?

Все-таки Сюэ Мэн был той еще мелочной душонкой. Даже когда в Цайде с неба сыпались демоны, он и то не был таким мрачным и не сжимал губы так плотно, как сейчас, когда увидел, что Мо Жань очнулся. На мгновение Сюэ Мэн замер, а потом повернулся к Ши Мэю и требовательно спросил:

— Когда он проснулся?

Ши Мэй на мгновение замер в нерешительности, прежде чем ответить:

— Только что.

Сюэ Мэн хмыкнул, все еще не желая смотреть на Мо Жаня.

Честное слово, как дитя малое! Кто-то кроме него находится в центре внимания, и он уже ходит мрачнее тучи. Стащишь у такого конфетку, полдня будет дуться.

Но Мо Жань был в хорошем настроении и не хотел спорить с Сюэ Мэном. Вместо этого он с улыбкой спросил:

— Кажется, я долго провалялся без сознания. Кто принес меня обратно?

— Кто еще это мог быть, — Сюэ Мэн спрятал руки за спину, а его лицо стало еще мрачнее, — кроме учителя?

— О! — ошеломленно протянул Мо Жань.

Фрагменты обрывочных воспоминаний снова закружились перед его глазами. Когда он очнулся, то был так счастлив, что все другие мысли вылетели у него из головы. А когда все случилось, он вообще сомневался, не были ли эти видения его лихорадочным бредом.

Он задумался, пытаясь восстановить в памяти случившееся:

— Учитель... младший брат Ся...

Услышав его слова, Сюэ Мэн вздрогнул всем телом, после чего грубо бросил:

— Так ты видел?

— Что именно?

— Что младший брат Ся — это Учитель.

Раньше такая мысль приходила в голову Мо Жаня, но, когда это было произнесено вслух, он был поражен и невольно побледнел:

— Что?!

Сюэ Мэн резко повернулся к нему. По его лицу казалось, будто он изо всех сил пытался сдержать рвущиеся наружу эмоции.

— Что? Я думал, ты уже знаешь.

— Откуда я мог знать?! — закричал Мо Жань. — Я же валялся без сознания... но до этого смутно... показалось, что я смутно вижу, как их силуэты сменяют друг друга… и я...

Он вспомнил то время, что он провел с Ся Сыни в Персиковом Источнике. Времена, когда они жили и спали вместе, вспомнил события на острове Линьлинь и золотую заколку, выпавшую из одежд Чу Ваньнина, когда Мо Жань пытался раздеть его.

И платок с вышитыми цветами яблони.

И одежду из ледяного шелка, меняющую размер вместе с владельцем.

И горшочек супа в руках Ся Сыни.

То, как он гордо задирал подбородок и кричал на своего старшего брата, а Мо Жань трепал его по волосам и обещал, что, раз уж они братья, то он всегда будет заботиться о нем.

Осколки воспоминаний мелькали перед глазами. В какой-то момент безразличное лицо Чу Ваньнина и поджавшего губы Ся Сыни почти наложились, одновременно появившись перед его внутренним взором.

Однажды Мо Жань сказал Ся Сыни, что Чу Ваньнин плохой человек и не нравится ему.

Но было время, когда он старательно расчесывал длинные волосы Ся Сыни.

Эти волосы были такими мягкими. Они текли между его пальцами, как разлитые чернила.

Если подумать, это было такое знакомое ощущение...

Мо Жаню казалось, что его голова сейчас взорвется. Он несколько раз обошел комнату по кругу, повторяя:

— Учитель — это младший брат Ся… Учитель — это братишка Ся… Учитель — это…

Он резко остановился, чувствуя, что сходит с ума от отчаяния.

— Что за шутка, как Учитель может быть Ся Сыни?

— А-Жань...

Мо Жань не знал, смеяться ему или плакать:

— Да, у них много общего, но... они все равно разные. Братик Ся такой хороший человек, как он может...

— Что ты хочешь сказать? — внезапно Сюэ Мэн прервал его. Пара похожих на острые мечи глаз теперь в упор смотрела на Мо Жаня. — Брат Ся такой хороший человек? Так почему же такой хороший человек не может быть Учителем?

— Конечно, я не говорю, что наш учитель плохой человек, но братик Ся всегда был так искренен со мной. Я относился к нему, как к родному младшему брату. Как я могу поверить твоим словам, что это — Учитель? Ты думаешь, я смогу принять...

— Брат Ся искренний? — зарычал Сюэ Мэн. — А Учитель, значит, лицемер?

Услышав признаки надвигающейся бури в его голосе, Ши Мэй потянул Сюэ Мэна за рукав.

— Молодой господин, подумайте о том, что вам сказал дядя! А-Жань только что проснулся и...

Но Сюэ Мэн стряхнул руку Ши Мэя, его карие глаза вглядывались в лицо Мо Жаня, а вены на шее вздулись от гнева, словно он был готов в любой момент наброситься на него и раздавить, как ядовитую змею.

— Мо Вэйюй, скажи прямо, почему Учитель не может быть Ся Сыни? Почему он не заслуживает того, чтобы ты назвал его «искренним»? Скажи, как можешь ты в своем сердце считать его лицемером?

Мо Жань уже устал от того, что на него нападают без причины. Но ему не впервой было видеть Сюэ Мэна таким. В прошлой жизни, после того, как он стал Императором, каждый раз, когда они встречались, Сюэ Мэн демонстрировал свой дурной нрав.

Раздраженный, он нахмурился:

— Это наши с ним дела. С чего тебя вдруг так волнуют наши отношения?

— Что за дела у тебя с ним? — закричал Сюэ Мэн. — И вообще есть ли ему место в твоем сердце?

Мо Жань рассмеялся.

— Ты болен, Сюэ Цзымин, или с ума сошел? Послушай Ши Мэя, иди в Зал Даньсинь к дяде и учителю, да расспроси их, — сказав это, он повернулся к Ши Мэю и, подхватив его под руку, двинулся к выходу.

Сюэ Мэн замер на месте, как будто изо всех сил пытаясь подавить бушующий внутри гнев, но когда Мо Жань собирался уйти, он развернулся и взревел:

— Мо Вэйюй, в твоем сердце есть место для Учителя?

— ...

Мо Жань почувствовал волну разочарования от того, что на него орали. Он остановился, его спокойное лицо с каждой секундой становилось все мрачнее.

Ши Мэй сжал его ладонь и с беспокойством прошептал:

— Не обращай на него внимания, он в плохом настроении последние дни. Пойдем.

— Да...

Но как только его рука коснулась теплого занавеса, в уши Мо Жаня ворвался полный удушливого жара гневный крик Сюэ Мэна, обжигающий, как открытое пламя, и болезненный, как ожог:

— Мо Вэйюй, блядь, а ты и правда неблагодарная тварь!

Занавес с шелестом упал.

Мо Жань на мгновение закрыл глаза, а потом открыл их.

— А-Жань... — Ши Мэй хотел остановить его, но Мо Жань легко отмахнулся от него. Он повернул голову и в упор посмотрел на Сюэ Мэна. Эти братья были почти одного возраста, но уже сейчас заметно отличались ростом и телосложением. Темная мощь, до поры скрытая в теле Мо Жаня, теперь выглядела поистине устрашающе.

Мо Жань вдруг улыбнулся, но его черные глаза остались ледяными, без следа показного веселья.

— Я не тварь, — сказал он. — Сюэ Цзымин, этот ученик никогда раньше не смотрел на учителя сверху вниз и не стоял в стороне, когда небеса разверзлись. Учитель один не мог бы справиться с небесным разломом, и я приложил все силы, чтобы помочь ему. Спрошу тебя, как его ученик, что я сделал не так?

— ...

— Разница между моим и его уровнем силы огромна, поэтому, в конце концов, я не смог удержаться и упал со спины дракона. Но он даже не взглянул в мою сторону, оставив меня одного на границе жизни и смерти. Я снова спрошу тебя, в этой ситуации я не могу чувствовать разочарование?

— Мо Жань...

За две прожитые жизни сердце Мо Жаня получило много ран, и, когда его ударили по больному, Мо Жань не мог и дальше сохранять лицо. Четко выговаривая каждое слово, он продолжил:

— Я думаю, что сделал все возможное, чтобы стать достойным его. И как у тебя совести хватает теперь стоять передо мной и называть меня неблагодарной тварью[2], Сюэ Мэн? Ты думаешь, что я никогда не заботился о нем? Ты ошибаешься, я заботился. Но этот человек сделан из камня.

[2] 东西 дунси — «восток и запад», обозначение для абстрактных вещей; в виде идиомы похоже на наше «попутать берега», как ругательство — идиот, тварь, дрянь, сволочь, гад, пустышка.

Каждое слово было подобно удару меча по кровоточащему сердцу.

— Сюэ Мэн, послушай меня! Плевать я хотел на то, какой он достойный даос в глазах всего мира. Уважаемый Наставник, Юйхэн ночного неба, Бессмертный Бэйдоу — для меня все его титулы не имеют значения. Важно, что, когда Небеса раскололись, и моя жизнь оказалась под угрозой, я умолял его хотя бы обернуться, но он даже не посмотрел в мою сторону. Не удостоил меня даже взглядом!

Его сердце наполнилось холодной злостью, однако голос звучал ровно и спокойно, лишь покрасневшие глаза выдавали волнение.

— Знаешь, Сюэ Мэн, я скажу тебе правду: кто бы ни упал с драконьего столпа, я, ты или Ши Мэй, он не стал бы спасать никого из нас.

Я видел это своими глазами.

Когда-то в снегопад он также отвернулся и ушел, оставив позади остывающее мертвое тело своего ученика.

— Для него нет ничего важнее его драгоценной репутации бессмертного небожителя, — усмехнулся Мо Жань. Может, из-за тусклого света, но его улыбка выглядела горькой гримасой. — Удачливые выживут. Те, кому не повезет — умрут.

Прежде чем он успел закончить фразу, свет вспыхнул перед его глазами, и порыв ветра чуть не сбил его с ног.

Комната была узкой, и хотя Мо Жань вовремя почувствовал угрозу, он помнил, что за его спиной стоит Ши Мэй и, если он сейчас уклонится, пострадает невинный. Поэтому он остался на месте, жестко блокируя удар.

Бросившийся на него, как гепард, Сюэ Мэн одной рукой схватил его за грудки, а другой влепил ему хлесткую оплеуху.

Мо Жань, получивший пощечину ни за что, вспыхнул от охватившей его ярости. Он также вцепился в Сюэ, и сквозь зубы процедил:

— Сюэ Цзымин! Что ты делаешь?!

Сюэ Мэн не ответил и только сердито завыл:

— Мо Вэйюй, ты скотина[3]!

[3] 畜生 chùsheng чушэн — «рожденный скотом»; скотина, ублюдок, животное, зверь, грязная свинья.

Что за лекарство он принял, раз, потеряв остатки разума, кинулся в безжалостную драку с Мо Жанем в этой маленькой комнате? Как два загнанных в одну клетку зверя, они рвали друг друга, пытаясь содрать друг с друга шкуру, выпить кровь и разгрызть кости. Одинокий фонарь мерцал, отбрасывая на каменную стену их тени, похожие на силуэты сражающихся кровожадных демонов.

Мо Жань вдруг услышал сдавленный выдох Сюэ Мэна. Такой тихий, что он подумал, будто ему показалось. Но вот уже несколько капель слез упали на тыльную сторону его ладони.

Сюэ Мэн отпустил Мо Жаня и с отвращением оттолкнул его, а потом сел на пол и, обхватив руками колени, разрыдался.

Щека Мо Жаня была красной и опухшей, но он замер, совершенно сбитый с толку. Он подумал, что не так уж сильно бил, чтобы нанести серьезный вред. Кроме того, это же его двоюродный братец напал на него первым, так почему вдруг...

Он не успел закончить свою мысль, как Сюэ Мэн всхлипнул и крикнул:

— Как ты можешь говорить, что он не спас бы тебя!? Как можешь говорить, что он не спас?!

Слезы катились по его щекам, а рыданиям не было конца.

Ши Мэй понял, что сохранить тайну не удастся, и, вздохнув, опустил глаза.

Задыхаясь от рыданий, Сюэ Мэн прошептал:

— Твои слова... как больно должно быть ему слышать их с того света.

Это было настолько неожиданно, что Мо Жань просто впал в ступор. Только спустя какое-то время, он смог выдавить:

— Что?

Сюэ Мэн горько плакал. Его ядовитые клыки наконец вонзились в загривок Мо Жаня, но и сам он был ранен. Юноша рыдал так безудержно, что уже не мог вытереть лицо, только размазывал по нему слезы. Во взглядах, что он иногда бросал на Мо Жаня, жажда крови то и дело сменялась вселенской скорбью.

Он так и сидел на полу, пряча лицо в ладонях.

Мо Жань ощущал, как онемение постепенно распространяется по его телу, парализуя руки и ноги.

Как будто со стороны он чувствовал, как двигаются его губы, и слышал заданный им самим вопрос:

— Сюэ Мэн, что ты сказал?..

Сюэ Мэн плакал так долго, а может и нет, но Мо Жаню казалось, что он вечность ждал этого страшного ответа.

— Учитель... — на миг Сюэ Мэн задохнулся от сотрясающего его грудь рыдания, — ...он ушел[4].

[4] 不在了 bù zài le — умереть, скончаться, но дословно «не быть/жить где-то», т.е. «отсутствовать где бы то ни было».

Мо Жань промолчал. Холод охватил все его тело. Любые слова сейчас просто входили в его уши, но не доходили до сознания.

В смысле, его нигде нет?

Куда он ушел?

В смысле, уехал и не хочет возвращаться?

Кто вообще ушел? Кто-то умер?

Кто умер?!

Сюэ Мэн опять поднял голову, и в его глазах смешалась досада, насмешка и глубочайшая ненависть:

— Знаешь, почему он тогда не оглянулся?

— ...

— Отец сказал, что когда он закрыл небесный разлом, у него не осталось духовных сил. Или ты думал, что призраки тогда атаковали только тебя? Тот удар был двойным, так что ты и он получили одинаковые повреждения. Просто он выдержал и никому ничего не сказал.

В голове Мо Жаня словно ударил гигантский колокол.

Неужели в прошлой жизни Учитель не спас Ши Мэя, также потому... Мо Жань не осмелился додумать эту мысль, его руки задрожали.

— Не может быть... он вел себя так, будто ничего не случилось…

— Когда учитель показывал свои слабости перед людьми? — глаза Сюэ Мэна покраснели, и из них снова потекли слезы. — Когда он спустился на землю, то уже практически исчерпал свои духовные силы, но все же создал защитный барьер вокруг тебя. Как ты думаешь, почему он ушел, так и не взглянув на тебя?

Слова Сюэ Мэна падали, как кровавые слезы.

— Учитель знал, что долго ему не продержаться. Его сильный дух продолжал привлекать множество злых духов. Стоило ему показать слабость, и они бросились бы на него. Мо Жань… думаешь, он бросил тебя?...

— ...

— Он ушел, чтобы спасти тебя! Мо Вэйюй, он боялся, что утащит тебя за собой на тот свет! После того, как разлом закрылся, бесчисленные духи и мертвецы озверели. Десять великих орденов вели кровавый бой до самого заката, многие погибли и были ранены. Так кто же позаботился о тебе? Мой отец вернулся на Пик Сышэн вместе с тяжело раненным старейшиной Сюаньцзы, и только тогда узнал, что тебя нет, — Сюэ Мэн задрожал, но, задыхаясь от поступившись к горлу рыданий, продолжил: — Мо Вэйюй, Учитель вернулся за тобой... А после… принял лекарство, которое позволило ему снова вернуть свое истинное обличье, и тащил тебя через горы трупов и реки крови. Но тогда он уже отдал тебе последние крохи своей духовной энергии...

— Не может быть...

— Ты был без сознания, и ему пришлось нести тебя на себе. У него не осталось духовных сил, и он ничем не отличался от простых смертных. Учитель не мог использовать техники, не мог даже кричать, но тащил тебя на спине, шаг за шагом по лестнице на вершину Пика Сышэн.

— Нет...

— Больше трех тысяч ступеней... один... полностью лишившись духовных сил...

Мо Жань закрыл глаза.

Он как наяву увидел сияющую луну и тогда еще живого Чу Ваньнина, который нес умирающего ученика на своей спине. Человек в испачканных кровью белых одеждах медленно полз по ступенькам бесконечной лестницы.

Тот, кто всегда был недосягаемым и безупречным.

Бессмертный Бэйдоу, Юйхэн ночного неба.

Горло Мо Жаня сжалось, но он дрожащим голосом просипел:

— Невозможно... Как?.. Как это может быть?..

— Да, — Сюэ Мэн теперь выглядел совсем убитым горем, — когда я увидел его, то подумал, что сошел с ума, и это какое-то наваждение, — он горестно вздохнул. — Как… можно было сделать такое?!

— Невозможно… Это невозможно! — беспомощно бормотал Мо Жань, обхватив себя за голову. — Не может такого быть!

— Ступени этой длинной лестницы все еще залиты его кровью. Так он нес тебя домой! — злость ожесточила Сюэ Мэна. — Иди и посмотри, Мо Жань! Иди и посмотри!

— Невозможно!

Испуганный и ошеломленный Мо Жань с гневом схватил Сюэ Мэна и прижал к стене. Его лицо стало похоже на оскаленную морду хищника.

— Не может быть! Не может такого быть! Как он мог спасти меня?! Он терпеть меня не мог! Всегда смотрел на меня свысока.

— ...

Сюэ Мэн надолго замолчал. Вдруг он горько улыбнулся:

— Мо Вэйюй, он никогда не смотрел на тебя свысока.

В пламени свечей слезы блеснули на ресницах Сюэ Мэна, когда он с ненавистью смотрел на Мо Жаня:

— Я смотрю на тебя свысока.

Мо Жань: — ...

— Я смотрю на тебя свысока, старейшина Сюаньцзы смотрит на тебя свысока, старейшина Таньлан смотрит на тебя свысока… Да кем ты себя возомнил, ничтожество? — Сюэ Мэн практически выплюнул эти слова в лицо Мо Жаню.

— Ты..!

Сюэ Мэн расхохотался и поднял глаза к темному потолку.

— Мо Жань, любой на Пике Сышэн скажет тебе, что никто не относился к тебе лучше, чем он. Но вот как ты отплатил ему!

Сюэ Мэн скривился в горькой улыбке и закрыл глаза. Слезы безудержно текли по его лицу.

Придушенным голосом он прошептал:

— Мо Жань, твой младший братишка Ся Сыни, мой учитель... он умер.

Мо Жаня будто укусила самая ядовитая змея в мире. Он ошеломленно дернулся, сделал шаг назад. Впервые до него по-настоящему дошло, что именно сказал ему Сюэ Мэн.

Теперь и его тело била крупная дрожь.

— Брат! — вдруг позвал Сюэ Мэн.

Мо Жань сделал еще один шаг назад, но врезался спиной в холодную стену. Некуда бежать.

Сюэ Мэн наконец перестал плакать.

В его голосе звучало спокойное равнодушие самой смерти:

— Брат, у нас больше нет учителя.

Автору есть что сказать:

Большой Белый кот, притворяющийся трупом: — Спасибо всем (список) кто питал меня и поддерживал материально. Не волнуйтесь, я вернусь!

Глупый Сукин Сын: — …

— Забудьте о нем! Тупой Щенок 1.0 сейчас переживает тяжелый жизненный кризис. Система 1.0 пришла в полную негодность, когда в один момент вся картина его мира рухнула. Мэнмэн, твой выход!

Сюэ Мэнмэн: — Спасибо всем (список) тем, кто кидал в автора фугасы[5] и лимонки[6].

[5] 地雷 дилэй — «фугас»: слэнг. больной вопрос (слабое место); донат на сайте выкладки;

[6] 榴弹 людань — лимонка (ручная граната): слэнг. подарок, сделанный своими руками; вид доната на сайте оф. сайте выкладки;

Спасибо, друзья, что следили за моей историей каждый день. Не бейте меня! Учитель обязательно выблюет отравленное яблоко[7]. Пришло время исчезнуть. Подхватив белого кота под белые лапы, уносится прочь.

[7] на самом деле речь о коробке с отравленной едой 吐便当 tǔ biàn dāng, но отсылка к «Белоснежке и семь гномов» слишком уж притягательна.

Глава 97.5 - Введение от автора

«Сначала мне хотелось вернуть и больше никогда не выпускать из рук старшего брата-наставника, но кто бы мог подумать, что в итоге я умыкну своего… учителя?»

Ублюдок в активе, тиран и деспот в пассиве[1].

[1] Ванба против Бавана — игра слов/слогов, где

王八 wángba ванба — ублюдок, шваль, сволочь, сутенер;

霸王 bàwáng баван — предводитель князей, князь-гегемон (фактически верховный правитель), тиран, деспот, властитель, халявщик;

攻 gōng гун — нападать/штурмовать, актив/топ в сексе;

受 shòu шоу — принимать / брать, пассив/боттом в сексе.

Мо Жань чувствовал, что выбрать Чу Ваньнина учителем было большой ошибкой.

По правде говоря, его уважаемый учитель слишком уж похож на кота, а сам он — на постоянно крутящегося под ногами и виляющего хвостом глупого щенка.

Псы и коты относятся к разным видам, поэтому не могут быть вместе[2], так что глупый пес поначалу вовсе не планировал тянуть к коту свои мохнатые лапы.

[2] 生殖隔离 шэнчжи гэли shēngzhí gélí — репродуктивная изоляция, невозможность брака и скрещивания.

Он нутром чуял, что раз уж родился собакой, то должен выбрать в спутники жизни другую собаку. Вот взять, к примеру, его старшего брата-наставника, похожего на прелестного шпица — вместе они составили бы идеальную пару.

Однако, даже возродившись после смерти и прожив две жизни, в конечном итоге он снова и снова хватал зубами и тащил в свое логово совершенно не радующего глаз белоснежного кота-учителя.

Запредельно бестолковый сибирский хаски атакует (актив), вспыльчивый цундере[3] безупречно белый кот принимает (пассив).

[3] 傲娇 àojiāo аоцзяо — цундэрэ: японский термин из аниме и манги; так говорят о человеке, который часто скрывает свою симпатию к кому-чему-либо за высокомерием и равнодушием.

1. Это попытка написать о том, как отброс общества после возрождения попытался, отбросив прошлое, ступить на путь добродетели[4]. Не стоит пытаться следовать описанным здесь духовным практикам и использовать данный текст как инструкцию по совершенствованию.

[4] 试图从良 shìtú cóngliáng шиту цунлян — пытаться бросить проституцию и выйти замуж; также так говорят о рабе, который пытается выкупить себя из рабства, или о человеке, который сошел с кривой дорожки и встал на праведный путь.

2. Но стать достойным человеком не так-то просто, и нас ждет долгое путешествие этого достопочтенного по земле и под небесами в поисках собственного пути. В процессе будет сложно избежать ошибок и не свихнуться. Так что, товарищи, если что, прошу, проявите снисходительность к юной писательнице.

3. Критикам: моральные ценности и мировоззрение, описанные в романе, не свойственны автору. Не нужно путать автора и его персонажей.

4. Критикам: этот идиот, извращенец, отброс и подонок умер, а потом возродился. После перерождения он стал меняться, но это очень долгий процесс. Будьте терпеливы! Я прошу всего капельку терпения!

5. Целомудренный и чистый терпит (пассив/боттом), грязный извращенец нападает (актив/топ).

6. Это повествование затрагивает такой неоднозначный вопрос, как принятие насилия. Основная пара находится в такого рода отношениях, когда один полностью контролирует другого в достаточно жесткой и агрессивной форме, а второй это принимает (в общем, садомазохизм). Правда… эм... такого рода любовная связь, когда один третирует другого, чтобы встряхнуть его эмоционально, чего-то добиться и заслужить любовь... если встретите что-то похожее в жизни, как бы вы сильно ни любили, разрывайте отношения. Спасибо за внимание.

7. Пожалуйста, никаких сравнений, рейтингов и навязчивых поклонников[5]. Пишу для удовольствия и забавы ради, ни за кем не гонюсь и не склонна к сарказму в общении с читателями. Хотя могу немножко подшутить и подколоть в комментариях, как младшая сестра, без обид. Пожалуйста, не распространяйте сцены с рейтингом по сети, будьте вежливы и нежны к друг другу... Иначе я найду вас и загрызу.

[5] автор использует форму 谢绝 xièjué сецзюэ — вежливо отказываться (от подарков, встречи, визита). Автор просит не сравнивать ее с другими авторами, не включать в рейтинги, не сталкерить и не преследовать навязчивым вниманием.

8. Ну что, сыграем? Попробуйте не дать мне выбросить счастливое число.

Надеюсь, «Хаски и его Учитель Белый Кот» подарит вам прекрасное время...

«Садомазохистская любовь рыцарей-совершенствующихся. Возрождение»

Император мира совершенствующихся Мо Вэйюй совершил множество непростительных злодеяний, опорочил своего наставника и опозорил предков, после чего сам лишил себя жизни, но переродился в тот самый год, когда был принят в ученики. Теперь в нежной оболочке юноши живет душа старого демона. Постепенно, один за другим, всплывают факты из его тщательно скрываемого прошлого, и, когда правда выходит наружу, к ужасу Мо Вэйюя выясняется, что самый ненавистный человек из прошлой жизни, вопреки его прежним представлениям, всегда тайно защищал его…

Человеческое сердце сбросило змеиную кожу, и в порыве раскаяния демон возжелал снова встать на путь добродетели. Но разве можно так просто смыть с рук кровь невинных и сбросить груз тяжких грехов прошлого?

Повествование динамичное, без воды, чувства и эмоции описаны очень живо и ярко, непредсказуемые повороты сюжета не дадут вам скучать. Каждый персонаж истории, независимо от отведенной ему роли, имеет свой многогранный характер.

Мир не делится на черное и белое, и люди не разделяются на хороших и плохих. Автор пишет все с точки зрения персонажа и уважительно относится к мотивации каждого из героев. Вне зависимости от того, идет ли речь о социофобе, который, скрывая истинные чувства, заботится о своих учениках и страдает из-за них, или о живущем во мраке, но тянущемся к свету мятежном Мо Вэйюе — все персонажи этой истории, даже самые проходные и незначительные, обладают душой и плотью, дышат и чувствуют, совсем как живые люди.

Глава 98 - Учитель, пожалуйста, позаботься обо мне

ТОМ II «К одной цели»

同归 tóngguī тунгуй «к одной цели»

Вторая часть идиомы (начало в названии 1 тома):

殊途同归 shūtú tóngguī шуту тунгуй «разными дорогами к одной цели» — к одной цели можно прийти разными дорогами; вместе идти к одному, но разными дорогами.

Глава 98. Учитель, пожалуйста, позаботься обо мне[1]

[1] 你理理我 Nǐ lǐ lǐ wǒ ни лили во — дословно «наставь меня на правильный путь», также можно трактовать, как «обрати на меня внимание» и «сбереги меня».

Среди множества вершин Пика Сышэн есть одна с довольно забавным названием — гора Ааа.

Когда речь заходила о происхождении названия, ученики высказывали разные предположения, самое популярное из которых основано на крутости ее склона. По этой версии, последнее, что кричали падающие с этой горы люди, было то самое «Ааа».

Но Мо Жань точно знал, что это неправда.

Даже обезьянам было сложно взобраться на пронзающую облака и круглый год покрытую снегом вершину. Когда на Пике Сышэн кто-то умирал, на время подготовки к похоронам гроб с телом оставляли в прощальном зале на вершине горы Ааа.

В своей прошлой жизни Мо Жань был здесь только один раз.

События того времени мало чем отличались от происходящего сейчас. Кровопролитное сражение, последовавшее за закрытием Адского разлома, унесло бесчисленное количество жизней. Жизнь Ши Мэя была лишь одной из них.

Мо Жань не хотел принимать эту правду. Опустившись на колени рядом с ледяным гробом, он смотрел на все еще выглядящего слишком живым человека внутри. Тогда Мо Жань просто стоял в ледяном зале на коленях в течение многих дней…

— Причина, почему я назвал эту гору «Ааа», в том, что в тот год умер твой отец, — в прошлой жизни Сюэ Чжэнъюн сказал ему это в том скованном морозом ледяном склепе. — Старший брат был всей моей семьей. Мы вдвоем создавали Пик Сышэн. Рука об руку мы трудились, чтобы заложить основы будущего процветания. Однако твой отец… он, как и ты, был очень своевольным человеком. Не мог он пребывать в праздности больше пары дней. Мирная жизнь быстро надоела ему, и мой брат опять выступил против злых духов. Потеряв в том бою свои духовные силы, он просто ушел.

В Зале Шуантянь[2] было очень холодно. Сюэ Чжэнъюн вытащил из-за пояса бурдюк с гаоляновой водкой. Сделав глоток, он протянул его Мо Жаню.

[2] 霜天殿 Shuāngtiān Шуантянь — «заиндевелые небеса».

— Давай, выпей немного. Только тете своей не говори.

Мо Жань даже с места не сдвинулся.

Сюэ Чжэнъюн вздохнул и продолжил:

— Эта гора называется Ааа, потому что в тот день мне тоже казалось, что у меня вырвали сердце. Я знаю, что за невыразимые душевные страдания испытываешь ты сейчас. Когда я стоял тут над телом твоего отца, тоска раздирала меня изнутри. Тогда я решил излить свое горе, плакать и скорбеть, кричать и выть во весь голос. Ааа! Так я и назвал эту гору.

Он искоса глянул на Мо Жаня и похлопал его по плечу.

— Твой дядя прочел не так уж много умных книг, но ему известно, что человеческая жизнь подобна росе. Мгновение, и даже тени ее не найти. Все, что ты можешь, это идти вперед и верить, что в следующей жизни вам суждено вновь стать братьями по оружию.

Мо Жань медленно закрыл глаза. Сюэ Чжэнъюн продолжил:

— Примирись с утратой и прочие слова утешения — все это пустая болтовня. Хочешь плакать — плачь сейчас. Хочешь побыть с ним наедине — оставайся. Только, пожалуйста, не забывай есть рис и пить воду. Пошли со мной в Зал Мэнпо. После того, как ты поешь, можешь стоять здесь на коленях сколько пожелаешь, я не буду тебя отговаривать.

В холодном и безмолвном ледяном зале только ветер играл белым шелком занавесок. С тихим шелестом они касались его лба, словно чьи-то холодные пальцы.

Мо Жань медленно открыл глаза.

Сейчас все выглядело почти так же, как в его воспоминаниях. Перед ним был точно такой же ледяной гроб, отлитый изо льда и снега горного хребта Куньлунь, сияющий и изысканный, как белый жемчуг, опутанный нитями застывшего на морозе шелка.

Только человеком, что лежал в нем, был Чу Ваньнин.

Мо Жань мог болтать что угодно, но он никогда даже мысли не допускал, что в этой жизни, в день, когда расколются Небеса, умрет Чу Ваньнин.

Он оказался застигнут врасплох и совсем не готов.

Теперь, когда перед его глазами было это ледяное тело, вопреки ожиданиям, он почти ничего не почувствовал. Не было радости от смерти врага, и горя от потери учителя тоже не было.

Мо Жань недоверчиво уставился на Чу Ваньнина и очень-очень долго не мог отвести от него взгляд. Лицо Учителя стало более худым и строгим в сравнении с тем, каким оно было при жизни. Теперь его в самом деле покрывал слой инея. Заиндевелые, плотно смеженные ресницы, посиневшие губы, почти прозрачная кожа. Под ней он смог рассмотреть даже бледно-голубые вены, похожие на едва различимые трещины на белоснежном фарфоре.

Как так вышло, что именно этот человек ушел?

Мо Жань протянул руку и робко дотронулся до щеки Чу Ваньнина. Такая холодная.

Он опустил руку вниз, к горлу. Приложил пальцы к сонной артерии. Нет пульса.

Еще раз. И еще раз.

Затем Мо Жань схватил его за руку и крепко стиснул кисть. Фаланги пальцев окоченели, и кожа оказалась неожиданно грубой.

Так странно, что у Чу Ваньнина были такие мозолистые пальцы, но ладони его всегда были такими нежными и гладкими. Мо Жань не мог оторваться от тела учителя и теперь внимательно рассматривал каждый шрам, каждый раскрывшийся от мороза рубец. Хотя все раны были промыты и очищены, на них никогда больше не нарастет плоть, они никогда не затянутся.

Он вспомнил слова Сюэ Мэна:

«Ты был без сознания, и ему пришлось нести тебя на себе. У него не осталось духовных сил, и он ничем не отличался от простых смертных. Учитель не мог использовать техники, не мог даже кричать, но тащил тебя на спине, шаг за шагом по лестнице на вершину Пика Сышэн…»

Он не мог идти, а упав, уже не смог подняться. Ему оставалось только ползти, таща его на себе. Все пальцы на его руках были стерты в кровь.

Так он нес его домой.

Сердце Мо Жаня забилось сильнее.

— Неужели ты тащил меня домой на себе? — пробормотал он.

— …

— Чу Ваньнин, ты в самом деле...

— …

Мо Жань на полном серьезе обратился к человеку, лежащему в гробу:

— Если кивнешь, я тебе поверю, — он говорил уверенно и спокойно, как будто был абсолютно уверен, что этот человек в самом деле сейчас проснется и ответит ему. — Чу Ваньнин, бля, просто кивни головой! И я сразу же тебе поверю! Я не ненавижу тебя, я… я, блять, просто кивни, ладно?

Но бледный Чу Ваньнин просто лежал со скучающим выражением на замерзшем лице. Как будто ему было все равно, что Мо Жань любил или ненавидел. Сам-то он с чистой совестью отправился в иной мир, оставив других страдать в этом беспокойном мире.

Не только в жизни, но и в смерти этот человек не умел вызывать сочувствие, порождая в душе Мо Жаня только гнев и раздражение.

Мо Жань вдруг усмехнулся:

— Конечно. Когда это ты меня слушал?

Он посмотрел на Чу Ваньнина и вдруг понял, как глупо сейчас выглядит.

Он столько лет взращивал в себе ненависть к своему учителю потому, что тот не любил его, потому, что не спас Ши Мэя.

Долгие годы эта ненависть была его верным спутником, но настал тот день, когда кто-то сказал:

«Чу Ваньнин ушел, чтобы спасти тебя! Он боялся, что утащит тебя за собой на тот свет…»

Кто-то сказал ему:

«Тот удар был двойным, и вы оба получили совершенно одинаковые повреждения».

Он был так истощен, что не мог защитить даже себя, но...

Хорошо, просто прекрасно! Идеальный Чу Ваньнин как всегда все сделал правильно! Но что насчет него?

Все это время он жил, не зная ничего, как последний дурак пребывал в блаженном неведении, словно шут, строил из себя невесть что, вынашивая планы мести. Годами скалил клыки, разрывал свое сердце и наполнял душу ненавистью.

Это все чушь собачья?

Если недоразумение разрешается быстро, его можно сравнить с грязью, попавшей в заживающую рану. Лучше и быть не может, ведь ее вовремя найдут, промоют и снова наложат повязку с лекарством.

Совсем другое дело, если недоразумение затянется на десять или двадцать лет. Попав в эту сеть лжи, человек будет пестовать свою ненависть годами, возможно, даже положив на это всю свою жизнь.

Эти черные чувства постепенно покроются струпьями, обрастут плотью, станут частью тела.

И вдруг кто-то придет и скажет:

«Все не так! Все это просто недоразумение!»

И что с этим всем делать? Эта грязь годами жила под его кожей, вросла в плоть и впиталась в кровь.

Чтобы что-то исправить и избавиться от этой вросшей в него грязи, теперь нужно содрать кожу и разорвать здоровую плоть.

Ошибка, длящаяся год, — это только недоразумение.

Ошибка, длящаяся десять лет, перерождается в месть.

Ошибка длиной в жизнь, от рождения до смерти, — это судьба.

Для них двоих она была слишком уж незавидной.

Ворота Зала Шуантянь медленно распахнулись.

Точь-в-точь как и в прошлой жизни вошел Сюэ Чжэнъюн с наполненным водкой бурдюком в руке. Тяжелой походкой он прошел через зал и сел на пол рядом с Мо Жанем.

— Мне сказали, что ты пошел сюда. Твой дядя решил составить тебе компанию, — красные глаза Сюэ Чжэнъюна лучше любых слов говорили о том, что он совсем недавно плакал. — Также я хотел составить компанию и ему.

Мо Жань не мог говорить. Сюэ Чжэнъюн молча открыл флягу и сделал несколько больших глотков. Он остановился и принялся ожесточенно тереть рот, а потом все лицо, прежде чем натянуто хохотнуть:

— Раньше, когда Юйхэн видел, что я пью, он всегда выглядел расстроенным, а теперь… эх, все кончено, не стоит говорить об этом. Что было, то прошло. Я не считаю свои года, но одного за другим я провожаю старых друзей… Жань-эр, сынок, можешь ли ты понять, что это за чувство?

— …

Мо Жань опустил глаза.

В прошлой жизни Сюэ Чжэнъюн тоже задавал ему этот вопрос.

Тогда он только потерял Ши Мэя — самого близкого для него человека. Разве могла его взволновать смерть других людей? Он не понимал и не хотел понимать. Однако сейчас, как он мог не понять?

До того, как возродиться, он остался совсем один в огромном Дворце Ушань.

Как-то раз ему приснились прежние времена, когда он был учеником старейшины Юйхэна, и он проснулся с твердым намерением посетить свою старую комнату в общежитии. Толкнув дверь, Мо Вэйюй вошел в маленькое скромно обставленное жилище. Здесь очень давно не убирали, и все уже покрылось слоем пыли.

Взгляд упал на маленькую жаровню, когда-то брошенную кем-то на пол. Он поднял ее, подержал в руках и автоматически захотел поставить на место.

Эти годы так быстро пролетели… Сейчас же он, на мгновение потеряв почву под ногами, стоял посреди комнаты с маленькой жаровней в руках.

— Эта жаровня, где она стояла?

Он не мог вспомнить.

Хищный взгляд скользнул по людям, съежившимся за его спиной. Лица их были смазаны и размыты. Он не знал, кто они, и не смог бы назвать ни одного имени[3].

[3] От переводчика: «не смог отличить Чжань Сана 三谁 от Ли Сы 李四» — обычно используются как имена для неизвестного человека; входят в серию из трех «типичных» имен: 张三, 李四, 王 五, что-то вроде нашего Иванов Иван Иваныч и Петр Петрович Петров.

Естественно, эти люди не знали, куда их Император в молодости привык ставить жаровню.

— Эта жаровня, где она стояла?

Он не мог это вспомнить. А люди, которые помнили, были мертвы, давно обратившись в прах.

Поэтому как мог Мо Жань не понять чувства Сюэ Чжэнъюна?

— Иногда я вдруг вспоминаю какую-нибудь шутку из своей юности и, забываясь, произношу ее вслух. А потом осознаю, что рядом не осталось никого, кто смог бы понять ее.

Сюэ Чжэнъюн опять сделал глоток из фляги, потом опустил голову и рассмеялся:

— Твой батя, мои братья по оружию… твой учитель… эх!..

Его речь струилась безудержно, как горный поток:

— Жань-эр, сынок, а ты знаешь, почему этот пик называется «Ааа»?

Мо Жань знал, что не стоит этого говорить, но все его чувства были в слишком сильном смятении, и он не хотел снова слушать рассказ Сюэ Чжэнъюна о смерти отца, поэтому просто ответил:

— Знаю. Дядя приходил сюда и плакал в голос.

— А, — ошеломленный Сюэ Чжэнъюн моргнул. Потом, видимо что-то поняв, подмигнул, от чего стали видны слезинки, затаившиеся в морщинках в уголках глаз. — Твоя тетя тебе рассказала?

— Да.

Сюэ Чжэнъюн, старательно утерев слезы, глубоко вздохнул и сказал:

— Хорошо, хорошо. Тогда ты понимаешь, что дядя хотел сказать тебе. Нельзя все держать в себе. Ничего страшного, если дашь волю слезам. В жизни бывают люди, которых мужчина должен оплакать. Это не стыдно.

Мо Жань никогда не рыдал в голос. Возможно потому, что он прожил две жизни, его сердце стало тверже железа. По сравнению с душераздирающей болью, которую он испытал, потеряв Ши Мэя, сейчас внутри него был полный штиль. Он был так спокоен, что даже испугался собственного оцепенения. Ему самому было странно, почему он до сих пор так холоден.

Посидев еще немного, Сюэ Чжэнъюн сделал еще один глоток и встал. Может, у него занемели ноги от долгого стояния на коленях, или его дядя слишком много выпил, но он пошатнулся.

Ухватившись своей большой рукой за плечо Мо Жаня, он сказал:

— Хотя трещина в Небесах была закрыта, нам все еще нужно выяснить, кто стоит за всем. Вряд ли этим все закончится. Вполне возможно, что впереди нас ждет новая великая битва. Жань-эр, тебе все же нужно спуститься с горы, чтобы поесть. Не мори себя голодом.

Договорив, он повернулся и покинул Зал.

Уже наступила глубокая ночь. Шуантянь освещал лишь одинокий серп луны. Сюэ Чжэнъюн, притоптывая ногами никогда не таящий снег, сделал большой глоток водки из своего бурдюка и голосом, подобным старому разбитому гонгу, затянул старую песню провинции Сычуань:

— Поминая старых друзей, я сам и как неприкаянная душа, только выпив, могу почувствовать счастье вновь. В детстве под деревом лавра зарыли вино, скрестили бокалы, в морщинах лицо, седина на висках. С рассветом растаял сон, где вместе идем далеко, оставьте старое тело мое скрывать горечь слез туман. В мире прожить бы тот век, что отмерили мне Небеса, с милыми сердцу людьми вновь хмельную чашу деля.

Финал битвы в этой жизни оказался иным. Тогда в гробу лежал Ши Мэй, сейчас — Чу Ваньнин, поэтому Сюэ Чжэнъюн скорбел куда сильней, и песня его была совсем иной.

Мо Жань стоял, прислонившись спиной к открытой двери прощального зала. Он слушал этот хриплый голос, полный сдерживаемых рыданий. Скорбь этого мужественного человека была так глубока. Песня, подобно стервятнику, взмыла высоко в небо, и теперь постепенно удалялась, пока окончательно не затихла вдали, поглощенная завыванием метели.

Граница неба и земли стерлась, месяц скрылся за облаками, свет померк и растаял в темноте, и только лишь одна фраза словно застыла в морозном воздухе: «оставьте старое тело мое скрывать горечь слез туман… оставьте старое тело мое скрывать горечь слез туман...»

Мо Жань и сам не знал, сколько еще прошло времени, прежде чем он медленно побрел прочь от Зала Шуантянь.

Дядя был совершенно прав. Хотя сейчас им удалось закрыть адский разлом, на этом дело не кончится. Чу Ваньнин умер, и теперь им нужно учиться справляться своими силами.

Когда он дошел до обеденного зала, то там уже никого не было, кроме старой женщины, готовившей ночной перекус. Мо Жань попросил чашу чунцинской лапши и, забившись в дальний угол, присел поесть. Лапша была горячая и острая, и он, жадно давясь, глотал ее. Острый аромат приправ рассеялся по всему залу. Густой горячий воздух и полумрак погрузили Зал Мэнпо в мутную дымку.

Почему-то в этот момент Мо Жань вспомнил, как глупо вел себя в прошлой жизни после смерти Ши Мэя. Как капризный ребенок, он три дня и три ночи отказывался от еды. В конце концов, его убедили покинуть Зал Шуантянь и спуститься, чтобы поесть. Войдя на кухню, он увидел спину хлопотавшего у плиты Чу Ваньнина, который неловкими и неуклюжими движениями раскатывал тесто. Рядом с ним на столе стояли чаши с мясной начинкой, мукой и водой. А также безукоризненно ровный ряд слепленных пельменей.

Бах!

Все, что стояло на длинном узком столе, было вмиг сметено. Этот звук, наполненный вырвавшейся наружу злостью, пришел из его прошлого. Сейчас он заставил Мо Жаня отложить в сторону палочки для еды.

Тогда Мо Жань искренне полагал, что Чу Ваньнин насмехается над ним и хочет уколоть побольнее. Только сейчас он осознал, что, возможно, тогда Чу Ваньнин и правда хотел сварить чашу с пельмешками для него вместо умершего Ши Мэя.

— Что это за чушь? Пытаетесь подражать ему? Думаете, сможете приготовить это так же хорошо, как он? Ши Мэй мертв, теперь вы счастливы? Вы не остановитесь, пока не загоните всех своих учеников в гроб или не сведете их с ума? Только тогда вы будете довольны?! Чу Ваньнин! В этом мире никто больше не сможет приготовить пельмешки так, как он! Сколько бы не пытались, вы никогда не сможете его заменить!

Теперь каждое слово, сказанное тогда, пронзало сердце.

Мо Жань не хотел больше думать об этом. Он просто хотел доесть свою лапшу.

Но разве он мог управлять этим? Воспоминания не желали отпускать его.

Как никогда ясно Мо Жань вспомнил лицо Чу Ваньнина, на котором тогда не отразилось ни радости, ни печали. Та сцена, вплоть до малейшей мелочи, до мельчайшей детали, встала у него перед глазами.

Он вспомнил муку на его щеке и слегка дрожащие кончики пальцев.

Вспомнил, как аккуратные, пухлые, белоснежные пельмешки рассыпались по полу.

Вспомнил, как Чу Ваньнин опустил взгляд и нагнулся, чтобы медленно, один за другим, собрать их с пола, а потом выбросить в мусор.

Выбросить своими руками.

Мо Жань судорожно перемешал лапшу в чашке.

Он съел не больше половины, но у него пропал аппетит. Отодвинув чашу, юноша бросился вон из этого места, которое сводило его с ума. Он бежал, не разбирая дороги, через весь Пик Сышэн, как будто пытаясь оставить позади все эти упущенные годы, все недоразумения и допущенные им ошибки. Сейчас Мо Жань хотел только отбросить все это и вернуться назад, чтобы догнать мужчину, который тогда в одиночестве покинул Зал Мэнпо.

Догнать и сказать всего одну фразу:

— Прости меня. Я ошибался, когда ненавидел тебя.

Мо Жань бесцельно метался в темноте ночи… Однако, куда бы он ни пошел, везде ему мерещился призрачный силуэт Чу Ваньнина. У этой пагоды он обучал его грамоте, на платформе Шаньэ практиковал боевые искусства. На этом мосту он отдал ему зонт. А в Зале Цинтянь его учителя наказали палками, когда он взял вину на себя.

С каждой минутой этой бесконечной ночи скорбь и беспомощность становились только сильнее.

Внезапно, когда Мо Жань выскочил на открытое место, тучи разошлись, туманная дымка рассеялась, и яркая луна осветила все вокруг.

Мо Жань остановился, чтобы отдышаться.

Пагода Тунтянь…

Здесь он умер в прошлой жизни. Здесь в первый раз встретил Чу Ваньнина.

Он слышал стук своего сердца, похожего на бой боевого барабана. Его глаза были полны смятения, как у загнанной лошади. Он чувствовал, что больше некуда бежать, и невозможно спрятаться от воспоминаний. Его прошлое заставило его прийти сейчас именно в это место.

В вечерний час под светлою луною впервые повстречал я Господина сердца моего.

Мо Жань больше никуда не бежал. Он понял, что не сможет сбежать от того, что ему суждено. В этой жизни Мо Вэйюй обречен быть в неоплатном долгу перед Чу Ваньнином.

Он медленно поднялся по ступеням и подошел к яблоне, с которой ветер уже сорвал все цветы, протянул руку и погладил сухую и жесткую кору дерева, защищающую мягкую сердцевину.

Уже прошло почти три дня после смерти Чу Ваньнина.

Мо Жань запрокинул голову и вдруг увидел единственную чудом сохранившуюся цветущую ветвь. И только сейчас из самой глубины его сердца поднялась волна невыносимой боли. Он прижался лбом к стволу дерева и заплакал навзрыд.

— Учитель… Учитель... — шептал он, задыхаясь от слез. С губ против воли слетали те самые слова, что он произнес, когда впервые встретился с Чу Ваньнином. — Позаботься обо мне, ладно? Просто… позаботься обо мне...

Но только вещи годами остаются неизменными, люди же меняются[4]. Пагода Тунтянь стояла на прежнем месте, но он был тут совсем один. Никто больше не услышит его мольбу. Никто не придет.

[4] 物是人非 вещи неизменны, а люди меняются — указывает на тоску по минувшим дням, старым/умершим друзьям и родственникам.

Мо Жань возродился в молодом пятнадцатилетнем теле, но оно было не более, чем оболочкой для души слишком много повидавшего на своем веку тридцатидвухлетнего Тасянь-Цзюня. Распоряжаясь жизнью и смертью миллионов людей, он думал, что уже вкусил всю горечь и сладость этого мира. Поэтому после возрождения все его чувства, будь то радость или печаль, нельзя было назвать по-настоящему искренними и полными. Скорее, это была лишь маска, которую он носил.

Однако в эти минуты на его лице отразилось неподдельное замешательство и настоящая боль. Впервые за долгие годы он был настолько эмоционально обнажен, так слаб и нежен душой, чист и незрел.

Только в этот момент его внутреннее и внешнее состояние стали по-настоящему гармоничны. Теперь Мо Жань выглядел, как юный ученик, который потерял своего наставника, как брошенный ребенок, лишившийся всей своей семьи, как бродячий пес, потерявший дом и не способный найти дорогу назад.

И он молил, чтобы кто-то побеспокоился о нем.

«Позаботься обо мне…»

Но никто не откликнулся. Только лишь украшенные пышной листвой ветви яблони качались на ветру, отбрасывая причудливые тени.

Тот красивый человек, которого когда-то он встретил под этим деревом, больше никогда не сможет поднять голову, чтобы взглянуть на него даже в последний раз.

Автору есть что сказать:

Глупая Псина: — QAQ[5]

[5] QAQ — эмодзи для выражения грусти; грустное лицо с зияющим ртом и парой слезящихся глаз.

Программа, заложенная в Глупую Псину, продолжает разрушаться. Большой Белый Кот смотрит на него, тяжело вздыхает и берется за рукописные черновики.

Ежедневные благодарности подгоняют меня писать быстрее ~ Момо держится из последних сил!

Глава 99 - Третье оружие Учителя

В ту ночь Мо Жань заснул, прислонившись к яблоне.

На Пике Сышэн было очень много мест, несущих в себе отпечаток присутствия Чу Ваньнина. Чтобы оплакать Учителя, правильнее было пойти в Павильон Алого Лотоса, но, прислонившись к этой яблоне, вдыхая этот навевающий воспоминания аромат, он, наконец почувствовал, что боль в сердце немного утихла.

Когда-то Мо Жань искренне считал, что преклонить колени перед Чу Ваньнином и выбрать его своим учителем — было самым большим несчастьем в его жизни. Теперь же он осознал, что с самого начала это было самой большой его ошибкой.

Сегодня он, наконец, понял, что тем, кому это принесло несчастье, был не Мо Вэйюй, а Чу Ваньнин, который в тот судьбоносный момент, опустив голову, замер под цветущим деревом, погрузившись в глубокие раздумья.

— Господин бессмертный! Господин бессмертный, позаботьтесь обо мне.

Он смутно помнил свои первые слова, обращенные к Учителю. Может, он сказал это, а может, и что-то другое, но прошло слишком много времени, и он уже не помнил точно.

Однако Мо Жань отчетливо помнил то удивленное и потерянное выражение лица Чу Ваньнина, когда он поднял ресницы и взглянул на него.

Его лицо тогда было таким нежным и ласковым.

Теперь, годы спустя, Мо Жань лежал под этой же яблоней и думал, что если бы было можно повернуть время вспять и вернуться в тот день, он никогда не стал бы просить Чу Ваньнина принять его в ученики.

Потому что именно в тот миг, когда Учитель поднял взгляд и посмотрел на него, их жизни и судьбы бесповоротно и мучительно перепутались между собой.

Две жизни.

Он сам все разрушил, своими руками.

Две жизни…

Пытаясь сглотнуть вставший в горле комок, Мо Жань закрыл глаза. Казалось, его сердце терзали тысячи муравьев. Измученный совестью и виной, юноша провалился в тревожную дрему.

И там его настигло воспоминание, которое он с момента перерождения хотел запечатать в своей памяти. Стоило этому эпизоду из прошлого освободиться от сковывающих его кандалов, и он, словно острый нож, распорол грудь Мо Жаня, чтобы вырвать из нее пульсирующее от боли сердце.

В то время Тасянь-Цзюнь уже достиг вершины своего могущества. Чу Ваньнин давно лишился своего духовного ядра и был заключен под домашний арест во внутренних покоях дворца. Но посягательства на власть не прекращались, и император пережил несколько попыток покушения на свою жизнь. Последний раз убить его попытался Сюэ Мэн, вступивший в союз с Мэй Ханьсюэ. Хотя благодаря мощной духовной силе ему удалось выжить, Мо Жань все же оказался серьезно ранен и больше месяца был вынужден восстанавливать свои силы, скрываясь в императорских покоях.

На время его заточения проливные дожди накрыли земли Сычуань.

Набросив на плечи тяжелый парчовый халат[1], Мо Жань стоял в галерее у дверей тронного зала, вглядываясь в затянутое грозовыми тучами ночное небо. Белые пальцы судорожно сжимали полы одежды, на лице застыла почти безумная радость. Хотя он не проронил ни звука, в этот момент вся его сущность несла на себе отпечаток чего-то страшного, искаженного, чуждого всему человеческому. У него было несравненно красивое мужественное лицо, но выражение его глаз было мрачным и ожесточенным, без малейшего намека на доброту. Чем дольше он занимал эту недостижимую вершину, тем меньше человечности оставалось в нем.

[1] 袍 páo пао — халат; мужское теплое одеяние с длинными рукавами.

За спиной послышался звук легких шагов. Не оборачиваясь, он бросил:

— Пришел?

— Ты собираешься уничтожить Куньлуньский Дворец Тасюэ? — тихий голос Чу Ваньнина отразился от стен безлюдного тронного зала.

— И что с того? — ответил Мо Жань.

— Ты... забыл, что ты обещал мне? Ты поклялся, что больше никогда не будешь угрожать жизни Сюэ Мэна.

— Раз уж Учитель снизошел до разговора со мной, не хочешь спросить о состоянии моей раны? Или ты пришел в это холодное, продуваемое всеми ветрами место лишь потому, что обеспокоен тем, кого я хочу убить, а кого помиловать? — голос Мо Жаня звучал спокойно, даже доброжелательно.

— Мо Вэйюй, я здесь, чтобы сказать: не делай того, о чем потом будешь сожалеть.

— Ха! Сожалеть? Человек, который сейчас должен сожалеть — это ты, Учитель. Помнится, когда я своими руками вырезал весь орден Жуфэн, ты сражался против меня не на жизнь, а на смерть, но в итоге сам лишился своего духовного ядра. Сейчас, не имея духовных сил и ничем не отличаясь от простого человека, как ты собираешься помешать мне растоптать и стереть с лица земли Дворец Тасюэ? Чтобы потом не сожалеть о последствиях, не стоит ли тебе перестать лезть в чужие дела? — Мо Жань наклонил голову набок и обернулся. Уголки его рта изогнулись в полной жестокости и насмешки ухмылке, в глазах вспыхнул зловещий огонек.

— Чу Ваньнин, что калека вроде тебя может сделать, чтобы остановить меня?

Возможно, из-за безжалостной правдивости этих слов Чу Ваньнин долго не мог подобрать нужных слов.

С грохотом небо расколола ослепительная молния, и дождь с новой силой обрушился на черепичную крышу.

Чу Ваньнин закрыл глаза. Лишь спустя какое-то время он открыл их снова и прошептал всего два слова:

— Не ходи.

Мо Жань резко обернулся, взметнулись черные одежды.

За его спиной было только свинцовое серое небо и стена дождя. Он в упор посмотрел на замершего внутри зала Чу Ваньнина и спросил:

— Почему я не должен идти? Я уже давал Сюэ Мэну шанс в тот год, когда ради него ты согласился лечь под меня[2]. Тогда я сдержал свое обещание: отпустил твоего человека и сохранил ему жизнь! Однако теперь он хочет убить меня. Так назови мне причину, почему я не должен идти?

[2] 雌伏 cífú цифу — жаться к земле подобно самке животного; уступить (без боя).

— …

— Почему? Тебе нечего сказать? — Мо Жань холодно усмехнулся. — Давай, сделай мне выговор, обзови последними словами! Чу Ваньнин, ты же никогда не отличался долготерпением? Я знаю, Сюэ Мэн — плоть от плоти твоей, любимый ученик! Ведь его ты считаешь воплощением душевной чистоты и искренности, я же всего лишь кусок грязи на его подошве.

— Хватит! — лицо Чу Ваньнина стало серым. Он нахмурил брови, словно из последних сил пытаясь сохранить самообладание.

— Нет, не хватит! Как это хватит? — Мо Жань с высоты своего положения испытывал нарастающую жестокую радость в сердце от ощущения своего превосходства. Он одновременно злился и пребывал в бешеном восторге, ненавидел и дико ревновал. Как будто в угасающий огонь щедро плеснули масло, и вот уже давно терзавшие его сердце сильные чувства вспыхнули с новой силой.

Этот внутренний огонь рвался наружу из его глаз, когда он, не сводя взгляда с Чу Ваньнина, начал медленно прохаживаться взад и вперед.

— Не будет второго шанса, Чу Ваньнин. Я не дам ему возможности сделать вторую попытку. Я собираюсь убить его, живьем содрать с него кожу, растоптать его тело и пить вино из его черепа! Я хочу вырезать его печень и внутренности, разрубить его на куски и потушить с овощами и рисом! И ты не сможешь остановить меня!.. Чу Ваньнин, ты не можешь остановить меня!

Глаза Мо Жаня покраснели. Чем больше он говорил, тем более безумно счастливым становился. К концу своей речи он практически утратил человеческий облик.

Вдруг тонкая рука крепко ухватила его за ворот халата, а другая отвесила звонкую пощечину:

— Может хватит сходить с ума?!

Лицо Чу Ваньнина было так близко, что Мо Жань мог видеть, как дрожат его ресницы, и блестят от слез глаза:

— Мо Жань… очнись! Да проснись ты уже!..

— Я проснулся! — щека горела и пульсировала, но от жгучей боли Мо Жань обезумел еще больше. Стоило его взгляду упасть на лицо Чу Ваньнина, как яростный огонь захлестнул его целиком:

— Я-то давно проснулся! Это ты бредишь! Ты что, ослеп?!

Оттолкнув Чу Ваньнина в сторону, он разорвал на груди свою одежду, открыв взгляду окровавленные бинты.

— Это ты слепец, Чу Ваньнин! — взревев, он ткнул себя в грудь. Но его больная душа требовала большего, и Мо Вэйюй безжалостно схватился за засохшие бинты и одним рывком сорвал их с ран вместе с кусками плоти…

— Кто это сделал? Твой замечательный ученик! Сюэ Мэн! Если бы его Лончэн проник чуть глубже, я бы умер! Назови мне причину, почему я должен пощадить его! В твоих глазах только его жизнь имеет значение, а моя ничего не стоит, так?! — переполненный ненавистью, Мо Жань схватил руку Чу Ваньнина и приложил ее к своей кровоточащей ране. — Ты же хотел остановить меня? Отлично, я дам тебе шанс сделать это: вырви мое сердце!.. Чу Ваньнин, ты же, блять, у нас такой крутой, так давай, забери мое сердце! Ну же, вытащи его!

— … — холодные как лед пальцы Чу Ваньнина на его груди тряслись.

Разъяренный, переполненный ненавистью Мо Жань яростно уставился на него. Вздувшиеся синие вены на его шее были как готовые лопнуть натянутые струны.

Осипшим голосом он повторил:

— Вырви его!

Снаружи обрушившийся на крышу ливень бешено выстукивал по черепице тан-тан— тэ-тэ, это бе-зу-мие-бе-зу-мие.

Во дворце стояла мертвая тишина.

Ни звука. Ни движения.

Простояв так довольно долго, Мо Жань, наконец, ослабил хватку на руке Чу Ваньнина. Полным злости срывающимся низким голосом он сказал:

— Судьба Сюэ Цзымина и Мэй Ханьсюэ теперь в моих руках.

— …

— Ты ненавидишь меня, Учитель, — констатировал Мо Жань, — все равно, так или иначе, в этой жизни я стал тем человеком, которого ты ненавидишь, и между нами все сложилось именно так. Мы уже не можем вернуться назад, нам остается только вместе продолжать идти вперед в этой непроглядной тьме. Но по дороге на тот свет я все же утащу за собой нескольких старых друзей, чтобы они составили мне компанию в Аду.

В тот день Чу Ваньнин пристально посмотрел на удаляющуюся спину человека в черных одеждах и, в конце концов, сказал:

— Мо Жань, если ты разрушишь дворец Тасюэ и убьешь Сюэ Мэна, я также умру перед тобой. Может, мне больше и нечего предложить тебе для обмена, но, по крайней мере, я все еще могу выбрать смерть.

Услышав это, Мо Жань остановился на мгновение, затем повернулся к Чу Ваньнину в профиль. На фоне тумана и дождя видимая часть его красивого лица осветилась еле заметной насмешливой улыбкой:

— Рядом с этим достопочтенным ты не можешь умереть.

— …

— Даже если кровь в твоих венах иссякнет, я все еще буду в состоянии удержать тебя на этом свете. Если потребуется, я последую за тобой в призрачный дворец Ямы и верну назад. Даже если тебя тошнит от меня — все равно, твоя жизнь, эта и любая последующая, принадлежит мне! — казалось, приступ безумия, захвативший Мо Жаня, пошел на спад. С каждым произнесенным словом на его лицо постепенно возвращалось обычное убийственно холодное спокойствие. — Мой дорогой Учитель, веди себя хорошо. Оставайся на Пике Сышэн и послушно жди, когда я самолично схвачу Сюэ Мэна и приведу его сюда. Я не убью его сразу, а дам ему вдоволь налюбоваться на его божество, чуждое грязи земного мира, о котором он так беспокоится днями и ночами. Пусть своими глазами увидит, насколько похотливым стал его идол, с каким наслаждением предается разврату, как охотно подставляет свой зад и подмахивает мне. В конце концов, мы ведь одна семья, так что перед смертью я просто обязан открыть ему глаза на правду, чтобы он умер без сожалений.

Однако тогда Мо Жань и подумать не мог, что Уважаемый Наставник Чу, останется наставником до самого конца.

Месяц спустя Мо Жань выполнил свое обещание. Он гордо стоял на самой высокой вершине горного хребта Куньлунь над озером Тяньчи[3]. После того, как захваченные Мэй Ханьсюэ и Сюэ Мэн были привязаны к ледяным колоннам дворца, он использовал технику Вэйци Чжэньлун, чтобы взять контроль над разумом всех людей Дворца Тасюэ, и заставил тысячи людей безжалостно убивать друг друга на глазах их предводителей.

[3] 天池 Tiānchí Тяньчи «небесное озеро» — кратерное озеро на границе КНДР и Китая.

Веками нетронутая белизна снегов горного хребта Куньлунь в один день была запятнана реками крови, закатным багрянцем оделись горы, запламенело от пролитой крови озеро Тяньчи.

Мо Жань, с удобством усевшись у дверей Дворца Тасюэ, ел виноград, передаваемый слугой, и с наслаждением наблюдал за разыгравшейся перед его глазами трагедией.

Он покосился на Сюэ Мэна, который к этому времени был уже в полуобморочном состоянии, и спросил:

— Мэнмэн[4], отличный вид, не правда ли?

[4] 萌萌 méngméng мэнмэн, отсылка к 萌萌哒 мэнмэнда «милашка»/«милый», здесь отсылка не только к имени Сюэ Мэна, но и явная издевка.

— …

Сюэ Мэн никак не отреагировал, как будто он уже лишился слуха.

Мо Жань, весьма довольный реакцией, с улыбкой еще более интимным тоном продолжил:

— Неужели тебе не нравится представление, которое твой двоюродный старший брат устроил специально для тебя?

— Ты... пощади людей Дворца Тасюэ...

Внезапно услышав этот тихий шепот, Мо Жань моргнул и переспросил:

— Что?

— Отпусти людей Дворца Тасюэ, — всегда горевший решимостью взгляд Сюэ Мэна сейчас потух и стал совершенно безжизненным. — Отпусти их, отпусти Мэй Ханьсюэ… Это же я хотел твоей смерти, я пытался убить тебя. Убей меня, не казни других.

Мо Жань фыркнул и расхохотался:

— Думаешь, что в твоем положении можешь торговаться со мной?

— Нет, — Сюэ Мэн поднял на него пустые глаза. — Я умоляю тебя.

Этот гордый Любимец Небес здесь и сейчас униженно просил его.

Демон в сердце Мо Жаня в этот момент возликовал. Глаза его предвкушающе заблестели. Он схватил Сюэ Мэна за подбородок, запрокинул его голову, заставляя посмотреть ему в глаза, и собирался что-то сказать, но в этот момент небо вспыхнуло ослепительным радужным сиянием.

— В чем дело?

Прежде, чем начальник стражи успел ответить, он уже сам смог увидеть, как над величественным заснеженным пиком вспыхнул магический круг, сияние которого осветило небо на тысячи ли, накрыв весь хребет Куньлунь.

В высшей точке магического круга стоял Чу Ваньнин. Его похожие на облака ослепительно белые одежды и ниспадающие широкие рукава трепетали на ветру.

Перед ним лежал изумительной красоты гуцинь. Иссиня-черный корпус в узкой части удлинялся и, закручиваясь, разрастался ветвями яблони. Прекрасные цветы на изящных ветках были усеяны ослепительно сияющими каплями божественной росы.

Это было третье несравненное духовное оружие Чу Ваньнина — Цзюгэ[5].

[5] 九歌 jiǔgē цзюгэ «девять песен».

Автору есть что сказать:

Несмотря на то, что бешенство этого сукина сына 0.5 неизлечимо, именно он с наслаждением и удовольствием написал 0.5 (половину) этой истории, ха-ха-ха!

Добро пожаловать, банда перерожденных псов! Помогите Учителю надрать пушистый зад вашему предшественнику! Хахаха!

Глава 100 - Последнее слово Учителя

Мо Жань был в ужасе.

До этого он видел Цзюгэ лишь однажды. Это случилось во время их поединка не на жизнь, а на смерть. Тогда Чу Ваньнин призвал Цзюгэ, и нежный звук гуциня разорвал небесный шелк и разметал облака.

Мертвые люди, звери и птицы, оживленные при помощи магической техники Вэйци Чжэньлун, так же, как еще живые шашки на его игральной доске, попав под воздействие магии музыки Цзюгэ, очнулись и вышли из-под контроля. Тогда песня гуциня в одно мгновение повергла в хаос всю миллионную армию Мо Жаня.

Но для того чтобы призвать столь непревзойденное духовное оружие, нужно было потратить огромное количество духовной энергии, а лишенный духовного ядра Чу Ваньнин не мог использовать даже Тяньвэнь. Как же он смог призвать оружие несравнимо сильнее, чем лоза Божественной ивы?

Ожесточенная битва у озера Тяньчи мало чем уступала той, где сражались учитель и ученик. Но Мо Жань не мог припомнить всех деталей той кровавой бойни, и рядом с ним не было никого, кто мог бы об этом рассказать.

По правде говоря, в прошлой жизни и до самой смерти Мо Жань так и не смог понять, почему Чу Ваньнин пошел на то, чтобы использовать свою душу[1] для призыва Цзюгэ.

[1] 魂魄 húnpò хуньпо — дух и душа, включает три бессмертные части, а также две смертные части «инь» и «янь».

На его месте любой другой, даже самый непревзойденный мастер боевых искусств, не поступил бы так опрометчиво.

В одно мгновение под звуки, слетающие со струн Цзюгэ, все марионетки, созданные Мо Жанем при помощи Вэйци Чжэньлун, превратились в пепел. Даже по сравнению с той мощью, что Мо Жань не мог забыть на протяжении многих лет, сила божественного гуциня сейчас стала еще чище и неукротимее. В какой-то момент он засомневался, а правда ли духовное ядро Чу Ваньнина в прошлом было уничтожено? Возможно, все эти годы Чу Ваньнин на самом деле покорно сносил все унижения и притворялся, выжидая возможность, чтобы кровью смыть позор.

Позже Мо Жань не раз с тоской думал: если Чу Ваньнин все эти годы только притворялся слабым, скорее всего, все не зашло бы так далеко.

Так было бы лучше.

Цзюгэ разрушил технику Мо Жаня, и яростно сражавшиеся с друг другом заклинатели в одно мгновение очнулись. Звуки, исходящие от гуциня, даже разбили ледяные колонны, к которым были прикованы Сюэ Мэн и Мэй Ханьсюэ. Мо Жань взмыл к облакам. Яростный ветер подхватил его одежды, злым восторгом вспыхнули темные глаза. Он хотел увидеть, сколько еще неизвестных ему боевых техник сможет использовать против него Чу Ваньнин.

Минуя облачные гребни, Мо Жань достиг границы магического круга и встал напротив Чу Ваньнина, только чтобы увидеть, как бледные тонкие руки перестали перебирать струны Цзюгэ.

Звук затих. Чу Ваньнин поднял голову.

Его лицо было холоднее льда и белее снега, сияющих под лучами полуденного солнца.

— Мо Жань, подойди.

Он и сам не знал, почему послушно сделал шаг вперед.

На пальце Чу Ваньнина вспыхнул изумрудный огонек, от которого отделились тонкие сияющие нити. Они потянулись к груди Мо Жаня, проникнув в его тело в районе сердца. Мо Жань запоздало испугался, что Чу Ваньнин решил таким образом покончить с ним.

Однако исходивший от руки учителя свет не причинял боли, а напротив, по всему его телу разлилось приятное тепло.

— Рану, что нанес тебе меч Сюэ Мэна, я излечил. — Чу Ваньнин тихо вздохнул и продолжил мягко, на одном вдохе. — Отпусти его, Мо Жань. Если и он умрет, у тебя не останется никого, с кем ты сможешь поговорить о прошлом...

Прежде, чем до Мо Жаня дошел смысл его слов, магический барьер под его ногами исчез вместе с призванным Чу Ваньнином божественным гуцинем.

В последний момент Мо Жань успел призвать Бугуй и вскочить на него, зависнув среди облаков. Чу Ваньнин же просто падал вниз, как высохший лист, сорвавшийся с дерева поздней осенью. Словно эта последняя песня Цзюгэ исчерпала все его жизненные и духовные силы.

— Ваньнин!

Изменившись в лице, Мо Жань направил свой меч вниз. Он успел подхватить на руки безвольное тело прежде, чем оно разбилось о лед Тяньчи.

— Чу Ваньнин! Ты… ты…

Глаза Чу Ваньнина были закрыты, из его ушей, рта и носа текла кровь.

Для Чу Ваньнина всегда было важно сохранять чувство собственного достоинства. Этот человек держал осанку и не сгибал спину, даже когда Мо Жань заточил его во Дворце Ушань. Он никогда не позволял себе выглядеть недостойно. Но сейчас, потеряв контроль над собственным телом, Чу Ваньнин истекал кровью и выглядел по-настоящему жалко. От его праведного и благородного образа ничего не осталось.

Чу Ваньнин, сглотнув пузырившуюся у него на губах кровь, прохрипел:

— Ты говорил… я не могу выбрать жить или умереть… но видишь, Мо Жань… в итоге ты недооценил своего учителя... Если я решил уйти, ты не можешь помешать… не можешь удержать меня...

— Учитель… Учитель!.. — Мо Жань смотрел на него и чувствовал, как кровь стынет в жилах, и холод прокрадывается в сердце. В этот момент он чувствовал себя совершенно беспомощным и мог только кричать.

Чу Ваньнин улыбнулся и чуть приподнялся. В этот момент он выглядел почти счастливым:

— Я так долго влачил жалкое существование, но в душе так и не смог смириться. Думал… все время думал, что если останусь с тобой еще на несколько лет, смогу обучить тебя… не творить снова все это зло… однако сейчас… сейчас…

Мо Жань почувствовал, что дрожит. Сжимая в руках безвольное тело своего учителя, он вдруг испугался по-настоящему.

Ужас.

Более десяти лет прошло с тех пор, как он испытывал это чувство. Сейчас же оно налетело так внезапно и нанесло сокрушительный удар по его сердцу.

— Теперь я понял, что только моя смерть может изменить тебя… больше не делай зла…

Казалось, каждое произнесенное слово причиняло Чу Ваньнину сильнейшую боль. Он бросил все силы на то, чтобы вызвать Цзюгэ, и теперь не только его духовное ядро было разрушено, но и все тело смято и изломано. Из-за того, что все внутренние органы были повреждены, кровь непрерывным потоком лилась из его рта. Продолжая сжимать его в объятиях, Мо Жань опустился на берег озера Тяньчи. Обезумев от внутренней боли и страха, он непрерывно вливал поток духовной энергии в тело Чу Ваньнина, но она тут же рассеивалась, как капля пресной воды, упавшая в соленые воды моря.

Теперь Мо Жань действительно запаниковал. Великий Наступающий на бессмертных Император, цеплялся за умирающего, снова и снова пытаясь поделиться с ним своей духовной энергией.

— Бесполезно… Мо Жань…. Я использовал свою жизнь, чтобы вызвать Цзюгэ. Моя смерть неизбежна. Если у тебя... в сердце сохранилось немного света… пожалуйста, я прошу тебя… отпусти…

Кого отпустить?

Сюэ Мэна и Мэй Ханьсюэ?

Всех этих людей из Куньлуньского Дворца Тасюэ? Или весь мир совершенствующихся?

Да-да! Конечно, он может всех отпустить! Если это нужно, чтобы Чу Ваньнин жил, лишь бы этот самый ненавистный для него человек не умер вот так.

Чу Ваньнин задрожал и, с трудом подняв руку, холодным как лед кончиком пальца дотронулся до лба Мо Жаня. Этот жест выглядел очень интимным, исполненным искренней привязанности и сочувствия.

— Пожалуйста, я прошу тебя… освободись… отпусти себя…

Злобное выражение на лице Мо Жань в одно мгновение замерзло и превратилось в гротескную маску.

Отпустить кого…

На границе жизни и смерти о ком это он так беспокоится?

Отпусти… Отпусти себя…

Он ведь это сказал?

Сейчас, сжимая тело учителя в своих руках, Тасянь-Цзюнь одновременно испытывал самые противоречивые чувства: растерянность и облегчение, удовлетворение и сильнейшую душевную боль.

— Отпустить себя? Твое последнее желание — чтобы я себя отпустил?

Мо Жань беспрестанно бормотал эту фразу. Его глаза налились кровью, и он зашелся в безумном хохоте. Его смех был злобным и неистовым, как будто темное пламя из адских глубин пронзило небеса, испепелив его рассудок и душу.

— Ха-ха-ха-ха! Освободить себя? Чу Ваньнин, ты еще безумнее меня! Такой наивный… ха-ха-ха-ха!

Казалось, что весь хребет Куньлунь вибрирует от эха его мрачного хохота. Этот полный нечеловеческого веселья, искореженный хриплый хохот заставил каждого, кто слышал его, содрогнулся от ужаса.

Безумный смех отдавался нестерпимой болью внутри Чу Ваньнина, но он мог только глотать кровавую пену. Если бы у него остались силы, он бы нахмурил брови, но сейчас ему оставалось только с грустным выражением смотреть на Мо Жаня. Прекрасные очи феникса, некогда столь острые и непреклонные, полные строгости и решимости, а иногда исполненные тепла и нежности, сейчас были наполнены безграничной печалью. Эти глаза, такие же чистые и прозрачные, как лед озера Тяньчи, постепенно затуманились, словно покрывшийся инеем фарфор.

Взгляд Чу Ваньнина становился все более рассеянным, некогда блестящие, метающие молнии глаза, теперь совсем потухли и, казалось, уже ничего не видели.

Наконец, он мягко прошептал:

— Не смейся, когда я вижу тебя таким, мое сердце разрывается от боли…

— …

— Мо Жань, всю эту жизнь, несмотря на то, что было после… с самого начала я плохо учил тебя... сказал, что твой дурной характер не поддается исправлению… это я тебя подвел... в жизни и в смерти я не буду винить тебя… — лицо Чу Ваньнина окончательно утратило все краски, мертвенно бледные губы почти не двигались. Собрав последние силы, он поднял взгляд, чтобы посмотреть в лицо Мо Жаня. Широко открытые глаза переполнились влагой, но вместо слез из его глазниц по щекам потекли капли крови.

Плачущий Чу Ваньнин, в конце концов, смог прохрипеть:

— Но ты… на самом деле так сильно ненавидишь меня… до самого конца… что даже сейчас не хочешь дать мне... уйти с миром…. Мо Жань… Мо Жань… перестань… не делай этого снова… я прошу снова, проснись… опомнись… поверни назад... ты должен одуматься...

Проснись…

Он просил его проснуться, но сам заснул, устремив вдаль взгляд широко открытых глаз. Вот так взял и заснул!

Мо Жань не мог в это поверить. Он не хотел верить, что Чу Ваньнин мог вот так просто взять и умереть.

Почитаемый всеми образцовый наставник, его Учитель, которого он ненавидел как никого в этом мире, вот так просто взял и умер.

Он лежал в объятьях Мо Жаня, его алая кровь впитывалась в лед озера Тяньчи и камень горы Куньлунь.

Потихоньку мороз делал свое дело, и мертвое тело окоченело и покрылось инеем.

Мо Жань долго рассматривал окровавленное лицо Чу Ваньнина, потом попытался вытереть его рукавом.

Крови было слишком много. Скалясь, Мо Жань свирепо стирал кровь с губ и волос, пытаясь очистить от ржавой грязи светлую кожу, но в итоге размазывал ее еще больше.

В какой-то момент лицо Чу Ваньнина превратилось в окровавленную маску с размытыми чертами.

Наконец, прилипшая к губам Мо Жаня ухмылка спала, и, закрыв глаза, он прошептал:

— На этот раз ты выиграл, Чу Ваньнин. Я не смог предотвратить твою смерть.

Какое-то время он молчал. Когда он снова открыл глаза, они стали иссиня-черными замерзшими колодцами, в самой глубине которых пылал адский огонь.

— Но и ты недооценил меня. Если ты не хочешь жить, я не могу остановить тебя. Но если я хочу, чтобы ты не умер, ты тоже не сможешь меня остановить.

Так и не объявив миру о смерти Чу Ваньнина, Мо Жань своими руками перенес его тело обратно на Пик Сышэн.

В то время он уже достиг уровня совершенствования, позволяющего ему, используя духовные силы, поддерживать мертвое тело в нетленном состоянии. Он разместил труп Чу Ваньнина в Павильоне Алого Лотоса и таким образом заставил его «жить» дальше.

Он так и не смог принять тот факт, что своими руками убил единственного человека, который искренне заботился о нем.

Пока это тело не обратилось в прах, пока он мог каждый день видеть его… Мо Жань мог позволить себе думать, что Чу Ваньнин не умер.

Была ли это его безумная ненависть или извращенная любовь, но у него все еще было место, где он мог спрятаться от мира и отдохнуть душой.

Наступающий на бессмертных Император окончательно сошел с ума.

После смерти Чу Ваньнина он каждый день отправлялся в Павильон Алого Лотоса, чтобы посмотреть на труп. В первые дни его глаза метали злые молнии, а с губ лился яд. Он расхаживал перед мертвым телом и непрестанно ругал его:

— Чу Ваньнин, ты получил по заслугам! Всегда беспокоился обо всех людях, живущих в этом мире, но только не обо мне. Ты — лицемер! И ты называешь себя Учителем? Я был так слеп, когда выбрал тебя своим наставником! Ты — дрянь!

Спустя какое-то время он продолжал приходить сюда каждый день, чтобы снова и снова спрашивать:

— Почему ты так долго спишь? Когда проснешься? Я уже давно отпустил Сюэ Мэна. Твое тело практически пришло в норму. Давай, вставай!

Каждый раз, когда он вел подобные разговоры, слуги и весь двор лишь укреплялись в мысли, что император потерял чувство реальности и сошел с ума.

Его жену Сун Цютун также очень волновало это прогрессирующее сумасшествие. Женщина была очень напугана, поэтому однажды, воспользовавшись одним из редких спокойных дней, возлежа на подушке, обратилась к нему:

— А-Жань, мертвые не могут воскреснуть. Знаю, что ты тоскуешь, но…

— Тоскую?

— …

Сун Цютун как никто умела читать интонации и настроение императора. Все эти годы рядом с Мо Жанем она жила, словно ступая по тонкому льду. Стоило ей заметить, как от ее слов почернело лицо супруга, Сун Цютун поспешно замолчала и опустила взгляд:

— Я всего лишь недостойная женщина[2], которая сказала глупость.

[2] 妾身 цишень «ничтожный человек» — так в древние времена женщина говорила о себе в третьем лице, ставя себя ниже супруга или господина.

— Нет, продолжай... — на этот раз Мо Жань не собирался отпускать ее так легко. Прищурившись, он сказал: — Выплюнув половину, зачем глотать остальное? Ты сказала, что я тоскую?

— Ваше величество…

В черных глазах Мо Жаня полыхнула молния. Внезапно он поднялся и, схватив Сун Цютун за тонкую шею, безжалостно выдернул из постели расслабленное после их соития тело.

В одно мгновение его лицо стало похоже на оскалившуюся морду свирепого хищника.

— Что значит: «мертвые не могут воскреснуть»? Кто умер? Кто должен воскреснуть? — Мо Жань сквозь зубы цедил каждое слово, пальцы на шее жертвы сжимались все сильнее. — Никто не умер, никто не желает никого возвращать к жизни, и никто здесь не тоскует!

Из последних сил борясь за свою жизнь, Сун Цютун смогла прохрипеть лишь:

— Павильон... Алого Лотоса...

Этих слов хватило, чтобы от охватившего его гнева глаза Мо Жаня налились кровью, а на его шее вздулись вены.

— В Павильоне Алого Лотоса только спящий[3] Чу Ваньнин! Думай, что говоришь! Вздумала в чем-то упрекать этого достопочтенного? Злобная тварь!

[3] 昏睡 hūnshuì — летаргический сон, кома.

Сун Цютун, увидев, что он совсем забылся от ярости, внутренне вся съежилась от страха. Не понимая, что так только подстегивает безумие Мо Жаня, она, чуть повысив голос, попыталась достучаться до него:

— Ваше величество, человек, который лежит в Павильоне Алого Лотоса, давно умер. Но вы дни напролет проводите рядом с ним в этом месте... Как ваша скромная слуга может не волноваться?

Она очень хитро построила свою речь, скрыв свои истинные желания за искренней заботой о Мо Жане. Разве он мог бы обвинить ее в том, что она беспокоится о нем?

Мо Жань внимательно посмотрел на нее, его дыхание постепенно выровнялось. Со стороны казалось, что император прислушался к ее словам и больше не злится.

Немного помедлив, он спокойно сказал:

— Ты волнуешься за меня, я понял.

Сун Цютун вздохнула с облегчением:

— Эта скромная супруга желает вашему величеству только добра. Ради этого она готова положить свою жизнь. Вы такой глубоко чувствующий человек, но все же не стоит принимать все так близко к сердцу.

— В таком случае, по твоему мнению, что должен сделать этот достопочтенный?

— Эта недостойная женщина сболтнула лишнего, но лишь потому, что желает быть полезной вашему величеству. Эта женщина полагает, что надо назначить дату когда Чу... образцовый наставник Чу будет захоронен… Он уже мертв. Каждый раз видеть это лишенное души бренное тело очень болезненно для вашего величества.

— Что еще? Если тебе есть что сказать, сегодня можешь высказать все.

Сун Цютун увидела, что выражение его лица смягчилось, и у нее отлегло от сердца.

Она чуть прикрыла глаза и наклонила голову. Сун Цютун давно уже поняла, что так еще сильнее походит на Ши Минцзина, ведь она давно убедилась, что Ши Минцзин был слабым местом Мо Вэйюя. Хотя она никогда не понимала истоков этой привязанности, но уже давно научилась использовать ее в своих интересах. Даже в мелочах подчеркивая свое сходство с Ши Минцзином, ей годами удавалось поддерживать в императоре любовный интерес. Это было похоже на то, словно воображаемый третий лишний всегда присутствовал в постели рядом с ними.

Хотя этот ветреный мужчина любил проводить время в ее обществе, с момента вступления в брак Мо Вэйюй донимал ее своим вниманием только если был расстроен или пьян. Сун Цютун для себя решила, что, скорее всего, Мо Жаня вообще не очень привлекает женская красота. Так что незримое присутствие Ши Минцзина ей совсем не мешало, а даже играло на руку.

Ей было совершенно ясно, что тот мужчина с Пика Сышэн, умерший много лет назад, был истинной любовью Тасянь-Цзюня.

Разве можно сравнивать его и Чу Ваньнина?

Сун Цютун думала, что наставник Чу был всего лишь игрушкой, на которой Тасянь-Цзюнь вымещал свою злобу, ненависть и грязные желания, в его лице втаптывая в грязь все идеалы и моральные устои мира. Хотя после того, как Чу Ваньнин обменял свою жизнь на жизни его врагов, Мо Вэйюй изводил себя, день и ночь думая о нем, Сун Цютун полагала, что все это из-за чувства вины, и потребуется совсем немного времени, чтобы ее муж забыл об этом.

Она была уверена, что раз уж обладает лицом Ши Минцзина, живой мертвец из Павильона Алого Лотоса ей не соперник.

Но она не могла допустить, чтобы Мо Жань и дальше сходил с ума. Тем более сейчас, когда в государстве было неспокойно, и то и дело вспыхивали восстания. Она боялась, что совершила ошибку, когда последовала за этим господином. Если сейчас положение Мо Жаня пошатнется, или он бросит ее, утратившей былую свежесть женщине будет сложно найти новое дерево, чтобы подняться к Небесам. Поэтому она была совершенно честна в желании помочь Мо Жаню взять себя в руки и избавиться от этого помешательства.

Поразмыслив и взвесив все плюсы и минусы, Сун Цютун набралась смелости и сказала:

— После того, как образцовый наставник Чу покинул нас, никто больше не достоин того, чтобы занять Павильон Алого Лотоса.

— Неплохо. Продолжай, — ответил Мо Жань.

— Я подумала, раз уж посещения этого павильона так расстраивают ваше величество, не лучше ли…

— Не лучше ли, что? — Мо Жань прищурился.

— Лучше запечатать Павильон Алого Лотоса. У этого места может быть только один хозяин. Это было бы хорошим завершением этой истории.

Автору есть что сказать:

О причинах смерти императрицы Сун.

Дипломная работа барышни Сун могла бы называться: «Рассуждения о том, как непонимание сути[4] дела может стать причиной ужасной смерти».

[4] 透过现象看本质 — по внешним признакам понимать суть дела (явления).

Глава 101 - Учитель — последний в мире огонь в моих руках

Мо Жань долгое время молчал. Затем, осклабившись, хмыкнул:

— Вот как. Такой большой павильон, и лишь один хозяин. Как красиво звучит, а?

Он спустил босые ступни на каменный пол. От холода у него судорожно поджались пальцы, а на своде стопы выступили вены. Подцепив подбородок низко склонившейся в поклоне Сун Цютун большим пальцем ноги, Мо Жань заставил ее поднять голову и встретить его взгляд.

— Ты ведь долго таила эти слова в глубине своего сердца, не так ли?

Прищурившись, он с удовольствием оценил испуганное выражение ее лица и продолжил:

— Императрица Сун, в прошлом случилось множество вещей, за которые я так и не спросил с тебя. Раз уж сегодня ты решила воспользоваться моментом нашей близости, чтобы поговорить по душам, будь честной до конца. Поднимайся, этот достопочтенный будет говорить с тобой... Начнем со сравнительно недавнего инцидента. Перед тем как отправиться на битву с Дворцом Тасюэ, я ясно помню, что запер Чу Ваньнина в своей опочивальне. Не хочешь рассказать мне, как он появился на горе Куньлунь? Кто освободил его и сказал, где меня найти?!

Сун Цютун содрогнулась всем телом, но поспешно сказала:

— Я не знаю!

Она так спешила оправдаться, что забылась и употребила непочтительное «я».

Мо Жань рассмеялся.

— Хорошо, об этом ты не знаешь, тогда задам другой вопрос. В том же году я пожаловал тебе титул моего преемника. Когда ты стала вторым правителем Пика Сышэн, мне пришлось отлучиться, чтобы решить вопрос с горой Иньшань. Перед отъездом за непослушание я заточил Чу Ваньнина в водной тюрьме[1], чтобы он мог подумать над своим поведением…

[1] 水牢 shuǐláo шуйлао — водная тюрьма; тюрьма-подземелье под водой; подземелье, где заключенные погружены по пояс в воду.

Стоило ему упомянуть об этом деле, Сун Цютун смертельно побледнела, и ее губы задрожали от страха.

— Ты узнала, что он в тюрьме, и пришла навестить его. Однако он выказал тебе свое презрение…

— Да, так и было, — поспешно согласилась женщина. — На самом деле, ваше величество… А-Жань, я ведь все рассказала вам еще тогда. Наставник Чу приказал мне убираться вон из тюрьмы. В своих злых речах он оскорблял не только меня, но и ваше величество. Он так ругал и бранил вас, что, не в силах совладать с гневом, я… я…

— Этот достопочтенный все знает, — легкая улыбка коснулась губ Мо Жаня. — Чу Ваньнин совершил ужасное преступление, за которое должно было бы казнить его. Ты не могла спустить ему это с рук, но без разрешения этого достопочтенного не могла принимать подобные решения, поэтому, ради твоей личной мести, ты решила заменить смертную казнь пыткой. Ты приказала вырвать ему все ногти на руках, а потом загнать в подушечки пальцев иглы.

Глаза Сун Цютун наполнились животным ужасом, но она попыталась оправдаться:

— Ваше величество, но когда вы вернулись, вы же сами похвалили меня за это!

Улыбка Мо Жаня стала шире:

— О?.. Неужели?..

— Вы… Вы тогда сказали, что человек, который произносит столь грязные слова, заслуживает подобного обращения. Вы пожурили эту наложницу за то, что она слишком мягко его наказала, и сказали, если в следующий раз Чу Ваньнин посмеет говорить так непочтительно, можно… можно будет отрезать ему все пальцы… — чем больше говорила Сун Цютун, тем неувереннее звучал ее голос. Хватило одного взгляда на пугающую улыбку, застывшую на лице Мо Жаня, чтобы у женщины подкосились ноги, и она снова упала на пол. — А-Жань… — слезы, подобно первой росе, заполнили красивые глаза.

Мо Жань чуть слышно вздохнул. Его голос искрился злым весельем, когда он сказал:

— Цютун, столько воды утекло с тех пор. Этот достопочтенный успел забыть, что он говорил или не говорил…

Только сейчас женщина ясно поняла, к чему был весь этот разговор. Последней фразы Мо Жаня хватило, чтобы ее начало колотить от ужаса.

— В последние дни этот достопочтенный видит один и тот же сон. В нем мое величество, вернувшись с горы Иньшань, входит в водную тюрьму и видит его гноящиеся руки и его кровь повсюду… — Мо Жань говорил медленно, смакуя каждое слово, но в конце его голос взлетел на несколько тонов, а взгляд стал холодным и злым. — Этот достопочтенный тогда совсем не чувствовал радости.

Застигнутой врасплох Сун Цютун оставалось только испуганно лепетать:

— Ваше величество, ваше величество… нет, А-Жань… послушай меня… успокойся и выслушай меня... я все объясню...

— Этот достопочтенный ничуть не обрадовался, — Мо Жань как будто и не слышал ее. С каменным выражением лица сверху вниз он бесстрастно взирал на ползающую у его ног женщину. — Не хочешь утешить меня, а?

Ледяное выражение его лица в сочетании с такой надменной просьбой заставили даже Сун Цютун, которая много лет была спутницей этого свирепого тигра, с ног до головы покрыться гусиной кожей. От ощущения надвигающейся бури у нее онемела даже кожа на голове. Женщина подняла свои темно-карие бархатные глаза и, не сводя с Мо Жаня умоляющего взгляда, подползла ближе, чтобы припасть к его лодыжке.

— Хорошо, пусть А-Жань скажет, что обрадует его. Что А-Жань желает? Что сделает его счастливым? Конечно, я как следует... утешу… я как следует...

Мо Жань наклонился и, схватив женщину за подбородок, запрокинул ее голову.

Улыбка, которой он одарил Сун Цютун, была такой очаровательной и нежной. Эти милые ямочки она помнила с тех пор, как они впервые встретились в Духовной школе Жуфэн, и он улыбнулся ей точно так же. Тогда он потянул ее за рукав и сказал:

— Маленькая сестренка[2], как тебя зовут?... Эй, не бойся меня, я не сделаю тебе больно. Ты же поговоришь со мной, а?

[2] 小师妹 xiǎo shīmèi «сяо шимей»— маленькая/младшая сестра по обучению.

Холодный страх проник до костей.

Спустя много лет с тем же выражением лица и тем же тоном Мо Жань произнес совершенно другие слова...

Сладким как мед голосом он сказал:

— Цютун, этот достопочтенный знает, что ты искренне хочешь услужить ему. Для того, чтобы порадовать и утешить мое величество, ты ведь сделаешь все, что угодно…

Кончиком пальца он провел по ее мягким губам. Сейчас ее лицо как никогда напоминало лицо Ши Минцзина.

Ресницы Мо Жаня затрепетали. Продолжая гладить похожие на лепестки цветов губы, он спокойно сказал:

— В таком случае сейчас же отправляйся по дороге смерти и дожидайся этого достопочтенного в загробном мире.

Сун Цютун потеряла дар речи от ужаса, Мо Жань же, словно не понимая, о чем просит, ласково переспросил:

— Хорошо?

Теперь она искренне рыдала, но не от горя, а от ужаса. Сун Цютун уже поняла, что раз уж Мо Жань решил вытащить на свет ту историю, когда она приказала пытать Чу Ваньнина, ничем хорошим для нее это не кончится. Она предполагала, что ее лишат титула, изобьют палками, была готова к любому унижению и пыткам, однако, услышав приговор, она лишилась остатков мужества, потому что, вопреки всем ее надеждам, Мо Жань собирался...

Он в самом деле собирается сделать это! У этого человека нет сердца!

Он… он…

Безумен!

Он сошел с ума… сошел с ума…

Мо Жань запрокинул голову и рассмеялся, затем поднялся с постели и расхохотался еще громче и безумнее. Он пинком распахнул двери опочивальни и, не переставая смеяться, широкими шагами вышел.

Мо Вэйюй растоптал тысячи жизней, теперь очередь дошла и до нее.

Сумасшедший… Сумасшедший!!

Мо Вэйюй сошел с ума!

Сун Цютун упала на ледяной покрытый золотом пол спальни. Тело еще горело от недавних плотских утех, но огонь преисподней лизал ее стопы, и адская бездна уже раскрыла свою пасть, грозясь поглотить ее. Собрав последние силы, она подняла голову с надеждой вглядываясь в небеса, озаренные поднявшимся из-за горизонта солнцем.

Рассвет окрасил все вокруг в кроваво-алый цвет.

На ее глаза словно опустилась завеса алого шелка свадебного покрова[3].

[3] 满眼红丝 mǎnyǎn hóng sī маньянь хун сы — в прямом значении: глаза наполнены алым шелком, где алый шелк, в т.ч., символ брачных уз; в переносном смысле: с налитыми кровью глазами.

Она услышала, как Мо Жань вдалеке крикнул таким тоном, словно звал слугу, чтобы распорядиться насчет мяса к ужину:

— Эй, кто-нибудь, тащите сюда Императрицу.

— Ваше величество… — дворцовые слуги и стражники пришли в замешательство. — Но ваше величество, это…

— Бросьте Императрицу в котел[4] и зажарьте ее в масле живьем.

[4] 鼎炉 dǐng lú дин лу — котел на трех ножках, еще называемый «нэй дань».

На какое-то время Сун Цютун лишилась слуха. Она словно оказалась глубоко под водой на дне безбрежного океана, где звуки из внешнего мира не доходили до ее ушей.

— Зажарьте ее живьем! Зажаренная живьем она меня порадует, зажаренная живьем она меня утешит… Ха-ха… ха-ха-ха…

Мо Вэйюй уходил все дальше, но даже когда он скрылся из виду, его выкрики и смех, подобно стервятнику, еще долго кружили над Пиком Сышэн.

Мо Жань шел навстречу восходящему солнцу, и длинная тень тянулась за ним, как единственный попутчик на одинокой тропе его жизни. Он шел все медленнее и медленнее. А потом ему показалось, что рядом с ним появились две тени: рядом с призрачным юношей теперь шел высокий мужчина в белых одеждах.

Спустя какое-то время рядом с ним остался лишь мужчина в белом.

А затем и он растворился в золотом рассвете.

Свет восходящего солнца был чистым и непорочным, поэтому он забрал такого же чистого и неиспорченного человека, оставив Мо Жаня одного в этом аду среди крови, грязи и монстров.

Остался только он. Совсем один на этом лишенном радости и жизни холодном пути.

Добравшись до конечной точки, он вдруг почувствовал себя так, словно уже умер. Внутренне он уже был мертв…

В последние годы с каждым сделанным шагом Мо Жань становился все более безумным...

Вспомнилось, что в тот последний год перед самоубийством, иногда, когда он смотрел в бронзовое зеркало, то не всегда мог понять, что за монстр отражается в нем.

Он до сих пор помнил, как в тот вечер перед смертью сидел в беседке на территории Павильона Алого Лотоса. Рядом с ним тогда был только старый слуга, и он лениво спросил у него:

— Старик Лю, ты служишь мне так долго, скажи, каким человеком я был изначально? — не дожидаясь ответа, он подошел к пруду и посмотрел на свое отражение в воде. — Кажется, в молодости этот достопочтенный никогда не собирал так волосы. И эти жемчужные нити не лезли в глаза, так ведь?

Старый слуга Лю тяжело вздохнул, подавляя раздражение, и ответил:

— Ваше величество, конечно, правы. Вы носите эту прическу и венец с тех пор, как вступили на престол. Когда-то государыня-императрица Сун помогла вам с выбором этого образа правителя.

— А-а-а, так это все Сун Цютун, — Мо Жань усмехнулся и, запрокинув голову, сделал большой глоток вина «Белые Цветы Груши[5]». — Оказывается, вначале я даже прислушивался к ее советам?

[5] 梨花白 líhuābái лихуабай «белые цветы груши»; лихуа — традиционное весеннее вино/ликер, одним из ингредиентов которого являются цветы груши.

Вероятно из-за своих преклонных лет старый слуга Лю не так боялся смерти и решил, не жалея своей головы, сказать правду:

— Да, в то время, когда вы только взошли на престол, то очень благоволили государыне-императрице Сун, — потупив взгляд, он все же продолжил. — В это время вы делали все, о чем просила вас императрица. Все это… Ваше величество, неужели вы забыли?

— Забыл? — Мо Жань рассмеялся. — Нет, не забыл, как я мог забыть…

После того как Сун Цютун стала императрицей, кто-то достаточно быстро просветил ее, что Император был так неравнодушен к ней потому, что лицом она слишком уж сильно была похожа на мертвого Ши Минцзина.

Императрица Сун была достаточно умной женщиной, чтобы воспользоваться его слабостью, и использовала все доступные способы, чтобы изучить личность и привычки погибшего Ши Мэя. В дальнейшем, когда они уединялись, чтобы провести время как муж и жена, у него часто возникало смутное чувство, словно старый друг вернулся.

Как он мог такое забыть?

Мо Жань грустно улыбнулся. Внезапно сорвав с собранных в узел волос жемчужный венец[6], он швырнул его в пруд, спугнув стайку карпов кои. Рябь и солнечные блики исказили отражение его лица в воде, превратив в отвратительную гротескную маску.

[6] 旒冕 люмянь liúmiǎn «жемчужный венец» — головной убор императора; под люмянь (для устойчивости) помещалась еще накладка-шиньон — 旒 цзи jié.

Глядя на этот злобный оскал, Мо Жань остервенело растрепал косу и его гладкие черные волосы рассыпались по плечам, словно разлитые в воде чернила. Он перекинул их через плечо и снова посмотрел на свое отражение. Солнце отбрасывало на воду причудливые блики, и выражение его лица было сложно прочитать[7].

[7] 阴晴不定 — не пасмурно, но и не ясно; так говорят о такой погоде, когда при ярком солнце вдруг может пойти дождь или о человеке, чье настроение очень быстро меняется; часто указывает на нестабильное психическое состояние.

— Отлично, я выкинул венец и распустил волосы. Старик Лю, ты же можешь помочь мне вспомнить? Что нужно сделать этому достопочтенному, чтобы снова стать таким, каким он был до того, как взошел на престол?

— Э…

— Лента для волос? — Мо Жань внимательно посмотрел на свое отражение. — На Пике Сышэн ученики чаще всего связывали волосы синей лентой. Во дворце осталось что-то похожее?

— Есть. Ваше величество, когда вы взошли на престол, в первый же год, сняв форму ученика Пика Сышэн, приказали надежно спрятать ее. Если вы желате, этот старый слуга может тотчас же принести ту одежду.

— Превосходно! Отправляйся за лентой и все остальное тоже принеси.

Слуга Лю быстро вернулся, неся в руках стопку старой одежды. Ожидавший его возвращения в беседке Мо Жань поднялся и сделал шаг навстречу. Он чуть коснулся кончиками пальцев грубого льняного полотна, и внезапно воспоминания о прошлом взметнулись, как опавшая листва с порывом ветра, обнажив все скрытые до поры сколы в его душе. Он взял одежду и попытался надеть ее на себя. Но как бы он не возился с ней, одежда, которую он носил в юности, сейчас была была слишком мала для его взрослого тела.

Внезапно это взбесило его.

— Почему она такая маленькая?! Почему я не могу вернуться?!

Как зверь в клетке, Император метался из стороны в сторону. На искаженном в дикой гримасе лице сверкали полные безумия глаза.

— Ты уверен, что это та одежда? Это точно старая одежда этого достопочтенного?! Это ведь тот халат?! Ты принес мне чужое облачение! Если это одежда этого достопочтенного, то почему она такая маленькая!? Почему я не могу ее носить?!..

Старый слуга уже привык к безумию своего господина.

Когда-то он тоже боялся Мо Жаня, однако сегодня почему-то почувствовал жалость к этому человеку.

Ведь на самом деле Император искал не одежду, а того себя, которого было уже не вернуть.

— Ваше величество, — произнес старик со вздохом. — Оставьте это. Вы больше не тот юноша.

От его слов Мо Жаня захлестнула ярость. Он повернулся и злобно уставился покрасневшими глазами на похожего на сухое дерево старика. И все гневные слова застряли в горле. Ему нечего было сказать, оставалось только лихорадочно глотать воздух, пытаясь справиться с приступом удушья.

— Больше не тот?.. — спустя какое-то время смог выдохнуть он.

— Больше не тот.

— И... я не могу вернуться?

— Нельзя вернуться назад.

На лице тридцатидвухлетнего мужчины вдруг появилось выражение совершенно детской растерянности. Он закрыл глаза и тяжело сглотнул. Понурившись, старый слуга подумал, что вот сейчас Император откроет глаза и, безжалостно обнажив свои свирепые клыки, просто порвет его в клочья.

Но когда Мо Жань посмотрел на него, его глаза были влажными от слез.

Возможно, именно эта влага смогла погасить огонь, бушующий в его сердце.

Хрипло и устало Мо Жань сказал:

— Да… да… я не могу вернуться… не могу вернуться…

Бесконечная усталость отразилась на его лице, когда он положил маленький халат на край каменного стола и сел, уткнувшись лицом в ладони.

После долгого молчания, он сказал:

— Тогда просто подвяжи лентой волосы.

— Ваше величество… но зачем же…

— Жизнь этого достопочтенного подходит к концу. Я не хочу умереть в полном одиночестве, — ладонь все еще прикрывала глаза, поэтому старик не смог разглядеть выражение на его лице. — Думаю, если переоденусь в эту одежду, то почувствую, что старый друг[8] снова рядом со мной.

[8] 故人 gùrén гужэнь — старый друг, бывший супруг, покойный / умерший.

Старик Лю вздохнул:

— Но это ведь будет подделкой.

— Подделка тоже неплохо, — ответил Мо Жань. — Подделка лучше, чем ничего.

Его длинные волосы были собраны в высокий пучок и перевязаны лентой. После этого, покопавшись в груде вещей, он вытащил потертую линялую шпильку. Он хотел как в молодости закрепить ею волосы, но, посмотрев на отражение в воде, вдруг замер.

Налево или направо?

Слишком долго он сам не закалывал волосы, и его память не сохранила эти мелкие детали. Мо Жань закрыл глаза и спросил:

— Старик Лю, ты помнишь, какую прическу я носил раньше?

— Ваше величество, этот старый слуга начал прислуживать вам на второй год после вашего восшествия на престол. Старому слуге это неведомо.

— Я не могу вспомнить. Я так хочу, чтобы рядом был человек, который мог бы напомнить мне.

— …

— Скажи, где мне найти такого человека? — пробормотал Мо Жань, — Кто может сказать мне, каким я был когда-то… как я выглядел?..

Старик Лю тяжело вздохнул. Он не мог назвать ни одного имени. В глубине души Мо Жань тоже знал, что этот старик не сможет ему ответить. Он нерешительно приложил шпильку с левой стороны, затем с правой и, в конце концов, закрепил слева.

— Кажется так, — сказал Мо Жань. — Пойду, спрошу у него.

И он тут же направился вглубь беседки, установленной на берегу пруда Павильона Алого Лотоса. Именно здесь лежал мертвый Чу Ваньнин, который внешне ничем не отличался от мирно спящего человека.

Мо Жань присел около него, и, подперев щеку рукой, позвал:

— Учитель.

Ветер принес аромат лотосов. Он долго смотрел на пруд, который, казалось, был наполнен не водой, а красным вином, и лежавшего в этих алых водах мужчину, чьи глаза так долго были закрыты. Вдруг Мо Жань понял: хотя есть так много вещей, о которых он хочет поговорить с ним, он не знает, что сказать.

Когда дело касалось Чу Ваньнина, его грудь всегда переполняло множество противоречивых эмоций. Все эти кисло-сладкие чувства, долгие годы тревожащие его, Мо Жань не мог выразить словами, даже если бы захотел. Он так сильно ненавидел его и так сильно нуждался в нем, что так и не смог до конца осознать, как много этот человек значит для него.

Когда-то Мо Жань убедил себя, что удерживает Чу Ваньнина рядом только лишь для того, чтобы вымещать на нем свою ненависть и удовлетворять свои самые низменные желания. Однако когда Чу Ваньнин умер, а его тело уже не могло удовлетворить похоть Мо Жаня, тот не пожелал расставаться даже с его трупом. Хотя им был воздвигнут могильный курган для Чу Ваньнина, он так и не смог похоронить его тело.

Если подумать, в чем польза от сохранения этого холодного, неподвижного и безмолвного трупа?

Он и сам не знал ответа на этот вопрос.

Но все же в этом погруженном в воду мертвом теле осталось что-то изначально чистое, позволяющее сохранить воспоминания о пережитом опыте.

Когда Чу Ваньнин был жив, они редко могли быть вместе вот так, тихо и мирно.

Теперь, когда Чу Ваньнин умер, между покойником и живым человеком зародилась какая-то бесчеловечная, но полная нежности связь. Мо Жань все чаще брал кувшин «Белых Цветов Груши» и шел повидаться с ним. Он больше не упрекал его, просто смотрел и почти не разговаривал.

Теперь, когда повстанческая армия окружила гору, он знал, что его жизнь подошла к концу. Вещи на Пике Сышэн остались прежними, но люди стали совсем другими. Только труп Чу Ваньнина был единственным старым другом, который остался с ним до самого конца.

Сейчас Мо Жаню как никогда захотелось поговорить по душам с этим холодным телом. Все равно Чу Ваньнин был мертв. Он не мог возразить ему, не мог отругать. Что бы Мо Жань сейчас ни сказал, ему остается только послушно выслушать его.

Однако, когда он разомкнул губы, у него вдруг перехватило горло.

В конце концов, Мо Жань смог выдавить только одну фразу:

— Учитель, позаботься обо мне.

Автору есть что сказать:

Сумасшедший 0.5 опять взбесился, фэйспалм... А всего то и нужно было еще щенком привить его от бешенства.

Глава 102 - Учитель Учителя

Учитель, позаботься обо мне.

Когда они в первый раз встретились у Пагоды Тунтянь, Мо Жань сказал эти слова.

Тогда Чу Ваньнин стоял там с закрытыми глазами, и только когда Мо Жань окликнул его, он посмотрел на него сквозь занавес ресниц.

И это были последние слова, которые произнес Мо Вэйюй, навсегда покидая Павильон Алого Лотоса.

Но в тот момент глаза Чу Ваньнина были закрыты, и сколько бы Мо Жань не звал, он не мог открыть их и посмотреть на него.

В конце концов, сделав полный круг от Пагоды Тунтянь до пруда с лотосами, все пришло к своему концу[1].

[1] Идиома 尘埃落定 chén’āi luò dìng чэньайло дин — «пыль осела»; мирская суета превратилась в ничто; все случилось как было предопределено судьбой.

Годы ненависти и любви рассеялись, оставив после себя лишь вымораживающий до костей холод.

Мо Жань допил кувшин грушевого вина и, греясь в лучах заката последнего дня его жизни, начал долгий спуск с самой южной горы Пика Сышэн. На следующий день ворвавшаяся во Дворец Ушань повстанческая армия могла только засвидетельствовать тот факт, что человек, который на протяжении последних десяти лет был причиной всех несчастий этого мира, Наступающий на бессмертных Император в свои тридцать два года умер, покончив с собой.

Так прошли его две жизни.

Мо Жань открыл глаза.

Всю ночь он грезил на усыпанной опавшими цветами земле в тени Пагоды Тунтянь. Очнувшись ото сна, он далеко не сразу смог прийти в себя и понять, где находится, и бессознательно продолжал бормотать:

— Учитель… позаботься обо мне...

А потом он вспомнил, что и в этой жизни Чу Ваньнин уже умер.

В его наполненной горечью прошлой жизни только Чу Ваньнин оставался с ним до конца. В этой жизни Мо Жань не хотел вновь становиться на путь зла, но Чу Ваньнин все равно не сможет увидеть этого.

Должно быть, Бог разгневался на него, или это была злая шутка судьбы. В прошлой жизни он заставил Чу Ваньнина возненавидеть жизнь, поэтому в этой Небеса позволили ему уйти первым.

Мо Жань прикрыл рукой воспаленные веки, не в силах больше сдерживаться. Горло перехватило так, что он не мог дышать.

Издалека долетел полный беспокойства крик Сюэ Чжэнъюна. Дядя искал его:

— Жань-эр, где ты?! Жань-эр! – звал он.

Рядом с ним был Ши Мэй, который тоже кричал:

— А-Жань, где ты? Скорее покажись…

— Жань-эр, ты должен вернуться, чтобы проводить Юйхэна! Не делай глупостей, Жань-эр!

Проводить Юйхэна…

Проводить...

Мо Жань медленно поднялся с земли. Пошатываясь и спотыкаясь, он побрел на звук голосов.

Он не может сломаться, не может сломаться именно сейчас… Еще так много незавершенных дел. Закулисный злодей не обезврежен, и в любой момент Небеса могут снова разверзнуться. Пик Сышэн в этой битве понес невосполнимые потери и теперь находится в бедственном положении… Сюэ Мэн заболел от горя. Поэтому он не может позволить боли поглотить его. Мо Жань не может сейчас сломаться.

Он должен взять себя в руки и держаться.

Мо Жань сказал себе: «Мне не больно. Мне не больно!»

Чу Ваньнин умер не в первый раз. Я уже пережил это и мне уже не больно.

Не больно…

Но как может быть не больно?!

Три тысячи ступеней он полз, таща его на себе... Как это может быть не больно?...

Чтобы поддержать в нем искру жизни, он израсходовал все свои духовные силы... Все, что у него осталось, по своей воле отдал ему… Как это может быть не больно?..

В прошлой жизни Чу Ваньнин получил такие же ранения, что и Ши Мэй, но, чтобы его ученик не страдал, ничего не сказал ему. Предпочел сделать вид, что ничего не испытывает к своим ученикам и поэтому бросил их… Как это может быть не больно?

В прошлой жизни рана Чу Ваньнина мало чем отличалась от травмы Ши Мэя. Было только одно отличие: он не жаловался. А так как он промолчал, Мо Жань так и не узнал о его ранении.

Тогда он яростно орал на Учителя, истово изливая на него свою безграничную ненависть, а потом швырнул на пол пельмешки, которые все еще не оправившийся от ран Чу Ваньнин слепил для него.

И тот кротко принял его гнев. Склонив голову, он подобрал их с пола, один за другим, чтобы выбросить.

Как? Это? Может? Быть? Не больно?..

Как может не болеть?!

Он вырвал сердце и душу Чу Ваньнина! Как это может не болеть?! Как может не…

Мо Жань больше не мог держаться. Он уговаривал себя сохранять самообладание и успокоиться, но с каждой секундой его тело дрожало все сильнее.

Ладно, пусть будет больно!

Уткнувшись лицом в ладони, он прокусил губу, с кровью глотая рвущийся из груди плач.

Потребовалось очень много времени, прежде, чем, пусть и с большим трудом, он все же смог взять себя в руки.

Подняв покрасневшие глаза, Мо Жань глубоко вздохнул и начал медленно спускаться вниз по бесчисленным ступеням.

Он не может сломаться.

— Дядя.

— Жань-эр, где ты был? Обязательно было доводить до того, чтобы твой дядя чуть не умер от беспокойства? А если бы с тобой что-то случилось, разве смог бы я снова взглянуть в лицо Юйхэну?

— Я поступил плохо, — ответил Мо Жань. — Мне не стоило заставлять дядю так волноваться.

Сюэ Чжэнъюн покачал головой. Не зная, что можно сказать, он просто похлопал Мо Жаня по плечу. Помолчав, он наконец сказал ему:

— Не нужно винить себя. Никто не виноват. Все же ты намного сильнее, чем этот ребенок Мэн-эр… эх…

Охрипшим голосом Мо Жань спросил:

— Как Сюэ Мэн?

— Болезнь не отступает, его все еще лихорадит. Сейчас он выпил лекарство и спит. Это и к лучшему, потому что когда просыпается, то начинает рыдать, и я не могу его успокоить, – было видно, что Сюэ Чжэнъюн очень устал и измотан. — Этот раскол Небес вызвал большой резонанс в мире совершенствующихся. Все большие духовные школы Верхнего Царства прислали людей, чтобы помочь нам с починкой границы с Призрачным Царством, а также, чтобы исследовать причины и последствия этого инцидента. Однако человек, что стоит за всем этим, действовал очень аккуратно и не оставил никаких следов. Цайде был полностью уничтожен в результате кровавой битвы, и у нас нет ни единой подсказки, что же там произошло.

Услышав эту новость, Мо Жань не был удивлен. Возможности этого человека определенно можно было назвать выдающимися и выходящими за пределы того, что они могли вообразить.

Может ли человек, который смог забрать жизнь Чу Ваньнина, так легко попасться?

— Какие планы у людей из Верхнего Царства?

— Они решили, что для обсуждения случившегося каждый орден отправит своих представителей на общий сбор, который пройдет на горе Линшань. Мне нужно отправляться уже завтра… но Мэн-эр все еще в таком состоянии…

Каждое его слово было чистой правдой. Случившееся в городке Цайде привело к гибели такого прославленного мастера[2], как Чу Ваньнин, и этот факт не мог быть проигнорирован орденами Верхнего Царства.

[2] 大宗师 dàzóngshī дацзунши — великий мастер, магистр; уполномоченный по вопросам образования провинции.

«Кто именно создал магическую формацию, способную прорвать Барьер между мирами? Для чего он это сделал? Что собирается предпринять дальше?»

Подобно стервятникам эти три вопроса кружили над головами людей, подспудно влияя на умы. Все хотели знать ответ, но даже после детального расследования, у них не было ни одной зацепки. Единственным выходом сейчас было объединиться и быть готовыми выступить единым фронтом против неизвестного врага.

Мо Жань сказал:

— Дядя, можете отправляться со спокойным сердцем. Я помогу тете позаботиться о делах ордена.

— Тогда ладно… ладно… эх… я так переживаю за вас всех...

Сюэ Чжэнъюн уехал. Сюэ Мэн днями напролет пребывал в прострации, поэтому дела ордена легли на плечи Мо Жаня.

Мо Жань с головой погрузился в бумажную работу, не давая себе ни минуты отдыха. Если бы у него появилось время на другие мысли, скорее всего, горе и душевная боль в одно мгновение окончательно бы затянули его в бездну, где уже томилась его наполовину разрушенная душа. Чтобы избавиться от вины и мучительных сожалений, он, не поднимая головы, сутками напролет трудился во благо ордена.

Когда граница смертного мира и Преисподней была прорвана, в мир хлынула разрушительная энергия инь, пробудившая до поры спавшую древнюю нечисть. Многие демоны, вернувшись в мир людей, оседлали ветер перемен, и с удвоенной силой принялись творить зло. За короткое время на Пик Сышэн поступило так много прошений о помощи, что гора из них грозила погрести под собой Мо Жаня. Забыв о еде и отдыхе, теперь он приходил в Зал Даньсинь с первыми лучами солнца, а уходил сильно за полночь, лишь ради того, чтобы дать короткий отдых телу.

Однако, даже сейчас, когда он утопал в безбрежном океане свитков, всегда находилось что-то, что напоминало ему о Чу Ваньнине.

«…наши посевы полностью уничтожены возродившимся демоническим фениксом. Он постоянно совершает набеги на наше поселение, в котором проживает восемьдесят две семьи, большей частью старики и дети. К счастью, созданный благородным старейшиной вашего ордена Ночной Страж может временно противостоять злому демону, но это не является окончательным решением нашей проблемы. Обращаемся с просьбой…»

Утопая в оплывшем воске, пламя свечи вспыхнуло снопом искр, и словно фейерверк взорвался перед глазами Мо Жаня.

К нему только-только начало возвращаться душевное спокойствие, и вот это письмо опять свело на нет все его попытки сохранить самообладание. Развернув письмо, он долго смотрел в него, не видя строк. Пальцы машинально ласкали строчку, в которой было написано про Ночного Стража. Этих двух слов хватило, чтобы всколыхнуть в его памяти воспоминания о том времени в Павильоне Алого Лотоса, когда Чу Ваньнин, собрав свои длинные волосы в высокий хвост и держа напильник в зубах, смазывал тунговым маслом детали будущего механического защитника.

Мо Жань тяжело вздохнул и кончиками пальцев слегка потер лоб.

Вдруг кто-то постучал в дверь.

— Ши Мэй?

На вошедшем изящном юноше были свободные белые одежды. Он нашел на столе место не занятое свитками и поставил поднос рядом с Мо Жанем, затем отодвинул свечу и ласково сказал:

— А-Жань, ты был так занят, что целый день не ел. Съешь что-нибудь.

— …Ладно.

Мо Жань горько усмехнулся, положил на стол развернутый свиток и ущипнул себя за переносицу, чтобы унять пульсирующую головную боль.

— Я сварил тебе куриный суп с женьшенем[3] и поджарил немного овощей и мяса, — Ши Мэй расставил по столу чаши, проверяя температуру каждой. — Все в порядке, все еще теплое.

[3] 参鸡汤 shēnjītāng цаньцзитан самгетхан — суп из цельного фаршированного рисом цыпленка и корнем женьшеня.

Когда они начали есть, Ши Мэй заметил, что из-под ленты Мо Жаня выбилась и упала на лоб непослушная прядь. Растрепавшиеся волосы придавали его живому лицу выражение крайней усталости. Протянув руку, Ши Мэй убрал непослушную прядку ему за ухо.

— А-Жань.

— М?

— В тот день… ты ведь что-то хотел сказать мне?

В мыслях Мо Жаня была такая неразбериха, что целую минуту он просто молчал, а когда все же посмотрел на Ши Мэя, то спросил:

— Что за день?

Ши Мэй чуть прикусил губу и, опустив глаза, напомнил:

— В день, когда Небеса раскололись.

— …

— Ты сказал… перед тем, как ушел, чтобы помочь Учителю запечатать трещину, что, если сможешь вернуться, хочешь что-то сказать мне, поэтому… — с каждым словом голос его звучал все тише, а голова склонялась все ниже.

В отблеске свечей Мо Жаню показалось, что мочки ушей Ши Мэя немного покраснели.

Мо Жань долгое время просто смотрел на него, не в силах выдавить ни слова.

Он знал, что испытывает к Ши Мэю самую глубокую и нежную привязанность, но именно сейчас у него не было мыслей и желаний подобного рода.

Да, он в самом деле часто вел себя нагло и развратно, практически не ограничивал себя ни в чем, не боялся общественного осуждения и знать не хотел, что такое праведность и моральные принципы.

Но это не значит, что у него нет сердца.

— Прости меня, — после продолжительного молчания тихо произнес Мо Жань. — У меня тяжело на сердце. Думаю… сейчас не время об этом говорить. Я скажу тебе позже, ладно?

Ши Мэй вскинул голову и посмотрел на Мо Жаня. В его прекрасных глазах читалось удивление.

Мо Жань горько улыбнулся и, протянув руку, после небольшой заминки все же положил ее на голову Ши Мэя, чтобы погладить его волосы:

— Вечно веду себя слишком импульсивно. В последнее время случилось столько всего, слишком многие проблемы предстоит решить, и я… я не знаю, когда смогу взять себя в руки и навести порядок в делах. Боюсь, тогда я слишком поспешил.

Теперь теплый свет свечи падал на лицо Ши Мэя, и было видно, как сильно он побледнел.

— Импульсивно? — сделав многозначительную паузу, он усмехнулся. — А-Жань, в тот день наши жизни были поставлены на карту. Я был уверен, что те слова, что ты хотел сказать мне, ты давно продумал.

— Да, — Мо Жань нахмурился. — На самом деле в своем сердце я давно держал ту мысль, и это осталось неизменным, но…

— Но?

— …Сейчас не время…

Его спрятанная в длинном рукаве рука сжалась в кулак:

— Сейчас не время, Ши Мэй. Ты же не знаешь, насколько это важно. Я не хочу обсуждать это в спешке и в подобной обстановке… Я…

— Господин!

Внезапно в Зал Даньсинь ворвался один из служащих. Увидев Мо Жаня, который в последнее время занимался делами ордена, он поспешно склонил голову и поприветствовал его:

— О, молодой господин Мо.

Воспользовавшись перерывом в разговоре, Ши Мэй смог взять себя в руки, и на его бледное лицо вновь вернулся румянец. Он быстро откинулся на стуле так, чтобы снова оказаться в тени и спрятал руки в длинных рукавах, вернув лицу прежнее безмятежное и невинное выражение.

Мо Жань, не обращая внимания на перемену его настроения, поднял взгляд на вошедшего:

— В чем дело?

— За горными воротами[4] ожидает очень важный гость, поэтому я пришел, чтобы доложить о нем.

[4] 山门 shānmén шаньмэнь «горные ворота» — ворота [буддийского] монастыря; в нашем случае главный вход в духовную школу.

— Важный гость? – переспросил Мо Жань, — главы всех десяти Великих Орденов сейчас на горе Линшань. Откуда этот важный гость?

Похоже ученик был напуган или слишком взволнован встречей с высоким гостем. Залившись румянцем от волнения, сбиваясь, он, наконец, выдавил:

— Ох… Это великий мастер Хуайцзуй[5] из Храма Убэй!

[5] 怀罪 huáizuì хуайцзуй — «вина/зло за пазухой».

— Кто?!

Несмотря на то, что сам он когда-то был Императором, заслышав это имя, Мо Жань так резко вскочил, что Ши Мэй испуганно шарахнулся в сторону.

— Мастер Хуайцзуй?

Подобная реакция Мо Жаня была вполне естественной, ведь мастер Хуайцзуй постиг все тайны духовного развития и являлся легендарной фигурой в мире совершенствующихся.

Этот человек давно уже достиг просветления и должен был вознестись. Однако в тот день, когда Небесные Врата распахнулись перед ним, он с поклоном отверг божественную благодать, сказав, что не может расстаться с бренным миром и отказаться от пожизненного служения, пока не искупит грехи молодости. Божественное сияние померкло, лотосы завяли, путь к вознесению закрылся для него. Облачившись в поношенные одежды монаха[6], мастер Хуайцзуй взял свой посох и ушел в мир, по доброй воле лишившись возможности стать бессмертным небожителем.

[6] 袈裟 [jiāshā цзяша] кэса, кашья — буддистская монашеская ряса/риза из разноцветных лоскутов.

Отказавшись от вознесения, он отправился в Храм Убэй[7], где ушел в затворничество, чтобы предаться длительной медитации. Сто лет пролетели словно один день.

[7] 无悲 Wúbēi Убэй «без скорби/тоски/печали».

За это время в мире совершенствующихся его имя стало легендой, но тех людей, кто видел его воочию можно было пересчитать по пальцам одной руки.

В прошлой жизни Мо Жань перевернул весь мир заклинателей с ног на голову, наделав много шуму, однако ему так и не удалось встретиться с мастером Хуайцзуем. Монах был уже слишком стар и за год до того, как Мо Жань стал хозяином смертного мира, под весенним дождем он ушел в посмертную медитацию[8], достойно завершив свой долгий жизненный путь.

[8] 圆寂 yuánjì юаньцзы — будд. паринирвана (медитация, переходящая в смерть у буддийских монахов.

Мо Жань и предположить не мог, что после его возрождения, этот отшельник сам решит нанести ему ночной визит.

Множество мыслей в одно мгновение посетили его голову. Он не мог понять, что могло стать причиной появления здесь этого человека, пока вдруг не вспомнил слух, который ходил среди людей.

Хуайцзуй… Хуайцзуй!..

Как он мог забыть?! Это же великий мастер[9] Хуайцзуй!

[9] 大师 dàshī даши — великий мастер, гуру, «отец-наставник» при обращении к буддийскому монаху.

В прежней жизни, когда умер Ши Мэй, он по причине своего невежества не знал о существовании этого великого мастера. Впоследствии, когда Мо Жань взошел на престол, ему доложили, что в мире был человек, который успешно практиковал запретную технику «Возрождение».

Имя этого мастера было Хуайцзуй.

Мо Вэйюй поспешил отправить людей в Храм Убэй в надежде, что с помощью монаха сможет вернуть душу Ши Мэя. Однако посланники вернулись назад со скорбной вестью, что Отец-наставник Хуайцзуй уже ушел в посмертную медитацию. Так он и упустил последний шанс вернуть Ши Мэя.

Но сейчас этот легендарный человек был жив! Все еще жив!

Как он сразу не вспомнил о нем?! Как мог забыть?!

Сердце Мо Жаня затрепетало. С горящими глазами, дрожа от предвкушения, он вскочил на ноги и приказал:

— Скорее, попроси великого Мастера войти!

Прислуживающий ученик еще не успел открыть рот, как Мо Жань добавил:

— Не надо, я сам отправлюсь к воротам, чтобы приветствовать его.

Он не успел сделать и пары шагов, как перед ним появился силуэт в ярких одеждах.

Не всколыхнулось пламя свечи, не было даже легкого ветерка.

Никто даже не заметил, как и когда в Зале появился этот человек.

На его голове была плетеная шляпа[10], тело закутано в потрепанные монашеские одежды. Старый монах, прямо держа спину, стоял посреди зала Даньсинь.

[10] 斗笠 dǒulì доули — широкополая коническая шляпа, плетенная обычно из бамбуковой щепы, защищающая от солнца и дождя.

Как гром среди ясного неба он вдруг появился прямо перед Мо Жанем, и тот далеко не сразу смог прийти в себя от неожиданности.

— Извините за поздний визит. Уже глубокая ночь, поэтому я решил не утруждать благодетеля[11].

[11] 施主 shīzhǔ шичжу — обращение буддийских монахов к мирянам и прихожанам, приносящим дары в храме.

Мо Жань и Ши Мэй были поражены, услышав приятный низкий голос из-под закрывающей лицо шляпы.

Неужели такой голос может принадлежать столетнему старцу?

Присмотревшись, они с удивлением обнаружили, что под широкополой шляпой скрывается худощавый молодой монах лет тридцати. У мужчины были приятные черты лица, а острый взгляд ясных глаз был спокойным и светлым, словно отражение солнца в речной глади.

— …Так вы...

Монах сложил руки и поприветствовал их:

— О, Амитабха, скромный монах Хуайцзуй.

Никто бы не подумал, что человек, которому было по меньшей мере сто лет, на деле будет выглядеть даже моложе Сюэ Чжэнъюна. На какое-то время все присутствующие потеряли дар речи.

Однако Мо Жань, изучавший духовные практики, не был обманут его внешностью. Он подумал, что даже несмотря на то, что Хуайцзуй отказался от вознесения, он был как никто близок к бессмертию, и его уровень совершенствования позволил ему существенно замедлить естественные процессы. Его выдавал сияющий вековой мудростью взгляд, который совершенно не соответствовал молодому телу.

Хуайцзуй не стал более смущать людей и принял приглашение разделить с ними ужин в Зале Даньсинь. Когда Мо Жань сам подал великому мастеру горячий чай, Хуайцзуй, низко поклонившись, принял пиалу, однако пить не стал. Аккуратно поставив чашку на маленький столик из сандалового дерева, он медленно поднял голову и посмотрел на него.

Хотя этот человек выглядел очень мягким и вежливым, он не стал ходить вокруг да около и сразу перешел к делу:

— Благодетель Мо, этот монах просит прощения за бесцеремонность, однако сегодня я пришел сюда ради старого друга.

Сердце Мо Жаня забилось быстрее, голова закружилась и он вцепился пальцами в угол стола с такой силой, что чуть не сломал его.

Он уставился в лицо великого мастера и все те вещи, что он слышал об этом человеке в прошлой жизни, налетели на него как метель в горах...

— По слухам в этом мире есть лишь один человек, который смог успешно практиковать одну из трех запретных техник «Возрождение». Однако, это всего лишь слухи, и я не знаю, можно ли им верить…

— И где этот мастер Хуайцзуй? Я заплачу ему сколько скажет, пусть только вернет Ши Мэя!

— Ваше Величество не знает… но он давно уже почил с миром. За всю жизнь мастер не написал ни одного трактата, а относительно техники «Возрождение», оставил лишь пару слов: «Менять судьбу против воли Небес слишком опасно». И это все, что осталось…

Отрывки воспоминаний о сказанных кем-то когда-то словах стремительно проносились у него в голове.

— Мастер Хуайцзуй глубоко изучил путь человеческой души в круге перерождений. По слухам, он может выменять душу и вернуть ее из Призрачного Царства. Если бы он все еще находился среди людей, возможно, он смог бы оживить старшего брата Ши Минцзина. Но, к сожалению…

— Мастер Хуайцзуй сам был как призрак, живущий при света Солнца. Инь и Ян не те вещи, которые можно легко контролировать…

Мо Жань глубоко вздохнул и, не в силах сдержать дрожь в голосе, пробормотал:

— Старый друг… Старый друг…

Его взгляд встретился с чистыми сияющими внутренним светом глазами великого мастера. В ушах зазвенело, мокрая от пота одежда прилипла к спине, но он все же смог прошептать:

— Кто этот старый друг?

Монах медленно поднялся со стула. В тусклом свете свечи его фигура не отбрасывала тени.

Тонкая желтая одежда монаха ниспадала до пола. Хотя она выглядела порядком изношенной, но на ней не было ни одной складки. Казалось, ткань вместе с тенью скрытой за ней души трепещет на ветру. Этот мастер Хуайцзуй действительно был непостижимой загадкой.

Мо Жань отчетливо слышал стук своего сердца. Поневоле последовав за монахом, он встал на ноги, и теперь два человека стояли рядом и смотрели друг на друга.

— Великий мастер, — если бы в эту минуту перед ним появилось зеркало, то Мо Жань увидел бы почти безумную надежду и отчаянную мольбу в своих глазах. — Кто… этот старый друг?

Это же он? Это же он?!

Хуайцзуй вдруг опустил ресницы, вздохнул, и, сложив руки, склонился перед ним:

— Мой ученик Чу Ваньнин умер семь дней назад. Этой ночью его душа вернулась из мрака. Этот бедный монах не может вынести, что его юный ученик ушел раньше старика-учителя. Поэтому он пришел на Пик Сышэн просить благодетеля Мо сжалиться и помочь вернуть старому монаху его единственного ученика.

Глава 103 - Учитель, я иду искать тебя

Оказывается… вот оно что…

Его ученик.

Мо Жань и подумать не мог, что стоящий перед ним легендарный буддийский монах[1] может быть наставником Чу Ваньнина. На какое-то время он просто лишился дара речи.

[1] 高僧 gāosēng гаосэн — буддийский наставник (бонза) высшего ранга, достигший просветления, овладевший тайнами буддизма и даосизма.

В отличие от него, Ши Мэй среагировал мгновенно. Почтительно склонившись перед гостем, он уважительно произнес:

— Никогда не думал, что наш наставник имеет такую глубокую связь с великим мастером[2]. Этот младший ученик отдает дань уважения духовному отцу Учителя[3] Хуайцзую.

[2] 先师 xiānshī сяньши — древний учитель (соратник основоположника доктрины, мудрец, пресвятой мастер.

[3] 师祖 shīzǔ шицзу — дед-наставник — об отце или учителе своего наставника.

На это великий мастер Хуайцзуй ответил:

— Не стоит называть меня духовным отцом Чу Ваньнина, ведь он уже давно отверг учение этого бедного монаха.

— О, — Ши Мэй широко открыл глаза от изумления. — Так… — хотя подобное заявление удивило его, природная осторожность и умение читать души людей позволили ему вовремя заметить тень досады на лице монаха, и он решил больше не расспрашивать его ни о чем.

Мо Жань, которого в это время занимали совсем другие мысли, вообще ничего не заметил. Его сердце вспыхнуло от безумной надежды, и он поспешил спросить:

— Великий мастер, вы только что сказали, что пришли сюда ради Учителя. Тогда… вы правда знаете, как вернуть его к жизни?!

— А-Жань….

— Вы правда знаете способ, как вернуть его душу?! Вы не обманываете меня?! Вы на самом деле… на самом деле?.. — его сердце вскипело, нахлынула накопившаяся за столько дней усталость, голова закружилась, и он захлебнулся словами. Потеряв способность говорить, теперь он умоляюще смотрел на монаха покрасневшими глазами.

Великий мастер Хуайцзуй вздохнул:

— Благодетель Мо, поберегите себя. Этот старый монах здесь именно для этого.

Белое, как лист бумаги, лицо Мо Жаня залил яркий румянец, белые до синевы губы задрожали. Юноша не сводил взгляда с Хуайцзуя, но прошло немало времени, прежде чем он смог выдавить:

— Вы… правда… правда можете…

— Этот старый монах не пришел бы сюда глубокой ночью только для того, чтобы разыграть вас.

Мо Жань хотел сказать что-то еще, но его горло снова свело, и он мог только, задыхаясь, лихорадочно глотать воздух.

После долгого молчания мастер Хуайцзуй все же продолжил:

— Техника Возрождения очень сложна и опасна, так как нарушает естественный порядок вещей и меняет судьбу человека против воли Небес. Если бы этот старый монах не был в долгу перед наставником Чу, он бы никогда не решился ее использовать. Прежде чем прийти на Пик Сышэн, я все тщательно обдумал и осознанно сделал этот выбор.

— Изменяет судьбу против воли Небес?.. — Мо Жань тихо повторил эти слова, медленно проговаривая каждое, а затем горестно вздохнул. — Поменять судьбу против воли Небес… Если даже такой негодяй, как я, получил шанс изменить судьбу вопреки воле Небес, почему такой порядочный человек не может?

Находясь на грани безумия, он забылся и проговорился о том, что смог обмануть Небеса, но, к счастью, его речь была невнятной, поэтому никто не понял, что он говорит о собственном возрождении.

Ши Мэй спросил:

— Дедушка-наставник, если это запрещенная техника, и она нарушает установленный Небесами порядок, должно быть, очень сложно будет ее использовать... возможно… у нас ничего не получится… не так ли?

— Верно, — ответил Хуайцзуй. — Эта техника затрагивает не только покойного и исполнителя ритуала, но и человека, который поможет собрать осколки души усопшего. Путь возрождения труден и полон опасностей, малейшая неосторожность, и душа навечно рассеется.

Ши Мэй:

— ...

— Поэтому этот старый монах не стал беспокоить посторонних, а сразу пришел к трем ученикам наставника Чу. Если ради него вы не готовы пройти через огонь и воду и вынести любые страдания, даже если этот старый монах откроет секрет техники Возрождения, Чу Ваньнин все равно не сможет вернуться.

На самом деле, как только Хуайцзуй начал свою речь, Мо Жань уже понял, что тот хочет донести до них.

Причина, по которой три техники являлись запретными, заключалась в том, что они требовали определенных жертв, а их использование представляло серьезную опасность для заклинателя.

В своем сердце Мо Жань знал, что как когда-то в той жизни он хотел отдать жизнь ради Ши Мэя, так же и сейчас без колебаний был готов отплатить за доброту и заботу Чу Ваньнина. Тем более, что раньше Мо Жань думал лишь о своей жизни и никогда бы не пожертвовал ради Чу Ваньнина даже малым.

В свете свечей он взглянул в лицо великого мастера Хуайцзуя и сказал:

— Дедушка-наставник, вам не нужно просить об этом Сюэ Мэна. Учитель умер из-за меня, не стоит привлекать к решению этого вопроса других. Все последствия от применения этой запретной техники я готов принять.

— А-Жань… — пробормотал Ши Мэй и повернулся к Хуайцзую, чтобы спросить его:

— Дедушка-наставник, насколько серьезны могут быть последствия от использования этой техники?

— Хотя благодетель Мо готов принять удар на себя, первый шаг этой техники предполагает, что чем больше людей будут готовы посвятить себя этому делу, тем более вероятно его успешное завершение. Поэтому лучше все же дождаться ученика Сюэ Мэна, прежде чем этот старый монах посвятит вас в детали. Поднимаясь на гору, я отправил человека за ним, — он сделал паузу, а потом, улыбнувшись, обратился к Ши Мэю:

— Кроме того, вам все же не следует впредь называть меня Дедушкой-наставником. Как уже говорилось ранее, этот старый монах больше не учитель образцового наставника Чу.

К этому времени немного успокоившийся Мо Жань не мог не спросить:

— Великий мастер, в прошлом… по какой причине были разорваны ваши отношения учителя и ученика?

От его бесцеремонности Ши Мэй на миг потерял дар речи:

— А-Жань…

— Ничего. В любом случае, это не относится к тому, о чем нельзя говорить, — вздохнул Хуайцзуй. — В юности этот бедный монах имел счастье привлечь внимание одного благодетеля, который решил позаботиться о нем, но жизнь этого человека была слишком коротка. Чтобы защитить жизни других людей, он перенес невыносимые страдания, и его душа рассеялась. Даже спустя более чем сто лет я не нахожу себе места каждый раз, когда думаю об этом. По этой причине есть принципы, которым я неукоснительно следую. Особую важность имеет тот постулат, что мой ученик должен целиком посвятить себя совершенствованию. До тех пор, пока он не достигнет просветления[4], ему не дозволено вмешиваться в мирские дела, чтобы избежать зловредного влияния на свою жизнь и судьбу.

[4] 证果 zhèngguǒ чжэнго — будд. прозрение, познание истины; достижение святости.

Обдумав услышанное, Мо Жань уверенно сказал:

— Учитель не смог бы следовать этому принципу.

— Да, — горько улыбнулся Хуайцзуй. — Мой юный ученик и мой благодетель имели слишком похожий характер. Чу Ваньнин вырос в храме, в те времена, несмотря на потрясающий талант, он был совсем молод и неопытен. С его задатками для него не составило бы труда достигнуть вершин мастерства и вознестись на Небеса. Однако в тот год этот многообещающий юноша спустился с горы, чтобы у ее подножия собрать минералы, и случайно наткнулся на ищущего убежища бродягу…

Ши Мэй вздохнул:

— В такой ситуации Учитель никогда не остался бы в стороне.

Хуайцзуй кивнул:

— Он не просто не остался в стороне, но и вмешался в судьбу этого бродяги, а затем, самовольно покинув храм[5], отправился проверить устойчивость границы между мирами в Нижнем Царстве.

[5] 山 shān шань — «гора», однако так как последователи Будды чаще всего строили свои храмы в горах, иногда так назывался и буддийский монастырь.

— …

— В то время орден Пика Сышэн был только создан, и Нижнее Царство, особенно около границы миров, было намного более опасно, чем сейчас. Думаю, не стоит объяснять вам, что именно увидел там Чу Ваньнин. Вернувшись, он сказал мне, что хочет временно сойти с пути совершенствования и спуститься в залитый кровью бренный мир, чтобы исцелять раненых и спасать умирающих.

— И вы согласились? — спросил Ши Мэй.

— Нет.

— …

— В то время ему исполнилось всего пятнадцать лет. У него была чистая душа и доброе сердце, которое легко можно было обмануть. Как мог я снова позволить ему спуститься вниз? Кроме того, обладая невероятным талантом к духовному совершенствованию, телом он был очень слаб, а внешний мир полон заклинателей, ступивших на путь тьмы. Как его наставник я не смог бы, отпустив его, спать спокойно.

— Но в конечном итоге он все-таки не послушался вас, — резюмировал Мо Жань.

— Верно. Сначала он выслушал мои доводы, а потом принялся яростно спорить, и мы сильно повздорили. Он заявил, что не понимает, почему, пока совсем рядом, буквально у нас под ногами, простые люди страдают и умирают, наставник с закрытыми глазами сидит на вершине горы и днями напролет медитирует, заботясь лишь о собственном вознесении.

— Ох! — Ши Мэй был потрясен.

Даже из уст постороннего человека эти слова прозвучали бы излишне резко и безжалостно, что уж говорить о Чу Ваньнине, который был единственным приближенным учеником наставника Хуайцзуя. Это и впрямь была величайшая дерзость, граничащая с предательством.

Лицо Хуайцзуя побледнело, и на нем появилось скорбное выражение. Немного помолчав, он все же продолжил:

— В то время душевное состояние этого бедного монаха не было таким стабильным, как сейчас. В порыве гнева я спросил у своего ученика: «ты не можешь спасти себя, а берешься спасать других людей?»

— И что же ответил Учитель? — спросил Ши Мэй.

— Не узнав, как спасти других, как я смогу спасти себя.

Стоило эху этих слов затихнуть, в главном зале стало тихо.

Потому что эту фразу произнес вовсе не наставник Хуайцзуй, а тихо сказал Мо Жань. Вновь услышав слова, сказанные ему когда-то Чу Ваньнином, из уст его ученика, глаза наставника Хуайцзуя ярко вспыхнули. Какое-то время он молча смотрел в лицо этого молодого человека, а затем тяжело вздохнул:

— Он вас и этому обучил? Он… ох… в самом деле, нисколько не изменился. Скорее умрет, чем откажется от своих убеждений.

Было видно, что у Хуайцзуя камень лежит на сердце, но Мо Жаню было ничуть не легче.

Стоит признать, что он всегда презрительно относился к этому высказыванию Чу Ваньнина, полагая, что все эти высокопарные слова лишь пустая болтовня. Однако повторив эти слова сейчас, он почувствовал, как сердце сжалось от боли.

После длинной паузы голос Хуайцзуя снова зазвенел в тишине Зала Даньсинь:

— Стыдно признаться, но в тот день я был так разгневан, что сказал ему, что если он продолжит упорствовать и выйдет за ворота Храма, я разорву с ним все связи, и мы больше не будем учителем и учеником, — он опять замолчал. Казалось, в горле у него встал ком, мешающий говорить. Судя по всему, этот человек давно хотел выговориться, но теперь каждое слово давалось ему с трудом. После минутного колебания, он покачал головой и продолжил:

— Теперь вы тоже знаете, почему Чу Ваньнин окончательно разорвал наши отношения и ушел от своего наставника. С тех пор много воды утекло. Хотя со временем мои мысли по поводу того его решения изменились, однако, прожив так долго под одними небесами, мы больше никогда не встречались в этом бренном мире.

— Но выходит, что Дед… Великий мастер тоже не виноват, — сказал Ши Мэй.

— Кто прав, кто виноват, правильно это было или нет, довольно сложно быть наставником человека, который может заглянуть в суть вещей. Когда я узнал о том, что, сражаясь вместе со своими учениками в кровопролитной битве с Призрачным Царством, Чу Ваньнин погиб, я вспомнил о том нашем споре и с тех пор ни днем ни ночью не мог сомкнуть глаз. Поэтому в итоге я принял решение прийти сюда и сделать все, что в моих силах, даже применить эту запретную технику, чтобы помочь вернуть вашего учителя к жизни...

Раздался грохот.

Красные резные двери дворца резко распахнулись, и в проеме появился Сюэ Мэн. Неизвестно, сколько времени он там простоял, но было очевидно, что он услышал эти самые важные последние слова монаха.

Когда Сюэ Мэну доложили о прибытии великого мастера Хуайцзуя, он понятия не имел, для чего этот святой старец пришел на Пик Сышэн. Поэтому он не особо спешил, направляясь к Залу Даньсинь. В руках у него была пиала с горячим отваром лекарственных трав, к которой он то и дело прикладывался по пути.

Однако стоило ему услышать слова Хуайцзуя, пиала выпала из рук и разбилась вдребезги, забрызгав его с ног до головы. Но юный феникс даже не заметил, что ошпарился, лишь хрипло просипел:

— Поможете вернуть? Поможете вернуть? Учителя все еще можно… его можно вернуть?!

Пошатываясь, он влетел в комнату и схватил Хуайцзуя за грудки.

— Осел плешивый[6]! Что ты мелешь? Что за глупые шутки?

[6] 秃驴 tūlǘ тулюй — лысая ослиная задница; плешивый осел: частое оскорбление, применимое к буддийским монахам.

Ши Мэй поспешил вмешаться:

— Молодой господин, он ведь...

— Нет, это я виноват… потерял контроль и вышел из себя, — хотя Сюэ Мэн не знал, что перед ним бывший наставник Чу Ваньнина, однако, когда до него дошло, что этот человек пришел сюда для того, чтобы попытаться спасти его учителя, он в спешке ослабил хватку на одежде монаха. — Великий мастер, скажите, что нужно, чтобы вернуть Учителя. Сюэ Мэн пройдет огонь и воду, если потребуется, с радостью примет десять тысяч смертей. Умоляю, только…. умоляю, не лгите мне.

— Благодетель Сюэ, не нужно просить меня. Этот бедный монах пришел сюда посреди ночи специально ради вашего учителя.

Хуайцзуй оглянулся и посмотрел на сияющую за окном луну.

— Нужный час почти настал. Поскольку все молодые благодетели в сборе, готовы ли вы услышать, как именно запустить технику Возрождения и о трудностях, с которыми вы столкнетесь?

— Умоляем великого мастера разъяснить нам все, — сказал Ши Мэй за всех.

— Не о чем тут говорить! Спасите его! Главное, спасите его! — поспешно поддержал его Сюэ Мэн.

— Благодетель Сюэ очень нетерпелив, однако, вы должны знать, что если что-то пойдет не так, не только вы сами лишитесь жизни, но и душа Чу Ваньнина тоже развеется, и он больше никогда не сможет войти в цикл перерождений. Хватит ли вам решимости?

— Я… — Сюэ Мэн зарделся, его пальцы судорожно сжали рукав одежды. Наконец, чуть успокоившись, он обратился к монаху:

— Хорошо, я просто буду делать все, что скажет великий мастер...

Хуайцзуй неспешно снял свой заплечный мешок и вытащил из него три расшитых золотом фонаря из чисто-белого шелка[7]. По центру цветными шелковыми нитями были вышиты тринадцать заклинаний. Опоясывая фонарь три раза, они соединялись в единую мантру, которая, как сеть паука, должна была удержать попавшую в него душу.

[7] 绸灯chóudēng чоуден — шелковый фонарь.

— Это фонарь для ловли души умершего, — монах раздал каждому из учеников по фонарю. — Возьмите их и хорошо запомните то, что скажет вам сейчас этот старый монах.

Мо Жань почтительно принял фонарь и бережно обхватил его двумя руками.

— В каждом человеке от рождения живут три разумных души и семь животных духов[8]. Три разумные души[9] включают земную душу — дихунь, изначальную душу — шихунь и телесную душу — жэньхунь. После смерти три души разделяются и следуют по предназначенному им пути. Это общеизвестный факт, однако, вряд ли вам известно, какой путь предпочтет каждая часть души.

[8] 三魂七魄 sānhún qīpò саньхунь ципо — (понятие из буддизма) тройственное духовное (разумное) начало (саньхунь) и семь нечистых (животных) духов (ципо); всё духовное (в человеке);

[9] 魂 hún хунь -душа; 地魂 дихунь dìhún — душа земли; 识魂 shíhún шихунь — душа разума; 人魂 rénhún жэньхунь — душа человека.

Китайцы считали, что души человека многочисленны и делятся на эфирные хунь (魂) и животные по (魄). Эфирные души хунь привнесены янским началом, животные иньским началом. Души переходят от родителей при зарождении плода: хунь переходят от отца, по — от матери.

Три разумные /эфирные души:

1. шихунь: базовая энергетическая субстанция, жизненное начало как таковое; исчезает после физической смерти человека, или остается на месте захоронения;

2. дихунь: эфирная субстанция сферы чувств, после смерти человека отправляется в загробный мир/ад;

3. жэньхунь: вместилище человеческого сознания; бессмертная эфирная душа, которая есть только у человека (две другие есть у растений и животных), после смерти возносится на Небеса.

— Пожалуйста, объясните нам, — попросил Ши Мэй.

— Когда человек умирает, земная и телесная души оставляют тело и отправляются в загробный мир и на небеса, но изначальная душа какое-то время остается привязанной к трупу. Бытует поверье, что на седьмой день душа возвращается к мертвой оболочке, но на самом деле это телесная часть души вновь воссоединяется с частью изначальной. Если у человека при жизни было заветное желание, которое он страстно желал воплотить, в этот день оно должно быть исполнено, и тогда две части души смогут вновь соединиться. Повторная встреча душ создаст зародыш новой души, который станет основой для реинкарнации. Многие невежественные люди на основании этих поверхностных знаний пытались использовать технику Возрождения, однако, в итоге им удавалось вернуть только часть души, оставшуюся в трупе, и в итоге она быстро рассеивалась.

В прошлой жизни, после смерти Ши Мэя, Мо Жань также пробовал практиковать различные методики возрождения. Но, как и сказал Хуайцзуй, ему удавалось вызвать лишь тонкую белую тень человека, которая почти сразу же рассыпалась мелкими брызгами, похожими на разлетевшихся в разные стороны светлячков.

— Так вот оно что… — пробормотал Мо Жань.

— Изначальная душа все еще находится в теле Чу Ваньнина, и вам не стоит о ней беспокоиться. Сейчас самое главное найти земную и телесную части, — сказал Хуайцзуй.

— Как их найти? — тут же спросил Сюэ Мэн.

— Используйте этот фонарь для ловли души. Он может быть зажжен только вашим духовным огнем. Как только вы вольете в фонарь свою духовную силу, поднимайтесь на Пик Сышэн. Если Чу Ваньнин не будет против встретиться с вами, то свет фонаря высветит телесную часть его души.

От этих слов Мо Жань почувствовал холодок тревоги:

— А если Учитель не пожелает увидеться с нами?

— А это первая трудность, а также причина, по которой чем больше людей будут искать его, тем больше шанс добиться успеха. Вы должны понять: если в этом мире у него не осталось любимого человека, ради которого он готов вернуться, то фонарь не сможет осветить телесную часть его души. Поэтому при проведении ритуала Возрождения важно не только правильно выбрать время и место, но и задействовать подходящих людей. Если отправить на поиски души человека, к которому покойный не был привязан и ради которого он не захочет снова стать частью смертного мира, никакие уговоры и магия не смогут вернуть его.

— … — не сдержавшись, Мо Жань еще крепче прижал к себе фонарь для ловли души.

Взволнованный Сюэ Мэн поторопился возразить:

— Учитель очень любил нас, так почему же он не захочет возвращаться? Великий мастер, после того, как с помощью этого фонаря мы найдем телесную душу Учителя, что нужно делать дальше?

— После того, как найдете его телесную душу, нужно будет кое-куда пойти.

— И куда же?— спросил Сюэ Мэн.

— В загробный мир, — ответил Хуайцзуй.

Никто из трех учеников Чу Ваньнина и представить себе не мог, что им в самом деле придется спуститься в Преисподнюю. Юноши испуганно переглянулись.

Ши Мэй тихо охнул, а потом, распахнув свои прекрасные глаза, шепотом спросил:

— Но... разве живой человек может попасть в Ад?

— Благодетелю не нужно беспокоиться об этом, просто оставьте это мне, — Хуайцзуй виновато взглянул на него и продолжил, — что же касается вас троих, прежде чем отправиться на поиски телесной души Чу Ваньнина, обдумайте, насколько сильно ваше желание вернуть его в мир живых. Вы должны мечтать о его воскрешении, умолять небеса дать ему шанс вернуться в мир живых и быть готовыми спуститься в загробный мир, чтобы вернуть его. Если в вашем сердце есть зерно сомнения, то лучше отступите сейчас, ведь если на полпути передумаете, то душа Чу Ваньнина рассеется, и он больше никогда не сможет переродиться.

— Это… — начал было Ши Мэй, но его перебил Сюэ Мэн:

— Учитель всегда был так добр ко мне. Даже если нужно спуститься в адское пекло, чтобы найти его, я отправлюсь туда и не о чем тут говорить!

— Учитель умер из-за меня... — сказал Мо Жань, оторвав взгляд от пола, — я слишком многим ему обязан. Так что не о чем тут говорить, я пойду за ним.

— Ладно, — сказал Хуайцзуй, — в таком случае вы должны четко запомнить: если именно вам удастся найти телесную душу Чу Ваньнина, вы должны сделать все правильно, потому что второй раз обнаружить ее не удастся никому. Тот из вас, кто первым отыщет душу, должен любой ценой удержать ее рядом с собой и убедиться, что до рассвета она постоянно будет освещена этим фонарем.

— А это сложно? — спросил Сюэ Мэн.

— Сложно, — ответил Хуайцзуй, — когда душа распадается, каждая часть обладает лишь частью того, что было присуще целому. Так у найденной вами телесной души может отсутствовать слух, разум или память… Иными словами, даже если вам и повезет увидеть вашего учителя, будет совсем нелегко заставить его выслушать вас, но вы все равно должны найти способ убедить его.

— … — Сюэ Мэн молчал.

Сердце Мо Жаня сжалось от тревоги:

— Убедить его? А если… убедить его не получится? Даже при жизни было сложно понять, о чем он думает, а сейчас он призрак.

Мо действительно был очень обеспокоен этим, но Сюэ Мэн, с которым они всегда не ладили, был не лучшего мнения о нем и решил, что Мо Жань насмехается над Чу Ваньнином. Бросив на него гневный взгляд, он снова повернулся к монаху и спросил:

— А в чем сложность убедить его? Просто нужно запомнить, что до рассвета Учитель должен быть освещен светом духовного фонаря.

— А что будет после рассвета? — спросил Ши Мэй.

— На рассвете телесная душа Чу Ваньнина будет искать приюта внутри фонаря для ловли души. В оговоренное время этот бедный монах на бамбуковом плоту будет ждать у моста Найхэ[10]. Недалеко от него, ниже по течению, есть место, где бурный горный поток впадает в желтую реку загробного мира[11]. Бамбуковый плот поможет перевезти человека и найденную им душу в Призрачное Царство.

[10] 奈何桥 nàihé qiáo — Мост Найхэ: по буддийской мифологии — мост между миром живых и мертвых.

[11] 黄泉 huángquán хуанцюань, дословно «желтая река» — загробный мир.

— На бамбуковом плоту можно спуститься в Призрачное Царство? — переспросил Сюэ Мэн.

— На плоту может находиться только один живой человек? Другие смогут ему помочь? — уточнил Ши Мэй.

— Нет. Тот, кто обнаружит телесную часть души Чу Ваньнина, должен будет в одиночку отправиться в загробный мир, чтобы найти земную часть души. Если этот человек сдастся на полпути, или струсит в решающую минуту, духовный фонарь поглотит телесную часть души Чу Ваньнина, и у него больше не будет возможности переродиться.

Не на шутку напуганный Сюэ Мэн сразу же повернулся к Мо Жаню:

— Ты не пойдешь, я не доверяю тебе!

Мо Жань промолчал, он не хотел задавать вопросы и не собирался спорить.

Ши Мэй попытался разрядить обстановку:

— Молодой господин, А-Жань не такой человек, который отступит или струсит, ты …

— Он-то не такой человек?! — сурово переспросил Сюэ Мэн, — однажды он уже убил моего Учителя! Как я могу поверить, что он не сделает это во второй раз? Это же ходячее несчастье, дух поветрия!

— Великий мастер все еще здесь, стоит ли так выражаться? — прошептал Ши Мэй.

— Почему я не могу это сказать? Разве это не правда? Сколько раз Учитель был ранен из-за него! Каждый раз, когда он рядом, происходит что-то плохое, — глаза Сюэ Мэна покраснели, и губы снова начали дрожать. В какой-то момент он совсем потерял контроль над собой и схватился за фонарь, который держал Мо Жань, пытаясь его отобрать. — Отдай мне фонарь! Пойдешь искать Учителя и снова навлечешь на него беду.

— …

— Отдай!

Сюэ Мэн продолжал осыпать его бранью, но Мо Жань не сказал ни слова в свое оправдание. В первый раз в жизни он чувствовал, что Сюэ Мэн прав.

Удар, что нанесла ему Призрачная госпожа из города Цайде, и то, что случилось в глубинах озера Цзиньчэн — сколько раз Учитель пострадал из-за него? Сколько ран Чу Ваньнин получил вместо него?

Дух поветрия, приносящий лишь болезни и несчастья.

Ох…

А ведь все верно. Чистая правда.

Но даже если и так, даже если он знает, что виноват перед Учителем, даже если признает, что недостоин умолять Учителя вернуться из загробного мира, он все равно не мог выпустить этот фонарь из своих рук. Поэтому Мо Жань мертвой хваткой вцепился в фонарь, никак не реагируя на брань и рукоприкладство Сюэ Мэна. Хотя тыльная сторона его кистей была расцарапана в кровь, он стоял с опущенной головой, не пытаясь защититься.

Наконец Сюэ Мэн выдохся. Он уставился на Мо Жаня красными от гнева глазами и срывающимся голосом сказал:

— Мо Вэйюй, сколько еще ты будешь вредить ему?..

Мо Жань не посмел поднять глаза, а лишь еще ниже опустил голову. Он смотрел на пустой фонарь в своих руках и молчал так долго, что все уже решили, что он так ничего и не ответит, когда в тишине раздался его шепот:

— Я хочу вернуть его домой.

Его голос звучал очень тихо. Сейчас он буквально сгорал от стыда, не находил себе места от вины и чувствовал себя полным ничтожеством.

Сначала Сюэ Мэн даже не понял, что именно сказал Мо Жань, а когда до него дошел смысл его слов, на губах его появилась ядовитая усмешка:

— Ааа… Ты хочешь вернуть его домой?

— … — Мо Жань закрыл глаза.

Теперь каждое слово, что сквозь зубы цедил Сюэ Мэн, было похоже на плевок:

— У тебя вообще есть совесть?

— Молодой господин….

— Не останавливай меня! Отпусти! — Сюэ Мэн выдернул свой рукав из рук Ши Мэя. Полным горечи и тоски взглядом он уставился на Мо Жаня и севшим голосом прохрипел:

— Думаешь, ты достоин?

Вцепившиеся в фонарь руки Мо Жаня дрогнули, и ресницы сомкнулись еще сильнее.

В это мгновение он вдруг на миг представил, что Чу Ваньнин жив. Вот прямо сейчас он войдет и скажет: «Сюэ Мэн, хватит буянить».

Оказывается, все это время Учитель был его самым надежным укрытием от ветра и дождя.

Одним своим присутствием он приносил в его жизнь покой и штиль, и Мо Жань привык считать это чем-то само собой разумеющимся.

А теперь он не знал, что можно было бы сказать в свое оправдание, и цеплялся за этот фонарь как за последнюю соломинку.

Понурив голову, он повторил:

— Я хочу вернуть его домой.

— И это все, что ты можешь сказать?! А я думаю, что ты…

— Хватит, благодетель Сюэ, — наконец, великий мастер Хуайцзуй решил вмешаться. Он глубоко вздохнул и примиряюще сказал:

— Благодетель Мо преисполнен решимости идти до конца, поэтому не стоит мешать ему в этом благом деле. Если вы боитесь пострадать, то еще не поздно отступить. Сейчас судьба каждого из вас неопределена, так почему благодетель Сюэ ведет себя так агрессивно?

Сюэ Мэн с трудом заставил себя успокоиться. Он собирался еще что-то сказать, но, посмотрев на Хуайцзуя, сдержался. Однако его терпения хватило ровно на минуту:

— Если Учитель пострадает, клянусь, я убью тебя и принесу ему в жертву.

Хуайцзуй вздохнул:

— Благодетели, оставьте вашу вражду до лучших времен. У нас осталось совсем немного времени, а душу нужно начинать искать как можно скорее.

Мо Жань сказал:

— Великий мастер, прошу, начинайте обряд.

— Все нужные заклятия уже наложены на ваши фонари, — ответил Хуайцзуй.

Увидев, что Мо Жань приготовился зажечь фонарь своей духовной энергией, он поспешил поднять руку, останавливая его:

— Благодетель, не спешите так.

— Что-то еще? — с тревогой спросил Сюэ Мэн.

— Хочу предупредить еще раз: если кто-то из вас найдет телесную душу Чу Ваньнина, он уже не сможет отступить и должен будет отправиться в преисподнюю. Конечно, этот бедный монах наложит на вас защитное заклинание, но все же Царство Мертвых очень опасно для живого человека. Малейшая оплошность и, боюсь, все может кончиться плохо для вас, — великий мастер Хуайцзуй заглянул в лицо каждому из трех учеников Чу Ваньнина.

— Мое предупреждение об опасности этого дела вовсе не пустые слова. Найти душу Чу Ваньнина в подземном мире возможно будет и не так сложно, но живому человеку в одиночку выжить в Призрачном Царстве очень тяжело, ведь вы столкнетесь с неизвестными доселе угрозами. Если судьбе будет угодно, вы быстро найдете душу, но если удача отвернется от вас, и вы попадете в беду, тогда…

— Смерть? — спросил Ши Мэй.

— Смерть — меньшая из зол, ведь с вами может случиться то же, что и душой Чу Ваньнина. После гибели ваша душа также развеется, и вы больше никогда не сможете переродиться.

После небольшой паузы Хуайцзуй продолжил:

— Поэтому если кто-то из благодетелей колеблется, то просто верните мне фонарь. В этом мире не так много людей готовы пожертвовать собой ради другого, и нет позора в том, чтобы в первую очередь позаботиться о своей жизни и душе. Сейчас еще не поздно одуматься.

— Я не отступлю, — Сюэ Мэн был не только самым юным из них, но и самым порывистым. Тут же он не преминул добавить:

— Пусть лучше эта псина одумается, — он бросил злой взгляд на Мо Жаня.

Однако в конечном итоге Сюэ Мэн так и не смог понять, каким человеком был его двоюродный брат и насколько они разные люди. Может быть потому, что с малых лет Мо Жань подвергался унижениям и побоям, его любовь и ненависть были подобны остро-заточенным когтям. Если кто-то ранил его, при первой возможности он вцеплялся в этого человека и не успокаивался до тех пор, пока не выпускал ему кишки и не вырывал сердце. Если же кто-то был добр к нему и проявил хоть немного участия к его судьбе, он никогда не забыл бы об этом.

Мо Жань бросил взгляд на Сюэ Мэна, а потом на наставника Хуайцзуя:

— Я тоже не передумаю.

Хуайцзуй чуть заметно кивнул головой:

— В таком случае, после того, как найдете телесную часть души, вам нужно как можно быстрее найти земную часть души. В тот момент, когда телесная и земная части объединятся в духовном фонаре, он укажет вам путь назад к солнцу. Остальное этот старый монах возьмет на себя.

На словах все звучало довольно просто, однако, все понимали, что, когда дойдет до дела, на всех этапах они могут столкнуться с трудностями. Каждое звено этой цепи имело свои слабые места, в особенности, когда речь шла о Призрачном Царстве. Даже если удастся быстро отыскать телесную душу Чу Ваньнина, из-за отсутствия части сознания, будь то слух, память или разум, она может просто отказаться возвращаться, а заплатить за это придется нашедшему ее.

Поэтому, прежде чем три ученика наполнили свои фонари духовной силой, Хуайцзуй в последний раз обратился к ним:

— Стоит зажечь фонарь, и обратного пути не будет. Это не детская забава, поэтому этот старый монах спросит вас снова: господа благодетели, вы точно не передумаете?

Все трое в один голос ответили:

— Не передумаю!

— Ладно… ладно... — Хуайцзуй потер глаза, пряча улыбку, в которой было скрыто не только удовлетворение, но и горечь, — Чу Ваньнин, эх, учитель из тебя вышел лучше, чем из меня...

Про себя он начал читать мантру для призыва души покойного, и неожиданно фитиль в духовных фонарях заискрился и вспыхнул. В тех фонарях, что держали Мо Жань и Сюэ Мэн фитили воспламенились почти одновременно. В тот же миг две огненные стрелы поднялись к небесам и рассыпались фейерверком ярких искр, и после этого фонари засияли ровным алым свечением. Через какое-то время фонарь в руках Ши Мэя тоже начал слабо светиться изнутри синим цветом, указывающим на присущую его магии водную стихийность.

— Идите, — напутствовал их Хуайцзуй. — Будет ли это успех или поражение, сможет ли каждый из вас вернуться или нет, все решится уже сегодня. Если же этой ночью у нас ничего не выйдет, тогда… увы...

Мо Жань снова подумал о том, как много хорошего Чу Ваньнин сделал для него в этой жизни, и почувствовал, как сердце сжалось от тупой боли. Он больше не хотел слышать речи этого монаха, поэтому сказал:

— Великий мастер, к чему все эти слова. Даже если мне придется на коленях проползти весь путь, я не пожалею своей жизни ради того, чтобы вернуть Учителя в мир живых.

Лишь бы он захотел...

Лишь бы он... захотел вернуться со мной.

Покинув Зал Даньсинь, три ярких огонька разделились и очень скоро растворились в непроглядной темноте ночи.

Автору есть что сказать:Сегодня в больнице так много людей, вряд ли получится вернуться домой до шести вечера /рука-лицо/...

В последнее время на то, чтобы ответить на ваши комментарии уходит около двух часов, а из-за занятости на работе я ничего не успеваю. Пожалуйста, не думайте, что я пренебрегаю вами или несерьезно отношусь к вашим отзывам.

Кроме того, когда я отвечаю, есть некоторые вопросы, на которые сложно ответить в паре предложений, однако все равно я хотела бы поговорить об этом. Понимаю, что мой уровень как писателя не так уж высок, но я все еще не хочу писать во флаффном девичьем стиле, поэтому иногда получается что-то слишком уж болезненное. Извините... 23333[12].

[12] 23333 — цифровой сленг: LOL, а-ха-ха-ха-ха, в нашем случае это скорее смущенный смех.

Для начала хочу сказать, что значительная часть правды в этом романе слишком глубоко похоронена, а некоторые из персонажей носят более одной маски. Когда вам кажется, что «этот маленький белый кролик наконец-то показал свое истинное лицо», возможно, на самом деле вы увидели лишь одну из его масок. Поэтому, надеюсь, ребята, вы сможете набраться терпения и дождаться, пока все секреты будут открыты, и каждый персонаж смоет грим со своего лица и предстанет перед вами в своем истинном обличье...

Кроме того, если в кои-то веки я не ответила на ваши комментарии, то скорее всего это случилось потому, что я была так занята, что у меня не было времени заглянуть на страничку романа, или просто с головой погрузилась в написание какого-то ключевого момента истории. В такие дни я боюсь, что ваши сильные эмоции захватят меня и собьют с мысли, поэтому могу не отвечать. Пожалуйста, простите меня! Благодарю за понимание!

Второй вопрос, который я хотела бы затронуть сегодня: вчера в комментариях читатель спросил, почему побелевшая собака все еще цепляется за свою любовь к Ши Мэю. На самом деле тут все очень просто.

Во-первых, в его глазах Ши Мэй никаким образом не причастен к смерти Учителя.

Во-вторых, хотя этот пес понял, что Учитель хорошо к нему относился, он не знает, что Учитель был влюблен в него.

В-третьих, Ши Мэй продолжает вести себя в той же манере, что и раньше, и Мо Жань не чувствует никаких изменений в отношениях между ними.

Поразмыслите хорошенько: учитывая приведенные выше доводы, имеет ли Мо Жань причины сомневаться в своих чувствах к Ши Мэю? Ответ очевиден: нет.

Если строить сюжет так, что сукин сын влюбился в Учителя только потому, что тот умер из-за него, глубина характера персонажа будет полностью разрушена, и он превратится в собаку, которая постоянно влюбляется в мертвых людей. Какие чувства сейчас живут в сердце этого пса? Это вина и сожаление, позднее им на смену могут прийти уважение и любовь. Но на этой стадии о любви говорить рано.

Другими словами, не может смерть Учителя пробудить в Мо Жане любовь к нему. Если допустить такое развитие событий, разве не получилось бы по итогу, что Мо Жань влюбится в любого, кто умрет за него? Подобная любовь была бы слишком унизительной для Учителя.

Сукин сын искренне верит в то, что ему нравится Ши Мэй. Как он может вот так беспричинно вдруг понять, что не любит его, если их отношения не пройдут проверку временем и испытаниями?

Смерть Учителя может быть той переменной, которая кардинально поменяет отношение Мо Жаня к жизни, и в будущем он, возможно, будет считать Чу Ваньнина одним из самых важных и близких людей, но она не может заставить его думать о любви. В данный момент Мо Вэйюй чувствует, что заточение Учителя и другие постыдные вещи, которые он делал с ним в прошлой жизни, отвратительны и неприемлемы, поэтому он отказывается даже в мыслях связывать их с любовью. Не зная об истинных чувствах Учителя, он подменяет понятия страсть и любовь, и отказывается признавать, что то, что он испытывал к Учителю, могло быть истинным чувством. На этом этапе Мо Вэйюй уверен, что даже подобные мысли оскверняют и оскорбляют память его Учителя.

Кроме того, подумайте еще раз, Учитель умер за него, и после этого правда о ключевых событиях его прошлой жизни была раскрыта. Подходящее ли сейчас время, чтобы разбираться в делах сердечных? Да на него же только что обрушился тот чертовски неприятный факт, что все эти годы он был несправедлив к хорошему человеку, своему Учителю, который на самом деле больше всех заботился о нем. По логике, мозг героя должен взорваться от этой мысли, а старая личность самоуничтожиться. Единственное, о чем он будет в этой ситуации думать: «в конечном итоге, это дело моих рук», «я, блядь, сейчас взорвусь», «на самом деле мой учитель — хороший человек», «он желал мне только добра, а я его неправильно понял», «это моя вина», «что за безумства я творил в прошлой жизни».

У него быть не может никаких иллюзий и мыслей в ключе: «почему Учитель захотел спасти меня? Может, потому, что я ему нравлюсь? А может он влюбился в меня? Ах, вот почему он меня спас!» Ничего подобного! Если бы он думал подобным образом, это было бы отклонением психики к крайней степени нарциссизма.

В этой жизни после смерти учителя Мо Жань пережил сильнейшее душевное потрясение и, как следствие, разрушение всех ценностных установок. Страдая от чувства вины, разве стал бы он думать о природе своих чувств к Учителю? Откуда тут взяться мысли: «Учитель умер за меня. Должно быть это потому, что он тайно любил меня». Скорее уж он бы подумал: «Учитель умер за меня, потому что он лучший учитель в мире. Я виноват перед ним».

Что касается ваших пожеланий использовать этот поворотный момент, чтобы избавиться от Ши Мэя, можете забыть об этом. Ши Мэй проделал хорошую работу, и смог остаться за пределами болезненных взаимоотношений этих двоих. С какой бы точки зрения вы не посмотрели на данный вопрос, нет никакой видимой связи между ним и смертью Учителя, поэтому данное событие ни в коей мере не может затронуть его. Иными словами, сейчас Мо Жань думает лишь о собственных ошибках, но это только их с Учителем дела, не нужно вовлекать сюда третьих лиц.

«Так как Учитель умер, Мо Жань ВДРУГ понял, что он всегда любил Учителя, поэтому решил порвать с Ши Мэем, отвесив ему прощальный земной поклон...» Эээ… простите, но это... токсичная гадость = = (смайл) А-ха-ха-ха-ха! Если подобным образом выстраивать сюжетную линию и характер героев истории, разве персонаж не превратится из живого человека в куклу-марионетку.

Поэтому, хотя я знаю, что некоторые из моих друзей злы на меня, иного пути для себя не вижу. Конечно, очень важно уважать мнение читателей, высказанное в комментариях, но уважение к своим персонажам — это главное, чем должен руководствоваться автор. QAQ, так что извините, если что...

На текущий момент Мо Вэйюй находится в стадии ломки старых представлений о мире. Потребуется время и дополнительный стимул, чтобы он вновь задумался о любви.

Я попыталась ответить на ваши вопросы с точки зрения Мо Вэйюя. Может быть это объяснение и не сможет удовлетворить всех моих друзей, но… объяснение это или попытка оправдаться… *ковыряет в носу*.

Терпение! Терпение! Терпение!

В этой статье я не проявила должного уважения к чувствам других людей!

Сколько людей вчера было готово вступиться за великого мастера Хуайцзуя? Я была поражена 23333333.

Хуайцзуй — это та карта, которая пока лежит на столе кверху рубашкой в ожидании, когда ее перевернут. Впрочем, у главных и второстепенных персонажей этой истории на руках куда больше нераскрытых карт, которые все еще ждут своего часа... хахаха.

Ну, вот и все, я закончила докучать вам своей болтовней. Спасибо, что прочитали до конца многословное нытье этой старой тети. Загрустившая киса (мяумяу) сбежала, чтобы лучше сохраниться.

Глава 104 - Пельмешки Учителя

[1] 抄手 chāoshǒu чаошоу - пельмешки-ушки (мелкие пельмени-клецки), суп с пельмешками (блюдо провинции Сычуань).

В темноте ночи огоньки фонариков блуждали по Пику Сышэн в поисках части неприкаянной души.

Стоило Мо Жаню зажечь духовный фонарь, и для живого человека сам он стал невидимым, превратившись в подобие призрака. Юноша спустился с горы по лестнице из голубого известняка, по пути заглянув во все галереи и беседки.

Павильон Алого Лотоса, Прощальный Зал Шуантянь, Терраса Саньшэн…

Он побывал в каждом уголке Пика, однако не встретил даже тени души, которую так искал.

В какой-то момент Мо Жань не смог отогнать мысль о том, что он так измотал Учителя при жизни, что после своей смерти тот больше не желает его видеть.

От одной этой мысли он почувствовал себя так, словно упал в прорубь, и побежал не разбирая дороги, сминая бурьян и заросли сухой травы. А потом он поднял глаза и увидел тень, уже ступившую на мост Найхэ. Исполненный печали одинокий силуэт выглядел таким уязвимым и зыбким на холодном ветру. Мо Жань почувствовал, как в один миг вспотели его ладони, а сердце застучало, как боевой барабан.

— Учитель… — он бросился к человеку на мосту.

Но стоило душе оглянуться, и он понял, что обознался. Видимо, этот незнакомый ученик погиб, когда раскололись небеса. Призрак поднял на Мо Жаня затуманенный взгляд, и тот увидел,что половина его лица превратилась в кровавое месиво.

— Прости... я ошибся, – промямлил Мо Жань и поспешил пройти мимо.

Утратившая сознание душа никак не отреагировала, просто проводила Мо Жаня взглядом, в котором не было и тени разума. Эта опустевшая оболочка напомнила ему сброшенный шелкопрядом кокон, в котором уже никогда не зародится жизнь.

Все внутри него сжалось в тугой комок.

А если телесная душа учителя превратилась в такой же оживший, но лишенный разума призрак? Тогда, даже если он найдет его, как сможет удержать такую душу до рассвета?

Сердце зашлось от захватившей его паники, и он побежал еще быстрее.

В какой-то момент Мо Жань с удивлением осознал, что ноги сами принесли его к двери, ведущей в Зал Мэнпо. Про себя он подумал, что Учитель никогда не любил принимать пищу вместе со всеми, так что вряд ли его душа пришла бы в подобное место.

Он отвернулся от двери, собираясь уйти, как вдруг из Зала Мэнпо донесся тихий вздох. Этот звук был очень слабым, почти не различимым, однако в мозгу Мо Жаня он прозвучал подобно громовому раскату.

С трудом сохраняя равновесие, он одним ударом распахнул дверь и дрожащей рукой поднял выше духовный фонарь. Словно первый луч восходящего солнца слабый свет фонаря осветил фигуру в белом.

Ногти впились в ладони, костяшки пальцев стали мертвенно белыми.

Мо Жань выдохнул:

— Учитель…

Часть души Чу Ваньнина одиноко стояла посреди огромной кухни. Его фигура казалась очень бледной, словно нарисованной на очень старой картине, краски которой выцвели за столетия, однако, несомненно, это был он.

На нем было то запятнанное кровью белоснежное одеяние из шелка ледяного тумана, в котором он был, когда умер. Весь его облик был пронизан нежной грустью и печалью. Белая кожа была еще бледнее, чем обычно, а сам силуэт словно тонул в туманной дымке. Казалось, что хватит и случайного порыва ветра, чтобы в один миг развеять этот слабый отпечаток души.

Мо Жань обхватил фонарь ладонями и неотрывно смотрел на призрачное видение[2] перед ним.

[2] 镜花水月 jìnghuā shuǐyuè цзинхуа шуйюэ - цветок в зеркале, луна на воде (как отражение цветка в зеркале и луны в воде) - призрак, мираж, иллюзия, несбыточная мечта.

Он хотел сразу же броситься к нему, но безумно боялся, что спугнет хрупкую душу, и она сбежит от него.

Однако, если из-за своего страха он промедлит чуть дольше, то может и опоздать, и эта иллюзия рассеется.

Пока тысячи мыслей атаковали его, сам Мо Жань замер на месте, не в силах сделать первый шаг. Глаза покраснели, сердце сжалось от стыда. Он чувствовал себя таким никчемным и виноватым, недостойным даже стоять рядом с Учителем, поэтому не мог приблизиться и не знал, куда деться от стыда.

Свет в фонаре чуть затрепетал.

Присмотревшись, Мо Жань увидел, что Чу Ваньнин усердно трудится над чем-то. Каждое его движение было исполнено беспокойства и несвойственной ему неловкости.

Чем же занимается Чу Ваньнин?

Мо Жань все же подошел ближе и встал за спиной Учителя, желая помочь неприкаянной душе. Но стоило ему увидеть, чем именно тот занят, он застыл, словно громом пораженный. Первый шок быстро сменился болью. Словно бешеный пес она разинула свою истекающую кровавой пеной пасть и свирепо впилась ему в загривок.

Мо Жань отступил. Потеряв дар речи, он потряс головой, пытаясь прийти в себя.

Даже если бы ему воткнули в сердце иглу, а потом вырвали его голыми руками, разорвали сосуды и порубили в кашу все органы, его боль не была бы такой невыносимой.

Он видел только руки Чу Ваньнина, которые он стер в кровь, когда тащил его по всем трем тысячам ступеней, ведущим на Пик Сышэн. Этими лишенными кожи окровавленными пальцами Чу Ваньнин задумчиво провел по кухонному столу.

Столу, на котором были разложены мука, приправы и мясная начинка.

Рядом на огне стоял котел, вода в котором уже давно бурлила.

Но этот неумеха даже не знал, что нужно сделать огонь слабее. Над кипящим котлом поднимались облака пара, погрузив кухню в туман, за которым было сложно рассмотреть детали.

Наверное, именно из-за этого пара глаза Мо Жаня наполнились влагой.

Между тем Чу Ваньнин, а точнее телесная часть его души, медленно лепил из тонкого теста маленькие пельмешки-ушки. Когда-то эти руки были очень ловкими и умелыми, прекрасно управлялись с любым оружием, кистью и слесарными инструментами. Вряд ли было хоть что-то с чем не могли бы справиться эти тонкие подвижные пальцы.

Но сейчас руки Чу Ваньнина были изувечены и дрожали, когда он очень аккуратно заворачивал в тесто начинку.

— …

Мо Жань поднял руку и изо всех сил принялся тереть свои покрасневшие глаза. Все слова словно застряли в горле.

Наконец вспомнив про давно кипящую воду в котле, Чу Ваньнин повернулся спиной к Мо Жаню. Если бы вода в котле выкипела, ему бы пришлось начинать все с начала.

Учитель потянулся к котлу и ласково коснулся его.

Да, прямо у него на глазах Чу Ваньнин засунул руку в кипящий котел.

Мо Жаню, наконец, удалось справиться со своими душевными муками. Он обошел стол и встал перед Учителем.

Теперь он мог рассмотреть его как следует.

После разделения души на три части, каждая из частей что-то теряла. Это могла быть память, разум или возможность воспринимать мир извне при помощи органов чувств...

Вернувшаяся душа Чу Ваньнина частично утратила зрение и слух, поэтому он действовал так неловко, постоянно натыкался на разные предметы и не мог понять где и что находится. Однако, несмотря на это, он все еще пытался сам приготовить чашу с таким не самым изысканным блюдом, как пельмешки в бульоне. Можно было подумать, когда Учитель был жив, он в самом деле любил лепить пельмени, и в этом облаке пара он, наконец, смог почувствовать умиротворение.

От этой картины Мо Жань почувствовал, что его сердце вот-вот разорвется. В какой-то момент небо и земля поменялись местами, весь его мир закружился перед глазами в сумасшедшей пляске, и все мысли вылетели из головы. Все, на что он сейчас был способен, это стоять и смотреть на Учителя.

Бах!

В тот миг, когда его глаза встретились с пустым взглядом осколка души Учителя, Мо инстинктивно дернулся и сбил горшочек с солью со стола.

Чу Ваньнин также вздрогнул, на его испачканном кровью лице отразилось беспокойство.

— Ты хочешь взять что-то?.. — хриплый голос раздался совсем близко от него. На мгновение горло юноши опять перехватило от захлестнувшей вины и стыда. — Я могу чем-то помочь?

Теперь Чу Ваньнин выглядел слегка удивленным, однако, поскольку его душа была не полной, его разум и настроение были неустойчивы, и он очень быстро успокоился.

Каждое наполненное мольбой о прощении слово давалось Мо Жаню с большим трудом:

— Учитель, позвольте мне помочь вам, ладно?..

Вода кипела в котле. На этой кухне сегодня мертвый выглядел теплым и полным энтузиазма, а живой был мрачен и молчалив.

Прошло довольно много времени, пока Мо Жань услышал знакомый голос Чу Ваньнина, чистый и нежный, как куньшаньский нефрит:

— А, ты уже пришел?

— Да…

— Тогда иди сюда. Подожди немного, осталось только сварить эти пельмешки, и ты можешь отнести их Мо Жаню.

— ..!

Ошеломленный Мо Жань замер, не понимая, о чем он говорит.

Чу Ваньнин тем временем один за другим опустил в котел белоснежные пухлые пельмешки. Из-за пара черты его лица утратили резкость, весь его облик стал расплывчатым и зыбким, но при этом более нежным и уязвимым. А затем Учитель продолжил:

— Вчера я был вынужден опять строго наказать его, должно быть теперь он ненавидит меня. Сюэ Мэн сказал, что раньше он никогда не отказывался от еды. Когда отнесешь ему эти пельмешки, не говори, что они от меня. Боюсь, тогда он откажется их есть.

В голове Мо Жаня царил хаос. Кажется, завеса над тайной, отравившей половину его жизни, вот-вот падет, ведь хрупкий росток правды, так долго скрытый во тьме, уже пробивался сквозь каменистую породу и был готов вырваться наружу.

— Учитель…

Чу Ваньнин горько рассмеялся:

— Боюсь, я слишком строг с ним. Впрочем, если он и дальше будет делать, что хочет, его вздорный характер не изменится… Ладно, забудь. Лучше помоги мне найти чашу с толстыми стенками. А то на улице очень холодно, пока будешь нести, все остынет.

Росток пробил землю.

Мо Жань почти наяву слышал звук, с которым он расколол камень, а потом внутри его сознания что-то с громким треском сломалось. Воспоминание, подобное острому когтю, вскрыло скорлупу и с громким демоническим визгом вырвалось наружу, накрыв Мо Жаня с головой!

В одно мгновение в глазах потемнело.

Пельмешки.

Ши Мэй.

Учитель.

…

Конечно, это был тот самый первый раз, когда он узнал вкус пельмешек, приготовленных Ши Мэем. В тот день он допустил ошибку и сорвал цветущую ветвь с редкого дерева, выращенного супругой хозяина Пика, и за это Чу Ваньнин его сурово наказал. Используя Тяньвэнь, он до крови рассек кожу на его спине и обратил его сердце в остывший пепел.

Мо Жань лежал на кровати, отказываясь вставать, и все его мысли были лишь о том, что он сорвал эти цветы только, чтобы подарить их Учителю, а за это его безжалостно отхлестали плетью. Тогда он думал, что ослеп, когда впервые увидел Чу Ваньнина, и только такая глупая свинья, как Сюэ, могла поверить, что в сердце этого человека живет нежность, и он захочет позаботиться о нем.

В тот же день Ши Мэй пришел к нему с миской дымящихся горячих пельмешек в бульоне, щедро сдобренном перцем чили. Он легкой походкой вошел в его комнату и заговорил с ним своим мягким, бархатным голосом. Тогда этот теплый голос, горячее сердце и обжигающий бульон с пельмешками отогрели его, и он почувствовал симпатию к Ши Мэю и разочаровался в Учителе.

Но кто знал...

Откуда ему было знать?!

У каждой души, что возвращалась в мир смертных, были свои причины. Некоторые из них как Ло Сяньсянь хотели увидеть, что случилось с близкими после их смерти. Другие, как тот паренек у моста, хотели просто прогуляться по знакомым местам.

Телесная Душа Чу Ваньнина почти утратила зрение и слух, даже не всегда понимала, где он находится, однако она вернулась, потому что внутри этого человека даже после смерти жила вина за допущенные ошибки.

Он хотел все исправить.

Поэтому на этот раз Чу Ваньнин должен был принять решение, отличное от того, что он принял при жизни.

Учитель вытащил сваренные пельмени-ушки и сложил их в чашу, добавил нарезанный зеленый лук, залил молочно-белым бульоном и добавил красное масло чили.

Он уже протянул чашу «Ши Мэю», как вдруг остановился на полпути.

— Все-таки на этот раз я был с ним слишком жесток, – пробормотал Чу Ваньнин.

На какое-то время он замолчал.

— Не надо. Не ходи. Я сам пойду к нему и извинюсь.

Мо Жань застыл в оцепенении, его лицо стало таким же бледным, как душа перед ним.

Раньше он считал, что Учитель такой же холодный и бесчувственный, что сердце его давно замерзло и покрылось коркой льда. Он никогда и подумать не мог, что на самом деле Учитель так заботится о его благе...

То единственное сожаление, что он не может отпустить в этом мире, связано с ним...

…он вернулся, чтобы извиниться.

Лед растаял, вода стала бескрайним океаном.

Мо Жань медленно поднял руку и уткнулся лицом в ладонь.

Его плечи тряслись.

Бездушный как железо? Холодный как железо?

Нет, все не так…

Горло сдавило от рыданий, и Мо Жань упал на колени. Он стоял на коленях перед призраком, который даже не мог его видеть. Мо Жань поставил духовный фонарь у ног Учителя и снова попытался заговорить, но из груди вырвался только хрип. Он мог лишь плакать кровавыми слезами и, в конце концов, сорвался и завыл в голос.

На коленях перед Чу Ваньнином.

Нет, все не так…

На пыльном полу он согнулся в три погибели и ухватился за окровавленный край одежды Чу Ваньнина.

Если сердце Чу Ваньнина из холодного железа, то его — из бездушного черного камня. Все его прошлое — череда недоразумений. Он так сильно ошибался… только…

— Учитель… Учитель, — он весь съежился, сжался в клубок от раздирающей его изнутри боли. — Я так виноват. Умоляю тебя… пойдем со мной… Я умоляю тебя… пойдем домой. Я так ошибался, я такой ужасный человек. Я не виню тебя, я не ненавижу тебя! Это я оступился, я виноват! Если хочешь, можешь бить и бранить меня сколько хочешь. Я никогда не отвечу ударом на удар. Учитель, вернись, и я сделаю все, что скажешь… Я буду почитать тебя, любить тебя, дорожить тобой…

Однако подол одежды Чу Ваньнина в его пальцах был призрачным и зыбким. Казалось, еще мгновение, и он растает в его руке.

В эту минуту Мо Жань был готов сам разорвать грудь и отдать свое сердце, лишь бы услышать, как оно снова бьется в теле Чу Ваньнина. Он хотел бы отдать ему всю свою кровь, лишь бы вновь увидеть краски на этом бледном лице.

Сейчас Мо Жань страстно желал сделать хоть что-то, чтобы исправить свои ошибки.

— Учитель, — он больше не сдерживал рыдания. – Давай начнем все сначала, ладно?..

Перед Пагодой Тунтянь, под той цветущей яблоней...

Уважаемый Наставник, который всем своим обликом напоминал ласкового белоснежного кота, поднял голову и лениво приоткрыл глаза феникса. На верхних ветках несколько цикад запели свою песню. Перед ним стоял юноша и улыбался.

— Господин бессмертный! Господин бессмертный, я так долго наблюдаю за вами. Почему вы меня не замечаете?

В мгновение ока пролетели двадцать лет, две жизни.

Все ушло.

Он действительно наглец и бесстыдник, волчонок с волчьим сердцем[3], раз все еще смеет просить…

[3] 狼子野心 lángzǐ yěxīn ланцзы есинь “у волчонка сердце волка” - обр. в знач.: волчья натура, неукротимый, неисправимый, трудновоспитуемый человек; указывает на коварные замыслы, злые намерения.

Учитель, давай начнем все сначала.

Давай, а?

Прошу, Учитель, позаботься обо мне, ладно?..

Глава 105 - Телесная душа Учителя

Похожий на цветок фонарь ярко сиял в ночи, освещая две мужские фигуры.

Сейчас они уже покинули Зал Мэнпо, и Чу Ваньнин направился к дому, в котором жил Мо Жань. Из-за своей слепоты он не мог ясно видеть дорогу, поэтому Мо Жань взял его за руку и повел за собой.

Утратив две части души из трех, Чу Ваньнин покорно следовал за своим проводником, слабо сознавая, какой сейчас день, где он находится, и что за человек переплел его пальцы со своими. Когда они вошли в комнату, Мо Жань вытер слезы и закрыл дверь за ними.

Чу Ваньнин поставил миску с пельмешками на стол и на ощупь подошел к изголовью кровати.

— Мо Жань еще спит? — шепотом спросил он.

— …

Не получив никакого ответа, Учитель, видимо, пришел к выводу, что Мо Жань на самом деле крепко уснул, и тихо вздохнул. Похоже, он был разочарован.

В этот момент Мо Жаню стало невыносимо больно за него. Испугавшись, что Чу Ваньнин решит уйти, он присел на край кровати и сказал:

— Учитель, я проснулся.

Услышав, что его зовут, Чу Ваньнин чуть сдвинул брови, однако не смог произнести ничего кроме смущенного «гм» и так и остался стоять, не решаясь заговорить.

Мо Жань уже понял, насколько застенчив Учитель. Если он решит, что «Ши Мэй» все еще стоит рядом, то вряд ли решится сказать все, что хотел, и предпочтет просто уйти. Поэтому Мо Жань взял со стола заколку для волос и кинул, имитируя звук захлопнувшейся двери. После этого спросил:

— Учитель, зачем вы пришли? Кто привел вас сюда?

Конечно, в отличие от живого Чу Ваньнина, его неполную душу оказалось довольно просто обмануть. Он ошеломленно замер, а затем неуверенно сказал:

— Меня привел Ши Минцзин. Он ушел?

— Ушел.

— Что ж… — помолчав немного, Чу Ваньнин все же сказал:

— Раны на твоей спине…

— Я не сержусь на вас за эти раны, Учитель, — тихо ответил Мо Жань, — я без спроса сорвал цветы с этого редкого дерева. Учитель должен был меня наказать.

Не ожидавший такого ответа Чу Ваньнин совсем растерялся и замер. Неуверенно затрепетали длинные ресницы, когда, вздохнув, он все же спросил:

— Все еще больно?

— Нет, больше не болит.

Чу Ваньнин поднял руку и ледяными пальцами на ощупь коснулся лица Мо Жаня.

— Прости меня. Не держи обиду на Учителя.

Раньше Чу Ваньнин, даже если хотел, не мог произнести такие нежные слова. После смерти его душа долго скиталась по миру, спустившись до самых глубин Ада. И теперь, когда она вернулась, оказалось, что в той жизни, что осталась позади, у него не было особых сожалений или причин для раскаяния, кроме обиды, нанесенной собственному ученику. Поэтому, получив второй шанс повторить этот эпизод, больше не скованный гордыней и необходимостью сохранять лицо любой ценой, Чу Ваньнин смог произнести то, что на самом деле хотел сказать.

Мо Жань ощутил, как тает лед в его душе и теплые волны омывают сердце. С прошлой жизни в нем жила эта ненависть. Старая рана годами не затягивалась, кровоточила и нагнаивалась, со временем превратившись в непробиваемый панцирь. Но сегодня хватило всего лишь пары слов извинения, чтобы расколоть его и измельчить в мелкую пыль.

Он смотрел на Учителя сквозь свет духовного фонаря, в котором стали почти незаметны мертвенная бледность и кровавые пятна на его лице. Сейчас Чу Ваньнин казался совсем живым и, словно впервые, Мо Жань увидел всю скрытую в нем нежность и уязвимость.

Не в силах сдержать захлестнувшие его чувства, Мо Жань накрыл ладонью ледяную руку Учителя на своем лице.

— Я не ненавижу вас, — сказал он, — Учитель, вы всегда хорошо относились ко мне. Я не злюсь на вас.

Сначала Чу Ваньнин выглядел растерянным, но потом улыбнулся.

Пусть он был мертв, пусть перед ним всего лишь часть души, пусть лицо его лишено красок жизни, но полускрытые длинными ресницами глаза сверкали как настоящий жемчуг, а стоило ему улыбнуться, и лед растаял, и в душе Мо Жаня вновь зацвела весна. Эта сияющая улыбка была по-настоящему светлой и искренней, ведь посмертное желание Учителя исполнилось. Этот гордый, несгибаемый и невероятно красивый человек был похож на пышно цветущую статную яблоню, чьи устремленные в небо величественные ветви украшены похожими на маленькие звезды изящными и нежными цветами, красота и благоухание которых до поры спрятаны за скромным одеянием из зеленой листвы.

Против воли, Мо Жань засмотрелся на него…

Это было впервые за две его жизни, когда он увидел Чу Ваньнина таким расслабленным и открытым. В голове появилась довольно глупая метафора «улыбка подобная цветку», которая даже близко не отражала то, что сейчас видели его глаза, поэтому он сделал еще одну попытку подобрать достойное описание. Однако «одна улыбка прекраснее, чем сто жизней» прозвучало бы слишком напыщенно и фальшиво.

В конце концов, как бы Мо Жань ни напрягал свои извилины, он так и не смог подобрать правильное определение.

Оставалось только, вздыхая, думать о том, что это очень красиво.

Такой привлекательный человек был рядом с ним, так почему раньше… почему раньше он этого не замечал?

Вне себя от счастья и смущения Мо Жань вдруг осмелел и тихо сказал:

— Учитель, я хотел вам кое-что рассказать.

— Да?

— Я не знал, что яблоня госпожи Ван была такой ценной. В тот день я сорвал с нее цветы, чтобы подарить вам.

Чу Ваньнин выглядел несколько удивленным. Голос смущенного Мо Жаня звучал все ниже и тише, но он все же нашел в себе силы повторить:

— Я… я… сорвал их для вас.

— Зачем ты сорвал для меня эти цветы?

Щеки Мо Жаня стали совсем пунцовыми:

— Я... я не знаю. Я просто увидел их и подумал, что они такие красивые. Я…

Он не мог больше произнести ни слова, но в глубине души сам был удивлен тому, что испытывал сейчас. Неужели, спустя столько лет, он все еще так ясно помнит, какие чувства испытывал, когда срывал те цветы, чтобы подарить их Чу Ваньнину?

Утратившая две третьих от целого душа Чу Ваньнина неожиданно оказалась нежной и ласковой, как кошка, у которой вырвали все когти. Теперь перед ним был только беззащитный мягкий пушистый живот и белоснежные круглые лапы.

Учитель погладил Мо Жаня по голове и сказал с улыбкой:

— Такой глупый.

— Угу... — Мо Жань почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Запрокинув голову, он сделал глубокий вдох, а потом выдохнул, — И правда, глупый.

— В следующий раз так не делай.

— Больше не буду.

В этот момент Мо Жань вдруг вспомнил свою прошлую жизнь. Тогда, не в силах повернуть назад, он махнул на себя рукой и сеял повсюду лишь зло, уничтожая целые народы. Он заточил Чу Ваньнина, чтобы вымещать на нем свою злость, унижал и пренебрегал им от начала и до самого конца только за то, что когда-то Учитель в сердцах сказал ту фразу, которую Мо Жань, напитав своей ненавистью, пронес через всю жизнь: «от природы дурной характер почти не поддается исправлению».

В его сердце сейчас теснилось так много чувств, но он смог произнести только:

— Учитель, обещаю, что в будущем никогда не разочарую вас. Я стану хорошим человеком и никогда не сделаю ничего дурного.

Он прочитал не так много умных книг и не мог придумать громких и цветастых выражений, в которые мог бы облечь свое обещание, но он чувствовал, что в этот момент горячая кровь захлестнула его сердце. В юности у него была простая и чистая душа, и сейчас, казалось, часть ее, наконец, очнулась от долгого сна.

— Учитель, ваш ученик такой глупый, раз только сегодня смог понять, что вы всегда хорошо относились к нему.

Его глаза полыхали решимостью, когда он поднялся с кровати, встал на колени перед Чу Ваньнином и поклонился ему до земли.

Когда он поднялся, выражение его лица стало серьезным и торжественным:

— Отныне и впредь Мо Жань больше не опозорит вас.

Учитель и ученик в ту ночь говорили о многом, но в основном, конечно, болтал Мо Жань. Если этому парню кто-то по-настоящему нравился, он умел быть милым и очаровательным. Чу Ваньнин в основном молчал и с легкой улыбкой на лице внимательно слушал его, изредка кивая головой. Время пролетело незаметно, и вот уже тусклый рассвет окрасил горизонт, разбавив чернила ночи блеклыми серыми красками зарождающегося дня.

Эта долгая ночь подошла к концу.

Великий мастер Хуайцзуй стоял у каменного моста. Река в этом месте текла так бурно, что вода забрызгала подол его монашеского одеяния, но он не двигался и смиренно ждал, словно и не чувствуя ничего.

Огненный диск утреннего солнца медленно появился из-за горизонта на востоке. Первые лучи, пробившись сквозь листву, отразились от вод бурного потока, что был дорогой в загробный мир. В одно мгновение река преобразилась и стала похожа на расплавленное золото, а гребни волн и пена — на сияющие всеми цветами радуги чешуйки спрятавшегося в пучине дракона.

К этому моменту монах уже пересек границу небытия и находился за гранью смертного мира, поэтому увидеть его мог только тот человек, который найдет и принесет душу Чу Ваньнина. По этой причине, несмотря на то, что Ши Мэй и Сюэ Мэн в оговоренное время пришли к мосту, стоящего на берегу реки монаха они не заметили. Хотя на первый взгляд образцовый наставник казался невозмутимым, однако с каждой минутой пальцы перебирали четки все быстрее и быстрее.

Цзин!

Внезапно прокрученная бессчетное количество раз медная нить порвалась, и бусины солнца и луны посыпались на землю, как первые капли дождя.

Глаза Хуайцзуя широко открылись, плотно сжались губы, а лицо вмиг утратило краски.

Подобное было плохим предзнаменованием. Он погладил оставшиеся на нити бусины, посмотрел на те, что лежали на земле, а затем перевел взгляд на реку. Брызги воды в лучах восходящего солнца блестели, как рассыпанный жемчуг… Лицо ушедшего в свои мысли монаха постепенно становилось все более бледным и лишенным жизни.

— Образцовый наставник! — неожиданно кто-то позвал его. — Образцовый наставник! — этот юный голос был полон ликования и живого тепла.

Хуайцзуй немедленно повернулся на зов и сразу же увидел Мо Жаня, который бежал к нему. В руках он держал духовный фонарь, в глубине которого трепетали, то и дело сливаясь, два огонька — алый и золотой.

Утреннее солнце слепило глаза, но, казалось, лучистые глаза этого юноши горят еще ярче. Раскрасневшийся и задыхающийся от быстрого бега и волнения, он остановился около Хуайцзуя.

— Я нашел его! — Мо Жань сдул со лба выбившиеся из хвоста и упавшие на лицо волосы и бережно протянул монаху фонарь с душой Чу Ваньнина. — Он согласился идти со мной… Он вот… он вот здесь, — Мо Жань, не отрываясь, смотрел на духовный фонарь в своих руках. Было видно, что он колеблется, не решаясь передать душу Чу Ваньнина кому-то другому. Когда он все же протянул фонарь Хуайцзую, монах поднял руку, останавливая его.

Облегченно выдохнув, монах осмотрел юношу с ног до головы, а затем сказал со смехом:

— Раз уж ты его нашел, держи крепко и мне не отдавай.

Мо Жань очень осторожно прижал фонарь к своей груди.

Хуайцзуй взял прислоненный к дереву посох и дотронулся им до глади воды. Капля, упавшая с посоха, стала бирюзовой и, вернувшись в реку, превратилась в плот из зеленого бамбука, скрепленного белой веревкой.

— Дело не терпит отлагательств. Прошу, благодетель, скорее взойди на плот.

Ни для кого в мире живых не было тайной, что воды горного источника Пика Сышэн впадали в реку мертвых, что была частью Подземного мира. Однако попасть в Преисподнюю, справившись вниз по реке, было невозможно, ведь миры были разделены магическим барьером, препятствующим их слиянию.

Однако плот, созданный великим мастером Хуайцзуем, был наделен способностью соединять Инь и Ян в одной точке, существуя в обоих мирах. На этом плоту Мо Жань вместе с душой Чу Ваньнина быстро преодолел тысячи ли и полдня спустя достиг водопада, который был границей Призрачного Царства.

Стена воды, за которой был скрыт мир мертвых, казалось, не имела ни конца, ни края и была необъятна, как сама вселенная. Вода, подобно занавесу из прозрачных бусин, падала вниз с отвесной скалы и, разбиваясь о землю миллионами брызг, превращалась в туманную дымку.

Прежде чем Мо Жань успел что-то рассмотреть, течение подхватило бамбуковый плот и затянуло прямо в пасть водопада, похожего на огромного ненасытного доисторического монстра. Он был не готов к тому, что струи воды, словно бесчисленные острые кинжалы, в тот же миг пронзят его плоть, стремясь разорвать и уничтожить живого человека.

— Учитель!

Даже в минуту смертельной опасности Мо Жань переживал лишь за духовный фонарь, который он крепко прижимал к своему сердцу. Даже увлеченный в бешеный водоворот, когда небо и земля множество раз поменялись местами, Мо Жань все также крепко сжимал фонарь в своих руках...

Он не знал, сколько это длилось, но, наконец, оглушительный рокот водопада перестал резать его уши.

Ливень, что причинял боль, словно казнь «тысячи надрезов[1]» также мгновенно стих.

[1] 凌迟 língchí линчи — казнь «тысячи надрезов»: древняя пытка, постепенное срезание кожи и частей тела с еще живого человека.

Мо Жань медленно открыл глаза и с облегчением вздохнул, когда убедился, что фонарь в его руках цел. Когда же он поднял голову, то потерял дар речи от картины, что предстала перед его глазами.

Водопад на границе Инь и Ян исчез. Теперь их бамбуковый плот медленно плыл по глади огромного чернильно-синего озера, в котором, казалось, отражались миллионы маленьких звезд. Это бесчисленные души, сбившись, как рыба в косяки, дрейфовали в глубине темных вод. Тусклый лунный свет освещал берега озера, заросшие цветущим тростником, и белый пух[2] кружился в воздухе над водой.

[2] 芦花 lúhuā лухуа — летучка (пух) семян тростника.

В глубине зарослей можно было разглядеть силуэты двух людей. Движущиеся словно во сне мужчина и женщина затянули песню, исполненную печали и отрешенности:

— Тело мое сброшено в пучину, руки и ноги сгнили и стали грязью. Череп мой лежит в чистом поле, глаза вытекли, волосы стали пылью. Мое сердце пожрал большой рыжий муравей, огромный гриф клюет мои кишки… Моя душа вернулась домой… Моя душа вернулась домой…

Чистые воды реки мертвых всегда текли на восток, и ее течение нельзя было обратить вспять.

Мо Жань плыл на бамбуковом плоту уже довольно долго, как вдруг заметил в темноте высокую арку. Подплыв поближе, он увидел, что это потрясающее воображение величественное сооружение было создано руками очень умелого мастера, уделившего много внимания даже мельчайшим деталям. Нависающая над водой арка была похожа на благородного зверя, увенчанного ожерельем из янтарных бусин и украшенного инкрустациями и накладками из золота, нефрита и кости. Несмотря на свою красоту и величие, этот зверь был коварен и безжалостен к своим жертвам. Поджав под себя мощные лапы, испокон веков он вглядывался в бескрайнюю ночь и, разинув свою истекающую кровью пасть, ждал, когда бесчисленные души сами приплывут и упадут ему в желудок.

Вблизи можно было разглядеть пронзающие небо остроконечные башенки, похожие на обнаженные клыки. Сама же голова зверя была исполнена грозного величия создания, вечность внимающего жалобам душ на несправедливость мира.

Когда они приблизились к арке, душа Чу Ваньнина в фонаре выказала беспокойство. Скрытое шелком золотистое сияние то меркло, то ярко вспыхивало.

Почувствовав его тревогу, Мо Жань наклонился и, почти прикоснувшись губами к фонарю, прошептал:

— Все хорошо, — он обнял фонарь и влил в него еще немного своей духовной силы. — Учитель, не бойтесь. Я здесь.

Огонек души, немного померцав, опять загорелся ровным золотым светом.

Не удержавшись от улыбки, Мо Жань посмотрел на него из-под полуопущенных ресниц, погладил фонарь, и еще крепче прижал его к себе.

В темноте ночи перед ними вспыхнула надпись «Адские врата». Каждый ослепляющий взгляд иероглиф был словно только что написан кровью живых людей.

Бамбуковый плот, наконец, пристал к берегу, и Мо Жань ступил на вымощенную глиной дорогу в Царство Мертвых, от которой исходил явственный запах свежей крови.

Чем дальше он уходил по этой дороге, тем больше у него появлялось попутчиков. Тут были мужчины и женщины, старики и дети, встретился даже мертворожденный младенец, который не мог говорить и только горько плакал. Вне зависимости от того, кем ты был в смертном мире, правителем или крестьянином, генералом или солдатом, купцом или нищим попрошайкой, сейчас все шли по одной дороге в Призрачное Царство. И неважно сколько ты нажил за жизнь и сколько ритуальных денег сожгли на твоих похоронах, этот трудный путь каждый должен был пройти сам.

Мо Жань влился в поток душ и вместе со всеми двигался ко входу в Преисподнюю.

У ворот их встретил всего один стражник, который сидел, обмахиваясь тростниковым веером[3]. Судя по одежде, он был обычным солдатом, которого смерть настигла на поле боя, когда ему вспороли живот, поэтому время от времени его кишки выпадали наружу.

[3] 蒲扇 púshàn пушань — веер из душистого тростника или из листьев рогоза.

Раздраженно запихнув выпавшие внутренности назад рукояткой веера, он поднял глаза на подошедшую душу недавно умершего человека и лениво спросил:

— Имя?

— Сунь Эру[4].

[4] 孙二五 Sūn èrwǔ — Плохой росток, где 二五 можно перевести как »дурной»/»дурак»; филос. две жизненные силы и пять стихий; будд. два вида прозрения (頓 мгновенное и 澌 постепенное).

— Причина смерти?

— Я умер от старости.

Страж у ворот взял большую печать и небрежно приложил к телу духа. Душа вспыхнула, и в руках у стража появилась табличка «смерть от старости», которую он передал Сунь Эру со словами:

— Не потеряй эту бирку. Если потеряешь, за новой придется идти в Семнадцатый Дворец. Следующий.

Сунь Эру заволновался. Впрочем, наверное, каждый умерший будет волноваться о следующей жизни, как бы храбр и умен он не был в прошлой.

— А когда я предстану перед Судом? Я, правда, порядочный человек! При жизни даже курицы не обидел и никогда не лез на рожон. Могу же я переродиться в здорового ребенка с успешной судьбой или хотя бы жениться на девушке из богатой семьи…

Преисполнившись беспокойства о своем будущем, старик болтал, не умолкая ни на минуту.

Страж, который слушал вполуха, только отмахнулся:

— Суд? Под призрачным солнцем так много душ ждут Суда. До тебя очередь дойдет не раньше, чем лет через восемь или десять, а до тех пор будешь как все жить в Призрачном Царстве. Только прибыл, а уже так многого хочешь. Чем ты лучше других? Подойдет твоя очередь, тогда и расскажешь Судье убивал ли ты куриц и не женился ли на снохе. Следующий.

Сунь Эру был так ошеломлен, что даже стал заикаться:

— Восемь или десять лет?

Мо Жань, стоявший в очереди, тоже удивился:

— Что? Так долго ждать Суда для перерождения?

— Конечно, только если ты не совершил тяжкое преступление, или твои души не вступили в открытый конфликт с друг другом. Тогда, конечно, другое дело, — страж злобно хохотнул, от чего его кишки опять вывалились наружу, и ему опять пришлось запихивать их обратно. — Тем, кто попадает на Восемнадцатый уровень Ада, долго ждать не нужно.

— … — Мо Жань.

Этот дурной старик Сунь все еще обдумывал то, что услышал. Он хотел было задать еще какой-то вопрос, но терпение стража подошло к концу. Он нетерпеливо отмахнулся и сказал:

— Иди уже. Все души в конце концов переродятся. А вы, почтенный старец, только задерживаете других. Следующий!

Подгоняемый веером Сунь Эру вынужден был уйти.

Следующей была молодая и все еще красивая девушка, чье лицо украшал густой слой румян и пудры. Бросив на стражника кокетливый взгляд, присущий женщинам определенной профессии, она тихо сказала:

— Господин офицер, я, юная дева Цзюнь Хуа-эр, была зарезана злодеем…

В этой длинной очереди у ворот в Чистилище души были подобны рыбам, что пытаются прокормиться в мутной воде: каждая из них лелеяла свои желания и планы.

Среди собранных в этом месте тварей всех мастей вечно царил хаос и неразбериха, и любые принципы мира смертных переставали действовать. Страшно подумать, что случилось бы, если бы их раскрыли сейчас. Мо Жань опасливо прижал к себе духовный фонарь.

Ему нужен был только его Учитель, все остальное не имело никакого значения.

Все, чего он хочет, это найти потерянную часть души Чу Ваньнина.

— Имя?

Страж у ворот широко зевнул и поднял глаза на Мо Жаня.

Мо Жань только собирался открыть рот, чтобы ответить, как страж ворот, видимо почувствовав, что с его душой что-то не так, вдруг вскочил на ноги и хищно уставился на него.

— …

Мо Жань проник в Преисподнюю в тайне, кроме того, он уже один раз умер, поэтому не знал, насколько странным выглядит его дух в глазах окружающих призраков. К тому же, у него в руках был фонарь, в котором пряталась часть души другого человека, что тоже не могло не вызвать вопросов. Однако в Призрачное Царство по-другому было не войти, так что в любом случае им нужно было преодолеть это препятствие.

Мо Жань заставил себя спокойно встретить взгляд охранника, который, щурясь, продолжал внимательно изучать его.

Притворившись, что не понимает, что происходит, юноша ответил на заданный ему ранее вопрос:

— Мо Жань.

Стражник не проронил ни звука.

Хотя внутри Мо Жаня барабаны били тревогу, на его лице не дрогнул ни один мускул:

— Я совершенствующийся, причина смерти — искажение ци[5]. Прошу вас, господин офицер, выдайте мне бирку.

[5] От переводчика: искажение ци — состояние, при котором накопленная заклинателем светлая энергия становится нестабильной и вызывает психозы.

Глава 106 - С чего начать поиски Учителя?

— Искажение ци?.. – медленно повторил стражник, после чего недоверчиво хмыкнул. — Совершенствующийся?

— Да.

— Такой юный совершенствующийся, а уже попал сюда. Должно быть, ты очень обижен на мир за такую несправедливость.

Охранник фальшиво улыбнулся. До того, как умер, он был обычным человеком, и, как у большинства смертных, у него не было золотого ядра, которое можно было бы взрастить. Конечно, сейчас, получив такую возможность, он не мог упустить случая съязвить по поводу рано умершего даоса. Однако было ясно, что этот разговор был не более, чем яркой иллюстрацией притчи о зеленом винограде и лисе, которая на словах обесценивала то, что ей было недоступно.

— Как я погляжу, твоя душа какая-то неправильная и не такая уж и чистая.

Великий мастер Хуайцзуй наложил на Мо Жаня заклятие, скрывающее ауру живого человека и объединяющее душу с телом, поэтому стражник не смог сразу раскрыть его обман, но что-то все же насторожило его. Самодовольно улыбаясь, призрак сел, положив ногу на ногу и неспешно достал из выдвижного ящика иссиня черную линейку[1].

[1] 尺子 chǐzi чицзы — мерная (счетная) линейка, включает в себя иероглиф 尺 — чи, китайский фут (мера длины, равная 1/3 метра), что является прямой отсылкой к классической длине инструмента.

— Мерка грехов[2].

[2] 丈罪尺 zhàngzuìchǐ чжанцзуйчи — «обмеряющая преступления линейка».

На этих словах стражник буквально просиял от радости, хотя в этой ситуации гордиться ему было особо нечем. Ни в жизни, ни в смерти он не добился высокого положения, но все же у него была в руках Мерка грехов, благодаря которой он мог почувствовать себя вершителем судеб. Страж с торжественным видом ударил линейкой по столу и в упор посмотрел на Мо Жаня:

— Протяни руку и дай этому офицеру измерить твои прижизненные заслуги и добрые дела.

— …

Прижизненные заслуги и добрые дела[3]?

[3] 功德 gōngdé гундэ — будд. творить добро; заслуги и добродетель; добрые дела.

Если «добрые дела» этого достопочтенного сейчас откроются, его тут же схватят и прямиком отправят на суд к призрачному правителю Яме, чтобы тот стер его в порошок.

Но в тот момент, когда глаза всех присутствующих были направлены на него, бежать ему было некуда. Оставалось только, тяжело вздохнув, подхватить духовный фонарь одной рукой, а вторую протянуть мертвецу.

Не успел стражник приложить Мерку грехов к вене на его руке, как из нее послышались ужасающие вопли. Под плач и стенания тысяч голосов линейка ярко засияла алым, и сквозь черный металл проступила свежая кровь.

— Чтоб тебе не найти покоя после смерти[4]…

[4] 死不瞑目 sǐ bù míngmù сы бу минму — «умереть, не сомкнув очей»; умереть с вечным сожалением, не найти покоя и после смерти.

— Мо Вэйюй, да чтобы ты умер миллионы раз и никогда не переродился!

— Мама! Папа! Сукин сын, за что?! За что?!

— Нет, не убивай меня… умоляю, пощади меня…

Мо Жань тут же отдернул руку. В одно мгновение с его лица исчезли все краски и оно стало белым, как бумага.

Все призраки у Ворот смотрели на него. У стражника заблестели глаза, и он плотоядно уставился на Мо Жаня, как тигр или волк, почуявший запах крови. Наконец, он перевел взгляд на Мерку грехов, но яркое красное сияние и кровь уже исчезли с нее, рассеявшись подобно мороку по утру. Черная линейка была совершенно чистой, и лишь только на ее поверхности медленно, один за другим, начали проявляться иероглифы.

«Преступления невозможно оправдать. Направить на…»

На какой именно по счету круг Ада?

Так как Мо Жань отдернул руку, мерке не удалось совершить полный подсчет его преступлений, и никаких знаков больше не проявилось.

С яростным огнем в глазах и свирепым выражением лица стражник вцепился в его руку. Он выглядел, как скучавший долгое время незадачливый охотник, которому вдруг несказанно повезло поймать редкую птицу. Ноздри его раздувались от предвкушения, глаза подозрительно блестели, кишки опять почти полностью вывалились наружу, однако на сей раз он даже не удосужился запихнуть их обратно.

— Стой! Не шевелись! Я должен еще раз проверить.

Он буквально сгорал от нетерпения, ведь сейчас этот призрачный стражник был так близок к исполнению самых смелых мечтаний. В этот момент он уже представлял себя приближенным ко двору правителя Ямы.

Ногти призрачного стража впились в запястье Мо Жаня, когда он насильно подтянул его к себе. С безумным блеском в глазах страж Адских Врат приложил Мерку грехов к телу Мо Жаня.

Если он и в самом деле поймает кого-то, кто должен спуститься на Восемнадцатый круг Ада, то это будет огромное достижение. Самая меньшая награда – это возможность сразу же подняться на три круга выше. Тогда ему больше никогда не придется сидеть у этих ворот и вести учет всех этих мертвых душ.

— Измеряй! Хорошо измеряй!

Мерка грехов вновь ярко засияла.

Снова полилась кровь, и стенания огласили воздух.

Мо Жань за свою жизнь убил так много людей, что когда все их проклятья были собраны в этой черной линейке, подобная концентрация обид, горестей и ненависти чуть не уничтожила Мерку грехов.

— Ненавижу…

— Мо Вэйюй, моя смерть не сойдет тебе с рук… Нет тебе пощады!..

С каждой секундой лицо Мо Жаня все больше и больше бледнело, он опустил взгляд и поджал губы. Сейчас сложно было сказать, что скрывает тьма в его глазах.

— Бесстыжий! Ты превратил мир людей в Чистилище!

— И после смерти я буду преследовать тебя…

— ААА!..

Плач, рыдания, вопли, проклятья.

Но вдруг среди всего этого хаоса послышался тихий вздох:

— Прости, Мо Жань. Учитель был не прав…

Мо Жань тут же поднял полные скорби глаза.

Он вновь услышал те слова умирающего Чу Ваньнина из прошлой жизни. Сказанные с такой нежностью и печалью, они, словно острый кинжал, раскроили ему череп и разбили на части его душу.

Между тем звуки, исходящие из Мерки грехов, постепенно стихли.

На ее поверхности снова проявились иероглифы:

«Преступления невозможно оправдать. Направить на…»

И на этот раз, хотя Мо Жань не отдернул руку, надпись так и не проявилась до конца!

Стражник удивленно постучал по Мерке грехов.

— Сломалась? — он снова хлопнул по ней. Вдруг линейка мелко задрожала, первоначальная надпись исчезла с ее поверхности, а на конце вспыхнуло несказанной красоты божественное сияние, которое быстро распространилось по всей Мерке грехов.

На этот раз из нее полились не плач и проклятия, а нежные трели сотен фениксов. Словно звуки Небесных райских садов достигли Подземного Царства, в один миг опьянив всю толпу призраков, включая стражника Адских Врат.

Только когда божественное пение вдруг стихло, страж пришел в себя.

Он еще раз взглянул на Мерку грехов, на которой сверху вниз начала появляться новая надпись: «Обычная душа. Пропустить».

На мгновение стражник лишился голоса, а потом закричал:

— Не может такого быть!

Разве только что тут не было «невозможно оправдать»? Почему сейчас «обычная душа»?

Он не мог в это поверить, поэтому снова и снова прикладывал Мерку, однако каждый раз был один и тот же результат: сначала вопли ужаса, затем божественная музыка, и надпись «невозможно оправдать» менялась на «обычная душа, пропустить».

У разочарованного стража не было никаких причин не пускать «обычную душу» в подземный мир.

Он злобно принялся запихивать свои кишки обратно в живот, приговаривая:

— Тьфу на тебя, похоже, ты и правда умер от безумия.

Мо Жань был удивлен не меньше. Он сам не понимал, что происходит. Все его догадки сводились к тому, что заклинание Хуайцзуя, наложенное на него для сокрытия души, запутало Мерку грехов. Убедив себя в этом, он облегченно выдохнул.

— Давай, бери бирку. Столько времени отнял у уважаемого меня. Катись отсюда, болезный!

— …

Лучше и быть не могло. Мо Жань прижал к себе фонарь и собрался войти в Ворота, но тут взгляд стража зацепился за вещь в его руках, и он тут же закричал:

— Стой!

Сердце Мо Жаня забилось быстрее, но его лицо сохранило спокойное выражение лица человека, вынужденного терпеливо сносить неизбежные испытания:

— Что опять?

Кивнув в сторону фонаря, стражник спросил:

— А что это у тебя в руках?

— А? Это... – Мо Жань погладил духовный фонарь и ему в голову тут же пришел ответ. Он повернулся к стражу и с улыбкой сказал:

— Это мое посмертное подношение[5].

[5] 陪葬 péizàng фэйцзан — кто-то или что-то, захороненное вместе с умершим, чтобы служить ему в загробном мире; часто не только вещи и украшения, но и личных слуг, а также жен и наложниц (после смерти обычно, но были и прижизненные случаи) почившего императора захоранивали рядом с ним в качестве фэйцзан.

— Посмертное подношение?

— Да, это ритуальный сосуд[6].

[6] 法器 fǎqì фаци — ритуальный сосуд, а также различные инструменты, используемые в буддийских храмах для ритуалов.

— А, это интересно, – глаза стражника вспыхнули, и он сказал, указав на стол, — поставь это свое подношение сюда, и мы снова тебя измерим. Боюсь, как бы этот твой этот сосуд не оказался каким-то магическим оружием, которое сбивает с толку Мерку грехов.

— …

Мо Жань с трудом держал себя в руках. В душе он поносил этого барана последними словами, но на деле ему только и оставалось, что поставить на стол фонарь и со страхом в сердце покорно протянуть стражнику свою руку.

Предвкушая большую удачу, тот поспешно приложил линейку к его руке.

…Но результат был тем же.

Все те же слова проявились на Мерке грехов: «Обычная душа. Пропустить».

Что говорить о стражнике, если Мо Жань и сам-то ничего не понимал. Однако после стольких проверок стражнику пришлось смириться с тем, что перед ним хоть и очень странная, но обычная душа и, неохотно махнув рукой, пропустить его.

Мо Жань не стал задерживаться и, подхватив фонарь, направился вперед по длинному переходу, в конце которого мерцал свет.

И в конце тоннеля огромный Призрачный Мир предстал перед ним во всей красе.

Это был лишь Первый уровень Ада, но насколько простирался взгляд, границ его видно не было. Небо над Адом, казалось, кипело, переливаясь всеми оттенками золотого и алого. Странные деревья росли у дороги, причудливые лианы поднимались по отвесам крыш и стенам домов. Вдалеке возвышались огромные дворцы, вокруг которых, словно густой лес вокруг горы, выстроились хижины простого люда. У входа в город стояла огромная каменная глыба с надписью: «Тело обратится в прах, душа вернется в Царство Нанькэ». Рядом возвышалась огромная красная арка. Подобно золотой воде, что пролилась в красную реку, над аркой проступала надпись, каждый иероглиф которой был размером со взрослого мужчину: «Страна Нанькэ[7]».

[7] 南柯乡 Nánkē xiāng Нанькэ сян, где сян — страна, земля, волость; Нанькэ — утопическая страна, увиденная во сне, оказавшаяся наяву муравейником, по новелле Ли Гунцзо «Правитель Нанькэ»; обр. сновидение, несбыточная греза, фантастическая мечта.

Это и был Первый уровень Преисподней – Царство Нанькэ. Если умерший прожил обычную, ничем не примечательную жизнь, он попадал именно сюда. Смиренно прожив тут восемь-десять лет, душа могла дождаться от местного Судьи вызова на Второй уровень Ада для вынесения решения по своему делу.

Не выпуская из рук духовный фонарь, Мо Жань шел по дороге, глазея по сторонам. Осмотревшись, он с удивлением отметил, что в части архитектуры и быта это место не слишком отличалось от поселений смертных. Он насчитал восемнадцать пересекающихся улиц, девять в одном направлении и девять в другом, на которых, помимо простых домов, располагались таверны, притоны и торговые лавки. Куда ни кинь взгляд, призрачные мужчины, женщины и дети вели свою призразрачную жизнь: смеялись и веселились, грустили и безутешно плакали так, что можно было и забыть, что они были не более, чем разгулявшимися в ночи духами.

С востока до его слуха донесся скорбный плач недавно умершей молодой женщины:

— Как же мне быть, что же делать?! Все говорят, что женщина, которая вышла замуж во второй раз, будет разрезана пополам и поделена между своими призрачными мужьями: одному — голова, другому — ноги? Скажите мне, неужели это правда?

Рядом с ней сидела до пояса обнаженная молодая девушка с растрепанными волосами и тоже утирала слезы:

— Я не хотела идти работать в тот притон, но не смогла бы по-другому выжить. Перед смертью я хотела отдать местному храму все деньги, чтобы они установили порог. Тысячи прихожан храма, приходя помолиться, наступали бы на этот порог и искупили бы мои грехи. Но деревенский староста сказал мне, что только если я заплачу ему четыреста золотых, он разрешит мне установить перед храмом этот порог. И что мне оставалось делать? Если бы у меня было столько денег, разве стала бы я торговать телом…

На западе сидел мужчина и подсчитывал:

— Четыреста один день, четыреста два дня, четыреста три… мы ведь условились, что, как только я уйду, она последует за мной. Разве мы не решили умереть вместе ради нашей любви? Так почему же я здесь уже четыреста четыре дня, а она все еще не спустилась? Ох, она же такая хрупкая и слабая, и, может, заблудилась по дороге в загробный мир? Но если она сбилась с пути, то что же мне делать?

Новоприбывшие души жаловались и перешептывались, собравшись у арки с надписью. По всей видимости, они все еще не приняли свою смерть и не решались пойти дальше. Однако здесь можно было встретить и призраков, которые уже обжились в стране Нанькэ и, скрепя сердце, приняли эту новую реальность. Их легко было узнать по тому, как неспешно они перемещались по городу. Некоторые из них успели найти работу или открыть свое дело, а кто-то просто нищенствовал в долгом ожидании Суда.

Добравшись до третьей улицы, можно было наткнуться на большой рынок, ничуть не уступающий мирскому по шуму и суете.

В конце концов все эти призраки в прошлом были людьми и не могли отказаться от прошлых привычек, так как еще не выпили суп забвения. Если при жизни кто-то выступал в «Грушевом саду[8]», то он и сейчас давал уличные представления, если же делом его жизни было рукоделие, то после смерти и в Аду он продолжал шить одежду. Пожалуй, только мясник не осмеливался здесь убивать животных, но зато он мог неплохо подзаработать на заточке ножей и ножниц для других промыслов.

[8] 梨园 líyuán лиюань -«грушевый сад»; название известной придворной музыкальной труппы, основанной танским императором Сюань Цзуном; любой театр.

Кто-то зазывал клиентов, кто-то кричал и аплодировал артистам. Куда не кинь взгляд, везде царили оживление и суета.

Мо Жань подошел к призраку, который продавал картины и каллиграфию. Видимо, при жизни эта душа не особо преуспела в своем ремесле, так как, похоже, умер этот человек от голода. Даже сейчас он имел весьма истощенный вид: на лице выделялись обтянутые кожей скулы, живот буквально прилип к позвоночнику.

Увидев, что кто-то нежданно задержался у его лавки, писарь поднял на потенциального покупателя мутный взгляд, но довольно бойко спросил:

— Молодой господин желает приобрести картину?

— Я хотел бы, чтобы вы нарисовали для меня портрет.

Призрака, похоже, огорчил его ответ:

— Портретной живописи по сравнению с изображениями гор и рек недостает истинной красоты и художественной глубины. Взгляните, например, на этот прекрасный пейзаж. Гора Тай утопает в облачной дымке…

Мо Жань перебил его:

— Мне не нравятся пейзажи, я хочу, чтобы для меня нарисовали одного конкретного человека.

— Не нравятся пейзажи? – взгляд писаря стал еще печальнее. — Благородному человеку должно быть по нраву смотреть горы и реки, и вам, юный господин, должно развивать свой художественный вкус. Умение разбираться в искусстве живописи подобно вдыханию самого прекрасного аромата. Изначально я не собирался продавать этот пейзаж облачной горы Тай, однако, раз уж вы сами подошли ко мне и кажетесь не лишенным некоего зерна мудрости, я уступлю эту картину по самой низкой цене, всего за…

— Я хочу купить портрет.

Писарь нахмурился.

Две пары глаз уставились друг на друга. Писарь и правда оказался достойным противником, однако он не стал долго упорствовать и неохотно отступил. Хотя именно рисованием он и зарабатывал на жизнь, на лице призрака вспыхнул гневный румянец:

— Я тебе не маляр какой-нибудь! Хочешь портрет, значит заплати в десятикратном размере.

— В Царстве Мертвых тоже нужны деньги? – удивился Мо Жань.

— Конечно. Семья и друзья ведь сожгли для тебя ритуальные деньги? – холодно ответил писарь. — Когда есть деньги, можно заставить и черта жернова крутить. Хоть я и не люблю мерзкий запах денег, даже благородный человек вынужден зарабатывать, чтобы на что-то жить. Ты мне не друг и не родственник и наверняка даже не знаком с творениями Бо Я или Цзыци[9], так отчего же мне что-то делать для тебя просто так.

[9] Чжун Цзыци и Бо Я — знаменитые музыканты и композиторы древности. Т.е. писарь говорит Мо Жаню, что он недостаточно образован и не разбирается в искусстве.

Этот призрак так много болтал о разной непонятной ерунде, что не блещущий образованием Мо Жань тут же нахмурился:

— Я только что прибыл сюда и еще никто не успел сжечь для меня погребальные деньги.

— Нет денег, нет товара, — отрезал этот книжный червь.

Мо Жань на мгновение задумался, и ему пришла мысль, что облачная гора Тай, возможно, все-таки сможет ему помочь. Ткнув в сторону картины, он обратился к писарю:

— Хорошо, не хочешь продавать — не надо. Однако мне все равно нечего делать, так что, может, расскажешь мне о пейзажной живописи?

В первый момент писарь остолбенел, но очень быстро сменил гнев на милость:

— Хочешь послушать про это?

— Конечно, я бы очень хотел повысить свой уровень образования. За этот урок мне же не нужно будет платить?

— Нет конечно, – ответил писарь с весьма высокомерным и заносчивым видом. Он постарался придать своему изможденному лицу подобие достоинства, что на деле выглядело довольно жалко и смешно. – Я не желаю говорить о грязных деньгах. Образованный и благородный человек никогда не опустится до такой вульгарной вещи.

Мо Жань молча кивнул головой. Он уже понял, почему этот книжный червь умер с голоду. Хоть он и считал это смешным, в душе все же пожалел, что в его карманах не завалялось серебра, потому что он на самом деле хотел отдать его этому призраку.

Между тем преисполненный радости писарь взял в руки тот самый пейзаж и поставил его на подставку перед ними. Робея, он несколько раз прочистил призрачное горло, в чем, в общем-то, не нуждался и, вновь приняв свой заносчиво-достойный вид, обратился к Мо Жаню:

— В таком случае, я начну.

Увидев, что этот книжный червь попался на его крючок, Мо Жань с улыбкой сказал:

— Позвольте услышать ваше мнение, как эксперта.

Автору есть, что сказать:

в этой главе присутствует множество отсылок к произведениям Лу Синя[10]. Некоторые персонажи, а также часть реплик женщин-призраков и призрачного ученого заимствованы мной из рассказов «Моление о счастье» и «Кун И Цзи». Я честно признаю это, чтобы не возникло недоразумений.

[10] 鲁迅 Lǔ Xùn Лу Синь (1881-1936) — китайский писатель, основоположник современной китайской литературы; «Моление о счастье» и «Кун И Цзи» — рассказы Лу Синя.

Глава 107 - Портрет Учителя

Повествование писаря длилось два часа. Он высокопарно разглагольствовал о Конфуции и Мэнцзы и на прочие заумные темы. У якобы внимательно слушающего Мо Жаня голова пошла кругом, кроме того его нещадно клонило в сон. Постоянно делать вид, будто его очень интересует этот разговор, оказалось очень непростым делом.

Однако уж что-что, а высиживать с умным видом на скучных уроках Мо Жань наловчился давно.

Сначала нужно произнести «О?», нахмурив брови, словно ты смущен и пребываешь в сомнениях. Дождавшись, чтобы другая сторона бросилась пояснять сказанное ранее, какое-то время спустя добавить «О...», чуть приподняв бровь и придав лицу сосредоточенное выражение человека на пороге просветления. И, наконец, заключительное победное «О!..», произнося которое нужно обязательно выпучить сияющие озарением глаза, чтобы учитель наверняка понял, что только благодаря его наставлению ты смог постичь истину.

Как жаль, что правило трех «О» ему так и не удалось использовать на уроках Чу Ваньнина.

К сожалению, Учитель ни разу не купился на этот трюк. На каждую попытку Мо Жаня заговорить ему зубы, он только холодно смотрел на него и говорил: «Закрой рот».

Однако маленький Книжный Червь буквально сиял от счастья, ведь первый раз за свое существование он встретил такого внимательного слушателя, готового внимать его речам. В душе писарь сожалел лишь о том, что раньше не встретил такого замечательного собеседника, в котором не было ни капли высокомерия.

— Спасибо вам за науку, — с улыбкой сказал Мо Жань. — Услышав ваши разъяснения, я смог по-новому взглянуть на горы, что изображены на этой картине. Теперь я понимаю, что только истинно талантливый человек мог встать на стезю рисования пейзажей. Ваши работы бесценны, их не измерить в золотых слитках.

Если бы Книжный Червь был жив, то непременно покраснел бы, но и сейчас он буквально вспыхнул от гордости и воодушевления. Этот призрак действительно ни на секунду не заподозрил обмана и стал жертвой хитроумного плана Мо Жаня. От совершенно детской радости его худое лицо засияло как начищенная монета.

Мо Жань впервые видел, чтобы его маленькое притворство могло сделать кого-то таким счастливым.

Он поднялся на ноги, поклонился и сделал вид, что собирается попрощаться:

— Время уже позднее. Пойду, поищу себе временный приют. Наставник[1], завтра, если будет свободное время, я разыщу вас.

[1] 先生 xiānsheng сяньшэн — господин, уст. обращение: ученый, доктор, мастер — обращение к представителям профессий, требующих владения особыми навыками — врачам, учителям, ученым, гадателям и прочие.

Писарь, услышав такое обращение к себе, просиял еще больше. Охваченный блаженством напополам со страхом потерять такого замечательного собеседника, он зачастил:

— Нет… Ну какой же я наставник? Не стоит так льстить мне. Я ведь много раз пытался сдать государственный экзамен на ученую степень[2], но так и не справился… Увы!..

[2] 秀才 xiùcái сюцай — неофициальное разговорное название 生员 шэнъюаня ― первой из трех ученых степеней в системе государственных экзаменов кэцзюй при династий Мин и Цин. Сдавший такой экзамен мог претендовать на должность в органах государственного управления.

Мо Жань с улыбкой ответил:

— Истинная нравственность человека зависит не от ученой степени, славы или богатства, а от чистоты его сердца.

Писарь был очень удивлен:

— Ты… Оказывается, ты можешь так красиво говорить?

— Это все речи моего наставника, а я лишь подбираю их.

— …Повторяю их[3], — автоматически поправил писарь.

[3] От переводчика: на самом деле Мо Жань, скорее всего намеренно, ошибся в одном иероглифе и сказал 拾人牙丰 shí rén yáfēng ши жэнь яфэн— «подбираю чужой зуб», вместо 拾人牙慧 shí rén yáhuì ши жэнь яхуэй— «повторяю чужие слова».

— Правда? Ну и ну! Ха-ха-ха! — Мо Жань рассмеялся, смущенно ероша волосы. — Опять я все перепутал.

Писарь, наконец, заметил, что время позднее, и вряд ли кто-то уже придет покупать его творения, принялся собирать свой товар в плетеную корзину, приговаривая:

— Вот так и сижу тут годами без толку. Трудно встретить понимающего человека, с которым можно поговорить по душам. Правильно говорят, что отношения с благородными людьми чисты как вода, а с низменными людишками — приторны как мутное вино[4], поэтому при встрече родственных душ не напиться и тысячей чаш[5]. Думается мне...

[4] 君子之交淡如水，小人之交甘若醴 jūnzǐ zhī jiāo dàn rú shuǐ, xiǎorén zhī jiāo gān ruò lǐ — отношения между благородными людьми легки как вода, отношения между низкими людьми приторны как сладкое вино; обр. хорошие отношения должны быть простыми и чистыми, без пафоса.

[5] 酒逢知己千杯少 jiǔ féng zhī jǐ qiān bēi shǎo — при встрече близких людей и тысячи чаш вина мало — о неутомимости общения близких по духу людей. Полностью идиома звучит как «при встрече с задушевным другом и тысячи чарок будет мало, а при встрече с тем, кто тебя не понимает, и полслова будут лишними».

Заметив, что этот Книжный Червь, похоже, хочет отделаться от него и удрать, Мо Жань рассмеялся и отрезал ему путь к отступлению:

— Вы хотите сказать, что хотя уже довольно поздно, мы могли бы найти место, где можно пропустить по стаканчику?

— Ах, да. И то верно, что насчет того, чтобы выпить для поднятия настроения?

— Я согласен, — Мо Жань кивнул головой, — раз уж наставник платит.

— … — писарь онемел от его наглости.

На грязном засаленном столе стояли две чаши, наполненный лишь наполовину кувшин с молодым выдержанным вином и маленькая тарелка с остатками арахиса. Впрочем, в горке шелухи вряд ли удалось бы найти и пару орешков. В этом захудалом трактире на весь зал горела только одна свеча. Уродливый трактирщик за прилавком натирал треснувшую пиалу.

— Как-то здесь неуютно, — неловко сказал писарь. — Но у меня проблемы с деньгами, так что это еще не самое плохое из подобных заведений…

— Довольно сносно, — сказал Мо Жань, поднимая пиалу с вином и пристально рассматривая ее. — А разве призраки все еще могут пить?

— На самом деле, это только иллюзия еды из посмертных подношений, — писарь поднес ко рту и пригубил орешек, однако арахис не исчез. — Видишь, как-то так это и происходит. Попробуй на вкус.

Сохраняя внешнее спокойствие, Мо Жань поставил назад пиалу с вином, которую собирался выпить. Он не призрак, так что, если бы он начал пить и есть тут, это могло бы вызвать подозрения.

Захмелевший Книжный Червь, который, судя по всему, «пил» не чаще раза в месяц, от ритуального вина быстро пришел в благостное расположение. Поболтав еще немного, он предложил:

— Молодой господин Мо, если все еще хочешь, этот покорный слуга нарисует портрет твоей возлюбленной?

Мо Жань торопливо замахал руками:

— Ну что вы, что вы, речь идет о моем учителе.

— А?! — писарь был очень удивлен. — Я уже много лет держу лавку в загробном мире и, стоя тут на рынке, повидал немало призраков, желающих купить портрет красавицы, однако никогда никто не просил меня нарисовать своего наставника. Учитель настолько хорошо относился к тебе?

Мо Жаня захлестнуло чувство стыда. С трудом он выдавил:

— Хорошо. Слишком хорошо.

— Понятно, — писарь кивнул. — Но для чего тебе этот портрет?

— Чтобы разыскать его.

Писарь снова протянул «А?!», и на его лице отразилось крайнее удивление:

— Так он тоже в Призрачном Царстве?

— Да. Я услышал, что умершие могут задержаться в Нанькэ восемь или десять лет. Вот хочу разыскать его, чтобы составить ему компанию.

Писарь, несомненно, был растроган этим заявлением. Немного подумав, он наконец со вздохом сказал:

— Так редко можно встретить, чтобы ученика и учителя[6] связывали настолько хорошие отношения. Ладно! Юный господин Мо, я помогу тебе в этом деле!

[6] 桃李 táolǐ таоли — персики и сливы; обр. в знач.: ученики-последователи; корни идиомы в притче: «Если вы сажаете персики и сливы весной, вы можете укрыться от жары под деревьями летом и съесть плоды осенью. Но если вы сажаете чертополох весной, вы вырастите только колючие листья и шипы. Поэтому только от вас зависит, что именно вы взрастите».

Он тут же принялся распаковывать свою корзину, вытаскивая из нее принадлежности для рисования.

Мо Жань был вне себя от радости. Он непрестанно благодарил призрака и даже спросил его полное имя, чтобы, вернувшись в мир живых, сжечь для этого бедного недоученого много ритуального серебра, золота и роскошной одежды.

Они спешно разложили бумагу и растерли чернила, однако в итоге, когда писарь был готов приступить к работе, у Мо Жаня перехватило горло, и он с трудом смог выдавить из себя лишь пару слов.

— Мой Учитель… Он… он… — пальцы Мо Жаня сжались в кулаки. Юноша несколько раз стукнул себя по колену, но ему все равно не удалось собраться с мыслями.

Несчастный и растерянный, он смог выдавить из себя единственную фразу:

— В общем, он невероятно красивый[7]. Так и нарисуйте.

[7] 美人 měirén мэйжэнь - очень красивая и добродетельная красавица; устар. мудрый (талантливый) человек; сочетание красоты внутренней и внешней.

Писарь пристально посмотрел на него.

Мо Жань повторил:

— Так и рисуйте.

— …А какого типа его красота?

— Ну это же очень просто. У него очень привлекательная внешность, так что просто нарисуйте красиво и все.

— Ясное дело, что я буду рисовать красиво, но какое у него лицо?

— Какое лицо? — повторил Мо Жань с глупым видом. — Э… лицо, как лицо.

Писарь уже начал раздражаться:

— Круглое, вытянутое, как арбузное семечко, похоже на миндаль или на гусиное яйцо? В конце концов, просто опиши мне его.

— Я не знаю, как его описать. Оно выделяется своей красотой.

— …

— Ладно, забудем. Просто рисуйте мое лицо. По форме оно не сильно отличается, — сказал Мо Жань.

— …

А потом настал черед глаз.

— Какие у него глаза?

Воодушевленный Мо Жань открыл было рот, но писарь сразу остановил его.

— Только не нужно говорить, что глаза как глаза.

Мо Жань махнул рукой:

— Да понял я, понял! Его глаза выглядят… это… как это объяснить? Свирепые… и очень очаровательные? Холодные и нежные.

Писарь в гневе бросил кисть:

— Я не могу так рисовать! Пусть для тебя рисует кто-то другой!

— Другой?! — Мо Жань тут же вцепился в него мертвой хваткой. — Никто не сможет нарисовать так хорошо как вы.

Кипящий от злости писарь пристально посмотрел на него. Однако увидев искренность, написанную на лице Мо Жаня, сухо сказал:

— Спасибо за комплимент, конечно, но, раз так, мне нужны четкие ответы на мои вопросы.

В душе Мо Жань был немного обижен. Про себя он подумал: «Разве я не ответил на все твои вопросы? Не каждый сможет ответить также полно и по существу дела». Но так как сейчас он был в роли просителя, Мо Жаню оставалось только кивать с самым жалобным выражением лица, прижимая к себе духовный фонарь.

Писарь продолжил:

— Возвращаемся к его глазам. Глаза леопарда? На выкате? Круглые глаза? Оленьи? Феникса? Или же…

От потока этих вопросов Мо Жаню стало дурно. Он помотал головой и перебил:

— Спрашиваете, какой разрез глаз? Ну не слишком широкий… да и приподнятые сбоку. Я даже не знаю, как сказать, в общем… Такие вытянутые, уголки чуть вверх и очень красивые.

— То есть глаза феникса[8].

[8] 凤眼 fèngyǎn фэнъянь - глаза феникса; миндалевидные глаза с приподнятыми кверху наружными уголками; считаются самыми красивыми и изящными, обычно атрибут женской красоты (женский вариант «глаз дракона»).

Мо Жань опять открыл рот, но, заметив мрачное выражение лица писца, обиженно закрыл его:

— Ну и ладно. Желаете рисовать глаза, как щелки, пусть так и будет.

Между тем писарь продолжил расспрашивать его:

— Переносица. Высоко или низко?

— Высоко.

— Губы тонкие или толстые?

— Тонкие.

— Брови выраженные густые или редкие?

— Густые.

— Точнее?

— Ну… брови, знаете, такие, вразлет, прямые как мечи.

— Ясно, — писарь добавил несколько штрихов к портрету и снова спросил:

— На лице есть особые отметины, родинки?

Мо Жань склонил голову и задумался. Затем лицо его покраснело, и он тихо промямлил:

— Есть…

— Где?

— За левым ухом, — еле слышно пробормотал Мо Жань. — Родинка совсем крохотная, почти точка, совсем светлая, но стоит…

«Но стоит поцеловать ее, и он становится таким чувствительным».

Писарь поднял бровь:

— Что значит «но стоит»?

— Нет, — Мо Жань затряс головой, как погремушкой, и лицо его вспыхнуло стыдливым румянцем. — Никаких «но».

Удивленный писарь внимательно посмотрел на него, но из-за того, что в помещении было довольно темно, не смог разглядеть, насколько покраснело лицо Мо Жаня.

Окунув кончик кисти в тушь, он продолжил задавать вопросы:

— Предпочтительный стиль одежды?

— Ему нравится носить белое. Обычно зачесывает волосы в пучок и закрепляет венцом из весеннего нефрита[9], но иногда собирает их в высокий хвост. — Мо Жань подумал и дополнил: — С такой прической он выглядит особенно...

[9] 玉冠 yùguān юйгуань - заколка в виде венца-короны из нефрита; нефрит заколки Чу Ваньнина имеет голубовато-зеленый «весенний» цвет 青 qīng цин.

— Только не говори «особенно прекрасным»! — взвился писарь, который был уже не в состоянии это выносить.

— Ну, тогда путь будет просто изящным.

— …

С большим трудом, после множества уточнений, они наконец-то закончили. Мо Жань подул на чернила и поднял портрет, чтобы рассмотреть его подробнее. Хотя он видел, что портрет не отражает истинной красоты Чу Ваньнина, и это изображение не так уж и похоже на оригинал, однако, им все же можно было воспользоваться для поисков. С улыбкой юноша обратился к писарю:

— Большое спасибо, наставник. Это превосходно.

— Да я только что нарисовал на одном портрете Пань Ань, Фань Ли, Си Ши и Дяо Чань[10]!

[10] 潘安 pān ān Пань Ань - литератор времен Западная Цзинь(247-300 гг.), олицетворение мужской красоты; 范蠡 fàn lǐ Фань Ли - несравненный «золотой» красавец, советник в правительстве государства Юэ, сбежавший в туман озера ТайХэ вместе с легендарной красавицей Си Ши; 西施 xī shī Си Ши, красавицы из княжества Юэ; 貂蝉 diāo chán Дяо Чань - одна из четырех известных красавиц древнего Китая, персонажи романа «三国演义Троецарствие».

— Ха-ха-ха-ха, — рассмеялся довольный Мо Жань. — Как только разыщу Учителя, обязательно найду способ вас отблагодарить.

Он еще какое-то время болтал ни о чем с писарем, который напивался до тех пор, пока окончательно не стемнело. Затем они попрощались перед трактиром и каждый пошел в свою сторону.

По его совету Мо Жань с портретом Чу Ваньнина направился на Пятую улицу Нанькэ, где по словам писаря, находилось здание под названием Шатер Шуньфэн[11]. В нем новоприбывшие призраки могли получить различные услуги и информацию.

[11] 顺风楼 shùnfēng lóu шуньфэн лоу - «шатер попутного ветра» или «всезнающий шатер»; 顺风 shùnfēng шуньфэн - попутный ветер, удача, всезнающий; 楼 lóu лоу - здание в несколько этажей, терем; надстройка в виде башни; архит. шатер.

Сам Мо Жань собирался сориентироваться по ситуации на месте.

Над входом в Шатер Шуньфэн была прикреплена ярко-красная вывеска с нарисованной тотемной черной змеей. Мо Жань толкнул дверь и вошел внутрь. Перед ним был большой зал с длинной стойкой, за которой сидело около десятка призраков в кирпично-красных одеждах[12]. На всех служащих были надеты скрывающие их истинные лица лакированные театральные маски, искаженные в гневной гримасе. Перед призраками в масках выстроилась огромная очередь из призраков всех мастей, которые пришли сюда с разными просьбами и вопросами.

[12] 红衣 hóngyī хунъи - красное платье в театре (китайской опере) для ролей лиц, приговоренных к смертной казни.

Под потолком здания парило несколько сотен свечей из белого воска, отбрасывающих причудливые тени на лица собравшихся внизу духов. Призраки приходили и уходили, что создавало атмосферу суетливой, но бурной деятельности.

— Господин помощник, вы можете сказать, где мой младший брат? Его зовут Чжан Баи, он из Сучжоу. Умер в 21 год…

— У вас есть его изображение?

— Нет, нет его.

— Без портрета тоже можно найти, но расходы в таком случае увеличатся в десять раз.

— Братан…

Призрак под маской закашлялся, и звук этот для «братана» был слишком высокий и звонкий.

— Ааа, виноват, извини, сестренка. Сестра, эм, так вот, когда я умирал, то наказал жене, чтобы она никогда не выходила замуж второй раз. Однако еще при жизни я своими глазами видел, как она строила глазки моему младшему брату, хоть всегда это и отрицала. Пусть я и мертв, но все же не потерплю такого оскорбления. Можно ли тут навести справки и узнать, правда ли она в мире живых соблюдает наказ мужа и остается верна супружеским клятвам или все-таки спуталась с моим младшим братом?!

— По этому вопросу мы можем связаться с нашим агентом в Мире Смертных, но сначала ознакомьтесь со стоимостью услуги.

— Простите за беспокойство, этот бедный студент в прошлой жизни влюбился в прекрасную девушку. Однако она очень высоко ценила свое прекрасное тело, и относилась пренебрежительно ко всем, у кого не получилось сдать экзамен на получение должности. Этот недостойный из-за своей робости так и не смог открыть ей своих чувств. В дальнейшем она вышла замуж, и я даже порадовался за нее. Но кто мог подумать, что ее муж окажется настоящим мерзавцем. А потом… ах… после того как произошел несчастный случай она… в общем, она покинула мир раньше меня. Поэтому этот бедный студент хотел бы узнать ответ на два вопроса: где сейчас находится эта девушка и… допустим… я тут подумал, возможно ли, что пересекутся наши судьбы в следующей жизни?..

— Мы можем навести справки о грядущей судьбе, однако, за это надо будет платить не деньгами, а сроком жизни в следующем перерождении. Что же касается девушки, судьба которой вас беспокоит, назовите ее полное имя и покажите ее портрет.

— Ах, да! Хорошо! Отлично! Портрет, да, вот он. Имя этой девушки Яо Лань.

И так перед каждой стойкой призраки галдели, что-то просили и требовали. Пусть тела их давно уж гнили в могилах, но они все еще были одержимы событиями и страстями своей прошлой земной жизни.

Мо Жань прижал к себе духовный фонарь и осмотрелся по сторонам. Он быстро понял, что в Шатре Шуньфэн за ответ человек должен расплатиться либо деньгами, либо частью своей будущей жизни.

У него не было денег, а если он захочет расплатиться сроком жизни, то тут же выясниться, что он нелегально попал в загробный мир будучи живым. Поэтому Мо был вне себя от беспокойства и в душе проклинал Хуайцзуя, за то, что тот, отправляя человека в загробный мир, не удосужился обеспечить его ритуальными деньгами.

Однако, присматриваясь и прислушиваясь, Мо Жань выяснил, что ответ на вопрос о том, где находится душа человека, не такой уж дорогой. Набравшись решимости, он помчался обратно к трактиру и, обыскав окрестности, с большим трудом разыскал писаря. После долгих уговоров он упросил того дать ему взаймы немного серебра и помчался обратно в Шатер Шуньфэн.

После продолжительного ожидания очередь дошла и до него.

Мо Жань быстро подошел к стойке и сказал:

— Я кое-кого ищу. Вот его портрет.

Он передал призраку изображение Чу Ваньнина и собирался продолжить, но неожиданно призрак за стойкой уставился на рисунок, а затем, усмехнувшись, он сложил портрет и спросил:

— Зачем вы его ищете?

— А? — Мо Жань остолбенел. — Только взглянув на портрет, вы уже знаете где его найти?

— Да. Но сначала мне нужен ответ, зачем вы его разыскиваете?

— Он мой старый друг.

Призрак окинул его взглядом и проговорил:

— Подождите немного.

После этого он отошел в сторону, шепотом произнес несколько фраз, обращаясь к другому призраку в маске, а потом снова вернулся к Мо Жаню и уже более дружелюбным тоном сказал:

— Поскольку вы старый друг господина Чу, мы не возьмем с вас денег.

Призрачный служащий поднялся с места и махнул рукой, приглашая Мо Жаня следовать за ним.

— Пройдемте на верхний этаж.

Автору есть что сказать:

Правило трех «О» мне не принадлежит, а берет начало из твит-мема, бродящего по сети. Так как я встречала только множество перепостов, добраться до истоков шутки так и не смогла.

Глава 108 - Земная душа Учителя

На ватных ногах Мо Жань поднялся вслед за призраком по жалобно скрипящей деревянной лестнице. В процессе подъема он все же не смог удержаться от вопроса:

— Вы называете его господин[1] Чу?

[1] 先生 xiānsheng сяньшэн - господин/наставник (вежливое обращение), также обращение к представителям профессий, требующих владения особыми навыками - специалистам/мастерам своего дела.

— Да. Ведь сам Владыка Ада Яма прислал его, чтобы присматривать за Шатром Шуньфэн. Здесь он главный.

— …

Мо Жань больше не проронил ни слова, хотя был очень удивлен таким ответом.

— Мы пришли.

Когда они поднялись на второй этаж, призрак в маске остановился перед арочной красной дверью и почтительно постучал в резную створку:

— Господин Чу, некий старый друг пришел искать встречи с вами.

Какое-то время за дверями было тихо. Затем раздался нежный голос, звучание которого тут же напомнило Мо Жаню о теплом вине, греющемся на жаровне, и волне шелковистых волос, рассыпавшихся по подушкам.

— Старый друг? Опять он? Я уже говорил, что не желаю впредь видеть его. Скажите, пусть уходит.

Призрак в маске замялся:

— Нет, господин Чу, на этот раз это не он.

— Тогда кто это еще может быть? – за дверями какое-то время было тихо. — Ладно, впусти.

Внутри помещение оказалось обставлено довольно просто, но со вкусом. Из мебели было только самое необходимое, отчего комната казалась холодной и необжитой. Однако на полу лежал роскошный ковер с таким длинным ворсом, что ноги вошедшего в комнату Мо Жаня погрузились в него по щиколотку. В нос ударил запах, который мог бы исходить от шерсти дикого зверя, и совершенно не соответствовал облику мужчины, который стоял у окна и подрезал цветущее растение.

По плечам, обтянутым белыми одеждами с длинными рукавами, рассыпались чернильно-черные волосы. Срезанный алый бутон, словно драгоценный рубин, подрагивал в его пальцах. Вероятно, это было правило Шатра Шуньфэн, но лицо Чу также было скрыто под лакированной маской ярко-синего цвета, которая злобно скалила белые клыки и яростно взирала на гостя тигриными глазами. Однако даже несмотря на скрывающую лицо страшную маску, весь облик этого человека был исполнен необъяснимой мягкости и душевной теплоты.

Он срезал лишние ветви, собрал их вместе, выбросил и только после этого повернулся к гостям.

В горле Мо Жаня мгновенно пересохло. В голову закралась мысль, которая сильно встревожила его. Если под маской скрыта часть души Чу Ваньнина, то ведь неизвестно, какая часть воспоминаний ей утеряна… А вдруг он не вспомнит его?..

Пока он размышлял об этом, мужчина положил садовые ножницы и подошел ближе.

Мо Жань, никогда не боявшийся ни гнева Небес, ни Адской бездны, вдруг почувствовал, что его сердце забилось как птица в клетке, а одежда вмиг намокла от пота.

— Учитель.

Мужчина подошел очень близко к нему и, когда он заговорил, Мо Жаню послышалась улыбка в его голосе:

— Чей учитель? Молодой господин, наверное, обознался?

Вот оно…

То, чего он боялся, произошло.

Сердце Мо Жаня оборвалось. Словно каменная глыба обрушилась на его грудь, увлекая его за собой на дно бездонной пропасти. Он в оцепенении смотрел на мужчину перед собой, не зная, что сказать.

Увидев его замешательство, этот человек поднял к лицу изящные белые руки и снял скалящуюся темную маску, открыв взгляду прекрасное лицо, достойное кисти художника.

Глыба, сдавившая грудь Мо Жаня, в тот же миг исчезла.

Однако он был настолько изумлен обликом мужчины под маской, что, не задумавшись ни на миг, выпалил:

— Чу Сюнь?

Стоит ли удивляться, что помощники на первом этаже ошиблись, решив, что на портрете изображен их начальник. Внешне Чу Сюнь и Чу Ваньнин действительно на восемьдесят процентов копировали друг друга, вот только Чу Сюнь был теплым и ласковым, а Чу Ваньнин – холодным и строгим. Только тот, кто хорошо знал хотя бы одного из них, мог бы различить их.

Таким человеком был Мо Жань.

Перед ним стоял тот самый молодой князь, которого он встретил в иллюзии своего испытания. Чу Сюнь, сын главы префектуры, живший двести лет назад в городе Линьань. Без всякого сомнения, это был он, поэтому Мо Жань, не долго думая, произнес вслух его имя.

Однако неиллюзорный Чу Сюнь никогда в жизни не видел его и сейчас выглядел очень удивленным. Улыбнувшись, он спросил:

— Вы правда знаете меня?

Мо Жань неловко замахал руками:

— Нет-нет, я искал не вас. Однако, я знаю кто вы… - он замолчал. Теперь они оба с любопытством изучали друг друга. Со смерти Чу Сюня прошло двести лет, но, судя по всему, он до сих пор не переродился. Должно быть, Владыка Яма, дав ему должность в своем Царстве, временно вывел его из цикла перерождений.

Мо Жань и подумать не мог, что опять встретит предка Чу Ваньнина. Он до сих пор был уверен, что этих двух связывала какая-то тайна.

Чу Сюнь кивнул головой:

— Вот оно что, – и, снова улыбнувшись, спросил. — И кого же вы хотели найти? Раз уж когда-то мы были знакомы, и судьба вновь свела нас, я могу помочь вам разыскать вашего друга. Страна Нанькэ огромна и вмещает несчетное множество душ, если вы захотите кого-то найти, на поиски могут уйти годы.

Сначала Мо Жань хотел лишь задать пару вопросов, а потом спуститься вниз и снова заняться поисками. Он и предположить не мог, что Чу Сюнь, даже попав в Ад, останется таким же отзывчивым, как и при жизни, и даже сам предложит помощь. Счастливый Мо Жань с энтузиазмом поблагодарил его:

— Это было бы просто замечательно. Спасибо за беспокойство, господин Чу!

Он поспешил передать портрет в руки Чу Сюня.

Развернув бумагу, господин Чу вновь не смог сдержать улыбку:

— Неудивительно, что люди внизу ошиблись. Человек на портрете очень похож на меня. Как его зовут?

— Чу Ваньнин, — ответил Мо Жань. — Его зовут Чу Ваньнин.

—Его фамилия тоже Чу? Какое совпадение…

Повинуясь душевному порыву, Мо Жань робко спросил:

— Может ли он быть вашим родственником?

— Трудно сказать. Нужно смотреть по земной жизни, а для этого нужно идти на поклон к Девятому Призрачному князю. А я… еще до своей смерти стал его заклятым врагом и не хотел бы обращаться к нему с личными просьбами. Да и не стоит мне снова влезать в мирские дела.

Его слова были вполне объяснимы, ведь именно этот князь демонов разрушил его город Линьань и на глазах молодого князя Чу уничтожил всю его семью. Даже для такого уравновешенного человека эти воспоминания были подобны незаживающей ране, и на мгновение тень омрачила его обычно доброжелательное лицо.

Мо Жаню, который в глубине души таил надежду, что на этот раз ему удастся узнать о том, что связывает Чу Ваньнина и Чу Сюня, оставалось только расстроенно кивнуть:

— Конечно, хоть это и достойно сожаления.

Чу Сюнь снова натянуто улыбнулся и больше не возвращался к этому вопросу. Он подошел к большому стеллажу, на котором были разложены различные диковинные вещи, достал с верхней полки компас, украшенный золотой гравировкой в виде переплетения «инь-ян» и жестом пригласил Мо Жаня присесть.

— Используя эту вещь, можно узнать где он?

— В девяноста процентах случаев.

— Тогда что насчет оставшихся десяти?

— Некоторые души имеют слишком мощную или искаженную ауру, поэтому разыскать их очень трудно. Но подобное отклонение большая редкость, а вы вряд ли настолько невезучий человек.

Золотая стрелка компаса начала вращаться, и, дрожа, остановилась, указывая на север. Однако, спустя несколько мгновений, она резко развернулась на юг, а затем, указав на восток, опять начала бешено вращаться.

Чу Сюнь молчал, и Мо Жань осторожно спросил:

— Что это значит?

— Кхм-кхм… — смущенно кашлянул Чу Сюнь. — Молодой господин… похоже, вам немного не везет.

— …

По правде говоря, Мо Жань давно привык к тому, что не был особо удачлив, поэтому не сильно удивился подобному повороту. Он вздохнул, извинился перед Чу Сюнем за отнятое время и повернулся, чтобы уйти и заново приступить к поискам Чу Ваньнина среди множества призраков.

В этот момент обуявшее компас безумие отступило: стрелка перестала бешено крутиться и, подрагивая, продолжила перемещаться между двумя позициями, словно не решаясь выбрать одно конкретное направление.

Чу Сюнь спешно окликнул уходящего юношу:

— Молодой господин, подождите.

Мо Жань тут же повернулся и подошел к нему. Затаив дыхание, он склонился над столом и уставился на компас, стрелка которого как маятник раскачивалась из стороны в сторону, но все также указывала два направления.

Нахмурившись, Чу Сюнь сказал:

— Что-то тут не так…

— Это значит, что происходит что-то необычное?

— Не столько необычное, сколько странное, – Чу Сюнь внимательно следил за передвижением стрелки компаса и все больше хмурился. — Вам не кажется, что компас указывает сразу в двух направлениях, словно искомый объект раздвоился?

Мо Жань вдруг испугался.

Как это возможно?

Сейчас изначальная душа находилась в мертвом теле Чу Ваньнина, телесная была скрыта в духовном фонаре, а в Ад он спустился за земной душой Учителя. В Призрачном Царстве должна быть только одна душа, и как бы она могла оказаться в двух местах одновременно?

Чу Сюнь сказал:

— Судя по всему, одна душа находится на юго-востоке, а вторая — на северо-востоке. Молодой господин, вы должны разыскать обе. Возможно, на компас влияет какая-то магия, поэтому он выдает частично неверные данные. Трудно сказать наверняка, не проверив на месте.

Обеспокоенный Мо Жань поблагодарил Чу Сюня и спешно покинул Шатер Шуньфэн, направившись на восток.

Он долго бежал, пока не достиг развилки дорог, где остановился в нерешительности. Все же юго-восток или северо-восток?

Казалось, все внутренности его горели огнем от волнения, когда он поднял выше духовный фонарь. Однако, стоило ему взглянуть на огонек души человека внутри, его сердце вдруг наполнило смутное чувство.

Повинуясь странному наитию, он вдруг свернул на узкую улочку, которая пересекалась со множеством переулков и тупиков.

Теперь, когда Мо Жань выбрал путь, чувство, что его направляют, стало еще более явным. Он почти слышал, как душа Чу Ваньнина из духовного фонаря указывает ему верный путь.

В конце концов Мо Жань остановился около очень старого деревянного двухэтажного здания.

«Приют для больных душ».

Он окинул взглядом огромную тяжелую вывеску над входом. Эта доска много веков висела тут под палящим солнцем и дождем. Покрывавший ее когда-то черный лак облупился, а нарисованная красной краской эмблема почти стерлась, обнажив заплесневелое, трухлявое дерево.

Мо Жань нахмурился, и его сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

Больные души… что это значит?

Не из-за этого ли компас Чу Сюня вышел из строя?

Он толкнул дверь и, переступив высокий порог, вошел внутрь и довольно быстро получил ответы на все свои вопросы.

Приют для больных душ вмещал в себя несколько сотен кроватей, на которых лежали души, утратившие разум. Около десятка призраков в белых масках сновали между кроватями, передавая больным духовную энергию.

Так называемый Приют для больных душ оказался очень специфической больницей Призрачного Царства.

Мо Жаню удалось разыскать главного целителя этого заведения, ответственного за вопросы размещения больных. Сложив руки в приветственном жесте, он вежливо поклонился и спросил:

— Целитель, я хотел бы…

Видимо, лекарь очень спешил и, не дослушав, нетерпеливо перебил его:

— Купить лекарства можно на втором этаже. Чтобы пройти осмотр и поставить диагноз, пройдите налево и встаньте в очередь.

— А если я ищу человека?

— Ищете человека… какого человека?

Мо Жань протянул ему портрет:

— Доктор, может быть вы когда-нибудь видели этого даоса[2]?

[2] 仙君 xiān jūn сянь цзюнь - господин даос; где «сянь» 仙 - даос, бессмертный, небожитель, святой; «цзюнь» 君 - господин, государь, владетельный князь, глава.

Даос — адепт, посвятивший себя даосизму; даосизм — учение о дао или «пути вещей»: китайское традиционное учение, включающее элементы религии и философии. Высшая цель для даоса — достичь духовного бессмертия. Даосский метод в основном заключается в развитии «трех сокровищ человека»: сущности (цзин), энергии (ци) и ума или души (шэнь).

Призрачный лекарь взял в руки портрет и, изучив его, поднял голову и посмотрел на Мо, затем опять взглянул на портрет и снова на Мо Жаня. В глазах, смотревших на него сквозь прорези маски, можно было прочесть искреннее сочувствие.

— Это близкий вам человек?

— Э… да.

— Его земная душа сильно повреждена, – призрачный лекарь указал пальцем на лестницу. — Он находится в самой дальней палате для безнадежных пациентов. Излечить подобные повреждения души нашим лекарям не по силам. Все, что мы можем, это поддерживать их существование какое-то время. Но, конечно, вы можете навестить его.

Мо Жань запаниковал:

— Земная душа повреждена? Как это могло случиться?

— Кто знает? Прохождение через шесть путей возрождения[3] очень болезненно для души. Может при прохождении какого-то из циклов дух его тяжело заболел или был поврежден. Такое возможно, если в течение короткого времени он перевоплотился несколько раз, или, будучи даосом в одной из жизней, был одержим из-за отклонения ци. Как бы там ни было, сейчас у него неполная душа. Вы спрашиваете меня, но я бы и сам хотел знать почему такое случилось.

[3] 六道轮回 liù dào lún huí лю дао лунь хуэй «шесть кругов реинкарнации», бхавачакра, колесо сансары, перерождение на шести путях; согласно буддийским канонам каждой душе предопределено пройти по одному из шести путей перерождения: путь небес, путь человека, путь асуры (демона), путь голодного/ненасытного призрака, путь воплощения в звере и путь ада.

Мо Жань испугался еще сильнее:

— Тогда… тогда если у человека повреждена земная душа, то как это повлияет на него в будущем?

— Как повлияет? – призрачный лекарь задумался ненадолго. — На самом деле не так все страшно, ведь, в конце концов, повреждена лишь одна душа из трех. Это не окажет значительного влияния при вхождении человека в новый круг перерождения, однако, возможно, сама новая жизнь будет несколько короче или судьба его будет не слишком удачной, а может просто ему достанется болезненное тело.

— … — с болью в сердце Мо Жань выслушал эти слова. Хотя ему было трудно смириться с подобным, но что он мог сделать, кроме как поблагодарить призрачного лекаря и подняться на второй этаж.

Наверху было просторнее, чем внизу, где все было заставлено кроватями и дышать было нечем из-за снующих туда-сюда лекарей-призраков.

Может из-за того, что здесь лежали не требующие заботы души, которым было уже не помочь, на весь этаж был лишь один призрачный лекарь, который сидел у дверей на маленьком плетеном стуле и дремал.

Мо Жань не стал его будить, а сразу прошел в палату.

В огромном помещении стояло порядка двадцати кроватей со спинками из красного палисандра, разделенных однополостными простыми ширмами из белого шелка.

Вокруг царили покой и безмолвие.

В этой тишине пол под ногами громко и неприятно скрипел. Мо Жань осмотрел все помещение и взгляд его зацепился за арочный проем, рядом с выходом на террасу. Серебристый лунный свет проникал через тонкую ткань развевающегося от сквозняка занавеса.

В этом помещении было двадцать больных душ, но Мо Жань интуитивно сразу понял, где искать.

Может, попав в потусторонний мир, духовный фонарь, словно белая цапля[4], вел его по правильному пути. Следуя внутреннему голосу, Мо Жань направился вглубь палаты, прямо к той полупрозрачной занавеси, освещенной светом луны.

[4] 鹭 lù - белая цапля; белый, как перья цапли. Цапли в Китае : Изображение цапли (лу, лю) с цветком лотоса (лиен) по созвучию со словами «путь»/«карьера» 路 lù и «восхождение» служит пожеланием: «Пусть всегда на твоем жизненном пути будет восхождение/подъем».

Он поднял руку и отодвинул ткань.

Действительно, бесприютная одинокая душа Чу Ваньнина была там. Лицо Учителя было бледно и безжизненно, глаза закрыты, что делало эту часть его души слишком похожей на тот труп, который он оставил в Зале Шуантянь.

Хотя он уже нашел его, а значит и возрождение Чу Ваньнина было не за горами, увидев эту истекающую кровью душу, похожую на пустую вымерзшую оболочку, Мо Жань почувствовал, как его сердце сжалось от боли, а во рту появился кислый привкус желчи.

Он вошел внутрь и поставил фонарь у изголовья кровати, а затем присел на край и попытался нежно обхватить ладонью его холодную руку.

Однако, этот обломок земной души сильно отличался от телесной части. Вероятно, из-за того, что ей был нанесен слишком большой урон, духовная оболочка стала практически бесплотной. Кончики пальцев свободно прошли сквозь нее и опустились на белую простынь.

Мо Жаня захлестнуло ощущение собственного бессилия и боль утраты.

Если бы он ошибся, если бы Великий Мастер Хуайцзуй не пришел, если бы душа Чу Ваньнина разделилась еще на несколько частей, если бы Учитель пал духом и не захотел с ним возвращаться… тогда на земле и на небесах они бы больше никогда не встретились друг с другом…

Не в силах сдержаться, Мо Жань склонился над душой Учителя. Даже понимая, что не может уткнуться в колени Чу Ваньнина, он закрыл глаза и, пытаясь обнять этот бестелесный призрак, опустил голову на кровать.

— Учитель.

В лунном свете его силуэт слился в единое целое с бесплотной душой.

Горькое чувство сдавило грудь, не давая дышать. Мо Жань сделал глубокий вдох, пытаясь восстановить душевное равновесие.

Он видел мертвое тело, видел телесную душу, а теперь перед ним была лишившаяся разума больная земная душа Учителя. При каждой такой встрече с частями души Чу Ваньнина его захлестывали все новые эмоции.

Когда он опустился на колени перед мертвым телом Чу Ваньнина, вина и раскаяние разрывали его на куски. Сгорая от стыда, он упал в ноги телесной души Учителя и, сжимая его ладони, молил пойти с ним.

Земная душа.

Что бы он ни сделал, не в его силах было коснуться этой души. Как бы ни хотел, он не мог удержать ее. И от этого его сердце обуял безграничный ужас. В этот момент он ясно понял, что это и есть тот конец, который он заслужил.

Мо Жань же с головы до ног был покрыт кровью. За какие такие заслуги он мог бы претендовать на то, чтобы снова быть рядом с этим чистым человеком и впредь следовать за ним по дороге жизни?

Мо Жань закрыл глаза, и мокрые от слез ресницы коснулись ткани подушки, которая быстро впитала соленую влагу.

Когда-то Мо Вэйюй думал, что Небеса плохо обошлись с ним. Сейчас же он понимал, что все это была лишь пустая блажь, потому что с самого начала все было совсем не так, как ему казалось. Небеса когда-то преподнесли ему щедрый дар, но из-за своего черствого сердца он видел только тьму и не смотрел на свет, поэтому в итоге все потерял.

Это он был плохим человеком.

Но Мо Жань осознал это только теперь, когда уже прошел по пути, с которого нельзя свернуть. Да, он был полон раскаяния и хотел исправить все, что натворил в прошлом, был готов потратить остаток подаренной ему второй жизни на то, чтобы вернуть Учителя и возместить ему все потери. Но сейчас он не знал, а будет ли у него шанс вернуться к исходной точке и начать все заново.

Стать кем-то вроде Наступающего на бессмертных Императора, тем человеком, перед которым склонится весь смертный мир…

Ему это больше не нужно.

Он лишь хотел прожить хорошую жизнь, и стать таким человеком, каким всегда хотел его видеть Чу Ваньнин.

Кто-то может сказать, что прежде чем строить планы на будущее, он должен был искупить былые прегрешения[5].

[5] 知错能改 zhī cuò néng gǎi чжи цо нэн гай - «признав ошибку, будь готов ее исправить».

Однако его вина была слишком велика.

Он не представлял, сколько времени потребуется, чтобы погасить эти долги. Возможно, даже в день своей смерти он покинет мир с грузом бесконечных сожалений на душе. В конце концов, если бросить камень в воду, то волны со временем утихнут, но если ударить топором по дереву, рубец останется, пока оно не сгниет.

— Учитель, — погрузившись в этот серебристый лунный свет, словно в чистую душу Чу Ваньнина, он говорил с ним так, словно уговаривал ребенка. — Пойдем, нам пора возвращаться.

Мо Жань поднялся с постели и поднял духовный фонарь.

Он прочитал про себя заклинание, и земная душа тут же вошла в фонарь, быстро вобравший в себя эту слабую тень и вмиг растворивший ее в духовном огне.

Мо Жань ждал.

Он ждал, предполагая, что для слияния двух частей души требуется время. Однако, несмотря на длительное ожидание, ничего не произошло.

От страшной мысли лицо Мо Жаня потеряло все краски.

Что происходит?

Разве не было сказано, что как только души объединятся, он сразу же сможет вернуться с Чу Ваньнином в человеческий мир?

Неужели магия Хуайцзуя больше не действует?

Глава 109 - Вторая земная душа учителя

В голове у него царил полный хаос, в ушах гудело. Мо Жань только-только успел поверить, что ему удалось воплотить их рискованный план, как реальность окатила его ледяной водой. Не в силах унять учащенное сердцебиение, он вцепился в духовный фонарь и спустился по лестнице на нижний этаж.

— Целитель…

— Это ты? Что опять случилось?

— На верхнем этаже… это точно земная душа моего Учителя? Вы не ошиблись?

Призрачный лекарь ответил с легким раздражением:

— Конечно, я уверен. Разве мог бы я ошибиться в таком?

Мо Жань не сдавался, он все продолжал расспрашивать:

— Возможно ли, что сюда как-то попала его изначальная душа или…

— Или что? – лекарь раздраженно прицокнул языком. — Каждый человек имеет три разумные души – изначальную, телесную и земную. Я работаю в этом заведении целителем уже сто пятьдесят лет. Если бы я не мог отличить одну душу от другой, разве Владыка Яма уже не отправил бы меня в круговорот сансары для перерождения?

Мо Жань сжал губы, и тут неожиданная мысль посетила его голову.

— Целитель, за сто пятьдесят лет врачебной практики встречали ли вы кого-то… возможно, у кого-то могут быть две земные души?

— Вы больны?! – взревел лекарь. — По-моему, у вас проблемы с головой. Как насчет того, чтобы здесь подлечиться, давайте я проверю ваш пульс!

Конечно, Мо не мог позволить призраку прикоснуться к себе. Хотя Великий Мастер Хуайцзуй и скрыл его истинную сущность заклятием, если он не будет осторожен, в конце концов его раскроют. Мо Жань спешно извинился и, прижав к себе духовный фонарь, выбежал из Приюта для больных душ.

Небо над Призрачным Царством всегда было темным. Однако, подняв голову, можно было легко отличить день от ночи. Если темные тучи окрашены в алые цвета холодного закатного солнца – это день, если же серебристый свет луны заливает все вокруг, значит ночь уже наступила.

К тому времени сгустились сумерки, и улица совсем опустела.

Обняв фонарь и низко склонив голову, Мо Жань брел по безлюдной дороге. Какое-то время он просто бесцельно бродил по улицам, с каждым шагом чувствуя себя все более растерянным, беспомощным и одиноким.

Эти разрушительные чувства, в той или иной степени сопровождавшие его всю жизнь, начиная с самого детства, сейчас захватили его целиком. Он вдруг вспомнил о людях, которые вместе с ним влачили жалкое существование в борделе. Когда Хмельной Яшмовый Терем выгорел дотла, все его обитатели погибли. Выжил лишь он... один…

Если подсчитать годы, то его мама могла уже переродиться. Остальные вряд ли попали в круг сансары. Он не знал, с кем из них может столкнуться здесь, если продолжит вот так блуждать по улицам.

Потом он подумал о Сюэ Мэне.

Вспомнилось, как тот бил и яростно бранил его, пытаясь отобрать духовный фонарь, как кричал:

«Он дух поветрия! Ходячее несчастье!»

«У тебя вообще есть совесть?.. Думаешь, ты достоин?»

Вцепившись в духовный фонарь, Мо Жань шел все медленнее и медленнее, пока не остановился у стены. Он опустил голову, покрасневшими глазами умоляюще посмотрел на мягкий золотистый свет внутри и тихо прошептал:

— Учитель, вы… возможно, это вы не хотите вернуться со мной?

Конечно, огонек в фонаре ничего не ответил, просто беззвучно вспыхнул на миг.

Простояв так довольно долго, Мо Жань все же смог взять себя в руки.

В этом огромном Призрачном Царстве он не знал, куда еще мог бы обратиться за помощью, но вдруг вспомнил о Чу Сюне и, ухватившись за эту мысль, как за спасительную соломинку, помчался обратно к Шатру Шуньфэн.

К тому времени, когда он добежал до Шатра, заведение уже не работало. Призрак в маске запирал дверь на засов, но отчаянный крик Мо Жаня остановил его:

— Подождите, пожалуйста, не закрывайте!

— Это вы?

Призрак в маске оказался тем самым, что отвел его к Чу Сюню.

— Зачем вы опять здесь? - удивленно спросил он.

— Извините за беспокойство, но у меня неотложное дело… — Мо Жань бежал так быстро, что запыхался. Глаза его возбужденно горели, голос звучал хрипло и сбивчиво. – Я хочу еще раз встретиться с господином Чу.

Чу Сюнь все еще находился на втором этаже Шатра. Поставив в белую фарфоровую вазу цветущие ветви яблони, он задумчиво смотрел на них и был очень удивлен, увидев вернувшегося Мо Жаня.

— Молодой господин, зачем вы вернулись? Неужели не смогли найти своего человека?

— Я нашел, нашел, но я… я…

Заметив, в каком смятении, на грани паники, находится юноша, и как сложно ему решиться говорить откровенно, Чу Сюнь пригласил его войти, закрыл дверь за ним и только после этого сказал:

— Присядьте и расскажите мне все.

Мо Жань очень беспокоился о духовном фонаре. Он боялся, что Чу Сюнь заинтересуется этим странным предметом, поэтому, как только вошел, сразу же спрятал его в мешок цянькунь[1].

[109.1] 乾坤囊里 qiánkūn náng lǐ цянькунь нан ли - речь идет о «безразмерной» сумке, в которой путешествующие заклинатели могли хранить множество самых разных вещей; часто изображают в виде маленького мешочка, внутри которого находится измененное пространство.

乾坤 цянькунь - единство противоположностей (небо и земля, инь и ян); другое значение «обманка»/ «нечестный прием»; 囊里 нан ли - сумка (вещевой мешок) размером в ли (0,5 км), также «ли» имеет значения «изнанка», «приватный», «нутро».

Хотя он не считал Чу Сюня каким-то злобным демоном, однако, если уж живой человек бродит по Царству Мертвых, ему стоит быть осторожным и не рассказывать об этом призракам.

— Молодой господин, вы ходили в юго-восточном направлении?

— Да.

Чуть подумав, Чу Сюнь уточнил:

— И нашли его в Приюте для больных душ?

Мо Жань кивнул, затем, подумав немного, сказал:

— Господин, мне удалось найти его в Приюте больных душ, но найденная мной земная душа не была полноценной. Она не могла ни двигаться, ни говорить, была полупрозрачной, и до нее нельзя было дотронуться, чем отличалась от всех прочих больных душ, которые содержатся там.

— Такое бывает, если земной душе нанесен большой урон, – выражение лица Чу Сюня стало мрачным, — если человек при жизни испытал огромное потрясение, души его могут оказаться ранены так сильно, что им сложно будет соединиться вновь.

Мо Жань прикусил губу и еле слышно сказал:

— Целитель из Приюта тоже сказал, что если земная душа повреждена, то после перерождения это скажется на состоянии человека. Но тот мужчина, которого я ищу… перед смертью я видел его, и у него не было никаких изъянов, поэтому я подумал, что тут что-то не так.

Чуть помедлив, он поднял голову и в упор взглянул на Чу Сюня:

— Господин Чу, встречался ли вам кто-нибудь в этом мире, у кого было бы две земные души?

Чу Сюнь был ошеломлен.

— Две земные души? — повторил он.

— Да.

Чу Сюнь не отверг сразу эту мысль, как лекарь из Приюта больных душ, а, опустив глаза, глубоко задумался. Немного поразмыслив, он посмотрел на Мо Жаня и сказал:

— Я полагаю… что это НЕ невозможно.

Мо Жань резко вскинул голову, его глаза вспыхнули и засияли ярче всех свечей, зажженных в комнате:

— Господин, это правда?!

Чу Сюнь кивнул:

— Обычный человек имеет три духовных души и семь животных духов. Однако когда-то я знал женщину, у которой было две полные изначальные души вместо одной.

— Могу ли я узнать детали этой истории.

Чу Сюнь резко тряхнул головой и прикрыл глаза. Задрожали ресницы, тело свело судорогой, однако волевым усилием он все же смог взять себя в руки:

— Это дела давно минувших дней, которые я не хотел бы обсуждать. Сейчас эта женщина погребена на Седьмом уровне Ада, где терпит ужасные страдания. Если Владыка Яма находит такие больные слившиеся души, он тут же заключает их на Седьмом уровне для медленного расщепления.

Услышав это, Мо Жань разволновался еще сильнее. В тусклом свете свечей он мог увидеть затаенную боль в глазах Чу Сюня, поэтому продолжил расспрашивать его:

— Почему у этой женщины оказалось две изначальные души? Ведь у обычного человека на седьмой день душа возвращается в тело, затем объединяется с двумя духовными и семью животными духами, потому что для возрождения нужны все десять частей. Если у кого-то есть дополнительная земная душа, возможно, стоило бы собрать их вместе?

— Полагаю, так и есть.

— Господин, женщина, о которой вы говорили…

— Она была мертва, но ради достижения собственных целей Девятый князь вынудил ее вернуться в мир живых... — Чу Сюнь на какое-то время замолчал. Лежащие на колене тонкие пальцы судорожно сжались. — Она вернулась в мир живых и съела живьем собственного ребенка.

— !.. – Мо Жань тут же вспомнил события в древнем городе Линьань, свидетелем которых он стал, попав в иллюзорный мир юйминь Персикового Источника. Ему стало ясно, что «эта женщина», о которой говорил Чу Сюнь, на самом деле была его женой. Должно быть, те воспоминания до сих пор оставались кровоточащей раной в его сердце.

Так значит Чу Сюнь остался в Царстве Нанькэ и не входит в шесть кругов реинкарнации, ожидая, пока на Седьмом уровне Ада от души его жены отделится эта лишняя душа, и тогда они смогут вместе переродиться?

У Мо Жаня язык не повернулся расспрашивать его дальше.

Чу Сюнь тоже не стал возвращаться к этому вопросу. Одной фразы «съела живьем собственного ребенка» хватило, чтобы вытащить на поверхность воспоминания, загнанные в дальний угол сознания. Хотя тело его было призрачным, горло мужчины дрожало от сдерживаемых рыданий.

Закрыв глаза, он сказал:

— В тот момент душа этой женщины разорвалась от боли и слилась в единое целое с душой погибшего ребенка, – помолчав, он все же медленно продолжил: — На самом деле, изначальная душа ребенка в тот момент застряла между ее тремя разумными душами и постепенно срослась с изначальной, став единым и неразделимым целым.

Этот человек, не только при жизни, но и после смерти, был готов, скрыв собственные сердечные страдания, терпеть невыносимые душевные муки ради помощи тем, кто в этом нуждался.

Мо Жань, который видел и понимал его состояние, почувствовал тяжесть на сердце, поэтому не решился продолжить расспросы, сказав только:

— Господин, не нужно подробностей, мне все понятно.

— Я рассказал вам все это для того, чтобы на примере объяснить: если у этого господина Чу, которого вы ищите, действительно две земных души, то, возможно, что одна из них принадлежит не ему.

Мо Жань, немного подумав, переспросил:

— Это не может быть его земная душа, которая раскололась на две части?

— Может. Но в этом случае ему уже ничем не помочь.

— Почему?

— Встречал я души, что разорваны на части, но причины и следствия у этого совсем другие. Обычно в прошлом перерождении у таких людей за плечами величайшие злодеяния и бесчисленные убийства. Когда тройственное единство разумных душ не в силах вынести подобный груз, душа может разорваться на части. Но в этом случае раздроблена будет телесная душа, ведь именно она отвечает за доброту и человечность, сделать же что-то подобное с земной или изначальной душой вряд ли удастся.

— …Должно быть, так и есть… — пробормотал Мо Жань.

Стоило Мо Жаню услышать про условие раскола души в виде бесчисленных злодеяний и убийств, он сразу понял, что Чу Ваньнин не имеет к этому никакого отношения. Но если сам он все же умрет в этой жизни, то попав на Призрачный Суд, не поплатится ли за свои былые преступления расколом души?

Чу Сюнь тем временем продолжил:

— Однако, если предположить, что на самом деле расколота именно земная душа, а одна из ее половин будет очень слабой и неполноценной - так как именно в таком состоянии вы ее нашли в Приюте для больных душ, думаю, что вторая часть может оказаться душой без видимых повреждений.

Услышав эти слова, Мо Жань почувствовал себя так, словно у него камень с души свалился. Он поспешил попрощался:

— Большое спасибо, господин Чу! Тогда я… я пойду и снова найду его!

— Хорошо, только в прошлый раз компас указывал на северо-восток, а это направление противоположно тому, где находится Приют для больных душ. Молодой господин, Царство Нанькэ огромно, в нем слишком многие души годами ждут дня своего перерождения…

Чу Сюнь вздохнул.

Присмотревшись, Мо Жань заметил в его ласковом взгляде сочувствие и понял, что тот хотел сказать ему.

Бескрайнее царство Нанькэ населено несчетным множеством призраков…

Даже если он знает, в каком направлении идти, отыскать здесь душу все равно, что найти песчинку в пустыне.

Люди, которым не суждено встретиться, будь то при ярком свете дня или под полной луной, просто пройдут мимо и разойдутся в разные стороны, не заметив друг друга.

Будучи новичком в этом призрачном мире, сказать «я найду его» было проще, чем сделать это.

Но Чу Сюнь был добрым человеком, поэтому он не стал отговаривать Мо Жаня, а просто ободряюще похлопал его по плечу и сказал:

— Молодой господин, вижу, ваше сердце горит искренним стремлением найти этого человека. Уверен, этот огонь укажет вам путь, и вы обязательно свидитесь вновь.

Выражение его лица в мягком мерцающем свете свечей и то, как он это произнес, все это было так слишком похоже на Чу Ваньнина. На мгновение Мо Жаню показалось, что Учитель рядом с ним, и именно он говорил ему, что скоро они снова встретятся.

Мо Жань почувствовал себя очень неловко, ведь в этот момент его глаза налились слезами, словно у маленького ребенка.

Он опустил голову и хрипло пробормотал:

— Господин, спасибо вам.

Чу Сюнь ничего не ответил. Когда Мо Жань развернулся и ушел, он закрыл за ним дверь. Ему казалось, что отсутствующее у призраков сердце снова трепещет в груди, а в глазах феникса застыло изумление.

Только что... в глазах этого парня он видел… слезы?

Призраки не могут плакать. Ему ведь просто привиделось? И все же…

Он обернулся и посмотрел на ветки цветущей яблони в фарфоровой вазе. В смертном мире это были просто цветы яблони, в Преисподней же они были редкой диковинкой, которую ему нужно было оберегать от негативной энергии этого места. Но как бы он не заботился о них, все же один цветок уже увял. Опавший лепесток, кружась, опустился на поверхность деревянного старинного стола.

Чу Сюнь подхватил и растер между пальцами благоухающий лепесток. Вскоре он оборвал все лепестки, превратив цветок в бесформенную грязную массу, затем мановением руки обратил в пыль и развеял по ветру.

— Кто-нибудь, сюда!

— Господин Чу, – тотчас открылась дверь и вошел человек в маске. Почтительно склонившись, он встал рядом, ожидая указаний.

Чу Сюнь, так и не повернув головы, пристально смотрел на ветви яблони, а потом тихо спросил:

— Тот человек, что недавно приходил в Шуньфэн, он опять вернулся?

— Нет, как обычно раз в десять дней пришел к дверям и принес с собой эти яблоневые ветви. В Шатер Шуньфэн зайти не осмелился и попросил через посыльного передать их вам.

— …

— Господин, что-то случилось? Что-то не так с этим юношей, который только что приходил? Если тот человек посмел подослать кого-то, чтобы он докучал вам, не стоит ли обратиться к Владыке Ада, чтобы…

— Нет, – прервал его на полуслове Чу Сюнь, вырвавшись из плена захвативших его мыслей. Отстраненно улыбнувшись, он повернул голову и вздохнул: — Неважно. Никто его не подсылал. Этот ребенок может думать только о том, как найти своего человека. Это все не имеет ко мне никакого отношения.

— Но если тот человек не подослал к вам кого-то через границу Царства Призраков, тогда почему…

— Цзуй не будет в это впутывать других людей, — Чу Сюнь, одетый в одежды, что были белее снега, какое-то время молча стоял возле вазы с ветвями цветущей яблони. — Отпустите его.

Мо Жань вышел из Шатра Шуньфэн и по унылым и безлюдным улицам направился на северо-восток. Показывая редким прохожим портрет Чу Ваньнина, он шел от дома к дому, но такой способ найти человека был подобен поиску иголки в стоге сена. Ему так и не удалось получить никакой полезной информации.

Завидев портрет, многие призраки просто отмахивались и отворачивались. Были те, кто даже не желал взглянуть, закрывая двери или спешно уходя прочь.

— Человек на портрете? Никогда его не видел.

— Не видел, не знаю. Не мешайте мне заниматься моими делами.

— Что пристал! Надоел уже! Не видишь, что уже поздно! Убирайся! Какой еще портрет? Не хочу я ничего смотреть! Убери его! Убери!

Хотя страна Нанькэ была населена только призраками, но все эти души все еще сохраняли свои воспоминания и жизненный уклад, к которому привыкли в смертном мире. За эти восемь-десять лет в ожидании Суда, они успевали найти здесь родственников, обзавестись друзьями, любимыми и даже завести себе духов кошек и собак. Иными словами, здесь было все так же, как и в смертном мире, поэтому, хотя призраки не нуждались во сне, с восходом луны они ложились в кровать.

Поэтому с наступлением ночи большинство призраков не хотели общаться с ним и ему так и не удалось встретить кого-то, кто пожелал бы поделиться хоть какой-то информацией.

Постепенно улицы совсем опустели, а Мо Жань все продолжал двигаться на северо-восток по бесконечной дороге, мимо бесчисленных домов, куда ему приходилось заходить просителем, натянуто улыбаясь и низко опустив голову…

— Я все уже сказал! Я ошибся! Присмотрелся и понял, что это совсем не тот человек! Перестань мне докучать! Достал!

Этот бородатый толстый мужчина собирался закрыть дверь и пойти отдохнуть со своей женой и детьми в доме.

Однако, когда до этого Мо Жань встретил его на улице и показал портрет. Тогда этот призрак, чуть подумав, сказал, что несколько дней назад видел похожего человека в окрестностях восточного рынка. Но тут стоящая рядом с ним жена так выразительно посмотрела на него, что он тут же замолчал и, как будто что-то сообразив, замахал руками, заявив, что ничего не знает.

Мо Жань понял, что ему что-то известно, поэтому пошел за ним следом, до самых дверей его дома умоляя сказать правду.

Толстяк уже кипел от злости, раздраженный его настойчивостью. Схватив ручку ворот, он изо всех сил тащил дверь на себя, пытаясь закрыть ее. Мо Жань же, вцепившись в дверь с другой стороны, умолял:

— Может, вы подумаете еще? Где именно у восточного рынка вы его видели? В какую сторону он шел? Прошу вас…

— Я не знаю!

Услышав шум, вокруг них стали собираться призраки, жившие по соседству. Толстяк взревел во все горло и налег на дверь, не обращая внимания на пальцы Мо Жаня, блокирующие проем.

Внутренне Мо Жань взвыл от боли, но не вынул защемленные дверью пальцы, а наоборот, рискуя сломать их, попытался протолкнуть руку вперед.

— Я не уйду! Умоляю, подумайте еще! Я только хочу узнать, куда он пошел…

Мужчина внезапно настежь распахнул дверь и, не обращая внимания на окровавленные пальцы Мо Жаня, сильно толкнул его с криком:

— Я же сказал, что ничего не знаю! Не знаю я, куда он пошел! Катись отсюда!

Глава 110 - Прошлое щенка, о котором не знал Учитель этого достопочтенного

Мо Жань стоял посреди улицы. Мимо проходили редкие запоздавшие прохожие, он же был как одинокий гонимый всеми бесприютный странник, затаивший обиду на свою несчастную судьбу. Под ногами у него была старая брусчатка из серо-голубого известняка, поросшего влажным сизым мхом, от которого промокшая обувь хлюпала и скользила при каждом шаге…

Немного успокоившись после недавнего спора, Мо Жань наконец вспомнил про свои израненные пальцы. Дверь, от которой они пострадали, была сделана из необработанных досок, и занозы глубоко вошли в кожу. Сейчас его руки были сплошь покрыты ранами и кровоточили, но, к счастью, в темноте призраки ничего не заметили.

Сквозь ресницы Мо Жань молча рассматривал свою руку. Из-за того, что сейчас на сердце было невыносимо тяжело, он практически не чувствовал боли.

Повернув голову, он еще раз мельком взглянул на плотно закрытые двери. Было совершенно ясно, что призрак, который спрятался за ними, больше не скажет ему ни единого слова.

Такие отказы не были для него чем-то новым. Мо Жань был знаком с таким типом людей, и обычно ему хватало одного взгляда или пары слов, чтобы понять, ответит человек на его мольбы или нет.

На самом деле, когда тот призрак отказался от своих слов, заявив, что «никогда не видел» человека на портрете, Мо Жань сразу понял, что не услышит от него ни слова правды. Однако, речь шла о земной душе Чу Ваньнина, поэтому он упорствовал до тех пор, пока его не вытолкали за дверь и не захлопнули ее у него перед носом.

Уже довольно давно его так грубо не вышвыривали за порог. Но есть ситуации, отношение к которым никогда не меняется. В судьбе происходят небольшие перемены, но есть такие поганые вещи, которые раз за разом повторяются, словно они при рождении выгравированы на твоих костях.

Сюэ Мэн когда-то называл его «дурным семенем[1]».

[1] 贱种 jiàn zhǒng цзянь чжун — «дурное семя», где «цзянь» — дешевый/подлый/низкий/дрянной/безродный, а «чжун» семя/род/племя — оскорбление, указывающее на низкое происхождение человека, аналогичное «безродный ублюдок».

Забавно, но Мо Жань всегда верил, что эти два ядовитых слова из уст Любимца Небес совсем не задевают его. В конце концов, в жизни он встречал множество людей, которые называли его и похуже, поэтому искренне считал, что давно привык к людскому яду и оскорблениям.

Обернувшись, он в последний раз взглянул на запертую дверь. Неподалеку до сих пор толпились призраки, которые тихо переговаривались и, глядя на него, мерзко хихикали, но постепенно и они начали расходиться по домам.

Насмешки, брань, отверженность[2] и абсолютное одиночество[3].

[2] 茕茕孑立 qióng qióng jié lì цюн цюн цзе ли— для описания беспомощности в одиночестве, остаться без поддержки.

[3] 形影相吊 xíngyǐng xiāngdiào синъин сяндяо — только «тело и его тень утешают друг друга»; о крайней степени одиночества, когда у человека нет никого, кроме тени, чтобы его поддержать.

Уже очень давно он не оказывался в таком положении: беспомощный, бездомный и никому не нужный. Сейчас в его голове воспоминания о детстве и более поздних событиях его жизни беспорядочно нагромоздились на текущие события. Мо Жань потерялся в этих мыслях, ведь обстоятельства в целом были так схожи, что он невольно вернулся в то время, когда мама все еще была рядом с ним…

В то время, когда она еще не умерла, и он жил вовсе не в Музыкальной Палате[4], а бродяжничал на улицах городка Линьи, который находился под защитой школы Жуфэн.

[4] 乐坊 lèfāng лэфан «музыкальная палата» — музыкальная труппа, объединение музыкантов и актеров.

В то время, когда у него хотя бы была мама.

Мама очень любила его и никогда не разрешала своему маленькому сыну выходить на улицу, чтобы просить милостыню. Утром она запирала его в заброшенном сарае для дров, который служил им домом, а сама шла на улицы, где песнями и танцами зарабатывала на жизнь.

У нее была хорошая подготовка, и она могла танцевать на бамбуковом шесте. Поэтому каждый день его мать возвращалась домой с несколькими медными монетами, на которые покупала две пиалы жидкой каши и кукурузную лепешку, которую они делили на двоих. Его мама всегда старалась, чтобы он ел больше, но Мо Жань, зная это, как только откусывал кусочек лепешки, тут же говорил, что она слишком жесткая, а каша безвкусная, что его живот набит, и есть он больше не хочет.

Мама не знала правды. Каждый раз, когда она сердито вздыхала о том, какой же привереда ее Мо Жань, и со вздохом доедала половину лепешки и половину его порции каши, он, свернувшись рядом с ней клубочком, только притворялся беззаботно спящим малышом. На самом деле из-под опущенных ресниц он смотрел на нее. Наблюдал, как она ест досыта, ведь только убедившись, что она наелась, он мог почувствовать себя удовлетворенным. Пусть в его животе бурчало от голода, но на душе было спокойно.

Его мать также и предположить не могла, что каждый день, когда она уходит давать представления на городском рынке Линьи, ее ребенок вскарабкивается на поленницу, выбирается на улицу и тайком убегает, чтобы попрошайничать за пару кварталов от места ее выступления.

Молодая мать красиво пела лиричную песню, балансируя на трехметровом бамбуковом шесте. Ее худенькое тело изящно и грациозно двигалось в вершине, тогда как земля внизу была усыпана осколками фарфора. Если бы она оступилась и упала с такой высоты, осколки вонзились бы в ее тело. Однако именно это привлекало людей, кровь которых будоражили риск и новизна трюка, ведь эта женщина была готова поставить на кон свою никчемную жизнь, чтобы в конечном итоге получить от зевак величайший подарок для артиста — мимолетную улыбку.

А в двух кварталах от рынка ее сын шел вдоль улицы и также, улыбаясь, просил милостыню. Он останавливался у каждого подворья, каждой двери, перед каждым прохожим. Когда ему удавалось поймать взгляд человека, его грязная мордашка растягивалась в улыбке. Каждому он желал богатства и процветания, надеясь взамен получить хоть немного еды, но подавали ему не так уж и часто.

Как-то раз одной молодой беременной невестке из богатой семьи надоело сидеть в четырех стенах, и в дурном настроении она вышла прогуляться по рынку, где и заметила танцующую на шесте мать Мо Жаня.

Подобное представление показалось ей интересным, и она послала своего охранника поговорить с танцовщицей:

— На земле под тобой всего лишь щебень, да несколько осколков фарфора. Это не риск, просто обман. Зрелищем этот балаган не назовешь. Однако, если ты согласишься поменять этот щебень и черепки от битой посуды на настоящие ножи, которые будут воткнуты в землю острием вверх, а затем снова станцуешь для нас на своем шесте, моя госпожа даст тебе десять золотых монет.

Подобное требование было очень жестоким. Все равно, чтобы потребовать чужую жизнь за пару монет.

Но мать Мо Жаня на это лишь ответила:

— Но у меня нет денег, чтобы купить ножи.

Богатая госпожа расхохоталась, и тут же по ее приказу ножи были куплены в соседней лавке и воткнуты в землю.

— Танцуй, — сказала богачка, поглаживая выпирающий из-под роскошного платья живот.

Вокруг очень быстро собралась толпа зевак. Только сейчас они мало напоминали людей, скорее уж разодетых в шелк и жемчуга демонов и монстров, что при свете солнца, словно стая стервятников, слетелись на запах крови. Они вытягивали шеи, в надежде разглядеть все подробности, а глаза их сверкали жадным предвкушением кровавого зрелища.

— Танцуй! Танцуй!

— Хорошо танцуй, и тебе хорошо заплатят.

— Заплатим! Заплатим!

Все это происходило в пределах территории, что контролировалась духовной школой Жуфэн: здесь царил мир и никогда не было недостатка в богачах. Если чего и не хватало этим людям, так это таких будоражащих кровь развлечений с риском для чужой жизни.

Все эти шелка, золото и жемчуга окружили мать Мо Жаня, взяли в плотное кольцо нищенку, одетую в лохмотья.

Жизнь этой женщины, как горчичная трава, ничего не стоила[5], потому ее можно было отнять ради смеха. Когда стервятники собрались на пиршество, маленький воробей, поблагодарив их за поддержку и внимание, вспорхнул на «заботливо» подставленное острие ножа.

[5] 草芥 cǎojiè цао цзе - как «горчичная трава» - незначительная, ничтожная, очень дешевая.

Рискуя погибнуть, маленькая птичка была готова петь и танцевать на остром лезвии.

Она использовала свою жизнь, чтобы получить их улыбки и одобрение.

Хотя мастерство танцовщицы было на высоком уровне, но в этот раз, когда она стояла на кончике шеста, взгляд ее зацепился за острые ножи внизу. На миг женщину охватила паника, она утратила контроль над своим телом, из-за чего бамбуковый шест отклонился в сторону… Толпа ахнула, увидев, как маленькое тело соскальзывает вниз…

В последний момент она все же смогла уклониться от этого леса из ножей, но один из них зацепил ее ногу. Под крики возбужденной публики из резанной раны брызнула кровь.

Не обращая внимания на боль, женщина тут же вскочила на ноги и с улыбкой начала кланяться, извиняясь за неудачу.

Праздные зеваки, смеясь, обсуждали ее промах и «заботливо» советовали:

— Девушка, твои навыки ниже среднего, тебе нужно больше тренироваться.

— И то верно. Уж если зарабатываешь этим на хлеб, то должна быть мастером в своем деле[6]. Трехногая кошка[7] не сравнится с боевым конем!

[6] 有两把刷子 (yǒu liǎng bǎ shuāzi ю лян ба шуацзы) досл. иметь две писчих кисти для написания иероглифов (вместо одной) - быть мастером своего дела.

[7] 三脚猫 (sānjiǎomāo саньцзяомао) « трехногая кошка» - дилетант, недоучка.

Нашлось всего лишь несколько добросердечных людей, на глазах которых при виде этой картины выступили слезы. Они не могли спокойно смотреть на то, что происходит:

— Ох, прекратите немедленно! Посмотрите на бедную девушку, ей ведь очень больно! Нужно пойти в аптеку и купить лекарственные травы, чтобы приложить к ране.

Еле шевеля губами, раненная женщина пробормотала:

— Я не могу… У меня нет денег, чтобы купить лекарство...

Кто-то сочувствующе вздохнул, кто-то поднял руку, чтобы потеребить жемчуг на шее, кто-то даже так расчувствовался, что смахнул слезу.

— Как жаль.

— Да! Да!

— Вижу у тебя такая тяжелая жизнь, так что я дам тебе несколько монет, — с этими словами толстая старуха достала свой кошель. Вытащив пригоршню золотых монет, она начала скрупулезно перебирать деньги, в итоге убрав «неподходящие» в кошель. В конце концов на дне денежного мешка ей все же удалось нашарить три медяка. Взвесив в руке монетки, она вернула две из них в мешок, а одну положила в протянутые натруженные руки.

Вручив свое подаяние, эта благочестивая старуха для порядка пролила две слезинки и сказала с состраданием в голосе:

— Девушка, ты это заслужила, бери...

Сжав в ладони медную монетку, добытую с риском для жизни, бедная танцовщица пробормотала:

— Премного благодарна…

Премного благодарна…

Но где же та, кто так великодушно пообещала ей десять золотых монет? Гневно бранясь, она уже покинула рыночную площадь.

Не обращая внимания на кровоточащую ногу, спотыкаясь на каждом шагу, женщина бросилась следом, надеясь догнать богатую госпожу и попросить отдать обещанную награду. Но сопровождавший беременную женщину охранник с бранью толкнул на землю эту нищенку. Он орал так громко, что голос его было слышно на другом конце улицы...

— Что за невезение! Чудо, что моя госпожа не потеряла ребенка, когда ты залила всю землю своей грязной кровью. Что если бы наш господин узнав, что из-за тебя пострадала его любимая невестка, умер от разрыва сердца? И не постыдилась ведь требовать вознаграждение! Кто заставлял тебя запрыгивать на этот шест? Скажи спасибо, что твоя кровь не забрызгала мою госпожу, иначе... ты так легко не отделалась бы! Пошла вон!

Охранник бил ногами упавшую на землю женщину, но так как семья, которой он служил, была богата и уважаема в Линьи, никто не вмешался и не заступился за нее. Словно раздавленный сапогом ничтожный муравей она корчилась и дрожала, не в силах защититься.

Никто не хотел протянуть ей руку помощи…

Никто не желал оказать материальную поддержку...

Она вложила в этот танец всю свою жизнь и получила взамен лишь холодное равнодушие и вонючий медяк.

Давшая ей эту монету набожная старуха, сказала, что это то, что она заслужила.

И она не смела роптать, ведь это была целая медная монета. Но что можно купить на нее? Если обменять ее на простую кукурузную лепешку, на плошку жидкой каши уже не хватит. Из-за раны на ноге завтра она не сможет танцевать и тогда, что будет с ее ребенком… Ее сын такой маленький и худой, а теперь по ее вине он снова должен будет голодать...

Эта мысль стала последней каплей. Не выдержав, она упала на грязную землю и, свернувшись калачиком, взвыла от боли. Услышав эти душераздирающие рыдания, наблюдавшие за всей этой сценой люди лишь раздраженно вздыхали, многие начали расходиться по своим делам.

Вдруг маленький, грязный и плохо пахнущий ребенок выскочил из толпы.

Как загнанный зверек Мо Жань бросился к валяющейся в грязи женщине:

— Мама! Мама! —кричал он, крепко вцепившись в ее тело своими маленькими ручками.

Безродное[8] дитя обнимало свою мать-простолюдинку[9].

[8] и [9] 卑贱 bēijiàn — низкого (незнатного) происхождения, ничтожный, презренный.

Так ничтожные букашки[10] хватаются за соломинку[11]. Так брошенное в воду после жертвенного обряда соломенное чучело[12] цепляется за ряску[13], чтобы избежать стремительного течения.

[10] 蝼蚁 lóuyǐ лоуи медведки и муравьи - обр. насекомые, бессловесные скоты; ничтожество, слабый и бессильный человек; человек с низким социальным статусом.

[11] 草芥 cǎojiè цао цзе - как «горчичная трава» - незначительная, ничтожная, очень дешевая; метафора для самой тривиальной и бесполезной вещи.

[12] 刍狗 chúgǒu чугоу - соломенная собака, чучело собаки (в древнем Китае соломенная собака использовалась для жертвоприношений, по окончании обряда ее выбрасывали) - обр. ненужная, бесполезная вещь, хлам; метафора для дешевой вещи, выброшенной после использования.

[13] 浮萍 fúpíng фупин - бот. ряска малая (Lemna minor L.); обр. непостоянство жизни, неуверенность в постоянно меняющемся мире.

Когда танцовщица увидела его, в ее глазах отразились удивление и паника. Только что она была слабой и сломленной женщиной, но стоило ей увидеть сына, как в ней проснулась мать, и она тут же перестала плакать. Жизнь их и без этого была тяжела. Каждый день она засыпала в аду, а просыпалась в чистилище, но она не хотела, чтобы ее ребенок видел ее слабой и беспомощной.

На лице матери еще не высохли слезы, а она уже лучезарно улыбнулась своему малышу.

— Ай-яй-яй, посмотри-ка на себя, почему ты здесь? С мамой ничего не случилось, это просто маленькая царапина… Вот, смотри…

Она взяла его маленькую ручку и положила в мокрую ладошку с таким трудом заработанную медную монетку.

Мо Жань протестующе затряс головой. Крохотное грязное личико было мокрым от слез.

— Этого хватит, чтобы купить лепешку… иди, купи ее и возвращайся. Мама подождет тебя, и мы пойдем домой.

Домой?

Но где этот дом?

Этот полуразрушенный сарай для дров?

Они спали там уже несколько дней, после того как их выгнали из загона для овец…

У Мо Жаня перехватило дыхание, в глазах вспыхнуло неукротимое пламя, и он сказал:

— Мама, ты посиди и подожди немного.

— Куда ты собрался?.. Не безобразничай...

Мо Жань подобрал с земли нож и звонким ясным голосом громко закричал, привлекая людей, которые уже начали расходиться:

— Господа! Дядюшки и тетушки, барышни и молодые герои, пожалуйста не расходитесь! Для вас мы покажем еще один уникальный трюк! Не проходите мимо, уважаемые, оцените сами…

Хотя он был еще совсем мал, его духовный потенциал был очень высок. Хотя Мо Жань никогда его не культивировал, его способности были выше, чем у обычных людей, к которым природа не была так щедра.

Мо Жань взял в руку нож, сосредоточился, зажал острие в ладони, а потом с криком сломал его на две части и бросил их на землю перед собой.

Собравшиеся вокруг зеваки были поражены. Даже несколько даосов, затесавшихся в толпе, выказали изумление:

— А неплохо для такого малыша!

— Давай еще раз!

На этот раз Мо Жань взял в руки два ножа и тем же способом расколол оба лезвия.

— Отлично! – кто-то в толпе захлопал.

— А давай три!

Когда Мо Жань взял три ножа, толпа возбужденно загомонила. Но чем больше было ножей, тем тяжелее было их сломать.

— Дядюшки и старшие сестрицы, поощрите меня немного и я прибавлю еще ножей.

Этим людям нужно было зрелище, они принялись доставать самые мелкие медные монеты и бросать их на землю перед ним.

И ради этих медных монет Мо Жань сжал еще нож и еще один, и так до тех пор пока своими изрезанными ладонями он уже не мог переломить их. Наевшись падали, стервятники взмахнули своими черными как смоль крыльям и разлетелись.

Мо Жань бережно собрал с земли все медяки, и, усердно очистив их от грязи, протянул своей заплаканной матери.

— Мама, тут хватит тебе на лекарство, —малыш улыбнулся.

Женщина больше не могла сдерживать слезы: неудержимым потоком они текли по ее щекам.

— Сынок… — срывающимся голосом прошептала она, — ты такой добрый мальчик… Дай маме посмотреть на твою руку…

— Я в порядке... — его чистая сияющая улыбка обожгла сердце матери. Она заключила его в объятия и разрыдалась:

— Твоя мама действительно бездарная. Так плохо забочусь о тебе… Ты еще совсем малыш, но из-за меня вынужден терпеть унижения и страдать...

— Это не важно, – прошептал Мо Жань, согревшись в теплых материнских объятиях. — Мама, когда ты со мной, я не страдаю... Когда вырасту, я сделаю так, чтобы ты жила хорошо и каждый наш день будет как праздник.

Женщина улыбнулась и смахнула слезинки, спрятавшиеся в уголках глаз:

— Не так уж и важно, что наша жизнь не похожа на праздник. Сынок, пока ты растешь в безопасности и добром здравии, этого достаточно… достаточно для меня.

Мо Жань кивнул, а потом мягко отстранился и сказал:

— Мама, когда я вырасту, больше никто и никогда не посмеет тебя обидеть. Никто не посмеет притеснять и обманывать тебя. И я заставлю всех этих людей извинился перед тобой, а если откажутся, тогда пусть тоже танцуют на ножах. Я...

— Глупыш, разве можно так думать, – добрая женщина, которая не умела таить зло, погладила его по голове и пробормотала. — Не нужно так думать. Ты не должен ненавидеть людей. Мама хочет, чтобы ты рос добрым мальчиком. Пообещай маме, что вырастешь хорошим человеком, хорошо?

В то время Мо Жань был как нежный зеленый саженец, только-только пробившийся из-под земли. Не нужно было много усилий, чтобы склонить его в любом направлении. Его невежественная, но от природы добросердечная мать зажгла для него путеводную звезду, в надежде направить своего сына по верному пути, и малыш, немного подумав, решительно и серьезно пообещал:

— Хорошо. Мама, я обещаю тебе. Только, если в будущем я… когда я разбогатею, то построю много-много домов и отдам их тем людям, у которых нет семьи, денег и им негде жить. Я посажу много-много зерна и буду раздавать еду людям, чтобы они могли есть досыта… – вот такие слова он сказал своей матери. — Мама, тогда больше никто и никогда не будет жить так, как мы сейчас.

Женщина о чем-то задумалась. Наконец, она вздохнула и тихо сказала:

— В таком случае, все хорошо.

Малыш, копируя ее жест, тоже кивнул:

— Конечно, все будет хорошо.

Кто мог подумать тогда, что человек, произнесший подобные этим слова, обагрит свои руки кровью. Что наступит время, и где бы не ступала его нога, останется лишь покрытая костями выжженная пустыня, да парящие в небе стервятники и черные вороны. Что весть о его приближении будет подобна дурному повертию, а имя будет внушать лишь страх. Этому ребенку было суждено стать настоящим бедствием для смертного мира – Государем, наступающим на бессмертных.

Впрочем, много ли в истории найдется императоров, которые оглядываются в прошлое и держат данное в детстве слово? Даже если это обещание было дано в объятиях матери ясным звенящим голосом с сияющими детской искренностью глазами.

А тогда, благодаря материнским наставлениям, несмотря на тяжелое и полное лишений существование, в Мо Жане не было ни капли ненависти. Однако в его жизни всегда были вещи, с которыми ему было трудно смириться.

День за днем они выступали на рыночной площади, но, когда человек видит что-то в первый раз, ему это интересно, смотреть на это второй раз ему уже скучно, а увидев представление третий раз, он чувствует пресыщение и даже отвращение. Так каждый раз они получали все меньше монет и, в конце концов, настало время, когда им пришлось просить милостыню.

Мо Жань хорошо запомнил сына богатого купца, который был примерно того же возраста, что и он, еще и потому что над уголком его рта была большая приметная родинка. Как-то этот мальчик сидел у ворот своего дома с тарелкой в руках. Так как ему не очень хорошо удавалось сладить с бамбуковыми палочками для еды, он просто взял одну из них и проткнул ей золотистый и хрустящий жареный пельмень[14]. Этот мальчик был очень привередлив в еде. Он выковыривал начинку из пельменей, а тесто бросал на землю собакам.

[14] 煎饺 jiānjiǎo цзяньцзяо — жареные пельмени.

Мо Жань осторожно подошел к нему и принялся наблюдать.

Увидев рядом грязного и вонючего ребенка, богатый мальчик вскочил и закричал от страха:

— Кто ты?!

Мо Жань же тихо спросил его:

— Молодой господин, это тесто от пельменей… могу ли я… вы не могли бы отдать его мне?

— Отдать тебе? С чего бы мне отдавать тебе что-то?

— Вы… вы же его не едите… поэтому я спросил…

— Я такое не ем. Наша семья достаточно богата, чтобы есть то, что хотим, – ребенок указал палочкой на двух откормленных щенков, сидевших рядом с ним. — А чем тогда я буду кормить собак, если отдам тебе тесто?

Мо Жань изо всех сил постарался натянуть на лицо заискивающую улыбку:

— А если собаки больше не захотят есть…

— Как это они могут не захотеть есть?! Мы кормим их тушеной свининой каждый день, а это тесто от пельменей им на пару укусов. Так что не останется тут ничего для тебя. Иди своей дорогой. Убирайся!..

Когда Мо Жань услышал про тушеное мясо, то невольно покосился на одну из упитанных собак и представил, каким вкусным был бы этот жирный щенок, если его сварить…

Не сдержавшись, он сглотнул подступившую к горлу слюну.

И это не ускользнула от взгляда богатого мальчика. Он шокировано уставился на Мо Жаня и в изумлении воскликнул:

— О чем это ты думаешь?

— Я не хотел… я просто…

— Ты что, хочешь съесть Ванцайхэ и Ванфу[15]?

[15] 旺财和 wàngcáihé ванцайхэ «процветание в богатстве и согласии»; 旺福 wàngfú ванфу «процветание в счастье и благополучии».

Мо Жань сбивчиво попытался оправдаться:

— Нет-нет, я просто очень голоден и не могу не думать об этом, простите меня…

Но молодому господину уже было все равно, что он говорил. Стоило ему услышать «не могу не думать об этом», и он в лице переменился от ужаса, шарахнувшись в сторону.

Избалованный ребенок из богатой семьи и представить не мог, что кто-то может хотеть съесть этих двух милых собачек, стороживших ворота его дома. Он побледнел от ужаса, испугавшись этого страшного безумного мальчика, что стоял перед ним, и истошно завопил во все горло:

— Кто-нибудь, сюда! Скорее! Вышвырните его отсюда!

Подбежавшие слуги без разговоров начали пинать Мо Жаня, а он в этот момент думал только о том, как дотянуться до пары кусков теста, валяющихся на земле. Зажав их в руке, он облегченно выдохнул. Теперь они могли бить его сколько угодно, он ни за что не разожмет руку.

Испугавшийся маленький господин выронил из рук тарелку и убежал, а бамбуковая палочка и несколько пельменей остались лежать на земле.

Не замечая ударов, Мо Жань упрямо пополз к этому месту. Схватив палочку, он попытался подтянуть к себе пельмени. Маленькое худое тело было все в синяках, под уже заплывшим глазом проявлялся огромный фингал, глаз заплыл, но разбитые губы растянулись в искренней улыбке, и все грязное личико светилось от счастья.

Осталось целых два.

Пельмени вместе с начинкой!..

Один для него и один для мамы…

Или оба для мамы, а он может поесть и теста. Тоже неплохо…

И все же он не успел схватить эти пельмени. В суматохе один из слуг наступил на них сапогом. Бамбуковая палочка треснула и сломалась, золотистое жареное тесто лопнуло, и мясная начинка была втоптана в грязь.

Мо Жань оцепенело замер, сжав в руке грязную сломанную бамбуковую палочку. Удары, что продолжали сыпаться на него сейчас ощущались не больнее, чем капли дождя. Но стоило ему посмотреть на пельмени, которые больше нельзя было съесть, и из его глаз хлынули слезы. Они лились из-под распухших посиневших от ударов век, оставляя дорожки на грязном окровавленном лице, черты которого было уже не разглядеть.

Он всего лишь хотел доесть то, от чего отказался другой ребенок. Он не сделал ничего плохого.

Почему лучше выбросить и втоптать в грязь, лишь бы это не досталось ему?

Позже, когда Мо Жань вырос и стал молодым господином Пика Сышэн, многие люди из его окружения льстили и угождали ему, расхваливая на все лады. На его день рождения, ради того, чтобы завоевать его благосклонность, те, кто раньше не удостоил его и словом, пришли к его порогу с щедрыми дарами и поздравительными речами.

Ребенок, который ползал на коленях, подбирая втоптанное в землю тесто от пельменей, вдруг оказался на вершине, восхваляемый и превозносимый до небес. Он стоял перед горой подарков, учтиво принимая поздравления, но сердце его тревожно сжималось от нехорошего предчувствия.

Ему казалось, что еще чуть-чуть и все эти чудесные подарки отберут у него, или они будут раздавлены и уничтожены, как те пельмени из его детства. В этот момент перед глазами была картинка: он тянет руку к пельменям, но не успевает схватить и засунуть в рот, потому что они оказываются втоптанными в грязь. Потому, получив что-то, он старался как можно быстрее воспользоваться этой вещью: то, что он не мог съесть сразу, Мо Жань старательно прятал в оборудованном в своей комнате тайнике. Каждый день он доставал из своего хранилища припрятанные «сокровища» и пересчитывал их по несколько раз.

Как-то раз Сюэ Мэн со смехом сказал:

— Ха-ха-ха, это же коробка с рисовыми пирожными, которую нам прислали из Терема Цинфэн, что в Линьане. Разве не расточительно съесть их за раз? Посмотри на себя! Как голодный призрак сразу затолкал все себе в брюхо. У тебя их кто-то отнимет что ли?!

В то время Мо Жань только появился на Пике Сышэн, и на душе у него все еще было тревожно.

Поэтому в ответ на насмешливые слова новоявленного младшего двоюродного брата он лишь улыбнулся, слизнул крошки с губ и принялся открывать следующую коробку со сладостями.

Сюэ Мэн был поражен:

— Ого, вот это аппетит! Ты не лопнешь?

Но Мо Жань был озабочен только едой.

— Э… на самом деле, если ты наелся, не надо себя заставлять. Каждый год на свой день рождения я получаю множество коробок со всякими сладостями. Как съесть их все за раз…

Мо Жань набил рот до отказа, так быстро пережевывая еду, что, конечно, подавился. Он поднял на стоящего перед ним юношу слезящиеся иссиня-черные глаза.

В этот момент Мо Жань вдруг вспомнил, как в детстве встретил ребенка из богатой семьи, который мог позволить себе привередничать в еде и есть только начинку от жареных пельменей, а тестом кормить собак.

Сюэ Мэн тоже вырос, не зная нужды, поэтому мог вот так мимоходом сказать «если наелся - не ешь» и «никто это у тебя не отнимет».

Он искренне, от души восхищался подобным отношением к жизни и также истово завидовал ему.

Теперь, когда сам он стал молодым господином из уважаемой семьи, который был одет в красивую одежду и мог есть самые дорогие блюда, ему следовало бы научиться вести себя подобающе, жить в роскоши и сорить деньгами.

Но он так не мог.

Мо Жань схватил стоящий рядом стакан воды и, вульгарно шумно глотая, залпом осушил его. Протолкнув застрявшее в горле пирожное, он через силу продолжил впихивать в себя подаренную ему еду.

В дальнейшем он достиг титула Государя, наступающего на бессмертных.

Теперь весь мир принадлежал ему[16].

[16] Дословно «весь мир был вещью в его мешке»: 囊中之物 nángzhōng zhī wù нанчжун чжи у «вещь в мешке»; обр. то, что не прилагая особых усилий можно получить.

Со всего мира ему слали красавиц, редкие вина, вкусную еду, золото, жемчуга, драгоценности и другие диковинные вещи.

Однажды из Линьи к его двору прибыл знатный торговец, владеющий медными копями. На его руднике нашли очень редкий минерал, добыть который не удавалось пару тысяч лет — огненный черный нефрит. Этот торговец заявил о желании преподнести сокровище в дар императору.

Подобные драгоценные подношения обычно присылали чиновники, чтобы получить повышение по службе, или главы сект, мечтающие получить защиту и покровительство. Мо Жань не был заинтересован в этой «мышиной возне» и особо не вникал в подобные вещи.

Однако именно в тот день Чу Ваньнин опять свалился с лихорадкой. Мрачно хмурясь, Мо Жань подумал о том, что черный огненный нефрит считался лучшим средством для того, чтобы рассеять холод и согреть тело. Вот незадача, еще утром этот задохлик был бодр и свеж, но стоило этому достопочтенному возжелать провести с ним в кровати день-другой, и он тут же завял и теперь лежит болезный, мозоля глаза Тасянь-Цзюня… Поэтому этого так вовремя явившегося дарителя с драгоценным нефритом в отличие от прочих просителей он решил принять лично.

Торговец был примерно одного с ним возраста, очень толстый, в уголке его рта была приметная крупная родинка, с торчащими из нее черными волосками.

Восседая на троне во Дворце Ушань, Мо Жань, скрестив руки на груди, кончиком пальца потер подбородок. В гробовом молчании он разглядывал просителя до тех пор, пока этот жирный торгаш не начал дрожать, и его не бросило в холодный пот.

Очень скоро торговец окончательно пал духом. Упав на колени, он начал бить поклоны и дрожащими губами молить о милости:

— Верховный Владыка, ваше величество… этот простолюдин… этот простолюдин…

Он замолк, не зная, что должен сказать. Его жирное тело обмякло, словно истаяв под украшенными золотой вышивкой шелковыми одеждами.

Мо Жань вдруг рассмеялся.

Хотя с этим человеком им была суждена только одна встреча, но она была незабываема для него.

Когда-то перед воротами богатого дома он встретил ребенка с родинкой в уголке рта. Тогда, глядя на него, Мо Жань думал, что никогда не сможет так расточительно относиться к этой жизни, к еде, одежде и к тарелке золотистых жареных пельменей, которые этот мальчик так небрежно протыкал бамбуковой палочкой. Он все еще помнил жир в уголках губ и лоснящееся золотое тесто.

Император улыбнулся и сказал:

— А знаешь, в твоем доме очень вкусно готовят жареные пельмени.

Хотя он даже не попробовал их, Мо Жань помнил эти пельмени половину своей жизни.

Сидя на вершине, Мо Жань свысока взирал на этого напуганного до ужаса человека, который от его слов сначала растерялся, затем испугался, а потом начал безбожно льстить. Его рот не закрывался, исторгая хвалу и обещания. Он тут же поклялся немедленно отослать своего повара на Пик Сышэн в дар Тасянь-Цзюню.

В тот день Мо Жань как никогда ясно осознал, что в этом мире большинство людей предпочтут, стоя на коленях, облизывать подошвы сапог сильных, но никогда не «опустятся» до сочувствия и доброты в отношении тех, кто слабее их.

Мо Жань затряс головой, пытаясь выкинуть мысли о прошлом из своей головы.

На самом деле он не любил оборачиваться назад и вспоминать то время. Это было его слабое место[17], и не стоило лишний раз трогать его.

[17] 软肋 ruǎnlèi жуаньлэй - хрящевая «мягкая» часть ребра; перен. «ахиллесова пята»; слабое место.

Но сама ситуация, когда он стучался в каждую дверь как проситель, обращаясь к людям с просьбой и каждый раз получая отказ, была слишком знакомой. Он невольно ослабил контроль и воспоминания вырвались наружу, утягивая его в беспросветную тьму прошлого.

На какое-то время Мо Жань утратил чувство реальности.

Ему вдруг подумалось, что в самом начале его жизненного пути, тогда, в далеком детстве, он ведь поклялся своей матери «не быть злопамятным», пообещал «построить огромный дом, где будут миллионы комнат для обиженных судьбой бедняков[18]»…

[18] 安得广厦千万间，大庇天下寒士俱欢颜 - цитата из стихотворения великого китайского поэта Ду Фу: «О, если бы такой построить дом под крышею громадною одной, чтоб миллионы комнат были в нем для бедняков, обиженных судьбой».

Но он не сдержал слова.

В конце концов, Мо Жань свел в могилу Чу Ваньнина — последнего человека, который к нему хорошо относился. Он стал причиной смерти собственного учителя.

Чу Ваньнин…

Стоило Мо Жаню подумать о нем, и сердце сжалось от боли. Он машинально нащупал за пазухой портрет, затем вытащил и развернул тонкий лист бумаги. Бумага уже кое-где помялась и затерлась. Сжав губы, он попытался ее разгладить, но кровь из окровавленных пальцев запятнала бумагу.

Мо Жань лихорадочно принялся складывать портрет, боясь испачкать его еще больше и не осмеливался дотронуться до него снова.

Мо Жань уже прошел улицы с Пятой по Третью, но у кого бы не спрашивал, в какой бы дом не стучался, взглянув на портрет, все призраки отвечали: «Человека с портрета я не видел».

Он шел один в этой бесконечной ночи. Темнота была такой густой и безграничной, что казалось он обречен вечно блуждать в ней без надежды когда-нибудь встретить рассвет. Мо Жань чувствовал, что очень устал. Уже много часов у него во рту не было ни капли воды, ни зернышка риса. Не удержавшись, он купил у припозднившегося уличного торговца тарелку вонтонов[19] и, найдя темный угол, где его никто не мог увидеть, принялся за еду.

[19] 云吞 yún tūn юньтунь вонтоны (китайские клецки) - еще одна разновидность китайских пельменей; заправляют не только мясом, но и грибами сянгу и стеблями молодого бамбука, их варят в супе и жарят.

В Призрачном Царстве еда всегда была холодной, и эти слипшиеся вонтоны не были исключением.

Мо Жань вытащил из-за пазухи духовный фонарь. Придерживая его одной рукой, другой он зачерпнул ложкой вонтон и поднес к фонарю:

— Учитель, не хотите попробовать?

Конечно, его учитель ничего не ответил.

Мо Жань съел вонтон сам и сказал:

— Я знаю, что вы не любите вонтоны, вам нравятся сладости. Когда я найду вас, мы вернемся домой, и я каждый день буду готовить для вас пирожные и торты.

В ночном безмолвии человек сидел рядом с фонарем с чашкой вонтонов в руках. Ветер гнал по земле пыль, иногда поднимая маленькие вихри из опавших сухих листьев. Сейчас Призрачное Царство казалось на редкость мирным и спокойным местом.

— Цветочный бисквит, глазированный османтус, песочное печенье с грецкими орехами, кекс с кусочками фруктов… — Мо Жань тихо нашептывал все это фонарю души, как будто Чу Ваньнин мог отозваться, услышав эти соблазнительные названия сладостей. Наконец, он улыбнулся сквозь слезы и спросил: — Учитель, где ваша вторая земная душа? В конце концов, где она может быть?

Юноша протянул руку и слегка погладил шелковую ткань фонаря. Он чувствовал себя совсем как в тот день в прошлой жизни, когда ему было тридцать, и Чу Ваньнин умер. Тогда, обнимая остывшее тело, которое уже покинула душа, он в оцепенении шептал: «Чу Ваньнин, я так ненавижу тебя», но, склонив голову, целовал бледное лицо.

— Дитя, ты ведь недавно здесь?

Совсем рядом послышался хриплый дребезжащий голос. Старик, у которого он купил вонтоны, был так стар, что почти потерял зрение. Он почти на ощупь подошел к нему и сел рядом. Скорее всего этот человек умер от старости: у него было сморщенное обветренное смуглое лицо, напоминающее кору дерева, растущего в пустыне. Неспешно ощупав свой погребальный саван, старик достал трубку с табаком и, как привык при жизни, сунул ее в рот. С присущей пожилым людям непосредственностью и доброжелательностью он решил немного поболтать с Мо Жанем.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Мо Жань с улыбкой повернул голову к призраку:

— Да, это мой первый день.

— Ага, то-то я вижу, новое лицо. Как вышло, что ты умер так рано?

— У меня было отклонение ци.

— О... — старик затянулся из своей незажженной трубки. — Так ты из заклинателей.

— Да, – Мо Жань кивнул и, неуверенно взглянув на старика и уже особо ни на что не надеясь, вытащил портрет: — Дядюшка, я хочу найти этого человека. При жизни он был моим учителем, и также недавно попал сюда. Вы случайно не встречали его?

Старик взял рисунок и, склонившись к фонарю, долго рассматривал его, щуря подслеповатые глаза.

Мо Жань вздохнул и потянулся, чтобы забрать портрет:

— Ладно, я ведь спрашивал у многих людей. Ничего, если вы тоже не знаете. Во всяком случае, никто…

— Я видел его.

Мо Жань вздрогнул. Мгновенно кровь прилила к голове и застучала у него в висках. Он торопливо придвинулся к старику:

— Дядюшка, вы точно видели именно его?! Вы уверены, что не обознались?

— Нет, я не обознался, — старичок сел удобнее, скрестив ноги. Потирая одну ногу о другую, он сказал. — Редко встретишь человека с такой примечательной внешностью. Несомненно, тот человек твой Учитель.

Мо Жань тут же вскочил на ноги. Но сообразив, что в такой ситуации его поспешность выглядит невежливо, повернулся к старику и дважды поклонился ему, а затем взглянул на старого призрака полными слез глазами и умоляюще попросил:

— Дядюшка, пожалуйста, укажите мне путь к нему.

— Ох, дитя, незачем быть таким учтивым. Даже самые знатные люди здесь всего лишь призраки. Настанет время, и ты переродишься, оставив позади все воспоминания о прошлой жизни. Только лишь на эти восемь или десять лет ты еще можешь оставаться собой. Мой сын ушел очень рано и, увидев тебя, я вспомнил о том, как сильно его любил, – он вытер слезы рукавом и в него же высморкался, прежде чем продолжил: — Видишь вон тот роскошный дворец на Первой улице?

— Да вижу. Мой Учитель там?

— Верно, кхе-кхе, именно там.

— А что это за место?

— Это выездная резиденция Четвертого Призрачного князя, – старик вздохнул. — Сам он в этом дворце не живет, но приказал построить его здесь, чтобы посещать деревню Нанькэ в поисках самых красивых призраков, что приходят сюда из смертного мира. Его слуги находят таких и запирают внутри этого дворца. Четвертый Призрачный князь самый развратный из всех Призрачных князей. Всякий раз, посещая Первый уровень Ада, он выбирает наложниц, не обращая внимания на их пол. Своих избранников он забирает на Четвертый уровень Ада, остальных же отдает на потеху подчиненным. Ах, что тут сказать, этот мир таков…

Не успел он договорить, как юный заклинатель, схватив фонарь, словно взявший след волкодав, сорвался с места и мгновенно исчез в бескрайней ночи.

Изумленный такой прытью старик с завистью пробормотал:

— Хорошо быть молодым. Вот это скорость…

Глава 111 - Учитель подобен мечу, Государь подобен воде 18+

[1] 君 jūn цзюнь — государь, отец; муж; господин; Вы.

В резиденцию Четвертого демонического князя был только один вход, который находился под неусыпной охраной его личной гвардии[2]. Естественно, Мо Жань был не настолько глуп, чтобы ломиться напролом через главные ворота. Опасаясь, что свет духовного фонаря в этой кромешной тьме может привлечь к нему ненужное внимание, он спрятал его в сумке цянькунь[3], а затем легко, как ласточка, взлетел на стену и взмыл на карниз черепичной крыши.

[2] 禁卫 jìnwèi цзиньвэй — «охрана Запретного города»; императорская гвардия; стар. охрана внутренних покоев дворца государя/императора.

[3] 乾坤囊 qiánkūn náng цянькунь нан — речь идет о «безразмерной» сумке, в которой путешествующие заклинатели могли хранить множество самых разных вещей; часто изображают в виде маленького мешочка, внутри которого находится измененное пространство;

乾坤 цянькунь — единство противоположностей (небо и земля, инь и ян); другое значение «обманка»/ «нечестный прием».

Эта временная резиденция[4] Призрачного князя снаружи выглядела очень внушительно. За внешними стенами большую часть огромного двора усадьбы занимала похожая на лабиринт извилистая крытая галерея[5], переходы которой многократно пересекались и наслаивались друг на друга. В пару прыжков Мо Жань оказался на крыше одной из привратных башен[6] и, пригнувшись, слился с угольно-черной черепицей. Посмотрев вниз, он с сожалением отметил, что двор резиденции был похож на маленький городок, оценить истинные размеры которого на первый взгляд было просто невозможно.

[4] 行宫 xínggōng сингун — загородный дворец императора; временная резиденция на время путешествия императора или для его проживания за пределами столицы.

[5] 回廊 huíláng хуэйлан — веранда, галерея (вокруг дома на придворовой территории).

[6] 阙楼 quēlóu цюэлоу — дворцовая/привратная башня; в двух сторон от главных ворот дворца ставились башни.

Сердце Мо Жаня наполнилось безмерной тревогой.

Теперь он понимал, почему люди не хотели ему говорить, где именно находится его учитель. Все эти призраки до смерти боялись прогневить Четвертого князя. Теперь же, хотя Мо Жань знал, где земная душа Чу Ваньнина, и даже проник в нужный дворец, он по-прежнему понятия не имел, где его искать…

В этом дворце не меньше тысячи помещений и еще столько же галерей, где именно ему искать Чу Ваньнина?

До этого момента он чувствовал себя как человек, который почти нашел сокровище. От мысли о возможной неудаче руки начали трястись, и сердце затрепетало как пойманная птица.

Чу Ваньнин…

Где ты?

Из этих мыслей его вырвало появление группы людей, которые, громко печатая шаг, двигались в темноте, держа в руках красные фонари. Все они были одеты в золотые доспехи[7] и армейские сапоги[8]. Следуя друг за другом, они уверенно шли от восточных ворот по лабиринту крытых галерей и после десятка поворотов остановились у ничем не примечательного домика. Пригнувшись, Мо Жань осторожно следовал за ними по крышам.

[7] 金黄甲胄 jīnhuáng jiǎzhòu цзиньхуан цзячжоу — «золотые» латы и шлем (тут золотой — это цвет, а не материал).

[8] 战靴 zhàn xuē чжань сюэ — армейские сапоги — высокие ботинки на толстой подошве, которые носили военные в древности.

Чуть в стороне от этого домика росло раскидистое старое дерево софоры, за которым Мо Жань смог спрятаться и наблюдать за происходящим, однако половина двора оказалась скрыта от него за ветками и цветами.

После того, как призрачные стражники зашли во внутренний дворик, до его ушей долетели звуки перетаскивания столов и стульев, звон посуды, крики и хохот. Вдруг на фоне этого веселого гама слух резанул пронзительный крик. В этот момент во двор втолкнули растрепанную сопротивляющуюся женщину. Волосы незнакомки рассыпались по плечам, верхнее платье было наполовину расстегнуто. Один из призрачных воинов грубо толкнул ее, и одежда соскользнула с плеч, обнажив белое как снег тело.

— Сбежать она собралась! Я тебе, блядь, сбегу!

Кнут безжалостно опустился на беззащитное тело женщины. Должно быть, в призрачном царстве он был орудием наказания, ведь при желании даже призрака можно было довести до того, что он начинал мечтать о прекращении существования.

Дрожащая женщина ползала по земле, словно ища способ улизнуть, но ее окружили стражники, и ей некуда было бежать.

— Вонючая сука, думала, что сможешь уйти, когда захочешь, после того как вошла во дворец Четвертого князя?

— При жизни я была чиста и непорочна, не грешила и не совершала преступлений! Почему вы делаете это со мной?! – звонко крикнула женщина[9]. — Отпустите меня! Я хочу войти в круг перерождений! Я не хочу оставаться здесь!

[9] 阴兵 yīnbīng иньбин женщина-воин; воительница.

С новыми ударами плети ее крики сменились стонами.

— Служение Четвертому князю спасло тебя от горечи и мук перерождений! Не ценишь добра, бесстыжая!

— Но он ведь даже не взглянул на меня! Почему я не могу уйти? Я… ааа!

Плеть хлестнула по ее лицу, и женщина разрыдалась. Ее тело била дрожь, но она все равно упрямо пыталась ползти к выходу, похожая на измученное, загнанное животное. Это зрелище, видимо, пришлось по вкусу собравшимся, и призрачные слуги Четвертого князя с громким хохотом обступили ее.

Когда в дом были загнаны другие «дары[10]», командир призрачной стражи обратился к своим подчиненным с речью:

[10] 贡品 gòngpǐn гунпинь — предметы (продукт) для принесения в дань/жертву.

— Дорогие мои сослуживцы, все это время вы тяжело трудились. Теперь, когда Четвертый князь сделал выбор, во дворце осталось только то, что не пришлось ему по вкусу. Я знаю, как трудно было вам сдерживать свои желания, поэтому каждый из вас сейчас может выбрать себе то, что его порадует, и позабавиться от души. Если вы положите глаз на кого-то и захотите взять «игрушку» к себе домой, вам нужно будет зарегистрировать ее у меня.

Похотливые демоны[11], служившие Четвертому князю, довольно взревели. Безумно смеясь, они поспешили к дому, чтобы выбрать самые красивые «вещи». Женщина во дворе тоже не могла избежать этой незавидной судьбы и в тот же миг была окружена несколькими призраками там же под деревом. Они набросились на нее, как стая голодных волков, словно хотели разорвать и сожрать ее душу.

[11] 淫鬼 yínguǐ иньгуй — похотливый демон, демон-инкуб, специализирующийся на соблазнении женщин.

Тишина внутри дома мгновенно взорвалась какофонией звуков. Кто-то рыдал навзрыд, кто-то пронзительно кричал, кто-то просил пощады. Нашлись и такие, кто, не желая терпеть пытки и стремясь облегчить свою участь, пресмыкались и лебезили, изо всех сил стараясь угодить сильным. Все же, будь то в Аду или в смертном мире, гниль, что таится в человеческой природе, не изжить.

Мо Жань ловко перепрыгнул на крышу дома и в темноте легко пробрался к тому месту, от которого шел самый сильный шум. Судя по тому, что сказал ему дядюшка у лотка с вонтонами, Чу Ваньнин был схвачен совсем недавно, а значит Четвертый князь еще не видел его, и здесь его быть не должно. Но все же на душе у Мо Жаня было неспокойно. Он осторожно отодвинул несколько кусков черной черепицы и осторожно заглянул вниз.

Ему открылась будоражащая своей пошлостью картина плотских утех[12]. В мешанине тел его взгляд выхватил одно знакомое лицо… Жун Цзю.

[12] 望云蒸霞蔚 — страсть поднялась как розовые облака на заре; где 望 wàng — страсть,云蒸霞蔚 yúnxīng xiáwèi заря меж клубящихся облаков; обр. красочный (меняющийся) пейзаж.

В прошлой жизни Мо Жань души не чаял в этом юноше, но в ответ на его искреннюю любовь и обожание, тот замышлял отнять достигнутый им уровень совершенствования, чтобы отдать другому продажному мужчине.

Он был хитрым и хорошо знал, что такое жизнь и смерть.

Внутри этой комнаты множество людей отчаянно боролись, не желая подчиняться. Некоторые призраки в забытьи хватали ртом воздух и по привычке звали любимых людей, оставленных в мире живых. Некоторые, помня о своей репутации, плевались и ругались. Но Жун Цзю вел себя совсем иначе. Мо Жань прекрасно знал, что больше всего этот человек любил жизнь и богатство. После смерти, конечно, он не мог любить жизнь, но очень высоко ценил свою душу и вовсе не горел желанием снова страдать.

На огромной кровати, где другие «дары» сопротивлялись из последних сил и молили о пощаде, только он один, закрыв глаза, без сопротивления позволил призрачному стражнику пользовать себя. Его тело было податливо как масло, а тихие вскрики были нежны, как мурлыканье кошки.

Мо Жань посмотрел на его лицо, залитое румянцем возбуждения[13], и сердце сжали тиски страха.

[13] 春潮 chūn cháo чуть чао — весенний прилив; «весна» как метафора для юности и страсти.

Он подумал о Чу Ваньнине.

Если Жун Цзю был гибким, хоть на палец мотай, то Чу Ваньнин был похож на стальной клинок.

На первый взгляд может показаться, что перед тобой холодная закаленная сталь, которую не сломать. Но вот в такой непростой ситуации Жун Цзю и не будет сражаться. Он будет милым, кротким и заискивающим, если потребуется, с легкостью прогнется и подставит свой зад, чтобы в итоге при помощи мягкой силы выстроить вокруг себя нерушимую защитную стену.

А что Чу Ваньнин?

Мо Жаню не нужно было долго думать, чтобы точно сказать, что сделает этот человек. Он скорее выберет Восемнадцатый уровень Ада или предпочтет, чтобы его душа рассеялась. Разве кто-то сможет прогнуть его?

Поток воды не переломить, но стальной клинок можно сломать.

Бах!

Этот звук прокатился тревожным эхом по резиденции. Призраки внутри комнаты и человек на крыше испуганно замерли.

Побледневший Мо Жань обернулся.

Посреди двора объятая бушующим пламенем стояла та самая воительница, над душой которой надругались призрачные стражи. Слезы лились из ее глаз, в груди зияла дыра, и дух уже начал рассеиваться.

Она застыла на мгновение.

И в один миг рассеялась прахом.

Все ее три души и семь духов были уничтожены[14].

[14] 魂飞魄散 hún fēi pò sàn хунь фэй по сань — разумные души улетели, а духи тела рассеялись.

Призрачный страж, что убил ее, бранясь, поднялся на ноги. На лице его была рана. Скорее всего эта женщина завладела усмиряющей души плетью и отхлестала его. Призрак злобно выплюнул:

— Еб твою мать! Жалкая сука! Стала призраком, а все еще трепыхается, тьфу! Дурная баба!

Мо Жаня словно бросили в прорубь.

В этот момент ему показалось, что он увидел судьбу вовсе не какой-то незнакомой женщины. Словно кто-то свыше показал ему, какой именно выбор сделает Чу Ваньнин.

Между тем Жун Цзю по-прежнему использовал свои уникальные навыки выживания, заигрывая с развратным призрачным стражем. Как шелковая повилика[15], он цеплялся за того, кто мог стать его опорой[16], опутывая своей мягкостью, чтобы взять под контроль и поглотить его жизненные силы.

[15] 丝萝 sīluó сыло «шёлковая повилика» — растение паразит, которое обвивается вокруг дерева, внедряет в его ткань «присоски» (гаустории) и выпивает его соки; обр. в знач.: брачные узы, брак, бракосочетание; сочетаться браком.

[16] 刚硬的对象 — твердый объект/мишень/партнер для брака.

Все «дары» постепенно сдались и уступили. В воздухе так сильно воняло кровью и похотью, что к горлу подступала тошнота.

Казалось, эта порнографическая драма будет длиться бесконечно, но и она подошла к концу.

Жун Цзю на самом деле удалось привязать к себе одного из слуг Призрачного князя. Удовлетворенный стражник оделся и вместе со своими сослуживцами отправился к своему командиру регистрировать приглянувшегося ему призрака. Во временной резиденции Четвертого князя было принято, что тех, кого не выбрал господин, могли забрать к себе в дом его подчиненные.

Души, которые вошли в свиту Четвертого князя, выпадали из цикла перерождений. Под покровительством таких демонов можно было очень неплохо обустроить свой быт в Призрачном Царстве, избежав дальнейших унижений и оскорблений.

Жун Цзю был очень доволен таким поворотом судьбы.

Призрак, который решил взять его на содержание, довольно быстро вернулся обратно. Он еще раз поразвлекся с Жун Цзю, но время было позднее, и была его очередь стоять в карауле, поэтому ему пришлось уйти раньше остальных. Постепенно все демонические стражники разошлись по своим делам, оставив после себя лишь беспорядок и запустение. Разлитые остатки вина и разбитые человеческие чувства, окропив землю, медленно замерзали.

Жун Цзю томно сел на лежанке. Единственный мужчина здесь, он чувствовал себя более чем непринужденно.

Он привел в порядок свою одежду и волосы и после, взглянув на себя в бронзовое зеркало, с сожалением отметил, что после смерти его лицо выглядело несколько изможденным, утратив тот здоровый цвет, что так красил его при жизни, выгодно оттеняя полные желания прекрасные глаза под изящными дугами бровей.

Поэтому Жун Цзю, не обращая внимания на плач и стенания окружающих его дрожащих женщин, оправил одежду, надел шелковые туфли и в отличном расположении духа вышел во внутренний двор.

Цветы примулы в Призрачном Царстве были ярче, чем в смертном мире. Жун Цзю сорвал цветок и, растерев между кончиками тонких пальцев, смазал выделившимся соком губы и растер по щекам.

Каждый человек имеет свои приоритеты в жизни. Жун Цзю с рождения знал лишь горечь и страдания. Он думал, что так называемая дружба — это блажь благородных и богатых людей, рожденная исключительно от пресыщения прочими благами. Родившись нищим простолюдином[17] сам он уж точно не собирался беспокоиться о таких понятиях как дружба, совесть, стыд, бескорыстие и справедливость. У него никогда не было ничего, кроме его жизни, а теперь, после смерти, у него осталась только его душа.

[17] 泥土里的脏种 — нечистым семенем в глинистой почве.

Внезапно позади раздался слабый шорох, как будто кто-то коснулся лепестков цветов.

Решив, что это вернулся тот офицер, которому он приглянулся ранее, Жун Цзю постарался придать своему взгляду выражение страстного желания, словно этот призрак был любовью всей его жизни, а сам он только и мечтал ему снова отдаться, даже не помышляя о вознаграждении.

Мобилизовав весь свой непревзойденный талант обольщения, перед которым не могли устоять ни мужчины, ни женщины, он обернулся с самой обворожительной улыбкой на губах.

Но стоило ему увидеть человека, стоявшего за цветущими ветвями, Жун Цзю невольно отступил. Его глаза округлились от изумления, рот приоткрылся. Сейчас он выглядел так, словно в него ударила молния…

— Это ты?!

— Да, это я, – ответил Мо Жань.

На миловидном личике Жун Цзю разом отразилась вся гамма испытанных им в этот момент чувств — изумление, нерешительность, злорадство, гнев, страх и притворное равнодушие.

В конце концов он натянул на лицо подчеркнуто вежливую улыбку.

Этот юноша давно привык скрывать злость за натянутой улыбкой, а сейчас ему не хотелось демонстрировать свою досаду.

— Господин Мо, как же вы здесь оказались? — их последнюю встречу точно нельзя было назвать приятной. Жун Цзю выпрямил спину и постарался выглядеть незаинтересованным.

— Я ищу человека, – ответил Мо Жань.

— Представить не могу, что такой ветреный человек, как господин Мо, ради поиска кого-то спустится в Призрачное Царство, — Жун Цзю насмешливо фыркнул.

Мо Жань, не собираясь вести с ним долгие беседы, сразу перешел к делу и вытащил портрет:

— Видел его?

Жун Цзю бросил всего один затуманенный взгляд[18] на рисунок и холодно усмехнулся:

[18] 烟视媚行 yān shì mèi xíng янь ши мэй син — затуманенный взгляд и грациозная поступь; для описания преувеличенно спокойной/отрешенной манеры поведения.

— Ничего особенного, совсем не женская красота. Ваш новый питомец?

Мо Жань нахмурился:

— Какой еще питомец?! Никакой он не питомец! Если не видел, так и скажи.

— Не видел, – холодно ответил Жун Цзю, — а если бы и видел, не сказал бы.

— …

— Я немного утомился, пойду отдохну. Господин Мо, можете идти. Провожать меня не нужно.

— Жун Цзю! — окликнул его Мо Жань.

Стройная фигурка остановилась, очаровательное личико с изрядной долей кокетства напополам с самодовольством, вполоборота повернулась в его сторону:

— Что-то случилось?

— Я хочу спасти его и забрать отсюда. Если хочешь, я и тебя могу взять с собой. Ты же не можешь оставаться в этом жестоком мире и ложиться под этих кровожадных демонов. Давай вместе вернемся.

Жун Цзю полностью развернулся в его сторону и преувеличенно ласково ответил:

— Господин Мо, вы говорите, что мне не место в этом жестоком мире? А где мое место? Невезучий Жун Цзю прожил в смертном мире двадцать лет, и здесь он не чувствует себя хуже, чем там. Был постоянный клиент человек, а стал призрак. Все идет по кругу, так какая мне разница?

— Но… сейчас твоя жизнь на острие ножа...

На этот раз Жун Цзю искренне расхохотался, да так, что потребовалось время, чтобы он смог снова заговорить с Мо Жанем:

— А разве раньше я ежедневно не жил на острие ножа? Для таких как вы, я не более, чем рыба на разделочной доске. В той жизни было не так много хороших людей, которые готовы были вознаградить меня серебром. А если уж посчастливилось встретить такого «хорошего человека», как господин Мо, не получить ничего за труды — это обычное дело, можно сказать легко отделался. Может ведь выйти и так, что обернуться не успеешь, а этот «хороший человек» уже сбежал со всеми моими сбережениями, а при новой встрече сделал вид, что не знаком со мной. Господин Мо, сначала вы ударили меня ножом, а потом советуете быть осторожнее с холодным оружием? Да вы просто эталон доброты и милосердия.

Автору есть что сказать:

Когда сукин сын был молочным щенком, он был полон решимости стать тем, кто укроет и согреет всех бедных людей на земле. Однако в конечном итоге этот человек стал дьяволом, утопившим мир в крови. Если мать щенка не вошла в круг перевоплощений и жила в Призрачном Царстве, зная о всех его делах, это было очень грустно, не так ли?

Хотя события из прошлой главы могут вызвать жалость к этой собаке, не стоит его жалеть, потому что на самом деле то время было лучшим в жизни щенка за первые пятнадцать лет его жизни.

До того, как погрузиться в воспоминания, он сказал, что в то время у него, по крайней мере, была мать.

Позже у него не было даже матери.

На самом деле, я надеюсь, что нет необходимости проводить четкую черту между добром и злом, предательством и преданностью, и спорить о том, что такое хорошо, а что такое плохо. Кто-то из героев этой истории еще отвернется от добра и станет злодеем, а кто-то сможет вернуться из тьмы к свету. В жизни у каждого человека бывают прекрасные моменты, моменты гнева, моменты жалости, моменты ненависти. Все мы живые люди из плоти и крови, а значит можем допускать ошибки и раскаиваться в них, можем быть предвзяты и справедливы, потому что только так мы обретаем внутреннюю целостность.

Если вы желаете, чтобы в истории были только хорошие люди, проповедующие одинаковые нравственные ценности, не было эмоциональных качелей, противостояния персонажей, моральных противоречий, зато в избытке были хвалебные оды (кхм!) изменениям, что несет нам весенний бриз революции, если вы верите, что когда-нибудь все люди мира смогут быть счастливы, не будут закрывать двери по ночам, а деньги будут валяться на обочине дороги годами, лучше включите телевизор в половине восьмого и посмотрите десять тысяч какой-то там эпизод сериала 《Синьвэнь Ляньбо[19], и вы будете удовлетворены.

[19]《新闻联播》 xīnwén liánbō 《Синьвэнь Ляньбо》 — ежедневная новостная программа Центрального телевидения Китая.

Глава 112 - Оскорбление Учителя недопустимо

[1] 辱 rǔ жу — позор, стыд, срам, бесчестье; быть запятнанным (посрамленным).

Он говорил о поступке, который совершил переполненный обидой Мо Жань в первый день возрождения.

Если подумать, хотя Жун Цзю и провинился перед ним, сговорившись с господином Чаном с целью обманом завладеть его духовными силами, все это было в прошлой жизни. Но после его воскрешения Жун Цзю с этим своим Чаном ему ничего не сделал, и у Мо Жаня не было ни одного оправдания своего неблаговидного поступка с кражей серебра.

— Я был не прав, – при этих обстоятельствах Мо Жань не мог себе позволить препираться с Жуном. — Все, что я забрал у тебя, верну позже.

— И каким образом? – спросил Жун Цзю. — Да и какая польза мне здесь от золота, жемчуга и серебра?

— …

— Браслеты из жемчуга могут вернуть мне мою жизнь?

— Что? – Мо Жань опешил. — Твою жизнь?

— Именно, мою жизнь, – кажется, Мо Жаню все же удалось задеть Жун Цзю за живое, и тот совсем сник.

— Знаете, как я умер?

— …

Похоже, это и правда давно кипело у него внутри, и теперь, стоило поднять крышку, как столб пара вырвалось наружу. Жун Цзю больше не мог сдерживать эти чувства и, прежде чем Мо Жань успел слово сказать, его лицо исказилось до неузнаваемости от ярости.

— Этот человек по фамилии Чан[2] оказался таким коварным[3]. Когда он понял, что я вам больше не нравлюсь, счел меня бесполезным. Он скормил мне эту бородатую байку, что искренне любит меня, но его семья против того, чтобы мы были вместе из-за того, что я шлюха из борделя, поэтому нам нужно реже встречаться. А я и правда был слепым. Верил, что его чувства ко мне глубоки[4], что это решение обусловлено только волей его родителей, и что он сдался перед давлением обстоятельств… Тьфу! Как я мог верить во все эти его лживые россказни?!

[2] 姓常的 xìng cháng de син чан де — досл. «человек по фамилии Чан»; фамилия персонажа 姓常 Xìng Cháng Син Чан — «обычная жизнь», где 姓 xìng Син — фамилия; носить фамилию; жизнь; 常 cháng чан — обычный/заурядный.

[3] 歹毒 dǎidú дайду «порочный яд» — диал. злой; жестокий; коварный; вредоносный.

[4] 情深意重 qíng shēnyì zhòng цин шэньи чжун — глубокие чувства и сильные желания.

— Тогда тебе следует злиться на господина Чана, а не на меня.

— Почему я злюсь на вас? — с ненавистью спросил Жун Цзю. — Тех ценностей, что я скопил, было достаточно, чтобы выкупить себя из борделя, но когда господин Мо все украл, я совсем пал духом. Я больше не мог жить там, но без денег на выкуп уйти не мог, поэтому решился на побег. Если бы вы меня не обокрали, я бы не оказался в таком жалком положении!

— Так... ты сбежал?

— Верно, и отправился к нему домой, – с ненавистью ответил Жун Цзю. — Но Син Чан мне даже двери не открыл, хотя за мной гнались эти цепные псы из охраны борделя. В конце концов, эта попытка сопротивляться судьбе провалилась, и меня схватили, вернули назад, жестоко избили и снова заперли там.

Мо Жань пробормотал себе под нос:

— Но этот Чан сказал, что ты поехал в Цайде, чтобы навестить родственников, и был убит во время прорыва границы Призрачного Царства.

— Ха! – женоподобное лицо Жун Цзю язвительно сморщилось. — Да он настоящий сказочник! Родственники? Откуда у меня родственники в Цайде?!

— …

— Разве господин Мо не сказал мне, что здесь я буду жить на острие ножа? Я расскажу, что значит жить на острие ножа! – Жун Цзю распалялся все больше. Черты его лица так сильно исказились, что сейчас он и впрямь стал похож на злого духа. — А давайте я поведаю вам, как я умер! Это все вы виноваты, мои любимые клиенты! Ха-ха… мои благодетели[5]!

[5] 恩客 ēnkè энькэ — «милостивый посетитель»; диал. любимый клиент (проститутки).

— Я долго сидел взаперти в борделе без еды и воды, страдая в одиночестве. Никто даже не искал меня, никому не было дела до того, жив я или мертв. Прошло много дней, и я совсем потерял надежду, но неожиданно Син Чан пришел ко мне в слезах и рассказал, что тогда не впустил меня, так как боялся, что его родители в гневе прикажут слугам меня убить, если он откроет двери!

Мо Жань покачал головой, услышав подобную очевидную ложь:

— Ты просто не мог в такое поверить.

— Нет, — глаза Жун Цзю влажно блеснули. — Я поверил.

— …

— Конечно, я поверил! — его скрытая обида прорвалась сквозь неестественный смех, уголки его губ скривились в натянутой улыбке. — Почему бы мне не поверить? Выбор верить или нет может быть лишь у человека, которому есть из чего выбирать. А на что было рассчитывать мне? Я продавал свое тело за жалкие подачки и пустые обещания. Да, я поверил ему, а иначе у меня не осталось бы надежды и желания жить.

Он сделал паузу, прежде чем продолжить:

— Син Чан сказал, что пришел, чтобы сдержать свое обещание и забрать меня в свой дом. Но так как его родители не смогут вот так сразу принять меня, мы какое-то время будем жить в небольшом городке по соседству.

— В городе Цайде?

— Да, в Цайде.

Мо Жань переменился в лице, сообразив, что именно произошло дальше.

Жун Цзю продолжил, подтверждая его догадки:

— Я был так рад, тут же собрал все свои вещи. Хотя и собирать-то было нечего, ведь все, что я заработал, годами продавая свое тело, вы украли, так отблагодарив меня за подаренные минуты любви и ласки. Но тогда это не сильно заботило меня, ведь я верил, что теперь у меня есть господин Чан... Ох… – он замолк. На секунду из-за прошившей его тело судороги улыбка превратилась в жуткую гримасу. Сквозь зубы Жун Цзю, процедил: — Молодой господин Чан.

— Он обманом заманил тебя в Цайде и там убил?

— Нет... — Жун Цзю рассмеялся, но в глазах его была горечь и боль. — Это не он убил меня. Все вы, каждый из вас! Каждый внес свою лепту в мою смерть. Отрезав мне все другие пути, обчистив меня до нитки, вы, все вы убили меня!

Жун Цзю перевел дыхание и продолжил:

— Когда мы прибыли в Цайде, этот господин из семейства Чан привел меня в большую усадьбу. Огромный дом был холоден и пуст: в нем не было ни слуг, ни работников. Он сказал, что мы поживем здесь какое-то время и постепенно наладим быт, а пока я отдыхаю с дороги, он сходит на рынок за необходимыми вещами. И я послушно остался ждать его. А потом он вернулся вместе с каким-то мужчиной…

При этих словах Мо Жань переменился в лице:

— Ты смог разглядеть внешность этого человека?

— Нет, — Жун Цзю вздохнул. — На нем была маска и плащ с капюшоном, поэтому ничего о нем сказать не могу… Я увидел, как Син Чан опустился перед этим мужчиной на колени и так пресмыкался перед ним, так заискивающе улыбался, что даже я с моим опытом ублажать клиентов мог бы позавидовать его прыти. Жаль, он не видел, как отвратительно это выглядело со стороны. С этим мужчиной они говорили обо мне. Син Чан сказал, так как раньше я был физически близок с вами, в моем теле остались какие-то остатки древесного духа, и я подхожу для жертвоприношения. Мне сложно было понять о чем они говорят, ведь я не даос и никогда не стремился стать небожителем.

Мо Жань невольно отшатнулся, чувствуя, как деревенеет тело и волосы встают дыбом.

Ему-то как раз все сразу стало ясно. Конечно, когда он развлекался с Жун Цзю, вместе с телесными соками вливал в его тело какое-то количество своей древесной сущности. Этот фальшивый Гоучэнь искал кого-то на замену ему, а у Жун Цзю как раз осталось немного принадлежавшей ему древесной духовной энергии. Пусть ее было совсем мало, но она была достаточно чистой и полностью подходила для техники жертвоприношения.

— О том, что произошло потом, сказать ничего не могу, – лицо Жун Цзю приняло обычное легкомысленное выражение, но весь его дух буквально пронизывал холод разочарования и одиночества. — Как видите, господин Мо, я мертв.

Случись такое в прошлой жизни, или сразу после возрождения, Мо Жань наверняка бы лишь презрительно фыркнул и насмешливо сказал: «Сдох ты, ну и что? Я-то тут причем?»

Но сейчас ему было совсем не до смеха.

Ему и правда был противен Жун Цзю, потому что тот не гнушался никакими средствами и не останавливался ни перед чем. В прошлой жизни он даже замышлял лишить его духовных сил. Однако и сам Мо Жань в прежней жизни, хотя и любил предаваться любовным утехам с Жун Цзю, никогда не относился к нему искренне. Поэтому сейчас, в загробном мире, вот так вдруг услышав эту исповедь, он испытал очень противоречивые чувства.

Мо Жань подумал о всех тех незримых узах[6], что против воли связали его с другими людьми, и решил, что надо с этим заканчивать прямо сейчас. Хватит!

[6] 千丝万缕 qiānsī wànlǚ цяньсы ваньлюй — тысячи шелковинок и десятки тысяч нитей; обр. : многочисленные незримые узы, тесная связь с кем-то.

Он глубоко вдохнул и выпалил на одном дыхании:

— Жун Цзю, за все, что случилось с тобой, прости меня.

За всю его жизнь у Жун Цзю никто ни разу не просил прощения. Широко открыв глаза, он уставился на Мо Жаня, как будто впервые увидев его, потом долго изучал его, осмотрев с ног до головы, пока, наконец, не сказал:

— Даже если вы признали свою вину, я все равно не скажу вам, где находится этот человек с портрета.

— Мои слова не имеют ничего общего с портретом, – ответил Мо Жань.

Жун Цзю склонил голову, задумавшись на пару мгновений, а затем вдруг спросил:

— Молодой господин Мо, а известно ли вам, что до того, как я умер, мы вместе с господином Чаном хотели убить вас и забрать ваши духовные силы?

— Я знал об этом.

— Вы… Вы знали?

— Да, я знал, – Мо Жань кивнул.

После короткого замешательства Жун Цзю вспыхнул от гнева:

— Конечно этот Син Чан не умеет держать язык за зубами!

Сверкая глазами от негодования, он решительно вскинул голову:

— Если бы я знал, что все так закончится, лучше бы я его послушал и убил вас еще тогда. По крайней мере у меня было бы хоть несколько счастливых дней и, может быть, все не дошло бы до того, чтобы я умер такой жестокой смертью.

Мо Жань посмотрел на него и сказал:

— А ты всегда делаешь все, что тебе говорят другие люди?

— А почему нет? – ответил Жун Цзю, — Я всего лишь хотел жить хорошо. Например, почему торговать своим телом это плохо? Люди же торгуют рыбой и мясом, чтобы заработать себе на пропитание? Я знаю, что такие как вы, благородные господа, смотрят на меня с презрением. Но разве вас прокормит это ваше чувство собственного достоинства? Для меня куда важнее кувшин вина и кусок жареного мяса. Так что, если бы, убив вас, я смог сохранить свою жизнь, почему бы мне этого не сделать?

Губы Мо Жаня дернулись. Он хотел было возразить ему, но, вспомнив, что сам творил в прежней жизни, не смог ничего сказать.

Между тем возмущенный Жун Цзю продолжил:

— Люди убивают птиц ради мяса, так почему ради собственного выживания человек не может убить другого человека?

Мо Жань тяжело вздохнул и пробормотал:

— И какой смысл в такой жизни?

Казалось, что он спрашивал Жун Цзю. Но сейчас, отбросив все наносное, он задал этот вопрос тому человеку, каким он был в прошлой жизни, когда сидел на самой вершине смертного мира.

— Я не знаю. Я не понимаю, о чем вы говорите, и не собираюсь об этом думать, – равнодушно ответил Жун Цзю. — Меня продали в бордель по достижению шестнадцати лет. Первым моим клиентом стал старый даос, которому было сильно за пятьдесят. Спрашиваете, был ли какой-то смысл в этом всем? Я понятия не имею! Пока я был жив, думал только о том, как зарабатывать деньги. Если бы у меня были деньги, я бы сразу выкупил себя. После никто и никогда не смог бы использовать меня как нужник, и моя жизнь перестала бы зависеть от ваших улыбок и мимолетной благосклонности. Но до гробовой доски мое тело так и не стало свободным. Именно из-за вас я умер как животное!

Мо Жань долго молчал, а затем спросил:

— Если бы тебе был дан еще один шанс, ты снова бы выбрал сговориться с Син Чаном, чтобы убить меня?

— Верно.

— Хорошо. Если бы у меня был еще один шанс, я бы пустил по ветру все твои деньги, чтобы ты мог позволить себе есть только гнилые фрукты.

— Вы!..

Жун Цзю вспыхнул от гнева, отчего искусственный румянец на его щеках стал как будто даже ярче. Его тело задрожало, но он быстро взял себя в руки.

Сообразив, что потерял лицо, так постыдно утратив контроль над собой, он потянулся к волосам, бессознательно пытаясь привести в порядок прическу. На его лице вновь появилась обычная сладкая улыбка, но пламя ярости, что пылало в глубине зрачков, и не думало угасать.

— Вы предложили мне следовать за вами. Я Жун Цзю, и у меня свой путь.

—Надеюсь, ты сможешь насладиться желанной свободой в Призрачном Царстве.

Озадаченный его замечанием Жун Цзю прищурился:

— Конечно, я буду тут свободен и смогу хорошо устроиться. Всего-то и нужно попасть в постель того, у кого больше всего власти, и тогда я смогу избежать этого вечного круговорота перерождений и больше не буду страдать. По сравнению с дурами, что собраны в тех покоях, я просто писаный красавец[7] и, конечно, когда выберут меня, приму это с радостью.

[7] 子都 zǐdū Цзы-ду — имя легендарного красавца, ставшее нарицательным для обозначения очень красивого мужчины; один из десяти легендарных красавцев; настоящее имя 公孙阏 Гунсунь Э, 春秋第一美男子 «Первый красавец «Вёсны и осени» (летопись княжества Лу, пятая книга конфуцианского «Пятикнижия» ).

Мо Жань со смехом ответил ему:

— Но эти люди служат Четвертому князю, и теперь смерть и жизнь твоей души, а также останешься ли ты здесь или переродишься, будет целиком и полностью зависеть от его слова.

Жун Цзю вздрогнул и настороженно уставился на Мо Жаня своими красивыми глазами.

— О чем это вы?

Если бы не эта ситуация, Мо Жань не стал бы дальше пытаться его переубеждать. Жун Цзю был человеком мягким и ведомым, ненависть сделала его упрямым, и ему оставалось лишь, усмирив гнев, продолжить его уговаривать:

— Ты говоришь, что внешность человека на портрете довольно посредственная, но я считаю его очень красивым. Взгляд на красоту у разных людей отличается, и никто не может сказать, посмотрит ли на тебя Четвертый князь, или нет.

— Думаете, человек с таким холодным взглядом может его привлечь?

— Необязательно, — ответил Мо Жань. — Однако, если Призрачному князю нравятся мягкие и нежные люди, почему же он сразу не выбрал тебя?

— … — Жун Цзю не издал ни звука, но лицо его уродливо скривилось.

Мо Жань же решил ковать железо, пока горячо:

— У этого человека характер суровый и резкий. Если его выберут, полагаю, что в будущем он перевернет Призрачное Царство с ног на голову. И когда придет время доклада о грехах, Четвертому Призрачному князю непременно придется ответить за свои преступления. В этой ситуации для него проще всего будет свалить все на призрачных слуг и принести их в жертву. Если ты собираешься как шелковая повилика обвиться вокруг сильного дерева, для начала убедись в том, что это будет безопасно для тебя. Если окрутишь кого-то, кто через несколько дней повалится, всего лишь потеряешь опору, что не так и страшно. Вот если ты будешь связан с тем упавшим деревом в течение долгого времени и успеешь пустить корни, то лишишься их вовсе, и тогда душа твоя навек рассеется.

И без того бледное лицо призрачного Жун Цзю, казалось, стало еще бледнее. Но его елейный голос как и прежде сочился ядом:

— Я не верю, вы лжете.

— …

— Господин Мо, готов поспорить, что вы просто не желаете увидеть, что я могу жить лучше вас.

Они оба замолчали. И тут Мо Жань вспылил. Прямо посмотрев на Жун Цзю, он выпалил:

— Я больше не собираюсь спорить с тобой. Жун Цзю, я должен спасти этого человека. Ты сейчас тут не со мной в игры играешь, а со своей жизнью.

Жун Цзю вскинул голову, глаза его опасно блеснули. С внезапностью гадюки, что бросается на жертву, он положил руку на грудь Мо Жаня:

— Кем он вам приходится? Как давно длится ваша связь? Дольше, чем со мной? В постели он лучше меня? Его постельные фокусы лучше или он слаще стонет? – Жун Цзю сделал паузу, его ресницы медленно опустились, пряча взгляд. — Господин Мо, вы не из тех благородных господ, которые будут рисковать своей жизнью ради других людей. Меня вам не обмануть. Вы человек без сердца, и не знаете, что такое любовь.

Не успел он закончить фразу, как Мо Жань схватил его за щеку, подтягивая ближе. Черные как смоль брови сошлись над переносицей, в глазах вспыхнул огонь:

— Раньше у меня не было сердца, а теперь есть.

Жун Цзю смотрел на него и не узнавал. Казалось, под оболочкой этого знакомого незнакомца скрывается разъяренное пламя.

Человек перед ним ругался и смеялся совсем как прежний Мо Вэйюй, вот только душа его как будто стала другой.

Словно обожженный этим огнем, Жун Цзю затрясся и хотел было развернуться и убежать, но Мо Вэйюй вцепился в него мертвой хваткой.

— И еще, — продолжил Мо Жань, — я и он… отныне и впредь чисты и невинны, я уважаю и почитаю его без всяких задних мыслей[8]. Не смей оскорблять его!

[8] 妄念 wàngniàn ваннянь— «грязные мысли»; предаваться несбыточным мечтам (сумасбродным идеям/безудержным фантазиям); будд. суетные мысли; мед. мания, маниакальный.

Сказав это, он оттолкнул Жун Цзю, который от неожиданности врезался в колонну и недоверчиво уставился на человека перед собой. Он был в таком смятении чувств, что даже не задумался о том, насколько странно звучат слова «отныне и впредь чисты и невинны». Если бы его разум был ясен, он обязательно задумался бы над тонкостями этой странной формулировки.

Если отныне чисты, значит, было время, когда они были запятнаны людскими страстями?

Но в смятении чувств Жун Цзю ничего не заметил.

— Он не твой… не твой…

— Нет, он мой учитель, — отрезал Мо Жань.

Хотя Жун Цзю больше не проронил ни слова, этот человек всегда имел прекрасное чутье даже на самый слабый запах отношений, выходящих за рамки простой дружбы. Те чувства, которые сам Мо Жань не мог понять, Жун Цзю мгновенно распознал.

Он был почти уверен, что Мо Жань любит этого человека с портрета, и мысль о том, что сам он так и не смог завоевать ничью любовь, всколыхнула в его сердце едкое чувство ревности и зависти.

Такой ветреный человек, как господин Мо, ради спасения этого мужчины был готов спуститься в ад и поставить на кон свою жизнь.

Он вдруг подумал: а что, если бы он с самого начала проявил по отношению к Мо Жаню немного человеческого участия, если бы смог открыть ему свое сердце, то возможно и тот… взрастил бы в себе искренние чувства для него?

Однако, прежде чем он смог обдумать эту мысль, Мо Жань опять заговорил. Голос его был холодным и злым, в нем не осталось и доли шутливости:

— Жун Цзю, я спрошу тебя еще раз: где он? Ты знаешь или нет? Я заклинатель, который далеко продвинулся по пути взращивания духа, и могу использовать свои способности для воздействия на разум человека, чтобы узнать правду. Хочешь верь, хочешь нет, но если потребуется, я лично встречусь с Призрачным князем.

Жун Цзю был совершенно ошеломлен этим заявлением:

— Вы…

— Всю свою жизнь я творил зло, но сейчас хочу исправить свои ошибки. Однако, если кто-то встанет у меня на пути, он должен помнить, что я все еще тот же Мо Вэйюй, – понизив голос, он продолжил, — Жун Цзю, я не боюсь смерти или того, что моя душа развеется без возврата. Я готов пойти на все, так что хорошо подумай!

Двое в молчании замерли друг напротив друга.

Два взгляда столкнулись в противоборстве: один горел решимостью, другой — ненавистью. Упорство против упрямства. Пламя против льда.

В конце концов огонь Мо Жаня растопил лед Жун Цзю и, опустив глаза, тот покорно отступил. Его ревность и ненависть были сильны, но упорство и одержимость Мо Жаня оказались сильнее. В этой борьбе двух воль Жун Цзю не был противником Наступающему на бессмертных Императору.

Даже румяна из цветов не могли теперь скрыть пепельно-серый оттенок увядающего лица призрака, который был абсолютно сломлен.

— Почему вы готовы делать это ради него?

— Он относился ко мне лучше всех, а я из-за своей ненависти заставил его страдать. Я у него в долгу.

— ...Я правда никогда не встречал этого человека, – после продолжительной паузы тихо сказал Жун Цзю. Увидев выражение лица Мо Жаня, он все же добавил, — Я не обманываю! Однако всех вновь прибывших закрывают в восточном крыле дворца. Каждого человека запирают в отдельную маленькую камеру, которая больше похожа на клетку. По коридору постоянно ходит дозором стража. Если пойдете туда, то, может, и найдете его.

Разве мог Мо Жань ждать? Он тут же повернулся и бросился прочь. Глядя ему вслед, Жун Цзю замер в растерянности. Он не понимал, отчего у него так горько на душе, но это мучительное чувство заполнило его сердце до краев. Не в силах сдержаться, он громко закричал вслед уходящему Мо Жаню:

— Мо Вэйюй… думаешь, что ты лучше меня? Думаешь, сможешь очиститься от грехов?! Мы одинаково грязные внутри! Никто не может начать все сначала!.. Мо Вэйюй, вот увидишь, еще увидишь, как я, Жун Цзю, смогу жить счастливо. Лучше плохо жить, чем хорошо умереть! Пусть мое тело сгнило, я продам душу, лишь бы жить здесь в роскоши и довольстве! Вот увидишь! Увидишь! Думаешь, что грязь, въевшуюся в твои кости, можно отмыть? Думаешь, вытерев губы, сможешь избавиться от вкуса гнили? Размечтался! Весь такой благородный господин Мо и такая грязная шлюха, как я, вот и посмотрим, у кого будет лучше жизнь! Мо Вэйюй!

Он кричал до тех пор, пока силуэт Мо Жаня не растаял в ночи. А потом поднял руки, закрыв лицо, присел на корточки и задохнулся в рыданиях.

— С какой это стати ты можешь начать все сначала? С какой стати у такого гнилого человека есть кто-то, кто его любит... с какой стати…

Автору есть что сказать:

Знаю, что вы рассчитывали, что Учитель в этой главе подключится к сети… 2333.

Кроме того… хотелось поговорить о названии глав... закрывает лицо рукой... Кажется, в последнее время они не всегда соответствует содержанию?

Поэтому я хотела бы спросить, а не вернуться ли мне к привычному: «Этот достопочтенный встал на праведный путь[9]» или просто назвать главу «Праведный путь[9]». Пожалуйста, укажите правильный путь этому лузеру! Спасибо! Ровно легла...

[9] 从良 cóngliáng цунлян — бросить проституцию и выйти замуж (о проститутке) — обр. встать на путь исправления, жить праведной жизнью после всех тяжких.

Напоминание о сюжете истории:

На вершине Сышэн открылось кошачье кафе. В нем жили бенгал Сюэ Мэнмэн, рэгдолл Ши Мэймэй и безупречно белый кот Ши Зунзун. Однажды хозяин кафе принес им на воспитание глупого щенка… [и понеслось…].

Глава 113 - Учитель в заточении

Как и сказал Жун Цзю, в восточной части дворцового комплекса находилось трехъярусное строение с множеством маленьких комнатушек. Хотя двор и само здание впечатляли размерами, выглядело все это довольно неухоженно и грязно. Во внутреннем дворике росло дряхлое старое дерево, на верхушке которого обитала огромная стая мертвых воронов. Каждая птица держала в клюве вырванный человеческий глаз, который дико вращался, выискивая признаки вторжения.

Громко чеканя шаг под звуки колотушки, два наряда призрачных караульных патрулировали территорию, охраняя «дары», отобранные для Четвертого Призрачного князя.

Спрятавшись за углом, Мо Жань наблюдал за интервалом движения патрулей, выискивая слепую зону, чтобы тайно проникнуть в здание.

Похожие на маленькие клетки комнатки были слабо освещены зажженными светильниками. Время от времени с той стороны ветер доносил тихий плач и всхлипы плененных душ. Этот лепет наполнял ночь звуками, похожими на ритуальное пение, от которых у человека волосы вставали дыбом и мурашки бежали по коже.

По самым грубым подсчетам Мо Жаня, в этом здании было около трехсот комнат. Патрули проходили каждые десять-пятнадцать минут[1]. За это время ему точно не отыскать комнату Чу Ваньнина. Кроме того, у каждой лестницы стоял охранник, у которого в руке был хлыст для усмирения душ, а на шее сигнальный рожок для вызова подмоги.

[1] 一盏茶时 [yī zhǎn chá shí и чжань ча ши] время одной чашка чая — мера измерения времени в Древнем Китае: 10-15 минут; обр. недолго.

Мо Жань начал было переживать, но в это время заметил вдалеке призрака, в одиночестве идущего прямо к нему. Этот демон был одет так же, как другие охранники резиденции, на поясе у него висел черный жетон с выгравированным на нем именем и званием. Спрятавшись в тени, Мо Жань спокойно ждал, пока призрак пройдет мимо него.

Призрак и охранник на лестнице кивнули друг другу. Ночь была тихой, и Мо Жань смог легко подслушать их разговор.

— Седьмой брат пришел сменить Третьего брата на посту?

— Да, и ты уже скоро заканчиваешь.

— Мне придется задержаться, пока мой сменный не придет. Дождусь его и пойду отдыхать.

Призрак поднялся на верхний этаж, а страж первого этажа остался ждать караульного, который должен его сменить. Ему было явно скучно, и он постоянно зевал, стоя на пронизывающем ночном ветру.

Подслушавшему их Мо Жаню в голову пришел отличный, хотя и очень опасный план…

Издалека долетали звуки деревянной колотушки[2], отмеряющей время смены стражи, эхом разнося по округе «тук-тук-тук».

[2] 梆子 bāngzi банцзы — колотушка (стража или торговца), деревянный барабанчик, часто используется для аккомпанемента в китайской опере.

На верхушках деревьев вороны забеспокоились и громко закаркали, как будто заметив нечто странное.

Стражник подобрался и подозрительно огляделся по сторонам. Из серого предрассветного тумана показался силуэт медленно идущего человека. Когда он приблизился, страж смог разглядеть молодого парня, которого прежде никогда не встречал. Это насторожило его.

— Кто такой?

— Я пришел сменить караульного, – ответил незнакомец.

Ветер разогнал алые облака, и луна осветила своим серебристым светом юное лицо. Какой красивый призрачный страж!

Черты его были правильными и благородными, изгиб бровей и разрез глаз полны врожденной чувственности. Кто, кроме Мо Жаня, мог быть этим «призраком»?

Неизвестно где, но он добыл одежду, латы и шлем охранника. На поясе болтался опознавательный черный жетон[3], сигнальный рожок на груди отражал серебристый свет луны.

[3] 牌子 páizi пайцзы - дощечка, табличка с информацией, бирка, жетон.

— Мы прежде не встречались, – сказал охранник.

— Я здесь недавно.

Колеблясь, охранник протянул руку:

— Жетон?

Мо Жань отцепил опознавательную табличку от пояса и почтительно передал караульному. Лицо Восьмого брата не отражало никаких эмоций, но сердце юноши зашлось в груди от страха.

На его счастье, уставший после долгой смены охранник, повертев в руках его жетон, так и не смог понять, в чем подвох. Да и лень ему было что-то перепроверять, поэтому, похлопав новенького по плечу, он сказал:

— Тогда вторая половина ночи — твоя смена, а я пошел.

— Хорошей дороги, старший.

Услышав такое уважительное обращение, призрачный стражник довольно хохотнул и отмахнулся:

— Вот молодец! Хорош, малец, бывай, до завтра.

— Э… старший, погодите минутку!

— Чего тебе? – призрак повернул голову.

Мо Жань улыбнулся и, стараясь говорить как можно непринужденнее, спросил:

— Среди отборных даров много ли по фамилии Чу?

Демонический страж мгновенно опять насторожился:

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Я интересуюсь по просьбе Чу Сюня из Шатра Шуньфэн, — ответил Мо Жань. — Кто-то из его дальних родственников спустился недавно, но в Шуньфэн не смогли найти его, вот Чу Сюнь и просил справиться, не тут ли этот человек.

В этом месте репутация Чу Сюня и вправду заставляла трепетать всех от страха, поэтому стражник, поколебавшись пару секунд, все же указал на второй ярус:

— У нас всего трое по фамилии Чу, и все заперты на втором этаже. Можешь пойти посмотреть.

Мо Жань расплылся в располагающей улыбке:

— Большое спасибо, старший, за уделенное мне время.

— Не стоит, — этот старший, похоже, был весьма глуп. — Рад был помочь.

Как только они обменялись любезностями, этот «старший», беззаботно напевая себе под нос, ушел. Свернув за угол, он даже не заметил, что связанный обездвиживающим заклятьем настоящий сменный дозорный лежит в канаве. Этот жалкий демон был разут и раздет до исподнего. Полные негодования глаза метали молнии, но он мог только молча злиться, так как его рот был плотно заткнут кляпом.

Мо Жань не сомневался в Жун Цзю, хоть тот и слукавил, сказав, что этих людей не выбрали в «дары», однако он не соврал относительно содержания душ под охраной именно в этом месте. С наружной стороны окна были заблокированы магическим барьером, внутренние коридоры постоянно патрулировались. Хотя Мо испытывал отвращение по отношению к Жун Цзю, однако твердо решил забрать его с собой.

Времени на раздумья не было, нужно было срочно принимать какое-то решение.

Мо Жань дождался, пока патруль пройдет мимо, и как только призраки скрылись из вида, бросился на второй этаж, но тут дорогу ему преградило длинное копье охранника второго этажа.

— Стой! Кто такой?

— Сегодня моя первая смена в карауле, я новенький с первого этажа.

Стражник почесал бровь:

— Если ты с первого, зачем рвешься ко мне на второй?

Мо Жань опять попытался прикрыться Чу Сюнем, но кто бы мог подумать, что стражник не только не купится на эту байку, но и сурово отчитает его:

— Даже если ты от господина Чу Сюня из Шатра Шуньфэн, что с того? Если кто-то вошел в этот дворец, он принадлежит Четвертому князю. Если Чу Сюнь желает похлопотать за своего родственника, то пусть сам идет на поклон к Четвертому князю. Я не собираюсь лезть в это дело!

Мо Жань в душе застонал. Надо же, этот стражник оказался куда умнее. Ему ничего не оставалось, кроме как скрепя сердце сказать:

— Я и не собирался забрать его сегодня. Но должен же я проверить, тот ли это человек?

— Зачем все усложнять? Просто назови его имя, и я скажу тебе. Входить внутрь для этого не нужно.

С трудом подавив волнение, сжигавшее его изнутри, Мо Жань назвал имя:

— Чу Ваньнин. Его зовут Чу Ваньнин.

Стражник уже взял в руки именной список, но, услышав это имя, выронил его из рук.

Увидев такую реакцию, Мо Жань забеспокоился по-настоящему:

— В чем дело? Какие-то проблемы?

— Какие-то проблемы? – стражник холодно усмехнулся. — Ты действительно новенький, раз ничего не знаешь. Четвертый князь совсем недавно приходил полюбоваться на этого красавца. Ему давно уже приглянулся этот бессмертный Чу. Его душа еще здесь лишь потому, что человека можно забрать на Четвертый уровень Ада, только когда на седьмой день его три души объединятся. Думаю, уже сегодня вечером этого Чу преподнесут в дар нашему Князю. Ты пришел за ним? Еще и спрашиваешь, какие проблемы?

От его слов Мо Жань побледнел как смерть. Когда стражник замолчал, ему с трудом удалось выдавить:

— Он приглянулся Четвертому князю?

— А что?

— …Ничего. В таком случае, извините за беспокойство.

Мрачный Мо Жань повернулся и сделал пару шагов по лестнице. Прежде, чем стражник успел что-то понять, у него в руке появилось его божественное оружие. Цзяньгуй в то же мгновение обвился вокруг шеи стражника!

Со скоростью молнии вспыхнул алый огонь.

Подобное оружие не зря называли божественным, ведь оно могло ранить демона и убить бога. Страж увидел лишь мелькнувшие перед глазами алые листья и услышал, как этот юноша с ненавистью сказал:

— Даже Владыка всех демонов Ада не сможет забрать у меня этого человека!

В эту же секунду дух стражника покинул его, и он упал без сознания. Мо Жань для надежности обездвижил его заклинанием, заткнул рот, оттащил в сторону с прохода и, сгорая от нетерпения, помчался по коридору.

В самом конце обнаружились три комнаты, на каждой из которых была прикреплена табличка с надписью «Душа умершего по фамилии Чу».

Мо Жань сам не мог объяснить внутреннее чутье, что двигало им, но, послушавшись своего сердца, он без колебаний подошел ко второй комнате и распахнул дверь. От быстрого бега его дыхание сбилось, и на пару томительных мгновений он просто замер на пороге, пытаясь отдышаться.

Прядь шелковистых черных волос упала на глаза, но он даже не убрал ее, сосредоточившись на том, что было внутри…

Жун Цзю не соврал.

Стены комнатки были холодного грязно-белого цвета, и по размеру она больше походила на клетку для содержания животных.

И только лишь человек внутри этих мертвых стен был словно очищающее белое пламя, излучающее живое тепло.

Как оказалось, не все «дары» были скованы цепью. Может быть потому, что Чу Ваньнин приглянулся Четвертому Князю, стража не осмеливалась оскорбить его подобным обращением. На полу этой комнаты даже лежала шкура с длинным мягким белым мехом, похожим на свежевыпавший снег.

Чу Ваньнин лежал на этом ковре и крепко спал. На первый взгляд этот человек выглядел суровым и решительным, но на самом деле в глубине души он был очень неуверенным в себе и уязвимым. Это становилось очевидно, стоило только увидеть, как он спит, свернувшись в клубочек, словно пытаясь уменьшиться в размерах. Он как будто пытался согреться, но при этом боялся занять чье-то место, такой жалкий в минуты своей слабости.

Эта земная душа отличалась от телесной. На лице не было и пятнышка крови, и весь его облик сиял красотой и свежестью. Кроме того, Чу Ваньнин был переодет в другую одежду. Его блестящее шелковое платье было таким же пламенно-алым, как закатное солнце. Верхние одежды по подолу и широким рукавам были украшены золотой вышивкой в виде извивающихся драконов, стремительных фениксов и танцующих бабочек.

Мо Жань неуверенно шагнул вперед и опустился перед ним на колени. Протянув дрожащую руку, он погладил его лицо.

— Ваньнин…

С его языка сорвалось не почтительное «Учитель», а именно то обращение, каким он привык называть его в прошлой жизни.

Ненависть, что текла по его жилам и отравляла его кости, неразрывно связала их судьбы.

Даже у него на руках Чу Ваньнин долго не мог очнуться, пребывая в полубессознательном состоянии.

Открыв глаза, он не сразу смог понять, что находится в объятиях Мо Жаня, и над ним склонилось юное лицо, исполненное заботы и душевной теплоты. Сначала он даже решил, что это сон, нахмурившись, глубоко вздохнул и опять закрыл глаза.

— Учитель!

Кто-то настойчиво звал его.

Но на этот раз он не назвал его «Ваньнин».

— Учитель! Учитель!

Чу Ваньнин резко открыл свои прекрасные глаза и, хотя выражение лица было все также нечитаемо, его выдали подрагивающие кончики пальцев.

В тот же миг Мо Жань схватил его руку и прижал к своему лицу, одновременно плача и смеясь. Поражающее красотой лицо под влиянием нахлынувших сердечных чувств сейчас выглядело одновременно смущенным и растерянным.

— Учитель, — задыхаясь от бури эмоций, Мо Жань просто смотрел на него, и, словно позабыв все слова, смог только повторить, — Учитель…

Чу Ваньнин какое-то время просто лежал в объятиях своего ученика, но стоило ему прийти в себя, и его подсознание сразу напомнило, насколько неподобающей является подобная поза, поэтому он тут же вырвался из рук Мо Жаня и, отпрянув, уставился на него.

Какое-то время он в оцепенении просто молча смотрел на Мо Жаня.

Вдруг его охватило пламя гнева.

Пока Мо Жань все еще не был в состоянии реагировать на происходящее, Чу Ваньнин сбросил с себя его руки и ударил наотмашь по лицу. Черные брови сошлись в гневе, и сам он весь стал как натянутая тетива[4].

[4] 剑拔弩张 [jiàn bá nǔ zhāng цзянь бы ну чжан] меч обнажен и стрела в арбалете; обр. в знач.: готов к бою, в состоянии боевой готовности.

— Вот бестолочь[5], почему ты тоже умер?!

[5] 混账 hùnzhàng хуньчжан «пустая трата» — бран. негодяй; бесстыдник, прохвост, дурак, распиздяй, бестолочь.

Мо Жань открыл было рот, чтобы все объяснить, но вдруг понял, что подобно завесе тумана, что скрывает от глаз серебристый свет луны, гнев Чу Ваньнина лишь маскировал горе, скорбь и нежелание смириться, скрытые в спрятанных за длинными ресницами глазах. Стоит прикоснуться к нему сейчас, и это строгое выражение поплывет, как акварельная краска под дождем. Выругавшись, Чу Ваньнин сильно прикусил нижнюю губу, пытаясь взять под контроль свои эмоции и вести себя достойно в этой унизительной ситуации. Боясь окончательно потерять лицо, он захлебывался рыданиями, не давая им вырваться из горла.

Есть люди, которые, получив даже незначительную рану, охотно поведают о своих страданиях всему миру.

Но есть и другие, которые на первый взгляд высокомерны и заносчивы. Такие молча снесут любую боль и обиды, и, даже если их горло наполнится кровью, они скорее проглотят ее, чем покажут свою слабость и пожалуются кому-то.

И не то чтобы Мо Жань и раньше не знал об этом.

Но только сейчас от понимания этой правды жизни его сердцу стало по-настоящему больно.

Он так хотел снова обнять Чу Ваньнина, но тот оттолкнул его и хрипло сказал:

— Убирайся!

Чу Ваньнин отвернулся от него, словно желая спрятать за ледяным панцирем безразличия свое скорбящее сердце.

— Умер так рано и еще смеешь показаться мне на глаза!

— Учитель…

— Выметайся! – Чу Ваньнин отвернулся, пытаясь взять под контроль выражение своего лица. — Наши отношения ученика и учителя разорваны. Я, старейшина Юйхэн, не собираюсь быть наставником ничтожества, который умер в юности, в самом расцвете сил.

Умер в юности, в самом расцвете сил…

Сначала Мо Жань тяжело переживал эту брань, хотя и покорно выслушивал ее. Но потом на душе вдруг стало так по-весеннему тепло, ледник в его сердце окончательно растаял, став весело журчащим ручейком, а потом неудержимым потоком. Он хлопнул себя рукой по лбу, а потом прикрыл ладонью глаза, пытаясь справиться с этим горько-сладким чувством, но все же не смог сдержать смешок.

Услышав этот смех, Чу Ваньнин впал в ярость. Он резко повернулся и мрачно сказал:

— Над чем ты смеешься? Ты… — в гневе он хотел ударить его, но Мо Жань поймал его руку.

Медленно моргнув, чтобы не дать пролиться слезам из наполненных влагой теплых глаз, он, не проронив ни слова, с торжественным видом положил руку Чу Ваньнина себе на грудь.

Глава 114 - Соглашайтесь, Учитель

[1] 答应 dāying даин — отзываться, откликаться, согласиться, обещать/дать слово, брать на себя обязательство.

Тук. Тук. Тук.

Сердце под его рукой билось сильно и размеренно.

Чу Ваньнин моргнул, в его глазах отразились удивление и радость, быстро сменившиеся неловкостью и смущением. Но старейшина Юйхэн по праву носил это звание[2]. За долгие годы он привык соответствовать образу безупречного и отстраненного небожителя, поэтому очень быстро смог взять под контроль выражение лица, на котором отразилось слишком много эмоций. Казалось, что это совсем другой человек только что изливал свой гнев и разочарование на Мо Жаня.

[2] 玉衡 yùhéng юйхэн — одно из значений: яшмовый балансир или «компас Семи Звезд» (астрономический инструмент).

— Если ты не умер, то зачем спустился?

Стоило Чу Ваньнину озвучить вопрос, и он тут же пожалел о своих словах.

Взглянув украдкой на Мо Жаня, он подумал, что тот пришел, чтобы спасти его. Но если Мо Жань сейчас скажет это вслух, Чу Ваньнин чувствовал, что сердце его остановится, а самообладание разобьется вдребезги[3].

[3] 一派马乱兵荒 yīpài mǎ luànbīng huāng — все кони разбегутся, а солдаты дезертируют.

От волнения он даже забыл, что уже мертв и у него просто нет сердца.

Мо Жань же только пристально смотрел на него и молчал.

Он приблизительно представлял реакцию Учителя, если вот так прямо скажет: «Я пришел ради тебя». Это точно застанет Чу Ваньнина врасплох и поставит его в неудобное положение.

Поэтому после некоторого колебания он потеребил губу и, опустив ресницы, мягко спросил:

— Учитель не догадывается, зачем я спустился?

— …ты спустился, чтобы искать неприятности[4] на свою голову.

[4] 找不自在 zhǎo bùzìzai чжао буцзыцзай — искать себе неприятности/проблемы, навлечь на себя несчастье, напрашиваться на драку/побои.

— Учитель, когда вы успели сменить имя на Неприятности[5]? – рассмеялся Мо Жань. — И ведь ничего мне не сказали.

[5] 不自在 bùzìzài буцзыцзай (в нашем случае, Мо Жань называет Учителя Бу Цзыцзай) — чувствовать неловкость/недомогание; неприятности, хлопоты, лишние проблемы (при отделении «фамилии» Бу от «имени» Цзыцзай можно трактовать как Бу «свободный».

Чу Ваньнин, пораженный этой неизвестной доселе нежностью, быстро отдернул руку и от смущения снова впал в ярость:

— Что за чушь, совсем стыд потерял!

Но Мо Жань уже раскрыл его секрет.

Он уже понял, что гнев Чу Ваньнина был всего лишь маской. Этот человек был слишком неловок и упрям и предпочитал скрыть свое лицо за театральной маской, демонстрируя всем звериный оскал[6], лишь бы спрятать свои настоящие эмоции: ласку и нежность, радость и восторг, тоску и смущение, горе и печаль.

[6] 张牙舞爪 zhāngyá wǔzhǎo чжанъя учжао — оскаливать зубы и выпускать когти; обр. в знач.: со свирепым и коварным видом, в лютой ярости, в диком бешенстве.

Какое глупое упрямство.

Да, Чу Ваньнин вел себя глупо, без устали нося эту маску всю свою жизнь.

Но и Мо Жань сам-то был не умнее. Ему потребовалось прожить две жизни, чтобы что-то понять о нем.

Эта шутливая перепалка разрядила атмосферу, и напряжение между ними почти исчезло. Мо Жаню удалось найти все четыре души Чу Ваньнина, а значит, появилась надежда на его скорое возрождение, от чего он пришел в отличное расположение духа.

Мо Жань снова крепко схватил Чу Ваньнина за руку и начал рассказывать о том, как он спустился в ад, про Великого Мастера Хуайцзуя и прочие свои похождения. Стоило ему начать говорить, и он уже не мог остановиться. С красными глазами, задыхаясь, он все продолжал болтать, не умолкая ни на миг. В этом потоке слов были три, которые встречались чаще всего: «мне так жаль[7]».

[7] 对不住 duìbuzhù дуйбучжу — Я виноват! Извините меня! Мне так жаль!

Чу Ваньнин просто не понимал, что он мог бы сказать в ответ.

Когда он хорошо относился к людям, то совсем не думал получить за свое хорошее отношение что-то взамен. Также он не хотел, чтобы люди, которым он помог, чувствовали себя неловко или считали, что должны ему.

На самом же деле Чу Ваньнин просто боялся своей пылкости и импульсивности, которые были другим полюсом демонстрируемой им холодности и выдержки.

Поэтому, будучи от природы справедливым и открытым, он не предавал огласке свои добрые поступки, предпочитая скрывать их от других людей.

Чу Ваньнин носил маску всю жизнь.

Но однажды человек, который ему нравился, протянул руку, сорвал с него эту разрисованную в темных тонах злую маску и вытащил его из крабового панциря.

И в этот момент он просто остолбенел, не зная, как поступить в подобной ситуации.

Пока Чу Ваньнин растерянно молчал, Мо Жань уже встал перед ним на колени. Он так и не выпустил из рук его ладонь, словно боясь, что Учитель может снова исчезнуть. В этот момент в голову Чу Ваньнина невольно закралась абсурдная и весьма постыдная мысль...

Этот его ученик всегда был безрассудным и часто шел против заведенного порядка, и тут он вдруг так крепко хватает его за руку, нарушая все нормы приличия. Тут невольно задашься вопросом, а не задумал ли он сотворить что-то непотребное?

— … – Чу Ваньнин сам испугался своих мыслей и, бессознательно маскируя свое смущение, помрачнел еще сильнее. Не зная иного способа «сохранить лицо», он мог только прикрыться привычной надменной отчужденностью.

Вот только Мо Жань и не собирался делать ничего «такого», а просто вцепился в него, как в потерянное и обретенное вновь сокровище.

Верно, ведь в прошлой жизни он сам выбросил этого человека, как стоптанные сапоги.

— Учитель.

Вся ненависть осталась позади, он стоял перед ним на коленях, исполненный искренности и почтения, даже какой-то слишком раскаленный и опаляющий.

— В прошлом я ошибался. В будущем, если вы скажете мне пойти на восток, я сразу отправлюсь на восток, скажете идти на запад – я немедленно пойду на запад. Я сделаю все, лишь бы вы были довольны, – может быть от того, что эти слова были сказаны с любовью и шли от сердца, хотя Мо Жань все еще улыбался, в его глазах стояли слезы. — Вы же вернетесь со мной, ладно?

Чу Ваньнин по-прежнему молчал. Его лицо было спокойным, как водная гладь, но сердце, объятое пламенем войны, подавало тревожные сигналы[8].

[8] 心中烽火狼烟 xīnzhōng fēnghuǒ lángyān синьчжун фэнхо ланъянь — в сердце огонь сторожевой башни и «волчий» дым, где 烽火 fēnghuǒ сигнальный огонь (костер/фейерверк), зажженный на сторожевой башне, в обр. знач.: военная тревога, пожар войны;

狼烟 lángyān «волчий» дым — дымовой сигнал, предупреждающий о приближении противника, в обр. знач. хаос войны. Название происходит из легенды о том, что древняя армия, столкнувшись с опасностью, для привлечения внимания союзников сжигала волчий навоз, источающий удушливый дым.

— Учитель.

Полный очарования юности голос звучал так мягко и кротко.

Если Мо Жань ненавидел человека, то ненавидел искренне и всей душой.

Но если ему кто-то нравился, то он отдавал этому человеку всего себя без остатка.

Так вышло, что он всегда был склонен впадать в крайности, идя на поводу у собственных страхов и навязчивых идей.

— Пообещайте, что вернетесь со мной, ладно?

Чу Ваньнин даже не шелохнулся, лишь равнодушно смотрел на него, как будто с головой погрузившись в свои мысли.

Мо Жань испугался, что Учитель совсем не обрадован его предложением. Поэтому, несмотря на то, что на душе у него было тяжело, сохраняя на лице лучезарную улыбку, он предпринял еще одну попытку, стараясь при этом не слишком наседать, чтобы не расстраивать его еще больше. Он взял его за руку и начал трясти, словно бы поддразнивая его:

— Учитель должен согласиться. Просто кивните разочек.

— …

Мо Жань, испугавшись, что он так и не кивнет, чуть подумав, сказал:

— Может, я досчитаю до трех?

— …

— Если Учитель ничего не скажет, будем считать, что вы пообещали мне, — очень мягко и кротко сказал Мо Жань и после небольшой паузы начал медленно считать:

— Один, два, три.

Но Чу Ваньнин сейчас напоминал человека, которого вдруг опустили в теплую воду, после того как он долгое время провел на морозе. Сейчас он чувствовал не тепло, а только сильную боль.

Раньше, когда он был одинок, холод был привычен и не доставлял неудобств, однако, стоило появиться человеку, который окутал его своим теплом, он испытал сильнейшую боль, когда каждый кусочек его оттаявшей плоти, каждый сантиметр его замороженной кожи потрескался и начал кровоточить.

Чу Ваньнин испытывал невыносимые сердечные страдания.

Кончики его пальцев в потной ладони Мо Жаня чуть дрожали.

Из-за его молчания Мо Жань занервничал все больше. Он очень боялся, что Чу Ваньнин совсем пал духом и не хочет возвращаться с ним в мир живых.

Мо Жань не осмеливался даже шевелиться, боясь, что Учитель бросит его и уйдет. Все еще сохраняя на лице невозмутимое выражение, он с деланным весельем сказал:

— Я считал слишком быстро. Вы не были готовы, поэтому я начну считать снова. Один, два, три.

— …

Мо Жань судорожно глотнул и содрогнулся всем телом. Его улыбка стала умоляющей:

— Учитель, вы меня слышите?

В глазах феникса, наконец, появился намек на эмоции, но Чу Ваньнин все еще выглядел очень отстраненным. Застывшим взглядом он смотрел на Мо Жаня и молчал.

— Я еще раз медленно посчитаю. Боюсь, вы можете не расслышать. Один, два, три.

— …

— Давайте, в последний раз?.. Один, два, три.

— …

— Теперь точно в последний раз. Один... Два… Три…

Чу Ваньнин смотрел на стоящего на коленях Мо Жаня, как на пустое место. А он считал снова и снова… Как самый последний дурак, он повторял: один, два, три... один, два, три… Как будто словами можно вернуть плодородие выжженной почве, повернуть время вспять, заставить зацвести сухое дерево и оживить умершего любимого человека.

Но этот ученик перед ним, такой глупый и упрямый, продолжал считать с таким упорством, словно подсчитывал и собственные грехи, и все то хорошее, что сделал для него Учитель.

В конце концов, у него задрожал голос, а натянутая улыбка превратилась в паническую гримасу:

— Учитель.

Мо Жань запрокинул голову. Глаза у него были красными, но он уже причинил столько страданий Чу Ваньнину, и не хотел еще и разрыдаться перед этим благородным и сдержанным человеком, тем самым еще больше расстроив его.

Поэтому он сдержался и снова улыбнулся через силу, стараясь говорить спокойно и непринужденно:

— Я посчитаю еще раз. Просто позаботьтесь обо мне, ладно?

Услышав эти слова, Чу Ваньнин почувствовал себя так, словно ему всадили нож в сердце.

Содрогнувшись всем телом, он попытался медленно выдернуть пальцы из руки Мо Жаня, но тот только сжал их сильнее, продолжая говорить. Этот юноша не сводил с него немигающего горящего решимостью взгляда, своим упорством и хваткой напоминая пса.

— Один. Два…

Вдруг снаружи послышался топот множества ног, крики и ругательства. Чу Ваньнин поднял голову и увидел море огней во дворе. Многочисленная призрачная стража окружила здание, намереваясь пойти на штурм.

В конечном итоге Жун Цзю нашел удобный случай расквитаться и донес на них.

— Они там, наверху! Все наверх!

— Схватить этого мелкого бандита!

— Этот нарушитель законов небес, он здесь!

Вокруг царил хаос, держащие в руках факелы призраки все прибывали, готовые в любой момент, подобно приливной волне, захлестнуть и раздавить две мятежные души, навеки лишив их шанса переродиться вновь.

Мо Жань даже не повернул голову. Он все еще держал Чу Ваньнина за руку, слишком спокойный и умиротворенный в такой опасной ситуации.

Пусть Чу Ваньнин не был его любовником, он любил, уважал и почитал этого человека. Ему было достаточно просто смотреть на него, чтобы в его мятежном сердце наконец воцарился покой.

Чу Ваньнин прикрикнул:

— У тебя в голове помутилось?! Почему ты все еще ничего не сделал?

С этими словами он крепко схватил Мо Жаня за руку и одним рывком поднял его с колен. На свету его глаза ярко вспыхнули. Сейчас Чу Ваньнин выглядел решительным и собранным, совсем как при жизни. Гневно сдвинул брови, он крикнул:

— Уходим!

Мо Жань замер от неожиданности:

— Мы?

Чу Ваньнин рассвирепел еще больше:

— А есть кто-то еще?!

Сердце Мо Жаня бешено забилось, он вздрогнул всем телом и закрыл глаза. Когда он снова их открыл, то вдруг ослепительно улыбнулся, и эта улыбка сделала его лицо завораживающе прекрасным. Все еще влажные от непролитых слез глаза сверкали подобно первой росе на цветах.

Теперь, когда Мо Жань наконец смог вздохнуть с облегчением, он мертвой хваткой вцепился в руку Чу Ваньнина.

Десять пальцев переплелись вместе.

Он прижал свой лоб ко лбу Чу Ваньнина и торжественно сказал:

— Три…

— Три!? Какие еще «три»?! Быстро уходим!

Снаружи целая армия призраков пришла за ними. Мо Жань повернулся и, бросив на них беглый взгляд, обеспокоенно сказал:

— Учитель, установите защитный барьер, а потом переправлю вас в духовный фонарь!

— Нет.

— …Почему?! — Мо Жань застыл на месте[9].

[9] 呆若木鸡 dāi ruò mù jī дай жо му цзи — застыть, как деревянный петух; застыть с «деревянным выражением лица»; обр. в знач.: остолбенеть, быть парализованным от страха.

Хотя Чу Ваньнин смог сохранить холодное выражение лица, чувствовал он себя довольно неловко и по обыкновению в очередной раз прикрылся маской гнева:

— Если бы у меня была моя духовная сила, разве был бы я заперт в этой драной клетке?

— …

Вот это да!

Оказывается, этой душе Чу Ваньнина не хватает именно совершенствования.

На произнесение заклинания для перехода души в фонарь необходимо было на какое-то время полностью сосредоточиться и находиться в состоянии покоя. В подобной ситуации это было невозможно, поэтому Мо Жань бросился бежать, таща за собой Чу Ваньнина.

К счастью, хотя его учитель и лишился «совершенствования», быстро бегать он не разучился. Два человека выскочили из комнатушки и побежали, а за ними устрашающей огненной лавиной понеслась армия призраков. Добежав до ворот, Чу Ваньнин спросил:

— Ты знаешь дорогу?

— Нет, – ответил Мо Жань.

— …

Однако Мо Жань не растерялся. Указал на дворцовую стену, он предложил:

— Поднимемся наверх, чтобы осмотреться.

К счастью, базовые навыки цингуна Чу Ваньнина были по-прежнему хороши и даже без духовной силы для него не составило труда одним прыжком взлететь на стену. Он плавно приземлился на черепицу и сверху увидел, как толпа мертвых душ с гневным воем догоняет их, чтобы забить до смерти. Повернувшись к Мо Жаню, он распорядился:

— Давай, призови Цзяньгуй!

Мо Жань тут же последовал его указанию. Стоило ему потереть ладонь, и из нее в лучах алого сияния появилась похожая в своей стремительности на змею божественная ивовая лоза. Извиваясь и шевеля алыми листьями, она становилась все длинней, пока не улеглась кольцом вокруг его ног.

— Длина духовной плети две с половиной тысячи метров[10], если используешь точку цюйчи[11] для освобождения духовной энергии, сможешь наполнить лозу энергий из шанъян[12]. Хлестай плашмя от себя сверху вниз!

[10] 五里 wǔ lǐ ву ли «пять ли»; в каждом ли — 500 метров.

[11] 曲池 qūchí цюйчи — акупунктурная точка на сгибе локтя.

[12] 商阳 shāng yáng шанъян — акупунктурная точка на указательном пальце.

Вжух!

Чу Ваньнин, казалось, вдруг понял что-то и поспешил добавить:

— Вливай меньше духовной силы.

Мо Жань замер, но он услышал эти слова слишком поздно.

Послышался грохот и гул, а затем словно огромная шипящая огненная змея проползла по земле, и из ее пламени в небо взметнулся пылающий дракон, плюющийся молниями. Со звериным рыком лоза вырвалась из центра ладони Мо Жаня и понеслась по проходу между стенами, смывая призраков, подобно девятому валу. Языки пламени взметнулись ввысь, на какой-то момент связав небо и землю. В одно мгновение авангард демонической армии был сожжен дотла вместе со стенами, черепицей, деревьями и травой!

Чу Ваньнин: — …

Мо Жань: — …

— Я же просил вливать меньше духовной энергии! – сердито нахмурившись, возмутился Чу Ваньнин.

— Так вы сказали, когда я уже… — Мо Жань вовремя вспомнил, что не должен препираться с учителем, так как обязан быть почтительным и закрыл рот, проглотив свой гнев. — Да, Учитель, вы совершенно правы.

— Не будем об этом, — Чу Ваньнин с досадой отряхнул рукав. — Я и правда сказал тебе слишком поздно.

Шокированный Мо Жань замер. Выходит, Учитель тоже может признавать свои ошибки? И для этого всего-то и надо первым повиниться?

Ошалело похлопав глазами, он все же не смог сдержаться и рассмеялся.

Чу Ваньнин скользнул по нему взглядом:

— Что за глупый смех? Мы идем или нет?

Автору есть что сказать:

Ха-ха-ха-ха, спасибо вам, друзья, за ваше мнение. Договорились, если я все-таки решусь сменить название книги, путь будет «Этот достопочтенный бросил проституцию и женился[13]». А если после этого к вам нагрянет полиция, я вас не знаю! 23333 (ха-ха-ха).

[13] 从良 cóngliáng цунлян — бросить проституцию и выйти замуж (о проститутке) — обр. встать на путь исправления, жить праведной жизнью после всех тяжких.

Глава 115 - Учитель уже женат

— Бежим скорее, — сказал Мо Жань. Вдруг от пришедшей ему в голову мысли лицо его приняло горестное выражение. — Учитель, я убил столько призрачных стражников, боюсь, что теперь нас так просто не отпустят.

— Ничего непоправимого не произошло, — ответил Чу Ваньнин, — Твой удар не мог уничтожить их души. Сейчас они раздроблены, но через несколько дней вернут себе прежнюю целостность.

Мо Жань присмотрелся внимательнее и в самом деле заметил, что над выжженным полем вместе с пеплом парят светящиеся осколки душ, похожие на самых обычных светлячков. Прежде чем он успел рассмотреть их, Чу Ваньнин сам потащил его вперед:

— Бежим.

К этому времени у обрушившейся стены продолжали собираться разъяренные призрачные солдаты, многие из которых ранее в панике разбежались кто куда[1]. Чу Ваньнин и Мо Жань спрыгнули с черепичной крыши и со всех ног бросились прочь. Не отставая ни на шаг, Мо Жань спросил:

[1] 狼奔豕突 lángbēn shǐtū ланбэнь шиту «волки бегут прочь, кабаны рвутся вперед» — обр. в знач.: броситься врассыпную, бежать в панике.

— Учитель, раз уж от моего удара эти призраки не могут умереть, и мои действия не нарушили порядок вещей в Призрачном Царстве, почему вы просили не вливать в Цзяньгуй много духовной силы, ведь это помогло затормозить их всех?

Чу Ваньнин сдержанно ответил:

— Попробуй призвать оружие еще раз.

Хоть Мо Жань и не понял, зачем это было нужно, однако все равно попытался выполнить указание Учителя, но кто бы мог подумать, что на этот раз вместо божественного оружия в его руке вспыхнет лишь маленький фейерверк искр. Похоже, Цзяньгуй в самом деле очень устал и его мощь, в недавнем прошлом способная поглотить солнце и луну и сокрушить горы и реки[2], иссякла.

[2] 吞日月镇山河 tūn rì yuè zhèn shānhé тунь жи юэ чжэнь шаньхэ — поглотить солнце и луну, сокрушить горы и реки.

— Чем больше духовной энергии ты используешь, тем больше времени нужно на восстановление. Все хорошо в меру[3]. Сможешь запомнить? — сказал Чу Ваньнин.

[3] 过犹不及 guò yóu bù jí го ю бу цзи — перебор так же плох, как недобор; переделать так же плохо как недоделать; обр. все хорошо в меру.

— Запомню.

После паузы Мо Жань обратился к нему снова:

— Учитель, мне вдруг пришло в голову кое-что. Угадайте, о чем я подумал?

— И о чем же?

— Я подумал, что в иллюзии Персикового Источника вы тоже обучали меня, как правильно пользоваться лозой. В то время вы были таким маленьким, – Мо Жань хитро улыбнулся и, подкрепляя жестом слова, добавил, — ниже моего пояса.

Чу Ваньнин вдруг споткнулся.

— Осторожнее!

— Отвали[4]! – если бы Чу Ваньнин был жив, его уши запылали бы, но сейчас ему оставалось только привычно спрятать свое смущение за гневом. — Радуешься тому, что был выше Ся Сыни? Так почему бы теперь не сравниться со мной?

[4] 滚开 gǔnkāi гунькай — катись! проваливай! пошел прочь! пошел ты!

Мо Жань рассмеялся. Хоть сейчас он и не был выше Чу Ваньнина, но еще во время событий в Цайде в росте они уже практически сравнялись.

Он искоса бросил взгляд на Учителя и про себя сделал зарубку в памяти: через несколько лет, когда его тело окончательно сформируется, обязательно снова померяться ростом с Чу Ваньнином.

А пока Тасянь-Цзюнь вел в уме эти мелочные подсчеты, Юйхэн Ночного Неба находился в полном смятении чувств.

Хотя разумом он понимал, что скорее всего Мо Жань уже догадался, что он и есть Ся Сыни, но услышать такое своими ушами было слишком досадно. Это больно ударило по его чувству собственного достоинства и навек похоронило его репутацию[5].

[5] 脸没地方搁 liǎn méi dìfāng gē лянь мэй дифан гэ — репутация пошла ко дну и лежит [там] без движения.

В конце концов… это же он когда-то, вскинув голову, громко и звонко назвал Мо Жаня «старший брат», а!?

Думая о своем позоре, Чу Ваньнин все больше смущался, а значит и злился. Он ускорил бег и быстро вырвался вперед, оставив Мо Жаня позади.

Тот же, прекрасно понимая обуревающие его мысли, не спешил догонять, а следовал за ним, отставая ровно на полшага. Так эти двое и бежали навстречу свистящему в ушах пронизывающему ночному ветру. Мо Жань не мог отвести взгляда от спины мужчины, который был на расстоянии вытянутой руки от него[6]. Красное платье цвета крови и опадающих листьев клена струилось по небу, подобно первым лучам алой зари. Вышитые на нем бабочки и фениксы выглядели настолько живыми, что казалось в любой момент могут упорхнуть, но только чтобы вечно следовать за этими одеждами призрачным искрящимся шлейфом.

[6] 近在咫尺 jìn zài zhǐchǐ цзинь цзай чжичи «на расстоянии в чжичи (30 см)» (咫 zhǐ чжи — устаревшая мера длины, равна 26,64 см;

尺chǐ чи — мера длины, равная 1/3 метра) — рукой подать, совсем близко, в двух шагах.

В сердце Мо Жаня вдруг поднялась едкая горечь, отравившая медово-сладкий вкус царящего в нем полного удовлетворения.

В эту минуту он был безмерно благодарен судьбе, что все еще может видеть Чу Ваньнина и как в былые дни получать от него наставления.

Через несколько лет, если у них все же получится выбраться отсюда, он вырастет и сможет смотреть на Чу Ваньнина сверху вниз, склонив голову. И тогда он улыбнется и скажет ему: «Ваш ученик стал выше Учителя, но он смиренно подставит вам спину, чтобы вы могли использовать ее как ступеньку[7]».

[7] 垫脚 diànjiao дяньцзяо — подставка, приступка, подножная скамеечка; часто слуги подставляли спину, чтобы господин мог удобно подняться в экипаж или спуститься на землю.

В сердце его разливалось тепло, и даже жарко стало от одной мысли о том, насколько Небеса были благосклонны к нему. Ведь не каждый преступник может получить шанс начать все сначала, так же как не каждый, кто перенес горе, может найти в себе силы для прощения.

За холодной внешностью его Учителя всегда скрывалось горячее сердце, но самому Мо Жаню потребовалось так много времени, чтобы это понять.

Тем временем к их преследователям присоединилось еще несколько подразделений призрачных солдат, но и дворцовые ворота были уже совсем близко.

Преследовавшие их охранники резиденции остались далеко позади и уже вряд ли смогли бы их догнать, поэтому Мо Жань вздохнул с облегчением, но не успел он и выдохнуть, как вдруг впереди от грохота содрогнулась земля.

Из огненного вихря под аккомпанемент громовых раскатов перед ними возник огромный паланкин. Восемь мускулистых носильщиков, державших его на своих плечах, опустились на колени. Возлежащий в паланкине в окружении прекрасных девушек полный мужчина был завернут в белоснежные меха, по плечам его струились длинные волосы, и весь облик источал томность и пресыщенность. Девушка, сидевшая слева от толстяка, делала ему массаж плеч, а девушка справа кормила его спелой вишней.

Может, этот толстопузый и был духом, однако у него все же было подобие физического тела, поэтому он мог есть фрукты, как и любой живой человек, а не только лишь чувствовать их запах, как другие призраки.

Толстяк облизал губы, схватил рядом сидящую красавицу за челюсть и поцеловал ее губы своим липким ртом. Только после этого он поднял взгляд и насмешливо оглядел Чу Ваньнина и Мо Жаня:

— Ай-яй, как нехорошо. Этот князь выбрал для себя это маленькое золотце[8], а тут явился не пойми кто и хочет его украсть, — сказал он, медленно растягивая слова. — Юный заклинатель, откуда в тебе столько этой возбуждающей наглости[9]?

[8] 宝贝 bǎobèi баобэй «драгоценная раковина» — дорогой, любимый; прелесть; деточка, золотко, сокровище, редкая и дорогая раковина.

[9] 胆色 dǎn sè дань сэ — «цвета желчного пузыря», о бесстрашном выражении лица, где 胆 dǎn дань — желчный пузырь (желчь) = вместилище храбрости (мужество);

色 sè сэ — делать вид; в цвет; выражение лица; страсть; эротический.

Лицо Чу Ваньнина лишилось последних красок. Невооруженным глазом было видно, насколько глубоко он переживает эту позорную ситуацию.

Какой-то жирный извращенец назвал его «золотцем» прямо на глазах у Мо Жаня… да если бы при нем осталась его духовная сила, Тяньвэнь бы уже разнесла этого негодяя в пыль.

У Мо Жаня тоже был смущенный вид, но он знал, что его духовные силы еще недостаточно восстановились, чтобы он смог защитить Чу Ваньнина и померяться силами с Призрачным Князем. Поэтому ему оставалось только тянуть время, поддерживая разговор.

Он вышел вперед и сложил руки в приветственном жесте[10]:

[10] 抱拳 bàoquán баоцюань — малый поклон; обнимать ладонью одной руки кулак другой на уровне груди в знак приветствия и уважения.

— Ваше высочество, простите, я много чего тут у вас сломал и нарушил покой вашего дворца, но этого человека я заберу с собой.

— О! Ты говоришь, что вот так просто возьмешь и заберешь его? – со смехом сказал Четвертый Князь. — Посмотри, что надето на нем? Не понимаешь? Тогда я преподам тебе урок, дурень ты эдакий! Это называется свадебный наряд для посмертного брака. Иначе говоря, в нашем призрачном мире это ритуальные одежды для бракосочетания. И то, что он одет подобным образом, говорит о том, что теперь этот человек принадлежит этому князю и шагу не смеет ступить за ворота его дворца. Конечно, если не веришь, можете попробовать уйти, — он сделал эффектную паузу, — но если заставишь этого человека последовать за тобой, то, как только вы выйдете за ворота, духовная сила, заключенная в платье, раздробит и уничтожит его душу. Так что хорошенько подумай, что собираешься сделать.

Мо Жань внезапно понял, почему Жун Цзю говорил ему о том, что все пленники дворца были связаны. На Чу Ваньнине не было оков, потому что на его теле был этот алый наряд…

Сжав пальцы в кулак, Мо Жань ответил:

— Я забираю его, но, конечно, непозволительно, чтобы Четвертый Призрачный Князь понес убытки. Что бы вы не попросили, я приложу все силы, чтобы достать это для вас.

— Этого князя привлекает лишь красота[11]. К тому же, в последнее время, мое высочество пресытилось ласковыми и послушными яствами. Теперь мое высочество желает совсем иного. Стоящий рядом с тобой холодный и неприступный красавец, с которым будет непросто управиться, вот такой по вкусу этому князю.

[11] 美人 měirén мэйжэнь — красавицакрасавец, красивый человек, талантливый во всем человек.

— …

Наблюдая за выражением лиц Мо Жаня и Чу Ваньнина, Четвертый Князь нашел их настолько интересными, что даже привстал, прежде чем спросить:

— По правде говоря, за все те века, что этот князь провел в Призрачном Царстве, первый раз кто-то вот так нагло вломился в его выездную резиденцию и учинил подобные бесчинства. В конце концов, это так интригующе, что мое высочество готово лично спросить: а кем тебе приходится этот человек?

Мо Жань ответил:

— Он мой учитель.

— Учитель и все? – Четвертый Князь развел руки и рассмеялся. — А этот князь было подумал, что это какая-то кармическая связь, что не разорвать ни в жизни, ни в смерти.

Мо Жань попытался убедить его:

— …Но если вы не нравитесь ему, какой смысл удерживать силой?

Демонический князь лишь лениво отмахнулся:

— Детский лепет. Нравится или не нравится, хочет или не хочет, это не так уж и важно. Этого князя интересуют только плотские утехи, а сердце этого человека моему высочеству без надобности.

— …

— К тому же, — Четвертый Князь захихикал, — если этот князь не нравится ему, может, ему нравишься ты? Если бы вы двое уже связали волосы в узел во время брачного обряда, то, может, мое высочество и утратило бы к нему интерес. Может, этот князь и любит красивых людей, но ему не интересны те, кто успел испить из брачных кубков и разделить супружеское ложе. Но, к твоему несчастью, этот человек всего лишь твой учитель и не больше.

Услышав эти слова, Мо Жань сначала замер в задумчивости, а потом вдруг рассмеялся:

— Ваше высочество, искренни ли вы сейчас?

— Этот князь — могущественный повелитель Четвертого Уровня Ада! Зачем ему опускаться до обмана мелкого демона вроде тебя?

— Тогда позвольте мне уточнить всего одну деталь: если Учитель, когда надел ритуальные одежды вашего высочества, уже состоял в браке, будут ли они иметь ту же ограничивающую силу?

— Естественно, нет. Этому князю никогда не нравилось играть с чужими супругами, – Четвертый Князь поморщился. — Но почему ты вдруг спрашиваешь об этом? Ты и твой учитель успели пожениться[12]?

[12] 成家 chéngjiā чэнцзя — жениться, обзавестись семьей; основать школу, напр. духовную или философскую.

Стремящийся сохранить лицо Чу Ваньнин тут же ответил:

— Конечно, нет.

А давно потерявший стыд и совесть Мо Жань ответил:

— Конечно, да!

Четвертый Призрачный Князь:

— …

Не успел Чу Ваньнин снова рот открыть, как Мо Жань уже схватил его за руку и потащил к воротам. На ходу он, повернув голову к Четвертому Князю, обратился к нему:

— Вы не обращайте внимания, у моего учителя плохая память. Вы сами сказали, что если мы породнились через брак, этот ритуальный свадебный наряд не сработает. Давайте не будем болтать попусту и договоримся: если я выведу его отсюда без последствий, Четвертый Призрачный Князь отпустит нас с миром, если же я лгу, мы просто умрем без жалоб и сожалений.

Чу Ваньнин быстро одернул его:

— Мо Жань... ты с ума сошел? Тогда в Цайде мы действовали в соответствии со сложившимися обстоятельствами[13]. Ту шутку нельзя расценивать как…

[13] 逢场作戏 féng chǎng zuò xì фэн чан цзо си «встретив подходящую площадку, устроить представление» — действовать, подстраиваясь под обстоятельства; участвовать в веселье/шутке за компанию; случайное похождение, опереточные страсти.

— А почему нельзя? – Мо Жань говорил решительно и без тени сомнения, словно он был совершенно уверен в своих словах. — Мы выпили вино из брачных кубков, мы поклонились друг другу, земле и небу, а также нашим предкам. Так почему я должен расценивать это как шутку?

— Мо Жань..!

Тысячи лет, что Четвертый Призрачный Князь провел в Аду, каждый день был похож на предыдущий. Все местные развлечения давно приелись, и он очень скучал. И тут вдруг перед его глазами развернулся такой увлекательный спор. Старому демону это показалось весьма забавным и, устроившись поудобнее и подперев щеку рукой, тот теперь внимательно слушал их перепалку. Он похлопал по бедру сидящую рядом красавицу, чтобы она продолжила кормить его засахаренными фруктами, и, жуя, изрек:

— Если исход будет благоприятный для обоих, то можете идти, отпущу вас без помех. Но если умрете, то помните, что вы сами навлекли на себя эту беду.

— Премного благодарен, – поблагодарил его Мо Жань.

Главный вход в резиденцию был прикрыт полупрозрачным, колышущимся подобно водной глади бледно-фиолетовым мерцающим барьером. Очевидно, именно он должен был преградить путь беглым душам. Чем ближе подходил Чу Ваньнин к этому барьеру, тем сильнее было его внутреннее сопротивление. Этот неуч[14] приплел сюда тот невнятный посмертный брак, как можно вообще рассчитывать на что-то такое…

[14] 半吊子 bàndiàozi баньдяоцзы — недоучка, дилетант, человек, поверхностный и импульсивный, в общем, распиздяй и есть.

Но Мо Жань, который уверенно шел рядом, склонившись к нему, прошептал:

— Учитель, не стоит волноваться, наши брачные клятвы точно сработают.

— Да как они могут сработать?!

— Послушайте меня всего один раз, я точно знаю, о чем говорю, – сказал Мо Жань, ободряюще сжав пальцы Чу Ваньнина в своей руке, но вот только ладонь его была влажной от пота. — Даже если все кончится плохо, я разделю вашу судьбу, Учитель.

Чу Ваньнин содрогнулся. Глаза феникса с удивлением воззрились на Мо Жаня, словно до этого дня он никогда не видел его.

Мо Жань повернулся к нему и улыбнулся, продемонстрировав милые ямочки на щеках:

— Я в неоплатном долгу перед Учителем, и на этот раз я не оставлю его одного.

Чу Ваньнин долго молчал, а потом еле слышно прошептал:

— Почему?

— А вы, Учитель, почему?

Чу Ваньнин опустил ресницы и мягко вздохнул, больше не пытаясь отстраниться от Мо Жаня. Два человека, взявшись за руки, стояли перед магическим барьером, по которому то и дело пробегали вспышки фиолетовых молний. В надежде увидеть зрелище за спиной у них собралась целая толпа всевозможной нечисти.

— Идем?

— Идем.

Неизвестно, кто первый схватил другого за руку, вцепившись в нее мертвой хваткой. Холодные как лед пальцы переплелись с обжигающими, как крутой кипяток, влажная от пота ладонь доверчиво обхватила ту, что была суха и безжизненна, бледная кожа плотно прижалась к коже цвета спелой пшеницы.

Бушевал небесный огонь, гром ревел подобно дикому зверю.

Этот магический барьер был похож на неукротимый бушующий поток, который обрушился на них подобно водопаду, когда они вошли в него почти одновременно. Это была невероятная и яростная сила, способная повернуть реки вспять и сдвинуть горы, легко сломав две души, как нежные бамбуковые стебли. Казалось, еще мгновение, и те, что осмелились бросить вызов Вратам Жизни и Смерти, будут разорваны на куски, сожжены и развеяны пеплом по ветру.

Ярчайшая вспышка от удара молнии на мгновение ослепила всех, залив все вокруг белым светом.

Понимая, что еще мгновение, и вся ярость стихии обрушится на них, Мо Жань мысленно пообещал себе, что если они выберутся, он отныне будет только уважать и оберегать Чу Ваньнина, впредь не позволит себе быть непослушным и непочтительным и никогда больше не осквернит Учителя даже в мыслях.

Но именно в этот момент, находясь на границе жизни и смерти, ему вдруг нестерпимо захотелось снова увидеть лицо Чу Ваньнина.

Однако, повернув голову, он обнаружил, что внутри барьера, сквозь пронизанный молниями ливень, Чу Ваньнин тоже смотрит на него.

Острый взгляд красивых глаз, который обычно был исполнен ярости, решительности, сожаления, ненависти и вынужденной сдержанности… сейчас, когда в любую секунду он мог погаснуть навеки, был совершенно спокоен и безмятежен.

И еще, возможно, это был не более, чем обман зрения...

Была там и привязанность, глубокая и искренняя[15].

[15] 深情 shēnqíng шэньцин— глубокое (искреннее) чувство; любовь (в самом широком смысле); душевная привязанность и искренняя дружба.

Раньше Мо Жань никогда не видел в глазах Чу Ваньнина ничего похожего. Выстроенные в его разуме каменные стены с громким гулом рухнули, и из-под обломков, пробившись сквозь скальную породу, вдруг проросла страстная и неудержимая любовь. У него даже не было времени разобраться, что это было за чувство, он знал лишь, что от него его кровь закипает, а душа и сердце сгорают в огне.

Среди грохочущего грома и сверкающих молний он без раздумий протянул руки и заключил Чу Ваньнина в крепкие объятия.

Бешено колотящееся сердце столкнулось с трепещущей душой.

Грудь ударилась о грудь.

Спускаясь в Призрачное Царство, он собирался лишь вернуть Чу Ваньнина и даже мысли не допускал о том, чтобы умереть вместе с ним. Мо Жань всегда чувствовал, что человек, которого он любит, это Ши Мэй, и если он и захочет разделить с кем-то жизнь и смерть, то, конечно, это будет именно он.

Однако теперь, перед лицом смертельной опасности, все, что было раньше, стало несущественным.

Сейчас, сжимая этого человека в своих объятиях, Мо Жань невольно подумал о том, как хочется ему вдавить в свою плоть и кровь это призрачное тело, спрятать эту душу внутри собственной души.

Чу Ваньнин.

Я останусь с тобой.

Я…

— Ох, надо же, вот никак не ожидал, что вы парочка преследуемых злым роком супругов[16], — в этот момент шутливый возглас достиг их ушей. — Этот князь вопреки ожиданиям ошибся с душой? Кто мог подумать, что душа этого заклинателя по всем правилам связана с тобой брачными клятвами и тремя поклонами?

[16] 苦命鸳鸯 kǔmìng yuānyāng кумин юаньян «утки-мандаринки с горькой судьбой» — несчастные влюбленные (муж и жена).

Мо Жань тут же открыл глаза.

Устрашающие молнии, которые должны были разорвать их в клочья, успели превратиться в тысячи семян одуванчика. Похожие на большие кружащиеся в танце снежинки, они парили в воздухе вокруг них.

Четвертый Князь, посмеиваясь, поднялся в своем паланкине, стоящем недалеко от главных ворот, чтобы медленно и со вкусом похлопать им:

— Столько веков мое высочество скучало здесь, но сегодня вы показали этому князю отличное представление.

— … — Чу Ваньнин потерял дар речи.

Мо Жань до сих пор не мог прийти в себя. В голове все перемешалось, он ошалело перевел взгляд с Четвертого Призрачного Князя на человека в своих объятьях. И тут до него вдруг дошло, что он обнимает Учителя совсем неподобающим образом и счел за лучшее спешно убрать руки. В этот момент Чу Ваньнин видимо тоже пришел в себя и торопливо отвернулся, так что Мо Жань так и не смог понять, что за выражение было у него на лице.

Спустя минуту его учитель, так и не сказав ни слова, поправил свое одеяние и встал рядом с ним.

Чтобы как-то прервать неловкое молчание, Мо Жань вскинул голову и с вызовом обратился к Четвертому Призрачному Князю:

— Ну вот, как видите, мы не обманывали ваше высочество.

— Нет, конечно нет, — Четвертый Князь с нечитаемой улыбкой покачал головой. — Сколько же дней прошло с тех пор, как этот князь так хорошо веселился. Ладно, в оплату за отличное представление, что вы устроили на потеху моему высочеству, идите с миром. У этого князя так много красавиц, что обойдемся как-нибудь без этой замужней души.

На радостях Мо Жань тут же просветлел сердцем и подумал:

«А этот Четвертый Призрачный Князь, по сравнению с Девятым, которого повстречал Чу Сюнь, умеет быть по-царски великодушным. Конечно, он весьма развратный демон, но слово держит, как настоящий князь».

Пока он обдумывал эту мысль, Чу Ваньнин уже потащил его в сторону, намереваясь уйти как можно скорее.

В этот момент тучи на небе расступились, и лунный свет выхватил из полумрака фигуру Мо Жаня, которая отбросила на землю совершенно четкую черную тень.

Поначалу Четвертый Князь, находящийся под впечатлением разыгравшегося перед ним «спектакля», ничего не заметил. Он обернулся к красавице и жестом приказал ей положить ему в рот еще одну виноградинку. Изящными пальцами девушка очистила ягоду от фиолетовой шкурки и поднесла сочащуюся соком мякоть к губам Четвертого Князя. Тот уже собрался открыть рот, как вдруг понял, что было что-то неправильное в том, что только что случилось и, резко повернувшись, грозно крикнул:

— Стоять!

Его глаза тут же нашли тень на земле. От нее его взгляд медленно поднялся на лицо Мо Жаня.

— …По-твоему что же это такое там, на земле?

Мо Жань посмотрел вниз и только сейчас увидел, что от его ног на землю падает размытая тень!

Игривое настроение Четвертого Князя как рукой сняло. Прищурив свои узкие глаза, он уставился на юношу, как стервятник перед броском на добычу:

— Ты, живой человек из плоти и крови, в самом деле посмел спуститься в Ад?

Глава 116 - Учитель встречает Жун Цзю

Заметив, что в ладони Четвертого Князя собирается духовная энергия, Чу Ваньнин в тот же миг подтолкнул Мо Жаня и крикнул:

— Бежим скорее!

Мо Жаню не нужно было повторять дважды. Он схватил Чу Ваньнина за руку, и они помчались к воротам дворца, почти не касаясь ногами земли.

Раздраженный Мо Жань ворчал:

— Этот великий мастер Хуайцзуй выглядел таким предусмотрительным и заклятия накладывал так основательно, так как вышло, что он забыл про тень, которая может выдать меня?!

Услышав, как ученик ругает его учителя, Чу Ваньнин почему-то не выказал никакой реакции. Только искоса бросил на Мо Жаня странный взгляд, как будто хотел что-то сказать, но, в конечном итоге, все-таки промолчал.

— Надеетесь сбежать? – Четвертый Князь презрительно фыркнул им вслед. — Думаете, это так легко?

Оба заклинателя в совершенстве владели навыками цингуна: увидев, что дворцовые ворота вот-вот закроются, они со скоростью ветра взобрались на внутреннюю стену и буквально полетели к ним. Тем временем Четвертый Князь собрал в своей руке гром и молнии и одним взмахом с оглушительным грохотом обрушил небеса на землю. В одно мгновение стена высотой метров в пять[1] выросла так, что, казалось, достигла солнца.

[1] 数十尺 несколько десятков чи; 尺 чи ⅓ метра.

Так же невероятно быстро захлопнулись главные ворота, запечатав их внутри дворцовых стен.

Мо Жань выругался и, развернувшись, потащил Чу Ваньнина в противоположную сторону. Пусть они не успели покинуть дворец, не могли же они дать Четвертому Князю схватить их.

В конце концов, сыграв с ними такую злую шутку, судьба все же дала им одно небольшое преимущество[2]. Каждый Призрачный Князь имел свои сильные и слабые стороны[3]. Хотя Четвертый был силен в боевой магии, тысячелетия чревоугодия и распутства изрядно потрепали его телесную оболочку. Так что во всем, что касалось физической выносливости, он значительно уступал любому другому Призрачному Князю, не говоря уж о том, что даже пройти пятьдесят метров на своих ногах для него было настоящим испытанием, после которого он начинал пыхтеть и задыхаться.

[2] 歪打正着 wāidǎ zhèngzháo вайда чжэнчжэ «бить криво, а попасть прямо [в цель]» — обр. в знач.: невзначай попасть в точку, по случайному везению; было бы счастье, да несчастье помогло.

[3] 各有所长 gèyǒusuǒcháng гэюсочан — у каждого свои сильные стороны / достоинства; каждый силен в своей области.

Железно придерживаясь принципа «если можешь сидеть, зачем ходить, а если можешь лежать, зачем сидеть», Четвертый Князь, наслаждаясь праздной жизнью на полную катушку, за тысячи лет совсем обленился и растолстел, превратившись в никчемного хиляка, неспособного пользоваться цингуном.

Когда Чу Ваньнин и Мо Жань вот так запросто сбежали у него из-под носа, он очень разозлился. Но из-за того, что этот лентяй в поисках красоты довольно часто без спросу крал привлекательных людей на территории других Призрачных Князей, остальные восемь правителей Ада его сильно недолюбливали и всерьез не воспринимали. По этой причине Четвертый Князь был не готов рассказать им о подробностях своего провала, хотя это и позволило бы, объединив усилия, устроить большую облаву.

— Думаете, вы хороши только потому, что быстро бегаете, а этот князь слишком упитан?! Но в любом случае вам не уйти из рук моей светлости!

Четвертый Князь погладил свой огромный живот, но чувство обиды продолжало распирать его изнутри. Оглянувшись, он заметил носильщиков. Эти восемь храбрецов, гордо расправив плечи, твердо стояли на земле[4] и выглядели очень мужественно. От одного их вида князь разозлился еще больше:

[4] 岿然不动 kuīrán bùdòng «высокий и величественный во всем» — твердо стоять на земле, быть стойким (непоколебимым).

— Что встали? Ноги этого князя слишком благородны, чтобы бегать за кем-то, но вы-то почему их не преследуете?

— …

Поговаривали, что Четвертый Князь когда-то был стройным красавцем, но из-за того, что, будучи призраком, он долгое время был лишен изысканных лакомств смертного мира, то, как только ему удалось обрести телесную оболочку, он дни напролет только и делал, что пил да обжирался. Этот князь ел, когда сидел, когда лежал, когда шел и даже когда справлял большую нужду[5]. Даже когда он был так завален работой, что не успевал писать доклады Владыке Ада, рядом с ним всегда стояли два человека, один из которых растирал чернила и готовил бумагу, а другой нарезал фрукты и кормил его пирожными.

[5] 蹲着 dūnzhe дуньчжэ — сидеть на корточках (отсылка к 蹲着茅房 dūnzhe máofáng дуньчжэ маофан — сидеть на корточках в отхожем месте).

Вот так этот писаный красавец в расцвете сил, от рождения наделенный прекрасными внешними и духовными данными, превратил себя в заплывшего жиром толстяка[6]. И вроде при такой хорошей духовной основе он не должен был так растолстеть, тем не менее это случилось, и его несравненная красота была утрачена. Тогда Четвертый Князь приказал убрать из его резиденций все зеркала, чтобы они не отражали его истинную внешность, напоминая о том, что он потерял. С того дня появились два слова, которые этот Призрачный Князь ненавидел больше всего на свете: «жирный» и «полный»… Говорят, что некогда у него была прекрасная наложница, которая решила порадовать его песней. И начиналась эта песня с многократного повторения трех слов: «полный месяц изогнулся, полный месяц изогнулся, полный[7]...»

[6] 胖子 pàngzi панцзы — толстяк, жирдяй, полный человек.

[7] Девушка пела 月半弯 yuèbàn wān юэбань вань «полный месяц изогнулся»; но Четвертому Князю могло послышаться юэ бэньван (本王 běn wáng бэньван «этот князь») — «этот полный [как луна] князь».

Она подавилась последним словом, потому что Четвертый Князь лягнул ее ногой в грудь и принялся бранить:

— Полный, полный, полный! Хватило бы спеть про его жирноту дважды, но ты решила повторить и в третий раз. Думаешь, этот князь не понял, что своей песенкой ты хочешь публично унизить его достоинство?! Слишком уж ты дерзкая, наглая тварь!

Хотя демоны-носильщики и выглядели мужественно, но все же никто из них не осмелился погнаться за беглецами. Они стояли, повинно склонив головы перед оскорбленным Четвертым Князем до тех пор, пока самый находчивый и сметливый из них не сказал:

— Наш князь так ловок и силен телом. Если он не смог угнаться за этими людьми, где уж нам их догнать?

Четвертый Призрачный Князь, наконец, справился с одышкой, и, оставив мысли о немедленном преследовании нарушителей, повернулся к своим слугам:

— Хм… а в твоих словах есть смысл… Хорошо, что вы трезво оцениваете свои силы. Ладно, тогда сделаем так, слушайте мой указ и передайте его другим: закрыть все ворота, опечатать барьерными чарами все стены резиденции, чтобы даже муха не вылетела отсюда.

Он сплюнул застрявшую между зубами виноградную косточку и голосом, в котором звучала затаенная обида, сказал:

— Вот и посмотрим, как далеко сможет убежать эта парочка.

Мо Жань и Чу Ваньнин были очень проворны, а внутри княжеской резиденции было очень много галерей и переходов, представлявших собой настоящий лабиринт, поэтому очень скоро преследовавшие их призраки остались далеко позади. Тогда они спрятались в узком темном проулке, чтобы перевести дух. Так как Чу Ваньнин был душой, он не чувствовал усталости после долгого бега, но Мо Жань был человеком из плоти и крови, поэтому, тяжело прислонившись к стене, он попытался отдышаться.

Выглянув из переулка, Чу Ваньнин удрученно сказал:

— Они опечатали всю резиденцию.

Мо Жань сделал глубокий вдох и беспечно помахал рукой:

— Это не важно, Учитель. Как только ваша душа войдет в духовный фонарь, мы сразу же вернемся в мир живых, и этот князь никак не сможет воспрепятствовать этому.

Чу Ваньнин еле заметно кивнул головой, но почему-то морщинка беспокойства между его бровями так и не разгладилась. Однако Мо Жань не обратил на это внимания. Поспешно вытащив фонарь из мешочка цинькунь, он про себя прочитал заклинание. Золотой свет внутри духовного фонаря пару раз вспыхнул и сразу угас, а вторая земная душа Чу Ваньнина так и осталась стоять перед ним.

— В чем дело? — испугался Мо Жань. — Почему ничего не случилось?

Чу Ваньнин еще сильнее нахмурился. Печально вздохнув, он сказал:

— Я так и думал. Внутри магического барьера дворца заклинания перемещения не действуют. Боюсь, только покинув стены этой резиденции, мы сможем вернуться в мир живых.

Выслушав его слова, Мо Жань прикусил губу. В его взгляде горела все та же решимость и упрямство. Помолчав немного, он хрипло сказал:

— В любом случае я вытащу вас отсюда.

Чу Ваньнин взглянул на него:

— Не стоит слишком спешить. Территория резиденции огромна, призрачной страже нелегко будет найти нас, но здесь нет ни еды, ни воды. Мне это без надобности, но тебе так долго не продержаться.

Улыбнувшись, Мо Жань сказал:

— Я могу и поголодать, с детства привык.

Спустя время, дождавшись, пока в окрестностях все утихнет, они вышли из переулка и пошли по пустынной дороге из серо-голубого известняка. Погрузившись в холодный свет луны, словно два утопленника в прохладную воду, они шли плечом к плечу: у одного была тень, у другого — нет.

Мо Жань вдруг сказал:

— Учитель.

— …

— Только что там, у ворот, я был оскорбительно груб. Простите меня!

Чу Ваньнин на секунду застыл, словно громом пораженный, а затем, быстро спрятав холодный блеск в глазах за ресницами, безучастно ответил:

— Ничего страшного.

— Сложившаяся ситуация вынудила меня говорить непочтительно… я преступил границы допустимого. Простите меня!

Чу Ваньнин: — …

— Еще неправильнее было утверждать, что мы женатая пара. И все же, надеюсь, вы простите меня!

Чу Ваньнин вдруг остановился и голосом, что был холоднее льда, сказал:

— Сколько еще ты собираешься извиняться? Неужели твоего хваленого красноречия не хватает ни на что другое?

— Другое? – сердце Мо Жань забилось чаще, он серьезно задумался и через какое-то время, осторожно подбирая слова, сказал. — Тогда… я правда очень сожалею?

— …

Раздраженно взмахнув рукавом[8], Чу Ваньнин пошел вперед.

[8] 拂袖而去 [fúxiù érqù фусю эрцюй] «взмахнуть рукавом, уходя» — уйти раздраженным (разъяренным); уйти, хлопнув дверью; идиома базируется на том, что в древности рукава одежды были длинными и подобный жест был выражением крайней степени досады.

Бедный Мо Жань так и не понял, чем опять мог навлечь на себя его гнев, однако не стал настаивать на продолжении разговора, боясь разозлить Учителя еще больше. В недоумении почесав затылок, он просто послушно пошел следом.

— Учитель.

— Хм?

Мо Жань не смог долго молчать и не удержался от вопроса:

— А в прошлом вы… не переживали предопределенной судьбой встречи[9]?

[9] 因缘际遇 yīnyuán jìyù иньюань цзиюй «судьбоносная встреча/событие», где 因缘 судьба, что-то предопределенное судьбой, нидана — звено причинно-следственной зависимости в цепи перерождений;

际遇 — удобный случай; встреча.

Чу Ваньнин остановился и повернул голову:

— Почему ты спрашиваешь?

— Здесь, в Призрачном Царстве, я нашел еще одну вашу земную душу. Я хочу сказать, что у вас на одну душу больше, чем у других людей… До этого в Шатре Шуньфэн я лично встретился с Чу Сюнем и спросил, как это возможно. Он ответил, что если у человека более, чем три души, возможно, одна из душ ему не принадлежит, — немного поколебавшись, Мо Жань все же нерешительно продолжил. — Но все четыре души, что я видел, внешне выглядели как Учитель, так что я думаю… Возможно, ранее в жизни Учителя случилось что-то, изменившее его судьбу…

Чу Ваньнин какое-то время молчал, задумавшись о чем-то. В какой-то момент, казалось, в его глазах вспыхнула догадка, но он тут же отвел взгляд и ответил:

— Нет, ничего такого не припомню.

Казалось, внутренние сомнения все же не оставили его. Поразмыслив, он все же спросил:

— У меня правда четыре души?

— Да.

— …

Чу Ваньнин видимо тоже не знал, почему так получилось, поэтому вздохнул:

— Так или иначе сейчас найти ответ на этот вопрос мне не по силам, кроме того, это ни на что не влияет, так что оставим данный вопрос на потом.

Сохраняя меры предосторожности и постоянно оглядываясь, они шли вдоль стены резиденции, пытаясь найти лазейку в чарах, наложенных Четвертым Призрачным Князем.

— Все без исключения магические барьеры обязательно имеют свое слабое место, — сказал Чу Ваньнин. Он вплотную подошел к стене и погладил пальцами грубую каменную кладку. Отливающие синевой полупрозрачные барьерные чары покрывали стену, как водная гладь. Закрыв глаза, Чу Ваньнин гладил камни стены, по которым тек магический поток, но лишенный своей духовной силы, так и не смог ничего почувствовать. В конце концов он расстроенно опустил руки, признавая поражение, и покачал головой:

— Моя душа не полна. Из-за того, что мне не хватает духовных сил, я не уверен, что мы успеем найти брешь в этом барьере за такое короткое время.

— Учитель, может, вы скажете мне, что нужно делать, и я попробую?

— Не получится. Техника работы с магическими барьерами довольно сложна, так что потребуется не день и не два, чтобы обучиться ей.

Мо Жань настаивал:

— В таком случае может объясните, как найти слабость в барьерных чарах? Тогда, проверив все стены, одну за другой, мы сможем найти уязвимое место.

— ...У каждого магического барьера слабое место выглядит по своему, поэтому определить его, не изучив всю поверхность, невозможно. Но если мы будем, как ты предлагаешь, проверять все стены одну за другой, то просто потратим время впустую.

— Дайте мне хотя бы попробовать, — рассмеялся Мо Жань, — а вдруг мне повезет?

Чу Ваньнин уже открыл рот, собираясь что-то ответить, когда краем глаза заметил белую тень, быстро скрывшуюся за углом. Нахмурив брови, он по привычке вытянул руку, собираясь призвать Тяньвэнь, но, естественно, божественное оружие не откликнулось на его зов. Переменившись в лице, он раздраженно крикнул:

— Кто там?!

Белая тень тут же пустилась в бега.

Но разве мог Мо Жань позволить этой душе сбежать? Одним прыжком он преодолел разделяющее их пространство, и быстро скрутил призрака: зажал ему рот рукой, чтобы тот не мог их выдать, и, заломив руки за спину, ударом ноги под колени заставил рухнуть на землю. Присмотревшись к пленнику, он вмиг воспылал диким гневом[10].

[10] 怒火中烧 nù huǒ zhōng shāo «пламя ярости душу обожгло» — пламя гнева жжет изнутри, кипеть от ярости.

— Жун Цзю!..

Перед ним на коленях стоял хрупкий белокожий юноша, который сейчас был похож на гибкую иву, согнутую ураганным ветром. Во влажных глазах было упрямство и нежелание покориться, с губ не сорвалось ни единого звука.

Мо Жань сердито спросил:

— Снова хочешь донести на меня? Ты правда думаешь, что я не убью тебя?!

Чу Ваньнин подошел к ним. Он никогда раньше не видел Жун Цзю и, взглянув на него сверху вниз, спросил Мо Жаня:

— Ты знаешь его?

Мо Жань не знал, что сказать. Он прекрасно помнил, что оба совершенных им в прошлом году преступления, грабеж и разврат, были связаны с Жун Цзю. За них Чу Ваньнин публично осудил и наказал его на Платформе Шаньэ на глазах всех учеников Пика Сышэн. Тогда он искренне считал Учителя жестоким и безжалостным человеком и затаил на него глубокую обиду, а сейчас, столкнувшись со старым неоплаченным долгом, просто не находил себе места от стыда.

Но Чу Ваньнин не почувствовал ничего странного. Решив, что этот юноша просто старый знакомый Мо Жаня, он сказал:

— Раз уж он последовал за нами, тогда не будем оставлять его здесь. Когда найдем выход, возьмем с собой, — бросив на Жун Цзю еще один внимательный взгляд, он добавил. — Для человека, ставшего призраком, правильнее всего как можно скорее вернуться в круг перевоплощений.

Мо Жань молчал.

Жун Цзю поначалу пришел в смятение от слов Чу Ваньнина, но шокированное выражение на его лице быстро сменилось обворожительной улыбкой. Чуть склонив голову набок, он заговорщически подмигнул Мо Жаню:

— Это и есть Учитель?

— Какой он тебе Учитель? С чего ты вдруг решил, что можешь так к нему обращаться? – тут же вспылил Мо Жань. — Это мой Учитель!

Обуреваемый завистью и ненавистью Жун Цзю не мог не использовать эту возможность, чтобы еще больше разозлить Мо Жаня. Растягивая слова, он протянул:

— Ммм, мой учитель.

— Ты…

Наконец и Чу Ваньнин понял, что что-то тут не так и решил вмешаться:

— Мо Жань, у вас с ним какие-то старые счеты?

— Мы…

Жун Цзю рассмеялся:

— Да ладно, Учитель, не будьте так строги к нему. На самом деле у нас не старые счеты[11], а скорее старая дружба[12], только и всего!

[11] 过节 guòjié гоцзе «отложенное дело» — перен.: размолвка, вражда, старые счеты.

[12] 交情 jiāoqíng цзяоцин «связаны чувствами» — дружба/ приятельские отношения/ любовные путы.

Слова его звучали довольно двусмысленно, не говоря уже о тоне, каким они были произнесены. Чу Ваньнин не сказал ни слова. Хотя со стороны весь его облик выражал безразличие, но чуть прищуренные глаза, неодобрительно поджатые губы и нахмуренные брови выдавали его истинные чувства. Полжизни проработавший в борделе Жун Цзю давно научился улавливать мельчайшие изменения мимики людей. Читая по чистому лицу Чу Ваньнина, как по открытой книге, разве мог он не заметить обуревающие его чувства?

В своем сердце он был по-настоящему поражен. Уж кому, как не ему было знать, что от природы Мо Жань довольно любвеобильный и дерзкий настолько, чтобы с легкостью мог бросить вызов всему миру, возжелав собственного учителя. Но кто мог предположить, что и этот праведник[13] совсем не собирался отвергать Мо Жаня, так что эти отношения точно нельзя было назвать эгоистичной[14] неразделенной любовью[15].

[13] 真人 zhēnrén чжэньжэнь «настоящий человек» — даос. совершенный человек, постигший совершенную мудрость; будд. поистине прозревший.

[14] 一厢情愿 yī xiāng qíng yuàn и сян цин юань «предпочтение судить однобоко»— эгоистичный подход; заботиться только о своих желаниях, не учитывая мнения других людей; принятие желаемого за действительное; любить без взаимности.

[15] 单恋 dānliàn даньлянь «непарная любовь» — неразделенная любовь, безответная любовь.

… Этот Пик Сышэн настоящая клоака.

Даже в такой критической ситуации Жун Цзю не мог не сокрушаться по поводу того, что казалось даже такому развратному человеку как он, не только омерзительным, но и удивительным. Парное совершенствование двух мужчин в мире людей не было чем-то необычным, но все же не поддерживалось обществом. Если бы достоянием общественности стала новость о том, что молодой господин Пика Сышэн Мо Вэйюй вместо обучения у своего наставника предается с ним разврату, глава ордена Сюэ Чжэнъюн от стыда боялся бы показаться на глаза порядочным людям.

Жун Цзю поднял свои обворожительные персиковые глаза и, глядя снизу вверх, внимательно изучил Чу Ваньнина. Он уже собрался открыть рот, чтобы еще больше подлить масла в огонь, но тот опередил его:

— Мертвые уже мертвы, о какой старой дружбе может идти речь? Не стоит ворошить прошлое.

— Господин даос, вы же сами меня спросили о наших отношениях? – рассмеялся Жун Цзю. — А я просто сказал вам правду.

— Вас кто-то спрашивал? – холодно отрезал Чу Ваньнин. — С самого начала я разговаривал только с ним.

Про кого шла речь было понятно без слов по тону и по темным искрам, промелькнувшим в глазах Учителя, когда он так четко и безапелляционно провел разграничительную линию между Мо Жанем и Жун Цзю, чтобы впредь ни у кого из них даже мысли не возникло о продолжении «старой дружбы». Слушая, как Чу Ваньнин отчитывает его, Мо Жань почувствовал, как в груди его вспыхнул огонь, а сердце распирает от сильных чувств. Он уже собирался подойти и ответить ему хоть что-нибудь, как вдруг разозленный донельзя Чу Ваньнин отвернулся:

— А впрочем, разбирайся сам. Делай, что хочешь!

Вот только Мо Жань понятия не имел, что ему теперь делать. Если отпустить Жун Цзю, то, скорее всего, этот человек тут же донесет на них. А взять с собой — все равно, что бочку с порохом таскать. Стоит Жун Цзю сказать чуть больше, и Чу Ваньнин точно задушит Мо Жаня голыми руками. Он совсем запутался. Увидев, что Чу Ваньнин отошел в сторону, чтобы еще раз проверить на прочность магический барьер Четвертого Князя, Мо Жань схватил Жун Цзю за грудки и тихо спросил:

— В конце концов, чего ты хочешь?

— Мое сердце никак не успокоится, – длинные ресницы Жун Цзю слегка дрожали, но в глазах мерцали злые искорки. — Я не могу смириться, что такой порочный человек получил шанс начать все сначала.

Мо Жань прекрасно знал, что Жун Цзю не из тех, кто будет вредить кому-то без причины. Этот скот[16] если и делал вещи, которые причиняли боль другим, то только если они несли выгоду лично для него. Как бы он не злился на Мо Жаня, но собственная комфортная жизнь заботила его куда больше, поэтому вряд ли он, рискуя своей душой, вдруг побежал за ними только чтобы напакостить.

[16] 家伙 jiāhuo цзяхо «дворовый подручный» / «живущий за харчи» — разг. парень, малый, тип, приживала, животное (скот); жарг. половой член (хуй).

Его изучающий взгляд скользнул по одежде Жун Цзю и остановился на его ногах.

Из двух миниатюрных белых ступней обута оказалась только одна, вторая же была перемазана в земле и глине. Совершенно очевидно, что их обладатель в спешке от кого-то убегал.

Мо Жань с интересом прищурился:

— Говори правду.

— Разве я уже не сказал? Правда в том, что моему сердцу сложно принять…

— Если ты продолжишь мне врать, я завяжу твои лживые глаза и заткну рот, свяжу и брошу на дно высохшего колодца. Так как ты призрак, от жажды и голода точно не умрешь, но и сбежать не сможешь. И если тебе очень повезет, может, тебя найдут дней через пять, а если не повезет, то так и просидишь там все десять лет, — Мо Жань сделал многозначительную паузу и шепотом добавил. — Сам решай, как мы поступим.

Как он и думал, Жун Цзю побледнел от страха и через некоторое время сказал:

— Я передумал. Не хочу больше оставаться тут. Выведите меня.

— Да, а что так? Неужели хочешь бросить своего призрачного муженька?

— … — Жун Цзю покусал губы и вдруг вскинул голову, с возмущением уставившись на него. — Я тоже хочу жить нормальной жизнью и тоже имею право на второй шанс! — он глубоко вздохнул и закончил. — Я хочу войти в цикл перерождений.

— Хорошо. Тогда я снова спрошу тебя: это ты донес патрулю и пустил их по моему следу?

— …

— Если не ответишь, у меня есть способ развязать тебе язык, — рука Мо Жаня засветилась алым. — Говори!

— Да! Да, это я донес! А что мне оставалось делать? – Жун Цзю вздернул подбородок, сверкнув глазами, в которых читалась затаенная обида. — Если бы я не отвлек их внимание, разве смог бы сбежать, воспользовавшись суматохой?

Рука Мо Жаня, сжимающая ворот одежд Жун Цзю, разжалась.

— Умеешь же ты выбрать момент, чтобы подгадить[17]. Пошел бы ты на хуй[18]! — зло рассмеялся он.

[17] 落井下石 luò jǐng xià shí ло цзин ся ши — бросать камни на упавшего в колодец обр. в знач.: добивать поверженного; бить лежачего/беспомощного.

[18] 你大爷 nǐ dàye ни дае «твоего дядюшку» — разг. твою мать!, иди ты!, пошел ты (на хуй)!

— Я все еще могу очернить вас[19], – Жун Цзю не спеша привел в порядок свою одежду и бросил многозначительный взгляд на стоявшего неподалеку Чу Ваньнина. — Милостивый государь Мо, для вас ведь это особый человек? Если я в деталях поведаю ему, как прежде вы развлекались со мной, а что-то и приукрашу для красного словца[20], думаете, как он к этому отнесется?

[19] 含血喷人 hánxuèpēnrén ханьсюэпэньжэнь «плевать на людей кровью» — обр. в знач.: обливать людей грязью, клеветать.

[20] 添油加醋 tiānyóu jiācù тянью цзяцу «добавлять масло и уксус» — обр. приукрашивать факты, прибавлять для красного словца, искажать действительность, преувеличивать.

Глава 117 - Учитель велел мне выметаться

Говоря это, Жун Цзю имел в виду, что Чу Ваньнин непременно примет все близко к сердцу, будет ревновать, не выдержит и сорвется.

Вот только Мо Жань даже не подозревал о том, что Чу Ваньнин влюблен в него, поэтому решил, что Жун Цзю хочет рассказать о его старых грехах. Конечно, если Учитель узнает о всех тех глупостях, что его ученик творил в прошлом, это будет ударом по его авторитету наставника. В таком случае разве он не выйдет из себя?

Он быстро выпалил:

— Выбрось из головы эту глупую затею!

Жун Цзю обворожительно улыбнулся. Хотя он родился мужчиной, этот человек умел быть чарующе обаятельным, используя в полной мере данные ему природой густые вьющиеся волосы, миловидное личико и нежный голосок:

— В таком случае вы будете защищать меня и заберете с собой. А я обещаю быть послушным, не болтать лишнего и не создавать проблем.

У Мо Жаня и правда не было иного выхода. Выругавшись про себя, он развернулся и пошел прочь. Жун Цзю принял это за молчаливое согласие и, сияя от радости, последовал за ним. Не сделав и пары шагов, Мо Жань развернулся и, ткнув пальцем в грудь Жун Цзю, прошептал:

— Жун Цзю, если ты соврал мне, клянусь, что рассею твою душу до того, как ты переродишься.

Грациозно ступая следом за Мо Жанем, Жун Цзю одарил его кокетливым взглядом:

— Пока вы не нарушите обещание, я свое тоже сдержу. Не обижайте меня, и я буду честен с вами. Господин Мо, разве вы не знаете, что я за человек? Вы же мой давний любимый клиент.

— …

В прежней жизни Мо Жань искренне наслаждался сладким голосом и приторными речами этого человека, а сейчас его буквально тошнило от него. Однако выбора у него не было, и оставалось только смотреть, как довольный Жун Цзю плавной походкой приблизился к Чу Ваньнину и встал рядом с ним. И все-таки, сколько бы он не размышлял на эту тему, все равно не мог понять…

В прошлом он ослеп?

Сун Цютун, Жун Цзю… эти продажные людишки[1], как мог он так высоко ценить и любить их?

[1] 货色 huòsè хосэ — товары; красота; перен. тип, людишки, сброд; дрянь; секс с продажными женщинами.

Если бы Мо Жань мог сейчас предстать перед собой из прошлой жизни, то точно размозжил Тасянь-Цзюню его бестолковую голову, чтобы посмотреть, вода там, или мозги. Чем он вообще тогда думал?

К счастью, Жун Цзю не сказал слишком много, а Чу Ваньнин во всем, что касалось чувств, был неопытен и чист, как лист бумаги. Жун Цзю был мастером заговаривать зубы, поэтому очень быстро уладил возникшее недоразумение. Чу Ваньнин перестал хмуриться и постепенно расслабился. Более того, про себя он подумал, что с самого начала неправильно понял значение слов о «старой дружбе», потому что у него самого слишком грязные мысли. Так что, хотя ему удалось сохранить невозмутимое выражение лица, в душе он чувствовал себя довольно неловко.

Присоединившийся к ним Жун Цзю неплохо ориентировался в княжеской резиденции, поэтому предложил:

— Хотя эта дорога безлюдна, укрыться здесь негде. Если хотите в безопасности искать прореху в барьере, тогда идите со мной, я отведу вас в подходящее место.

Упомянутое им «подходящее место» оказалось амбаром для хранения ткани, ниток и прочей фурнитуры для пошива призрачной одежды. Тюки с белой тканью громоздились до самого потолка, и среди них в самом деле было довольно легко затаиться.

Как только трое беглецов нашли укромное место, Чу Ваньнин приступил к осмотру барьера. Как лекарь пытается нащупать пульс пациента, так и он, приложив пальцы к стене, пытался почувствовать структуру этого барьера, накрывшего всю резиденцию Четвертого Призрачного Князя.

Однако прошло много времени, а он так и не смог ничего обнаружить. Кроме того, душа самого Чу Ваньнина с каждой попыткой становилась все слабее. Мо Жань накрыл его руку своей ладонью и убрал от стены:

— Отдохните немного.

Из-за своего бессилия Чу Ваньнин разозлился еще больше. Раздраженно уставившись на свою ладонь, он обиженно сказал:

— Почему именно в этой душе так мало духовных сил?

— Может, получится передать вам мои?

— Бесполезно, – Чу Ваньнин бросил взгляд на сидящего неподалеку Жун Цзю и, понизив голос, добавил, — ты живой человек, а я призрак, энергии инь и ян несовместимы.

Отдохнув немного, Чу Ваньнин снова принялся за дело. Если бы духовная сила всех его трех душ все еще была при нем, то просто подключившись к мощному потоку магии Четвертого Призрачного Князя, он быстро обнаружил бы уязвимое место барьера. Но теперь его духовной энергии хватило лишь на то, чтобы нырнуть в бурные воды чужой магии и плыть по ее течению подобно упавшему в море листу.

Прошло уже около двух часов, и Жун Цзю начал волноваться.

Он подбежал и вцепился в руку Мо Жаня:

— В конце концов, сможем мы выбраться или нет?

— Перестань суетиться, просто сядь и жди.

— Я умираю от волнения! Дайте мне слово, что я смогу выйти отсюда!

— От твоего волнения никакого прока. Просто жди.

— Разве ваш Учитель не должен быть очень могущественным? Он уже так долго что-то там делает, а ничего не происходит.

— Его три разумные души еще не объединились, а той, что застряла здесь, не хватает духовной силы. Ты можешь подождать?

Услышав это, Жун Цзю расстроился, но, похлопав ресницами, все же вернулся на прежнее место, устроившись на тюке с льняной тканью.

Спустя еще два часа Жун Цзю снова подошел к Чу Ваньнину:

— Господин даос, может, есть другой способ?

Стоящий с закрытыми глазами Чу Ваньнин, не отрывая пальцев от стены, ответил:

— Нет.

— Тогда, возможно, есть способ восстановить вашу духовную энергию?

Чу Ваньнин после небольшой заминки спросил:

— Вы обладаете духовными силами?

— Нет, — Жун Цзю растерялся, — а почему вы спрашиваете?

— Если бы можно было передать мне духовную энергию, я бы смог ее использовать.

Жун Цзю обрадовался:

— Оказывается все так просто? В таком случае пусть господин Мо…

Чу Ваньнин тут же перебил его:

— Он бесполезен.

Конечно, Жун Цзю не знал, что Мо Жань не был призраком, и от этого известия его улыбка мгновенно увяла:

— А почему?

— У него не те свойства.

Мо Жань знал, что Чу Ваньнин не умеет лгать, а раскрывать Жун Цзю эту тайну в его планы точно не входило, поэтому он сразу вмешался:

— Пожалуйста, выйди наружу и посторожи. Если увидишь, что кто-то идет, тут же сообщи нам.

Жун Цзю рассерженно взглянул на него, но, как ни крути, они были как три кузнечика в одной лодке, и ему оставалось только отправиться к воротам склада. Затаив обиду, он неохотно прислонился к косяку двери и принялся чистить ногти на руке, время от времени поднимая свои туманные персиковые глаза, чтобы оценить ситуацию снаружи.

Мо Жань, глянув на него один раз, устроился рядом с Чу Ваньнином.

После некоторых колебаний он все же решил, что не хочет больше обманывать его, поэтому сказал:

— Учитель, думаю… я должен признаться кое в чем.

— Ты совершил проступок?

— Да, так и есть. Помните, в том году вы отправили меня на площадь Шаньэ для публичного наказания, потому что я нарушил правила… – Мо Жань запнулся, стесняясь вслух обсуждать собственное целомудрие[2]. Стыдливость, в самом деле, весьма непостижимая вещь. Не имеет значения, что человек на первый взгляд выглядит развратным и непробиваемым, как Великая Китайская стена[3], ведь в одночасье он может превратиться в самого застенчивого скромника, чьи чувства тоньше пергаментной бумаги[4].

[2] 淫戒 yínjiè иньцзе «обет воздержания от похоти» — обет целомудрия / воздержания; запрет половой жизни.

[3] 万里长城 wànlǐ chángchéng Ваньли Чанчэн «Великая Китайская стена» — обр. быть надежной опорой.

[4] 和纸 hé zhǐ хэчжи — традиционная японская бумага васи: бумага ручного производства с неровной текстурой, используется для изготовления оригами, в декоре. От переводчика: здесь автор обыгрывает принятую в китайской культуре метафору, где «толстый» - наглый и бесстыжий; «тонкий» - застенчивый и робкий.

Мо Жань низко опустил голову, и, густо покраснев, тихо закончил:

— Потому что я нарушил четвертое, девятое и пятнадцатое правило[5].

[5] 戒律 jièlǜ цзелюй «соблюдай закон» — будд. религиозные предписания, заповеди, правила жизни.

Четвертое правило — воровство.

Девятое правило — разврат.

Пятнадцатое правило — обман.

Конечно, Чу Ваньнин отлично все помнил. Разве он мог об этом забыть? Хотя он открыл глаза, но на Мо Жаня не взглянул, лишь сказал:

— Да.

Глядя на это аскетичное и прекрасное в своей сдержанности лицо, Мо Жань не находил себе места от стыда. Он долго молчал, но в итоге все же опустил глаза и прошептал:

— Учитель, простите меня.

На самом деле у Чу Ваньнина уже появилась смутная догадка относительно того, что он хочет сказать. Хотя в душе он был очень зол, но все же старался не идти на поводу у чувств и правильно расставлять приоритеты[6]. Тем более он уже знал об этом бесстыдном поступке Мо Жаня, поэтому только лишь холодно ответил:

[6] 轻重缓急 qīngzhòng huǎnjí цинчжун хуаньцзи «легкое от тяжелого, медленное от быстрого» — расставлять приоритеты, в т.ч.исходя из важности, срочности и неотложности, аналог нашего «мухи отдельно, котлеты отдельно».

— Разве ты не был за это наказан? Если больше не совершал ничего подобного, то зачем об этом вспоминать?

— Потому что этот Жун Цзю снаружи… на самом деле он… — Мо Жань так и не смог договорить.

Чу Ваньнин очень долго молчал, прежде чем он услышал сказанные с холодной усмешкой слова:

— Так это был он?

— Да.

Мо Жань не осмеливался поднять голову, чтобы посмотреть на Чу Ваньнина. На Пике Сышэн не требовали воздержания от учеников. Многие из них практиковали двойное совершенствование или имели любовников вне стен школы, и это считалось нормальным. Но Чу Ваньнин был совсем другим: он следовал по пути усмирения сердечного огня, и его совершенствование строилось на принципах чистоты тела и помыслов[7]. Возможно поэтому он всегда довольно презрительно относился ко всему, что касалось отношений между мужчинами и женщинами, будь то страстная любовь на час[8], или нежная привязанность на годы[9].

[7] 修的是清心之道 сю дэ ши цинсинь чжи дао «совершенствование по пути усмирения сердечного огня»; где 修 сю — совершенствованиекультивацияулучшение, 清心 qīngxīn —«очистить сердце/помыслы». От переводчика: в романах уся описано несколько способов совершенствования, две крайности которых это «двойное совершенствование» (получение энергии для духовного роста от партнера в результате сексуальных контактов) и «совершенствование по пути усмирения сердечного огня» (полный отказ от сексуальных удовольствий, накопление энергии через погашение собственных желаний). В некоторых романах упоминается, что даос, пошедший по второму пути и сохранявший на протяжении всей жизни целомудрие, мог достигнуть просветления и бессмертия значительно быстрее, однако если такой человек имел неосторожность поддаться искушению, «откат» мог буквально отбросить его назад, лишив большего количества накопленной благодати.

[8] 男欢女爱 nánhuān nǚ’ài наньхуань нюй ай «мужчина заигрывает, женщина поддается» — обр. влюбленные без ума друг от друга; отношения, строящиеся на страсти.

[9] 风流债 fēngliúzhài фэнлючжай «принесенные ветром обязательства» — чувство долга в любовных отношениях; длительные любовные отношения.

Более того, в том году Мо Жань, уважая установленные правила, отправился искать любовника в отдаленный публичный дом...

И дело было даже не в том, что Сюэ Чжэнъюн избаловал своего племянника, ведь Мо Жань был совершеннолетним, и выбранный им способ совершенствования был далек от пути усмирения сердечного огня. Для его цветущего возраста было слишком тяжело дни напролет очищать свой разум и усмирять постыдные желания, так что люди предпочитали просто смотреть сквозь пальцы на его похождения, и только Чу Ваньнин не мог этого снести. Для него все это было слишком омерзительно, и когда в прошлом году Учитель отправил его для наказания на Платформу Шаньэ, Мо Жань прочел в его глазах брезгливость, презрение и отвращение.

Хотя с того случая много воды утекло и он больше не совершал ничего подобного, в Царстве мертвых ему пришлось столкнуться с таким человеком, как Жун Цзю. Вряд ли такое могло прийтись ему по душе. Сейчас Мо Жань как никогда смог оценить правильность изречения: признавай свои ошибки сразу, а не в последний момент.

Его не страшило, что Учитель будет браниться или побьет его, наоборот, ему было жаль, что сейчас Чу Ваньнин не может призвать Тяньвэнь и отхлестать его, чтобы раз и навсегда закрыть этот вопрос с «неоплаченным долгом». Больше всего он боялся, что эта с таким трудом найденная земная душа просто развернется и убежит от него. Вот тогда Мо Жань действительно мог бы решиться наложить на себя руки.

Чем больше он об этом думал, тем больше беспокоился. Однако в их ситуации он не мог позволить себе и дальше таскать за собой пороховую бочку в виде Жун Цзю, поэтому решил, не дожидаясь пока рванет, сам поговорить с Чу Ваньнином и честно во всем признаться.

Прежде чем завести этот разговор, Мо Жань принял меры предосторожности, заняв позицию, которая блокировала выход. Он решил, если Учитель, выслушав его, решит развернуться и уйти, тогда он его поймает и свяжет. Неважно, как сильно Чу Ваньнин будет злиться, в любом случае он не может позволить ему снова оставить его и исчезнуть.

Пока Мо Жань ломал голову над тем, как ему удержать Чу Ваньнина, тот стоял как вкопанный, и лишь рукава и подол его расшитых золотом алых одежд чуть колыхались на ветру, загадочно мерцая в полумраке.

Сердце Мо Жаня дрогнуло, и он прошептал:

— Учитель…

— За свой проступок ты уже понес наказание. Это все было давно, зачем опять поднимать эту тему? – Чу Ваньнин холодно посмотрел на него и отвел взгляд в сторону. Его тонкие губы несколько раз открывались и закрывались, как будто он никак не мог решиться что-то добавить. Наконец, с горьким сарказмом он все же сказал, — Какое это имеет отношение ко мне?

Было так неожиданно услышать от Учителя «какое это имеет отношение ко мне...»

Мо Жань застыл от удивления.

Грудь Чу Ваньнина была переполнена кислым чувством ревности, но он не мог позволить просочиться наружу и капле. Мо Жань же думал, что Учитель в замешательстве, очень разочарован и теперь больше не хочет заботиться о нем и будет игнорировать его вечно. Поэтому, чтобы хоть как-то выправить ситуацию, он тут же принялся каяться:

— Учитель, раньше я вел себя очень плохо, не злитесь…

— Почему я должен злиться? На что мне злиться? — несмотря на сказанные слова, чем больше Чу Ваньнин думал обо всем этом, тем более несчастным себя чувствовал. — Я знаю, что ты далеко не невинный ребенок. Думал одурачить меня, прикрывшись «старой дружбой»?.. Дай мне пройти!

— …

— Тогда пошел вон отсюда!

Хотя он и сам понимал, что сейчас в нем говорит ревность, и все это давние дела, а сейчас все иначе, Чу Ваньнин не мог сдержать свой гнев:

— Настоящий бесстыдник!

Но Мо Жань не спешил уходить и продолжал стоять рядом, не сводя с него своих бесстыжих ясных глаз.

— Я не уйду, — наконец сказал он.

Чу Ваньнин гневно выкрикнул:

— Вон! Не хочу тебя сейчас видеть!

— Не пойду, – пробормотал Мо Жань, противостоя этому потоку злости, словно камень, преградивший путь реке. Он прямо посмотрел на Чу Ваньнина покрасневшими глазами, в которых за его возмутительным упрямством ясно читалась вина и искреннее раскаяние. — Боюсь, что если я уйду, вы сразу сбежите… Учитель, не бросайте меня!

— … — Чу Ваньнин не мог понять, что в голове у этого парня.

Хотя одно упоминание о том случае вызывало отвращение, но в конце концов даже его можно было оправдать. Так уж повелось в мире совершенствующихся, что многие молодые люди, если они не избирали путь усмирения сердечного огня, достигнув совершеннолетия, с головой окунались в водоворот любовных увлечений и страстей, и никто не считал это чем-то странным или предосудительным.

Мо Жань не похож на Сюэ Мэна, который получил лучшее воспитание и с детства был окружен заботой и любовью. Его родители — порядочные люди, которые смогли привить сыну семейные ценности и моральные принципы. Но что насчет Мо Жаня?

Он всегда был своевольным.

С малых лет рос в грязном притоне.

Отца не было, мать — актриса музыкальной труппы.

Никто не занимался воспитанием мелкого сукиного сына, и он привык творить все, что взбредет в голову. И только когда ему исполнилось пятнадцать, в жизни Мо Жаня появился дядя, который за шкварник вытащил из гнилого болота этого скулящего и покрытого грязью щенка.

Если бы Чу Ваньнин в самом деле поверил, что после такой жизни Мо Жань по чистоте подобен куску белого нефрита, его, и правда, можно было бы назвать дураком.

Однако знать — это одно, но своими глазами увидеть нежного красавчика Жун Цзю, с которым раньше развратничал Мо Жань, было слишком большим ударом для Чу Ваньнина.

Так как ему не удалось прогнать Мо Жаня, он отвернулся, закрыл глаза и снова занялся изучением магического барьера.

Однако даже за работой мысли его продолжали крутиться вокруг Жун Цзю, его милого личика, похожего по форме на тыквенную семечку с мелкими изящными чертами и белоснежной гладкой кожей. Интересно, на ощупь она так же приятна, как на вид? А этот маленький ротик с розовыми губами и хорошо подвешенным языком… Мо Жань, этот щенок, уж точно не раз целовал его, постепенно спускаясь к пояснице, а потом… Он все не мог удержаться от мыслей о том, чем эти двое занимались в постели, и как, должно быть, заводили Мо Жаня женоподобные вздохи этой сучки, когда они сцеплялись так, что сразу и не разорвать. Мерзость!

Одно дело слышать о чем-то таком, а совсем другое — увидеть. Теперь, когда Чу Ваньнин увидел, он не мог перестать думать об этом. Он вдруг открыл глаза, и, давая выход сжигающему его изнутри гневу, свирепо толкнул Мо Жаня:

— Выметайся!

— Учитель…

— Катись!

Мо Жаню ничего не оставалось, кроме как, понурившись, медленно подойти к двери склада.

Жун Цзю был удивлен, увидев его.

— Ой, господин Мо, из-за чего вы поссорились со своим учителем?

Мо Жань не хотел ничего ему объяснять. Сейчас от одного взгляда на Жун Цзю у него начинала болеть голова. В прошлой жизни этот парень нравился ему только потому, что был немного похож на Ши Мэя. В этой жизни, сразу после возрождения, он опять спутался с ним из-за затаенной обиды и желания отомстить.

Но как бы он ни хотел избежать этого после, их дороги опять пересеклись, и теперь у него не было никакой возможности избавиться от него.

— Можешь идти. Одного человека достаточно для охраны. Можешь найти себе другое место.

Сторожить двери склада было довольно опасно, и Жун Цзю с радостью пошел прочь.

Но сделав пару шагов, он не удержался и оглянулся. Ему вдруг стало интересно, как умер Мо Жань. Почему за те несколько лет, что они не виделись, его характер настолько сильно поменялся? Что за потрясение он испытал, раз стал таким? Действительно странно.

Длинные ресницы красавца затрепетали, когда его взгляд изучающе скользнул по силуэту Мо Жаня, ощупывая его сверху вниз. Вдруг он почувствовал что-то неправильное. Снова внимательно изучив Мо Жаня и отбрасываемую им слабую тень...

Жун Цзю был поражен.

Глава 118 - Иногда Учитель тоже может быть обманут

У Мо Жаня есть тень.

Он… не покойник?

Его словно ударило молнией, и в одно мгновение множество мелких нестыковок и деталей сложились в единую картину. Если бы Жун Цзю все еще имел плоть, то сначала бы он похолодел от страха, а затем от переизбытка эмоций кровь совершенно точно прилила бы к его голове, в которой царил полный хаос.

Призрачный же Жун Цзю просто на какое-то время замер на месте.

Каждый человек по-разному реагирует на большие события. Реакция человека на стресс чаще всего обусловлена окружением, в котором он вырос. Например, многие простые люди похожи на птиц, увидевших лук[1]: еще не спущена тетива, а они уже напуганы до смерти. Или взять таких людей, как Любимец Небес Сюэ Мэн, которые всю свою жизнь наслаждаются покоем и достатком: мало что может напугать их по-настоящему.

[1] 惊弓之鸟 jīng gōng zhī niǎo цзин гун чжи няо «напуганная луком птица» — обр. в знач.: пуганая ворона и куста боится. Идиома имеет отсылку к истории из《 战国策‧楚策四》, в которой прославленный лучник Вэй Го встретил дикого гуся. Вэй Го только натянул тетиву, а гусь от страха (великий лучник все-таки в него целится) упал замертво. Используется как метафора для обозначения человека, с которым еще ничего не случилось, но от страха он впадает в панику и сам готов умереть / сдаться на милость победителя.

Жун Цзю, всю жизнь проживший в грязи и столкнувшийся со множеством жизненных трудностей, в первую очередь подумал, не повредит ли это лично ему, а, во-вторую, если нет, то как извлечь из этого пользу.

Он очень быстро понял: то, что Мо Жань на самом деле живой человек, проникший в Царство мертвых, очень выгодно для него и в будущем может принести большой куш.

Все, что ему нужно сделать — это раскрыть правду о Мо Жане. Такая большая заслуга несомненно позволит ему занять какую-нибудь, пусть и небольшую, должность в местных органах власти. При жизни Жун Цзю с полной отдачей обслуживал всех подряд в надежде зацепиться и забраться повыше. Пусть и после смерти, но он, наконец, получил свой шанс легкими шагами подняться к синим облакам[2], еще и сохранив свою прекрасную телесную оболочку.

[2] 平步青云 píngbùqīngyún пинбуцинъюнь «легкими шагами подняться к синим облакам» — обр. быстро вырасти в должности, подняться по социальной лестнице.

Да это же как если бы мясной пирог с неба упал!

Зачем ему опять входить в цикл перерождений? Он может прямо здесь и сейчас отлично обустроиться, обернув поражение в победу, смыть позор, и начать все с чистого листа.

Жун Цзю немного прищурил подернутые мечтательной пеленой персиковые глаза. Он уже видел себя назначенным на должность. Вот он отправляется по служебному делу в бамбуковом паланкине, скрытый от чужих взглядов синим шелком, невозмутимо свысока взирая на толпу простых призраков и демонов.

Чем больше Жун Цзю об этом думал, тем более счастливым себя чувствовал. Но, поразмыслив хорошенько, он увидел слабое место в своем идеальном плане. Чтобы донести на Мо Жаня, ему нужно было улизнуть из-под его надзора, а это было практически невозможно. Так что срочно нужно было создать ситуацию, когда Мо Жаню станет не до слежки за ним...

Он напряженно раздумывал, когда взгляд его зацепился за расшитые золотом алые одежды.

— Господин бессмертный Чу, — позвал он, устраиваясь рядом. Упершись локтями в колени, он обхватил щеки ладонями, всем видом демонстрируя желание поболтать.

Однако Чу Ваньнин не обратил на него никакого внимания, продолжая молча исследовать барьер. Глаза его были закрыты, но казалось от него исходит такой холод, что даже его длинные ресницы покрылись инеем.

— Не удалось ничего обнаружить? – попытался разговорить его Жун Цзю.

Подождав некоторое время, он подумал, что раз уж Чу Ваньнин не обращает на него внимания, но все же не прогоняет, можно приступить к делу. Произнеся еще несколько ничего не значащих фраз, он понизил голос до таинственного шепота:

— Господин бессмертный Чу, на самом деле тогда я ведь не сказал вам всей правды. Побоялся, что вы будете смотреть на меня свысока и, отбросив жалость, бросите меня здесь.

Черные брови Чу Ваньнина сошлись над переносицей, как два острозаточенных меча. За внешней невозмутимостью и самоконтролем бушевало пламя гнева, и теперь хватило бы и легкого толчка, чтобы оно вырвалось наружу.

Разве этот огонь мог укрыться от острых глаз Жун Цзю?

Жун Цзю высоким голоском мягко и тихо продолжил:

— Пока я был во дворе, успел обдумать все и понял, что моя ложь могла оскорбить господина бессмертного куда больше, чем правда. От чувства вины душа моя не находила себе места, поэтому я решил, что должен признаться вам во всем…

Первый акт его представления был особенно удачным еще и потому, что совершенно случайно Жун Цзю начал свою речь с тех же слов, что и Мо Жань с его «я должен признаться».

Поначалу Чу Ваньнин еще сдерживался, хотя его и тошнило от омерзения, но стоило Жун Цзю произнести эту фразу, он уже не мог оставаться безучастным. Открыв глаза, но все еще не глядя на него, он холодно спросил:

— При жизни в какой именно забегаловке[3] ты прислуживал?

[3] 馆子guǎnzi гуаньцзы — трактир, гостиница; театр.

Жун Цзю обомлел:

— Господин бессмертный… вы знали?

Подсознательно он бросил взгляд в сторону Мо Жаня. Плохо дело. Надо же, этот парень по фамилии Мо на шаг опередил его и не стал ничего скрывать от Чу Ваньнина. Но не все потеряно, может, если брызнуть масло на этот пылающий факел, еще удастся устроить пожар?

— Я и бессмертный Мо…

Прежде, чем он успел закончить, Чу Ваньнин прервал его:

— Я спросил, в какой именно забегаловке ты обслуживал?

Жун Цзю прикусил губу:

— Терем «Черный бамбук склоняет бессмертный персик[4]».

[4] 紫竹镇的仙桃楼 цзычжу чжэнь дэ сяньтао лоу «Черный бамбук склоняет божественный/бессмертный персик», где 紫竹 zǐzhú — бот. листоколосник черный (Phyllostachys nigra Munro) черный бамбук; вид бамбука, который сначала зеленеет, а потом постепенно становится черным; 镇 zhèn — покорять, подчинять, подавлять, утолять; 仙桃 xiāntáo «бессмертный персик» — миф. персики бессмертия богини Сиванму: Царица-Мать Западного рая. Легенда гласит, что где-то в священных горах Куньлунь, в сказочных садах богини запада Сиваньму, растет персик бессмертия. Он приносит плоды бессмертия только один раз в 3000 лет, и тогда Богиня приглашает 8 бессмертных в свой сад на праздник. Но однажды, когда праздник был в разгаре, появился Царь Обезьян, съел все персики и сам стал бессмертным. От переводчика: пошлый подтекст [для любителей]: «черный бамбук (член) поимел божественный персик (задницу) богинибессмертного»; 仙 сянь имеет значение «бессмертный» и именно так называют даосов, так что пронзенный черным бамбуком персик может принадлежать и некоему «бессмертному господину».

— Хм, Терем «Бессмертного персика», — повторил Чу Ваньнин с холодной усмешкой. Хотя он больше ничего не сказал, обычно бесстрастное лицо лицо отразило всю глубину его отвращения.

Жун Цзю украдкой несколько раз взглянул на него, прежде чем, поджав губы, бросил еще один пробный камень:

— Господин бессмертный Чу, вы ведь не презираете меня за это?

— …

— Мое тело всегда было слабым, а жизнь полна лишений. Меня продали в это заведение, когда я был совсем молод. Если бы я мог выбирать, то хотел бы стать похожим на вас, господин бессмертный, быть таким же доблестным и отважным, борющимся со злом и несправедливостью, – сказал он с придыханием и апломбом, затем испустил полный сожалений глубокий вздох и продолжил, — Если бы после перерождения я смог стать кем-то похожим на такого выдающегося даоса, как вы, это было бы так прекрасно.

— Душу человека колесо перерождений не изменит, – равнодушно сказал Чу Ваньнин. — Сожалею, но нас нельзя сравнивать.

Даже после того, как его грубо поставили на место, улыбка Жун Цзю не дрогнула. Он лишь чуть склонил голову, продолжив атаковать словами:

— Я знаю, что не могу сравниться с бессмертным господином. Это не более, чем мечты, живущие в моем сердце. Для таких людей, как я, невозможно жить, не сохранив хотя бы каплю надежды на лучшую долю. Если бы я отказался от этих мечтаний, то, боюсь, не смог бы проработать в том трактире даже полгода и давно покончил с собой.

Увидев, что Чу Ваньнин продолжает равнодушно молчать, Жун Цзю украдкой взглянул в ту сторону, где стоял Мо Жань, прикидывая, может ли он подслушать их разговор, а затем со вздохом тихо добавил:

— Ах, в конце концов, часто те, кто посещают нас, грубы и жестоки, за людей нас не считают. То, что мне удалось заполучить такого доброго и щедрого постоянного клиента, как господин Мо, вызывало зависть у многих.

Чу Ваньнин по-прежнему не произнес ни слова, но на тыльной стороне ладони выступили вены, а пальцы так впились в стену, что было очевидно, если бы он не утратил духовную силу, то в ней бы уже появилось пять дырок.

Какое-то время он сдерживался, но в итоге сдался и севшим голосом спросил:

— Было чему завидовать?

Жун Цзю придал своему милому женственному личику подобающее выражение с точно отмеренной долей любовной тоски и нежной привязанности. Не слишком много, но и не мало, так, чтобы зацепило.

— О, господин бессмертный Мо на самом деле очень хороший и добрый человек. Несмотря на то, что, повинуясь порыву, он взял у меня пару монет, однако я считаю, что это лишь потому, что я не удовлетворил его должным образом. До того дня он всегда вел себя подобающе, а уж его пылкий темперамент в постели пользовался бешеной популярностью в нашей среде.

Лицо Чу Ваньнина отражало лишь холодное равнодушие, но он слушал, не перебивая:

— В нашем Тереме все, кто имел честь составить ему компанию, с тоской вспоминают его. Многие юноши с нетерпением ждут его возвращения, мечтая вновь служить ему.

— И…сколько раз он приходил?

Жун Цзю изобразил полную горечи улыбку:

— Как это можно посчитать? Господин бессмертный, вы задаете вопрос, на который я не могу ответить.

— В таком случае, скажи мне, как часто он приходил? Кого выбирал? Когда был в последний раз? – похожие на два меча тонкие губы Чу Ваньнина словно высекали искры каждым новым вопросом. Сейчас, взглянув на него, впору было начинать бояться за жизнь Мо Жаня.

Притворившись, что не замечает ревнивый огонь в глазах Чу Ваньнина, Жун Цзю продолжал подливать масло и уксус[5]:

[5] 添油加醋 tiānyóu jiācù тянью цзяцу «добавлять масло и уксус» — обр. приукрашивать факты, прибавлять для красного словца, искажать действительность, преувеличивать.

— Как часто бывал, сейчас и не припомню. Из тридцати дней десять точно проводил у нас. Относительно того, кого он искал… господин Мо такой непостоянный гость. Ой, ну зачем вспоминать старые дела, бессмертный господин Чу, не нужно его винить…

— Я спросил тебя, когда он приходил в последний раз, – лицо Чу Ваньнина, казалось, превратилось в кусок льда. — Отвечай!

На самом деле после перерождения Мо Жань больше никогда не навещал Жун Цзю и не посещал бордели.

Хотя глядя в лицо Чу Ваньнину, Жун Цзю не осмелился солгать, он изобразил растерянность и опять подбросил в полыхающий костер охапку дров:

— Это я тоже… нет, не могу точно сказать, но до моей смерти, кажется, я все-таки видел издали фигуру господина Мо… но он был довольно далеко, так что я не могу утверждать точно.

Не успел он закончить фразу, как Чу Ваньнин внезапно убрал свои длинные пальцы от стены и спрятал их в рукавах одежды.

В полумраке было видно, что все его тело слегка дрожит, а глаза наполнены обжигающими искрами.

Про себя Жун Цзю посмеивался над тем, как ловко обманул этого наивного даоса. Сам он годами общался с самым разным сбродом, от протитуток до мошенников, и умел управлять мыслями других людей. Стоило ему открыть свой рот, и такой невинный праведник как Чу Ваньнин тут же проглотил наживку.

Теперь осталось только нанести последний удар. Жун Цзю нацепил на лицо смущенное и испуганное выражение и запричитал:

— Господин бессмертный Чу, что случилось? Я что-то не то сказал? За все те ошибки прошлой жизни я не виню господина Мо и не желаю ему зла… он… не такой уж порочный человек…

— Он что, нуждается в том, чтобы именно ты оправдывал его передо мной? – голос Чу Ваньнина дрожал от гнева. — Я занимаюсь воспитанием этого ученика! Считаешь, что имеешь право вмешиваться?!

— Господин бессмертный Чу…

Чу Ваньнин не обратил на него никакого внимания. Холодная глыба льда в его глазах подсвечивалась изнутри огненными всполохами гнева. Оттолкнув со своего пути Жун Цзю, он стремительной походкой направился к воротам амбара. Приблизившись вплотную к сидевшему рядом с ними Мо Жаню, он схватил его за шиворот и одним рывком поднял на ноги.

Озадаченный Мо Жань быстро обернулся:

— Учитель?

Чу Ваньнин тут же отдернул руку, с таким видом словно прикоснулся к чему-то очень грязному. Сейчас он напоминал обнажившего клыки гепарда, готового к тому, чтобы броситься на жертву и разорвать ее в клочья. Кипя от злости, он молча уставился в лицо Мо Жаня, не в силах произнести ни слова.

А что тут можно было сказать?

Публичное наказание на Платформе Шаньэ Мо Жаня ничему не научило. Было ясно, что эти его извинения и признания ошибок были не более, чем виляние хвостом[6] и притворство.

[6] 人模狗样 rén mú gǒu yàng жэнь мо гоу ян «человек копирует поведение собаки» — обр. внешний облик или поведение не соответствует реальности, выдавать себя за кого-то, притворяться.

Кто знает, сколько раз он тайком брал чужое? Сколько раз занимался мужеложеством[7] в этом Тереме, полном огрызков персиков[8]?!

[7] 断袖 duànxiù дуаньсю «отрезанный рукав» — заниматься мужеложеством, любовь между мужчинами; гомосексуализм; по преданию, ханьский император Ай-ди оторвал рукав своего одеяния, который застрял под телом спавшего рядом с ним фаворита, чтобы вставая, не потревожить его сон.

[8] 余桃 yútáo юйтао «огрызки персиков» — мужеложцы; отсылка к произведению Хань Фэй-цзы 韩非子‧ «韩非子‧说难».

Мо Жань даже не догадывался, что стал жертвой коварного заговора. Увидев сердитое лицо Чу Ваньнина, на котором были написаны возмущение и отвращение, он не понимал, в чем провинился, изо всех сил подавляя собственную обиду на такое несправедливое отношение.

— Мо Вэйюй, те слова, что ты сказал недавно, это правда или ложь? — хрипло спросил Чу Ваньнин. Опущенные ресницы затрепетали, когда он упавшим голосом добавил, — Ты… и правда... от природы дурной характер почти не поддается исправлению!..

Эта фраза была похожа на огромный кусок скалы, который, упав в море, поднял огромные волны.

Мо Жань вздрогнул и отшатнулся назад. В оцепенении он мог только трясти головой, с непониманием и обидой глядя на Учителя.

Неправильно…

Это неправильно…

В прошлой жизни эти слова Чу Ваньнин произнес, когда совсем разочаровался в нем.

Почему сейчас, когда все в порядке, он опять это говорит?

Чтобы понять, что происходит, Мо Жань поспешно открыл рот, чтобы задать вопрос, но Чу Ваньнин тут же перебил его. В его глазах пылал лесной пожар, сжигающий все на своем пути и сдержать его он и сам был уже не в силах.

— Как долго ты будешь продолжать врать мне?! —хрипло спросил он.

У Мо Жаня в голове царил хаос.

О чем врать? Что хотел от него Чу Ваньнин?

В его прошлом было скрыто слишком много грязных тайн, и он не мог понять, какую именно на этот раз выложили на стол. Увидев разъяренного Чу Ваньнина, Мо Жань даже не подумал о том, что причиной могли быть козни Жун Цзю. Чу Ваньнин шаг за шагом приближался к нему, а Мо Вэйюй точно так же шаг за шагом отступал до тех пор, пока не уперся спиной в стену.

Чу Ваньнин наконец остановился и уставился ему в лицо. В мертвой тишине Мо Жань услышал срывающийся голос:

— Ты хочешь, чтобы я вернулся, но зачем? Чтобы ты мог продолжать мне врать, чтобы мог выводить меня из себя, чтобы держать меня в неведении[9] и манипулировать мной?.. Я ведь поверил, что ты встал на путь исправления… Я надеялся, что такой талантливый юноша под моим руководством сможет стать лучше! Я считал, что смогу хорошо обучить тебя…

[9] 蒙在鼓里 méng zài gǔ lǐ мэн цзай гу ли «храниться внутри барабана» — находиться в неведении; быть в темноте.

Он медленно закрыл глаза и после длинной паузы тихо прошептал:

— Из гнилого дерева ничего хорошего не вырезать.

— Учитель…

— Проваливай…

— …

— Ты слов не понимаешь, я сказал тебе проваливай?! – Чу Ваньнин резко открыл глаза, обжигая Мо Жаня ледяным взглядом. — Мо Вэйюй, ты разочаровал меня! Думал держать меня в блаженном неведении, лишь бы я вернулся с тобой в мир живых?

Сердце Мо Жаня болезненно сжалось. Не обращая внимание на гнев Учителя, он вцепился в скрытое широким рукавом запястье и затряс головой:

— Учитель, не сердитесь, — глаза его покраснели от подступивших слез. — Скажите мне, что случилось, ладно? Если я опять сделал что-то не так, я все исправлю, хорошо? Только не прогоняйте меня…

Исправлю…. Сейчас, вот только что, Мо Жань пообещал все исправить? Но если бы они не встретили Жун Цзю, сам он разве признался бы в этих своих многочисленных позорных поступках?!

Не зря говорят, что чувства заставляют даже самых разумных людей поступать безрассудно. Со стороны Чу Ваньнин всегда казался невозмутимым и хладнокровным человеком, но на самом деле за этим ледяным фасадом скрывалась пламенная натура, склонная к необдуманным поступкам под влиянием сильных чувств. Тот тип отношений, что в прошлом поддерживали Жун Цзю и Мо Жань, был для него совершенно неприемлем, не говоря уж о том, в каком свете их представил Жун Цзю. В итоге Чу Ваньнин был сбит с толку и без труда обманут этим ловким мошенником.

Безуспешно пытаясь освободиться от хватки Мо Жаня, Чу Ваньнин в порыве гнева поднял руку, желая призвать Тяньвэнь. Но как бы он мог ее призвать?

Чу Ваньнин был в такой ярости, что будь он еще жив, от эмоционального перенапряжения его бы уже вырвало кровью.

Вдруг перед глазами его вспыхнуло ослепительное алое пламя. Вызвав Цзяньгуй, Мо Жань вложил его в руку Чу Ваньнина, а сам опустился на колени перед ним. При этом он продолжал сжимать запястье Учителя, опасаясь, что тот уйдет, стоит ему ослабить хватку.

— Учитель, я знаю себя… В жизни я совершал множество поступков, которые печалили и злили вас... Но с момента как мы встретились в Призрачном Царстве я всегда говорил вам только правду…

Запрокинул голову, он прямо посмотрел ему в лицо, изо всех сил пытаясь сдержать подступившие слезы:

— Это правда, я не обманываю вас…

Чу Ваньнин сжимал в руке Цзяньгуй. Его сердце горело яростным огнем, но также он испытывал неловкость от того, с каким отчаянием Мо Жань цеплялся за него, дрожащий, почти сломленный, готовый умереть, но не отпустить его. Его душевные страдания были искренними, как мог он не почувствовать это?

Мо Жань продолжал:

— Учитель, если вы недовольны мной, если не можете простить меня, тогда бейте и ругайте, делайте все, что пожелаете. Если вам правда нестерпимо видеть меня… если вы считаете… считаете… что мою дурную природу нельзя изменить… — на этих словах у него перехватило дыхание, и он еще ниже опустил голову и склонился до земли.

— Если Учитель на самом деле не хочет… опять не желает меня…

Мо Жань не хотел, чтобы Чу Ваньнин видел, как он плачет, но уже не мог сдерживаться. Его плечи затряслись, слезы пролились на землю, беззвучно и тихо растворившись в пыли.

— Я… я покину Пик Сышэн… и больше… больше никогда не покажусь на глаза Учителю… я только прошу… я умоляю вас… умоляю…

Он стоял на коленях, почти касаясь лбом грязной земли, но продолжал крепко и упрямо держать запястье Чу Ваньнина, готовый умереть, но не отпустить его.

— Умоляю, не уходите.

— …

— Учитель…

Чу Ваньнин закрыл глаза.

— Вы же согласились пойти со мной, вы обещали вернуться, умоляю, не уходите…

Как будто сердце его опять облили кислотой. И пусть болеть нечему, пусть он всего лишь неполноценная душа, но все равно такое чувство, словно в грудь вонзили раскаленный нож, и теперь он обречен вечно сгорать в неугасимом адском пламени.

Чу Ваньнин с негодованием посмотрел на Мо Жаня и горестно сказал:

— Я обещал тебе? А ты мне ничего не обещал? На Платформе Шаньэ ты заявил, что все осознал, в Зале Цинтянь на коленях клялся, что не повторишь эту ошибку… так почему ты не смог сдержать слово!? Мо Вэйюй, ты действительно так ничего и не понял?! Мне снова нужно тебя наказать?!

— ..! – Мо Жань был поражен. Ему казалось, что он заблудился в густом тумане и совершенно не понимал, как выбраться из него. Он поднял голову и посмотрел на Учителя мокрыми от слез глазами. — Что?..

Не успел он сформулировать вопрос, как перед глазами алым пламенем вспыхнул Цзяньгуй, и щеку обожгло болью. Посыпались искры, свежая кровь пролилась на землю и забрызгала стену.

В гневе Чу Ваньнин был совершенно безжалостен, а сейчас он был так зол, что лишился дара речи.

Этот удар отнял у него последние силы, кнут выпал из ослабевших рук.

Щека Мо Жаня была рассечена, похожие на алый жемчуг капли падали на землю, но он даже не обратил внимание на боль. Схватив Чу Ваньнина за вторую руку, не отрывая взгляда от бледного лица, он спросил:

— На площади Шаньэ? В зале Цинтянь? Что… что я утаил? В чем я обманул вас?

От этих вопросов у Чу Ваньнина закружилась голова. Все, чего он хотел сейчас, это сбежать куда глаза глядят.

И тут Мо Жань вдруг понял, что что-то тут не так. Он оглянулся по сторонам, бросил взгляд в сторону пустого амбара…

Жун Цзю, этот отброс, пользуясь тем, что пока они яростно[10] выясняли отношения, им было не до него, украдкой проскользнул мимо них и сбежал. Сейчас уже и след его простыл!

[10] 如火如荼 rú huǒ rú tú жу хо жу ту «как огонь, как колосок тростника (беда, зло)» — сверкать яркими огнями и белыми цветами; обр. в знач.: пышно; бурно, кипуче.

Как только Мо Жань прозрел, он тут же переменился в лице, но было уже не до размышлений.

—Учитель, мы оба попались на его уловку! Надо уходить! Быстрее, следуйте за мной! Здесь больше не безопасно!

Он вскочил на ноги и потащил Чу Ваньнина за собой подальше от амбара. Но только они покинули двор, как увидели Жун Цзю, который вел за собой отряд призрачной стражи. Указав на них, он крикнул:

— Вот они, живой человек вместе с неполной душой… они вместе…

Мо Жань в ярости прошипел:

— Почему я не убил тебя?!

На объяснения времени не осталось. Мо Жань крепко схватил Чу Ваньнина за руку, и, перемахнув через стену, они снова помчались по улицам и проулкам княжеской резиденции. Гнавшихся за ними призрачных стражников с каждой минутой становилось все больше. Когда со стороны главного дворца донесся бой барабана и пронзительный свист, Чу Ваньнин не удержался и оглянулся. Со всех переулков в их сторону двигалось море огней, отчего резиденция стала похожа на многоголовую сверкающую огненную змею, которая в любой момент могла взять их в удушающий захват и проглотить.

Лицо Жун Цзю сияло. Пусть в прошлом из-за слабого тела его презирали и оскорбляли, сейчас он гнался за Чу Ваньнином и Мо Жанем с упорством голодного шакала, преследующего смертельно раненного зверя. От ощущения значительности собственного вклада в поимку этих двоих, он преисполнился гордости и самоуверенности, почувствовав себя бесстрашным мстителем и героем.

— Хватайте их!.. Схватите этого живого, что посмел нарушить границы Призрачного Царства!..

Он уже довольно долго бежал, когда вдруг почувствовал, как его схватили за руку. В гневе Жун Цзю обернулся и увидел того самого офицера, который его когда-то выбрал. Сердце тревожно екнуло, но он проигнорировал его и прикрикнул:

— Меня-то ты зачем хватаешь?! Сначала поймай вон тех двоих!

— Они нарушили закон и сбежали, но ты тоже сбежал без разрешения? – прищурясь, офицер уставился на него, и намерения у него были явно дурные.

Изумленный Жун Цзю ответил:

— Я сбежал только для того, чтобы схватить этих людей для Четвертого Призрачного Князя. Это я обнаружил живого человека… Я выяснил, что Мо Вэйюй не призрак! Вы не можете арестовать меня! Вы не можете вот так взять и отнять мои заслуги[11] перед Четвертым Князем!

[11] 功 gōng гун «заслуга» — достижение; подвиг; честь, слава, доблесть.

Сначала призрачный стражник был даже изумлен его наглостью, но когда до него дошел смысл этого заявления, то он расхохотался:

— Ты первым его обнаружил? Заслуги? Ха-ха-ха, я отнимаю твои заслуги?

Насмеявшись всласть, он отпустил руку Жун Цзю:

— По-моему, ты не в себе, раз решил использовать эту историю как повод, чтобы выделиться! То, что этот человек жив, уже давно выяснил сам Четвертый Князь! Ты что, в самом деле решил, что ради такой мелкой сошки, как ты, наш князь накрыл магическим барьером всю территорию дворца? Ха, значит мы тут отнимаем у тебя заслуги? А может сам Четвертый Призрачный Князь отнимает твои заслуги?!

Испуганный Жун Цзю отступил, запнулся и упал на землю.

Мимо него огненным потоком текла огромная армия призраков, которые гнались за Мо Жанем и Чу Ваньнином. Губы Жун Цзю дрожали вместе со всем телом, зубы выбивали дробь. Он пробормотал:

— Уже давно обнаружили? Призрачный Князь уже давно… он сам обнаружил? Я… я не первый? Значит, не будет никакой награды? Я…

Треснули и рассыпались его стеклянные мечты о красивой жизни в богатстве и почете, и сапоги призрачных солдат втоптали осколки в грязь.

Жун Цзю сбросил оцепенение и вдруг, словно обезумев, вскочил на ноги и вырвавшись, бросился бежать. Пусть у него всегда было слабое тело, но он не желал примириться с судьбой. В погоне за мечтой был готов словно мотылек броситься в огонь свечи.

Его жизнь никогда не была легкой. Все, что он в ней видел — узкая кровать и его «любимые клиенты», обычно респектабельные мужчины лет за тридцать. Маленькая комнатка, в которую никогда не заглядывало солнце, курильница с благовониями, в дыму которой и не отличить день от ночи, и так всю жизнь.

Он был обречен жить в ночи, но мечтал когда-нибудь увидеть рассвет. Ради того, чтобы иметь шанс дожить до завтра, Жун Цзю был готов отказаться от своего достоинства, тела, лица, человечности и совести. За этот маленький лучик надежды он был готов отдать все… ведь это единственное, что у него в итоге осталось.

И теперь, чтобы сохранить этот луч надежды, ему осталось только добровольно броситься в огонь.

— Подождите! Подождите меня! Господин бессмертный Чу, спасите меня!..

— Держите его! Ловите беглеца! На допрос его к Четвертому Князю!

— Я не… хочу! – бледные пальцы Жун Цзю царапали землю, когда-то красиво уложенные волосы растрепались, женственно изящное лицо в холодном свете луны выглядело по-настоящему жутко. Выпучив глаза, он громко вопил:

— Не хочу! Бессмертный Чу, спасите меня! – через пару секунд этот крик отчаяния перешел в истерику. — Я нашел их первым! Я первым обнаружил живого человека! Это был я! Вы не можете так поступить со мной! Если бы не я, вы бы никогда не нашли их! Вы все хотите воспользоваться мной, хотите лишить меня моих заслуг!

Его подхватили под руки и потащили прочь, и постепенно безумный вой потерялся в топоте тысяч сапог.

Автору есть, что сказать:

в ближайшем будущем мы покинем Призрачный мир.

Что касается судьбы Жун Цзю — это история с открытым концом. Этот парень с самого начала был в отчаянном положении, и рядом не было никого, кто мог бы указать ему путь, так что у него просто не было шанса стать хорошим человеком, поэтому он и пришел к такому концу. Жун Цзю, твоя старшая сестра переживает за тебя. Пусть ты схвачен этими демонами, у тебя все еще есть шанс обаять Четвертого Призрачного Князя. 23333 [ха-ха-ха].

Как насчет маленького представления на эту тему?

Рядовой солдат Призрачного войска:

— Великий князь, мы поймали перебежчика! Он донес на своих подельников!

Четвертый Призрачный Князь: — Ик-ик-ик! — смачно отрыгивает, начинает «сидя на корточках» засовывать в себя рис, сало и пибимпап, запивая соевым соусом, иными словами, принимать вкусную и здоровую пищу! [навылет]

Рядовой солдат Призрачного войска:

— Великий князь, прервите трапезу, еще только полнолун…

Четвертый Призрачный Князь: — Ик! — в приступе гнева бросает в него тарелку. — Кто полный?! Этот князь просто очень внушительный! Могущественный! Понял!?

Жун Цзю: «Я не хочу терять свою душу, хочу взлететь по карьерной лестнице и разбогатеть, так что…»

— Если вы хотите знать мое мнение, великий князь, вам не кажется, что вы все же недостаточно внушительны и могущественны? Разве вес вашего таланта и добродетели поспевает за вашим телесным воплощением? Если вы хотите обрести истинную мощь, разве не должны ваша рука быть толщиной с ногу, а нога в обхват талии? Так что, почему бы вам не есть побольше?

Системное напоминание игроку Жун Цзю:

[Найдите способ при помощи лести развести зажравшегося Четвертого Призрачного Князя на большой заказ[12]].

[12] Относительно Четвертого Князя использованы иероглифы с двойными значениями: 拍橘猫 май цзюй мао — дословно «отшлепать мандариновую кошку», но, думаю, речь все же идет о том, чтобы «развести зажравшегося толстяка»; 拍 pāi — шлепать, кликать, комп. заказывать, делать заказ в интернете; 橘 jú — мандарин (дерево, плод); оранжевый; Луна в юго-восточном секторе неба; 猫 māo — кот; сидеть на корточках; прятаться, плевать в потолок; разг. модем.

Глава 119 - Четыре души Учителя собираются вместе

Хотя Чу Ваньнин не слышал, что именно кричал им в спину Жун Цзю, однако после случившегося и так все было ясно. До него быстро дошло, что на складе Жун Цзю специально спровоцировал его, чтобы он сорвался на Мо Жаня, предоставив ему шанс улизнуть и донести на них.

А ведь обычно, сталкиваясь с проблемами, он трижды подумал бы[1], прежде чем что-то предпринять. Но, когда дело касалось Мо Жаня, весь его хваленый самоконтроль и способность мыслить здраво улетучивались, и было достаточно пары слов[2], чтобы обмануть его. От этой мысли Чу Ваньнин испытал острый приступ удушья.

[1] 三思 sānsī сяньсы «трижды подумать» — глубоко поразмыслить; отсылка к идиоме про «три думы»: о зрелых годах думай в молодости, о воспитании наследников — в старости, о возможных трудностях — в дни благополучия.

[2] 三言两语 sān yán liǎng yǔ сань янь лян юй «три слова и два предложения»— в двух словах, кратко.

Он взглянул на Мо Жаня, который бежал совсем рядом, чуть впереди него и, не удержавшись, спросил:

— Ты после... после того случая бывал в том Тереме Бессмертного Персика?

Услышав полузабытое название, Мо Жань даже споткнулся.

— Жун Цзю, этот скот! — выругался он. — Это он сказал вам, что я ходил в Терем Бессмертного Персика?! Как я мог снова туда пойти?! Учитель, вы из-за этого злились и обвиняли меня в обмане?!

— …

— После Платформы Шаньэ я никогда не бывал там… в том месте. Я не обманывал Учителя. Если не верите, то можете связать меня Цзяньгуем и допросить.

— … Это ни к чему.

Чу Ваньнин опустил глаза и посмотрел на Цзяньгуй, который все еще сжимал в руке. И тут он понял, что даже не вливая духовные силы, он смог им воспользоваться, чтобы до мяса рассечь кожу[3] Мо Жаня… И правда…

[3] 皮开肉绽 pí kāi ròu zhàn «кожа лопнула, и мясо обнажилось» — обр. о жестоких побоях; плоть разорвана от телесного наказания.

Погоди-ка, божественное оружие?!

Огненное сияние Цзяньгуя освещало его лицо, отражаясь в глазах. Чу Ваньнин молча уставился на казавшееся особенно ярким в сумерках божественное оружие Мо Жаня, и почувствовал, как в сердце его поднимается девятый вал[4]. Он попытался направить энергию Цзяньгуя в свою ладонь и тут же ощутил колоссальную неукротимую мощь, устремившуюся от лозы в его тело.

[4] 惊涛骇浪 jīngtāo hàilàng цзинтао хайлан «страшные валы и яростные волны» — ужасный ветер и яростные волны; разгулявшаяся стихия; обр. о необычайных перипетиях, чрезвычайных событиях, опасных потрясениях.

Чу Ваньнин вдруг понял, откуда он может получить недостающую духовную энергию…

Живой и мертвый энергетически несовместимы, однако для божественного оружия нет разницы между человеком и призраком, поэтому, пока само оружие не воспротивится ему, он мог использовать его!

Мо Жань уже пробежал несколько шагов вперед, когда вдруг осознал, что Чу Ваньнин отстал. Он поспешно повернулся и с тревогой спросил:

— Учитель, в чем дело?

Рана на лице все еще не закрылась, и кровь стекала по его щеке, подчеркивая влажный блеск черных глаз, отчего Мо Жань выглядел совсем уж жалким.

Чу Ваньнин плотно сжал губы, чувствуя неловкость и невыносимый стыд. Но его гордость и самолюбие быстро напомнили ему, что хотя Мо Жань и был несправедливо обижен, но все же этот мальчишка раньше и в самом деле путался не пойми с кем, в том числе с этим Жун Цзю, так что этот удар он точно заслужил!

Размышляя таким образом, Чу Ваньнин однако так и не решил, в каком тоне ему теперь говорить с Мо Жанем и какие чувства допустимо показать ему. Поэтому, оказавшись лицом к лицу, он просто сделал вид, что ничего не произошло, и заговорил с ним в будничном, лишенном эмоциональной окраски тоне:

— Мо Жань, не стой там, отойди к дворцовой стене.

— Зачем?..

— Хочу показать тебе один магический прием, – все также ровно и сухо ответил Чу Ваньнин.

— …

Он еще не понял смысл слов Учителя, как увидел, что красное пламя Цзяньгуя сплошным потоком вливается в душу Чу Ваньнина, в итоге заключив все его призрачное тело в алый пламенный кокон. Широко открытыми глазами Мо Жань наблюдал за манипуляциями Чу Ваньнина с его божественным оружием, но вдруг пламя Цзяньгуя исчезло. Мужчина в расшитых золотом алых одеждах высоко поднял над собой зло плюющуюся искрами ивовую лозу и, повернув голову, сказал:

— Мо Жань, отдай приказ Цзяньгую.

Мо Жань уже начал догадываться о том, что он собирается сделать, и, хотя не до конца поверил в реальность его плана, тут же крикнул:

— Цзянгуй, Учитель подобен мне, повинуйся ему!

Ива в руке Чу Ваньнина прекратила раздраженно шипеть и, разбрасывая ослепительно алые искры, как маленький фейерверк, заполыхала по всей длине, излучая духовную силу каждым сияющим листом.

Чу Ваньнин поднял другую руку и медленно, едва касаясь, сантиметр за сантиметром, провел по телу Цзяньгуя. Где бы его пальцы не касались божественного оружия, оно тут же вспыхивало ярким духовным огнем.

Тем временем, несколько тысяч призрачных солдат уже почти настигли их и постепенно окружали человека и неполную душу, прижимая к возвышающейся выше облаков дворцовой стене, защищенной магическим барьером[5]. Им больше некуда было бежать.

[5] 结界 jiéjiè цзецзе «собирать/связывать/подавлять» — будд. определить (выбрать) место под храм (алтарь); магический круг, магический барьер; создание даосами формации, позволяющей собрать духовную энергию (ману).

Но Чу Ваньнин и не думал отступать.

В этот момент алые искры осветили его глаза, порывы порожденного божественным оружием призрачного ветра подхватили красное одеяние, и оно затрепетало вокруг него в безумном танце. Чу Ваньнин поднял ивовую плеть и нанес хлесткий и безжалостный удар. В считанные мгновения кнут взметнулся словно огненный дракон, ослепительно сияя божественным[6] светом, и осветил мрак призрачной ночи!

[6] 金光 jīnguāng цзиньгуан «золотой свет» — божественный свет. От переводчика: тут не совсем понятно, перенял ли Цзяньгуй в итоге «золотую» духовную силу Чу Ваньнина или слово употреблено в смысле «божественности» сияния плети.

Цзяньгуй повиновался приказу Мо Жаня и больше не отвергал его учителя, так что теперь вся мощь божественного оружия была сконцентрирована в духовном поле Чу Ваньнина.

В глазах Чу Ваньнина полыхали шальные молнии, контрастируя с глубоким и уверенным голосом:

— Цзяньгуй, Десять тысяч гробов!

С оглушительным грохотом бесчисленные алые и золотые ивовые лозы вырвались из-под земли, в считанные секунды уничтожив мощеную мостовую и крытые галереи княжеской резиденции. Опутав призрачных солдат гибкими и прочными плетями, ветви Цзяньгуя подтаскивали пленников к основному «стволу», который захватывал их целиком, помещая в подобие сияющего алого гроба.

Мо Жань в изумлении наблюдал за слаженной работой божественного оружия и неполной души, которые, казалось, слились в единое целое, понимая друг друга без слов.

Он не мог отвести взгляда от трепетавшего на ветру одеяния Чу Ваньнина и похожих на облако дыма черных волос.

В мире живых и в мире мертвых не было никого, кто смог бы сдержать этот потрясший небо и землю пылающий дух.

Воспользовавшись моментом, Чу Ваньнин быстро сделал шаг назад, приложил руку к стене и закрыл глаза. На этот раз ему хватило секунды, чтобы найти уязвимое место в магическом барьере.

— Быстрей, вверх на три метра и вправо на тринадцать сантиметров атакуй огнем!

В тот же миг земля задрожала, и нерушимая преграда высотой до неба вернулась к своим старым размерам. Печать, скрепляющая магический барьер, окружавщий дворец, также не выдержала и рассыпалась в прах.

— Бежим отсюда!

Не было никакой нужды повторять второй раз. Мо Жань быстро запрыгнул на стену и, обернувшись, крепко ухватился за руку Чу Ваньнина, утягивая его за собой. Так, два смутьяна, разгромив выездную резиденцию Четвертого Призрачного Князя, вырвались наружу, и их силуэты быстро растворились в безбрежном мраке ночи…

Наконец, в маленьком узком переулке Чу Ваньнин и Мо Жань остановились и, одновременно прислонившись к стене, посмотрели друг на друга. Какое-то время они молчали, все еще не в силах поверить в случившееся, но, в конце концов, Мо Жань не выдержал и рассмеялся первым:

— Этот старый демон, чего доброго, с ума сойдет от злости… Ха-ха-ха! — от хохота края резаной раны на его лице опять разошлись, и он скорчился в болезненной гримасе.

— …Не смейся! — с упреком сказал Чу Ваньнин.

Улыбка Мо Жаня сразу погасла. В полумраке переулка было видно, как чуть дрожат его ресницы, из-под которых взгляд черных, как смоль, влажных глаз был направлен прямо на человека перед ним:

— Учитель, вы все еще сердитесь на меня?

Если бы он сказал: «Учитель, вы несправедливо обидели меня», то Чу Ваньнин, может быть, и почувствовал себя неловко, но Мо Жань спросил о том, что чувствует сейчас сам Чу Ваньнин, поэтому он, чуть помявшись, решил просто ничего не отвечать, проигнорировав этот вопрос.

— …Быстрее произнеси заклинание. Хоть мы и сбежали из резиденции Четвертого князя, думаю, как только он придет в себя, как бы ему не было стыдно просить поддержки у других Призрачных князей, в итоге он все же может решиться обратиться к ним за помощью. Так что не стоит с этим тянуть.

Услышав это, Мо Жань сразу понял, что Чу Ваньнин не собирается уходить от него. Только сейчас тугой обруч, что все это время сжимал его сердце, разжался, и он облегченно выдохнул.

От охватившей его радости Мо Жань опять не смог удержаться от смеха:

— Аха… ха-ха-ха… — он смеялся и смеялся, отчего щека болела все сильнее, и он невольно схватился за нее.

Чу Ваньнин промолчал.

Вытащив из сумки цянькунь духовный фонарь, Мо Жань обхватил его ладонями, склонил голову, и, беззвучно шевеля губами, три раза прочитал нараспев нужное заклинание. Как только он закончил, духовный фонарь ярко вспыхнул, на какое-то время ослепив их так, что им пришлось закрыть глаза.

Изнутри послышался тихий голос Хуайцзуя, нараспев читающего мантру. Преодолев границу Призрачного Царства, тихо и безмятежно он плыл, как пух отцветшего тростника над желтыми водами реки жизни и смерти.

— Настал час возвращения… настал час возвращения…

Звук был очень далеким, едва различимым и отрывочным:

— Настал час возвращения, — постепенно мантра стала слышна чуть лучше, как будто источник звука приблизился к ним, а затем голос великого мастера Хуайцзуя раздался прямо в ушах Мо Жаня:

— Почему здесь две земных души? – в голосе Великого Мастера послышалось сомнение.

Мо Жань закрыл глаза, чтобы сосредоточиться и мысленно все объяснить Хуайцзую.

После минутного молчания отдаленный неясный голос снова сказал:

— Вы своими глазами видели в Шатре Шуньфен Чу Сюня?

— Да.

— …

— Великий мастер?

— Нет, ничего. Если молодой господин Чу сказал, что иметь две полные земные души это нормально, то так тому и быть. Вот только этот скромный монах никогда еще не пробовал перевести сразу две полных земных души через границу Царства Духов. Боюсь, мне потребуется на это больше времени, так что придется доставить беспокойство благодетелю Мо, попросив его подождать еще немного.

Мо Жань взглянул на резиденцию Четвертого Князя и спросил:

— Сколько времени это займет? Мы только что сбежали из дворца Призрачного князя, не знаю как быстро на нас объявят охоту…

— Это не займет много времени. Благодетель Мо, прошу не волнуйтесь.

Последняя фраза Хуайцзуя была еле слышна, звук удалялся и постепенно растаял в мантре «настал час возвращения».

Чу Ваньнин не слышал Хуайцзуя и, слегка нахмурившись, спросил:

— В чем дело?

— Так как душа Учителя особенная, Великий Мастер сказал, что нужно еще немного подождать. Мы все еще слишком близко от Дворца, нужно отойти подальше.

Чу Ваньнин почти незаметно кивнул, и они пустились в путь. Когда два человека подошли к жилым кварталам, уже рассвело, и первым встреченным им призраком оказался тот самый старик-продавец пельменей. Он как раз собирал свой лоток, собираясь домой, когда увидел Мо Жаня и удивленно охнул:

— Ох! Так ты нашел того человека?

Мо Жань и не думал, что второй раз встретится с этим призраком, и на несколько секунд ошеломленно замер, но быстро пришел в себя и ответил:

— Нашел, нашел, премного вам благодарен, дядюшка.

— Да за что меня-то благодарить, это все твоя счастливая судьба, молодой заклинатель. Ох… А с щекой твоей что?

— А, это… это стражник хлестнул меня плетью для усмирения душ, – на ходу сочинил Мо Жань.

— Ну да, я сразу так и подумал. Обычно ничто не может нанести рану призраку. Ох… как это, должно быть, больно, а?

Дядюшка подумал немного, поставил обратно плитку, которую держал в руках, быстро «разогрел» две маленькие пиалы с пельмешками-ушками и поднес их им:

— Вот, эти пельмешки я все равно сегодня уже не продам, так что, пожалуйста, поешьте на дорожку…

Мо Жань поблагодарил его и, проводив взглядом старенького продавца, собравшего свои пожитки и спокойно потопавшего восвояси, поставил пиалы на каменную скамью.

Чу Ваньнин никогда не любил зеленый лук, а старичок щедро посыпал им вонтоны. Мо Жань аккуратно переложил весь лук в свою пиалу, а ту, в которой лука больше не было, поставил перед Чу Ваньнином.

— Учитель, поешьте из этой пиалы.

Чу Ваньнин посмотрел на него и не стал отказываться. Он взял ложку и неспешно зачерпнул бульон, чтобы попробовать, каков он на вкус.

Мо Жань смотрел, как он ест. Холодный призрачный бульон только касался бледных губ и оставался в ложке, как и пельмешки. Именно так ели настоящие призраки.

— Вкусно?

— Сгодится.

— Они точно не такие вкусные, как те драконьи ушки[7], которые делаете вы.

[7] 龙抄手 лун чаошоуlóng chāoshǒu «драконьи пельмешки-ушки». От переводчика: так как 龙 lóng переводится не только как «дракон/император», но имеет значение «любовь», «благоволение», «милость», то тут может быть заложен двойной смысл: «драконьи пельмешки-ушки» (по полному названию блюда: хунъюлун) и «приготовленные с любовью ушки».

— Кхе! – застигнутый врасплох Чу Ваньнин закашлялся, подавившись призрачным бульоном. Вскинув голову, он с изумлением уставился на сидевшего рядом юношу, который посмеивался над ним, держась за раненую щеку. Внезапно он почувствовал себя моллюском, чью раковину сломали, а его самого вытащили на палящее полуденное солнце. Его маленькая тайна оказалась открыта, а прикрыться было нечем.

— …Какие еще драконьи ушки?

Старейшина Юйхэн сдвинул брови и попытался придать лицу самое невозмутимое выражение, из последних сил стараясь сохранить остатки своего авторитета наставника.

— Не притворяйтесь!

Только Чу Ваньнину удалось нащупать точку внутреннего равновесия, как Мо Жань поднял руку и погладил его по волосам, выбив почву у него из-под ног и разбив вдребезги весь его учительский авторитет.

Теперь Чу Ваньнин разрывался между тем, чтобы впасть в ярость или совсем пасть духом.

— Я все знаю.

— …

Мо Жань спокойно опять достал духовный фонарь из сумки цянькунь и поставил рядом с собой на лавку.

— При жизни с Учителем сложно было иметь дело, но сейчас мы в Призрачном Царстве, где благовоспитанная душа врать не будет.

— Да, это я делал их для тебя, но это не более, чем…

Мо Жань приподнял брови и с улыбкой посмотрел на него.

«Не более чем» что?

Угрызения совести? Желание накормить голодного ребенка? Позднее раскаяние?

Он все еще не мог произнести вслух нужные слова.

Чу Ваньнин всегда чувствовал, что в его сердце есть некий изъян*. Так уж вышло, что его чувство собственного достоинства и желание сохранить лицо были значительно больше, чем у большинства людей. «Быть добрым к другим», «любить кого-то», «испытывать чувство привязанности» — все эти простые человеческие чувства воспринимались им как что-то постыдное. В юные годы он в одиночку прошел через ветер и дождь и превратился в выносливое дерево, чья крона упиралась в небеса. Он стал непреклонным и строгим, возвышающимся над всеми, подобно мощному дереву.

Такое мощное дерево никогда не будет привлекать кого-то своим цветением, его ветви никогда не согнутся под весом простых человеческих чувств, ведь оно совсем не похоже на шелковую повилику, которая выживает, обвивая сердца людей греховными соблазнами.

Строгий, устойчивый и очень надежный он просто молча стоял на обочине дороги, безмолвно защищая путников от дождя и ветра, отбрасывая тень на тех, кто в жару искал прохлады.

Возможно, дело было в том, что он был слишком высоким и величественным, так что, чтобы увидеть самые красивые и нежные листья, людям нужно было слишком высоко задирать голову. Путники приходили и уходили, но никто так и не посмотрел вверх, никто не захотел узнать его поближе.

Так уж устроено зрение людей: им проще смотреть под ноги или хотя бы на то, что находится на одном уровне с ними. Поэтому со временем он привык не ждать большего и принял свое одиночество, как часть естественного порядка вещей.

На самом деле никто в этом мире не рождается сам по себе, так уж определено природой, что мы всегда зависим от кого-то.

Одни люди учатся использовать эту врожденную зависимость, и, цепляясь за сильного, становятся все более соблазнительными, нежными и кроткими. Со временем они используют свою бесхребетность лианы, чтобы взобраться повыше, и, используя медовые речи и льстивые слова, отхватить свой кусок пирога от мирских благ.

Другой тип людей, таких, как Чу Ваньнин, с тех пор, как они пробились на белый свет из горной породы, привыкли всего добиваться сами, служа опорой для всех прочих. Именно потому самим им не на кого опереться, со временем они становятся несгибаемыми и сильными, с ног до головы облачаясь в неподатливое железо и заковывая сердца в сталь. Эти люди привыкли смотреть свысока на слабости тех, кто цепляется за них, и, не желая быть использованными, боятся позволить себе даже секундную слабость.

Эти люди никогда не выпускают оружие из рук и не снимают свои латы, и в любой момент готовы дать отпор врагу и другу. В страхе обнажить перед кем-либо свою слабость, им не дано познать, что такое любовь и нежность чужих объятий.

С годами эти люди забывали, что были рождены, чтобы любить и быть любимыми, что когда-то они тоже были нежными и ранимыми, и, как все маленькие дети, плакали и смеялись, падали и поднимались, искренне желая, чтобы кто-то протянул руки и помог им подняться.

Возможно даже, что и он когда-то тоже этого ждал и надеялся, что кто-то придет и поможет ему. Но когда этот кто-то был нужен, он не пришел. Никто не пришел и во-второй раз, и в третий. Ему пришлось справляться самому снова и снова, раз за разом, и на смену несбывшимся надеждам пришло разочарование, а потом это стало нормой. И в тот момент, когда кто-то вдруг пришел ему на помощь, он вдруг почувствовал себя униженным и никчемным.

Да, он упал, просто упал, не надо преувеличивать.

Он же не сломал ногу, так к чему эта непрошенная забота[8].

[8] 矫情 jiǎoqíng цзяоцин «подделывать чувства» — поступать вопреки; лицемерить; прикрывать истинное отношение ложной заботой; делать наперекор, не считаться с чужим мнением.

А если в следующий раз нога на самом деле будет сломана, тот человек подумает: «Это всего лишь сломанная нога, я ведь не умер, зачем мне ваша непрошенная забота».

А если умрет? Тогда его призрак скажет: «Я ведь уже умер, зачем мне ваша непрошенная забота».

Отвергая лицемерную помощь от тех, кого они считают слабее, незаметно для себя эти люди становятся жертвами другого вида лицемерия, попадая в смертельно опасную ловушку гордыни и гипертрофированного чувства собственного достоинства. К сожалению, такое отношение к жизни подобно неизлечимой болезни, которая со временем только прогрессирует.

Мо Жань долго наблюдал, как этот безнадежный гордец опять пытается что-то сказать.

В итоге Чу Ваньнин так и не нашел слов и, поджав губы, бросил ложку.

Было видно, что он очень расстроен.

После долгого молчания он вдруг встал и сказал:

— Попытайся еще раз произнести заклинание, я хочу попасть в духовный фонарь.

— А?.. — Мо Жань замер в изумлении, а затем рассмеялся. — Думаете, духовный фонарь — это раковина, в которую можно спрятаться, если вам стало стыдно?

С грозным выражением на лице Чу Ваньнин взмахнул рукавом и процедил:

— Стыдно? Ты что-то перепутал, почему это мне должно быть стыдно?

— Конечно, Учитель смущен, потому что…

— ..! – Чу Ваньнин, не ожидавший, что этот бесстыдник осмелится такое сказать, вмиг почувствовал себя подушечкой для булавок чужого остроумия и с возмущением крикнул:

— Заткнись!

— ...Потому что на самом деле вы очень хорошо ко мне относитесь.

Мо Жань вслед за ним поднялся на ноги. Багряные облака плыли по небу Призрачного Царства, то и дело скрывая туманный полумесяц. Серебристый свет выхватил из темноты лицо Мо Жаня, словно покрыв его кожу белым инеем.

Торжественный и серьезный, он больше не смеялся.

— Учитель, я знаю, что вы хорошо ко мне относитесь. Не знаю, сможете ли вы вспомнить те слова, что я скажу сейчас, когда мы вернемся и вы сможете восстановить свою душу, но… в любом случае, я хочу вам это сказать. Отныне и впредь, вы один из самых важных людей в моей жизни. Ваш ученик в прошлом натворил много глупостей. Все это время у него был лучший учитель в мире, но он все равно ненавидел его. Сейчас я очень в этом раскаиваюсь.

Чу Ваньнин молча смотрел на него, и Мо Жань продолжил:

— Учитель — лучший из учителей, а этот ученик – худший из учеников.

Сначала Чу Ваньнин чувствовал себя неловко, но когда Мо Жань вложил весь свой дар красноречия в эту жалкую попытку выразить свои чувства высоким слогом, выглядело это более чем неловко.

Ему очень хотелось рассмеяться, и в итоге он все-таки не удержался и чуть улыбнулся.

— О! – он чуть кивнул головой в знак согласия и повторил за ним, — Твой учитель — лучший из учителей, а этот его ученик – худший из учеников. Наконец-то ты научился трезво смотреть на себя.

Чу Ваньнин никогда не был жадным человеком, всегда многое отдавал другим людям и почти ничего не просил взамен. Пусть он и не мог получить любовь[9] Мо Жаня, но его назвали одним из самых важных людей и самым лучшим из учителей, а это тоже неплохо.

[9] 情谊 qíngyì цинъи «чувство близости» — платоническая любовь; чувство взаимной заботы и уважения; дружба.

Изначально во всем, что касалось привязанностей и взаимных чувств, Чу Ваньнин был беднее нищего, однако он никогда не стал бы выпрашивать любовь, как милостыню. И тут кто-то вдруг сам захотел дать ему маленькую горячую лепешку. Он был счастлив, как маленький ребенок, которому не нужно много, чтобы утолить голод.

Однако Мо Жань, этот бестолковый парень, в растерянности смотрел на смеющийся осколок души, и его собственная душа воспарила от радости, как иволга из высокой травы. Он был так счастлив, что, забывшись, брякнул:

— Учитель, вам надо больше улыбаться. Когда вы смеетесь, то выглядите таким красивым.

Чу Ваньнин, наоборот, тут же перестал улыбаться.

Его болезненная гордыня опять подняла голову. Он искренне считал, комплимент «красивый» больше подобает полевым цветам[10] и сорной траве[11], которым нравится выставлять напоказ[12] свои достоинства, лишь бы заслужить благосклонный взгляд прохожего. А он не собирался уподобляться Жун Цзю и ему подобным.

[10] 野花 yěhuā «полевой цветок» — провинциальный цветок; обр. содержанка; проститутка;

[11] 野草 yěcǎo «сорная трава»— обр. старая/возрастная проститутка; вышедшая в тираж шлюха;

[12] 卖弄风情 màinong fēngqíng «выставлять напоказ ветреные чувства» — флиртовать, кокетничать; выпендриваться; намеренно притворяется соблазнительным; крутить роман с кем.

Вот только Мо Жань, этот слепец, полностью поглощенный тем, как бы покрасивее похвалить своего Учителя, даже не заметил перемены в его настроении:

— Учитель, знаете, когда вы смеетесь… вы... мм… каким же словом описать ваш образ…

Он очень старался подобрать слова, которыми можно было бы описать ту красоту, которую он только что увидел.

Это должно быть что-то связанное со словом «улыбка»

В Призрачном Царстве деревянный барабан ночного стража пробил три.

И тут Мо Жаня настигло озарение свыше и он сказал, не подумав:

— Точно! С такой улыбкой и в Ад отправиться в радость[13]!

[13] 含笑九泉 hán xiào jiǔ quán хань сяо цзю цюань «с улыбкой войти в девять источников» — улыбаясь войти в Загробный мир; умереть счастливым.

— …

На этот раз Чу Ваньнин и правда рассердился. Больше не желая видеть Мо Жаня, он яростно взмахнул рукавами и, взяв в руки духовный фонарь, строго сказал:

— Мо Вэйюй, ты собираешься болтать бестолку, или уже начнешь читать заклинание? Если продолжишь нести эту чушь, уж лучше я сам отправлюсь во дворец Четвертого князя. Это лучше, чем в смертном мире днями напролет слушать этот вздор!

Мо Жань изумленно замер.

В Аду радостно с этой улыбкой… он неправильно выбрал метафору?

Находясь в Призрачном Царстве иметь красивую улыбку это же не уродство?..

В конце концов, возникшее посреди городской улицы недоразумение так и не было разрешено, а Мо Жань в очередной раз не понял, что он сказал не так. Однако, раз Учитель велел ему заткнуться, он так и поступил и послушно замолчал. Мо Жань озадаченно почесал затылок и поспешил утянуть Чу Ваньнина в проулок, подальше от любопытных глаз. К тому времени звучание мантры в его голове становилось все громче, и он осторожно позвал:

— Великий Мастер, еще долго?

По ту сторону все стихло, и до него донесся стук деревянного щелевого барабана[14] монаха, а затем голос Хуайцзуя прозвучал ясно и отчетливо прямо у него в ухе:

[14] 木鱼 mùyú муюй будд. деревянный щелевой барабан в форме рыбы или безногого краба, на котором буддийские монахи отбивали такт при чтении молитв.

— Сейчас.

Как только голос смолк, золотое сияние вырвалось из лампы, окутав вторую земную душу Чу Ваньнина, и множество сияющих капель запорхали вокруг него. Душа становилась все прозрачнее и, в конце концов, разлетелась на тысячи маленьких светлячков, которые, образовав подобие Млечного Пути, устремились в духовный фонарь.

Мо Жань слышал, как голос Великого Мастера нараспев читает мантры, и Призрачный Мир перед его глазами постепенно расплывался, превращаясь в бурный мутный желтый поток, по которому он медленно плыл, отгороженный от мира спокойными водами реки забвения, и лишь тростниковый пух парил вокруг.

— Настал час возвращения… настал час возвращения…

Все страдания и горести растворились и исчезали в этом пении буддийского монаха. Прижав к себе духовный фонарь, Мо Жань чувствовал, как тело его стало легким и свободным, почти невесомым.

— Тук!

Звук удара в щелевой барабан.

Будто бросили пригоршню стальных лезвий, которые вдребезги разбили гипнотизирующее звучание мантры.

Мо Жань тут же распахнул глаза, с трудом приходя в себя!

Призрачный мир растаял, как затянувшийся сон. Он понял, что лежит на бамбуковом плоту, который пришвартован к берегу у моста Найхэ на Пике Сышэн. Под плотом можно было увидеть, как быстро течет горный поток. Пенистые волны, столкнувшись с бамбуком, разлетались сверкающими брызгами. Темно-синее небо над ним уже начало окрашиваться алыми тонами. Тысячи листьев облетали с бамбука, что рос по берегам реки, все было наполнено шелестом и запахом свежей зелени.

Похоже, приближался рассвет.

Он несколько раз моргнул.

И вдруг обнаружил, что в его руках нет фонаря. От испуга собственная душа Мо Жаня ушла в пятки. Он резко сел.

— Учитель!..

— Не надо так кричать, все равно сейчас он не услышит.

Рядом с барабанчиком монаха стоял духовный фонарь, от которого исходило золотое сияние, испускаемое невыразимо прекрасной душой Чу Ваньнина.

Великий мастер Хуайцзуй взял духовный фонарь, поднялся с камня, на котором сидел, и поклонился Мо Жаню:

— Юный благодетель Мо хорошо потрудился.

Мо Жань вскочил на ноги и перепрыгнул с плота на берег. Крепко ухватившись за Хуайцзуя, он с тревогой спросил:

— Великий Мастер, мы ведь сейчас пойдем в Зал Шуантянь, за телом? Давайте поспешим, я боюсь, что мы опоздаем, и все души опять разлетятся.

Хуайцзуй не удержался от смеха:

— С чего бы им так просто разлететься? Не беспокойтесь, этот скромный монах обратился к благодетелю Сюэ, чтобы он обо всем позаботился и поговорил с главой школы. Бренное тело Чу Ваньнина уже перемещено в Павильон Алого Лотоса. Этот скромный монах отправляется туда, чтобы уйти в медитацию для исполнения магического ритуала возвращения душ вашего наставника в телесную оболочку.

— Так пойдемте же скорее! – заметив на лице Хуайцзуя натянутую улыбку, Мо Жань быстро исправился, – Великий Мастер, ладно, давайте мы будем идти медленно, не слишком быстро, не спеша.

Однако между бровей у него залегла морщинка беспокойства. Он старался идти не слишком быстро, но ему очень хотелось схватить за рукав Хуайцзуя, который вообще еле ноги переставлял, и силком потащить за собой.

Хуайцзуй, покачав головой, вздохнул и слабо улыбнулся:

— Молодой благодетель, нет смысла так спешить.

Мо Жань замахал рукой:

— Конечно, мы и не спешим, не спешим, совсем даже не спешим. Нужно ведь все делать не спеша, но чтобы наверняка.

— Да, именно не спеша и наверняка. Душа не может вернуться в тело в один миг. Если мы пойдем против естественного порядка и нарушим волю Небес, то и душа может рассеяться. Поэтому этот скромный монах будет действовать не спеша и постепенно достигнет нужного результата.

— Верно, верно, постепенно, не спеша, конечно, все верно, – бормотал Мо Жань, но даже согласившись с ним, он все же не смог сдержаться и, поколебавшись осторожно спросил, — А примерно сколько времени понадобится Великому Мастеру, чтобы вернуть Учителя к жизни?

Хуайцзуй очень спокойно ответил:

— Пять лет.

— А, вот как, пять лет, всего лишь пять… ПЯТЬ ЛЕТ?!

У Мо Жаня от испуга вся кровь отлила от лица. Он ртом хватал воздух, не в силах даже вздохнуть.

— Самое меньшее пять лет.

Мо Жань:

— …

Автору есть, что сказать:

когда Учитель проснется, он увидит Мо Жаня в версии 2.0 ~ Не пропустите! Подготовьтесь к обновлению системы!

Глава 120 - Учитель в уединении

[1] 闭关 bìguān бигуань «закрыть двери»/«оборвать связи» — уединиться; закрыть ворота крепости; будд. уйти в затвор, уединяться для молитвы (созерцания), духовная практика в уединении.

Сквозь облака пробились первые лучи грядущего рассвета, и красное зарево постепенно затопило небо. Несмотря на столь ранний час, множество учеников в белых одеждах собралось у Павильона Алого Лотоса и, склонив головы, встали по обе стороны дороги.

— Бум! Бум! Бум!

Звук утреннего колокола донесся с башни Тунтянь, и из предрассветной дымки появились несколько человек, медленно несущих на плечах ледяной гроб. Первым шел Сюэ Чжэнъюн, вторым — старейшина Таньлан, за ними следовали Мо Жань и Сюэ Мэн, слева и справа двигались Ши Мэй и монах в ветхой потрепанной кашае[2]. Все они медленно шагали сквозь утренний туман по скользким плитам из голубовато-серого известняка.

[2] 袈裟 jiāshā будд. кэса, кашая — монашеская ряса из разноцветных лоскутов, обычно желтого, коричневого или оранжевого цвета.

Монах нес фонарь. Хотя небо уже просветлело, его сияние оставалось таким же ярким, и этот ослепительно-прекрасный золотой свет, подобный раскрывшемуся навстречу летнему солнцу цветку, неудержимо притягивал все взгляды.

При приближении процессии ученики еще ниже склоняли головы и боялись даже дышать. Все они были уже наслышаны о том, что просветленный великий мастер Хуайцзуй из Храма Убэй специально приехал ради старейшины Юйхэна и, судя по всему, это был никто иной, как этот невзрачный и заурядный на вид монах. В конце концов, любопытство у юных учеников ордена не смогло победить трепет перед лицом легендарного человека, и они только украдкой поглядывали на монаха, медленно идущего по длинной горной тропе. Понурив головы, юные адепты вслушивались в мерный стук его посоха и изучали потертые башмаки из пеньки, пока великий мастер не ушел далеко вперед.

Гроб плавно несли по горной тропе. Поскольку это было возрождение, а не похороны, никто не плакал. На территории Павильона Алого Лотоса Хуайцзуй осмотрелся по сторонам и сказал:

— Положите его на берегу пруда с лотосами. Это место наполнено мощной духовной энергией, что значительно облегчит мою работу.

— Да, как скажете, великий мастер! — Сюэ Чжэнъюн, направляя остальных, проследил, чтобы гроб водрузили в указанное место. — Великий мастер, если вам нужно что-то еще, только рот откройте, и все будет. Спасая Юйхэна, вы возвращаете половину моей собственной жизни. Поэтому этот Сюэ обязательно сделает все возможное, чтобы помочь вам!

— Спасибо за вашу доброту и участие, глава Сюэ. Пока что этому скромному монаху нечего у вас просить, но если такая нужда возникнет в будущем, смогу ли я обратиться к Главе?

— Конечно, великому мастеру не нужно быть таким вежливым!

Хуайцзуй благодарственно сложил руки и с улыбкой поклонился Сюэ Чжэнъюну, затем повернулся и посмотрел на собравшихся на территории надводного павильона людей:

— Этому лишенному таланта бедному монаху потребуется пять лет, чтобы вернуть душу старейшины Чу в его тело. Чтобы избежать вмешательства извне и ненужной суеты, сегодня Павильон Алого Лотоса закроет свои двери[3] и откроется только в день возрождения Чу Ваньнина.

[3] 闭门谢客 bìménxièkè бимэньсекэ «запереть двери и не принимать гостей» — обр. в знач.: жить затворником, отказываться от общения с миром.

Хотя Сюэ Мэн уже знал о сроке в пять лет, стоило ему услышать от Хуайцзуя подтверждение того, что придется ждать так долго, глаза его тут же покраснели от подступающих слез. Он низко опустил голову, так ничего и не сказав.

— Если вы хотите попрощаться со старейшиной Чу, пожалуйста, подойдите к гробу сейчас. Пройдет более тысячи дней, прежде чем вы сможете увидеться вновь.

Множество людей по очереди подходили к телу.

Первыми, один за другим, подошли попрощаться Сюэ Чжэнъюн и другие старейшины.

— Хочу встретиться с вами как можно скорей, — сказал Сюэ Чжэнъюн.

— Просыпайся скорее, — добавил старейшина Таньлан.

— Надеюсь, что все пройдет без осложнений, — произнес Сюаньцзы.

Старейшина Луцунь вздохнул:

— Вам можно позавидовать. Пролежите так в заморозке пять лет и ни на день не постареете.

Остальные старейшины тоже внесли свою лепту в церемонию прощания: кто-то говорил много, кто-то ограничился парой слов. Вскоре настала очередь Сюэ Мэна. Сначала он пытался держаться, но в итоге сорвался и разрыдался над гробом Чу Ваньнина.

Наконец, он собрался и, остервенело вытерев слезы с заплаканного лица, голосом, срывающимся от душивших его слез, сказал:

— Учитель, пока вас нет, я брошу все силы на то, чтобы мастерски овладеть своим мечом, и на собрании на горе Линшань не посрамлю ваше имя. Когда проснетесь, то увидите, что я занял достойное место в списке лучших. У моего учителя не может быть бездарных учеников.

Сюэ Чжэнъюн подошел и похлопал его по плечу, но Сюэ Мэн не вцепился в него в поисках поддержки, как это было всегда, а вытер слезы и, насупившись, отвернулся. В глазах Учителя он больше не хотел выглядеть маленьким мальчиком, вечно прячущимся за отца.

Когда подошла очередь Ши Мэя, его глаза тоже увлажнились. Какое-то время он просто молча смотрел на Чу Ваньнина, а затем, так ничего и не сказав, отступил в сторону.

После того, как он ушел, в гроб аккуратно положили бледно-розовый цветок яблони. Рука, что принесла сюда этот цветок все еще выглядела по-юношески худой, но была уже довольно пропорциональной и красивой.

Мо Жань стоял у гроба. Ветер, принесший с озера сладкий аромат цветущих лотосов, немного растрепал волосы Чу Ваньнина, и Мо Жань поднял руку, чтобы убрать их с его лица.

Он прикусил губу, словно силясь что-то сказать, но не находя нужных слов. В конце концов его хватило только на то, чтобы тихо и хрипло выдохнуть:

— Я подожду.

Но чего именно он подождет?

Он сам не мог сказать точно. Изначально Мо Жань собирался сказать «я подожду, пока ты проснешься», но этого было недостаточно, чтобы выразить чувства, переполняющие его сердце. Казалось, будто внутри него кипит раскаленная лава, которая, не имея иного выхода, с каждым ударом сердца вливалась в его вены, заставляя содрогаться от боли и страха.

Ему казалось, что однажды, когда его сердце не выдержит и лопнет, лава вырвется наружу, и он станет лишь горсткой пепла, дрейфующей над этим бушующим морем огня.

К сожалению, он так и не смог понять, природы этого обжигающего чувства.

Поэтому просто сказал: «я подожду».

А потом Павильон Алого Лотоса был полностью закрыт от внешнего мира.

Огромный магический барьер, похожий на тот, что веками разделял Царства мертвых и живых, на пять лет отрезал его от мира.

С тех пор никто больше не мог наслаждаться здесь сладким ароматом цветущих лотосов в летний полдень или зимнею порою любоваться на то, как тихо падает снег на озерную гладь.

Уныло шелестели листья бамбука, с отцветающих яблонь дождем осыпались лепестки. От Павильона Алого Лотоса до горных ворот[4] ученики Пика Сышэн преклонили колени, а вместе с ними и Мо Жань, Сюэ Мэн и Ши Мэй опустились на землю на берегу бесконечной горной реки.

[4] 山门 shānmén шаньмэнь «горные ворота» - ворота [буддийского] монастыря; главный вход в орден/духовную школу.

Зычный голос Сюэ Чжэнъюна потряс гору от основания до самых небес[5]:

[5] 响遏行云 xiǎngèxíngyún сяньгэсинъюнь — «голосом останавливать плывущие облака»; об очень громком, зычном голосе.

— Отдайте долг уважения, Старейшина Юйхэн отправился в уединение!

Все ученики опустили головы и напутствовали:

— С уважением провожаем старейшину Юйхэна в уединение.

Голоса тысяч людей слились в единый поток и взмыли ввысь к облакам, что укрывали горные вершины Пика Сышэн. Им вторили хриплые крики встревоженных воронов, сидящих на верхушках деревьев, но не смеющих подняться. Эхо человеческих голосов, похожее на громовой раскат, прокатилось по кромке облаков, достигнув небесного свода.

— С уважением провожаю Учителя в уединение, — тихо повторил Мо Жань.

Прозвучал раскатистый удар колокола.

Впереди было пять лет ожидания.

После затворения Юйхэна все три его ученика, не пожелавшие даже на время принять наставничество других старейшин, продолжили усердно практиковаться.

Приняв во внимание природные данные[6] и выбранный путь совершенствования духа[7], Ши Мэй и Сюэ Мэн не стали покидать Пик, а Мо Жань решил, что настало время посмотреть мир.

[6] 资质 zīzhì цзычжи «данная природой основа» — природные данные (включают внешность, темперамент, умственные способности).

[7] 心法 xīnfǎ синьфа «сердечный закон» — профессиональный секрет, передаваемый от учителя ученику; будд. духовное наставление через убеждение и встречу умов.

Он сделал подобный выбор не только потому, что этот метод обучения в его случае был самым эффективным, но и по причине того, что хотел, чтобы эта его вторая жизнь сложилась совсем иначе, чем первая. Учитывая, что сам он на этот раз полностью принял сторону Чу Ваньнина, его беспокоил только поддельный Гоучэнь.

Мо Жань предполагал, что прячущийся за кулисами кукловод, как и он сам, переродился. В конце концов, этот человек уже на девяносто процентов освоил Вэйци Чжэньлун. В прошлой жизни до самой смерти Мо Жаня кроме него в мире не было никого, кто в совершенстве владел бы этой запретной техникой.

Понимая, что это не его стезя, он не стал пытаться самостоятельно выяснить личность этого человека. После битвы в Цайде заклинатели всего мира выслеживали его и только и ждали, когда этот хитрый ублюдок высунет из норы свой лисий хвост, так что его вмешательство в данном случае было бы излишним.

Мо Жань знал, что он не слишком-то умен, но природа щедро наделила его огромным запасом духовной энергии и поразительным талантом к самосовершенствованию. В будущем ему предстояло вступить в битву с очень серьезным противником, поэтому ему было нужно как можно скорее повысить свой уровень совершенствования и стать таким же непревзойденным по духовной мощи заклинателем, каким он был в прошлой жизни.

Вот только тогда Мо Жань был разрушителем.

В этой жизни он собирался стать защитником.

Вскоре после того, как Чу Ваньнин ушел в уединение, Мо Жань стоял перед горными воротами Пика Сышэн.

В руках у него был вещевой мешок со всем необходимым для долгого путешествия.

Чтобы проводить его пришло не так уж много людей: Сюэ Чжэнъюн, госпожа Ван и Ши Мэй.

Сюэ Чжэнъюн похлопал его по плечу и смущенно сказал:

— Мэн-эр не пришел, но он просил передать...

— Что ему нужно практиковаться со своим мечом, так что у него нет времени, чтобы попрощаться со мной?

…Сюэ Чжэнъюн смутился еще сильнее и в сердцах выругался:

— Этот мелкий прохвост все еще такой незрелый!

Мо Жань рассмеялся:

— Он всем сердцем стремится занять первое место на предстоящей встрече на горе Линшань. Естественно, ему нужно усердно тренироваться, ведь от этого зависит сможет ли наш Учитель сохранить лицо.

Сюэ Чжэнъюн нерешительно посмотрел на Мо Жаня и сказал:

— Встреча на горе Линшань — главное соревнование среди совершенствующихся, придерживающихся праведного пути. Жань-эр, путешествуя по миру, ты наберешься опыта и станешь сильнее, но, боюсь, на этом состязании не будут рады твоим смешанным техникам[8]. Было бы жаль упустить такой шанс.

[8] 三教九流 sānjiàojiǔliú саньцзяоцзюлю «три учения и девять течений (школ)» — все науки, вся премудрость; техникиметодики, базирующиеся на разных религиях и философских школах.

Три религии: конфуцианство, буддизм и даосизм; девять философских школ: конфуцианцы, даосы, инь-янь, легалисты, логики, мохисты, политические стратеги, эклектики и земледельцы.

— Но для этого ведь есть мой двоюродный брат, — сказал Мо Жань.

— Разве ты не хочешь занять позицию лидера?

На этот раз Мо Жань улыбнулся от души.

Позиция лидера рейтинга? В его прошлой жизни в ходе встречи на горе Линшань он допустил ошибку. Не разобравшись в сути дела, его бросили в тюрьму, за что в дальнейшем он затаил обиду в своем сердце. Но вспоминая ту историю сейчас, пристало ли ему обращать внимание на такие пустяки? Он тот, кто умер и возродился, тот, кто всегда плыл против течения и прошел весь путь от нежелания смириться к отчаянному желанию, от этого желания к негодованию, от негодования к облегчению, от облегчения к чувству вины и стыду.

То, к чему теперь стремился Мо Жань, не вино и красота, не мирская слава и всеобщее поклонение, не жажда мести и возбуждение от убийства врага...

Когда-то он все это получил и быстро пресытился. Ему совершенно точно не хотелось возвращаться к тому прошлому, когда, стоя на вершине мира, он чувствовал только холод и одиночество.

Он был Наступающим на бессмертных Императором. Когда-то он стоял на вершине горы Тай, повелевал ветром и дождем[9] и вкусил все удовольствия этого мира. Разве могли удовлетворить его аплодисменты и восхищенные крики толпы на горе Линшань?

[9] 呼风唤雨 hū fēng huàn yǔ ху фэн хуань юй даос. «вызывать ветер, накликать дождь» — повелевать природой, управлять стихией; делать погоду, командовать парадом.

Что касается лидирующей позиции в рейтинге...

Пусть за нее борются те, кому это нужно.

— Я все еще не решил, чем хочу заниматься, — со смехом сказал Мо Жань. — В конце концов, Сюэ Мэн — ваш сын, молодой господин нашего ордена, и ему по праву рождения пристало вести такой образ жизни, я же бродяга и хулиган, у меня свой путь.

Мадам Ван не удержалась и из жалости попыталась переубедить его:

— Глупое дитя, что ты такое говоришь? Ты и Мэн-эр одинаковы. Какая разница между вами двумя?

Мо Жань рассмеялся, но в его голосе звучала скрытая горечь.

Родиться в достатке или в нищете — это не одно и то же. Даже если ему посчастливилось подняться до позиции молодого господина Пика Сышэн, первые десять лет своей жизни он провел бестолково и бесцельно, так как можно говорить, что они с Сюэ Мэном одинаковы?

Но, глядя на исполненное нежности и тревоги лицо госпожи Ван, было сложно произнести что-то подобное, поэтому он только кивнул и ответил:

— Тетя права, я не должен был так говорить.

Госпожа Ван грустно улыбнулась, с сожалением покачав головой, а затем вручила ему маленький парчовый мешочек цянькунь с вышитыми на нем цветами поллии:

— Ты отправляешься в дальний путь, и нет никого, кто позаботится о тебе. В этом мешочке лекарства, сделанные твоей тетей. Они гораздо лучше, чем те, что продаются в обычных лавках. Бережно храни этот мешочек, не потеряй.

— Спасибо, тетушка, — Мо Жань был по-настоящему тронут подарком.

— У меня ничего нет для тебя, только этот нефритовый кулон, — повинился Ши Мэй. — Носи его, он помогает согревать и питать духовное ядро.

Мо Жань взял кулон и увидел белый камень оттенка нежнейшего тофу, гладкий и источающий приятное тепло. На самом деле это была довольно редкая и драгоценная вещь, поэтому он поспешно вложил кулон обратно в руку Ши Мэя:

— Я не могу принять его, он слишком дорогой. К тому же мое духовное ядро поддерживается огнем, и если я попытаюсь использовать это кулон… боюсь, могу увлечься и впасть в буйство.

Ши Мэй рассмеялся.

— Что за глупости, с чего бы тебе сходить с ума?

— Я все равно не приму его, — настаивал Мо Жань. — У тебя слабое тело и ядро, так что лучше сам используй его.

— Но я специально заказал его для тебя в Палате Сюаньюань.

Когда Мо Жань услышал его слова, на сердце стало не только тепло, но еще и очень больно.

— Украшения, созданные Палатой Сюаньюань, стоят безбожно дорого. Этот нефритовый кулон в самом деле не принесет мне ощутимой пользы, но он идеально подходит тебе. Ши Мэй, спасибо за доброту, но оставь его себе и впредь носи, не снимая, чтобы быстрее развивать свой дух.

Ши Мэй хотел что-то возразить, но Мо Жань уже застегивал цепочку с кулоном на его шее.

— На тебе выглядит очень красиво, — сказал он и похлопал Ши Мэя по плечу. — Эта вещь подходит тебе больше, чем мне. Я человек грубый, боюсь, разбил бы его уже через пару дней.

— А-Жань прав, хотя этот нефритовый кулон может носить каждый, лучше всего он подходит человеку с духовной силой водной направленности. Оставь его себе, — сказала госпожа Ван, и Ши Мэй, конечно же, не посмел возразить ей, а только кивнул, и сказал Мо Жаню:

— Береги себя.

— Не волнуйся, я буду часто писать тебе.

Расставание было неизбежно, и Ши Мэю стало немного грустно, но услышав слова Мо Жаня, он не смог удержаться от смеха:

— Только Учитель может разобрать твой почерк.

Мо Жань сам не знал, что почувствовал, услышав упоминание имени Чу Ваньнина.

Ненависть, что давно стала частью его самого, исчезла без следа, и на ее месте теперь была вина, которая словно заживающие язвы и рубцы болезненно зудела и стягивала кожу.

В таком настроении Мо Жань в одиночестве начал спуск с горы.

— Раз, два, три... — не поднимал головы, он шел и считал шаги в своем уме и сердце. — Сто один, сто два, сто три...

Добравшись до подножия, он невольно повернул голову и посмотрел на вершину Пика Сышэн, скрытую за облаками и туманом. Туда, где казавшиеся бесконечными каменные ступени терялись за линией горизонта.

— Три тысячи семьсот девяносто девять, — пробормотал Мо Жань.

Он прошел весь путь и сосчитал их все.

Столько ступеней вело к горным воротам. В тот день такое количество ступенек Чу Ваньнин тащил его на себе.

Он чувствовал, что теперь до самой смерти не сможет забыть, какими ледяными, израненными и окровавленными были руки Чу Ваньнина.

Часто человек обращается к добру или злу вовсе не потому, что это заложено в него природой. Все люди похожи на поля. Кому-то везет и в плодородную почву падают зерна риса или пшеницы. Со временем они дают достойные всходы и прекрасный урожай, достойный лишь всеобщей похвалы и признания.

Но бывают другие поля, которым не так повезло. Весенний ветер разносит по ним семена мака, что со временем расцветает греховным червонным золотом и разливается под небесами кровавым морем. Люди ненавидят, ругают и боятся этих полей, те же, кто попадает в плен их сладковато-гнилостного зловония, проживают свои жизни как во сне, разлагаясь и умирая с проклятиями на губах.

В конце концов, праведники соберутся, бросят горящие факелы на такое зловонное поле, и столб черного дыма поднимется до небес. Они скажут, что эта земля была изначально греховна, раз породила демона, что пожирает людей, отравляя их разум и кости, и раз у этой проклятой земли нет ни стыда и ни совести, то она заслуживает уничтожения.

Сгорая в очистительном огне, беззвучно крича и трепеща от боли, маки быстро усохнут и горсткой серого пепла осядут на бесплодную землю. А ведь когда-то это поле тоже было плодородным, и оно также тосковало по сладости дождя и теплым объятиям солнца.

Но кто-то бросил первое семя тьмы, а когда оно укоренилось, все вышло из-под контроля, и беды было уже не избежать.

Так эта мягкая и подающая надежды земля была выжжена дотла и превратились в покрытую пеплом бесплодную пустыню.

Брошенную…

И больше никому не нужную.

Кому интересен кусок старой заброшенной земли?

Мо Жань никогда и подумать не мог, что кто-то придет и вернет его к жизни, даст шанс начать все сначала, вспашет и засеет землю на его поле.

Чу Ваньнин...

Он увидит его только через пять лет, а сегодня только первый день из этого срока.

Мо Жань вдруг понял, что уже начал скучать по лицу Чу Ваньнина — строгому и сердитому, исполненному достоинства, ласки и искренности.

Он медленно закрыл глаза.

После того, как он размышлял о своем прошлом, о тех событиях, что ветер времени уже занес снегами забвения, к нему пришло понимание, что Адский разлом был тем самым переломным моментом в двух его жизнях.

В прошлой жизни он искренне любил одного человека.

Когда его любимый пожертвовал собой, в ад попал сам Мо Жань.

В этой жизни он узнал, что был еще один человек, который всегда любил и оберегал его.

Позже этот человек тоже пожертвовал своей жизнью, но ради того, чтобы он смог вернуться в мир людей.

Глава 121 - Учитель действительно образцовый наставник

[1] 宗师 zōngshī цзунши — образцовый наставник; уважаемый человек; высокий авторитет; великий/уважаемый мастер/ученый.

Через восемь дней после отъезда Мо Жаня Сюэ Чжэнъюн получил от него первое письмо.

Пятна туши растеклись по бумаге[2], и, хотя автор явно пытался писать аккуратно, получалось у него из рук вон плохо.

[2] 花纸 huāzhǐ хуачжи «цветочная бумага» — мраморная/цветная/узорная бумага; бумага, используемая для написания писем/каллиграфии.

«Дядя, не волнуйтесь за меня. Сегодня я переправился через Цветочную реку, и у меня все хорошо. В последнее время в этих местах бушевал злой дух, но, к счастью, обошлось без жертв. Ваш племянник уже урезонил этого надоедливого водного призрака, и теперь паромную переправу можно преодолеть без опаски. Хозяин корабля дал мне пять сотен серебряных монет, высылаю их вместе с письмом. Передайте привет тете и наилучшие пожелания Учителю!»

На сто двадцатый день пришло двадцать второе письмо.

«Дядя, не волнуйтесь за меня. Вашему племяннику случайно достался духовный камень высшего сорта. Если вставить его в рукоять сабли Сюэ Мэна, Лунчен станет оружием, достойным бессмертного, хотя, конечно, с божественным оружием ему все равно не сравниться. Передайте привет тете и наилучшие пожелания Учителю!»

На сто тридцатый день — двадцать четвертое письмо.

«Дядя, не волнуйтесь за меня. Недавно ваш племянник занимался совершенствованием в Заснеженной долине. Тут всегда холодно и растут диковинные цветы и деревья. Самый редкий из них — морозный снежный лотос[3], но, к сожалению, поле с этими цветами охраняла тысячелетняя демоническая обезьяна. Когда Ваш племянник только прибыл в эти места, его духовных сил и навыков не хватило, чтобы подобраться к нему, но после дней усиленных тренировок ему удалось сломить демоническую защиту. Отправляю Вам чуть больше десятка цветов вместе с письмом. Передайте привет тете и наилучшие пожелания Учителю!»

[3] 雪莲花 xuěliánhuā сюэляньхуа — соссюрея обернутая (лат. Saussurea involucrata) «цветок снежного лотоса». Соссюрея обёрнутая - многолетнее бесстебельное растение семейства Астровые с ярко-белыми цветами, появляющимися на темно-зеленых листьях. Произрастает снежный лотос на каменисто-щебнистых склонах, галечниках древних морен на высоте 2100-3000 м над уровнем моря в Восточной Сибири, в высокогорьях Монголии, Китая и Тибета. Одно из наиболее редких и драгоценных средств традиционной китайской медицины. Это растение обладает уникальными лекарственными свойствами и называется не иначе как «Царь всех трав» и «Сокровище лекарственных средств». В Китае этот цветок считают священным подобно женьшеню, у которого также есть дух. Листья и цветки нельзя собирать без разрешения местных целителей. Над местом сбора следует поставить юрту, а сорванное растение сразу обернуть тканью. Нельзя собирать большие количества соссюреи, иначе может разразиться катастрофа, кара, посланная высшими силами: ливни, наводнения, землетрясения. Люди верят, что употребление всего лишь росинки с бутона лотоса может устранить болезнь и продлить жизнь.

…

Вместе с письмами часто приходили какие-то духовные предметы, редкие растения, эликсиры, поделки из дерева и камни.

Кроме Сюэ Чжэнъюна, Мо Жань писал личные письма Ши Мэю. Но их содержание обычно ограничивалось такими банальными вещами, как услышанные им во время странствий слухи и байки или сетования на отсутствие теплой одежды.

Поначалу кисть Мо Жаня часто пачкала бумагу, а в словах попадались ошибки, но со временем, хотя его манера начертания иероглифов так и не стала приятной для глаз, письма стали выглядеть аккуратно, а ошибок с каждым разом становилось все меньше.

Год пролетел в мгновение ока.

Однажды, попивая свежий весенний чай, Сюэ Чжэнъюн получил очередное письмо от Мо Жаня.

Закончив читать, он с улыбкой показал его госпоже Ван. Взглянув на него, женщина рассмеялась:

— Почерк этого ребенка становится все красивее.

— Прямо как у кое-кого, да?

— У кого?

Сюэ Чжэнъюн подул на свой чай и взял со стола свиток с названием «Древние защитные барьеры. Сборник с комментариями».

— Смотри, разве на семьдесят процентов он не копирует стиль Юйхэна?

Госпожа Ван взяла книгу в руки и, пролистав ее, удивленно сказала:

— Действительно, очень похоже.

— Когда Мо Жань пришел на пик Сышэн и поклонился Юйхэну как учителю, тот посоветовал ему несколько книг для чтения, но мальчик не понимал большую часть слов. Тогда Юйхэн сам взялся обучать его грамоте и долгое время преподавал ему основы начертания иероглифов от самых простых, что были частью его имени, до сложных, — Сюэ Чжэнъюн покачал головой. — Тогда Жань-эр был не особо прилежен в учении и с горем пополам справлялся с написанием талисманов, но теперь, похоже, он приблизился к идеалу.

Госпожа Ван улыбнулась:

— Похоже, ему нужно было чаще спускаться с горы. На воле он чувствует себя гораздо спокойнее.

Сюэ Чжэнъюн тоже улыбнулся:

— Интересно, как он будет выглядеть после пяти лет странствий. Сколько же ему тогда будет? Двадцать два?

— Двадцать два.

— Увы, — расстроенно вздохнул Сюэ Чжэнъюн. — Я-то думал, что Юйхэн будет держать их всех при себе до двадцати лет, но человек предполагает, а решают Небеса[4].

[4] 人算不如天算 rénsuàn bùrú tiānsuàn жэньсуань бужу тяньсуань «человек считает не лучше Небес» — человек предполагает, а Бог располагает.

Человек предполагает, а решают Небеса. Именно так думал и Мо Жань.

Он путешествовал по всему миру от гор на севере до морей на юге, от муссонных лесов до величественных ледяных вершин. Летом, устроившись на берегу реки Лао, он залпом осушил кувшин молодого вина, а по зиме в снегопад слушал пение цянской флейты[5], сидя у озера раскаленной лавы.

[5] 羌笛 qiāngdí цянская (тангутская) флейта. Духовой инструмент из тростника; представляет собой две трубки соединенные вместе, каждая из которых имеет шесть звуковых отверстий, верхний конец оснащен бамбуковым пружинным свистком.

В прошлой жизни он стал императором, и все земли под небесами принадлежали ему, но только в этой жизни, преодолев тысячи гор и рек, он смог своими глазами увидеть рыбацкие джонки в восточном море или кипящие реки лавы на западе. Раньше он не замечал, как черны ноги носильщиков, идущих по камням брусчатки, не видел их потрескавшуюся от мороза кожу и твердые как железо ступни. Он никогда не слышал, как в грушевом саду тростниковая флейта поет в детских руках, и звук ее, легкий и невесомый, как рвущийся шелк, рассыпается по глади заросшего пруда.

«Всему, что сияет и цветет, суждено превратиться в руины...»

Он больше не был Наступающим на бессмертных Императором, и в этой жизни он уже никогда не станет им. Теперь он…

— Старший брат, — звонко окликнул его ребенок, стоявший за прилавком. — Старший брат, можешь помочь спасти эту птичку? У нее крылья сломаны, и я... я не знаю, что делать.

— Юный заклинатель, — хрипло позвал его деревенский староста, — Спасибо за то, что помогли нам. В этой деревне живут лишь старики и вдовы, если бы вы не пришли, из-за этого злого духа нам бы пришлось покинуть родные места. Вы наш благодетель! Этот старик… пока жив, этот старик будет помнить вашу доброту.

— Добрый человек, — дрожащим голосом взмолилась маленькая нищенка, которую он встретил по дороге. — Добрый человек, мы с мамой уже несколько дней ничего не ели. Пожалуйста, будьте милосердны. Проявите сострадание...

Мо Жань закрыл глаза и снова открыл их.

Потому что кто-то окликнул его:

— Образцовый наставник[6] Мо.

[6]宗师 zōngshī цзунши — образцовый наставник; уважаемый человек; высокий авторитет; великий/уважаемый мастер/ученый. От переводчика: к Мо Жаню обращаются также как Чу Ваньнину и Хуайцзую, данное обращение знак высшего уважения.

От этого обращения привычно кольнуло в груди. Подняв голову, он посмотрел на загорелого парня, который позвал его, и без особой надежды попросил:

— Я не образцовый наставник. Это мой учитель — образцовый наставник. Не называй меня так больше.

Юноша почесал в затылке:

— Извините, все в деревне вас так называют. Я знаю, что вам это не нравится, но это уже не изменить.

Последние несколько дней Мо Жань провел в небольшой деревушке на границе обитаемого мира. Рядом возвышалась огромная заснеженная гора, и обитающие на ней ледяные призраки часто спускались в деревню и творили разные пакости. Это были низкоуровневые демонята, и созданный его учителем Ночной Страж с легкостью бы справился с ними, но эта деревенька была такой глухоманью, что до нее все еще не дошла даже весть об изобретении Юйхэна. Не имея другого выбора, Мо Жань решил сам воссоздать Ночного Стража в соответствии с руководством, составленным когда-то Учителем.

После множества неудачных попыток, он все же смог сделать первый рабочий образец. Его Ночной Страж был не таким быстрым и гораздо уродливее, чем у учителя, еще и жутко скрипел, но, главное, он мог быть использован по назначению.

Это оружие против зла так осчастливило жителей затерянной деревушки, что один за другим они начали звать его образцовым наставником Мо, что очень смущало Мо Жаня.

Но куда большой конфуз ждал его впереди.

В тот вечер закат уже окрасил половину неба алым. По натоптанной дороге он шагал через многолюдную Академию Синлинь[7], возвращаясь из библиотеки на горе Тай, когда кто-то крикнул:

[7] 书院 shūyuàn шуюань ист. академия; уст. высшая школа; 杏林 xìnglín синлинь «роща абрикосов».

— Образцовый наставник Чу!

Услышав знакомое обращение Мо Жань неосознанно повернулся на голос, тем самым поставив себя в довольно неловкое положение. В мире было так много совершенствующихся по фамилии Чу, но услышав этот окрик, он сразу же решил, что учитель очнулся раньше срока.

Разумеется, это было невозможно. Он слабо улыбнулся и, покачав головой, уже собирался отвернуться, как вдруг снова раздался крик:

— Образцовый наставник Чу!

— ... — Мо Жань удобнее перехватил стопку книг, щурясь, всмотрелся в толпу и, наконец, заметил, что кто-то машет ему рукой. Человек был слишком далеко, чтобы можно было увидеть его лицо, но он смог рассмотреть синие одежды, колчан со стрелами у него за спиной и следующего за ним по пятам волка.

Мужчина быстро подошел к нему, но когда они с Мо Жанем рассмотрели друг друга, то оба ошеломленно замерли.

— Вы…

— Мо Жань, — другой человек оказался расторопнее, чем растерявшийся Мо, в руках которого была неудобная ручная кладь в виде стопы книг. Ему оставалось только кивнуть и, бросив полный любопытства взгляд на лицо юноши, сказать:

— Не ожидал встретить здесь молодого господина Наньгун Сы.

Тот, кто кричал ему «образцовый наствник Чу», оказался никем иным, как Наньгуном Сы, сыном главы ордена Жуфэн.

Поскольку этот парень умер слишком рано, в прошлой жизни Мо Жань не встречал его, но Чу Ваньнин — другое дело, он ведь долгое время был почетным мастером ордена Жуфэн, так что Наньгун Сы наверняка неплохо знал его. Мо Жань оглядел его с головы до ног, на мгновение задержав взгляд на колчане в руке Наньгун Сы.

Это был очень старый колчан из потертой хлопчатобумажной ткани, расшитой камелиями. Узоры на нем давно выцвели, яркие лепестки слегка пожелтели, словно пожухли со временем, как будто напоминание, что ничего не может длиться вечно, и даже запечатленная в вышивке красота когда-то исчезнет.

Колчан множество раз ломали и чинили, во многих местах были видны следы штопки. Мо Жань сразу понял, что этот колчан был очень дорогой вещью для Наньгун Сы, но у кого в этом мире не найдется как минимум трех вещей, которые для него важны? Даже если человек выглядит, как идеальная картинка, в его сердце могут храниться воспоминания о ком-то, кто долгое время шел рядом с ним по жизни. Часто люди не так просты и простодушны, какими хотят казаться.

Складка пролегла между бровями Наньгун Сы:

— Мо Жань... Я помню. Ученик образцового наставника Чу?

— Да.

Услышав утвердительный ответ, Наньгун Сы несколько приободрился:

— Прошу прощения за ошибку, но вы стояли слишком далеко. Я видел только вашу одежду и решил, что образцовый наставник вышел из затворничества раньше срока.

Мо Жань отвел взгляд от колчана. Он тактично не стал задавать вопросов, а вместо этого спокойно ответил:

— Когда я услышал ваш крик, то тоже подумал, что Учитель уже вышел из уединения, а меня не успели уведомить.

Наньгун Сы рассмеялся. Может из-за того, что он родился в непростой семье, но даже когда этот юноша искренне смеялся, его лицо все еще несло печать высокомерия, и эта его заносчивость отличалась кардинально от надменности Сюэ Мэна. Гордыня Сюэ Мэна базировалась на уверенности в себе и своих силах, а по лицу Наньгун Сы было видно, что у этого человека сложный характер, вспыльчивый темперамент, и считается он только с собственными желаниями.

Однако благодаря прекрасным природным данным, даже эта врожденная надменность не делала его отталкивающим и неприятным на вид, а скорее уж придавала дикость и неукротимость его облику. Про себя Мо Жань подумал, что на самом деле Наньгун Сы похож на необъезженного норовистого коня.

Он глубоко погрузился в свои размышления, когда услышал, как Наньгун Сы сказал:

— Я был очень опечален, когда образцовый наставник Чу пострадал в той битве с Призрачным Царством. И рад, что учитель наставника смог вернуть его в мир живых. Когда он проснется, я обязательно приеду на Пик Сышэн.

— Тогда я буду ждать прибытия молодого господина.

Наньгун Сы небрежно махнул рукой. Тут его взгляд упал на стопку книг в руках Мо Жаня, и он с любопытством спросил:

— Брат Мо, а зачем вам это?

— Учиться.

Наньгун Сы подумал, что эти книги окажутся какими-нибудь трудными для понимания трактатами о природе вещей, но присмотревшись, понял, что это канонические книги, вроде «Вольные странствия[8]», «Записки о благопристойности[9]» и тому подобного. На миг он удивленно замер, но потом все же не сдержал любопытства:

[8] 逍遥游 xiāoyáoyóu сяояою «Свободное скитание» авторства Чжуан-цзы; часто публикуемая отдельно глава книги Чжуан-цзы, написанная в конце периода сражающихся царств; даосский сборник притч и нравоучений.

[9] 礼记 lǐjì лицзи «Записки о благопристойности» авторства 戴圣 Дай Шэна; одна из базовых книг китайского конфуцианства, включает в себя две части: систему ритуалов и конфуцианскую философию.

— Это... Это же базовые трактаты. Я читал их, когда был ребенком. Какая от них польза?

Мо Жань не выказал даже тени смущения и спокойно объяснил:

— Когда я был ребенком, не мог написать даже свое собственное имя.

— Хм... — смущенный Наньгун Сы неловко прочистил горло. — Вы записались на обучение?

— Да. В последние несколько дней я собирал духовные камни для духовной практики в окрестностях горы Тай, и услышал, что Академия Синлинь объявила о новых открытых чтениях. Так как я все равно слоняюсь без дела, решил прийти и послушать.

Наньгун Сы кивнул, а затем, взглянув на темнеющее небо, предложил:

— Думается мне, брат Мо еще не ужинал. Раз уж ученик мастера Чу ступил на земли ордена Жуфэн, естественно, я хочу быть гостеприимным хозяином. Так уж вышло, что мой спутник ждет меня в ближайшем трактире. Как насчет того, чтобы вместе пропустить по чарке?

Поразмыслив, Мо Жань решил, что нет ничего зазорного, если он примет это приглашение, и вежливо сказал:

— Было бы невежливо отказаться[10].

[10] 却之不恭 què zhī bù gōng цюэ чжи бу гун «непочтительно отвергать дары» — пренебрегать (добрым расположением) − неудобно.

— «Башня Уюй[11]» — самый известный трактир в Линьи, никто не делает девять оборотов гузенки[12] лучше, чем они. Вы слышали о нем? — спросил Наньгун Сы, идя с ним в ногу.

[11] 舞雩 wǔyú уюй - алтарь для поклонения духам дождя; фестиваль с музыкой и ритуальными танцами, проводимый в древние времена для призывания дождя.

[12] 九转肥肠 jiǔzhuǎn féicháng цзюжуань фэйчан «девять оборотов свиной кишки (гузенки)».

— Как я мог о нем не слышать? — с улыбкой сказал Мо Жань. — Одно из лучших заведений в Верхнем Царстве! Молодой господин Наньгун Сы, а у вас есть вкус.

— Это не у меня.

— О, вот как?

— Его выбрал мой спутник.

Как человек, проживший не одну жизнь, Мо Жань знал о сложных отношениях в ордене Жуфэн, и хотя он и не произнес это вслух, но про себя с удивлением подумал: «Е Ванси тоже здесь?»

Тем не менее он последовал за Наньгун Сы в трактир, но стоило ему поднять жемчужный занавес на входе и увидеть человека внутри, как он забыл, как дышать...

Одетая в простое белое платье Сун Цютун сидела у окна, любуясь на пышное цветение персика. Услышав шум, она повернула голову, и инкрустированные нефритом золотые подвески на ее висках зазвенели, отбрасывая мерцающие блики на белую как молоко кожу и неописуемо прекрасные алые губы.

Мо Жань, который было занес ногу, чтобы войти, неосознанно отшатнулся.

В голове была одна мысль: может еще не поздно сказать Наньгун Сы, что ему не нравится шаньдунская кухня в целом и особенно девять оборотов гузенки?

Глава 122 - Отражение Учителя

[1] 倒影 dàoyǐng даоин «перевернутое отражение» — отражение (в воде), обратное изображение.

— Проходите, брат[2] Мо, позвольте мне познакомить вас. Это младшая ученица из моей духовной школы, ее зовут Сун Цютун.

[2] 兄 xiōng сюн — старший брат; старший; уважаемый друг, глубокоуважаемый (вежливое обращение к сверстнику).

В конце концов, Мо Жань, скрепя сердце, все же позволил Наньгун Сы усадить его за стол и представить своей спутнице. Впрочем, Наньгун мог больше ничего и не говорить, ведь он слишком хорошо знал эту женщину, вплоть до того, где у нее находятся родинки на спине и ноге.

Стараясь держать лицо, он сдержанно кивнул:

— Дева Сун.

— Это ученик образцового наставника Чу, Мо Вэйюй с Пика Сышэн. Ты, скорее всего, встречала его раньше в Цайде, но так как там было слишком много людей, вряд ли запомнила.

Сун Цютун благосклонно улыбнулась, и, поднявшись, вежливо поклонилась ему[3]:

[3] 敛衽 liǎnrèn ляньжэнь «подбирать полы платья» — приветствовать сложением рукавов; женское приветствие (поклон) со сложенными и спрятанными в рукава кистями рук.

— Младшая Сун Цютун приветствует государя Мо.

— ... — Мо Жань не смог заставить себя подняться для поклона. Он долго рассматривал ее, прежде чем ответить. — Не нужно церемоний.

К своей жене из прошлой жизни Мо Жань испытывал только ненависть и глубочайшее отвращение. Эта неизгладимая брезгливость появилась задолго до его перерождения, еще в прошлой жизни, подобно яду, она проникла в его костный мозг, став его неотъемлемой частью.

После возрождения Мо Вэйюй ни разу не виделся с ней лицом к лицу, и ощущения от тех встреч были несравнимы с тем отвращением на грани тошноты, что он испытал сейчас.

Сун Цютун выглядела очень хрупкой девушкой, всегда говорила тихим нежным голоском и напоминала незрелый зеленый плод, скрытый по ранней осени за пышной листвой дерева. Не такой ароматный, как цветы, да и цвет совсем неброский, но сочная и нежная мякоть и округлые формы так соблазнительны и свежи, что кажется, стоит только вонзить в него зубы и сможешь сполна насладиться терпким кисло-сладким соком.

И только укусив его, ты почувствуешь распространившийся по всему плоду мерзкий вкус от разлагающегося внутри заплесневелой сердцевины мертвого червя.

На самом деле, по сравнению с ним, даже в прошлой жизни Сун Цютун не совершала чудовищных злодеяний. Вряд ли таковым можно назвать предательство Духовной школы Жуфэн, что когда-то спас ей жизнь. Или то, что после того, как Мо Жань вырезал население целого города, она ради собственной защиты передала ему Е Ванси. Или то, что когда все земли Линьи были залиты кровью, а вместо городов остались лишь горы трупов, она, не скрывая радости, наслаждалась подарками Мо Жаня, рядилась в золото и украшала себя драгоценностями, изо всех сил стараясь угодить новому хозяину.

Когда бойня в городе закончилась, эта женщина, казалось бы, искренне рыдала над трупом Е Ванси, но после, когда этот человек замолчал навек, заявила, что он всегда был жесток с ней, не давая ни дня продыха, и что если бы не Мо Жань, она бы всю жизнь пахала как лошадь и умерла от истощения.

«Что тут добавить?» — про себя подумал Мо Жань. — «Что еще?»

Наньгун Сы был нетерпеливым человеком. Некоторые блюда запаздывали, так что он лично направился на кухню, чтобы поторопить поваров. В комнате остались лишь те двое, что в прошлой жизни были супругами.

— Молодой господин Мо, позвольте этой чашей выразить вам мое почтение, — сказала она, наливая ему вина и из-под рукава можно было разглядеть тонкое запястье, на котором красовался ярко-красный браслет.

Повинуясь импульсу, Мо Жань поднял руку и крепко схватил ее за запястье.

Она тихо ахнула и подняла на него испуганный взгляд зеленых глаз, прозрачных как поток речной воды.

— Молодой господин Мо, что вы...

Мо Жань на мгновение задержал взгляд на ее лице, а потом посмотрел на тонкие пальцы ее нежной руки.

— Какие прекрасные руки, — после долгой паузы мягко сказал он, но выражение его лица стало еще холоднее, — барышня Сун, вы умеете играть в вэйци?

— Немного, не слишком хорошо...

— Такие прекрасные руки словно созданы для того, чтобы играть в вэйци, — серьезно сказал Мо Жань. Снаружи послышались шаги Наньгуна Сы и лай его ручного волка.

— Прошу прощения за дерзость, — Мо Жань отпустил тонкое запястье Сун Цютун, вытащил носовой платок и тщательно вытер пальцы.

Снаружи красный свет закатного солнца освещал празднично украшенное к Весеннему Фестивалю здание трактира.

Выражение лица Мо Жаня не отражало его истинных чувств, и вел он себя так, будто ничего не произошло. Хотя Сун Цютун без всякого повода столкнулась с презрением с его стороны, но благодаря давней привычке терпеть унижения, она быстро справилась с чувствами, и даже налила Мо Жаню вина.

Тот пить не стал и впоследствии больше не притронулся к чарке.

Наньгун Сы спросил:

— Брат Мо, скоро встреча на горе Линшань. Вы ученик образцового наставника Чу и не можете посрамить его имя. Вы готовы?

— Я не поеду.

— Вы... это серьезно?

— Серьезно, — Мо Жань улыбнулся. — Моего двоюродного брата более чем достаточно. Заклинатели со всего мира соберутся на горе Линшань, а я не слишком люблю шумные сборища и не хочу ехать туда.

Было видно, что Наньгун Сы не поверил. Прищурив свои карие глаза, он пронзил его хищным взглядом ястреба, заметившего добычу.

Но Мо Жань спокойно и прямо смотрел на него, не пытаясь отвести глаза.

Ястреб некоторое время рассматривал скалу, пока не убедился, что это и правда всего лишь скала и за ней нет ни спрятавшегося зайца, ни притаившейся змеи.

Он откинулся на спинку стула, и, повертев в руках палочки для еды, вдруг ухмыльнулся:

— Тогда, выходит, что я не увижу вас на собрании на горе Линшань?

— Вы меня не увидите.

Наньгун Сы поклонился, приложив руки ко лбу[4], и насмешливо добавил:

[4] 以手加额 yǐshǒujiāé прикладывать руки ко лбу —обр. в знач.: радостно приветствовать, поздравлять; полупоклон, когда в знак благодарности сложенные руки подносят к лицу на уровне лба.

— Ученик образцового наставника Чу настолько талантлив, что считает ниже своего достоинства принимать участие в подобных грандиозных собраниях.

— ...

Мо Жань не знал, что тут можно ответить. Как объяснить свое решение? Разве он мог сказать Наньгуну Сы, что был тридцатилетним ожившим трупом, а Наступающему на бессмертных Императору не пристало бороться с детишками или сидеть на трибунах с главами духовных школ, которых он побил или убил в прошлой жизни? И уж тем более было бы странно получать от них оценку своим достижениям на арене.

...Это же бред какой-то!

Прочистив горло, он сказал:

— Дело не в том, что я считаю себя выше других, просто я не очень хорош в классических техниках боя, и у меня нет прочного фундамента. Если буду участвовать в подобном соревновании, то могу поставить учителя в неловкое положение. Молодой мастер Наньгун, находясь в такой отличной форме, вы же не так тщеславны, чтобы желать посмеяться надо мной.

Если бы подобное услышал Сюэ Мэн, эта маленькая тщеславная птица, вероятно, он был бы на седьмом небе от счастья и наверняка согласился с Мо Жанем, на радостях оставив эту скользкую тему, но Наньгун Сы был не так прост. Он рано потерял мать и вырос в полной интриг и подводных течений Духовной школе Жуфэн. На самом деле его жизнь была не так уж проста, так что услышав этот комплимент, он только чуть улыбнулся, но не повелся на лесть.

Наньгун сделал несколько больших глотков вина, отчего его выраженный кадык несколько раз дернулся, затем вытер губы рукавом и сказал:

— Раз уж молодой господин Мо не участвует, а со стороны, говорят, виднее, почему бы вам не угадать, кто будет победителем в этом году?

— …

«Блять, а ты знаешь кого спрашивать» — подумал Мо Жань.

Кто лучше него мог знать результат? Если не считать фальшивого Гоученя, который, скорее всего, тоже переродился, то он был единственным, кто точно знал результаты состязания мечников на горе Линшань в том году.

Победителем стал... Наньгун Сы.

Вдруг жемчужный занавес на двери был отброшен, и в комнату вошел человек, чье спокойное лицо какое-то время частично оставалось в тени. Прежде чем двое мужчин в комнате успели отреагировать, Сун Цютун подскочила, будто ее укололи иглой, и на лице ее отразилось замешательство на грани паники. Склонив голову, она виновато пробормотала:

— Молодой господин... молодой господин Е.

Этот юноша был высок и строен. В подчеркивающей тонкую талию черной походной одежде, расшитой по краю золотой нитью, и сверкающими наручами на тонких запястьях он был на треть изящен и на две трети прекрасен. Кто же еще это мог быть, как не Е Ванси?

— Я говорю не с тобой, — Е Ванси даже не взглянул на нее и, отодвинув занавеску, вошел в комнату. Его взгляд был направлен только на одного человека, и хотя он все еще смотрел холодно, его глаза словно вспыхнули каким-то внутренним светом, похожим на лунные блики на воде. — Наньгун Сы, я обращаюсь к тебе. Посмотри на меня и выслушай наконец!

Но вместо того, чтобы посмотреть на него, Наньгун Сы обратился к Сун Цютун:

— И зачем ты вскочила? Сядь.

— Нет, молодой господин Наньгун, я ниже по положению, и лучше мне стоять перед господином.

Наньгун Сы вдруг разозлился и крикнул:

— Сядь!

Сун Цютун отпрянула назад и схватилась за стол в нерешительности.

Е Ванси, не желая поддерживать эту провокацию, равнодушно сказал:

— Послушай его.

— Благодарю, молодой господин Е…

Е Ванси больше не обращал на нее внимания:

— Наньгун Сы, сколько еще ты будешь создавать проблемы? Глава вне себя от гнева. Вставай и возвращайся со мной.

— Так будет лучше. Пусть он считает, что я умер, а я буду думать, что он сошел с ума! Нам не о чем будет говорить. Пока он не отменит свое решение, ноги моей не будет в Духовной школе Жуфэн, — отчеканил Наньгун Сы. — Молодой господин Е, пожалуйста, возвращайся.

— Ты... — Е Ванси сжал кулаки, его тело задрожало, как натянутая струна. Наблюдающий за этой сценой Мо Жань подумал, что еще немного, и он опрокинет стол и уведет Наньгун Сы силой. Но Е Ванси все же был слишком воспитанным человеком, и смог сдержать клокотавший в нем гнев.

— Наньгун Сы, — помолчав несколько мгновений, он заговорил снова, но голос его звучал хрипло и надтреснуто, и в нем чувствовалась усталость, совершенно не вязавшаяся с написанной на его лице решимостью, — ты действительно хочешь именно этого?

— Да, и что?

Е Ванси закрыл глаза, сделал глубокий вдох, затем медленно открыл их. За все время, что стоял перед столом, он, наконец, повернул голову, чтобы посмотреть на Мо Жаня.

Не зря в народе говорят, не стоит выносить сор из избы. Конечно, вряд ли Е Ванси хотел, чтобы о разногласиях в семье прознали в других духовных школах. Мо Жань решил проявить такт и, поднявшись, поклонился Е Ванси:

— Только что я вспомнил, что у меня осталось незавершенное дело. Ранее я договорился забрать в мастерской пошитую для меня одежду. Не хотелось бы заставлять владельца ждать еще дольше, так что, пожалуй, откланяюсь.

Е Ванси посмотрел на него и чуть кивнул:

— Большое спасибо, молодой господин Мо.

— Не надо меня благодарить, вы уж поговорите как следует.

Когда Мо Жань проходил мимо Е Ванси, то почти бессознательно зацепился за него взглядом. Только подойдя поближе, он понял, что хотя Е Ванси выглядел гордым как сосна, вел себя спокойно и был сдержан в словах, уголки его глаз слегка покраснели, как будто перед приходом сюда он плакал.

Мо Жаню вдруг показалось, что в этом своем молчаливом терпении[5] Е Ванси был чем-то похож на Чу Ваньнина.

[5] 隐忍 yǐnrěn иньжэнь «таиться и терпеть» — скрывая свои мысли (чувства), терпеть несправедливость; молча терпеть.

Не удержавшись, он обернулся и обратился к Наньгун Сы:

— Молодой господин Наньгун, хотя я и не знаю, какие у вас претензии к молодому господину Е, но считаю, что он очень расположен к вам. Просто будьте откровенны, не нужно уходить от разговора, поговорите без обиняков.

Наньгун Сы не оценил его добрых намерений. Он был слишком зол и, не заботясь о приличиях, холодно сказал:

— Не лезьте в наши дела!

— !..

«Вот же дохляк[6]!»

[6] 短命鬼 duǎnmìngguǐ дуаньмингуй «недолговечное привидение» — бран. дохляк, доходяга; о человеке, которому суждено умереть рано.

Мо Жань пошел прочь, но прежде чем он успел спуститься по лестнице, до его ушей донесся яростный крик Наньгуна. Этот молодой человек, похожий на гибрид волка и собаки, своими острыми зубами рвал душу Е Ванси, устроив ему настоящий допрос с пристрастием...

— Е Ванси! Что за зелье ты подлил моему отцу в суп, раз теперь он считает тебя лучше меня? Вернуться с тобой? Зачем мне возвращаться с тобой? С самого детства, что я мог решать сам? А? Е Ванси, я спрашиваю тебя… черт возьми, да за кого ты меня принимаешь?

От удара ноги перевернулся стол, чашки и тарелки посыпались на пол.

Слуга в коридоре испуганно замер, гости начали высовывать головы из своих комнат.

— Что происходит?

— Эй, у кого такой дурной нрав? Не наливайте ему больше, а то разгромит весь трактир.

Поджав губы, Мо Жань снова оглянулся в ту сторону, откуда раздался шум, и услышал голос Е Ванси, сухой и безжизненный, как шорох увядших осенних листьев.

— Наньгун, если из-за меня тебе дома невмоготу, я уйду из Жуфэн и никогда больше не покажусь тебе на глаза.

— ...

— Возвращайся, — повторил Е Ванси. — Я умоляю тебя.

Если бы Мо Жань не слышал это собственными ушами, то никогда бы не поверил, что такой гордый человек, как Е Ванси, может так униженно и жалко произнести это слово «умоляю».

Е Ванси смог произвести на него впечатление, и он искренне считал его не подверженным влиянию извне[7] благородным человеком и непобедимым богом войны. Мо Жань мог представить его истекающим кровью, но никак не плачущим, мог представить, как он примет смерть, но не как опустится на колени.

[7] 八风 bāfēng бафэн «восемь ветров» — роза ветров (ветры восьми направлений); обр. восемь сил (ветров), которые влияют на людей и движут ими: похвала, насмешка, честь, позор, выгода, потеря, удовольствие и страдание.

Но сегодня посреди трактира, на глазах Сун Цютун, обращаясь к этому мужчине, он сказал «умоляю».

Мо Жань закрыл глаза.

Век живи, век учись, как много вещей скрывает каждый человек?

Никто не покажется на людях обнаженным. Люди используют одежду, чтобы скрыть свое тело, и слова — чтобы скрыть свои чувства. Они похожи на начинку для пельменей, завернутую в тесто, а из нее торчат похожие на цветочные ветви шеи с головами, на которые нанесен густой слой театрального грима. Выбирая одно из театральных амплуа[8], люди поют положенные им по роли песни, вот скромная девушка-служанка в темных одеждах, вот прилежный младший ученик. Весь мир как большая сцена для их выступления, с прекрасным чистым началом и отвратительным финалом, где людей можно отличить лишь по выбранным ими маскам.

[8] 生旦净末丑 shēng dàn jìng mò chǒu шэн дань цзин мо чоу — пять основных действующих лиц (масок-амплуа) в пекинской опере: «шэн» юный герой, «дань» девица; «цзин» военный (второй герой); «мо» старик; «чоу» уродец и шут.

Играя так долго, способны ли они сохранить себя, могут ли еще импровизировать[9] и выходить за рамки принятой роли?

[9] 水袖 shuǐxiù «водяной рукав» — кит. театр струящиеся рукава (удлиненные рукава, манипулируя которыми актер дополняет создаваемый им образ). Рукава традиционных оперных костюмов сделаны из белого шелка. При встряхивании они создают волну, напоминающую водную рябь, которая увеличивает красоту танца и позволяет выразить характер или эмоции персонажей в игре.

Но наступит ночь, стихнут кимвалы, замолкнут цитры, свет погаснет, и в тишине и одиночестве люди смоют густой масляный грим. Вода унесет яркие краски, открыв взгляду незнакомые лица. Девочка-кокетка окажется великим героем, а бравый воин — нежным и ранимым возлюбленным.

Когда Мо Жань вернулся в свое временное пристанище, он подумал, что прожил две жизни, но разве этого хватило, чтобы научиться понимать людей? А смог ли он научиться понимать себя?

Только Чу Ваньнин смог зародить чувства в его сердце и уничтожить их без следа мог только он. Только Чу Ваньнину было под силу возродить его сердце...

Он снова вспомнил сегодняшнее забавное недоразумение, когда Наньгун Сы принял его за Чу Ваньнина. Смешно, как можно их перепутать?

Но когда он умылся, то поднял глаза и увидел отражение в бронзовом зеркале. Этот человек был одет в простые белые одежды, и его волосы были аккуратно собраны в высокий строгий хвост.

Эту прическу он сам сделал утром, а одежда была такой потому, что старая стала ему тесна, и утром он пошел в магазин, чтобы купить что-то более подходящее по размеру. Рассматривая предлагаемые в лавке товары, Мо Жань заметил красивую белую ткань платья и подумал, что она выглядит очень красиво, поэтому просто купил и сразу же надел.

Хватило одного взгляда в зеркало, чтобы все стало ясно и понятно.

Эти белые одежды были очень похожи на те, что носил Чу Ваньнин.

Отражение в бронзовом зеркале было тускло-желтым, как сон из прошлой жизни. Мо Жань взглянул на человека в зеркале, и ему показалось, что за ним проступает призрак Чу Ваньнина.

Вода для умывания еще не высохла и стекала по его упрямому подбородку.

Стоя перед зеркалом, Мо Жань постепенно осознавал, что случилось. Как его Ночной Страж был жалкой подделкой творений Чу Ваньнина, так и он сам, в неуклюжих попытках подражать ему, стал грубой копией Учителя.

Все это время Мо Жань подсознательно искал Чу Ваньнина в мире смертных, и, не найдя его, постепенно сам стал им.

«Время летит, но угрызения совести становятся только сильнее.

Я не могу видеть тебя, но все время думаю, как бы ты поступил на моем месте? Что бы вызвало твою улыбку, а что разозлило?

Прежде, чем что-то сделать, я думаю о тебе, и стараюсь поступать так, чтобы порадовать тебя.

Я думаю: а если бы ты был здесь, и я сделал это, ты бы одобрительно кивнул мне? Похвалил бы меня, гордился бы мной, сказал, что я не ошибся?

Я думал так каждый день, пока эта привычка не вросла в мои кости и незаметно стала частью меня, а я и не понял.

Оказывается, со временем, я стал таким, каким ты остался в моей памяти».

Глава 123 - Учитель появляется в моих снах, светлый облик его я храню в своей памяти

— Заклинатель Чжао, заклинатель Ли, вы читали последние новости? В этот раз на собрании в Линшане темная лошадка вырвалась вперед. Это же просто потрясающе!

В чайной «Жемчужная отмель» несколько совершенствующихся за лущением арахиса и горячим чаем праздно обсуждали новости, что были горячее чая.

— Конечно, я давно уже знаю об этом! Неожиданно для всех победителем стал ученик Пика Сышэн. Эта духовная школа Нижнего Царства рискует разозлить всех стариков из Верхнего. Особенно злы на них в Жуфэн, вот уж чьи славные предки, должно быть, в гробу перевернулись после такого сокрушительного поражения! Победителем ведь стал совсем юный заклинатель, которого зовут Феникс Сюэ?

— А? Хахаха, Феникс Сюэ? Старик Чжао, ты решил рассмешить меня до смерти. Маленький Феникс это только прозвище, а Сюэ — его фамилия. Настоящее имя Мэн, официальное Цзымин. Его отец — Сюэ Чжэнъюн. Сам понимаешь, от отца тигра не родится щенок. Конечно, Сюэ Цзымин очень хорош!

У очага закутанный в плащ высокий мужчина пил жареный рисовый чай[1]. Услышав их разговор, он вдруг опустил пиалу и вопросительно хмыкнул, а затем снова поднес чашу к губам и замер.

[1] 着油茶 zháoyóuchá чжэюча «жареный рисовый чай». Ингредиенты, необходимые для приготовления масляного чая: чай, кукуруза, имбирь, чеснок, свинина, арахис, зеленый лук, кислый перец, зеленая фасоль, рис.

— Все говорят, что этот юный Феникс свое прозвище честно заслужил. У других молодых господ было божественное оружие, но в бою никто не смог его превзойти. Используя простое мачете, он заставил их отступить и уступить. Этот парень просто бог!

— Ты забыл, чей он ученик? Разве ученики сияющего Юйхэна могут быть слабаками?

— А я думаю, что Сюэ Цзымин с большим трудом вырвал эту победу. Разве вы не слышали, что он и Наньгун Сы долго шли наравне и в сражении один на один были на одном уровне. Если бы девица Наньгуна не повисла на нем мертвым грузом, еще неизвестно, кто бы победил.

Человек, все это время внимательно слушавший их, на этих словах, наконец, опустил чашку на стол.

Он оглянулся, и праздно болтающие заклинатели увидели мужчину с острым, как разряд молнии, взглядом и внешностью прекрасной, но холодной, как осенние воды, на которых уже расцвели первые морозные цветы. Он широко улыбнулся и сам вступил в разговор:

— Уважаемые совершенствующиеся, извините за беспокойство. Я долго практиковался в горах, где потерял счет дням, не видя ни солнца, ни луны, так что пропустил собрание на горе Линшань. Только что я случайно услышал, как вы сказали, что победителем стал Сюэ Мэн… это довольно любопытно. Ничего, если я попрошу вас ответить еще на пару вопросов?

С самого начала было ясно, что эти заклинатели жаждали поделиться последними новостями, поэтому они тут же тепло поприветствовали Мо Жаня и пригласили его пересесть к ним.

Мо Жань больше не был грубым и бестактным юнцом, за время странствий став куда сдержаннее и терпимее, чем в те времена, когда только покинул Пик Сышэн. С дружелюбной улыбкой он попросил пожилого хозяина чайной принести шесть чайников линшаньского чая мяоюй, цукаты, пастилу, черешню, семечки и орешки. Предложив угощаться, он с улыбкой начал расспрашивать своих новых знакомых:

— Известно, что Сюэ Цзымин — Любимец Небес, так что меня не удивляет, что он смог победить даже без божественного оружия. Но я не ослышался, вы сказали, что какая-то девушка помешала Наньгун Сы из Духовной школы Жуфэн победить в этом соревновании?..

В любой компании всегда найдутся мужчины, готовые поговорить о девушках, даже если к ним они не имеют никакого отношения.

— Ясное дело, не зря же говорят, что красивая женщина губит героя и хоронит его амбиции. Иначе, учитывая подготовку и способности Наньгун Сы, еще неизвестно, смог бы Сюэ Цзымин одержать победу.

— Это довольно интересно...

Результат состязания оказался совсем иным, чем в прошлой жизни. Тогда во время собрания на горе Линшань Е Ванси и Наньгун Сы разделили первое место. Сначала Мо Жань подумал, что смерть Чу Ваньнина заставила птенца Феникса усердно трудиться над собой, но, похоже, дело было не только в Сюэ Мэне.

— Мне любопытно, а кто эта девушка, какой у нее статус?

— Фамилия ее Сун. А вот имя Тун… Цун?.. Нет, не помню. Могу лишь сказать, что она очень недурна собой. Думаю, этот избалованный сынок главы Духовной школы Жуфэн по уши в нее влюблен.

— Эта девица не просто «недурна собой», она необычайно красива. Если бы я был на месте Наньгун Сы, то также предпочел уступить первое место в Линшане, лишь бы порадовать эту красотку.

— … — Мо Жань счел за лучшее промолчать.

Чего и следовало ожидать.

Соревнования в Линшане делятся на групповые, парные и одиночные. Только пройдя все три этапа, можно добраться до финала.

В прошлой жизни Сюэ Мэн и Ши Минцзин сражались против Наньгуна Сы и Е Ванси. Если вспомнить, что Е Ванси был самым сильным заклинателем в мире после Чу Ваньнина, результат того соревнования был вполне предсказуем. Но в этой жизни все пошло не так, и вместо Е Ванси Наньгун Сы взял в напарники Сун Цютун, которая утянула его вниз.

Мо Жань поставил чашку на стол, поднял руку и потер лоб.

Он не мог понять, чем думал этот парень.

— Ох уж эти женщины! Даже дикий жеребец Наньгун Сы теперь под седлом красавицы, — вздохнул кто-то, и все остальные засмеялись.

Мо Жань не удержался и спросил:

— А что Е Ванси?

— Кто?

— Е Ванси, — повторил Мо Жань и столкнулся с непонимающими взглядами.

От чувства неправильности происходящего сердце Мо Жаня тревожно сжалось. Речь шла о Боге войны, который доставил ему столько проблем в прошлой жизни. Как люди могут не знать его имени?

Поэтому он попробовал расспросить их еще раз:

— Это второй молодой господин Духовной школы Жуфэн. Высокий, длинноногий, воспитанный, говорит мало, но очень хорошо владеет мечом и... — увидев пустые глаза собеседников, Мо Жань уныло вздохнул. Он уже понимал, что ему ответят, но все же закончил фразу, — ...и луком.

— Я не знаю.

— Он не слишком известен?

— Брат, кто сказал тебе о нем? На соревнованиях в Линшане от Духовной школы Жуфэн выступало шестнадцать учеников, но ни у одного не было фамилии Е.

Как и следовало ожидать, в этой жизни Е Ванси даже не вступил в битву.

Мо Жань на мгновение замолчал, вспомнив, о тех словах, что Е Ванси сказал Наньгун Сы тогда в трактире: «Возвращайся... Я уйду и никогда больше не покажусь тебе на глаза».

Внезапно сердце сжалось от жалости и тревоги. Неужели это правда? Е Ванси на самом деле решился покинуть Духовную школу Жуфэн?

Если вспомнить прошлую жизнь, перед смертью Е Ванси сказал палачу, что хочет быть похороненным на Кургане Героев Духовной школы Жуфэн, рядом с могилой Наньгуна Сы. Мо Жань вздохнул. Как получилось, что все так изменилось? Казалось бы незначительные перемены в событиях породили нескончаемую рябь на глади будущего.

Небо и земля поменялись местами, а безбрежное море стало плантацией шелковицы[2].

[2] 桑田 sāngtián сантянь — тутовая плантация (плантация тутового дерева - шелковицы, обычно для разведения тутового шелкопряда). Автор использовала перевернутую идиому: 桑田变成海 тутовые (шелковичные) плантации превратились в море — обр. о больших переменах в мире.

Оказывается, перемены судьбы могут быть бурными, как горный поток[3], и принеся в жертву реки горячей крови и горьких слез, можно вернуть блудного сына на праведный путь и отпустить старую ненависть.

[3] 风起云涌 fēngqǐ yúnyǒng фэнци юньюн «поднимается ветер, клубятся облака» — быстрое и бурное развитие/разрастание явления; хлынуть бурным потоком.

Яркий пример этого он и Чу Ваньнин.

Однако иногда судьба меняется тихо и незаметно, как это случилось с Е Ванси и Наньгун Сы.

Может быть, в тот день Наньгун Сы поселился в одной гостинице с Е Ванси. Ночью, мучимый жаждой, он вышел из своей комнаты, чтобы попросить чайник чая и случайно встретил очаровательную «бедняжку» Сун Цютун. Возможно, Сун Цютун налила ему воды, или, поднимаясь наверх, споткнулась и упала, кто знает? А может, пока он жадными глотками пил воду, часть пролилось на его грудь, и она проявила заботу, протянув ему платок.

В то время слабый ветер играл легкими облаками, и ничего не предвещало беды. Наньгун Сы поблагодарил ее, ничего более.

Никто из них не знал, что на самом деле их судьбы уже изменились из-за этого платка, стакана воды и простого «спасибо». Никто не слышал грохота, с которым заворочались шестеренки судьбы, меняя направления их жизней.

Наньгун Сы зевнул и стал подниматься наверх.

Сун Цютун стояла и смотрела на него.

Е Ванси зажег свечи в своей комнате, чтобы дочитать незаконченную книгу.

В прошлой жизни Мо Жань был заносчивым и высокомерным[4], думал, что мир вращается вокруг него[5], и верил, что только ему суждено постигнуть законы жизни, смерти и возрождения[6].

[4] 不知天高地厚 bùzhī tiāngāo dìhòu «не знать высоту неба и глубину земли» — быть невежественным и заносчивым; преувеличивать свои способности.

[5] 通天彻地 tōng tiān chè de тун тянь чэ ди «познать небо и землю» — знать все под небесами.

[6] 生死轮回 shēngsǐ lúnhuí шэнсы луньхуэй «бесконечный круговорот жизни и смерти» — будд. сансара, круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой.

Теперь он знал, что все они были не более, чем ряской[7] на воде жизни. Ночью подует ветер, польет дождь, и вот она исчезла без следа. Иногда ведь достаточно человеку с берега бросить камень, чтобы вдребезги разбить покой голубой глади чьей-то души.

[7] 浮萍 fúpíng фупин - бот. ряска малая (Lemna minor L.) — обр. непостоянство жизни, неуверенность в постоянно меняющемся мире.

Ему очень повезло, что темный ветер не унес его слишком далеко, и он еще может вернуться к Чу Ваньнину! У него еще будет шанс выказать должное почтение к своему учителю[8] и сказать: «Простите, учитель, я подвел вас».

[8] 尽孝 jìnxiào цзиньсяо «до смерти почитать родителей» — выражение долга и сыновней почтительности к родителям. От переводчика: здесь автор еще раз подчеркивает, что отношения «учитель-ученик» в китайской системе мироустройства — это отношения родителя и ребенка, а значит «горизонтальные» отношения Мо Жаня и Чу Ваньнина в глазах общества выглядят как «инцест».

Он допил чай и, попрощавшись со всеми, вышел. На улице поднялся ветер, судя по всему, скоро должен был начаться дождь. Мо Жань накинул плащ и, быстро преодолев густой подлесок из орешника, направился в самую чащу леса.

Он уходил все дальше, пока его силуэт не превратился в точку, напоминающую капельку чернил, упавшую в тушенницу, и, наконец, растворился совсем в наступивших сумерках.

Громыхнуло! Потемневшее небо осветилось первой пурпурной молнией, а затем небеса разверзлись, и дождь обрушился на землю, подобно копытам тысячи лошадей.

— Вот это ливень! — кто-то выглянул наружу из чайной и, восхитившись красотой грозы, испуганно отступил перед новым громовым раскатом.

— Какой сильный дождь… вот уж правда... Если кого такая непогода застигнет в поле, вымокнет ведь до нитки.

— Не спешите, госпожа, лучше выпейте еще чашку чаю. Вернемся домой, когда небо прояснится.

Мо Жань бежал под дождем, спасаясь бегством от ливня и от тридцати двух бездарно потраченных лет его прошлой жизни.

Он не знал, сможет ли вода с небес смыть его грехи. Пусть Чу Ваньнин простил его, сам себя он так и не простил. На сердце было так тяжело, что ему не хватало воздуха.

Мо Жань был готов отдать остаток своей жизни на совершение добрых дел, лишь бы погасить этот неоплатный долг. Но хватит ли всех принятых им дождей, чтобы смыть злодеяния, что стали частью его костей, и вымыть грязь из его крови?

Он страстно желал, чтобы этот очистительный дождь лил все пять лет, пока он ждет пробуждения Чу Ваньнина, чтобы предстать перед своим учителем хотя бы чуточку более чистым.

В будущем он не хотел быть таким же грязным, как сейчас. Грязным, как ил со дна реки, как пыль, прилипшая к подошвам сапог носильщиков, как зола, забившаяся в заплатки и дыры на одежде нищих.

К тому времени, когда проснется Чу Ваньнин, он просто хотел стать лучше. Только тогда худший в мире ученик осмелится снова предстать перед лучшим в мире учителем.

Той же ночью Мо Жань слег.

Его тело всегда было сильным и выносливым, однако, добравшуюся до него болезнь, как сорвавшийся с горы оползень, было уже невозможно контролировать. Он лежал на кровати под толстым одеялом и видел сны о его прошлой жизни: как он мучил Чу Ваньнина, как Чу Ваньнин боролся с ним и как умер в его руках. Когда он очнулся, на улице все еще шел дождь и завывал ветер. Мо Жань потянулся к огниву, чтобы зажечь свечу, но сколько бы он не пытался высечь искру, фитиль не загорался. Отбросив свечу и огниво, он спрятал лицо в ладонях и до боли потянул себя за волосы. Кадык заходил ходуном, горло перехватило спазмом, а из глотки вырвался дикий звериный вой.

Ему удалось сбежать от смерти и избежать всеобщего осуждения, но от суда своего сердца он спрятаться не мог.

Мо Жань был напуган, ведь теперь он уже и сам не мог отличить сон от яви и через боль постоянно пытался проверить реальность происходящего.

Он очень страдал, чувствуя себя так, словно душа его раскололась на две половины: одна осталась в прошлой жизни, другая зацепилась за настоящее. Теперь обе части души Мо Вэйюя вступили в бой, пытаясь разорвать друг друга в клочья. Один «он» ругал другого за его преступления, руки, обагренные кровью невинных, и потерю человеческого облика. Второй огрызался, обвиняя первого в заурядности и бесхребетности, а также вопрошал, а с чего вдруг, имея то же лицо и прошлое, он возомнил, что вправе жить как праведник в этом мире?

Душа из этой жизни гневно обрушилась на душу из прошлого:

«Мо Вэйюй, Наступающий на бессмертных Император, ты отброс, утративший человеческий облик, зачем ты натворил столько бессмысленного зла, испоганив всю карму. Как в этой жизни мне погасить твой огромный долг?

Я собираюсь начать все сначала, но ты продолжаешь тянуть меня во тьму, затягивая в эти полные хмельного огня сны! Зачем ты появляешься так внезапно и с перекошенным злобой лицом обвиняешь и проклинаешь меня?

Почему кричишь, что я заслуживаю смерти без права возрождения и за мои грехи еще получу справедливое воздаяние?

В своей бесконечной злобе ты твердишь, что моя жизнь только сон, и желаешь мне однажды проснуться и вновь обнаружить себя в опустевшем Дворце Ушань. С диким хохотом ты напоминаешь мне, что тогда мне будет некого беречь и лелеять.

Ведь я уже убил единственного человека, готового умереть за меня.

Вот только разве это был я?

Нет, это не я! Это все ты, Тасянь-цзюнь! Это все ты, Мо Вэйюй!

Я не такой как ты! Не такой! На моих руках нет крови и я…

Я еще могу начать все сначала!»

Другая половина души открывала свой клыкастый рот и хрипло выла в ответ:

«Раз раскаялся, значит не виноват?

Разве это не твоя вина?

Так почему бы тебе не умереть? Отдай свою кровь как искупительную жертву душам тех, кто пострадал от тебя в прошлой жизни?

Лицемерная скотина!

В чем разница между тобой и мной? Я — Мо Вэйюй, но кто же тогда ты? Ты несешь на себе все грехи и все воспоминания прошлой жизни, поэтому никогда не сможешь избавиться от меня! Я — это ты, а значит я вечно буду жить кошмаром в твоем сердце, тем внутренним демоном, от которого ты не избавишься, пока все божества небес и ада не решат уничтожить твою мерзкую душонку.

Начать все сначала?

С чего бы это? Чем ты заслужил право на второй шанс? Ты вверг мир во тьму и обманул человека, который любил тебя.

Все эти добрые дела ты делаешь только для того, чтобы хоть немного задобрить свою больную совесть? Ха-ха-ха! Мо Вэйюй! Осмелишься ли ты рассказать этим людям, кем был в прошлой жизни?

Посмеешь сказать Чу Ваньнину кто ты? Сможешь признаться, что в прошлой жизни ножом пронзил его шею и бросил истекать кровью? Это не ты обрек его на жизнь, что хуже смерти? Ты! Это ты тот человек, кто обрек весь мир на страдания и разруху!

Это был ты! Ха-ха-ха! Тот утративший человеческий облик бешеный зверь — это ты, потому что ты — это я, а я — это ты! Тебе не сбежать от себя, Мо Вэйюй, и только посмей отрицать это.»

Мо Жань чувствовал, как сходит с ума. Он подошел к кровати и снова попытался при помощи огнива зажечь свечу в надежде, что свет защитит его от когтей монстра, что тянулись к нему из мрака ночи. Но даже свече он был противен, даже свеча не хотела его спасать.

Он был брошен во тьме, его дрожащая рука сжимала огниво, судорожно пытаясь высечь искру, один раз, другой, но у него ничего не получалось.

Наконец, Мо Жань упал на кровать и разрыдался, не переставая бормотать извинения. Этой ночью, казалось, что вокруг его постели собрались люди из его прошлого, и все они требовали его смерти и проклинали его как самое страшное зло в этом мире. Мо Жань не знал, что делать. Он вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным.

— Мне очень жаль. Простите, — повторял он снова и снова, но никто не обращал на это внимания.

Никто его не простил.

Лоб горел в лихорадке, сердце пылало в огне вины.

Вдруг ему показалось, что рядом кто-то тихо вздохнул.

Он открыл глаза и среди мстительных духов заметил Чу Ваньнина. Облик Учителя был все также незаурядно прекрасен, и одет он был в привычные свободные белые одежды с широкими рукавами.

Он подошел и остановился у его кровати. Хватая ртом воздух, Мо Жань с трудом выдохнул:

— Учитель... я не… я не достоин снова видеть тебя.

Чу Ваньнин ничего не ответил, просто взял огниво и сделал то, что так долго не удавалось Мо Жаню — неспешно зажег свечу.

Там, где Учитель, горел огонь.

Там, где Чу Ваньнин, было светло.

Опустив длинные ресницы, он какое-то время стоял перед подсвечником, а потом поднял взгляд, спокойно посмотрел на Мо Жаня и почти незаметно улыбнулся.

— Спи, Мо Жань. Видишь, свет горит. Не бойся, — сказал он.

На миг Мо Жаню показалось, что его сердце безжалостно пронзили металлическим прутом, голова взорвалась приступом мучительной боли. Эта фраза была знакома ему. Когда-то он уже слышал эти слова.

Но он никак не мог вспомнить.

Взмахнув длинными рукавами, Чу Ваньнин сел на край кровати. Ночь была все такой же холодной и дождливой, но в доме сразу стало тепло и уютно. Тьма рассеялась.

— Я останусь с тобой, — сказал Чу Ваньнин.

Когда Мо Жань услышал это, сердце сжалось так сильно, что стало невыносимо больно.

— Учитель, не уходи, — он крепко ухватился за длинный рукав Чу Ваньнина.

— Хорошо.

— Если ты уйдешь, станет темно.

Сгорая от стыда, Мо Жань плакал навзрыд. Цепляясь за Чу Ваньнина, он закрыл глаза второй рукой:

— Пожалуйста, не бросай меня... Я тебя умоляю... Я правда... я правда больше не хочу быть императором. Учитель… не отвергай меня.

— Мо Жань.

— Пожалуйста! — возможно из-за жара, его разум притупился, и он стал излишне эмоциональным и уязвимым, а может, в глубине души Мо Жань уже знал, что это только сон, и, значит, как только он проснется, Учитель исчезнет, поэтому продолжал бормотать, — Прошу, не отвергай меня.

В ту ночь бесчисленные мстительные духи бились в окно, надеясь войти в дом и забрать его жизнь.

Но во сне Мо Жаня Чу Ваньнин зажег лампаду, и слабый свет рассеял бесконечную холодную тьму.

— Хорошо, — сказал Чу Ваньнин, — я не уйду.

— Не уйдешь?

— Не уйду.

Мо Жань открыл рот, чтобы поблагодарить его, но из горла вырвался только жалкий всхлип, похожий на скулеж собаки, обиженной, но изо всех сил пытающейся угодить хозяину.

Уже проваливаясь в сон, Мо Жань разлепил веки и, взглянув на Чу Ваньнина, пробормотал:

— Вы сказали, что не уйдете, сказали, что не бросите меня. Но итоге все оставили меня... Я никому не нужен. Половину своей жизни я прожил как брошенная собака... Меня брали на несколько дней, а потом прогоняли… Я устал... Правда... Учитель... я так устал... я не могу больше терпеть… не могу идти дальше...

Он и правда был как бездомный пес с грязной шерстью и обломанными когтями, который пил на ветру, спал на росе и, ради выживания, дрался за еду с дикими кошками и нищими.

Долгое время над ним издевались, и он перестал доверять людям. Обычный пес, увидев, что кто-то присел перед ним на корточки, будет ждать, что его накормят, но бездомная собака подумает только, что сейчас в нее бросят камень. Пытаясь уберечься от боли, он всегда был настороже, и скалил зубы на всех подряд, но таким его сделала жизнь.

— Учитель, если однажды ты захочешь отказаться от меня, просто убей, но не прогоняй, — от подкативших слез перехватило горло, но он тихо продолжил, — это слишком больно, когда тебя бросают снова и снова. Я предпочту умереть.

Он действительно сгорал в лихорадке. В конечном итоге, Мо Жань уже не помнил, где он, а потом не мог вспомнить даже то, кем был этот человек в его сне.

Перед тем как впасть в забытье, он прошептал:

— Мама… Так темно и страшно... Я хочу домой.

Автору есть, что сказать:

Для названия главы я использовала строчку из стихотворения Ду Фу: «Старый друг появляется в моих снах, светлый облик его я храню в своей памяти. Благородный муж теперь в западне, кто же поможет встать на крыло?»

Указываю, чтобы не было недоразумений.

Глава 124 - Учитель вернулся к жизни

Распускались и увядали цветы, дни и ночи сменяли друг друга, неизменным был лишь ровно сияющий барьер вокруг Павильона Алого Лотоса. Никто не мог выйти, никто не мог войти.

Пять лет пролетели в мгновение ока. Мир людей, как цветочный фонарь с движущимися картинками[1], менялся каждый час, день и месяц.

[1] 走马灯 zǒumǎdēng цзоумаден «фонарь скачущих лошадей» — фонарь со свечой и маленькой каруселью движущихся картинок внутри, которая вращается от движения разогретого воздуха; мелькать, сменять друг друга, один за другим, раз за разом.

В беседах за чаем и исторических хрониках... те годы уместились в пару абзацев, написанных убористым почерком.

Оглядываясь в прошлое…

В первый год затворения Чу Ваньнина один его ученик, Мо Жань, отправился странствовать по миру, а два других ученика, Сюэ Мэн и Ши Мэй, остались совершенствоваться на Пике Сышэн.

За год манера письма Мо Жаня намного улучшилась, Сюэ Мэн достиг девятого уровня в технике Смертоносного клинка, а Ши Мэй по завершению года отправился в Гуюэе для обмена опытом врачевания и очень преуспел на этом поприще.

Тогда же Мо Жань отправился в Ичжоу, где жила семья торговцев солью, дабы засвидетельствовать свое почтение молодому господину Чану, но по прибытии узнал, что тот на днях скончался. В Призрачном Царстве Мо Жань узнал, что молодой господин Чан вступил в сговор с поддельным Гоученем, и, конечно, хотел проверить эту информацию, но кто же знал, что другая сторона уже убрала свидетеля и даже тело его стало пеплом?

Еще одна нить, ведущая к разгадке, была обрезана.

На второй год затворения Чу Ваньнина состоялось собрание на горе Линшань, где Сюэ Мэн занял первое место, Мэй Ханьсюэ — второе, а Наньгун Сы — третье. Ши Мэй, вернувшись в Нижнее Царство, посвятил себя аптекарскому делу[2] и помощи людям. Мо Жань же путешествовал от заречья Цзяннань до Великой Пустыни Гоби, всю дорогу уничтожая демонов и творя добрые дела, а затем уединился в горах, и долгое время его точное местонахождение было никому не известно.

[2] 悬壶 xuánhú «вывесить кувшин» — обр. в знач.: торговать лекарствами.

На третий год затворения Чу Ваньнина призраки, исполненные злой ци, снова начали прорываться в смертный мир. Еще во время первого прорыва границы с Призрачным Царством в мир живых вырвалось слишком много зла, да и сам барьер был неустойчив, поэтому демоны стали появляться все чаще. Тогда Сюэ Мэн собрал лучших учеников Пика Сышэн, чтобы дать им отпор. Конечно, эти демоны по численности и силе в сравнение не шли с теми, которым они противостояли в Цайде, однако и они представляли опасность для простых людей, став настоящим бедствием не только для Нижнего Царства.

Для собственной защиты девять великих духовных школ послали сотни учеников охранять границу между Верхним и Нижним Царствами и возвели стену между ними, чтобы остановить призраков и беженцев.

Лишенные духовных сил, оставшиеся за стеной простые люди вынуждены были сражаться и с демонами, и с заклинателями, охраняющими границу Верхнего Царства. В результате Нижнее Царство от моря до гор превратилось в поле боя, а земля у подножия стены была усеяна трупами погибших. Сюэ Чжэнъюн множество раз пытался договориться с Верхним Царством относительно помощи в починке барьера с Призрачным Царством, но всякий раз терпел неудачу. Горячая кровь, которую ученики его школы пролили в городе Цайде, оказалась пустой тратой[3].

[3] 尽付东流 jìnfùdōngliú цзиньфудунлю «сгорело дотла, отброшено и утекло на восток» — обр. пойти прахом; развеяться как дым; потеряно и забыто.

В конце года уединенно живущий в горах Мо Жань получил письмо от дяди, из которого узнал о бедах, обрушившихся на Сычуань, и спешно вернулся в суетный мир[4].

[4] 红尘 hóngchén хунчэнь «красная пыль» — багровая (непроглядная) пыль; перен. показная (крикливая) роскошь, внешний блеск (напр. о верхушке общества); мирская суета.

Шел четвертый год затворения Чу Ваньнина. Мо Жань и Сюэ Мэн сражались плечом к плечу. Два молодых господина Пика Сышэн собрали под свои знамена заклинателей Нижнего Царства и смели с лица земли логово горных демонов, уничтожив вторгшуюся в смертный мир нечисть. В финальной битве, что случилась в окрестностях мертвого города Цайде, Сюэ Мэн уничтожил и изгнал более тысячи демонов и злых духов, пока Мо Жань чинил Небесный Разлом, окончательно запечатав его своими духовными силами.

После того сражения Сюэ Мэн, которого раньше звали птенцом Феникса, стал птицей высокого полета, в глазах совершенствующихся и простых людей поднявшись на недосягаемую высоту. Из-за того, что техника запечатывания Небесного Разлома Мо Жаня была очень похожа на ту, что ранее использовал Чу Ваньнин, весь мир стал именовать его не иначе, чем образцовый наставник Мо[5].

[5] 墨宗师 mò zōngshī Мо-цзунши — уважаемый/великий мастер/наставник.

От переводчика: «цзунши» — это уважительное обращение к человеку, достигшему вершин мастерства. На текущий момент в романе известно только о трех цзунши: Чу Ваньнин, его учитель Хуайцзуй, и его ученик Мо Вэйюй.

Годы летели как облачные борзые[6].

[6] 白云苍狗 báiyúncānggǒu байюньцангоу «то тучки белые плывут, то вдруг как сизые собаки» (из стихотворения Ду Фу) — обр. в знач.: о быстрой смене обстановки, неожиданных переменах; все слишком быстро меняется, и мир непостоянен.

Даже после того, как на соревновании на горе Линшань Сюэ Мэн сделал себе громкое имя, он не стал почивать на лаврах, наслаждаясь достигнутым, к чему был, несомненно, склонен в юности. Все свободное время, невзирая на жару и холод, снег и дождь, он усердно тренировался и медитировал в бамбуковом лесу, не прерываясь, даже если был болен.

Он помнил слова Учителя о том, что даже без божественного оружия гордый Любимец Небес останется собой, ему просто придется пролить больше крови и пота, чем другим. Даже недостаток природных данных можно восполнить усердными тренировками.

Иногда в конце тренировки, грациозно и плавно опускаясь на землю с верхушек бамбукового леса, Сюэ Мэн поворачивал голову. В ярком солнечном свете, проникающем сквозь зеленую листву, казалось, что он видит силуэт ребенка, сидящего на камне и играющего на листе.

В этот момент он мысленно возвращался в тот день, когда уменьшившийся Чу Ваньнин наблюдал за его тренировкой в лесу. Нежная мелодия, которую он наигрывал, подсказывала ему, когда нужно ускориться, а когда замедлиться.

И в этот раз, чуть склонив голову, Сюэ Мэн ясно вспомнил каждую ноту той мелодии, словно она только что прозвучала в его ушах.

Он сосредоточился на этом звуке, возвращая себе самообладание и хладнокровие, затем открыл глаза и увидел, как сверху падает сломанный сухой стебель бамбука. В тот же миг в его зрачках отразился блеск меча. Лунчэн со свистом рассек воздух и превратился в неуловимую молнию, что, добравшись до цели, породила снегопад.

И вот сабля вернулась в ножны, и ее хозяин гордо расправил плечи. Разрезанная на тысячи нитей увядающая листва бесшумно упала на его сапоги.

Сюэ Мэн опустил голову и на какое-то время вновь стал похож на изнеженного и несдержанного молодого господина.

Но когда он снова поднял глаза, его лицо выражало решимость, а взгляд был ясным и спокойным, как бурный поток, который наконец-то влился в озеро, став мирным и степенным.

Прошло пять лет.

Сюэ Мэн снова вынул саблю из ножен и начал протирать белой тканью. Когда он уже собирался вложить оружие в ножны, то услышал звук приближающихся торопливых шагов. Ученик подбежал к нему, крича на ходу:

— Молодой господин! Молодой господин!

— Что случилось? — Сюэ Мэн нахмурился. — Несешься, сломя голову, где твои манеры? В чем дело?

— Павильон Алого Лотоса... — раскрасневшийся и запыхавшийся от бега ученик с трудом выдохнул, — Хуайцзуй… великий мастер Хуайцзуй вышел! Юйхэн... старейшина Юйхэн очнулся!.. Он очнулся!

Победитель сотен битв, легендарный Лунчэн с жалобным лязгом упал на землю.

Красивое, аристократически бледное лицо Сюэ Мэна вмиг посерело, а затем вспыхнуло лихорадочным румянцем. Его губы открывались и закрывались, а потом, даже забыв подобрать оружие, он словно на крыльях полетел к южной вершине Пика Сышэн. Он так спешил, что даже споткнувшись о камень на полпути, не обращая внимания на боль, шатаясь и запинаясь, помчался дальше.

— Учитель! Учитель! — Сюэ Цзымин, только что отчитавший ученика своей школы за неподобающее поведение, в одно мгновение растерял все свои благородные манеры.

Он подбежал ко входу в Павильон Алого Лотоса и в дверях столкнулся с выходившим Сюэ Чжэнъюном. Увидев своего сгорающего от нетерпения сына, готового ворваться в Павильон, Сюэ Чжэнъюн с улыбкой приобнял его, отводя прочь от дверей.

— Отец! — возмутился Сюэ Мэн, который буквально умирал от беспокойства.

— Полно, полно тебе. Я понимаю, что ты хочешь увидеть Юйхэна, — с улыбкой сказал Сюэ Чжэнъюн, — но он только пришел в себя, и совсем без сил. Сказал мне всего несколько слов и сразу уснул. Тебе самому потом будет неловко, если сейчас нарушишь покой своего учителя.

Сюэ Мэн ошеломленно застыл:

— Ты все верно говоришь, но... — но эти пять лет были просто невыносимы. Ему столько всего нужно было рассказать Учителю. Он хотел прямо сейчас сообщить ему, что все-таки смог занять первое место на собрании в Линшане, что уничтожил и изгнал сотни демонов и...

— Будь благоразумен.

— ...

Сказать Сюэ Мэну «будь благоразумен», было все равно, что поймать пальцами за горло ядовитую гадюку. Хотя он подчинился, излив свое недовольство лишь в долгом вздохе, его шея вытянулась вперед, как будто юноша пытался заглянуть за спину своего дородного отца и увидеть того, кто лежал на кровати за полуприкрытой дверью.

Не желая сдаваться, Сюэ Мэн, поджав губы, взмолился:

— Я ведь... просто войду и взгляну на Учителя. Я не буду ничего говорить.

— Я что, не знаю тебя? Когда ты счастлив, орешь во все горло, — Сюэ Чжэнъюн впился в него проницательным взглядом. — После победы на горе Линшань перед посторонними ты изображал высокомерное безразличие, но стоило тебе вернуться домой, и пять дней кряду ты болтал без умолку о том, как сбросил Наньгун Сы со спины его волка. Даже тетушка Ли из зала Мэнпо теперь может повторить эту историю слово в слово. А теперь ты говоришь, что будешь молчать? Да кто тебе поверит?

— Ну хорошо, — Сюэ Мэн увял, — отец прав.

— Конечно, когда твой отец ошибался?

Обиженно надув губы, Сюэ Мэн все же не смог сдержать свое любопытство:

— Отец, как там Учитель?

— Очень хорошо. Великий Мастер Хуайцзуй даже смог удалить из его тела яд Божественной Ивы Чжайсинь Лю.

— Значит, Учитель больше не будет становиться Маленьким учителем Ся?

— Ха-ха, нет, больше не будет.

Сюэ Мэн почесал в затылке. Вопреки ожиданиям, он почувствовал сожаление при мысли о том, что больше никогда не увидит Ся Сыни.

— А во всем остальном? Есть какие-нибудь проблемы со здоровьем?

— Не волнуйся, все в порядке. Ну разве что, он спал пять лет, и теперь его лицо утратило былую свежесть, — Сюэ Чжэнъюн вспомнил выражение на лице Чу Ваньнина и рассмеялся. — К счастью, пока что он еще слаб, иначе точно устроил бы мне допрос с пристрастием, а я не слишком хороший рассказчик. О! Точно!..

Он вдруг задумался о чем-то, а потом обратился к Сюэ Мэну:

— Мэн-эр, есть дело, которое я могу поручить только тебе. Пока твой Учитель был изолирован от мира, много чего произошло. Если попытаемся рассказать ему обо всем, то утомим его своими разговорами. Как насчет того, чтобы взять у матери немного серебра и спуститься в город Учан, чтобы купить несколько книг? Должны же быть какие-то хроники, летописи, ну, или что-то в этом роде. Купи все, что сочтешь нужным, чтобы он мог ознакомиться.

Услышав это предложение, Сюэ Мэн сразу заподозрил неладное. Не иначе как его отец, этот старый лис, решил избавиться от слишком шумного отпрыска, выпнув его с горы под благовидным предлогом, еще и тяжелую работу носильщика на него взвалил.

Однако, взвесив эту мысль, он все же должен был признать, что носильщиком он поработает для Учителя... а значит, отказываться нет причин. В любом случае Учитель опять уснул, и, честно говоря, Сюэ Мэн не был уверен, что при виде наставника сможет сдержать свое ликование и не разбудит его.

Так что, тяжело вздохнув, он с видимой неохотой пробормотал:

— Раз нужна книга, я куплю книгу.

— Не скупись, купи побольше! Купи книги от авторов Верхнего и Нижнего Царства. Возьми всего помаленьку, Юйхэн ведь любит читать.

— Ну, ладно, — с этих слов начался одиночный спуск с горы Сюэ Мэна, пребывающего в самом дурном расположении духа.

Сюэ Мэн не любил читать, поэтому в книжной лавке чувствовал себя неуверенно. Оглядевшись, он понял, что без посторонней помощи ему не справиться и, опустившись рядом с сидевшим на корточках хозяином лавки, обратился к нему:

— Дядя, у вас есть книги, в которых рассказывается об изменениях в мире совершенствующихся за последние несколько лет? Я хотел бы купить несколько.

С первого взгляда хозяин лавки опознал форму Пика Сышэн. Хотя он и не понял, что перед ним Юный Феникс Сюэ Мэн, но все равно с энтузиазмом принялся помогать ему:

— Если бессмертный господин говорит о «Книге перемен», конечно же, она у меня есть. У меня здесь полная официальная и неофициальная хроника, биографии, летописи географических изменений, описания демонов и даже рукописи десяти самых известных сказителей в мире совершенствующихся. Что предпочитает бессмертный господин?

Когда Сюэ Мэн услышал этот перечень, у него сразу же заболела голова. Махнув рукой, он сказал:

— Все. Неси все, что есть. Цена не важна.

Самые приятные слова для торговца это не «люблю тебя», «скучаю по тебе», «хочу тебя», а «покупаю», «беру все» и «цена не важна».

Владелец лавки тут же просиял и, потирая руки, поспешил за книгами. В ожидании, от нечего делать, Сюэ Мэн осматривал стеллажи и тут его взгляд зацепился на тонкую брошюру, на первой же странице которой он прочитал:

Рейтинг самых богатых заклинателей:

«Первое место: Цзян Си. Статус: глава школы целителей Гуюэе с Острова Линьлин.

Второе место: Наньгун Лю. Статус: глава ордена Жуфэн из Линьи.

Третье место: Ма Юнь. Статус: глава мастерской Горная усадьба Таобао на озере Сиху.

...»

И так далее, и тому подобное. Все это было написано бисерным каллиграфическим почерком.

Сюэ Мэн восхитился и тут же захотел найти себя в этом списке, но, просмотрев страницу несколько раз, так и не увидел имени «Сюэ Мэн».

Сначала он впал в уныние, потом рассердился, а затем, понимая, что не может просто смириться, все же решился перевернуть страницу, чтобы посмотреть дальше, но там было всего три или четыре имени и пояснение:

«Время и силы, потраченные на составление этой книги, ограничены. Все рейтинги включают только первые сто претендентов. Все, кто не вошел в первую сотню, не указываются».

Сюэ Мэн сердито отшвырнул книгу:

— Хотите сказать, что этот молодой господин так беден?

Пораженный владелец лавки подобрал брошюру и принялся успокаивать его:

— Не сердись, бессмертный господин. Эти списки всегда составляют как попало. Часто места в рейтинге меняются в зависимости от региона, где продается книга. Купите такую в Линьи, и первое место там обязательно достанется главе ордена Наньгун. Это просто игра, развлечение для народа, не гневайтесь!

Выслушав его, Сюэ Мэн внутренне согласился с разумностью этих доводов. К тому же, его заинтересовало содержание брошюры, поэтому фыркнув, он снова забрал ее у продавца и небрежно перелистнул еще пару страниц.

На этот раз он увидел еще более странный рейтинг.

«Рейтинг самых высокомерных молодых господ из почтенных семей».

Автору есть, что сказать:

Ма Юнь из Горной Усадьбы Табао в списке богатеев кукушкино яйцо, хахахаха ~

Учитель проснулся, и мы возобновляем наши ежедневные театральные представления ~

Начнем с маленькой пьесы ~

Музыка для слуха любого торговца — «покупаю», «покупаю», «покупаю», а что хотел бы услышать каждый из персонажей ~

Чу Ваньнин больше всего хотел бы услышать: старейшина Юйхэн всегда был хорошим учителем.

Мо Жань 2.0 хотел бы услышать: ты отличаешься от себя в прошлой жизни.

Мо Жань 1.0 хотел бы услышать: все любят тебя.

Мо Жань 0.5 хотел бы услышать: сукин сын, очнись, хватит спать, твоя слюна уже на пол течет!

Сюэ Мэн хотел бы услышать: молодой хозяин Пика Сышэн первый во всех рейтингах и самый любимый ученик Учителя!

Ши Мэй хотел бы услышать: он такой ласковый и нежный, разве такой человек может быть главным злодеем?

Е Ванси хотел бы услышать: Наньгун Сы проживет долгую жизнь.

Наньгун Сы хотел бы услышать: твой отец отошел от дел, и теперь ты можешь жить, как хочешь.

Сун Цютун хотела бы услышать: это роман о гетеросексуальной любви.

Мэй Ханьсюэ хотел бы услышать: Мэй Ханьсюэ, готовься появиться…

Глава 125 - Учителю не нужно искать спутника жизни

[1] 道侣 dàolǚ даолюй «компаньон в пути» — даосские партнеры; спутники по жизни и совершенствовании; пара людей, вместе занимающихся даосскими практиками; обычно это супруги, но вовсе не обязательно.

Имена были написаны аккуратным ровным почерком:

Первое место: Наньгун Сы. Статус: молодой господин Духовной школы Жуфэн.

Второе место: Сюэ Мэн. Статус: молодой господин Пика Сышэн.

Сюэ Мэн от возмущения дар речи потерял и с громким хлопком закрыл брошюру. Мышцы на его лице дрожали от напряжения. Казалось, стоит ему чуть расслабиться и отпустить себя, и он тут же превратится в того злодея[2], что сжигает книги и закапывает живьем их авторов[3].

[2] 洪水猛兽 hóng shuǐ měng shòu «наводнения и хищные звери» — обр. в знач.: великие бедствия; чрезвычайно опасные или угрожающие вещи; злой гений; величайшее зло.

[3] 焚书坑儒 fénshū kēngrú ист. «сжигать книги и хоронить живьем конфуцианцев» — 213 г. до н. э., согласно летописям, первый Император (основатель династии Цинь) 秦始皇 Цинь Шихуан сжег все классические конфуцианские книги и похоронил заживо около 500 конфуцианских ученых.

— Да ладно?! — потемнев лицом, Сюэ Мэн похлопал брошюрой по плечу испуганного хозяина. Каждое его слово было похоже на плевок сквозь зубы. — Эту книжонку с другими паковать не надо, я заберу ее и тщательно изучу.

Запихнув «Бестолковый список[4]» за пазуху, Сюэ Мэн, нагруженный выбранными хозяином лавки книгами, пошатываясь, начал взбираться на гору.

[4]《不知所云榜》bùzhīsuǒyún bǎng бучжисоюнь бан; 不知所云 бучжисоюнь — бестолковый, путанный; 榜 бан — доска объявлений, список, перечень.

Он был очень зол. Да что там, он умирал от гнева!

Значит у него второе место в рейтинге «самых высокомерных молодых заклинателей»?

Тьфу! Да если бы он знал, кто та слепая псина, что составляет подобные списки, отметелил бы его так, что мать родная не узнает! Чтобы выместить зло, ему бы сотни ударов не хватило. Пошел бы ты со своим «высокомерный», сукин сын!

От негодования упоительный восторг от новости о пробуждении Учителя в его сердце несколько поугас. К моменту возвращения в Павильон Алого Лотоса он смог восстановить душевное равновесие, но уже не лопался от переполнявших его радостных эмоций. Хотя он все еще испытывал волнение, злость уравновесила его чувства, а разум обрел ясность.

Снаружи Павильон охраняли два старших ученика. Входить кому-то было строжайше запрещено, ведь посетители могли помешать отдыху старейшины. Но Сюэ Мэн был молодым хозяином Пика, кто бы посмел остановить его? Поэтому он без труда смог проникнуть внутрь.

Уже стемнело, окна Павильона были приоткрыты, пропуская слабый медовый свет. Сюэ Мэн не знал, проснулся ли его Учитель, поэтому неслышно приблизился к двери и тихонечко толкнул ее, продолжая сжимать в руках книгу.

Было так тихо, что он слышал, как сердце бешено бьется, словно птица в клетке.

На какое-то время выбросив из головы мысли о «Бестолковом списке», он, затаив дыхание, устремил сияющий взгляд в сторону кровати.

— … — довольно долго ошеломленный Сюэ Мэн не мог произнести ни слова. — Э?..

Почему на кровати никого нет?

Он уже собирался пройти дальше и осмотреться, когда ледяная влажная ладонь опустилась ему на плечо.

Пронизывающий до костей замогильный голос раздался у него прямо за спиной:

— Зачем вы вторглись в Павильон Алого Лотоса?

Зубы Сюэ Мэна выбили дробь, лицо посерело, краем глаза он смог разглядеть мертвенно бледную кожу нападавшего и, вскинув руку, нанес удар.

К его изумлению, тот оказался быстрее и со скоростью молнии нанес рубящий удар по шее Сюэ Мэна, а затем впечатал ногу ему в живот. Сюэ Мэн опустился на колени и сложился пополам, книги рассыпались по полу. Теперь он был не только потрясен, но и совершенно раздавлен!

Стоит отметить, что за последние годы Сюэ Мэн сильно изменился. Он усердно тренировался в течение последних пяти лет, и теперь даже Наньгун Сы не мог совладать с ним. И вот человек, лица которого он даже не смог рассмотреть, в два удара уложил его на пол. Кто это мог быть?

Кровь прилила к голове, в ушах загудело. Когда Сюэ Мэн почти довел себя до нервного срыва, совсем рядом раздался холодный голос, и тон, с каким он заговорил с ним, был совершенно ледяным:

— Я провел в уединении пять лет, и теперь каждый считает вправе врываться в мое жилище? Чей ты ученик, кто твой учитель? Почему никто не научил тебя соблюдать правила приличия?

Стоило этим словам отзвучать, и Сюэ Мэн бросился вперед, чтобы заключить произнесшего их человека в крепкие объятия.

— Учитель! Учитель!

Чу Ваньнин:

— …

Сюэ Мэн поднял голову. Изначально он обещал себе проявить выдержку, но в итоге не смог сдержаться. Слезы брызнули из глаз и непрерывным потоком потекли по лицу:

— Учитель, это я... Посмотри... Это же я...

Оказалось, Чу Ваньнин только проснулся и вышел умыться. Именно поэтому его руки и были такими холодными и влажными. Он все еще оставался в тени, и выражение его лица было не рассмотреть, но тусклого света свечи было достаточно, чтобы сам он мог видеть все.

Перед ним на коленях стоял молодой человек лет двадцати, с очень белой кожей и темными густыми бровями. Его глаза были посажены несколько ближе друг к другу, чем у большинства людей, что придавало ему серьезный вид при общей чувственности черт. Губы у этого молодого человека были красиво очерченные, полные и влажные. Такое лицо не вызывает негативных эмоций, даже когда гнев искажает его. На самом деле подобную внешность можно было описать как «исполненную очарования», вот только ее обладателю такой эпитет вряд ли пришелся бы по вкусу.

Однако самой восхитительной и совершенной частью этого лица были глаза, похожие на крепкое вино, приправленное такими острыми пряностями, как врожденная страстность, дерзость и уверенность в своих силах.

Даже если такое вино налить в чайные чаши из белоснежного нефрита, это не изменит сути такого человека: он останется все таким же категоричным в суждениях и никогда не научится признавать свои ошибки.

Надо же, ведь в самом деле прошло целых пять лет. Когда Чу Ваньнин погиб, Сюэ Мэну было шестнадцать, а теперь он уже отметил свой двадцать первый день рождения.

Шестнадцать лет — это возраст, в котором мужчина меняется сильнее всего. Бывает, что его уже и через полгода не узнать, а Чу Ваньнин пропустил целых пять лет, поэтому неудивительно, что он сразу не признал его.

Чу Ваньнин долго и пристально смотрел на молодого человека перед собой, прежде чем неуверенно окликнуть:

— ...Сюэ Мэн…

Было не совсем ясно, зовет он его или просто озвучивает тот факт, что перед ним его ученик.

Это был Сюэ Мэн, но он уже не был тем ребенком из его воспоминаний. Мальчик вырос, раздался в плечах, да и рост...

Чу Ваньнин решительно потянул его вверх, заставляя подняться на ноги.

— Почему ты стоишь на коленях? Вставай.

—...

Оказалось, что разница в росте между ними была не так уж велика.

Годы у молодых не идут, а летят. Их тела меняются очень быстро, и двух-трех лет достаточно, чтобы, словно по росчерку, ребенок стал выглядеть как взрослый. Первым, кого увидел Чу Ваньнин после того как очнулся, был Сюэ Чжэнъюн, который почти не изменился с годами, поэтому он не почувствовал течение времени. Но теперь, после встречи с Сюэ Мэном, к нему пришло осознание того, что за прошедшие пять лет многие вещи и люди сильно изменились.

— Учитель, то собрание на горе Линшань, я... — чтобы успокоиться, Сюэ Мэн решил поговорить с Чу Ваньнином, и, конечно, первой была тема, что волновала его больше всего. — Я занял первое место.

Чу Ваньнин внимательно посмотрел на него, а потом уголки его рта поднялись в легкой улыбке:

— Само собой разумеется.

Сюэ Мэн залился румянцем:

— Я сражался с Наньгуном Сы. У него было божественное оружие, а у меня нет, но я... — он почувствовал, что его слова звучат как бахвальство и просьба о похвале, и, устыдившись, опустил голову. Теребя в пальцах край рукава, он закончил, — я не опозорил Учителя.

Чу Ваньнин с улыбкой кивнул и вдруг спросил:

— Должно быть, тебе пришлось хлебнуть немало горечи.

— Это было совсем не горько[5]! — Сюэ Мэн помолчал, а потом добавил. — Сладко[6]!

[5] 苦 kǔ ку — горько; терпко; трудно, мучительно; терпеть невзгоды и печали.

[6] 甜 tián тянь — сладко, вкусно; хорошо, весело; счастливо.

Чу Ваньнин протянул руку, чтобы погладить его по голове, как делал много лет назад, но вовремя вспомнил, что Сюэ Мэн уже не ребенок, а значит это теперь будет выглядеть неуместно, на полпути поменял направление движения и похлопал его по плечу.

Книги рассыпались по полу, поэтому учитель и ученик вместе собрали их и сложили в стопку на столе.

— Ты купил так много? — удивился Чу Ваньнин, — Когда, по-твоему, я прочту все это?

— Нет, это совсем немного. Учитель, вы ведь читаете очень бегло[7], так что закончите за одну ночь.

[7]一目十行 yīmù shíháng иму шисин «одним взглядом десять строк» — обр. в знач.: очень быстро читать.

— ...

Даже годы спустя Сюэ Мэн не перестал идеализировать и превозносить своего Учителя. Чу Ваньнин просто потерял дар речи. Не зная, что сказать, он зажег свечу и пролистал несколько книг.

— В Палате Цзяндун новый глава?

— Да, точно. Их новый глава — женщина, и говорят, у нее очень скверный характер.

Книга, которую он читал, была посвящена истории Палаты Цзяндун. Чу Ваньнин очень внимательно изучал статью, посвященную новому руководителю школы, пока не дошел до раздела, озаглавленного «Личные ученики последней главы Палаты Цзяндун», и вдруг, как будто между прочим, спросил:

— Мо Жань... как он жил все эти годы?

Вопрос звучал очень сдержанно, почти небрежно, поэтому Сюэ Мэн не почувствовал себя обделенным и ответил честно:

— Сносно.

Чу Ваньнин вопросительно приподнял брови:

— Сносно? В каком смысле?

Взвешивая[8] каждое слово, Сюэ Мэн ответил:

[8] 斟酌 zhēnzhuó чжэньчжо «наливать и пить» [о вине] — обр. в знач.: обдумывать, соразмерять.

— Стал похож на человека[9].

[9] 个人 gèrén гэжэнь — отдельный человек, личность, индивидуум.

— А раньше он не был похож на человека?

Но прежде чем Сюэ Мэн успел открыть рот, Чу Ваньнин кивнул:

— И правда не слишком похож. Продолжай.

— ... — насколько Сюэ Мэн красочно и живо рассказывал о своих достижениях, настолько краток и лаконичен был при описании жизни других людей, и особенно Мо Жаня.

— Все эти годы он бегал тут и там, но стал разумнее. Больше ничего.

— Он не участвовал в собрании на горе Линшань?

— Нет, в то время он совершенствовался в Снежной долине.

Чу Ваньнин не стал расспрашивать дальше.

Они еще немного поболтали о других вещах. Сюэ Мэн боялся утомить Учителя, поэтому, хотя ему хотелось многое сказать, он все же сдержался и, попрощавшись, откланялся.

После его ухода Чу Ваньнин, не раздеваясь, лег на постель.

Он помнил все, что случилось в Призрачном Царстве, поэтому не был удивлен переменами в личности Мо Жаня. Просто ему все еще было странно, если за эти годы Сюэ Мэн так изменился. Он с трудом смог узнать своего ученика, не случится ли то же самое при встрече с Мо Жанем?

Он помнил, что Сюэ Чжэнъюн сегодня перед уходом сказал ему: «Юйхэн, завтра мы устраиваем пир в Зале Мэнпо в честь твоего выхода из уединения. Даже не пытайся отказаться. Я уже написал А-Жаню. Ты же не допустишь, чтобы твой ученик, преодолев тысячи ли, по возвращению домой остался без еды и вина?»

Поэтому Чу Ваньнин не отказался. Хотя ему и не нравились шумные праздники, Мо Жань всегда был его слабым местом.

Со слов Сюэ Чжэнъюна, после последнего Раскола Небес, не только город Цайде, но и многие деревни в окрестностях горы Байтоу[10] были разрушены. Выжившие мужчины или стали инвалидами, или восстанавливались после тяжелых ранений, поэтому многие поселения все еще лежали в руинах. А с наступлением холодов те места превратились для их обитателей в ад на земле.

[10] 白头山 báitóushān байтоушань «гора белая голова» — гора Байтоу, кор. Пэктусан гора на границе Китая и Кореи.

Мо Жань отправился туда, чтобы помочь людям восстанавливать их дома.

Чу Ваньнин какое-то время читал книгу при свете свечи, но в итоге мысли его все время крутились вокруг этого. Не выдержав, он отложил книгу, взмахнув рукавом, создал передающий звук цветок хайтана и, чуть подумав, передал через него следующее сообщение:

— Глава, мне придется побеспокоить вас и попросить отправить еще одно письмо Мо Жаню. Пожалуйста, напишите, чтобы он не беспокоился и возвращался без спешки. Если по какой-то причине он не сможет быстро вернуться, я не буду в обиде на него. Становится холоднее, а зимы в окрестностях горы Байтоу суровы. Пусть не срывается с места, а найдет убежище в деревне и переждет холода.

Отправив цветок, Чу Ваньнин удовлетворенно вздохнул, снова лег на кровать, взял книгу «Хроники мира совершенствования» и вновь погрузился в чтение.

Утверждая что он может прочесть все эти объемные тома за одну ночь, Сюэ Мэн, конечно, сильно преувеличил его возможности, но все же несколько исторических хроник за вечер он мог прочесть без труда.

Была поздняя ночь, капли воска от догорающей свечи стекали по подсвечнику. Чу Ваньнин закрыл книгу, прикрыл веки и слегка нахмурился.

Он ознакомился со всем, что случилось в мире совершенствующихся за последние пять лет. Сначала содержание Хроники было не слишком увлекательным, но как только речь пошла о событиях, связанных с открытием второго Небесного Разлома в Цайде, на страницах появилось много описаний, связанных с Мо Жанем.

Изначально Чу Ваньнин лежал на боку, подперев голову рукой, и лениво перелистывал страницы, но дойдя до этого места он тут же сел и поднес книгу поближе, чтобы не пропустить ни одну деталь.

«Беженцы, бегущие на восток, встретили на пути своем построенную заклинателями стену, за которую им не дозволено было войти. Каждые несколько дней небеса затягивали тучи, и тогда нечисть бушевала по всей равнине. Простые люди за стеной гибли тысячами, кровь их как алая река омыла нижние земли[11]. К сентябрю всякое сообщение между Верхним и Нижним Царством было прервано. В течение семнадцати дней беженцам за стену не доставляли продовольствие. Люди начали бороться за еду, большинство переселенцев попали под влияние злой энергии инь и погибли...»

[11] 血流漂杵 xuèliú piāochǔ сюэлю пяочу «палицы плавали в льющейся крови» — обр. в знач.: бойня; река крови, в которой не тонет даже боевое оружие.

В хронике было написано, что из-за вырвавшихся в смертный мир демонов все больше простолюдинов Нижнего Царства пытались обезопасить свои семьи и перебраться в более благополучное Верхнее Царство, но всем этим людям отказали в убежище, бросив на произвол судьбы без еды и крова. Ради выживания голодные люди начали убивать друг друга.

О застилавшем небо кровавом шторме, что бушевал в те дни, сейчас напоминали лишь пара строк на бумаге. Прочитав их, Чу Ваньнин почувствовал тяжесть на сердце.

«Молодой господин Сюэ и молодой господин Мо с Пика Сышэн возглавили поход заклинателей против зла, свившего гнездо в самом центре земель Сычуани. После того как Лунчэн уничтожил тысячи демонов, обратив противника в бегство, имя Сюэ Мэна было покрыто славой. Мо Жань в одиночку закрыл Адский Разлом, в совершенстве повторив технику, созданную его учителем Чу Ваньнином, чем потряс весь мир совершенствования».

Хотя Чу Ваньнин понимал, что описанный здесь Разлом не был таким обширным и опасным, как тот первый, с которым им пришлось иметь дело, его глаза распахнулись от удивления:

— Он в самом деле смог своими силами закрыть Разлом?

Заглянув дальше, он прочитал еще много историй о Мо Жане, который путешествовал по миру, уничтожая всякого рода нечисть.

«...В восточных землях поселился демон засухи[12], но по какой-то причине покровительствующая тем местам Усадьба Битань долгое время отказывалась вмешаться и пресечь его бесчинства. Услышав об этой беде, Мо Жань пришел на помощь и три дня сражался с демоном на реке Хуанхэ. Наконец, он срубил голову демона и сжег его тело, однако и молодой господин был тяжело ранен: живот вспорот, ребро сломано. К счастью Цзян Си, глава ордена Гуюэе...»

[12] 魃 bá ба — миф. демон, способный вызывать засуху.

Кончики пальцев Чу Ваньнина похолодели.

«Молодой господин был тяжело ранен: живот вспорот, ребро сломано».

Чей живот? Чье ребро? Мо Жаня?

Чу Ваньнин не был из тех, кто не может с первого раза прочитать верно, но ему не хотелось верить написанному здесь. Он перечитал эту строку четыре или пять раз, а затем положил палец на это место в книге и прочитал снова, медленно, слово за словом:

«Мо Жань пришел на помощь...», «три дня сражался с демоном...»

Перед глазами Чу Ваньнина появился силуэт человека в легких латах, надетых на простую походную одежду. Его сапоги захлестывали бушующие желтые воды реки, холодный осенний ветер бросал в лицо холодные брызги, но он крепко сжимал в руке сверкающую алую ветвь божественной ивы.

«Он срубил голову демона и сжег его тело, однако и молодой господин был тяжело ранен….»

Рука Чу Ваньнина сжала бумагу так, что костяшки пальцев стали такими белыми, словно были вырезанными из нефрита.

Перед его внутренним взором возникла эта сцена: яростно полыхающий Цзяньгуй с жутким свистом обрушился на череп демона, забрызгав все вокруг черной зловонной кровью. Но в этот миг острые когти умирающего демона пронзили живот Мо Жаня, ломая ему ребро.

Потеряв голову, чудовище накренилось и с грохотом рухнуло в воду, перекрыв своим огромным телом русло руки. Мо Жань, который уже не мог твердо держаться на ногах, тоже упал на берегу. В считанные минуты его одежда пропиталась кровью...

Чу Ваньнин медленно закрыл глаза.

И долго, очень долго не открывал их. В тишине ночи только чуть дрожали влажные ресницы.

Во всех книгах, что он прочел, его ученика теперь называли не иначе, как образцовый наставник Мо.

Читая эти слова, Чу Ваньнин почувствовал себя так странно, что никаким словами не передать.

У него никак не получалось связать воспоминания об улыбчивом ленивом юноше с этим «образцовым наставником Мо». Он пропустил слишком многое в жизни Мо Жаня, и если завтра ему удастся вернуться, сможет ли он хотя бы узнать его?

За эти годы его ученик заработал много шрамов и сам стал образцовым наставником.

Почему-то от этой мысли на сердце стало тревожно.

Несомненно, он горел желанием увидеть Мо Жаня, но в то же время, он боялся этой встречи.

В расстроенных чувствах он ворочался полночи и заснул очень поздно.

Пусть этот человек уже даже умер однажды, возродившись, он все также не умел заботиться о себе и заснул среди разбросанных на кровати книг, даже не укрывшись одеялом. Он был очень слаб, его духовная энергия не восстановилась полностью, и поскольку никто не осмелился вторгнуться в Павильон Алого Лотоса, чтобы разбудить его, проснулся Чу Ваньнин только вечером следующего дня.

Он открыл окно и долго молчал, глядя на алый закат.

Последние лучи закатного солнца отражались от гладкой поверхности пруда. Дикий журавль[13] медленно скользил по линии горизонта. Усталая птица спешила вернуться в свое гнездо.

[13] 野鹤 yěhè ехэ «дикий журавль» — поэт. обр. в знач.: отшельник.

Судя по всему уже настал час петуха[14]...

[14] 酉时yǒushí юши «час петуха» — время с 5 до 7 часов вечера; в древности стандартный китайский час был равен двум часам.

Он провел в постели ночь и почти весь день?

Кровь отхлынула от лица Чу Ваньнина. Вцепившись рукой в оконную раму, он чуть не сломал ее.

Позорище! Праздник в его честь, приготовленный для него главой, вот-вот начнется, а он все еще сонный, одежда и волосы не в порядке... Что ему делать? Что же делать? Что?!

В глубине души он был очень взволнован.

— Юйхэн! — как назло, именно этот момент выбрал Сюэ Чжэнъюн, чтобы заявиться на его гору. Толкнув дверь, он ввалился в комнату и, обнаружив там Чу Ваньнина, сидящего на кровати с очень странным[15] выражением лица, шокировано замер.

[15] 高深莫测 gāoshēn mòcè гаошэнь моцэ «высота и глубина совершенно неизмеримы» — обр. в знач.: трудно постижимый, весьма загадочный, недоступный для понимания.

Полная идиома: горы и реки слишком высоки и глубоки, чтобы поддаваться измерению.

— Почему ты еще не встал?

— Встал, — если бы не выбившаяся из волос прядь, упрямо лезущая на лоб, Чу Ваньнин, возможно, даже смог бы сохранить свой строгий образ. — В чем дело, глава? Что случилось, чтобы вы почтили меня личным визитом?

— Ничего такого, просто я целый день не видел тебя и начал волноваться. — Сюэ Чжэнъюн потер руки. — Поднимайся, по-быстрому приведи себя в порядок и приходи в Зал Мэнпо. Перед уходом великий мастер Хуайцзуй сказал обратить особое внимание на то, что тебе можно будет принимать пищу только через сутки после пробуждения. Так как очнулся ты вчера в это время, как раз уже можно. Я приказал приготовить побольше твоих любимых блюд: львиные головы с крабовым мясом и засахаренный лотос с клейким рисом[16]. Давай уже, переодевайся и пойдем вместе.

[16] 桂花糖藕 guìhuā táng ǒu гуйхуа тань гоу — клейкий рис с приготовленными на пару корнями лотоса засахаренными в османтусовом сиропе с красными финиками.

— Глава, спасибо за вашу любезность и искреннее беспокойство, — услышав про львиные головы и засахаренный лотос, Чу Ваньнин решил особо не утруждаться, а просто заменить пару деталей одежды и сразу пойти с Сюэ Чжэнъюном.

В конце концов, львиные головы с крабовым мясом надо есть горячими, ведь если они остынут, то потеряют весь свой неповторимый вкус.

— Да не за что, совсем не за что, — наблюдая, как он обувается, Сюэ Чжэнъюн потер руки и, вдруг словно что-то вспомнив, сказал: — Ох, точно, есть еще кое-что.

Чу Ваньнин и раньше в житейском плане был полный профан. После пяти лет «летаргического сна» он все еще чувствовал себя заторможенным и не сразу мог собраться с мыслями. Он уже обулся, когда сообразил, что надел носки задом наперед, правый сапог на левую ногу, а левый на правую. Ему потребовалось время, чтобы понять, что не так, после чего он начал неспешно переобуваться.

Чу Ваньнин так сосредоточился на том, чтобы правильно надеть носки, что даже не поднял голову, услышав последние слов Сюэ Чжэнъюна:

— Что? — рассеянно откликнулся он какое-то время спустя.

Сюэ Чжэнъюн с улыбкой сказал:

— Сегодня утром пришло срочное письмо от А-Жаня. Он написал, что обязательно вернется сегодня вечером, и даже подготовил подарок для тебя. Ребенок подрос и стал таким разумным, я даже... — он вздохнул. — … Гм, Юйхэн, а зачем ты снова снимаешь носки?

— Просто они вчерашние, — ответил Чу Ваньнин. — Немного грязные, так что я хочу надеть новые.

— Тогда почему ты сразу не надел новые?

— Просто вспомнил только сейчас.

Сюэ Чжэнъюн был человеком прямодушным и простым, поэтому, осмотревшись, он, недолго думая, сказал:

— Честно говоря, Юйхэн, ты ведь тоже уже давно достиг совершеннолетия, но посмотри на что похож твой дом. Не пора ли тебе найти себе даосского партнера? Великий мастер Хуайцзуй жил очень скромно и оставил после себя идеальный порядок, но теперь он ушел, и посмотри во что превратился твой дом: бумага на востоке, одежда на западе... Как насчет того, чтобы я помог тебе выбрать достойного спутника жизни?

— Могу ли я попросить достопочтенного главу удалиться?

— А?

Чу Ваньнин помрачнел, выражение его лица снова стало невозмутимым и холодным:

— Мне нужно переодеться.

— Ха-ха, ладно я выйду, но что насчет спутника жизни..?

Чу Ваньнин поднял голову. Его глаза были похожи на замерзшие озера, и ледяной взгляд, которым он одарил Сюэ Чжэнъюна, не обещал ничего хорошего. Наконец сообразив, куда ветер дует, глава выдавил из себя еще парочку натянутых смешков, пытаясь хоть как-то разрядить гнетущую атмосферу:

— Э… Я ведь просто спрашиваю, Юйхэн. Просто предлагаю. Можно же хотя бы попробовать присмотреться.

Веки Чу Ваньнина опустились. Кажется, услышав это предложение, он даже презрительно закатил глаза.

Сюэ Чжэнъюн вздохнул и беспомощно сказал:

— Что не так-то? Я знаю, что ты очень разборчив, и готов это учесть.

— Причем тут моя разборчивость? Я просто не хочу впустую тратить свое время и силы на ерунду, — решительно заявил Чу Ваньнин.

— Ну, раз уж ты не собираешься сам никого искать, тогда скажи мне, какая внешность тебя привлекает? Я не собираюсь форсировать события, но могу порекомендовать тебе обратить внимание на кого-то подходящего.

Чу Ваньнину надоела эта навязчивость и не хотелось, чтобы глава продолжал докучать ему пустой болтовней, поэтому он небрежно бросил:

— Живой человек. Женщина. Достопочтенный глава, пожалуйста, уходите. Дорогу вы знаете, так что провожать не буду.

С этими словами он принялся толкать Сюэ Чжэнъюна в направлении выхода. Но Сюэ Чжэнъюн все еще не был удовлетворен исходом этого разговора. Один раз пережив смерть Юйхэна, он искренне за него волновался.

Когда он узнал, что Чу Ваньнин умер, Сюэ Чжэнъюн очень жалел, что у того не осталось детей, как это было с его братом. Так хотя бы остался человек, о котором он мог бы позаботиться, успокоив тем самым свое сердце.

Но у Чу Ваньнина не было ни детей, ни братьев, он держался в стороне ото всех. Из-за этого Сюэ Чжэнъюну было еще горше, ведь кроме сожалений, он остро ощущал вину за то, что Чу Ваньнин при жизни был так одинок.

— Может, ты не хочешь говорить об этом сейчас, но «нет» ты ведь тоже не сказал... Юйхэн, правда, я ведь серьезно с тобой разговариваю! Я ведь… Эй! — Сюэ Чжэнъюн собирался еще поспорить, но Чу Ваньнин уже вытолкнул его из комнаты и с треском захлопнул дверь прямо у него перед носом.

А потом путь главе преградил еще и магический барьер.

Сюэ Чжэнъюн:

— ...

Автору есть, что сказать:

Обновление в нашем маленьком театре:

«Стандартные требования главных героев при подборе даосского партнера[17]».

[17] 道侣 dàolǚ даолюй «компаньон в пути» — даосские партнеры; спутники по жизни и совершенствовании; пара людей, вместе занимающихся даосскими практиками; обычно это супруги, но вовсе не обязательно.

Однажды глава разослал небольшой опросник, в котором каждый должен был перечислить список стандартных требований к своему предполагаемому даосскому партнеру.

Чу Ваньнин: —Что, снова? Я ведь уже отвечал: женщина, живая. Этого более, чем достаточно.

Мо Жань: (вздыхает) — Ну... на самом деле, я не знаю, каковы мои требования к даосском партнеру. Думаю, мой IQ не слишком подходит для длительных платонических отношений.

Сюэ Мэн (отбросив шутки в сторону, серьезно обдумывает вопрос): — Рост не ниже моего подбородка, вес не больше моего веса, талия не толще моего бедра, глаза лучше миндалевидные, да, мне нравятся миндалевидные глаза, внешне не хуже Ши Мэя (Ши Мэй: — ...), физически не слабее Мо Жаня (Мо Жань: — Сдавай уже опросник, такой женщины не существует!), верность и преданность, умение готовить, и, самое главное: любовь к острой пище! Терпеть не могу есть из раздельного котла[18]. Моя семья не императорская, и наследник трона им срочно не требуется, а я еще слишком молод, чтобы называться закоренелым холостяком[19]. Так что неважно, найду ли я сейчас себе пару или нет. В конце концов, настоящий мужчина должен ответственно подходить к такому вопросу, поэтому, если хотя бы одно из вышеперечисленных условий не будет выполнено, не тратьте мое драгоценное время на пустые разговоры.

[18] 鸳鸯锅 yuānyangguō юаньянго — «котел уток-мандаринок»; котел для бульона с разделителем: с одной стороны - острый бульон, с другой - неострый.

От переводчика: утки-мандаринки являются символом влюбленных людей, поэтому, возможно, здесь намек, что Сюэ не хочет «есть» (в смысле, спать) отдельно от своего «даосского партнера».

[19] 剩男 shèngnán шэннань «лишний мужчина» — одинокий мужчина; холостяк; так в Китае называют мужчину без пары после 30 лет.

Ши Мэй: — Доброе сердце, красота или уродство внешности не имеют значение.

Наньгун Сы: — Во-первых, честность, во-вторых, красота.

Е Ванси: — Не интересно, без разницы.

Мэй Ханьсюэ: — Вы можете найти кого-нибудь, кто увеличит количество сцен с моим участием? Режиссер, вам не нужен дублер для вашей парочки главных героев?

Глава 126 - Учитель, подожди меня еще одну главу!

Конечно же, выход старейшины Юйхэна из пятилетнего затворничества был достойным поводом для большого праздника, но Сюэ Чжэнъюн знал, что Чу Ваньнин не любит шумное веселье в целом, и длинные и занудные поздравления в частности, поэтому заранее все надлежащим образом спланировал. Сначала Чу Ваньнин боялся, что его присутствие испортит атмосферу праздника, но вскоре понял, что его беспокойство было излишним.

Хотя внешне Сюэ Чжэнъюн выглядел как здоровый детина, от природы наделенный физической силой, но обделенный интеллектом, на самом деле этот человек имел очень острый ум, чувство меры и хорошо разбирался в людях. Перед старейшинами и учениками он сказал всего несколько слов, но они тронули сердце каждого, вызвав у собравшихся бурю эмоций. Только старейшина Луцунь, который не разобрался в тонкостях ситуации, рассмеявшись в голос, выкрикнул:

— Юйхэн, сегодня такое радостное событие, почему на вашем лице опять это пресное выражение? Вы просто обязаны что-нибудь сказать. Здесь ведь есть ученики, которые никогда вас раньше не видели.

Сюэ Чжэнъюн осадил его:

— Луцунь, все, что нужно было сказать Юйхэну, я сказал за него. Не нужно тревожить его без причины!

— Это не то же самое! Пусть скажет сам хоть пару слов.

— Но он...

— Все в порядке, — Сюэ Чжэнъюн хотел возразить, но холодный низкий голос прервал его. — Раз уж появились новые ученики, я скажу им несколько слов.

Чу Ваньнин поднялся со своего места и оглядел Зал Мэнпо. Тысячи людей внимательно смотрели на него.

Но Мо Жаня среди них не было.

Чуть подумав, Чу Ваньнин сказал:

— Павильон Алого Лотоса на Южном пике охраняется множеством хитроумных ловушек и механическими Стражами. Во избежание случайных травм, пожалуйста, не пытайтесь проникнуть на его территорию. Особенно это касается новых учеников.

В Зале воцарилось молчание.

Только Луцунь не удержался и спросил:

— И это вся речь?

— Я все сказал, — Чу Ваньнин опустил глаза и сел обратно.

На этот раз тишина продлилась еще дольше.

Большинство новых учеников в этот момент подумали: этот человек умер и воскрес пять лет спустя, разве не обязан он поделиться с нами опытом? Наверное, он должен был рассказать, что у него на сердце, или поблагодарить тех, кто спас его, ну или что-то еще в этом роде?

Почему он выглядел так, будто эта речь для него лишь пустая формальность? Он отделался всего лишь одной фразой, разве это не проявление неуважения?

Старшие же ученики не могли удержаться от смеха. Некоторые из них шептали на ухо своим соседям по столу:

— Старейшина Юйхэн совсем не изменился.

— Все также немногословен.

— Да уж, такой вспыльчивый, и характер у него скверный. Кроме красивого лица, ничего примечательного в нем нет.

В зале собралось очень много людей, и, конечно, Чу Ваньнин не мог расслышать эти язвительные слова. Собравшиеся болтали, смеялись, потом снова с любопытством смотрели на сидевшего рядом с Сюэ Чжэнъюном мужчину, одетого в белые как снег одежды.

Праздничный банкет начался. Кроме пряной и острой сычуаньской кухни столы ломились от изысканной выпечки и цзяннаньских сладостей.

Сюэ Чжэнъюн приказал открыть еще сотню кувшинов лучшего крепкого вина «Белые цветы груши», чтобы все могли насладиться вкусом изысканного алкоголя, и янтарное вино щедро полилось в чаши. Чу Ваньнин доедал уже четвертую львиную голову с крабовым мясом, когда перед ним со звоном опустилась супница, в которую было налито вино.

— Юйхэн, выпей!

— Это же чашка для супа.

— Ой-ой! Плевать, чарка для вина это или чашка для супа, пей! Ведь это твое любимое белое вино «Цветы груши», — глаза Сюэ Чжэнъюна светились от восторга. — Не отнекивайся, ведь даже я, Сюэ Чжэнъюн, не могу превзойти тебя в умении пить! Тебя не свалит и тысяча чарок! Нет, даже десять тысяч! Ну же, ну… Давай, эту первую выпьем за тебя!

Чу Ваньнин с улыбкой взял большую чашу, до краев наполненную вином и, чокнувшись с чашей Сюэ Чжэнъюна, объявил:

— Раз уж глава так настаивает, я выпью одну чашу.

Осушив ее залпом, он перевернул супницу и показал раскрасневшемуся от выпивки Сюэ Чжэнъюну.

— Хорошо! Отлично! — воскликнул глава, сияя довольной улыбкой. — Пять лет назад ты попросил у меня кувшин этого вина, но я отказал тебе. Позже я много раз жалел об этом, думая, что никогда.... никогда больше... — его голос становился все тише и тише. Но вдруг он снова вскинул голову, глубоко вздохнул и громко закончил, — больше никогда я так не скажу! Если захочешь вина, все «Белые Цветы Груши» в моем погребе твои! Я позабочусь о том, чтобы ты мог пить лучшее вино всю свою жизнь!

Чу Ваньнин улыбнулся:

— Ладно, это хорошая сделка, я запомню.

Пока они разговаривали, Сюэ Мэн в углу тихо шушукался с каким-то юношей, а затем вдруг схватил его за руку и потянул за собой к главному столу. Подойдя к Чу Ваньнину, они преклонили колени, уважительно приветствуя его как наставника.

— Учитель! — Сюэ Мэн поднял к нему свое юное красивое лицо с благородными чертами.

— Учитель, — второй юноша тоже поднял голову. Он был прекрасен, как цветущий лотос, поднявшийся над темными водами, как легкое белое облако, показавшееся из-за горы. Неужели это и правда Ши Мэй?

Красавец между тем стыдливо повинился:

— Ваш ученик весь день провел в больнице для бедных города Учан и не смог прийти раньше, чтобы должным образом поприветствовать Учителя. Мне очень совестно, простите меня.

— ...Все в порядке.

Чу Ваньнин опустил взгляд и некоторое время внимательно изучал Ши Мэя. Хотя его бледное лицо со стороны казалось спокойным и равнодушным, сердце вдруг наполнилось неожиданным чувством потери.

Возлюбленный Мо Жаня вырос в несравненно прекрасного юношу[1].

[1] 风华绝代 fēnghuá juédài фэнхуа цзюэдай «цветущий ветер угасающей эпохи» — бесподобная красота, не имеющая аналогов в своем поколении; необычная и оригинальная красота.

Пять лет назад Ши Мэй был прелестным ростком, но теперь, когда он полностью расцвел, то стал подобен цветку эпифиллума[2], раскрывающемуся в самую долгую ночь. Так долго удерживающая его зеленая чашечка больше не могла сдержать рвущиеся к луне белые лепестки и пьянящий аромат, и в тот момент, когда цветок открылся, все вокруг померкло по сравнению с ним. В нем все было прекрасно: персиковые глаза, прозрачные и чистые, как горный родник весной, плавный изгиб переносицы, черты лица не слишком острые, и не слишком мягкие, полные красные губы, похожие на сочные ягоды вишни в каплях росы, и речи, что слетали с них, сладкие и нежные как вишневый сок.

[2] 昙花 tánhuā таньхуа — бот. эпифиллум остролепестковый; так как цветок распускается ночью его называют «лунная красавица» или «королева ночи».

— Учитель, ваш ученик очень скучал по вам.

Ши Мэй редко был так откровенен в выражении своих чувств. Сердце Чу Ваньнина тревожно сжалось, и он замер в растерянности, не зная, что сказать.

Глаза Ши Мэя покраснели, было видно, что он взволнован до глубины души. При виде его искренних переживаний Чу Ваньнин испытал что-то похожее на стыд.

Разве может он ревновать к Ши Минцзину? Он ведь значительно старше и занимает высокую должность, так с чего ему испытывать ревность?

Одернув себя, Чу Ваньнин кивнул и равнодушно сказал:

— Поднимайтесь.

Получив дозволение, его ученики встали и...

Успокоившемуся было Чу Ваньнину хватило одного взгляда на Ши Мэя, чтобы снова впасть в ступор:

— ...

Ши Мэй стал выше Сюэ Мэна?

Это сравнение заставило Чу Ваньнина поперхнуться. Прочистив горло, он бросил на них еще один беглый взгляд.

Даже немного выше его самого.

Ши Мэй был еще и великолепно сложен: широкие плечи, тонкая талия, длинные ноги. Гибкий и прочный, как тонкая сталь, неописуемо элегантный и утонченный. Достигнув зрелости, Ши Минцзин сильно вытянулся и перестал выглядеть хрупким и слабым женоподобным юнцом.

Чу Ваньнин невольно спал с лица.

Он чувствовал, что сильно проигрывает, и неожиданно это оказалось довольно болезненно.

Однако… Ну и ладно!

В любом случае, о своих чувствах к Мо Жаню он не сказал даже когда умер, а теперь уж тем более не осмелится признаться. Что касается самого Мо Жаня, этот малый[3] следовал за ним по пятам под небесами и спустился следом в адские глубины, но так и не понял, что он ему нравится, так что и впредь вряд ли что-то заметит.

[3] 家伙 jiāhuo цзяхо — парень, малый, тип; животное; жарг. половой член.

На всю жизнь их связали узы отношений учителя и ученика, но вполне возможно, они еще смогут стать хорошими друзьями, что тоже неплохо.

Относительно всего остального: если не можешь получить, просто забудь, и дело с концом!

Сюэ Мэн вдруг смущенно покраснел, толкнул Ши Мэя локтем и многозначительно посмотрел на него.

Ши Мэй беспомощно посмотрел на него и смущенно прошептал:

— Вы правда желаете, чтобы это сделал я?

— Да, так будет уместнее.

— Но молодой господин готовил все это пять лет…

— Вот именно, меня смущает то, что я это готовил. Иди! Разве часть из этих вещей не ты принес?

— Э… хорошо, — вздохнул Ши Мэй. Он никогда не умел спорить с Сюэ Мэном, так что ему оставалось только взять большую деревянную шкатулку из палисандра, все это время стоявшую у них за спиной, и, держа ее на вытянутых руках, подойти к Чу Ваньнину, который опять увлеченно ел свои любимые львиные головы.

— Учитель, молодой господин и я… за пять лет мы подготовили несколько подарков для вас… Так, сущие безделицы... Не судите строго, пожалуйста, примите.

Сюэ Мэн стоял позади, и с каждым словом Ши Мэя его лицо краснело все больше. Чтобы скрыть панику, он скрестил руки на груди и задрал голову вверх, делая вид, что заинтересовался резными балками, на которых держится крыша Зала Мэнпо.

Отказываться от подарков на людях, также как и открывать их сразу, считалось неприличным, но как учитель этих двоих, Чу Ваньнин не хотел принимать слишком ценных даров, поэтому, немного подумав, он спросил:

— Что это?

— Это… просто безделушки, купленные там и тут, — такой проницательный человек, как Ши Мэй, сразу понял сомнения Чу Ваньнина и поспешил успокоить его, — их цена не стоит даже упоминания. Учитель, посмотрите потом, а если не понравится, то можете их вернуть.

— Разве вернуть принятый подарок не меньшая грубость, чем открыть его прямо сейчас, — возразил Чу Ваньнин.

— Нет, нет, нет! Не открывайте! — испуганный Сюэ Мэн бросился к ним в явным намерением забрать шкатулку.

Но Чу Ваньнин уже открыл ее и, покосившись на содержимое, отчитал Сюэ Мэна:

— Куда так спешишь? Не боишься упасть?

Сюэ Мэн:

— ...

Как и следовало ожидать, сундучок до краев был заполнен занимательными мелкими вещицами. Там были украшенные изысканной вышивкой ленты для волос, оригинальные заколки и уникальная яшмовая пряжка на пояс. Чу Ваньнин выудил из шкатулки пузырек с уникальным успокаивающим разум и сердце эликсиром, на котором в тусклом свете свечей блеснула печать мастера Ханьлиня из Гу Юэе.

Одна эта шкатулка стоила несколько городов.

Чу Ваньнин не знал, что сказать. Он поднял свои глаза феникса и впился взглядом в Сюэ Мэна, отчего тот покраснел еще сильнее.

Сюэ Чжэнъюн рядом с ним удивленно хохотнул и сказал:

— Мэн-эр дарит это тебе от чистого сердца. Юйхэн, просто прими и все. Старейшины также приготовили тебе дары, и вряд ли они будут стоить дешевле.

— Сюэ Мэн — мой ученик, — отрезал Чу Ваньнин, подразумевая, что не хочет принимать так много дорогих подарков от своих учеников.

— Все эти пять лет я покупал эти вещи, чтобы порадовать Учителя! — встревожился Сюэ Мэн. — Я тратил на это только те деньги, что заработал сам, и ничего не брал у отца! Учитель, если вы не примете их, я... я...

— Он будет так страдать, что не сможет уснуть — закончил за сына Сюэ Чжэнъюн. — Может, даже объявит голодовку.

— ...

Чу Ваньнин и правда не знал, как разговаривать с этими двумя, поэтому снова посмотрел на шкатулку, и тут его взгляд зацепился за маленькую деревянную коробочку, затерявшуюся в этой куче дорогих вещей.

— Это… — открыв ее, он увидел внутри четырех маленьких куколок, вылепленных из глины.

Ничего не понимая, он снова посмотрел на Сюэ Мэна и увидел, что тот побагровел. Увидев, что Чу Ваньнин смотрит на него, Сюэ Мэн быстро опустил голову, словно маленький мальчик, пойманный на горячем. Было видно, что сейчас ему очень стыдно.

— Что это такое? — спросил Чу Ваньнин.

Сюэ Чжэнъюн тоже заинтересовался:

— Давай достанем их и посмотрим.

— Не... нужно... — слабо пробормотал совершенно несчастный Сюэ Мэн, смущенно прикрыв лицо рукой. Но его отец с радостью вытащил сразу все четыре глиняные фигурки, которые на вид оказались довольно уродливыми и практически ничем не отличались друг от друга. Разве что одна была чуть выше и симпатичнее остальных. Судя по всему, Сюэ Мэн слепил этих глиняных кукол своими руками.

Когда-то Сюэ Мэн пытался обучиться технике создания Ночных Стражей, но после дня обучения Чу Ваньнин заставил его сосредоточиться на искусстве меча. Все потому, что, получив в руки напильник, всего за день этот ребенок чуть не разрушил всю его мастерскую в Павильоне Алого Лотоса.

С его телом и сердцем орхидеи[4] наверняка было очень трудно заставить себя месить глину.

[4] 蕙质兰心 huìzhì lánxīn «тело и сердце/душа орхидеи» — прекрасное создание, утонченная натура»; чистый сердцем и духом (метафора для описания возвышенной девушки!).

Сюэ Чжэнъюн взял одну из глиняных фигурок и повертел ее в руках. Все еще не понимая, что это, он спросил сына:

— Что ты хотел сделать?

— Ничего особенного, просто обычная игрушка, — насупившись, ответил Сюэ Мэн. — Безделица, не более того.

Выкрашенная черным лаком глиняная фигурка была по-настоящему уродливой. А вот та, что была выше остальных и покрыта белым лаком, выглядела даже неплохо.

— Что же ты такое? — пробормотал Сюэ Чжэнъюн и дотронулся большим пальцем до головы маленького человечка.

— Не трогай его! — крикнул Сюэ Мэн.

Но было уже слишком поздно, маленький черный человечек заговорил:

— Дядя, не щупай меня.

Сюэ Чжэнъюн: — …

Чу Ваньнин: — ...

Сюэ Мэн шлепнул себя по лбу и закрыл глаза рукой, не находя в себе смелости посмотреть им в глаза.

Наконец, Сюэ Чжэнъюн громко рассмеялся:

— Ох, Мэн-эр, ты ведь вылепил маленького Жань-эра? Только какой-то он слишком уродливый. Ха-ха-ха!

— Это потому, что он на самом деле урод! Посмотри, зато какого я вылепил Учителя! Вот он красивый! — сказал Сюэ Мэн, кивнув покрасневшим лицом в сторону маленькой белой фигурки.

Стоило прикоснуться пальцем к голове куколки, и глиняный Учитель, холодно фыркнув, сказал:

— Развратничать запрещено[5]!

[5] 放肆 fàngsì фансы — безобразничать, вести себя разнузданно/самонадеянно/нахально, наглеть.

Чу Ваньнин:

— …

— Ха-ха-ха-ха-ха! — Сюэ Чжэнъюн хохотал так, что чуть не разрыдался. — Отлично! Просто отлично. Ты даже вложил в него духовную запись звука, и теперь эта пигалица говорит прямо как Юйхэн! Даже тон совсем как у него, один в один, ха-ха-ха!

Чу Ваньнин досадливо отряхнул рукав:

— Глупая выходка[6]!

[6] 胡闹 húnào чушь, вульгарщина; безобразие; диал. распутничать, развратничать. От переводчика: т.е., в контексте, он говорит почти то же, что и игрушечный Юйхэн.

С непроницаемым выражением лица он осторожно собрал все четыре маленькие глиняные фигурки, положил их обратно в коробочку и положил ее рядом с собой. Хотя со стороны Чу Ваньнин казался равнодушным и спокойным, но когда он поднял голову и посмотрел на Сюэ Мэна, то в его глазах плескалась нежность.

— Этот подарок я приму. А остальные — заберите обратно. Пользуйтесь ими, вашему учителю они не нужны.

— Но ведь...

— Молодой господин, учитель попросил забрать их обратно, так что будьте добры, — рассмеялся Ши Мэй и очень тихо добавил, — в любом случае, молодой господин ведь больше всего хотел, чтобы Учитель принял именно коробку с глиняными фигурками?

Лицо Сюэ Мэна почти дымилось. Он сердито взглянул на Ши Мэя, пнул его по лодыжке, прикусил губу, но ничего не сказал.

Так вышло, что Сюэ Мэн с детства был окружен любовью и почетом, поэтому привык говорить и делать все, что считал нужным. Он не привык скрывать свои эмоции и в выражении своих симпатий и антипатий всегда был пылок и прямолинеен.

Это было очень редкое качество, которое Чу Ваньнин высоко ценил в нем и которому завидовал белой завистью. В отличие от него самого, Сюэ Мэн всегда был кристально честен в проявлении своих чувств. Сам же он, даже если очень тосковал по кому-то, никогда не сказал бы об этом вслух.

После возрождения Чу Ваньнин начал меняться, но все же слишком медленно. Глыба льда не растает за один день и, честно говоря, скорее всего, ему всей жизни не хватит, чтобы растопить свой ледяной панцирь. Скорее поменяется мир, чем он сам.

Пир подошел к концу, а Мо Жань так и не вернулся.

Чу Ваньнин чувствовал себя очень подавленным. Хотя он упрямо молчал, на самом деле ему очень хотелось расспросить Сюэ Чжэнъюна о содержании утреннего письма Мо Жаня и возможных причинах его задержки.

Но вместо этого он принялся топить печаль в вине. Он так вцепился в чашу, что костяшки его пальцев побелели. Вино прожигало нутро до самого сердца, но его было все еще недостаточно для того, чтобы он нашел в себе смелость повернуться к главе и задать всего один вопрос: когда он вернется?!

Автору есть что сказать:

да здравствует Вейбо!

Маленькое представление «Почему все герои опаздывают»

Чу Ваньнин: — Да, я опоздал, но не буду объяснять почему! Готов понести наказание.

Мо Жань 0.5: — Старуха слишком медленно переползала через дорогу, мешая этому достопочтенному проехать. Пришлось избавиться от нее, вот и опоздал. И дайте уже этому достопочтенному белый платок, чтобы вытереть кровь с лица.

Мо Жань 1.0: — А-ха-ха-ха! Я встретил бабку, которая еле ползла по дороге. Со своим костылем она была как курица на шампуре. Очень смешно! Я забрал у нее эту палку, чтобы самому попробовать так перейти дорогу. Забавно ж получилось! Но потом я вернул ей костыль. Эй, что вы так разволновались! Не надо так переживать…

Мо Жань 2.0: — На дороге увидел почтенную старую женщину, которой было трудно идти. Я помог ей. Задержался, извините.

Ши Мэй: — Столкнулся с травмой и должен оказать медицинскую помощь… Связан по рукам и ногам, уйти не могу... Извините.

Сюэ Мэн: — Отвали, дерьмо собачье!

Наньгун Сы: — Выше выразились грубо. Я, как человек вежливый, выражусь иначе: не лезьте не свое дело.

Е Ванси: — Я не опоздал. Проверьте еще раз, наверное, ваши песочные часы протекают.

Мэй Ханьсюэ: — Заклинательницы преследуют меня на каждом шагу. Даже если я выйду на пару часов раньше, то все равно опоздаю. Так что я уже смирился с этим.

Глава 127 - Учитель, осторожно, здесь скользкий пол!

Чу Ваньнин так ни о чем и не спросил, а Сюэ Чжэнъюн так и не затронул интересующую его тему.

Между тем Хозяин Пика Сышэн так увлекся вином, что почувствовал тяжесть в голове и головокружение, а это, в свою очередь, сказалось на связности и скорости его речи.

Внезапно он резко придвинулся ближе и в упор уставился на Чу Ваньнина.

— Юйхэн, ты несчастен! — заявил он.

— Нет.

— Ты зол!

— Нет.

— Кто-то расстроил тебя?

Спросить его?

А вдруг ответ немного успокоит его сердце? Может, Мо Жань и не писал, что точно вернется сегодня вечером. Может, он обещал попробовать вернуться сегодня, или, может, Сюэ Чжэнъюн вообще все перепутал и он вернется только завтра…

Чу Ваньнин посмотрел на распахнутые двери, за которыми уже сгустились сумерки.

Пир подходил к концу, угощения давно остыли.

Это ведь первый день, как он вышел из затворничества, а Мо Жань даже не спешит вернуться.

Здесь собрался весь Пик Сышэн, все ученики. Пришли даже те, кто не знал и ни разу не видел его. Только он один не пришел.

Это все его вина! Именно из-за него праздник был безнадежно испорчен.

Всех этих фаршированных крабом львиных голов, засахаренного лотоса с клейким рисом и даже любимого вина из цветов груши ему было недостаточно.

Чу Ваньнин закрыл глаза и вдруг услышал шум у дверей в Зал Мэнпо. Ученики, что сидели ближе к выходу, повскакивали со своих мест и начали выглядывать наружу, громко переговариваясь:

— О!.. Смотрите! Вон там!

— Что это в небе?!

Все больше и больше людей собирались у дверей, остальные прислушивались к хлопкам и треску, накатывающему волнами, как громовые раскаты по весне.

Ученики начали выбегать наружу и, столпившись на зеленой лужайке рядом с Залом Мэнпо, запрокинув головы, смотрели на огненные деревья и серебряные цветы, что превратили ночь в день. Как будто Млечный путь вдруг буйно расцвел необыкновенно прекрасными огненными хризантемами, а затем все его звезды рассеялись по небосклону тысячами маленьких светлячков.

— Кто-то запускает фейерверки!

Ученики не прятали счастливых улыбок. Все новые серебряные вспышки выхватывали из темноты сияющие от восторга юные лица, а в широко распахнутых глазах отражались падающие звезды.

— Как красиво! Никогда не видел такого большого фейерверка! Даже на празднование Нового года было не так!

Чу Ваньнин неспешно вышел из Зала. Его настроение было безнадежно испорчено. Конечно, он был благодарен Сюэ Чжэнъюну за то, что тот устроил для него такой грандиозный фейерверк, но ему так и не удалось избавиться от щемящей сердце тоски.

— Фью!.. — пронзительный свист пронзил небо и облака.

Он равнодушно задрал голову вверх. Сноп огненно-красных и золотых искр осветил тьму ночи, подобно пущенной в небо огненной стреле.

Это было невероятно красиво.

Если бы только этот парень тоже мог увидеть...

Тук-тук! — он отчетливо слышал биение своего сердца.

Сияющая стрела поднималась все выше и выше, и, достигнув узкого серпа луны, с грохотом взорвалась, в один миг разлетевшись мириадами искрящихся золотых капель, затмивших своим сиянием Млечный путь и Лунный Дворец.

Как сорванные ветром белоснежные лепестки яблоневого цвета, яркие блики собирались в облака и бурлящие реки, затопившие своим светом все небеса. Ослепленный блеском и уставший от шумной суеты Чу Ваньнин неспешно прикрыл глаза.

— Ученик Мо Жань от всего сердца поздравляет Учителя с возвращением.

Кто-то из стоявших за его спиной учеников произнес это вслух. Он отчетливо слышал каждое слово. И каждое слово для него было, как острая игла.

Чу Ваньнин вздрогнул всем телом. Он чувствовал себя так, словно множество шипов вонзились ему в спину, а в горло засыпали раскаленные угли. Его сердце пустилось вскачь, словно взбесившийся конь, кровь вскипела в венах. Забыв, как дышать, он резко повернул голову…

Позади него только что покинувшие Зал Мэнпо ученики в изумлении запрокинули головы. Кто-то из них прочитал это вслух...

Постепенно таких становилось все больше.

И вот уже весь Пик Сышэн, мужчины и женщины, старейшины и младшие ученики, стоящие поодиночке и группами, восхищенно смотрели на сияющее ночное небо и повторяли одни и те же слова:

Ученик Мо Жань...

от всего сердца поздравляет Учителя с возвращением!

Первые слова словно нежный рокот прилива, как ласковый шепот из забытого сна…. И вся строка такая твердая и весомая, как та скальная порода, что лежит в основании самых высоких гор. Чу Ваньнин поднял голову и увидел, что под воздействием духовной силы сверкающие искры фейерверка собрались вместе и, сформировав огромные иероглифы, сложились в эту фразу.

Эти огни фейерверка не погасли, а собрались в сияющий поток, разрезавший небесную твердь на тысячи километров. Эта звездная река и эти слова, написанные на небе, как самые высокие горы, навсегда разделили прошлое и будущее Чу Ваньнина. Потому что теперь он точно знал, что тот самый единственный человек, который мог сделать его счастливым и заставить печалиться, по кому он тосковал и из-за которого испытывал жгучий стыд, этой долгой ночью также всем сердцем хотел встретиться с ним.

Он чувствовал себя, как ветка, брошенная в бурное море, и не иначе как морская вода застлала ему глаза, когда он вспомнил, как на пороге жизни и смерти у Врат Дворца Четвертого Призрачного князя, Мо Жань крепко обнял его и посмотрел на него нежно, пылко и решительно.

И негде было укрыться.

Он был со всех сторон окружен шепотом этого человека, его смехом и искренней любовью.

Чу Ваньнин не хотел даже задумываться, основывалась ли эта привязанность на их отношениях учителя и ученика, или все же было что-то еще.

Ему было достаточно того, что эта любовь просто была.

Как ни спешил, Мо Жань все-таки не успел вернуться к началу банкета.

И пусть он путешествовал от зари до зари, пусть звезды были ему плащом, а луна вместо шляпы, трудная дорога через горы заняла больше времени, чем он рассчитывал.

К счастью, в его мешке лежали сигнальные огни, изготовленные старейшиной Сюаньцзи на тот экстренный случай, если он заболеет или попадет в беду. Это было настоящее сокровище, созданное великим мастером, ведь если при помощи духовной силы что-то написать на бумаге и запечатать ее в корпус до того как поджечь фитиль, когда фейерверк вспыхнет в небе, из его искр сложатся те самые слова. В этот момент, даже если сам он будет далеко, на Пике Сышэн все равно увидят и прочтут его послание.

Этот фейерверк стоил огромных денег, ведь изготовление подобных вещей было сложным и затратным процессом, но Мо Жань, не задумываясь, использовал его, чтобы поприветствовать и успокоить гнев Учителя.

Даже если их разделяли тысячи гор и рек, даже если река времени поглотила часть их прошлого…

Он хотел, чтобы Чу Ваньнин увидел эти слова:

«Ученик Мо Жань от всего сердца поздравляет Учителя с возвращением»...

Через два часа пир закончился. Когда Чу Ваньнин вернулся в Павильон Алого Лотоса, была уже глубокая ночь.

Он весь пропах алкоголем и чувствовал себя отвратительно, поэтому решил помыться. Однако ночи в это время года были холодны, а вода в пруду ледяной. Вчера вечером Чу Ваньнин уже пытался искупаться и сильно замерз. Подумав немного, он вернулся домой, взял чистую сменную одежду, деревянный таз с мыльными принадлежностями и направился к купальне Мяоинь[1].

[1] 妙音 miàoyīn мяоинь — чудесные звуки; волшебная музыка.

Мяоинь называлась общественная купальня ордена. Чу Ваньнин посещал ее всего несколько раз, в те первые месяцы, когда он только начал осваиваться на Пике Сышэн.

Было довольно поздно и вряд ли сейчас там было много купающихся. Чу Ваньнин решительно отодвинул батистовую шторку на входе в купальню и вошел внутрь. На Пике Сышэн многие здания перестраивались по несколько раз, однако купальня Мяоинь практически не изменилась. Это был природный горячий источник, со всех сторон окруженный выкрашенными иссиня-черной краской высокими стенами. Большие двери были занавешены тонким развевающимся занавесом, за которым скрывалась небольшая крытая галерея. Из нее по шестиуровневой покрытой лаком узкой деревянной лестнице из тунгового дерева можно было спуститься в саму купальню.

В галерее перед лестницей каждый посетитель снимал обувь и носки. Поэтому с первого взгляда можно было определить, сколько человек сейчас купаются в горячем источнике.

Разуваясь, Чу Ваньнин заметил, что рядом с лестницей стояла всего одна пара обуви. Ботинки были очень большие и довольно грязные, но аккуратно поставлены в углу, а не разбросаны как попало.

Чу Ваньнин подумал про себя: «Интересно, кто это? Решил искупаться так поздно…»

Но он не стал развивать эту мысль, а, подхватив свой деревянный тазик, босиком спустился по ступеням и, отодвинув последний легкий занавес, вошел в купальню.

Весь дворик был заполнен паром, поднимающимся от воды. Словно заря средь клубящихся облаков, над купальней возвышался впечатляющий водопад, который бил прямо из природной скалы, с громким шумом падая в воду основного бассейна. Знойный белый пар нежно гладил уставшее тело и поднимался вверх, проникая в каждый уголок купальни.

Из-за того, что туман был слишком плотным, все вокруг казалось нечетким и размытым. Чтобы люди могли рассмотреть лица друг друга, им нужно было стоять очень близко.

Чу Ваньнин прошел по дорожке из разноцветной гальки[2] и остановился перед входом в бассейн, с двух сторон от которого росли цветущие персиковые деревья. Рядом с источником прямо в скале из голубого известняка были вырублены небольшие ниши для хранения одежды и мыльных принадлежностей. Поставив в одну из них свой тазик, он снял сначала верхнюю одежду, потом исподнее, после чего медленно вошел в воды источника.

[2] 雨花石 yǔhuāshí юйхуаши «брызги каменного дождя» — гладкая галька с красивыми цветочными узорами.

И правда тепло.

Расслабившись, он не удержался от удовлетворенного вздоха.

Если бы днем в этот горячий источник не набивалось так много народу, а ночью ему не было бы лень приходить сюда для купания, он бы даже признал, что его пруд в Павильоне Алого Лотоса довольно холодный и убогий.

Сюэ Чжэнъюн, как человек дотошный и внимательный к деталям, если брался за что-то, то продумывал все от и до. Он лично контролировал строительство купальни Мяоинь, поэтому цветущие круглый год персиковые деревья вокруг купальни создавали приятную атмосферу, а водопад позволял быстро смыть усталость и грязь. В стороне была построена деревянная беседка с мелкой геотермической галькой, используемой для точечного акупунктурного массажа.

По сравнению со вчерашним поспешным купанием в холодном грязном пруду здесь было даже слишком удобно и роскошно.

Убедившись, что поблизости никого нет, довольный Чу Ваньнин отбросил все мысли и, расслабив свое стройное тело, нырнул и поплыл к водопаду.

Плесь!

Только Чу Ваньнин вынырнул из воды и принялся вытирать лицо, как вдруг услышал этот звук. Сияющая на губах легкая улыбка вмиг растаяла без следа. На расстоянии вытянутой руки в струях водопада спиной к нему стоял мужчина. Скорее всего из-за громкого звука льющейся воды он так долго не замечал, что в горячем источнике плещется другой человек.

Если бы Чу Ваньнин проплыл под водой чуть дальше, его пальцы наверняка коснулись бы тела этого мужчины.

Удача была на его стороне, и ему удалось остановить коня на самом краю пропасти, неловкого столкновения удалось избежать, однако он все равно вынырнул слишком близко, что выглядело довольно грубо и выходило за рамки приличий. Так вышло, что мужчина, за спиной которого он вынырнул, оказался значительно выше Чу Ваньнина. Из-за загорелой кожи цвета меда и широких плеч незнакомец выглядел довольно грубым простолюдином с налетом первобытной дикости. Двигающиеся вместе с руками лопатки были похожи золотистые горы, что до поры таят в себе разрушительную силу и мощь.

Мышцы на руках были четко очерченными, твердыми и пропорциональными, но не слишком накачанными. Похожие на серебристый шелк водные струи, с громким плеском ударяясь об эти широкие плечи, разлетались мелкими брызгами или, сливаясь в маленькие ручейки, стекали по его спине, как по широкой равнине. Казалось, что одержимая этим великолепным телом вода тонкой блестящей паутиной прилипла к медовой коже, готовая следовать за объектом своей страсти хоть на край света.

Чу Ваньнин по сути своей был очень невинным и чистым человеком, для которого такое горячее тело совсем рядом с ним оказалось настоящим потрясением. Залившись стыдливым румянцем, он поспешно отвернулся, чтобы уйти.

Неизвестно, может дно бассейна было слишком скользким, или от нервного потрясения у него подогнулись ноги, но при попытке сделать шаг назад, он поскользнулся и с громким плеском упал в воду!

— Кхе-кхе!

От стыда и неловкости Чу Ваньнин тут же вспыхнул от корней волос до кончиков ушей. Он был так взволнован и потрясен, что нахлебался воды и закашлялся еще сильнее. От мысли о том, что эта вода только что стекала по телу этого парня, его благостное расположение духа вмиг улетучилось, а на смену ему пришли гнев и тошнота. Он раздраженно барахтался, пытаясь встать на ноги, но, как назло, у него ничего не получалось.

Как мог безупречный старейшина Юйхэн дойти до такого?..

Вдруг крепкая и сильная рука подхватила его, помогая встать на ноги. Чу Ваньнин, который в этот момент мог думать лишь о сохранении остатков собственного достоинства, тут же шарахнулся в сторону и снова опасно накренился. Мужчина, шокированный его странным поведением, снова ухватил его за плечо.

— С вами все в порядке? — тихий низкий голос прозвучал совсем близко. Из-за разницы в росте незнакомцу пришлось опустить голову, и теперь при каждом его слове Чу Ваньнин чувствовал его горячее дыхание на своем ухе. — Камень здесь очень скользкий, будьте осторожны.

Его уши покраснели еще сильнее. Спиной он почти чувствовал грудь этого мужчины и отчетливо представлял, как она поднимается и опускается, а потом снова поднимается… Каждый раз, когда эта грудь опускалась, Чу Ваньнин чувствовал такое облегчение, словно его помиловали накануне казни, а когда поднималась вновь, чужое тело так плотно прижималась к его позвоночнику, что он ощущал себя натянутой до предела тетивой самострела.

Внутри Чу Ваньнин весь кипел от ярости и стыда. Когда он позволял этому человеку лапать себя?

Стряхнув руки незнакомца, Чу Ваньнин с мрачным выражением лица, сделал шаг в сторону и, так и не взглянув на него, отмахнулся:

— Со мной в порядке.

Шум водопада заглушил и несколько сгладил тон и слова Чу Ваньнина.

Однако, услышав его, этот мужчина неожиданно вздрогнул и на мгновение замер на месте, словно впав в ступор от изумления. Затем, чуть подняв руку, он словно хотел что-то сказать, но не отваживался произнести даже слово...

Пока он топтался на месте, Чу Ваньнин отошел подальше, спрятавшись за шумной водяной завесой водопада.

Автору есть что сказать:

Сегодня в основе нашего маленького спектакля бородатый анекдот про «почесывание головы[3]».

[3] От переводчика: возможно, речь о «Спичка поцарапала голову и сгорела дотла» (контекст: сам напросился).

Мо Жань: — Ну… ведь название главы должно было напомнить Учителю быть осторожным на скольком полу. Почему же вы поскользнулись? (ха-ха)

Чу Ваньнин: — ...Разве? Я думал, там написано «Осторожно, здесь скользкий тип».

Глава 128 - Учитель, не перепутайте одежду

Сердце Чу Ваньнина колотилось как бешеное, лицо по-прежнему было красным от злости.

Боковым зрением он заметил, что похожий на гору мужчина, словно впав в ступор, стоит на том же месте. Хотя Чу Ваньнин избегал прямо смотреть на него, но тем не менее точно знал, что незнакомец следит за ним. Он буквально кожей ощущал на себе его прямой, беззастенчивый и жадный взгляд. Как только что извлеченный из пылающего горна пышущий жаром меч, этот взгляд вонзился в скрывающую его водяную завесу. Столкнувшись с раскаленным лезвием, струи воды превратились в облако пара, но даже это не помешало ему добраться до желанной цели.

Без видимой причины Чу Ваньнин вдруг почувствовал себя оскорбленным. Еще больше потемнев лицом, кусая губы в бессильной злости, он отступал все дальше, пытаясь спрятаться в самой глубине водопада.

Кто мог предположить, что этот человек окажется таким тупицей, что, увидев как Чу Ваньнин пытается укрыться за водопадом, последует за ним, словно марионетка, которую тянут за веревочку.

— …

Чу Ваньнин совсем разъярился. Происходящее напомнило ему о том времени, когда он только появился на Пике Сышэн, и его преследовали несколько извращенцев. Среди них была и странная девица, которая по ночам забиралась на крышу Павильона Алого Лотоса, чтобы подсмотреть, как он принимает ванну. Этой мысли хватило, чтобы у него начала неметь кожа головы, и от того места, где этот мужчина схватил его за плечо, по всему телу побежали мурашки.

К счастью, когда он надежно укрылся за жемчужными бусами из прозрачных капель в самой глубокой части бассейна, этот парень, казалось, отступил и, поворачиваясь на каждом шагу, все же вернулся на прежнее место, чтобы продолжить медитировать под струями воды.

С трудом уняв огонь гнева в своем сердце, Чу Ваньнин потерял всякое желание и дальше нежиться в горячей воде и решил как можно скорее помыться и уйти.

Именно тогда он обнаружил, что из-за своего потрясающего[1] падения потерял не только достоинство, но и банное полотенце вместе с завернутым в него мыльным рогом[2] и благовониями.

[1] 石破天惊 shípò tiānjīng шипо тяньцзин «сокрушающий землю и разрушающий небеса» — обр. в знач.: потрясающий; изумительный.

[2] 皂角 zàojiǎo цзаоцзяо «мыльный рог» — мыльные стручки с гледичии — мыльного дерева (лат. Gleditsia, род растений семейства бобовых), сок которых используется как мыло.

К этому времени должно быть все уже растворилось в воде...

Ему что, теперь подниматься на берег за новыми?

Ходить голым туда-сюда на глазах у этого бесстыдника?

На этот раз Чу Ваньнин не покраснел, его лицо побледнело до синевы. От позора и унижения тонкие губы сжались в узкую полоску.

В итоге, конечно, никуда он не пошел.

Как дурак стыдливо скрестил руки на груди и прижался спиной к скале, продолжая прятаться за водопадом.

Чу Ваньнин: — …

Незнакомец: — …

Внезапно, повысив голос, чтобы перекрыть шум водопада, он нерешительно спросил Чу Ваньнина:

— Вам ведь нужен мыльный рог?

— …

— И благовония?

— …

— Вам не обязательно выходить, я могу подать.

Не спеша вылезать из своего убежища, Чу Ваньнин, чуть прикрыв глаза, холодно сказал:

— Просто брось их мне.

Но этот человек не стал ничего бросать. Кажется, его поведение в отношении этого чужака было слишком грубым и неуважительным. Он уже ничего не ждал, но какое-то время спустя стоящий за водопадом Чу Ваньнин вдруг увидел подталкиваемые к нему духовной силой листья персикового дерева, на которых лежали мыльный корень и два конуса благовоний.

Когда Чу Ваньнин выловил их, одного взгляда хватило, чтобы он изумленно замер.

Мыльный рог был самым обычным, но этот человек выбрал благовония с запахом цветов сливы и яблони, а ведь это были два его самых любимых аромата.

Сквозь сверкающую водную завесу он с трудом мог различить силуэт высокого мужчины вдалеке.

— Вы же хотели эти два? — спросил этот человек.

— Приемлемо, — ответил Чу Ваньнин.

Незнакомец опять замолчал. На значительном расстоянии друг от друга в молчании они смывали с себя дневную грязь, надежно пряча за невозмутимыми лицами свое беспокойство и тайные мысли. В процессе намыливания Чу Ваньнин сумел обуздать свои чувства и даже почти уговорил себя выбраться из глубин водопада. Все-таки вода в том месте, где он прятался, была слишком стремительной, и ему было неудобно.

Однако, как только он вышел наружу, этот незнакомец снова уставился на него. Ладно, пусть смотрит. Чу Ваньнин попытался не обращать на него внимание, но все равно не мог отделаться от ощущения, что на него пялятся с каким-то скрытым намерением. Этот дикарь смотрел на него так, словно хотел что-то сказать, но никак не мог решиться. Одного случайного взгляда в ту сторону хватило, чтобы у стыдливого Чу Ваньнина по всему телу волосы встали дыбом, и он засомневался, а стоит ли ему покидать его убежище за водопадом.

В итоге промучавшись так еще немного, Чу Ваньнин не выдержал и решил поскорее покинуть это место.

Самое досадное, что его вещи остались лежать у входа в бассейн, и чтобы одеться, ему нужно было возвращаться по тому же пути. Ничего не поделаешь, оставалось только, скрепя сердце[3] и сцепив зубы, натянуть на лицо невозмутимое выражение и направиться к тому месту, где стоял этот мужчина.

[3] 硬着头皮 yìngzhe tóupí инчжэ тоупи «отвердив кожу головы» — обр. скрепя сердце; через не хочу, набравшись смелости/наглости. От переводчика: тут отсылка к принятой в Китае метафоре про «толсто/тонкокожесть», где толстокожий - непробиваемо наглый, а тонкокожий - легко ранимый, стыдливый.

Кто бы мог предположить, что когда, держась на значительном расстоянии, Чу Ваньнин поравняется с ним, этот парень вдруг быстро свяжет волосы и, отряхнув с них воду, последует за ним, всем видом демонстрируя намерение также покинуть купальню.

От ярости у Чу Ваньнина выступили вены на висках. Он прибавил шаг, но кто же знал, что этот наглый бесстыдник тоже пойдет быстрее.

Чу Ваньнин: …

От кончиков пальцев к его ладони стало распространяться золотое сияние, и он до сих пор не призвал свое божественное оружие вовсе не из-за страха поранить этого парня, а по причине укоренившегося в нем убеждения, что прежде, чем вступать в бой, нужно одеться.

Поэтому он просто ускорил шаг.

На этот раз мужчина не стал его догонять и даже остановился.

Чу Ваньнин хотел было с облегчением вздохнуть, но не успел он выдохнуть, как за спиной раздался голос:

— Ваши волосы… они еще в пене.

— …

— Может не будете спешить и помоетесь?

Пока Чу Ваньнин пытался обуздать захлестнувшую его ярость, наглый незнакомец, не спеша, подошел еще ближе и остановился всего в шаге от него. На этот раз ясный глубокий голос прозвучал прямо за спиной.

Если бы Чу Ваньнин не был так зол, возможно, он бы заметил, что хотя само звучание изменилось, этот голос был все же знаком ему. Но пламя гнева уже разгорелось до небес, и, захваченный бурлящей огненной рекой, он потерял способность мыслить здраво.

— Вы… – кажется, этот мужчина хотел сказать ему что-то еще...

Вот только терпение Юйхэна подошло к концу. Он резко обернулся к преследовавшему его мужчине, и над головой его расплавленным золотом вспыхнула занесенная для удара ивовая лоза. В глазах Чу Ваньнина сверкали громы и молнии и, если бы ярость можно было превратить в оружие, она стала бы мечом, который он тотчас же всадил в своего обидчика:

— Ты что, ненормальный?

Золотым росчерком, божественная ивовая лоза рассекла туманную мглу и устремилась к груди мужчины. И в этой вспышке Чу Ваньнин впервые смог рассмотреть его лицо.

Первое, что он увидел, это пара сияющих глаз, в которых читалась безграничная нежность и жгучий стыд. Яркие, как светлячки на фоне усеянного звездами ночного неба, изменчивые, как гонимые ветром облака, загадочные, как темные воды самого глубокого озера.

…Мо Жань?!..

Но было уже поздно менять направление удара. Сияющая ивовая лоза с шипением разрезала гладкую и влажную кожу на груди Мо Жаня. Он глухо охнул и больше ничего. Только на миг опустил голову и тут же снова поднял ее, взглянув на Чу Ваньнина своими темными глазами, в которых не было и следа обиды или гнева. Чуть влажные, омытые нежной грустью, словно первыми каплями дождя, эти прекрасные очи смотрели на него.

Чу Ваньнин тут же отозвал Тяньвэнь и, выпрямившись, замер.

Он довольно долго молчал, прежде чем нашел в себе силы спросить:

— Почему ты не уклонился?..

— Уч… Учитель… — пробормотал Мо Жань.

Чу Ваньнин был ошеломлен. Он много раз представлял себе момент их встречи, но даже предположить не мог, что в итоге она случится в купальне Мяоинь, еще и прямо в горячем источнике:

— Почему ты здесь? Когда вернулся?!

— Только что, – прошептал Мо Жань. — Я очень спешил, и все мое тело в дорожной пыли. Таким грязным я не мог показаться на глаза Учителю, поэтому решил сначала помыться, а потом искать встречи. Я и представить не мог, что...

— … — на какое-то время Чу Ваньнин просто лишился дара речи.

Кто из них мог такое себе представить?

Оба думали, что все пройдет чинно и благородно, в торжественной обстановке и без вторжения в личное пространство друг друга.

Разве сам Мо Жань не мечтал предстать перед Чу Ваньнином чистым и одетым в свои лучшие одежды?

И что в итоге?

Не только совершенно неподобающе, но и до обидного нелепо.

Не торжественно и серьезно, а недостойно и глупо.

И сейчас он не просто не одет в лучшие одежды, а стоит в чем мать родила.

Очень чистый, конечно. По крайней мере в этом его ожидания полностью совпали с реальностью.

Но сейчас он бы предпочел, чтобы его голое тело было прикрыто хотя бы грязной тряпицей.

— Учитель, на самом деле… на самом деле, я правда...

Мо Жань никогда не придавал слишком большого значения условностям, и причина его растерянности была совсем иной. Все эти пять лет, что Чу Ваньнин провел беспамятстве, для него они были не более, чем затянувшимся сном. Для Мо Жаня же это было более тысячи дней в ожидании, каждый из которых был выгравирован болью на его костях.

Захватившие его в этот момент противоречивые чувства по интенсивности и силе не шли ни в какое сравнение с тем, что испытывал Чу Ваньнин. Глаза Мо Жаня покраснели от подступающих слез, но он все же сумел взять под контроль бушующие эмоции.

— Так давно… я… мы... просто… не смел поверить. Думал, принял желаемое за действительное... обознался… я думал...

— …

В голове Чу Ваньнина словно жужжал целый рой разъяренных ос. Он совершенно не представлял, что тут можно сказать, и потребовалось время, чтобы он выдавил из себя:

— …Если ты не был уверен, то почему просто не спросил я это или нет? Зачем было молча ходить за мной?

— Я хотел спросить, – тихо ответил Мо Жань. — Но прошло целых пять лет… и тут, так вдруг… я увидел Учителя прямо перед собой… и я на самом деле... я почувствовал, что это все только мой сон…

Тоскуя по дому, чем ближе родной порог, становлюсь все более робок и не смею прохожих спросить[4].

[4] Оригинальное стихотворение 宋之问 Сун Чживэнь《渡汉江 Пересекая реку Ханьцзян》

От переводчика: возвращаясь после изгнания в родной дом, поэт очень хотел узнать новости о родне и друзьях, но боялся спрашивать кого-то из прохожих.

В общем-то, именно этими словами можно было описать его чувства, когда он издали смотрел на знакомый силуэт.

За эти пять лет Мо Жань слишком часто видел похожие сны. Он боялся, что снова сходит с ума и в итоге проснется на залитой слезами подушке, а долгожданная встреча окажется не более, чем пустой мечтой.

Чу Ваньнин же был в полном замешательстве. Ему приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы сохранить отстраненный и безразличный вид, но после этих слов Мо Жаня его сердце утонуло в слезах, а в горле стало сухо как в пустыне.

— ...Разве сон может быть таким абсурдным?... — хрипло сказал он.

Услышав ответ Чу Ваньнина, Мо Жань сначала растерялся, но потом ему в голову пришла одна смелая мысль. Прикусив губу, он быстро обдумал ее, и в его глазах вспыхнули искорки жадного ожидания. На самом деле он не собирался заговаривать об этом при первой же встрече, однако, чуть поколебавшись, рассудил, что лучше воспользоваться моментом, пока Чу Ваньнин снова не выстроил вокруг себя высокую стену, которую потом будет очень сложно преодолеть.

Поэтому, после небольшой паузы, он сказал:

— …Учитель, возможно, вы уже не помните?

— Не помню что?

Глаза Мо Жаня потемнели и стали похожи на бездонные омуты:

— Когда-то вы сказали мне «слишком хороший сон не всегда будет правдой[5]»

[5] От переводчика: именно эти слова в 45 главе сказал иллюзорный «Ши Мэй» перед тем, как Мо Жань признался ему в любви.

— Это только потому, что… — начал было он, и замолк на полуслове, вдруг вспомнив, что именно эти слова были сказаны им на дне озера Цзиньчэн, когда он спас Мо Жаня. Тогда Чу Ваньнин чувствовал себя ужасно и совсем пал духом, поэтому произнес ту унылую фразу. Хотя это случилось очень давно, вопреки ожиданиям, сейчас он легко вспомнил ее.

Но откуда Мо Жань мог знать, что это он был тем человеком на озере Цзиньчэн? Неужели Ши Мэй все рассказал ему?

Чу Ваньнин поднял взгляд и увидел, что Мо Жань в упор смотрит на него. В эту секунду он вдруг прозрел и понял, что Мо Жань не знал наверняка, и сказал эти слова, чтобы увидеть его реакцию.

Мо Жань прошептал:

— Это и правда были вы, Учитель.

Чу Ваньнин: — …

Мо Жань поднял руку, и края раны на его груди разошлись еще сильнее. Не обращая внимания на кровотечение, он горько улыбнулся и сказал:

— Все эти года я думал о событиях из нашего прошлого и тех вещах, что Учитель делал ради меня. Вспомнил я и о том, что случилось в иллюзии на дне озера Цзиньчэн… Ши Мэй никогда не называл меня по имени… — он замолчал, но после паузы все же закончил. — Все эти воспоминания со временем становились все более болезненным, поэтому я очень ждал пробуждения Учителя, чтобы увидеться с вами и услышать ответы на все мои вопросы из ваших уст.

— …

— Одна из самых важных вещей, о которой я хотел спросить вас... Учитель, это ведь вы спасли меня на дне озера Цзиньчэн?

С этими словами Мо Жань сделал шаг вперед, Чу Ваньнин же попятился назад.

В этот момент он очень остро осознал, каким огромным стал Мо Жань. Он возвышался над ним, как горный пик, каждой частичкой своего тела излучая нечеловеческую силу и мощь. Сейчас глаза Мо Жаня смотрели только на него и видели только его. Словно в глубоких озерах в них отражалось его душа, сияющая так же ярко как восходящее солнце.

Без особой причины сердце Чу Ваньнина забилось чаще.

— Это не я, — ответил он, пытаясь справиться с паникой.

Но было видно, что Мо Жань ему не поверил.

Как утопающий хватается за соломинку, так и Чу Ваньнин пытался ухватиться за первую попавшуюся тему. Но он был так напуган, взволнован и сконфужен, что забыл, что похожий вопрос он Мо Жаню уже задавал и даже получил на него вполне конкретный ответ.

Чу Ваньнин посмотрел на кровоточащий порез на его груди и спросил:

— Только что я нечаянно ранил тебя. Почему ты не уклонился от удара?

Мо Жань на мгновение замер, а затем, спрятав взгляд за густыми ресницами, с улыбкой ответил:

— Вы сказали, «слишком хороший сон не всегда будет правдой», – снова повторил он, и, помолчав, тихо добавил, — я хотел чувствовать боль. То, что причиняет боль, не будет подделкой.

Он подошел еще ближе и теперь стоял прямо напротив Чу Ваньнина.

Из-за того, что они так неожиданно встретились, нежность и восторг, любовь и тоска захватили его целиком, Мо Жань и думать забыл о достоинстве и приличиях, с головой погрузившись в грезы, что вдруг стали реальностью. В этот момент у него напрочь вылетело из головы, что следует соблюдать дистанцию, подобающую для отношений учителя и ученика, и не вторгаться вот так внезапно в личное пространство Чу Ваньнина.

Но в любом случае, он не смог бы удержаться.

Под влиянием захлестнувших его чувств он видел перед собой только своего Ваньнина, а не наставника Чу.

Глаза Мо Жаня наполнились слезами. Он с улыбкой поднял руку, чтобы вытереть лицо и смахнуть предательские капли с уголков глаз:

— Кажется, я забрызган с ног до головы.

Запрокинув голову Чу Ваньнин растерянно смотрел на его. Он ждал возвращения Мо Жаня довольно долго, но все же не годы, поэтому, несмотря на некоторую нетрезвость, его ум не был так сильно затуманен сильными эмоциями. По этой причине он не мог не обратить внимания на двусмысленность ситуации, в которой они оказались… абсолютно голые учитель и ученик, уединившись в купальне, стоят друг напротив друга и беседуют о... Мо Жань сейчас был так близко, что хватило бы одного шага, чтобы он смог обнять его как тогда, когда они были в Призрачном Царстве.

Чу Ваньнин не хотел и дальше, запрокинув голову, смотреть в красивое лицо Мо Жаня, поэтому посмотрел чуть ниже, на ровную линию плеч, широкую грудь и кровоточащую рану, оставленную его божественным оружием. Похоже на алые бусы капли крови при каждом вдохе Мо Жаня дрожали, словно боялись сорваться и упасть. Не в силах отвести от них взгляд, Чу Ваньнин все никак не мог перестать биться над вопросом, что в этой купальне было более обжигающим: это крепкое ладное тело или закипающая вокруг него вода.

Он просто чувствовал, что только ощущая знойное дыхание Мо Жаня на своей коже, он теряет свою душу.

— Учитель, я…

«Что ты?..»

Мо Жань даже не успел договорить, как Чу Ваньнин вдруг резко развернулся и бросился прочь.

— …

Это было настоящим потрясением.

Его Учитель ведь на самом деле просто взял и сбежал от него.

Первый раз он видел, чтобы Чу Ваньнин, отбросив достоинство, пустился в бега и выглядел при этом так, словно за ним гналась страшная тварь, которая хотела сожрать его тело и душу.

— Я правда... очень скучал по вам, — не сходя с места, по инерции договорил Мо Жань и обиженно поджал губы.

Почему он сбежал…

Мо Жань почувствовал себя немного обиженным.

Когда он добрался до берега, то увидел в спешке одевающегося Чу Ваньнина, чье лицо приобрело непередаваемый малиновый цвет с нежным оттенком зелени. Одного взгляда на него хватило, чтобы Мо Жань почувствовал себя оскорбленным в лучших чувствах.

— Учитель, — обиженно пробормотал он.

Чу Ваньнин просто игнорировал его.

— Учитель….

Чу Ваньнин завязал пояс, все еще не обращая на него внимания.

— Ну Учитель?..

— Чего тебе?!

Только накинув себе на плечи верхние одежды, Чу Ваньнин смог вздохнуть с облегчением. По его ощущениям, вместе с одеждой к нему вернулись разум и чувство собственного достоинства. Он, наконец-то, перестал чувствовать себя так, словно с него живьем сняли кожу.

Похожие на мечи брови в гневе сошлись над переносицей, глаза феникса злобно сверкали в сторону этого мятежника, который осмелился вырасти и стать выше него.

— Что за вопрос не может подождать, пока мы выйдем отсюда?! Хочешь и дальше разговаривать со мной голым?! Что ты себе позволяешь!?

Смущенный этой отповедью Мо Жань сжал кулаки и скрестил руки, пытаясь прикрыться. Прочистив горло, он смущенно сказал:

— Кхм… я ведь тоже не хочу оставаться голым.

— Так почему бы тебе не одеться?

— … — Мо Жань стыдливо опустил глаза и на какое-то время замолчал. Блуждая взглядом по росшим на берегу персиковым деревьям, он попытался подобрать правильные слова, — …дело в том, что… — собрав всю свою решительность, он сделал глубокий вдох и выпалил, — Учитель, вы надели мою одежду.

Высказавшись, зардевшийся Мо Жань уставился на усеянные цветами ветви персикового дерева.

Автору есть что сказать:

Маленькая миниатюра:

На форуме Пика Сышэн сегодня появилось несколько анонимных сообщений...

Анонимный пользователь: — Случайно надел одежду своего ученика. Что можно сделать, если снимать ее у него на глазах не хочу? Срочно жду ваш совет в режиме онлайн.

Анонимный пользователь I: — Послал множество подарков, но мой кумир отверг их все, приняв только то, что я сделал своими руками. Мне нужно понять, он относится ко мне как к постороннему или боится разорить меня? На самом деле я человек не бедный, и хотя моего имени нет в рейтинге богатеев, я все еще могу позволить себе покупать самые дорогие сладости из ограниченной серии... Так почему? Почему он не принимает их? Я так расстроен!

Анонимный пользователь II: — Ох, на самом деле такие сложные чувства. Он вернулся.

Анонимный пользователь III: — Эти [BDSMные] качели когда-нибудь остановятся? Это мечта или реальность? А если сон, то на каком я уровне? Не обращайте на меня внимания. Я просто хочу найти дыру в этом дереве.

Глава 129 - Учитель, вы довольны тем, что видите?

[1] 满意 mǎnyì маньи — испытывать удовлетворение/довольство; думать только о… Мо Жане, конечно.

В один миг в голове Чу Ваньнина воцарился хаос[2]. Сегодня беды преследовали его, сменяя друг друга так же быстро, как ливень приходит на смену штормовому ветру. Все громче гремел гром, все ярче сверкали молнии, и черные тучи сгустились над его жизнью, грозясь запятнать ее белый шелк черным пятном туши[3].

[2] 翻江倒海 fān jiāng dǎo hǎi фань цзян дао хай «повернула река, перевернулось море» — обр. в знач.: хаос; перевернуть все вверх дном; устроить беспорядок; совершить великий подвиг.

[3] От переводчика: «тушь» здесь написана тем же иероглифом, что и фамилия Мо Жаня.

Раздеться или нет?

Сейчас для него это был вопрос жизни и смерти.

Конечно, отказаться раздеваться не слишком хорошая идея, так как он уже не может сделать вид, что не заметил, что надел чужую одежду. Он ведь не может притвориться, что не слышал слова Мо Жаня?

Раздеться…

А как же его достоинство? В спешке и с таким трудом он натянул на себя все эти вещи не для того, чтобы на глазах у Мо Жаня снимать их одну за другой.

Повисло неловкое молчание.

Мо Жань нарушил его первым:

— Тем не менее я чисто выстирал эту одежду, и если Учитель не брезгует, тогда… можете носить ее.

— Да, – ответил Чу Ваньнин.

Мо Жань облегченно выдохнул. Он никогда не отличался особой сообразительностью и только после того, как сказал эту фразу, понял, что Чу Ваньнин вообще-то уже надел большую часть его вещей. Не заговори он об этом снова, вполне возможно, Учителю пришлось бы прямо на глазах своего ученика развязать пояс и снять одежду.

Этот образ зажег в душе Мо Жаня целый фейерверк, ошпарив его с ног до головы.

Его лицо покраснело еще больше. К счастью, за годы, что он провел путешествуя по миру, его кожа утратила былую нежность и белизну. На коже цвета спелой пшеницы было не так просто разглядеть румянец смущения, вот только сердце его билось слишком громко, и в какой-то миг он даже испугался, что Чу Ваньнин услышит его лихорадочный стук и поймет, какие грязные мысли вынашивает его ученик в своем сердце[4]. Поэтому он быстро опустил голову, взял одежду Чу Ваньнина и начал молча одеваться.

[4] 做贼心虚 zuò zéi xīn xū цзо цзэй синь сюй «у злодея сердце дрожит от страха» — обр. нечистая совесть покоя не дает; на воре шапка горит.

Закончив, два человека посмотрели друг на друга и поняли, что снова оказались в затруднительном положении.

Размер не соответствовал.

Одежда Чу Ваньнина была слишком мала для Мо Жаня. Полы разошлись, обнажив мощную мускулистую грудь цвета меда. Наполовину открытые ноги торчали из-под слишком короткого подола, локти выглядывали из рукавов. В целом, очень жалкое зрелище.

Впрочем, Чу Ваньнин оказался не в лучшем положении. Верхняя одежда Мо Жаня не только полностью закрывала его ноги, но и волочилась за ним по земле, как белое облако. Хотя выглядело это даже красиво и элегантно, теперь было совершенно очевидно, что он не просто ниже, а намного ниже Мо Жаня.

Чу Ваньнин был этим несколько раздосадован.

С невозмутимым лицом он произнес:

— Надо идти.

Конечно, подразумевал он под этим: «МНЕ надо идти».

Но Мо Жань неправильно понял его, почему-то решив, что это приглашение следовать за ним. Кивнув головой, он подхватил деревянный тазик для стирки, который принес с собой Чу Ваньнин, и пошел к выходу из купальни, следуя за ним след в след.

Чу Ваньнин: — …

Они подошли к большим дверям и, откинув занавес, покинули купальню. По сравнению с горячим источником снаружи было по-осеннему прохладно. Чу Ваньнин не смог сдержать дрожь. Заметив это, Мо Жань участливо спросил у него:

— Холодно?

— Не холодно.

Мо Жань, который и предположить не мог, как трудно ему дается каждое слово, со смехом сказал:

— А я немного замерз.

Он поднял руку, и тут же в его ладони появилось красное свечение, которое быстро разрослось и, накрыв их куполом, превратилось в защищающий от холода барьер. Этот барьер был очень красив: мягкое свечение струилось по нему, как проточная вода, а сверху можно было рассмотреть узор из мелких цветов.

Чу Ваньнин поднял глаза и с нечитаемым выражением лица сказал:

— Неплохо, ты вырос как мастер.

— Но все еще уступаю Учителю.

— Практически на моем уровне. Если бы я сам создал сейчас рассеивающий холод барьер, едва ли справился лучше тебя, — Чу Ваньнин внимательно изучил сияющий барьер, особое внимание уделив бледным цветочным узорам. — Цветы персика очень красивы.

— Это цветы яблони.

Успокоившееся было сердце Чу Ваньнина чуть дрогнуло, и он поспешно опустил глаза, делая вид, что от сияния барьера у него рябит в глазах.

— У этих цветов пять лепестков, – сказал Мо Жань.

— …

Чу Ваньнин слабо улыбнулся, привычно пряча волнение на дне глаз за деланным спокойствием и насмешливым тоном:

— Подражаешь мне?

И неожиданно встретил прямой и чистый взгляд идущего рядом человека. Ответ Мо Жаня был таким же открытым и честным, без всяких скрытых подтекстов:

— Я плохо учился, раз насмешил Учителя, — кивнув, ответил он.

Чу Ваньнин просто лишился дара речи.

Дальше они какое-то время шли плечом к плечу в полной тишине. Не выдержав, Чу Ваньнин ускорил шаг, чтобы вырваться вперед, но Мо Жань, следуя за ним шаг в шаг, вдруг спросил:

— Учитель, я не успел вернуться к вашему торжеству и вы… вы сердитесь?

— Нет.

— Правда?

— Зачем мне врать тебе?

— Тогда почему вы идете так быстро?

Не мог же Чу Ваньнин ответить: «потому что ты слишком высокий»? Немного помолчав, он посмотрел на небо и сказал:

— Потому что скоро начнется дождь.

И в итоге ведь накаркал. Изначально пасмурное небо заволокло черными тучами, и первые дождевые капли с треском посыпались на землю, накрыв их жемчужным занавесом из крупных капель.

Мо Жань рассмеялся.

Его улыбка была все такой же прекрасной, как и пять лет назад, а вложенная в нее искренняя радость ослепляла.

Чу Ваньнин пристально посмотрел на него и строго спросил:

— Что за глупый смех?

— Пустяки, – появившиеся на щеках Мо Жаня милые ямочки сделали его просто неотразимым.

Этот парень вырос таким высоким, но его трепещущие от смущения ресницы были такими же трогательно длинными и густыми. Если подумать, он ведь вел себя очень прилично, не наглел и не распускал язык, как прежде.

Заметно смущаясь, Мо Жань пробормотал:

— Просто я так долго не видел Учителя. Сейчас, когда я снова могу смотреть на вас, я так счастлив.

— …

Чу Ваньнин не мог оторвать взгляд от ямочек[5] на его щеках. Раньше он думал, что эти сладкие медовые озера навеки отданы одному Ши Минцзину. Оказывается, всего-то и нужно было пожертвовать своей жизнью, чтобы, наконец, понять, что это не так, и он тоже может стать причиной их появления.

[5] 梨涡 líwō ливо «грушевые омуты» — ямочки на щеках.

Пытаясь скрыть нахлынувшие чувства, Чу Ваньнин привычно обругал его:

— Дурак.

Опустив свои длинные мягкие ресницы, Мо Жань совершенно по-дурацки рассмеялся. Забыв, что нужно смотреть под ноги, он случайно наступил на длинную полу одежды, которую до этого тщательно обходил стороной. Опустил голову, Чу Ваньнин посмотрел на потоптанный подол, затем перевел взгляд на Мо Жаня. Хотя выражение его лица было строгим и осуждающим, но в итоге он так ничего и не сказал.

Мо Жань же высказался со свойственной ему прямотой:

— Учитель, эта одежда вам немного великовата.

— … — это и в самом деле было все равно, что наступить на больную мозоль[6].

[6] 哪壶不开提哪壶 nǎ hú bù kāi tí nǎ hú «среди всех чайников ты возьмешь тот, который не кипит» — обр. в знач.: говорить о том, о чем нужно молчать; быть бестактным; затрагивать в разговоре болезненную тему; наступать на больную мозоль; сыпать соль на рану. Выражение основано на притче о сыне владельца чайной, который отвадил от посещения заведения отца не желающего платить коррумпированного чиновника, заваривая ему чай холодной водой .

Мо Жань собирался проводить Чу Ваньнина до самого Павильона Алого Лотоса. Чу Ваньнин же, по правде говоря, уже давно привык всегда и везде ходить один. Очень редко ему выпадала возможность разделить с кем-то зонт, будь это обычный бумажный зонтик из промасленной бумаги или барьер, созданный при помощи магии.

Поэтому на полпути он остановился и сказал:

— Я создам для себя отдельный барьер.

Мо Жань в изумлении замер, а затем выпалил:

— Хорошо же шли под моим, зачем…

— Разве учитель может заставлять своего ученика держать над ним зонтик?

— Но, Учитель, в прошлом вы тоже очень много сделали для меня! — помолчав немного, Мо Жань продолжил более медленно, взвешивая каждое слово. — Все эти пять лет каждый день я посвящал тому, чтобы измениться и стать лучше вовсе не потому, что Учитель чего-то не может сделать сам. Я лишь надеялся, что если хотя бы немного приближусь к уровню Учителя, то смогу быть полезным ему и тем самым выразить свою благодарность и уважение. Даже спустя годы усердных тренировок для меня вы все еще недосягаемая вершина, и вряд ли моя мечта отплатить вам добром воплотится в этой жизни. Поэтому…

Он низко опустил голову и, вцепившись в полы одежды, бессознательно сжал пальцы в кулак.

Дождь, падая на землю, стекал ручейками в воду. Растревоженный ливнем пруд покрылся рябью, похожей на пенные цветы.

— Поэтому, прошу вас, позвольте мне хотя бы такую малость, как накрыть вас зонтом.

Чу Ваньнин не мог и слова сказать, просто молча смотрел на него.

— Всю свою жизнь я хочу держать зонт для Учителя.

— … — грудь Чу Ваньнина опалило сердечной болью. Стоило ему услышать это душераздирающее заявление, и к его глазам вдруг подступили слезы.

Но в этой жизни на его долю выпало слишком много страданий, и он давно разучился показывать свои слабости.

Чу Ваньнин был похож на одинокого путешественника, который после долгих странствий, наконец, нашел пристанище: место, где можно было прилечь и отдохнуть.

Он обессиленно рухнул, и даже кости его стонали от наслаждения.

Единственный раз за всю жизнь...

Мо Жаню в этом году исполнилось двадцать два. Говорят, что, когда человек проходит двадцатилетний рубеж, время для него ощущается совсем иначе, чем в юности, когда годы ползут очень медленно и даже три-пять лет ощущаются, как целая жизнь.

После двадцати человек начинает понимать, как стремительно уходит время и осознает, что в мире все слишком быстро меняется, а умерших людей уже не вернуть.

Этот юноша сказал, что готов потратить время своей стремительно утекающей жизни, ради того чтобы укрыть его зонтом.

Сердце Чу Ваньнина, не привыкшего получать от людей тепло и доброту, вдруг переполнилось чужими жаркими чувствами, но вместо радости он испытал лишь нестерпимую боль внутри. Он посмотрел на того человека, который вот так вдруг отогрел его, а теперь смущенно прятал глаза, и внезапно сказал:

— Мо Жань, посмотри на меня.

Мужчина поднял голову.

— Скажи это еще раз,– попросил Чу Ваньнин.

Мо Жань поднял голову и прямо посмотрел ему в глаза. Это лицо все еще было несколько непривычным для взгляда Чу Ваньнина, и оно все же отличалось от лица того мужчины, которого он видел в своих абсурдных смущающих снах.

Этот мужчина выглядел ласковым и серьезным, мужественным и пылким, решительным и закаленным, как лучшая сталь. Его взгляд, направленный на Чу Ваньнина, был прямой как стрела, без следа фальши или неуверенности.

Последний раз, когда пять лет назад он смотрел так на Чу Ваньнина, Мо Жань все еще был ребенком. И вот вдруг, в мгновение ока, он превратился в такого видного мужественного молодого человека.

И этот мужчина преклонил перед ним колено и, запрокинув голову, открыто встретил его взгляд:

— Учитель, я хочу держать для вас зонт всю жизнь, — сказал он.

Ошеломленный Чу Ваньнин замер, не в силах отвести взгляд от правильных черт лица, черных как смоль бровей, ясных сияющих глаз и прямого носа с высокой переносицей.

Его ученик так вырос и возмужал. Нежный саженец превратился в стойкую и крепкую сосну, сначала сравнявшись с ним, а затем и превзойдя его в росте и силе. Однажды могучее дерево, что звалось Чу Ваньнин, долгое время одиноко стоявшее под дождями и ветром, очнулось от затянувшегося сна и обнаружило, что дождь кончился и тучи разошлись. В лучах ласкового утреннего солнца рядом с ним возвышалось еще более высокое и раскидистое дерево, защищающее его от непогоды. Сияющая на солнце золотом роса покрывала его листья, горные ветры пели хвалебные песни его густой кроне.

И это дерево сказало ему, что готово будет сопровождать его всю жизнь.

До тех пор, пока они оба не засохнут и, лишившись всех ветвей и листьев, рухнут рядом на землю. С этого дня, весной, летом, осенью и зимой, он больше не будет одинок.

Чу Ваньнин все смотрел на него, и внезапно до него дошло, что за эти годы Мо Жань стал другим человеком. Он больше не тот истекающий кровью юноша, которого он вынес из Цайде на своей спине пять лет назад.

Чу Ваньнин стоял, укрытый от дождя магическим барьером из трепещущих яблоневых цветов, и словно в первый раз по-настоящему видел Мо Жаня. Разве не должен он изучить его от и до, ведь это был тот самый человек, который хотел сопровождать его всю жизнь.

Сердце Чу Ваньнина затрепетало и ускорило бег.

Внезапно он открыл для себя, что теперь этот мужчина стал просто невероятно хорош собой. Подобная красота легко могла ослеплять людей и лишать их разума. Мо Жань был совершенен от крыльев прямого носа до четко очерченных чувственных губ, от мужественного подбородка до массивной шеи с выраженным кадыком.

В прошлом Чу Ваньнин глубоко и искренне любил Мо Жаня, без труда скрывая эти чувства ото всех, но встретив его сегодня, почувствовал, что этот мужчина был огнем, который ему не удержать в своих руках. Поднявшись до небес, он очень скоро затмит луну и солнце и с легкостью подожжет сухой хворост в его сердце.

Чу Ваньнин чувствовал, что лава, которая так долго спала в глубине его сердца, пробудилась и начала плавить его кости и плоть, стремясь вырваться наружу и извергнуться неудержимым яростным потоком.

Заключив этот огонь в ледяную клетку холодной отчужденности, долгие годы он гордился своей способностью контролировать его и кичился своим умением сдерживать страсти и усмирять желания…

Но теперь все это обратилось в пепел.

Сгорело без остатка.

Автору есть что сказать:

Обновление личного дела: Мо Жань 2.0

Второе имя: Корм для рыбок[7](вычеркнуть), Вэйюй (вычеркнуть).

[7] От переводчика: 喂鱼 wèi yú вэйюй «корм/приманка для рыбки» / «кормить рыбу» звучит идентично 微雨 wèiyú вэйюй «моросящий дождь» (второе (официальное) имя Мо Жаня).

Само выражение является частью китайских анекдотов про отношения мужчин и женщин, где флирт и ухаживания — прикормка для любви «рыбки». Так об отношениях в браке, когда одному из партнеров недостает знаков внимания, часто говорят: «кто будет кормить рыбу, которая попалась на крючок?».

Посмертное имя: — …Эй, я еще не умер!!!

Род занятий: Император (возрожденный)... Ой, нет, конечно, в этой жизни не император, а бомж[8] (странствующий по миру тунеядец, творящий добрые дела).

[8] 无业游民 wúyè yóumín уе юминь «праздношатающийся безработный» — бродяга, бомж; не имеющий определенного вида занятий праздношатающийся, бездельник, тунеядец.

Социальные функции: Бескорыстный герой[9] (вычеркнуть), Великий Мастер Мо (вычеркнуть)

[9] 雷锋 léi fēng Лэй Фэн — прославлен китайской коммунистической пропагандой как образец самопожертвования, альтруизма и преданности партии.

Фавориты на текущий момент: посмотрите-ка, все пока живы.

Любимая еда: пельмешки.

Ненавидит: когда близкие люди уходят.

Рост: 189.

Встревает Мо Жань 0.5: — А почему он на 3 сантиметра выше меня?

Пирожок с мясом: — О, это потому что он вырос в совершенно иных условиях. Ты днями просиживал в темной комнате, изучая технику Вэйци Чжэньлун, а он резвился на свежем воздухе, бегая по миру. Так что, хотя вы двое — один и тот же человек, но из-за того, что среда определяет развитие, разница в вашем росте — 3 сантиметра. Прости уж меня, Твое Величество, но теперь ты не самый высокий человек во всем романе. Улыбочку!

Глава 130 - Учитель, прошло пять лет, прежде чем я снова увидел вас

Чу Ваньнин тяжело дышал, в горле у него пересохло.

Он не желал смириться и признать свое поражение. Поэтому, отчаянно сопротивляясь зову своего сердца, он усилием воли погасил пламя внутри и с деланным равнодушием спросил:

— Всю жизнь?

— Всю жизнь.

— Но я могу идти очень быстро, не заботясь о тебе.

— Это не важно, я догоню.

— Также я могу остановиться и отказаться идти дальше.

— Я буду стоять рядом с Учителем.

Чу Ваньнин не рассчитывал, что на все его вопросы Мо Жань ответит вот так, не раздумывая, и от этого занервничал еще больше.

— А если я вообще больше не смогу ходить? — спросил он, сердито взмахнув длинными рукавами.

— Тогда я буду носить вас на руках.

— …

Сообразив, что он сказал, Мо Жань на мгновение замер. Это было слишком непочтительно, даже дерзко и нагло. Широко открыв глаза от испуга, он взволнованно замахал руками:

— Я понесу вас на спине!

Сердце Чу Ваньнина билось все быстрее и быстрее. Ему приходилось сдерживаться из последних сил, чтобы удержаться и не помочь ему подняться с колен. Не в силах избавиться от навязчивого желания хотя бы на мгновение прикоснуться к этому мужчине, он переживал еще больше, хмурился и со стороны выглядел возмущенным и раздраженным:

— Кто-то здесь хочет, чтобы ты нес его на спине? – сердито спросил Чу Ваньнин.

Растерявшийся Мо Жань открыл рот и замер, не зная, что ответить.

Его учителю так трудно угодить. Нести на спине – плохо, нести на руках – тоже плохо, на плече не понесешь и волоком не потащишь. Он был слишком глуп, совершенно не представлял, что нужно сказать, чтобы Чу Ваньнин остался доволен.

Поэтому растерявшийся Мо Жань уныло опустил голову, как никогда напоминая брошенную хозяином собаку.

Наконец, еле слышно он прошептал:

— Тогда я тоже никуда не пойду.

— …

— Если хотите мокнуть под дождем, тогда я последую[1] за вами.

[1] 陪 péi пэй — составлять компанию, сопровождать, следовать (за кем-то); прислуживать, быть на вторых ролях; помогать; возмещать.

Чу Ваньнин совсем запутался и чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Он привык быть независимым по жизни, поэтому, недолго думая, отрубил:

— Я не хочу, чтобы ты следовал за мной.

Мо Жань молчал. Боковым зрением Чу Ваньнин мог видеть только его широкий лоб, черные брови и густые длинные ресницы, которые, подобно дрожащим туманным занавесам, то поднимались, то опускались.

— Учитель… — импульсивный отказ взволнованного Чу Ваньнина Мо Жань истолковал по-своему, — вы все еще сердитесь на меня…

Тем временем Чу Ваньнин изо всех сил, но не особенно результативно, пытался взять под контроль свое трепещущее сердце. Не расслышав, он рассеянно переспросил:

— Что?

— Когда мы были в Призрачном Царстве, я множество раз просил у вас прощения, но понимаю, что этого недостаточно. Все эти пять лет я жил с чувством вины и памятью о том, что я в долгу перед вами.

Чу Ваньнин: — …

— Я думал, что хочу стать хоть немного лучше. По крайней мере настолько, чтобы, стоя рядом с вами, не чувствовать себя грязным и не стыдиться поднять голову. Но я… я не могу угнаться за вами… Каждый день, просыпаясь, я боюсь, что это был только мой сон, и на самом деле, когда я очнусь, окажется, что вы умерли. В моих ушах звучат те слова, что вы сказали мне на озере Цзиньчэн: «если сон слишком хорош, он не всегда будет правдой». И тогда мне… мне так тяжело на душе…

Голос Мо Жаня звучал хрипло и надрывно.

Ему было, что рассказать, но он не хотел говорить. Для себя он решил, что будет неправильно перекладывать на Чу Ваньнина весь груз этих пяти лет. Разве мог он просто взять и без оглядки вывалить на него все то, что случилось с ним в течение этих лет без него?

Он… во время пребывания в Снежной долине иногда ему сложно было определить, какое сейчас время, и где он находится. Тогда он брал иглу и прокалывал пальцы до кости. Боль была адская, но только она могла убедить его, что он в трезвом уме и ясной памяти, все еще жив и не покинул этот мир.

Только так он мог поверить, что вся его вторая жизнь — это не долгий сон. Что, пробудившись однажды, он не обнаружит, что на Пике Сышэн «вещи остались неизменными, но с людьми все иначе», что глаза Сюэ Мэна все так же полны ненависти, орден Жуфэн разрушен до основания, а в опустевшем Павильоне Алого Лотоса в своих белых одеждах покоится Чу Ваньнин.

Совсем как при жизни, совсем как живой.

Каждое слово в этой фразе заставляло его плакать кровавыми слезами.

Удивительное дело, но когда он узнал, что ради его спасения Чу Ваньнин пожертвовал своей жизнью, и спустился за ним в Призрачное Царство, хотя его сердце болело, но все же он не был захвачен беспросветным отчаянием и тоской. Но шли дни, и время утекало как вода… Чем ближе был день пробуждения Чу Ваньнина, тем сильнее страдал Мо Жань, тем глубже становились раны на его сердце.

Казалось бы, за столько лет, проведенных в уединении, у него было много свободного времени, чтобы все обдумать и найти себя. Но за все то время, пока Чу Ваньнина не было рядом, его мысли и чувства так и не смогли прийти к согласию. Изо всех сил пытаясь подражать другому человеку, он в панике бежал от себя, страстно желая лишь одного: полностью разрушить свою личность и заменить ее на перевернутое отражение Чу Ваньнина.

В итоге, множество вещей, на которые он раньше не обращал внимания, о которых не задумывался и о которых постепенно забыл, стали возвращаться к нему, подобно морскому приливу. Волны ушли, а он в одиночестве остался один наедине с тем, что они выбросили на берег.

И все вдруг стало таким ясным и понятным.

Он вспомнил прошлую жизнь, хаос войны и полные безысходности последние дни.

Тогда на Пик Сышэн в изменившийся до неузнаваемости Дворец Ушань пришел Сюэ Мэн и со слезами на глазах задал ему вопрос:

«Почему ты так относишься к своему Учителю?»

Именно тогда, на пороге смерти, Сюэ Мэн пытался заставить его оглянуться назад.

«Мо Жань», — сказал он тогда. — «Подумай хорошенько, оставь свою слепую ненависть. Обернись назад.

Когда-то он взялся обучить тебя духовным практикам и искусству боя на мечах, а после всегда защищал.

Когда-то он обучил тебя письму, стихосложению и каллиграфии.

Когда-то ради тебя он пытался научиться готовить пищу и поранил руку.

Когда-то он… днем и ночью ждал, когда ты вернешься... он единственный ждал тебя… всю ночь до рассвета...»

Но тогда Мо Жань не захотел его слушать, он не хотел оглядываться назад.

Но теперь пришло время отлива, и он стоял на берегу своей судьбы. Мо Жань опустил голову и под своими ногами увидел брошенное сердце. То самое сердце, которое когда-то было открыто для него и любило его до самой смерти, смиренно принимая любые страдания от его рук.

Из-за своего самодурства, упрямства и самоуверенности он не заметил, как наступил на него.

Чу Ваньнин бросил свое сердце ему под ноги, а он растоптал его!

Стоило Мо Жаню подумать об этом, и он чувствовал, что все его тело холодеет. Разве не он виноват, что эта раздавленная и изуродованная плоть теперь лежит в луже крови… что он наделал? За две жизни, за шестнадцать лет, он хоть один раз поблагодарил Чу Ваньнина? Был ли хоть один день… когда в сердце своем он поставил Чу Ваньнина на первое место?!

Скотина!

Неужели тогда его сердце было из камня[2]? Почему оно не умело болеть и страдать?!

[2] 木石 mùshí муши «дерево и камень» — обр. в знач.: бесчувственный чурбан; метафора «равнодушный и бесчувственный человек». Истоки: выражение из 83 свитка «Хроник династии Сун»: «Человек ― не дерево и не камень, как может он не иметь чувств?».

За эти пять лет столько раз во снах все такой же прекрасный лицом и одетый в свои неизменные белые одежды Чу Ваньнин приходил к нему как к старому другу.

И каждый раз он просыпался на мокрой подушке, каждый раз он повторял одни и те же слова: «Чу Ваньнин… Учитель, прости меня, я так виноват! Я недостойный и испорченный, я плохой человек[3]».

[3] 不好 bùhǎo бухао — плохой, дурной; неприятный; неприемлемый; недостойный; испорченный; диал. зло; постыдное (неприятное) дело.

Он говорил это каждый день, но камень вины на его сердце не становился легче.

Он думал об этом человеке, вдыхая аромат весенних цветов и глядя на падающий снег зимой.

Каждый рассвет был золотым, как душа Чу Ваньнина, каждая ночь черна, как его глаза. Свет луны напоминал о широких белых рукавах на фоне первого снега, а восходящее солнце дарило то же тепло, что и его взгляд. Когда же предрассветная синева сменялась зарей, в облачном море посреди огненного зарева он видел стройный силуэт Чу Ваньнина.

Повсюду был только он.

Изматывающие его разум и душу днем и ночью боль и тоска стали тем мостиком, благодаря которому он стал лучше понимать простых людей. Эти годы он так часто ставил на кон свою жизнь ради помощи незнакомцам, что сам не заметил, как почти забыл о своей влюбленности и одержимости Ши Мэем.

Как-то недалеко от Снежной долины Мо Жань увидел припорошенные снегом цветы голоцветного жасмина[4].

[4] 迎春花 yíngchūnhuā инчуньхуа «цветок встречающий весну» — бот. Jasminum nudiflorum Lindl.

Какое-то время он просто любовался ими, пока в голове не сформировалась простая мысль:

«О, эти цветы такие красивые. Если Учитель увидит их, ему точно понравится».

Вроде такая мимолетная и простая мысль. Такая мелочь, ничего особенного.

Когда Чу Ваньнин умер, он скорбел и искренне оплакивал его, но сохранял самообладание. Но в этот момент вся тоска, что так долго подтачивала его сердце, вдруг прорвалась наружу, грозя свести его с ума. Дамба в тысячу метров была разрушена одним маленьким муравейником и рухнула в один миг.

Его похожие на вой рыдания спугнули стаю диких гусей, присевших отдохнуть в заснеженном ущелье. Сорвавшийся голос звучал так уродливо, что в итоге ему самому стало стыдно за нарушение вечного покоя золотых цветов, что росли в Снежной долине.

Прошло пять лет.

Он никогда не сможет простить себя.

— Учитель… Простите меня… я изо всех сил спешил вернуться в срок. Я подготовил подарок и хотел лично поприветствовать вас не с пустыми руками… — все его хладнокровие сгорело в огне и улетучилось с пеплом, а напускное спокойствие осыпалось на землю, как битая черепица.

Стоящий на коленях перед Чу Ваньнином Мо Жань в конце концов совсем потерял голову. Земля ушла у него из-под ног, и он только и мог, что цепляться за Учителя, моля о прощении:

— Я… я такой дурак! Это первое, что я пообещал после вашего воскрешения и не смог исполнить даже такой малости. Это моя вина!

Чу Ваньнин не мог видеть его таким, ведь он всегда любил Мо Жаня, и теперь, встретившись с ним после долгой разлуки, разве мог он заставить его страдать?

Однако, услышав эти слова, чуть замешкавшись, он все же спросил:

— Почему ты опоздал сегодня?

— Сначала... я думал, что успею вовремя. Но в городе Цайде встретился с пакостливой нечистью, и я…

— Ты уничтожал демонов и поэтому задержался?

— Простите меня, – Мо Жань низко опустил голову. — Я не только опоздал, но и подарки, что были приготовлены для Учителя, почти полностью уничтожены… кроме того, я с ног до головы был залит грязной кровью, поэтому в спешке отправился в купальню, чтобы смыть ее, а в итоге…

Чу Ваньнин почувствовал, как его сердце наполняется покоем и нежностью.

Уважаемый Мастер Мо.

Этот Мо Жань и в самом деле совсем не такой, как пять лет назад.

Тогда он был эгоистичным ребенком, но сейчас понял, что есть вещи важнее собственного блага. Чу Ваньнина нельзя было назвать романтичным человеком, идущим на поводу у своего сердца. Вот если бы он узнал, что Мо Жань видел проделки демонов в Цайде и прошел мимо, он бы точно разозлился не на шутку. Но теперь, когда этот мужчина покорно стоял перед ним на коленях и неуклюже просил прощения, он чувствовал, что это было не только поистине глупо, но и невероятно мило.

Чу Ваньнин неуверенно сделал шаг вперед. Нежность наполнила его сердце, переливаясь через край. Он протянул руку, чтобы помочь Мо Жаню подняться, и вдруг неожиданно услышал низкий голос:

— Учитель, прошу, не прогоняйте меня. Останьтесь моим наставником.

На этот раз пришла очередь Чу Ваньнину остолбенеть. Он ничего не знал ни о внутренних переживаниях Мо Жаня, ни о пожирающем его изнутри чувстве вины и страхе, поэтому совершенно не ожидал от него подобных слов. После некоторого колебания, он неуверенно сказал:

— Почему…

— Пусть идет дождь, я все равно останусь рядом с вами, буду гнаться за вами, оберегать вас и носить на спине. Даже если это вам в тягость и совсем не нравится, умоляю, не прогоняйте меня.

Мо Жань, наконец, поднял лицо, и сердце Чу Ваньнина затрепетало.

Он увидел покрасневшие глаза, затуманенные слезами.

Чу Ваньнин всегда был решительным человеком, но сейчас он растерялся и совершенно не представлял, что делать и говорить дальше.

— Ты… в этом году тебе ведь исполнилось двадцать два года, почему ты все еще…

Он замолк. Помолчав, он тяжело вздохнул и сказал:

— Сначала встань с колен.

Мо Жань яростно вытер глаза и упрямо заявил:

— Учитель не хочет меня, я не встану.

…Конечно, все такой же проходимец!

У Чу Ваньнина сразу разболелась голова. Поджав губы, он схватил Мо Жаня за запястье и потянул вверх, заставляя подняться.

Но стоило его пальцам коснуться этой руки, он тут же кожей ощутил литые мышцы и обжигающий жар, исходящий от сильного молодого тела, так разительно отличавшегося от субтильного тела подростка. Сердце Чу Ваньнина забилось так сильно и быстро, что в груди стало больно и горячо. Он ошеломленно замер, а затем поспешно выпустил руку Мо Жаня.

К счастью, Мо Жань в этот момент был настолько поглощен своими переживаниями, что не обратил внимания на странное поведение своего учителя. Сам же Чу Ваньнин с недоверием уставился на свою руку. Внутри него штормовой ветер гнал яростные волны, разбивая их о берег его сердца.

Он только что… Что с ним не так?

Неужели за пять лет долгого сна его самодисциплина, духовная и телесная чистота, гордость и сдержанность были безвозвратно утеряны?

Он поднял взгляд и снова ошеломленно взглянул на Мо Жаня.

Или все дело в том, что его ученик так изменился, что, в конечном итоге, рядом с ним он больше не может сохранять самообладание?

Мо Жань же, сохраняя видимость покорности, не собирался уступать Чу Ваньнину. Остервенело кусая губы, он всем видом давал понять, что избавиться от него будет не просто:

— Пожалуйста, Учитель, не прогоняйте меня, — с этими словами он снова упал на колени.

Разве посмел бы Чу Ваньнин снова помочь ему встать? Поэтому он поспешил строго прикрикнуть:

— Ты снова стоишь на коленях! Вот сейчас я в самом деле не хочу тебя!

— …

Мо Жань замер и непонимающе захлопал глазами. И тут до него, наконец, дошло, что именно сказал Чу Ваньнин, и его глаза засияли от счастья:

— Учитель, так вы не обижаетесь на меня… Вы не сердитесь, что я не успел в назначенное время встретиться с вами? Вы…

Чу Ваньнин раздраженно перебил его:

— Я само великодушие. С чего мне быть таким мелочным?

Под влиянием нахлынувших чувств Мо Жань не смог сдержаться и попытался обнять его. Испуганный этой пылкостью Чу Ваньнин отступил и, грозно нахмурив брови, сделал ему выговор:

— Ты что творишь? Совсем стыд потерял?

— Ох, — сообразив, что только что вел себя недостойно, Мо Жань тут же начал извиняться. — Простите! Я виноват! Виноват! Я просто забылся от счастья.

Уши Чу Ваньнина вспыхнули, но тон голоса остался таким же холодным и сухим:

— Человеку уже больше двадцати, а он все еще не знает, что такое приличия.

Теперь и у Мо Жаня заалели кончики ушей:

— Я испорченный, — буркнул он себе под нос.

Это его «я плохой, я испорченный», похоже, стало мантрой Мо Жаня. Каждый раз, когда Чу Ваньнин слышал от него эти слова, он чувствовал одновременно и раздражение, и смех, и жалость, и сердечное тепло.

Чуть приподняв завесу ресниц над сияющими глазами феникса, он украдкой еще раз взглянул на Мо Жаня.

И снова убедился, что тот стал сногсшибательно красивым, стройным и высоким. Упругая кожа цвета спелой пшеницы оказалась вовсе не иллюзией горячего источника. По неизвестной причине щеки Мо Жаня раскраснелись, и весь он буквально пылал жаром, как будто внутри него горело маленькое солнце. Возможно, из-за излучаемой им жизненной силы, весь он был словно окутан туманной дымкой от испаряющейся с кожи влаги. А потом Чу Ваньнин снова увидел эти глаза, черные как смоль, яркие как звезды.

Бум!..

Чу Ваньнин ясно слышал стук своего сердца. Стоило ему прикоснуться к Мо Жаню, его пальцы словно обожгло, и этот жар все еще не угас. В горле вдруг пересохло, и, даже браня его, он не посмел вновь поднять взгляд:

— Дурак!

Неожиданно он развернулся и пошел прочь.

Следуя за ним, защитный барьер тут же увеличился в размерах. А потом Мо Жань сделал то, что обещал — погнался за Чу Ваньнином.

Чу Ваньнин опустил взгляд, не решаясь обернуться. Он точно знал, что сейчас его глаза светятся любовью и желанием, которые он больше не мог скрывать. Точно также больше не в его силах было погасить пожар, что стремительно распространялся от кончиков пальцев по всему телу.

В конце концов, он все-таки сжег[5] его.

[5] 毁 huǐ хуэй — разрушать; ломать; сгубить; сжигать; погибнуть в пламени пожара.

Этот мужчина с легкостью смог сделать то, что пять лет назад не удалось юному Мо Жаню. Полностью завладев его сердцем, он столкнул его в море грешных желаний.

С этого дня Чу Ваньнин стал обычным человеком из плоти и крови. Одного мимолетного взгляда хватило, чтобы он попался в ловушку плотских желаний и страстей[6]. И из этих шелковых сетей ему было уже не выбраться.

[6] 色授魂与 sèshòuhúnyǔ сэ шоу хунь юй «цвет, что дарят, сердце принимает» — обр. в знач.: передавать эмоции выражением лица и движениями души; понимать друг друга без слов; любовь и желание во взгляде.

Истоки: «Ода об императорском лесе» (автор Сыма Сянжу): 彼色来授, 我魂往与接也. Тот цвет, что был предложен мне, всем сердцем я направлю и приму.

От переводчика: 色 sè сэ цвет, переводится еще и как «женская красота», а также, как «похоть» и «сладострастие».

Автору есть, что сказать:

Маленький спектакль «Учитель проводит вступительный тест».

Чу Ваньнин: — Приступим. Давайте сыграем в «Повелителя умов[7]». Не волнуйтесь, все смогут получить очки.

[7]«头脑王者» — это мини-программа WeChat; по сути, викторина, где учитывается правильность и скорость ответов; за битвой могут наблюдать друзья, приглашенные в чат.

Щенок: — Угу!

Чу Ваньнин: — Сколько лепестков у цветка хайтана?

Щенок: — Пять!

Чу Ваньнин: — Какой сорт яблони растет на территории Павильона Алого Лотоса?

Щенок: — Сифу[8]!

[8] 西府 xīfǔ сифу «западный дворец» — аббр. для яблони роскошной: Malus spectabilis Berkh.

Чу Ваньнин: — Какой рост у Ши Мэя?

Щенок: — 183!

Чу Ваньнин: — Какой рост у Сюэ Мэна?

Щенок: — Ха-ха! 178!

Сюэ Мэн: — ..mdzz[9]... что смешного!?

[9] mdzz сленг. сокращение от 妈的智障 māde zhìzhàng мадэ чжичжан — «блять, ты умственно отсталый», также является эквивалентом нашего классического «пиздец!» в контексте «катастрофа!».

Чу Ваньнин: — Какой у тебя рост?

Щенок: — Ха-ха-ха-ха-ха-ха! 189!

Сюэ Мэн: — Ох!

Чу Ваньнин: — Мой рост?

Мо Жань: — Кхэ… восемь метров один[10].

[10] От переводчика: 八米一 bāmǐyī бамии «восемь метров один», где 一 «и» может переводиться не только как «один», но и как «целиком/целых». Мо Жань, скорее всего, предпочел ответить неверно, так как негоже ученику быть «выше» учителя хоть в чем-то. В большинстве сторонних источников рост Чу Ваньнина обозначен как 181 см.

PS. 米 ми «метров» созвучно с 咪 mī «мяу», так что может у нас «восемь кхэ на одно мяу».

Чу Ваньнин: — Ладно, ты сдал, можешь продолжить обучение.

Глава 131 - Учитель читает 18+

Этой ночью Чу Ваньнин лежал в своей кровати в Павильоне Алого Лотоса, ворочаясь с боку на бок, и никак не мог уснуть.

Он думал о том, как вышло, что Мо Жань вырос таким. Образцовый наставник Мо. Мо Вэйюй. Стоило закрыть глаза, перед внутренним взором появлялось это красивое мужественное лицо с ярко сияющими серьезными и ласковыми глазами, и все внутри завязывалось узлом от желания.

Чу Ваньнин грязно выругался про себя и, пнув одеяло, сбросил его с кровати. Раскинув руки и ноги, он лежал на спине и с мученическим выражением на лице рассматривал потолочные балки.

Бросив все силы на то, чтобы выбраться из моря запретных желаний и разорвать любовные узы, в итоге он чувствовал себя совершенно разбитым.

— Мо Вэйюй, ты — животное, — пробормотал он.

Крутясь на кровати волчком, Чу Ваньнин никак не мог отделаться от навязчивых мыслей об увиденном в купальне Мяоинь. Обжигающе горячее, упругое, исполненное силы и животного магнетизма тело продолжало маячить перед глазами. Он не мог забыть эти широкие плечи и прямую линию спины в тот момент, когда тот медленно повернулся к нему, и капли горячей воды стекали по идеальной линии брюшного пресса[1] ниже…

[1] 人鱼线 rényúxiàn жэньюйсянь «линия русалки» — нижняя линия мышц мужского брюшного пресса в форме буквы V.

Бледный как смерть Чу Ваньнин резко сел на кровати, не смея дальше развивать эту мысль.

Словно утопающий за соломинку, он схватился за первую попавшуюся книгу.

Этот гений своего времени, страдалец Чу Ваньнин, пытался закопаться в книги, чтобы спрятаться от внутреннего демона.

Произвольно открыв одну из тех книг, что купил Сюэ Мэн, он увидел страницу, исписанную мелким бисерным почерком. Чу Ваньнин долго изучал эти странные письмена, пока до него не дошло, что же это такое.

Наверху тонкого листа очень ровным и правильным почерком было выведено название:

«Рейтинг размеров героев в расцвете сил мира совершенствующихся».

По отдельности ему был знаком каждый иероглиф, но смысл всей фразы Чу Ваньнин понять не мог.

Герои в расцвете сил… размер… рейтинг?

Какой размер[2]?

[2] 尺寸chǐcun чицунь — длина; мерка, размер; габарит; калибр.

Рост?

Присмотревшись, он заметил сноску, написанную очень мелким почерком:

«Рейтинг является неполным, поскольку не все герои посещают общественные купальни или публичные дома. В Духовной школе Жуфэн не хватает размеров Наньгун Сы и Сюй Шуанлиня. В ордене Гу Юэе не хватает данных Цзян Си. На Пике Сышэн Сюэ Мэна, Се Фэнъя, Чу Ваньнина…»

— ?..

Чу Ваньнин ошеломленно замер.

Что это значит? Чтобы измерить рост обязательно нужно посетить купальню или публичный дом?

Кто бы мог подумать, что он увидит тут свое имя…

Нахмурив лоб, Чу Ваньнин кончиком пальца повел вниз и продолжил чтение. Первое же имя в рейтинге выбило из него дух.

«Мо Вэйюй.

Статус: молодой господин Пика Сышэн, образцовый наставник Мо».

Он тут же вспомнил фигуру Мо Жаня. Этот ребенок действительно вырос высоким и довольно внушительным, но он видел и выше, с чего вдруг сразу первое место?

Склонившись еще ниже, он прочел сноску:

«Замечен во время купания в Доме Дэюй[3]. Впечатляюще незаурядный, достойный восхищения».

[3] 德裕 déyù дэюй — добродетель и достаток.

— …

В Доме Дэюй во время купания…

Впечатляюще незаурядный?..

Чу Ваньнин смутно чувствовал, что что-то тут не так, но был слишком целомудренным, чтобы понять скрытый смысл этих слов. Даже после долгих размышлений он так и не мог сообразить, в чем тут подвох и, сдавшись, продолжил чтение.

На втором месте оказался неизвестный ему заклинатель по имени Сань Сю. Рядом тоже присутствовала сноска:

«Замечен во время омовения в горном озере. Весьма внушительный».

«Какая все-таки ерунда», — с отвращением подумал Чу Ваньнин. — «Хотя обувь и собранные под венец волосы могут увеличить рост человека, но все же разница не настолько значительна, чтобы ради этого подглядывать за человеком во время купания. Неужели сейчас в народе стало популярно такое низкосортное чтиво…»

Когда же он взглянул на третье место…

«Мэй Ханьсюэ.

Положение: ответственный за обучение адептов старший ученик главы ордена Куньлуньского Дворца Тасюэ».

На этот раз сноска мелким шрифтом отличалась от предыдущих «замеченных во время купания»:

«Размер замерен и подтвержден лично Чунь Инь, служанкой чайного дома. Кроме того в мире совершенствующихся множественные источники подтверждают, что достоинство молодого господина Мэя способно растопить тело любой женщины и превратить его в податливую глину. Не подлежит сомнению и тот факт, что за ночь с легкостью способен удовлетворить десять человек».

Чу Ваньнин: — …

В наступившей после этого в мертвой тишине старейшина Юйхэн слышал лишь треск зажженного бикфордова шнура.

Бах!

Словно обжигающую руку горячую картошку[4], он свирепо отшвырнул книгу на другой конец спальни. Лицо его полыхало от стыда, глаза яростно сверкали, внутри царил полный хаос.

[4] 烫手山芋 tàngshǒu shānyù таншоу шаньюй «обжигающий руки сладкий картофель» — обр. щекотливая проблема, головная боль.

В конце-то концов, что же он увидел?

Значит, размер! Может, из-за своего воспитания он медленно соображал, но в этот момент не мог не вспомнить некоторые детали своих постыдных снов. Неужели речь шла о том самом размере? Какой цинизм! Ни стыда, ни совести! Мерзкие распутники! Грязные свиньи! Совсем совесть потеряли?!

Какое-то время Чу Ваньнин неподвижно сидел на кровати, не в силах унять клокочущую внутри злобу. Наконец, он поднялся с кровати, подобрал брошенную на пол книгу и, ткнув в нее пальцем, при помощи духовной силы разорвал на мелкие клочки...

Но слова «впечатляюще незаурядный, достойный восхищения» продолжали жечь его разум каленым железом. Он был буквально подавлен шипением раскаленного металла, прожигающего его сердце насквозь. Лицо покраснело, пылали уши, в душе грохотали громовые раскаты.

Чу Ваньнин всегда был исключительно порядочным и непорочным человеком. И даже в купальне Мяоинь он старательно отводил взгляд, избегая смотреть туда, куда не следовало. Вдобавок, в поднимающейся от горячей воды туманной дымке тело перед ним было не более, чем расплывчатым пятном, и даже если бы он захотел, все равно не смог бы что-то увидеть. Однако сейчас хватило нескольких слов из грязной книжонки, чтобы перед зажмуренными глазами возник вполне ясный образ. Написанные на бумаге слова рисовали сочную и яркую картину, которая мгновенно захватила все его мысли.

Впечатляюще незаурядный…

Чу Ваньнин со злостью потер лицо и обхватил руками голову. Спустя время он схватился за одеяло и накрылся им с головой.

«Почему в первый же день после выхода из затвора со мной случилось все это?..» — с горечью и обидой подумал Чу Ваньнин. — «Этот мир перевернулся, и теперь я желаю только лечь и снова умереть!»

Поскольку старейшина Юйхэн всегда строго дисциплинировал себя, даже если всю ночь ему не удалось сомкнуть глаз, даже если его душа пребывала в смятении, даже если разум его так и не обрел покоя, на следующее утро он поднялся вовремя, умылся, причесался, надел одежду и венец и, нацепив на свое лицо обычное строгое и бесстрастное выражение, величественно и плавно спустился с Южной горы Пика Сышэн.

Сегодня был день ежемесячной проверки. На Платформе Шаньэ, сияя доспехами, несколько тысяч адептов ордена демонстрировали свои боевые навыки. Восседающие на высоком помосте старейшины Пика Сышэн внимательно следили за показательными выступлениями учеников, беспристрастно оценивая их успехи.

За пять лет отсутствия место Чу Ваньнина на помосте не изменилось: как и прежде оно было по левую руку от Сюэ Чжэнъюна.

С болезненным выражением лица, едва переставляя ноги в своих белых одеждах, Чу Ваньнин поднялся на помост по ступеням из голубого известняка. Взмахнув широкими рукавами, он сразу же уселся на свободное место, сам налил себе чашку чая и, отпив из нее, уставился в никуда.

Заметив раздраженное выражение на лице Юйхэна, Сюэ Чжэнъюн решил, что тот все еще зол из-за того, что Мо Жань не успел появиться на вчерашнем банкете в его честь. Из лучших побуждений он поспешил умаслить его и, наклонившись, тихо шепнул:

— Юйхэн, Жань-эр вернулся.

Неожиданно брови Чу Ваньнина сошлись на переносице, а лицо потемнело еще больше:

— Да, я видел.

— Да? Видел? – Сюэ Чжэнъюн на миг опешил, а затем закивал головой. — Хорошо. И как он тебе? Не думаешь, что он стал больше, а?

— Да…

Чу Ваньнин не хотел разговаривать о Мо Жане с Сюэ Чжэнъюном. В конце концов, со вчерашнего дня проклятая мантра «впечатляюще незаурядный, достойный восхищения» снова и снова тихим шепотом звучала в его голове. Он даже не собирался искать взглядом Мо Жаня среди тысяч учеников внизу. Опустив голову, Чу Ваньнин осмотрел стол перед собой:

— Здесь много свежих фруктов и пирожных.

Сюэ Чжэнъюн улыбнулся:

— Еще не завтракал, да? Если они тебе нравятся, съешь побольше.

Чу Ваньнин не стал церемониться и сразу съел песочное печенье-лотос в прикуску к горячему чаю. Цвет теста на этом печенье красиво и плавно менялся от светлого у основания к малиново-алому на острых лепестках. Слоеное тесто с идеально разделенными слоями аппетитно хрустело во рту, а начинка из сладкой бобовой пасты имела приятный медовый привкус османтуса.

— Мастерство Терема Цинфэн[5] из Линьаня… – пробормотал Чу Ваньнин.

[5] 清风 qīngfēng цинфэн «свежий ветерок»/«чистота нравов».

Обернувшись, он спросил у Сюэ Чжэнъюна:

— Это ведь работа мастера не из Зала Мэнпо?

— Так и есть, Жань-эр приготовил это специально, чтобы почтить тебя, – сказал Сюэ Чжэнъюн и довольно рассмеялся.— Видишь, на столах других старейшин ничего такого нет.

— … — только услышав его слова, Чу Ваньнин заметил, что в отличие от других столов, стол перед ним ломился от сладостей и десертов. Множество пирожных, засахаренные фрукты и даже маленькая фарфоровая пиала цвета морской волны, накрытая маленькой крышкой, под которой обнаружилось ровно три шарика из белой муки со сладкой начинкой.

Эти шарики были сделаны не из обычного клейкого риса, а из муки произведенной из лотосового корня Бразении[6], выращенного в Линьане. Корень сушили, растирали в муку, чтобы из нее получилось гладкое как нефрит жемчужно-белое тесто.

[6] 莼 chún чун — Бразения Шребера (лат. Brasenia schreberi) очень редкий вид пурпурного лотоса, очень прихотлив и сложен для выращивания, опыляется ветром.

— О, представляешь, Жань-эр спозаранку явился в зал Мэнпо и попросил разрешения занять на время всю кухню, и только ради того, чтобы приготовить эту мелочь. У красного шарика начинка из сладкой бобовой пасты с добавлением выжимки из розовых лепестков, в желтом арахисово-кунжутная паста, а для зеленого, как он сказал, использованы растертые молодые листья лунзинского чая. Все исключительно свежее, но вот только маловато как-то... — тут Сюэ Чжэнъюн понизил голос и пробормотал себе под нос, — с самого утра трудился над ними, слов нет, хорошо получилось, вот только всего три штуки.

Чу Ваньнин:

— …

— Юйхэн, а тебе хватит?

— Да, – Чу Ваньнин чуть помешкав, едва заметно кивнул.

Просто рисовые шарики он ел именно так: не съедал больше трех шариков за раз. Первый — распробовать вкус, второй — почувствовать сладость и аромат, третий — наесться досыта. Если бы он съел четвертый, то почувствовал лишь пресыщение.

Мо Жань сварил для него три штуки. Удивительное совпадение. Ровно три, не больше и не меньше, словно мысли его прочитал.

Фарфоровой белой ложкой он зачерпнул круглый шарик из сваренного из лотосовой муки похожего на кисель бульона и, поднеся к губам, заметил, что и размер у него идеальный, как раз на один укус. Те шарики, что готовил повар из Зала Мэнпо были слишком большими и вязкими, поэтому есть их было не так приятно.

Кажется, изготовивший эти шарики человек, точно знал вместимость его рта, и какой размер должен быть у закуски, чтобы ему было удобно ее съесть. Он чувствовал, что даже мягкую начинку любовно и бережно завернули в нежное тесто.

По неизвестной причине эта забота что-то всколыхнула в душе Чу Ваньнина. Умирая от стыда, он поспешно спрятал лицо, пытаясь взять себя в руки.

— У него хорошо получилось.

— Жаль, что он все это сделал только для одного тебя, а другим остается только смотреть. Даже собственного дядюшку обделил, – со вздохом сказал раздосадованный Сюэ Чжэнъюн.

Слушая его, Чу Ваньнин поджал губы, и, не сказав ни слова, взял ложку и помешал бульон. Когда шарики были съедены, их сладость достигла цели и начала медленно плавить его сердце.

Налегая на сладости, совершенно не заинтересованный показательными выступлениями учеников Чу Ваньнин взял со стола первый из свитков, содержащих описание изменений, произошедших на Пике Сышэн за последние пять лет.

Все свитки Сюэ Чжэнъюн разложил по хронологии, информация была изложена кратко и лаконично, поэтому Чу Ваньнин быстро закончил чтение первого и потянулся за следующим. Именно тогда он заметил под свитками толстую рукописную книгу.

— А это….. – он вытащил толстую прошитую вручную книгу[7]. Бросив на нее один только взгляд, Сюэ Чжэнъюн со смехом сказал:

[7] 线装书 xiànzhuāngshū cяньджуаншу — прошивная книга; книги, сшитые традиционным китайским способом прошивной брошюровки.

— Тоже подарок Жань-эра для тебя. Вчера, когда он спешно возвращался на Пик, по пути ему пришлось разобраться со злыми духами, поэтому обложка забрызгана кровью и часть листов порвана. Он постеснялся отдать рукопись тебе лично и сегодня утром обратился ко мне с просьбой положить ее тебе на стол.

Чу Ваньнин слегка кивнул головой. Прежде чем открыть книгу, его изящные пальцы погладили обложку с названием. Всего четыре слова, написанные аккуратным ровным почерком в традиционном стиле[8]:

[8] 楷书 kǎishū кайшу «образец написания» — кит. каллигр. стиль написания иероглифов; нормативное (уставное) написание.

«Письма для моего Учителя».

Его глаза слегка расширились от удивления.

Неужели это написано для него?

В сердце неожиданно разгорелся тлеющий уголек. Так горячо и так больно. Он оторвал взгляд от книги и посмотрел на плещущееся внизу море людей, надеясь разглядеть Мо Жаня. Но куда не глянь, повсюду сияли одинаковые серебристые доспехи, похожие на чешую кишевшей в пруду рыбы.

Не найдя и следа нужного ему человека, он снова взглянул на рукопись.

Оказывается все пять лет, пока Чу Ваньнин был скрыт от него, Мо Жань думал о нем и скучал по своему Учителю. Было множество слов, которые Мо Жань хотел сказать ему, и, опасаясь, что со временем забудет, он решил их записать.

Мо Жань попросил изготовить прошивную книгу, в которой была ровно одна тысяча восемьсот двадцать пять страниц. По его подсчетам, этого должно было хватить, если каждый день в течение пяти лет исписывать по одной странице. Дела большие и малые, начиная с того, что он съел сегодня какие-то очень невкусные листья, когда работал в поле, заканчивая ежедневными успехами в совершенствовании, — все это он записывал на бумаге.

По его подсчетам ему нужна была одна тысяча восемьсот двадцать пять листов, не больше, не меньше, чтобы закончить свою рукопись к тому дню, когда Учитель вернется. Но порой мысли лились неудержимым потоком и не умещались в один лист. Крохотные иероглифы тесно жались к друг другу, пытаясь вырваться за пределы бумаги. Тот, кто написал их, так страстно хотел, чтобы Чу Ваньнин вместе с ним увидел цветущую облепиху в пустыне Гоби и туманную зарю на горе Чанбайшань. Если бы он мог, то наверняка спрятал бы в этой книге все испробованные им сладости, чтобы поделиться ими с Чу Ваньнином, когда тот проснется.

В этих рядах мелких строчек от начала и до конца не было ни слова о его чувствах и переживаниях, ничего печального и грустного, только простодушные описания ярких моментов его пятилетних странствий, только хорошие вещи, которыми он хотел поделиться.

Когда страниц стало не хватать, Мо Жань стал вкладывать дополнительные листы. Так получилась еще одна внушительная пачка писем в конце книги…

Чу Ваньнин медленно переворачивал страницы. Глаза его чуть увлажнились.

На его глазах детский размашистый и прямой почерк Мо Жаня постепенно менялся, становясь все красивее и элегантнее.

На последней странице, казалось, еще не высохли чернила, а на самой первой они уже успели выцвести.

«Письмо для моего Учителя»

Четыре слова. В каждом письме они были написаны по разному. Медленно… и одновременно очень быстро… на этих страницах дни бежали как резвые скакуны, зимы сменяли весны...

В конце ему встретился перьевой набросок птиц и цветов, подписанный вертикально по всем канонам каллиграфического стиля «железо гнет и ломает золото[9]».

[9] 屈铁断金 qū tiě duàn jīn цюй те дуань цзинь«железо гнется золото ломается» — каллиграфический стиль. В основе выражение: просто позволь железу согнуть золото и отрезать его.

Чу Ваньнин перевернул последнюю страницу, а затем его пальцы вновь вернулись к заглавию в четыре слова:

«Письма для моего Учителя».

Письма для моего Учителя.

Он смотрел на эту надпись, и перед глазами возникла картина: подросток Мо Жань взял в руки кисть и склонился над первым письмом. Спустя время он отложил кисть в сторону, и голову поднял уже мужчина, юные годы которого остались позади.

От первого письма до последнего, казалось, он своими глазами видел, как меняется Мо Жань от шестнадцати до двадцати двух лет. Тело вытянулось и раздалось в плечах, черты лица стали резче и мужественнее.

Но каждый день, как бы не был занят, Мо Жань садился за стол, чтобы написать ему письмо.

— Учитель!

Чу Ваньнин так увлекся, что не заметил, как показательные выступления учеников закончились. Он очнулся только когда вдруг услышал, что кто-то громко окликнул его, и, подняв голову, обнаружил, что у помоста на Платформе Шаньэ стоит взволнованный Сюэ Мэн и активно машет ему.

А рядом с ним скромно переминался высокий мужчина с широкими плечами, узкой талией и длинными ногами. После выступления на арене его спокойное лицо все еще излучало жар, выступивший на лбу пот в лучах солнца переливался и блестел как шкура гепарда.

Заметив, что Чу Ваньнин смотрит на него, он на миг оцепенел, а потом вдруг широко улыбнулся. Даже золотая заря не смогла бы затмить эту улыбку, похожую на согретый солнцем кипарис, трепещущий на теплом ветру. Страсть плескалась на дне его глаз, длинные изогнутые ресницы молили о нежности. Решительное и открытое лицо, несмотря на несколько смущенное выражение, ослепляло своей юношеской свежестью и чувственностью.

Какой же все-таки красивый парень.

Сохраняя видимое спокойствие, Чу Ваньнин сидел на возвышении и, скрестив руки на груди, с достоинством взирал на него сверху вниз. Со стороны он выглядел все таким же холодным и неприступным, и только Небесам было известно, что этот человек уже потерял душевный покой, и, сбросив шлем и латы, готов сбежать с поля боя[10].

[10] 丢盔弃甲 diūkuīqìjiǎ дюкуйцицзя «сбросить шлем и снять латы» — обр. в знач.: бежать без оглядки с поля брани, потерпеть сокрушительное поражение.

Стоявший в толпе людей Мо Жань, с трудом сдерживая смех, вдруг поднял руку и указал на свою одежду, а затем на Чу Ваньнина.

— … — прищуренные глаза феникса настороженно и недоуменно уставились на него.

Мо Жань улыбнулся еще шире и, прикрыв от других губы рукой, беззвучно, но четко произнес несколько слов.

Чу Ваньнин: — ..?

Шелестели листья, дул утренний ветерок, он ничего не расслышал. Мо Жань с беспомощным видом посмотрел на него. Наконец, ухмыльнувшись одним только краем губ, он покачал головой и демонстративно коснулся подола своей одежды.

Чу Ваньнин опустил голову вниз, и всего мгновение спустя его уши стали алыми как маков цвет:

— …

Величественный и исполненный достоинства старейшина Юйхэн, наконец-то понял, что хотел сказать ему его ученик. Оказывается, поднявшись рано утром, он второпях схватил первую попавшуюся верхнюю одежду из беспорядочно сваленных в Павильоне Алого Лотоса вещей, и по роковой случайности это оказалась та самая одежда, которой вчера он обменялся с Мо Жанем.

…Неудивительно, что пока он шел сюда, ему казалось, что что-то волочится за ним по земле! Оказывается, это был слишком длинный подол!

«Мо Вэйюй, ты невыносим!» — разгневанный Чу Ваньнин возмущенно отвернулся. — «Бесстыжий негодяй, ты такой тупица, что так и не понял, что не надо наступать на больную мозоль[11]!»

[11] 哪壶不开提哪壶 nǎ hú bù kāi tí nǎ hú «среди всех чайников ты возьмешь тот, который не кипит»— обр. говорить о том, о чем нужно молчать; быть бестактным; затрагивать в разговоре болезненную тему.

Автору есть, что сказать:

Маленькая миниатюра «Содержание книги щенка».

Ярким примером того, какие письма писали друг другу люди в древности, считаю «Книгу Юаньвэй[13]», этот образчик тошнотворной слащавости. Честно говоря, при прочтении я все же не удержалась от того, чтобы всей душой не болеть за крепкую па-па-па[12]-дружбу между господином Бо Цзюйи и господином Юань Чжэнем[13]. Аплодирую[12][па-па-па как хлоп-хлоп-хлоп] стоя! Ха-ха-ха.

[13] 白居易 Bái Jūyì и 元稹 Yuán Zhěn — поэты эпохи Тан, дружеская переписка которых увековечена в произведении «Книга Юаньвэй».

[12] 啪啪啪 pāpāpā «хлоп-хлоп-хлоп» — жарг. трахаться, чпокаться; па-па-па (звукоподражание занятию сексом).

Письма щенка не так сложны, тем более, даже обложившись справочниками, я не смогу овладеть красноречием Бо Цзюйи и вмиг набью оскомину от всех этих «нижайший из низких», «клей и лак моего сердца». Так о чем может писать собака?

Выдержки из трактата «Письма господина ПсиНы»:

Марципан из Линьи хорош на вкус, но дороже обычного. Сорок медяков за полкило. Но вкусный, очень вкусный.

Картофельное рагу очень сытное. Я поел вчера вечером и все еще не голоден. И оно вкусное, очень вкусное.

Случайно пролил мед на жареные крылышки в мешочке Цянькунь. А это вкусно, очень вкусно.

Нарезка из сырой рыбы в Цюаньчжоу имеет специфический вкус, но все равно вкусная, очень вкусная.

Учитель, просыпайтесь! Давайте есть вместе!

Глава 132 - Учитель и Ши Мэй 18+

Как усталые птицы вечером возвращаются в свои гнезда, так ученики Пика Сышэн, закончив дневные занятия, потянулись в направлении Зала Мэнпо. Только Мо Жань не спешил уходить и, стоя рядом с деревянным манекеном для оттачивания ударов, как будто кого-то ждал.

За последние годы напряжение в отношениях между ним и Сюэ Мэном заметно ослабло, в особенности после того, как Мо Жань прислал ему найденный в Линши духовный камень высшего качества, который Сюэ Мэн инкрустировал в рукоять Лунчэна. С того времени неприязнь между братьями поутихла, поэтому Мо Жань не удивился, когда Сюэ Мэн не ушел, а, обернувшись, спросил его:

— Есть пойдешь?

— Приду чуть позже.

Подняв глаза, он увидел, что, заслоняя Сюэ Мэна, перед ним стоял Ши Мэй. Лучи заходящего солнца оттеняли его лоснящуюся от пота белоснежную кожу[1] и несравненную красоту. Поправив выбившуюся прядь на виске, он пригладил волосы и спросил:

[1] 肤如凝脂 fūrú níngzhī фужу нинчжи «кожа [бела] как застывший жир» — обр. о лоснящейся, мягкой и блестящей коже.

— А-Жань, ты ведь Учителя ждешь?

— Ага.

Только вернувшись на Пик, Мо Жань с самого утра отправился на показательные выступления, так и не встретившись с ним. Они не виделись со времени той битвы, когда рука об руку с Сюэ Мэном Мо Жань закрыл новый Небесный Разлом, но уже тогда было ясно, что ростом Ши Мэй вскоре превзойдет Сюэ Мэна.

Однако теперь, когда они оба стояли перед ним в лучах закатного солнца, Мо Жань почему-то чувствовал себя немного неловко. Разумеется, он не считал, что Ши Мэй подурнел, вот только...

Ему было сложно сформулировать свои чувства. В прошлом он привык видеть Ши Мэя хрупким, скрытым за спиной более высокого и массивного Сюэ Мэна, и не ожидал, что сейчас все перевернется с ног на голову.

Наконец, Мо Жань с улыбкой сказал Ши Мэю:

— Вчера я пропустил званный ужин, и думаю искупить свою вину, составив компанию Учителю. Хочу пригласить его вместе спуститься с горы, чтобы поужинать, поэтому в Зал Мэнпо не пойду. Если хотите, можете пойти вместе с нами.

Сюэ Мэн и Ши Мэй не имели привычки есть вместе с Чу Ваньнином, поэтому, переглянувшись, ушли. Не зная, чем заняться, Мо Жань, оглядевшись по сторонам, присел на корточки на большом валуне из голубого известняка и, сорвав травинку щетинника*, принялся забавляться с ней в ожидании, пока Чу Ваньнин спустится.

Когда последние лучи заката окрасили небо ярким багрянцем, и народившийся месяц высунулся из-за пурпурных облаков, из бамбуковой рощи, через которую проходила тропинка, ведущая с Южной горы, не спеша вышел человек. Он успел переодеться в новые белые одежды и теперь в руках нес сверток. Увидев Мо Жаня, Чу Ваньнин замер, и всего на мгновение на его лице появилось смущенное выражение.

— Я как раз собирался найти тебя… а ты здесь.

— Я ждал Учителя, чтобы поесть, — спрыгнув с камня, сказал Мо Жань, продолжая крутить в руках травинку[2] и сияя улыбкой. — В Учане открылась новая таверна, в которой работает один из самых известных поваров Верхнего Царства, прославившийся своими неповторимыми десертами. Я хотел бы пригласить Учителя отведать эту новинку.

[2] 狗尾巴草 gǒu wěibā cǎo гоу вэйба цао — щетинник зеленый (лат. Setaria viridis (L.) Beauv); можно перевести как «травинка собачий хвост», так как 狗尾 gǒuwěi гоувэй переводится как «собачий хвост». От переводчика: здесь, благодаря игре слов, собачьим хвостом крутит Мо Жань.

Чу Ваньнин смерил его невыразительным взглядом с головы до ног и с прохладцей спросил:

— Значит вырос и разбогател?

Мо Жань улыбнулся еще шире и ничего не ответил.

Чу Ваньнин хмыкнул и бросил ему тканевый сверток, который держал в руках. Поймав его, Мо Жань спросил:

— Что это?

— Твоя одежда, — ответил Чу Ваньнин, проходя мимо него.

Мо Жань догнал его и пошел плечом к плечу с ним.

— Эти вещи сделаны из неплохой ткани, — со смехом сказал он, — она легкая, но теплая. Если Учителю понравилась моя одежда, я могу попросить ушить ее, хотя так тоже хорошо...

— Я не ношу чужие вещи.

Мо Жань немного растерялся, но тут же попытался сгладить неловкость:

— Я не в этом смысле, я правда… просто сегодня утром увидел Учителя в этой одежде и подумал, что она вам нравится… Я не думал обидеть вас. Давайте я пойду к тому портному, который пошил мой наряд, и закажу новую одежду для вас.

— А ты знаешь, какой размер одежды я ношу? – спросил Чу Ваньнин.

Мо Жань подумал: как бы он мог этого не знать?

Его руки множество раз смыкались вокруг талии Чу Ваньнина в крепком объятии. Если Чу Ваньнин вставал на цыпочки, то его подбородок упирался точно в его плечо, и, когда они сплетались в порыве страсти, не раз Чу Ваньнин, не в силах сдержаться, кусал его, оставляя под ключицей отпечаток острых зубов, не сходивший потом несколько дней.

Как мог он не знать длину ног Чу Ваньнина. Он на себе опробовал их силу в рукопашном бою, но какими слабыми они были, когда беспомощно обвивались вокруг его талии. Тогда эти длинные стройные голени дрожали, а округлые пальцы на ступнях судорожно подгибались…

Как он мог не знать насколько широкие плечи у Чу Ваньнина и насколько упруги его округлые ягодицы…

Как назло, девственный духовно и физически Чу Ваньнин даже не представлял, о чем спрашивает. Он полагал, что задал остроумный вопрос, и не мог понять, почему его образцовый ученик Мо Вэйюй вдруг так смутился.

Чу Ваньнин раздраженно взмахнул рукавом:

— Не зная этого, как ты собирался раскроить мне одежду?

— …

Мо Жань не нашел слов для оправдания.

Не мог же он признаться, что знает. Что, даже когда месил тесто для шариков, не мог не думать о стройном и сильном теле Чу Ваньнина, окутанном туманом купальни Мяоинь. Подтянутое и красивое, оно было точно таким, как он запечатлел его в своей памяти.

Грязные мысли, как дикие кони, уносились все дальше. Мо Жань подумал о бледных тонких губах. Когда он вынуждал эти губы обхватывать его член, Чу Ваньнин всегда очень страдал. Этот рот не мог принять его до конца, из-за настойчивых толчков его глотка судорожно сжималась, и все тело содрогалось от рвотных спазмов.

Мо Жань закрыл глаза и сглотнул, про себя проклиная своего внутреннего зверя.

Ты должен уважать, почитать и беречь его. Отбрось эти пошлые мысли, даже не смей мечтать о таком.

Почитай его… уважай его...

Мо Жань резко выдохнул, подавляя вспыхнувшее плотское желание, но в голове продолжала крутиться мысль о том, что его шарики вышли слишком большими, и Учителю будет неудобно, когда он возьмет их в рот. Он переделывал их несколько раз, пока не пришел к идеальному размеру. Зажав между пальцами изящный маленький шарик, Мо Жань опять подумал о тонких губах Чу Ваньнина, представил, как теплый и нежный рот обволакивает это клейкое тесто...

Кончик языка нежно гладит вязкую сладость, каждым движением разжигая чувственное пламя, вытаскивая на поверхность все чувства и желания[3] Мо Жаня.

[3] 七情六欲 qīqíng liùyù цицин лююй «семь чувств и шесть страстей» — весь спектр человеческих эмоций, где七情qīqíng — семь чувств: радость, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть и половое влечение; 六欲 liùyù — шесть плотских страстей, порождаемых шестью опорами сознания - индриями 六根 liùgēn: глаз, ухо, нос, язык, тело, разум.

Мо Жань точно знает, какой величины десерт сможет вместить рот Чу Ваньнина, а он еще спрашивает, известен ли ему размер его одежды?

Этот вопрос, как шершавый язычок котенка, нежно лизнул его грудь.

Но Мо Жань не смел думать об этом и дальше, поэтому, покорно склонив голову, сказал:

— Прежде чем заказать одежду, естественно, я собирался просить совета у Учителя.

Чу Ваньнин удивленно взглянул на него:

— Ты простудился?

— Нет!

— А почему голос такой хриплый?

— Я… перенервничал[4].

[4] 上火 shànghuǒ «воспламениться» — плохо себя чувствовать, возбудиться; перенервничать; кит. мед. страдать от избытка внутреннего жара. От переводчика: Мо Жань произнес слова, которые можно, в меру своей испорченности, трактовать, как: «я возбудился», «я перенервничал» или «меня лихорадит».

Чу Ваньнин немного растерялся, не зная, что и думать. Быстро отвернувшись, он поджал губы и нахмурился, но покрасневшие кончики ушей выдавали его с головой.

Этот нежный румянец окончательно поблек, только когда они добрались до городка Учан и расположились в отдельной комнате с окном в недавно открывшемся заведении «Башня Чжунцю[5]».

[5] 仲秋 zhòngqiū чжунцю «середина осени» — восьмой месяц (по лунному календарю).

В этот раз Мо Жань очень серьезно отнесся к приглашению Чу Ваньнина на ужин. Хотя прежде он уже звал его разделить трапезу, но это было не от души, а скорее из необходимости быть вежливым. Сейчас его чувства и настрой были совсем иными.

Слуга Башни Чжунцю в первую очередь принес им чайник «Облака и туман гор Лушань», подал тыквенные семечки и арахис, а затем почтительно вручил двум бессмертным с Пика Сышэн два бамбуковых свитка с наименованиями блюд. Приняв их, Мо Жань мило улыбнулся и сказал:

— Спасибо большое.

Чу Ваньнин незаметно взглянул на Мо Жаня.

Прежде за ним не водилось привычки кого-то благодарить хоть за что-то.

— Учитель, можете заказать все, что пожелаете, но очень рекомендую попробовать окуня с кедровыми орешками. Слышал, у него приятный кисло-сладкий вкус, да и выглядит красиво.

Чу Ваньнин еле заметно кивнул головой:

— В таком случае, закажи порцию, а остальное на твое усмотрение.

Мо Жань рассмеялся:

— Тогда я закажу все, что придется Учителю по вкусу.

Чу Ваньнин с деланным безразличием спросил:

— А ты знаешь, что я люблю есть?

— …Да, знаю.

Он и в прошлом знал, но все время забывал.

Но больше никогда не забудет.

Он рассматривал бамбуковый свиток, когда вдруг услышал звук шагов. Зазвенел жемчужный занавес и до них донесся голос слуги:

— Ах, господин бессмертный, сюда, пожалуйста. Те два даоса, которых вы ищете, забронировали отдельную комнату… да-да, напитки еще не подавали.

Белая рука с нежной и гладкой кожей аккуратно отодвинула занавес из зеленых агатовых бусин.

Длинные мягкие черные как смоль волосы, яркие губы, ясные глаза и сияющая белозубая улыбка... Невероятно красивый мужчина, державший в руках кувшин вина, вдруг возник на пороге комнаты. Обернувшийся Мо Жань сначала даже опешил от изумления:

— Ши Мэй? Почему ты здесь?

— В Зале Мэнпо я встретил главу Пика. Услышав, что вы спустились с горы, чтобы поесть в новой таверне, он заявил, что, может, блюда здесь и хороши, но вот вино вряд ли имеет нужную выдержку, и решил передать для вас пару бутылок «Белых цветов груши», — сказал Ши Мэй и, сияя улыбкой, потряс большими красными глиняными бутылками, красиво перевязанными бамбуковой пенькой. Послышался звук плещущегося внутри вина. Казалось, еще немного, и терпкий аромат можно будет почувствовать даже через глиняные стенки. — К счастью, я успел вовремя. Если бы вы заказали напитки, то это вино было бы лишним, и я зря пришел, — со смехом добавил он.

Чу Ваньнин спросил:

— А что насчет тебя? Успел поесть?

— Я поем, когда вернусь. Зал Мэнпо закроют еще не скоро, так что я успею.

— Ты только пришел, зачем уходить, — Чу Ваньнин был слишком воспитанным человеком, чтобы не предложить, — присоединяйся к нам.

— Э… Боюсь, что А-Жань слишком потратится.

Мо Жань рассмеялся:

— Я не разорюсь, если поставлю к столу еще один стул, — с этими словами он сделал знак слуге принести еще одну пиалу и палочки для еды. Таверна Башня Чжунцю действительно оказалась весьма живописным и дорогим местом. В отдельных комнатах для привилегированных клиентов все, включая изящные палочки для еды, было инкрустировано золотом и серебром, поэтому стоило зажечь свечи, и комната вмиг наполнилась яркими бликами.

Ши Мэй сел и до краев налил вино в три кубка из яшмы[6]. Одуряющий аромат вина из грушевых цветов тут же затопил комнату. Мо Жаню этот запах был слишком хорошо знаком. В прошлой жизни он заливал им боль после гибели Ши Мэя, а когда умер Чу Ваньнин, всю ночь пил его, сидя на крыше.

[6] 夜光杯 yèguāngbēi егуанбэй «сияющая в ночи чарка» — кубок из яшмы; винная чарка из нефрита горы Цилянь, после розлива вина приобретает лунно-белый цвет.

Теперь все беды позади, и они оба все еще живы.

Внезапно Мо Жань почувствовал, что такие важные для него в прошлом вещи, как любовь и страсть, без сомнения хороши, но перестали иметь для него первостепенное значение. Сейчас те два человека, которые больше всех в этом мире заботились о нем, были живы. Он смог заработать достаточно денег, чтобы пригласить их поесть и выпить в хорошем месте. Для счастья ему хватит и этого.

Три чаши вина и парочка блюд сейчас для него были важнее всех завоеваний его прошлой жизни.

— Мы готовы сделать заказ. Одну порцию окуня-айхуа с кедровыми орешками, «львиные головы» фаршированные крабовым мясом, «хрустальные» свиные ножки, окорок копченый с вишней, суп трех свежестей, паровая свинина в рисовом кляре на листе лотоса и, пожалуйста, все без острых приправ. Второй заказ: одна порция отварной рыбы в остром сычуаньском соусе, острый соевый творог по-сычуаньски, салат из свиного языка и бычьих потрохов с огурцом и перцем, цыпленок с арахисом и перцем чили, и все это с кунжутным маслом и поострее. А в эти блюда соли не жалейте: нефритовые пельмени с креветками, ребрышки и картофель выпаренные в соевом соусе, сушеный морской гребешок в желудочной сетке и лапа феникса в соусе из черных бобов[7]. А на десерт…… — Мо Жань взглянул на Чу Ваньнина и закрыл свиток. — Мы не будем выбирать, просто принесите по порции каждого.

[7] 清炖蟹粉狮子头 qīngdùn xiè fěn shīzitóu циндунь се фэнь шицзытоу — тушеные большие мясные тефтели (обычно из свинины), фаршированные крабовым мясом.

水晶肴肉 shuǐjīng yáo ròu шуйцзин яо жоу — свиные ножки (мясо, типа нашей грудинки) в прозрачном застывшем рассоле/холодце.

三鲜上汤 sān xiān shàng tāng саньсяньшантан «суп трех свежестей» — трехсоставной бульон, включающий свежую рыбу, свежие грибы и мясо.

粽叶粉蒸肉 zòngyè fěnzhēngròu цзунъе фэньчжэнжоу — приготовленные на пару кусочки свинины с рисовой мукой в листьях лотоса.

水煮鱼shuǐzhǔ yú шуйчжу юй — отварная рыба в остром сычуаньском соусе.

麻婆豆腐 má pó dòufu мапо доофу — острый соевый творог [мапо] по-сычуаньски: соевый творог жареный со свиным/говяжьим фаршем и перцем в остром соусе.

夫妻肺片 fūqī fèi piàn фуци фэй пянь — нарезка из свиного языка, холодных бычьих внутренностей, включая легкие и желудок, с огурцом и сычуаньским перцем.

宫保鸡丁gōngbǎo jīdīng гунбао цзидин — цыпленок гунбао; блюдо сычуаньской кухни из мяса цыпленка с арахисом и перцем чили.

瑶柱金钱肚 yáo zhù jīnqián dǔ яо чжу цзиньцянь ду — сушеный морской гребешок (или мясо других моллюсков) в желудочной сетке жвачных животных.

豉汁凤爪 chǐ zhī fèng zhuǎ чи чжи фэн чжао — лапа феникса (куриная лапа) в соусе из черных бобов.

Не поднимая глаз, Чу Ваньнин сказал:

— Съесть все не получится.

Мо Жань ответил:

— Заберем с собой.

— Оно остынет.

— …Разогреем в Зале Мэнпо.

Чу Ваньнин подумал, что Мо Жань ведет себя как мелкий делец, в шахте которого вдруг наткнулись на золотую жилу и, разбогатев за одну ночь, он теперь сорит деньгами направо и налево, выбрасывая их на ветер. Но сейчас Чу Ваньнин не хотел заниматься воспитанием своего ученика, поэтому он спокойно развернул меню и сделал заказ:

— Принесите порцию рулетиков из бобовой муки, ерпа в листе бамбука[8], и три рисовых шарика со сладкой бобовой пастой. Спасибо.

[8] 份叶儿耙 fènyè erbà фэнье эрпа — пирожные из клейкого риса с начинкой из арахисовой пасты, завернутые в листья бамбука.

Вскоре на стол начали подавать заказ. Ши Мэй любил острую пищу, а Чу Ваньнин нет, поэтому Мо Жань сразу разделял поданные блюда. Очень быстро одна половина стола зазеленела от поданных пресных блюд, другая же заполыхала от еды, щедро сдобренной красным перцем. Когда все было расставлено на столе, подобное контрастное сочетание цветов оказалось на удивление красивым.

— И, наконец, мы рады представить вам, коронное блюдо нашего ресторана — окунь-ауха с кедровыми орешками.

Как только блюдо было объявлено, двое слуг внесли поднос с большой и ароматной рыбиной. Обжаренный до золотистой хрустящей корочки окунь весил не менее двух с половиной килограмм и был красиво выложен на огромной тарелке из лазурного фарфора. Рыба была нарезана одинаковыми кусками, полита ярко-красным кисло-сладким соусом и украшена изумрудно-зеленым горошком и кедровыми орешками, мелко нашинкованным юуаньским окороком и хрустальной мякотью креветок. Это впечатляющее зрелище не только ублажало взор, но и возбуждало аппетит.

Чу Ваньнин любил сладкое, а кисло-сладкие блюда вообще были его слабостью. Хотя при виде этого окуня ни один мускул не дрогнул на его лице, но глаза невольно заблестели.

Этот блеск не укрылся от глаз Мо Жаня.

Обслуживающий их слуга окинул изучающим взглядом стол и обнаружил, что со стороны Ши Мэя еще осталось свободное место. Он было хотел подвинуть другие блюда, чтобы расчистить место для рыбы, но другая пара рук оказалась куда проворнее и уже начала переставлять тарелки. Мо Жань передвинул ближе к себе мясные блюда, которые не очень нравились Учителю, а все острое и пряное поставил перед Ши Мэем. Так перед Чу Ваньнином появилось пустое пространство, и Мо Жань с улыбкой сказал:

— Поставьте эту рыбу здесь.

— О, хорошо!

Конечно, слуга был просто счастлив встретить гостя, который решил помочь ему с сервировкой стола. С радостным лицом он забрал блюдо у принесших его людей, водрузил на освободившееся место и, низко поклонившись, вышел.

Мо Жань осуществил эту перестановку естественно и непринужденно и для стороннего наблюдателя все выглядело лишь как желание помочь обслуге, но Ши Мэй сразу почувствовал за его действиями проявление благосклонности и был очень удивлен увиденным. В его глазах на мгновение свет сменился тенью, но Ши Мэй тут же опустил взгляд, пряча странный блеск во взгляде. Однако даже так он выглядел слегка разочарованным.

Ши Мэй чувствовал, что вернувшийся после пятилетних странствий Мо Жань уже не тот, что прежде. И дело было не только во внешних изменениях, но и в его чувствах по отношению к нему, которые за эти годы, похоже, угасли.

Он ведь тоже любил окуня с кедровыми орешками, так почему это блюдо оказалось так далеко от него? Как Мо Жань мог забыть об этом? Или же…

Или же господин его сердца изменился, и с этих пор ничего не будет как раньше?

Ши Мэй никогда не был склонен принижать свои достоинства. Он знал, что и внешностью, и характером превосходил Чу Ваньнина. Во всем мире совершенствующихся вряд ли нашлось бы даже десять людей, которые могли бы в этом сравниться с ним.

Но сейчас в нем зародилось зерно сомнения.

Он знал, что в юности Мо Жань прослыл развратным и ветреным человеком. Со стороны могло показаться, что в человеке для него самое главное — это красивая внешность, но это было не более, чем иллюзией. На самом деле больше всего в мире Мо Жань ценил искренние дружеские чувства.

Если человек давал ему пару медных монет, он возвращал ему тысячу золотых.

Теперь с прежней враждой между ним и Учителем было покончено, и эти двое очень хорошо ладили, что не скажешь об их отношениях, которые, похоже, стремительно шли ко дну. От этой мысли Ши Мэй почувствовал холодок в сердце. Подняв голову, он из тени внимательно присмотрелся к лицам этих двоих, ярко высвеченных свечами.

Один, низко опустив голову, пил вино. Глубокие и темные как омуты, влажные глаза феникса чуть прикрыты похожими на мягкие перья черными как смоль ресницами, на бледном лице маска безразличия и скуки.

Другой, со счастливой улыбкой подперев рукой щеку, не сводил глаз с того, что пил. Словно полная луна, заглянувшая в чашу «Белых цветов груши», в его глазах отражался огонь свечей, как искрящийся на весеннем солнце белый снег танцевали в них яркие блики, отбрасываемые убранством Башни Чжунцю. Подрагивающие длинные ресницы рождали легкую рябь на этих бездонных озерах, в которых сейчас, подобно звездам на ночном небе, сияли преданность и любовь. Вот только владелец этих глаз и сам пока не знал об этом.

Ши Мэй был так шокирован увиденным, что отшатнулся и локтем случайно сбил со стола палочки для еды. Когда они с глухим звуком упали на пол, он очнулся от оцепенения и, извинившись, наклонился, чтобы их поднять.

Но под столом его ждало еще одно потрясение.

Безразличные к его внутренним терзаниям палочки для еды упали прямо рядом с сапогом Мо Жаня. Мерцая драгоценной отделкой, теперь они преспокойно лежали и ждали, когда их подберут.

Ши Мэй не привык беспокоить людей по пустякам, поэтому не стал звать слугу и просить его принести еще одни палочки для еды. Кроме того, пережив такое потрясение, даже самодостаточный человек с самым золотым характером вряд ли смог бы смириться с потерей и сохранить самообладание. Довольно часто в таких ситуациях люди действуют импульсивно, не задумываясь о последствиях.

То же можно сказать и о Ши Мэе, который по воле случая получил возможность выяснить, как много чувств в своем сердце Мо Жань оставил для него... Чуть поколебавшись, низко склонив голову, он вытянул белую нежную руку, чтобы поднять палочки, лежащие рядом с ногой Мо Жаня.

Палочки лежали очень близко и, совершенно естественно, что когда он поднимал их, Ши Мэй тыльной стороной ладони на мгновение прикоснулся к голени Мо Жаня.

Автору есть что сказать:

《Если у меня будет много денег》

Мо Жань: — Читайте в новелле.

Чу Ваньнин: — Такого со мной точно не случится. Материалы для моих механизмов стоят очень дорого, поэтому у меня не может быть много денег.

Е Ванси: — Все преходяще. Мне хватит того, что я имею сейчас. Остальное пожертвую нуждающимся.

Мэй Ханьсюэ: — Куплю ювелирные украшения, чтобы уломать красивую девчонку.

Наньгун Сы: — Думаете деньги гарантируют счастье? Вы даже не представляете боль такого богатого человека, как я.

Сюэ Мэн: — Если у меня появятся деньги, первое, на что я их потрачу, оплачу усыпление этой двуликой скотины, что отписалась выше тебя. Я буду счастлив испытать твою боль! Давай, не жмоться, открывай свой сундук!

Глава 133 - Учитель лучший в укрощении порочных желаний 18+

[1] 清心寡欲 qīngxīn guǎyù цинсинь гуаюй «очистить сердце и умерить желания» — укротить порочные желания; очищать ум от желаний и амбиций.

Мо Жань пригубил «Белые Цветы Груши», когда вдруг почувствовал прикосновение к своей ноге[2]. Он машинально хотел отодвинуться, но не успел пошевелиться, как прикосновение стало более явным, как будто что-то под столом прижалось к нему.

[2] 小腿 xiǎotuǐ сяотуй — анат. голень; часть задней конечности между коленом и лодыжкой.

На какое-то время он оцепенел, не понимая, что происходит. А потом Ши Мэй вынырнул из-под стола и снова сел прямо, и он увидел, как легкий румянец возбуждения проявился на этом бледном несравненно прекрасном лице. Хотя он поджал губы и стыдливо опустил глаза, судя по всему, случившееся не было случайностью. И тут до Мо Жаня, наконец, дошло…

Вот буквально только что, это было…что?

— Кхе-кхе-кхе! — у Мо Жаня пересохло в горле, и он закашлялся.

В его сердце Ши Мэй всегда был как белый снег солнечной весной[3], такой же светлый, как нарождающаяся луна среди зеленых побегов ивы. Он мог только издали любоваться его красотой, но никогда не позволил бы себе никаких вольностей. Хотя он любил его так сильно, что был готов умереть за него, Мо Жань никогда бы не посмел проявить свои чувства к Ши Мэю, не говоря уж о том, чтобы воплотить их в жизнь.

[3] 阳春白雪 yáng chūn bái xuě ян чунь бай сюэ «белый снег солнечной весной» — утонченный, возвышенный и чистый.

Но этот чистый и невинный человек, разве только что он не…. щупал его?

Эта пугающая мысль так захватила разум Мо Жаня, что в испуге он начал трясти головой, как погремушкой. Заметив это, Чу Ваньнин нахмурился и спросил:

— Что с тобой?

— Ничего!

Ши Мэй щупал его прямо перед Учителем!.. Как такое возможно?!

Это совершенно не похоже на то, что мог бы сделать Ши Мэй...

Выражение лица Мо Жаня стало еще более сложным. Подобная перемена в Ши Мэе не только не стала для него приятным сюрпризом, а скорее даже напугала его.

Пока он пытался прийти в себя, Ши Мэй, повысив голос, громко позвал:

— Слуга, эти палочки для еды слишком грязные, пожалуйста, принесите другие!

Слуга тут же явился на его зов, а затем опять ушел. Запутавшийся в собственных чувствах Мо Жань медленно повернулся и взглянул в бледное и спокойное лицо Ши Мэя. Ласковый взгляд был все таким же чистым и безмятежным, словно Мо Жаню померещился тот смущенный румянец. Словно почувствовав, что кто-то смотрит на него, Ши Мэй поднял на него свои красивые персиковые очи, а затем с легкой нечитаемой улыбкой повернулся к нему всем телом:

— Что-то случилось?

— Ничего! Ничего не случилось!

— Палочки для еды упали прямо рядом с твоим сапогом, — спокойно пояснил Ши Мэй.

— О… — Мо Жань перевел дух, чувствуя невероятное облегчение. На самом деле, он что-то слишком много надумал себе. Чтобы разрядить повисшее в воздухе напряжение, он хотел сказать Ши Мэю еще пару слов, но тот уже отвернулся и, поднявшись, взялся за половник, чтобы налить супа.

Устыдившись своих недавних мыслей, Мо Жань поспешил предложить:

— Я могу налить суп для тебя.

— Нет, я сделаю это сам.

Засучив рукава, Ши Мэй неспешно начал наливать в свою тарелку суп трех свежестей.

Этот суп сам Мо Жань поставил поближе к Чу Ваньнину, а значит он оказался практически на другой стороне стола от Ши Мэя. Пока все сидели, такая расстановка блюд никого не смущала, но теперь, когда Ши Мэю пришлось встать и практически перегнуться через стол, чтобы дотянуться до супа, появилось чувство неловкости.

Один черпак. Второй черпак. Медленно и методично.

Мо Жань:

— …

Ши Мэй, спокойно встретив его беспокойный взгляд, чуть-чуть улыбнулся и, опустив глаза, продолжил молча наливать суп.

Мо Жань все еще чувствовал неловкость и, когда Ши Мэй закончил наливать себе, спросил у Чу Ваньнина, не хочет ли он супа. Чу Ваньнин отказался, после чего сразу переставил супницу на середину стола, чтобы она была на равном расстоянии от всех.

Его наставник и его любимый человек.

С самого начала не стоило выделять кого-то.

И тут Ши Мэй неожиданно сказал:

— А-Жань, ты стал таким здравомыслящим, совсем не тот обозленный ученик, постоянно провоцирующий гнев Учителя. Раз так, и мы сегодня собрались здесь втроем, пришло время рассказать тебе об одном деле и снова извиниться перед Учителем.

Услышав его торжественный и официальный тон, Мо Жань невольно напрягся:

— Что за дело?

— Помнишь, как я в первый раз пришел к тебе с чашей пельменей? — сказал Ши Мэй. — Их приготовил не я. Никогда не умел готовить что-то из муки, так что…

Мо Жань рассмеялся:

— Я подумал что-то серьезное, а ты решил сказать то, что мне давно известно.

— О, ты уже... давно..? — было видно, что Ши Мэй поражен. Его прекрасные глаза широко распахнулись, потом он повернулся, чтобы посмотреть на Чу Ваньнина, который молча наблюдал за ними, потягивая вино. — Так Учитель сказал тебе?

— Нет, я увидел это перед тем, как отправился в Призрачное Царство.

Мо Жань был уже готов рассказать подробности, но внезапно Чу Ваньнин резко поставил на стол недопитую чашу вина и, громко кашлянув, холодно и строго взглянул на Мо Жаня.

Мо Жань знал, что Учитель был очень щепетильным человеком, для которого было естественно скрывать от других свою мягкость, поэтому ограничился кратким:

— В общем, пять лет назад я понял все причины и следствия[4], но это слишком долгая история, не будем об этом.

[4] 前因后果 qiányīnhòuguǒ цяньиньхоуго «причина и следствие» — начало и конец; от начала до конца (всё по порядку); все обстоятельства.

— Ладно, — кивнул Ши Мэй и повернулся к Чу Ваньнину. — Учитель, вы ведь сами не захотели относить те пельмешки А-Жаню и отправили меня вместо себя, а я тогда и подумать не мог, что это так важно. После, наблюдая, как из-за этого недоразумения между вами растет пропасть, я чувствовал себя все более виноватым. На самом деле, много раз я пытался найти подходящий случай, чтобы объяснить все А-Жаню, но каждый раз слова только вертелись на языке, а я так и не осмелился открыть рот… По правде говоря, в то время я вел себя эгоистично еще и потому, что на Пике Сышэн, кроме молодого господина, из близких людей у меня был лишь А-Жань, и я боялся, что если ему станет известно о том, что я не был до конца искренним с ним, он будет немного расстроен и…

— Все в порядке, это же я запретил тебе говорить. В чем ты винишь себя?

— Но я чувствую себя неловко, словно присвоил ваши добрые поступки. Учитель, я виноват перед вами, – Ши Мэй потупил взгляд и, немного помолчав, добавил, – А-Жань, и перед тобой я тоже виноват.

Мо Жань никогда ни в чем не обвинял Ши Мэя. Несмотря на то, что изначально его симпатия к нему возникла из-за того недоразумения с пельмешками Чу Ваньнина, однако впоследствии его теплые чувства по отношению к нему были искренними. Кроме того, Ши Мэй ведь просто следовал инструкциям Чу Ваньнина и изначально совсем не собирался присваивать себе чужие заслуги.

Мо Жань поторопился утешить его:

— Нет! Тебе не нужно расстраиваться из-за этого! Все это дело прошлое...

Мо Жань посмотрел на лицо Ши Мэя в ярком свете лампы. В прошлой жизни он так и не смог увидеть его таким, ведь тогда, в это время, Ши Мэй был уже мертв. Он ушел совсем юным, так и не успев достигнуть расцвета молодости и красоты, и всю жизнь это очень мучило Мо Жаня.

У него просто не было возможности узнать, что, дожив до двадцати четырех лет, Ши Мэй будет выглядеть так.

Довольно высокий, даже долговязый, лицо белое, как ледяной нефрит, персиковые глаза ясные и прозрачные, словно весенние воды. С виду такой нежный и застенчивый, что кажется даже в гневе не сможет настоять на своем.

Сжавшееся в тугой комок сердце как будто отпустило, и Мо Жань вдохнул полной грудью, чувствуя себя совершенно счастливым и умиротворенным.

Хотя он чувствовал, что по сравнению с девятнадцатилетним Ши Мэем, этот двадцатичетырехлетний мужчина был немного чужим, непохожим на того прежнего, близкого ему друга, но это все еще Ши Мэй. Наверное именно потому, что он не мог быстро привыкнуть к его новому облику, ему пришла в голову эта абсурдная мысль: «Ши Мэй нарочно пощупал меня за ногу». Однако, поразмыслив, Мо Жань решил, что со временем у него получится привыкнуть... Что же касается развития их отношений, пусть все идет своим чередом, ему больше не хотелось навязываться и проявлять инициативу.

За те пять лет, что он бродил по миру в поисках следов странных происшествий, Мо Жань множество раз был на грани гибели, но так и не смог напасть на след фальшивого Гоученя. До него доходили кое-какие слухи, но поручиться за их правдивость было нельзя. Злодей пока не высовывался из-за кулис и не был пойман за руку, но Мо Жань чувствовал, что впереди их ждут трудные времена, так что сейчас не время расслабляться и вести себя легкомысленно.

Этих двух людей рядом с ним, он собирался беречь и защищать, если потребуется, даже ценой своей жизни.

Здесь и сейчас Мо Жань отпустил своих внутренних демонов, но он и предположить не мог, что эти демоны никогда не сидят без дела. Стоило ему избавиться от них, и они тут же прицепились к другому человеку.

Пожалуй, потому что еды этим вечером было слишком много, вернувшись домой, Чу Ваньнин почувствовал сонливость. Сначала он планировал всю ночь посвятить работе над чертежами нового Ночного Стража, но, набросав половину, начал зевать. Какое-то время он продолжал работать через силу, но, в конце концов, сонно моргнув пару раз, не раздеваясь, лег на кровать и заснул.

В путанных снах ему пригрезилось множество скверных и грязных[5] вещей.

[5] 乱七八糟 luàn qī bā zāo луань ци ба цзао «на семь порочных, на восемь скверных» — грязный и хаотичный; беспорядочный и безобразный.

Сначала перед его глазами возник пресловутый «Рейтинг размеров героев в расцвете сил мира совершенствующихся», а потом он сразу же оказался в купальне Мяоинь и увидел мощное тело, частью которого и являлся тот самый выдающийся и незаурядный предмет.

В тусклом свете свечей между бровей спящего пролегла тревожная морщинка, словно он изо всех сил старался освободиться из оков порочных сновидений, но, потеряв над собой контроль, все глубже погружался в эту трясину...

А потом ему приснился тот самый сон.

Изменившийся Пик Сышэн, где вещи остались прежними, а люди стали другими, и Зал Даньсинь.

Взрослый Мо Вэйюй сжимает его подбородок, со злобой во взгляде и издевкой в голосе произносит те самые отвратительные грязные слова:

— Я пообещаю то, что ты хочешь, если позволишь поиметь тебя один раз.

Этот Мо Вэйюй отличался от того взрослого Мо Жаня, которого он теперь узнал. В этой версии он выглядит слишком безумным, его красивое лицо очень бледное, белая кожа совсем не того цвета спелой пшеницы, который он успел оценить.

— Сам встань на колени... вылижи меня своим языком...

Обрывки этих грязных фраз доносились до него из глубин кошмара. Как будто какая-то тварь билась о стенки черепа, пытаясь вырваться из оков разума, чтобы наброситься на Чу Ваньнина и разорвать его в клочья.

Он дрожал от холодного ужаса, и в то же время все его тело томилось и плавилось от возбуждения.

Чу Ваньнин видел, как приблизившись вплотную, Мо Жань начал срывать с него одежду. Звук рвущегося шелка еще никогда не был таким ясным, и тут же сон начал темнеть, словно погружаясь в грязную воду.

Как и бесчисленное множество раз до этого, кошмар оборвался именно на этом моменте.

Раньше, после того, как он заканчивался, Чу Ваньнин крепко засыпал и спокойно спал всю ночь. Но по неизвестной причине, на этот раз перед его глазами вновь забрезжил свет.

Чу Ваньнин хотел как следует осмотреться, но этот новый сон был таким расплывчатым, словно он лежал в облаке пара. Оглянувшись, он смог рассмотреть только какие-то мутные алые пятна.

Его зрение оставалось затуманенным, но постепенно усиливались обоняние и осязание. В итоге, когда эти два чувства обострились до предела, Чу Ваньнин вдруг ощутил взрыв страстного желания и внутреннего жара, а потом, наконец, увидел прямо перед собой хорошо развитое мужское тело, навалившееся на него сверху и плотно придавившее его к постели. Испугавшись, Чу Ваньнин инстинктивно хотел сбросить наглеца, но, пребывая в мире грез, он не был хозяином своего тела.

Чу Ваньнин слышал тяжелое прерывистое дыхание мужчины и чувствовал, что его самого бьет дрожь. Чужое горячее дыхание обжигало его ухо, но еще сильнее жгли губы, которые дразняще и легко касались мочки его уха и тут же отступали, не желая идти дальше.

Повернув голову, он обнаружил, что лежит на мягком широком ложе, которое скрипит и качается в такт движений человека на нем. В нос ударил животный запах тела мужчины, который мог бы исходить от шкуры хищника, смешавшийся с другим неприятным сладковатым запахом[6]. Из-за этого зловония казалось, что вся кровать застелена не простынями, а звериными шкурами. Раскачиваясь вверх и вниз словно на волнах, Чу Ваньнин попытался вытянуть руку и ухватиться за простыни, но понял, что у него просто нет сил.

[6] 腥臊 xīngsāo «зловоние от сырого мяса/рыбы» — скверный дух, дурной запах, вонь (сладковатый запах как от сырой рыбы или мяса). От переводчика: часто используется для описания запаха физиологических жидкостей: крови или спермы.

Этот мужчина был такой свирепый и вбивался в него с таким усердием, словно поставил себе цель разорвать его тело на части. В какой-то момент, как будто со стороны, Чу Ваньнин услышал, как из его собственного горла полились хриплые и похотливые стоны.

В отчаянии он затряс головой, пытаясь оказать хоть какое-то сопротивление, но это было бесполезно, ведь сила оседлавшего его человека была так велика, что, казалось, он одним ударом может не только размозжить все кости в его теле, но и вырвать его сердце. Чу Ваньнин чувствовал, что от ужаса кровь стынет в его жилах, и все его тело, с головы до пят, бьет неконтролируемая дрожь...

Может быть дело было в том, что этот сон был слишком реальным, а может, он просто очень сильно вымотался, но проснулся Чу Ваньнин только в полдень и еще долго лежал на кровати, пытаясь прийти в себя. Ему казалось, что стоит приподнять голову, и он снова почувствует животный запах шкуры зверя, смешавшийся со сладковатой вонью сырого мяса.

Он несколько раз моргнул и с облегчением обнаружил, что в одиночестве лежит в своей холостяцкой кровати с резным балдахином из темно-красного сандалового дерева в Павильоне Алого Лотоса. Вокруг царил покой, и все было как обычно.

Только вот...

Чу Ваньнин прислушался к себе, затем медленно опустил глаза вниз и замер.

— …

Годами следуя в своем совершенствовании по пути очищения сердца и усмирения желаний, старейшина Юйхэн уже забыл, когда у него были естественные для половозрелого мужчины плотские реакции. И вот, проснувшись поутру, этот святой человек обнаружил, что самым позорным образом... он… кончил...

Все годы воздержания и совершенствования по пути духовного очищения теперь что, псу под хвост?!

А эти ночные грезы… что это вообще такое? Как могло ему присниться что-то настолько безобразное?! Как… как могло с ним такое случиться?

Неужели это все из-за того, что в купальне Мяоинь он увидел тело Мо Жаня, а потом прочитал в этой грязной книжонке про его «достойную восхищения» незаурядную штуку?

Настроение Чу Ваньнина совсем испортилось. Он спрятал лицо в ладонях и свирепо растер его. Когда старейшина Юйхэн сел на кровати, вид у него был все такой же мрачный.

…

Что с ним не так?

Поджав губы, он собирался уже пойти искупаться в холодном пруду с лотосами, чтобы погасить сжигающий его сердце огонь и унять плотское желание. Но как только его пальцы коснулись пола, он почувствовал колебание барьера, установленного им вокруг Павильона Алого Лотоса.

Кто-то вошел.

Чу Ваньнин тут же переменился в лице и поспешно прикрыл одеялом нижнюю часть тела. Нежданный посетитель видимо не пренебрегал тренировками цингуна и двигался довольно быстро, так как в дверь буквально сразу дважды постучали:

— Учитель, вы уже встали?

Этот голос был точь-в-точь как у того мужчины из сна. Только во сне он был более низким и влажным, пропитанный безграничным желанием и раскаленный страстью.

Голос за дверью звучал ровно и почтительно, даже с некоторой долей тревоги. Видимо заметив, что уже день на дворе, а Чу Ваньнин еще не появился, этот человек и правда был обеспокоен.

Сидевший на кровати Чу Ваньнин, услышав этот голос, еще сильнее вцепился в толстое хлопковое одеяло, чувствуя, что стена между сном и реальностью пошла трещинами. Этот сон, где его прижимают к кровати и без капли сострадания яростными толчками выбивают из него дух, с голосом человека снаружи грозился стать реальностью... Ярко вспыхнувшие чувства захлестнули его как огненный прилив, и у него просто не осталось сил, чтобы погасить охватившее его желание.

Он уже собирался снова лечь и притвориться спящим, как вдруг услышал голос Мо Жаня за дверью:

— Учитель, вы же дома? Если позволите, тогда я вхожу.

Тогда я вхожу…

Это были самые обычные слова, самая заурядная фраза и не более того, но Чу Ваньнин внезапно вспомнил о мужчине из сна. Как он навалился на него всем телом, как двигались его губы, как обжигал упирающийся в его тело член.

И тогда, задыхаясь, тот мужчина сказал ему:

— Расслабься немного, я хочу войти.

Лицо Чу Ваньнина залилось лихорадочным румянцем, тело оцепенело, и он, бездумно глядя перед собой, сидел на кровати, как мраморное изваяние. Одежда в беспорядке, в сердце пылает пламя гнева, в глазах злость и нежелание сдаваться на волю чувств, похожие на острую необтесанную гальку на отмели. Зимой в лютую стужу при одном взгляде на эти каменные клыки в сердце рождается страх. Но под лучами жаркого солнца растают снега, весенние воды станут стремительным течением, которое обточит самые острые грани, забрав как минимум половину злости.

Он редко чувствовал себя настолько смущенным и беспомощным и практически никогда не испытывал такого сильного сексуального желания.

Совсем потерянный Чу Ваньнин тупо продолжал сидеть на том же месте, а Мо Жань тем временем толкнул дверь. Только тогда он встрепенулся, вспомнив, что хотел притвориться спящим, но было уже поздно.

Таким образом, когда Мо Жань вошел, он увидел Чу Ваньнина, сидящего на кровати. Черные как ночь блестящие волосы свободно струятся по телу, окутав его с головы до ног. Солнечные лучи падают на прекрасное лицо, похожее на покрытое льдом озеро. Брови свирепо сдвинуты, глаза яростно сверкают. Когда он в упор посмотрел на Мо Жаня, его взгляд был как ледяной клинок, в ослепительном сиянии показавшийся из ножен.

Но из-за того, что уголки глаз Чу Ваньнина покраснели, то, что должно было быть холодом, стало уязвимостью, гнев обернулся обидой и унижением. Сейчас он выглядел так, словно только что его мучили и творили с ним недопустимые вещи. На самом дне влажных глаз затаилось тонущее в горячем желании упрямство.

Мо Жань молча смотрел на него, не в силах отвести взгляд от мужчины, похожего на колючий куст, в глубине которого за острыми шипами спрятался нежный розовый бутон. Мо Жань замедлил шаг, от этого зрелища на миг забыв, как нужно дышать. Словно огромная каменная глыба упала на его грудь, породив в сердце девятый вал, грозящий заслонить небо и похоронить землю…

Глава 134 - Учитель сможет все это съесть

[1] 吃 chī чи — есть, пить, глотать, лакомиться, понимать, осмысливать, усвоить, терпеть; брать на себя, вынести.

Мо Жань долгое время молчал, и только кадык на шее выдавал его волнение.

Внезапно брошенный в водоворот страстного желания, он из последних сил боролся с захватившим его бурным потоком, как утопающий за соломинку уцепившись за сбивчивую мантру:

«Уважай, почитай и оберегай!

Уважай и боготвори, почитай и преклоняйся, дорожи и оберегай. Не смей осквернять и оскорблять его. Не позволяй себе опять запутаться в паутине ненужных чувств. Не смей как в прошлой жизни идти на поводу низменных инстинктов и унижать Учителя, заставляя его делать позорные вещи».

Чтобы охладить кипящую в его сердце лаву, Мо Жаню пришлось пять раз повторить эти слова. С трудом взяв эмоции под контроль, он легкой походкой с безмятежной улыбкой на губах вошел в комнату и как ни в чем не бывало обратился к Чу Ваньнину:

— Учитель, оказывается, вы все это время были внутри… так почему не не издали ни звука?

— Я только что проснулся, – сухо ответил Чу Ваньнин.

Сухо, и правда, так сухо. В горле пересохло, страстное желание грозило высушить его изнутри. Сейчас одной случайной искры хватило бы, чтобы вспыхнувший пожар в один миг выжег всю округу[2].

[2] 燎原 liáoyuán ляоюань «полыхающий родник/пахотная земля/порядочный человек» — выжигать степь; обр. о бедствиях, потрясениях, распространяющихся с быстротой степного пожара.

В руке Мо Жань тащил пятиярусный бамбуковый короб с едой, который даже на вид был очень тяжелым. Он хотел поставить свою ношу на стол, но одного взгляда на заваленную напильниками, гвоздями, сверлами, чертежами и свитками поверхность хватило, чтобы он отказался от этой идеи. У него не оставалось выбора, кроме как подтащить короб прямо к кровати Чу Ваньнина.

Похоже после позднего пробуждения Учитель пребывал не в лучшем расположении духа. Увидев его передвижения, он заметно занервничал и, нахмурившись, спросил:

— Что ты делаешь?

— Учитель, вы проснулись поздно. В Зале Мэнпо к этому времени не осталось ничего съестного. Я с утра свободен, поэтому приготовил немного еды и хотел составить вам компанию за завтраком.

С этими словами он открыл крышку короба и одно за другим достал блюдечко обжаренных грибов, тарелку с молодым нежно-зеленым чилимом и латуком, затем «серебряные» рулетики из тонкой лапши, корень лотоса в медовом сиропе и, в самом конце, две пиалы еще теплого рассыпчатого и блестящего белого риса, и чашку бульона с ветчиной и зимними ростками бамбука.

Две пиалы отварного риса…

Чу Ваньнин дар речи потерял. Мо Жань в самом деле думает, что у него такой хороший аппетит?

— На столе небольшой беспорядок, если Учитель не хочет есть в кровати, я могу освободить и сервировать его?

Чу Ваньнина, конечно, не радовала перспектива есть в постели, но его тело все еще не справилось с плотским желанием, и, чтобы скрыть возбуждение, ему приходилось прикрыть нижнюю часть тела одеялом. Поэтому, выбирая между хорошими манерами и репутацией, он решительно выбрал второе.

— На столе много вещей и уборка займет слишком много времени, так что поем прямо здесь.

Мо Жань, чуть улыбнувшись, кивнул:

— Хорошо.

Стоило признать, что кулинарное мастерство Мо Жаня достигло невиданных высот. Пять лет назад он уже очень хорошо готовил, а уж по прошествии этих пяти лет не каждый шеф-повар даже в самых лучших ресторациях мира мог соперничать с ним. К тому же, похоже, он очень хорошо знал вкусовые пристрастия Чу Ваньнина. Например, зная, что ему не нравится есть жидкую кашу утром, он приготовил свежие травяные шампиньоны и рулетики, в которые вместо сладкой бобовой начинки положил начинку из сладкого картофеля. Для супа он использовал самые нежные побеги бамбука, а ветчина была не жирная, но и не постная, цветом похожая на алые облака в лучах заката…

Мо Жань никогда не спрашивал Чу Ваньнина о предпочтениях в еде, но все было приготовлено в полном соответствии с его вкусом, как будто они прожили вместе много лет.

Чу Ваньнин в полной мере наслаждался едой. Несмотря на то, что его движения были спокойными и неторопливыми, палочки не останавливались ни на миг. Когда Чу Ваньнин уже допивал чашу бульона, он поднял голову и увидел, что Мо Жань сидит возле его кровати и, поставив ногу на деревянную подставку, подперев щеку рукой, со странной улыбкой смотрит на него.

— Что-то не так? — Чу Ваньнин машинально достал платок и вытер рот. — У меня что-то прилипло к губам?..

— Нет. Просто, когда я вижу, что Учитель ест с таким аппетитом, чувствую себя счастливым.

— …

Чу Ваньнин почувствовал себя неловко и, как всегда в таких случаях, использовал холодный тон:

— Ты восхитительно готовишь, но этого риса многовато. В следующий раз хватит и одной пиалы.

Мо Жань, похоже, хотел что-то сказать, но в последний момент сдержался и широко улыбнулся, продемонстрировав ему свои жемчужно-белые, ровные и красивые зубы:

— Да.

На самом деле иногда Чу Ваньнин вел себя глупо. Такой аккуратный, осторожный и дотошный в важных вопросах, в обычной жизни он был самый настоящий разиня и раздолбай. Ведь было совершенно очевидно, что на дне коробки лежали вторые палочки для еды, и все блюда были приготовлены на двоих.

Этот человек в одиночку съел почти все, что было приготовлено на двоих, а потом обвинил его в том, что еды многовато, и он немного объелся...

Чем больше Мо Жань думал об этом, тем смешнее ему было. Он приложил руку к виску, пряча лицо, опущенные ресницы затрепетали.

— Почему ты опять смеешься?

— Это ерунда! Не обращайте внимания!

Мо Жань боялся ранить самолюбие Учителя, ведь он знал, как важно для Учителя в любой ситуации сохранять лицо. Поэтому, не желая ставить его в неловкое положение, он постарался сменить тему разговора:

— Учитель, я вдруг вспомнил об одном деле, о котором забыл вам рассказать вчера.

— Что за дело?

— На обратном пути я услышал слух, что великий мастер Хуайцзуй ушел за день до вашего выхода из уединения.

— Да, все верно.

— Поэтому вы не виделись с ним, когда очнулись?

— Не виделся.

Мо Жань облегченно выдохнул и сказал:

— Тогда получается, Учителя нельзя обвинить в неуважении. Я слышал, что люди критикуют вас, потому что великий мастер Хуайцзуй в течение пяти лет тратил свои духовные силы на воскрешение Учителя, а после пробуждения он даже не нашел время поблагодарить его должным образом. Но раз великий мастер сам ушел, так и не дождавшись, пока Учитель очнется, с чего бы Учителю сломя голову бежать в Храм Убэй и, стоя на коленях, поливать ступени слезами благодарности. Все эти сплетни действительно отвратительны. Раз все прояснилось, я поговорю с дядей, чтобы упомянул об этом завтра на утреннем собрании…

Чу Ваньнин вдруг перебил его:

— Не нужно.

— Почему?

— Я и великий мастер Хуайцзуй давно испытываем взаимную неприязнь. Даже если бы он не ушел ко времени моего пробуждения, все равно я не стал бы благодарить его.

От такого заявления Мо Жань на время оцепенел:

— Почему? Я знаю, что ваш даосский наставник сам изгнал вас из Храма, и вы с наставником Хуайцзуем давно уже разорвали связь учителя и ученика, но в минуту смертельной опасности он пришел, чтобы помочь вам, а также…

Прежде, чем он успел договорить, Чу Ваньнин опять перебил его:

— Это дело между ним и мной обсуждению не подлежит. Впредь я не желаю возвращаться к этому разговору. Если другие люди говорят, что я бессовестный, грубый, хладнокровный, бесчувственный, просто поверь им на слово. Очевидно же, что это правда.

Мо Жань поспешил возразить:

— Почему это правда? Для меня очевидно... что вы не такой человек!

Чу Ваньнин вскинул голову. Неожиданно его лицо словно покрылось коркой льда. Как будто Мо Жань по неосторожности дотронулся до чешуи под горлом дракона[3], и тут же кровь хлынула рекой.

[3] 逆鳞 nìlín нилинь «обратная чешуйка» — чешуя под горлом дракона; 触逆鳞 затрагивать чешую дракона, посаженную против ворса; обр. по трактату 说难 Хань Фэй-цзы: затрагивать больное место могущественного человека. Согласно легендам у драконов под горлом были обратные чешуи, за прикосновение к которым они могли убить.

— Мо Жань, — вдруг сказал он, — как много ты знаешь обо мне?

— Я…

На дне ясных глаз Чу Ваньнина он увидел такой лютый холод, что если бы этот трескучий мороз вырвался наружу, то запросто мог бы заморозить все окрестные горы.

В какой-то момент ему вдруг захотелось сказать:

«Я знаю. Я очень многое знаю о тебе. Знаю почти все. Но даже если что-то из твоего прошлого мне все еще неизвестно, я хотел бы тебя выслушать и разделить твою ношу. Ты вечно прячешь все в глубине своего сердца, навешиваешь на него тысячи засовов, возводишь вокруг неприступные стены, роешь рвы и ставишь барьеры. Ты не устал так жить? Разве ты не чувствуешь, как это тяжело?»

Но он был не в том положении, чтобы говорить такое.

Сейчас он всего лишь ученик у ног учителя, поэтому не должен грубить и выказывать непочтительность.

В конце концов, Мо Жань просто прикусил язык и ничего не сказал.

Они долго молчали, и постепенно тело Чу Ваньнина, напряженное, как тетива лука, расслабилось, но все равно он выглядел немного вымотанным. Вздохнув, он тихо сказал:

— Люди — не святые мудрецы, перед волей небес они бессильны. Есть вещи, которые мы не можем контролировать, как бы не пытались. Ладно, не упоминай больше при мне просветленного Хуайцзуя. Выйди, я хочу переодеться.

— …Да, — склонив голову, Мо Жань молча собрал в короб все чаши и пиалы. Уже дойдя до двери, он внезапно обернулся:

— Учитель, вы не сердитесь на меня?

Чу Ваньнин вскинул голову и пристально посмотрел на него:

— За что я должен сердиться на тебя?

— Тогда хорошо, просто отлично. А завтра мне можно прийти снова? – широко улыбнувшись, спросил Мо Жань.

— Как хочешь, — после небольшой паузы, словно вспомнив что-то, Чу Ваньнин быстро добавил, — только в следующий раз не нужно говорить «я вхожу» или что-то подобное.

— Почему? – опешил Мо Жань.

— Хочешь войти, входи! К чему лишние слова?! — Чу Ваньнин опять разозлился. Он сам не знал на что сердится: на Мо Жаня, из-за которого он больше не чувствовал себя чистым и целомудренным, или на себя за то, что не мог ничего поделать с вспыхнувшим на щеках позорным румянцем.

Когда сбитый с толку Мо Жань ушел, Чу Ваньнин встал с кровати. Ему было лень надевать обувь, поэтому он босиком подошел к книжному шкафу и взял с полки бамбуковый свиток. Резко встряхнув его, он наблюдал, как бамбуковые планки раскрылись, открыв его взору первые строчки. От одного взгляда на них, он потерял дар речи, и взгляд его надолго затуманился и потемнел.

Этот бамбуковый свиток перед уходом оставил на подушке Хуайцзуй. На нем было наложено запечатывающее заклятие, и только Чу Ваньнин мог открыть его. Сверху ровным и аккуратным почерком было написано «Молодому господину Чу, лично в руки».

Его наставник, обучавший его, теперь называл его «молодым господином Чу».

Это какой-то абсурд.

Само письмо было не длинным и не коротким. В нем были описаны вещи, на которые Чу Ваньнину стоило обратить внимание после пробуждения. Большая же половина была посвящена исключительно «просьбе».

Великий мастер Хуайцзуй просил его после восстановления сил найти время и встретиться с ним в Храме Убэй на горе Лунсюэ[4]. В письме он искренне и слезно молил не отказывать ему в этой просьбе, ссылаясь на свой преклонный возраст, утверждал, что время его на исходе, писал, что, размышляя о прошлых делах, испытывает мучительный стыд и раскаяние.

[4] 龙血山 Lóngxuèshān Лунсюэшань «гора драконьей крови».

«Прежде чем этот старый монах навеки погрузится в паринирвану, он надеется снова увидеть государя. Ваше тело по-прежнему поражено той старой болезнью. Зная, что этот застарелый недуг обостряется каждые семь лет, заставляя вас уходить в затвор и медитировать в течение десяти дней, этот старый монах испытывает муки совести. Если государь пожелает прийти на гору Лунсюэ, то этот монах может попробовать излечить ваш недуг. Но сам магический ритуал довольно опасен, и государю нужно привести с собой ученика, обладающего древесной и огненной сущностью, чтобы он смог сопровождать вас и сдерживать ваш дух».

Старая болезнь… гора Лунсюэ…

Чу Ваньнин нахмурился, сжатые в кулак пальцы впились в глубоко в ладонь.

Как это можно излечить? Разрушенное и навечно утерянное на горе Лунсюэ в его четырнадцатый Цинмин[5], как это можно восстановить?

[5] праздник Цинмин — традиционный китайский праздник поминовения усопших, отмечается на 106 день после зимнего солнцестояния или 15-й день после весеннего равноденствия.

Хуайцзуй смог постигнуть все тайны Небес, раз теперь способен зарубцевать даже самые глубокие шрамы[6]?!

[6] 入木三分 rù mù sān fēn жу му сань фэнь «войти в дерево на три фэня» [~11 мм; 1 фэнь = ~3,715 мм] — обр. проникать в самую глубь; глубокий.

Он резко открыл глаза, и в центре его ладони появилось золотое сияние. В одно мгновение свиток из прочнейшего пятнистого бамбука превратился в пепел и исчез без следа.

В этой жизни ноги его не будет в Храме Убэй.

Он никогда снова не назовет Хуайцзуя своим учителем.

Чу Ваньнин не успел и глазом моргнуть, как пролетели четыре дня с момента его выхода из уединения. В этот день Сюэ Чжэнъюн позвал его в зал Даньсинь и вручил бумажный свиток с поручением. Одним небрежным встряхиванием развернув свиток, Чу Ваньнин быстро прочитал пару строчек.

— Вы дали это не тому человеку, — сказал он, взглянув на главу из-под полуопущенных век.

— Почему? — Сюэ Чжэнъюн взял у него свиток и перечитал его еще раз. — Никакой ошибки.

— … — Чу Ваньнин прищурился. — Здесь написано: «Помогите крестьянам из деревни Юйлян[7] собрать урожай».

[7] 玉凉 yùliáng юйлян «прохладный нефрит».

— Ты не умеешь?

— …

Сюэ Чжэнъюн вытаращил глаза:

— Что, правда не умеешь?!

От такого вопроса Чу Ваньнин почувствовал себя очень неудобно, и в результате пришел в ярость[8]:

[8] 怒发冲冠 nù fà chōng guān ну фа чун гуань «от гнева волосы подняли венец» — обр. в знач.: взбеситься, быть вне себя от возмущения.

— А что, нормальных дел уже нет? Например, нечисть искоренять или со злом сражаться?

— В последнее время все сравнительно спокойно. Вся нечисть притихла, и злые духи не шалят. Эй, Жань-эр ведь все равно поедет с тобой. Будешь сидеть в сторонке и отдыхать, а он пусть мешки таскает. Молодой парень, что с ним станется. Соберете рис, отработаете хлеб и вернетесь, делов-то.

Чу Ваньнин еще сильнее нахмурил свои черные как смоль брови:

— С каких это пор Пик Сышэн начал заниматься подобной ерундой?

— Э… ну мы все время так делаем. Вот буквально на днях, кошка бабушки правителя города Учан забралась на дерево и не могла слезть, так Ши Минцзин лазил на дерево, чтобы снять ее. Просто раньше важных дел было побольше, а из-за таких мелочей никто не беспокоил тебя, — ответил Сюэ Чжэнъюн. — Сначала я и правда думал поручить это дело кому-нибудь другому, но ты совсем недавно очнулся, и, я считаю, тебе тоже нужно чем-то заняться, ты же не любишь сидеть без дела.

— Так я не… я не буду собирать рис, – Чу Ваньнин поперхнулся и сказал это, вместо «я не умею собирать рис».

Сюэ Чжэнъюн отмахнулся:

— Как скажешь, я ведь говорил, что Жань-эр поможет тебе. Просто выйдешь, развеешься, погуляешь немного.

— Так я отправляюсь на задание или на увеселительную прогулку?

— И то верно, — Сюэ Чжэнъюн почесал затылок, — однако деревня Юйлян находится очень близко к Цайде. Жань-эр, конечно, навел там порядок и залатал новый раскол, но все же он не так хорош в этом, как ты. Почему бы по пути не заглянуть туда и, если есть такая необходимость, укрепить барьер.

После этих слов Чу Ваньнин, наконец-то получивший обоснование своего участия в этом походе, без дальнейших вопросов принял свиток и, развернувшись, покинул Зал Даньсинь.

Автору есть что сказать:

Поздравляю всех с началом нового квеста «Если не смогу возбудить тебя, значит я проиграл».

Собака и Учитель собираются начать прохождение самого простого квеста в романе, кроме того, к ним очень скоро присоединится поддерживающий персонаж женского пола. Детка, пни эту тупую псину под зад! Придай ей ускорение в понимании, кого она любит! Твою ж мать!!! Глупый мертвяк, даже не думай!!!

Придерживаясь принципа, что не убивает, делает вас бессмертными, я дам вам попробовать вкус дуриана. В этом квесте не будет настоящих «подкатов[9]», но подкатывать будут много. Желаю всем хорошо провести время, наблюдая за фальшивыми подкатами ~ Ха-ха-ха ~

[9] 車 chē чэ «автомобиль» термин интернет-сленг часто используется в грязных шутках ниже пояса на тему сексуальных домогательств.

Глава 135 - Учитель украдкой учится

Деревня Юйлян – очень маленькая деревня, где в основном жили старики, молодых людей же было совсем немного. Поэтому каждый год в пору сбора урожая они обращались к бессмертным Пика Сышэн с просьбой о посильной помощи.

Подобные запросы не имели ничего общего с путями совершенствующихся, поэтому другие духовные школы просто не обращали на них внимания. Однако Сюэ Чжэнъюн вместе со своим старшим братом поднялся с низов[1] и с детства привык справляться с жизненными трудностями. Поговаривали, что в детстве братья Сюэ жили подаяниями[2], поэтому Глава Пика Сышэн никогда не отмахивался от просьб старых крестьян и каждый раз относился к ним очень серьезно, отправляя учеников своего ордена для выполнения полевых работ.

[1] 白手起家 báishǒu qǐjiā байшоу чициа «голыми руками начать дело» – обр. в знач.: начинать с нуля; создать свое благополучие собственным трудом.

[2] 吃百家饭 chī bǎijiāfàn чшибаи циафань «есть сто блюд из риса» – просить милостыню, попрошайничать.

Деревня находилась не слишком далеко от Пика Сышэн, но и не близко. Путешествовать пешком было долго и трудно, в повозке ехать слишком пафосно.

Поэтому Сюэ Чжэнъюн приготовил для них пару хороших лошадей. Когда Чу Ваньнин спустился к главным воротам ордена, то увидел стоящего под высоким кленом Мо Жаня. Царила поздняя осень, листья кленов одели в алые одежды окрестные леса. Ветер шелестел вытканными серебристым инеем листьями, забавляясь и играя с ними, как с резвящимся в пруду красными карпами.

Мо Жань держал поводья темного коня. Вторая лошадь белой масти ласково терлась о его щеку, пока он дразнил ее пучком клевера. Услышав шаги, мужчина оглянулся, и в этот момент несколько багровых листьев неспешно спланировали ему на голову. Оказавшись в эпицентре листопада, он запрокинул голову вверх и рассмеялся.

— Учитель.

Чу Ваньнин замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.

Солнце пробивалось сквозь густую листву, освещая покрытые мхом каменные ступени и стоящего неподалеку мужчину. Возможно из-за того, что ему предстояло работать в поле, на Мо Жане не было форменной одежды Пика Сышэн или простых белых одежд, которые он носил после того, как вернулся в орден.

Он был одет в черную холщевую одежду с обычными наручами на запястьях. Хотя одежда была очень простой, она красиво облегала тонкую талию, длинные ноги и широкие плечи Мо Жаня, подчеркивая его идеальную фигуру, особенно в области груди. Из-за того, что ворот одежды был довольно открытым, в нем без труда можно было разглядеть кожу цвета меда и крепкие и упругие мышцы груди, вздымающейся и опускающейся в такт его дыханию.

Если сравнить его с Сюэ Мэном, который, предпочитая вызывающий и броский стиль[3] распустившего хвост павлина, носил сверкающие серебром доспехи, очарование[4] Мо Жаня было безыскусным и грубым, скорее даже естественно-невинным... иными словами, он выглядел как простой честный человек, который не знал в своей жизни соблазнов и праздности и умел лишь усердно трудиться.

[3] 明骚 míngsāo минсао «волнение света» – вызывающе яркий; полный страсти; распущенный.

[4] 风骚 fēngsāo фэнсао «волнение ветра» – поэтичный; очарование, шарм, красота; кокетство.

Лишившись дара речи, Чу Ваньнин несколько раз оглядел его с ног до головы, прежде чем смог выдавить:

— Мо Жань.

— Да? Что случилось, Учитель? — с улыбкой спросил этот мускулистый красавец.

— Тебе не холодно с таким открытым воротом? — произнес Чу Ваньнин с каменным выражением лица.

Мо Жань сначала опешил, но тут же предположил, что Учитель так проявляет свою заботу и очень обрадовался. Бросив цветущий клевер обратно в корзину с травой для лошадей, он отряхнул руки и, перепрыгивая за раз через две-три ступени, побежал по лестнице из голубого известняка. Он навис над Чу Ваньнином, вмиг подавив его своей статью и красотой, и, прежде чем тот успел среагировать, ухватил его за запястье.

— Мне не холодно! С самого утра я был загружен делами и на самом деле мне даже очень жарко, — он безмятежно улыбнулся и без задней мысли прижал ладонь Чу Ваньнина к своей быстро вздымающейся обнаженной груди, — вот, Учитель, сами проверьте!

Такой горячий.

Кожа молодого человека полыхала жаром. Чувствуя биение его сердца, глядя в глаза, что сияли ярче звезд, Чу Ваньнин почувствовал, как спина его онемела. Потемнев лицом, он быстро стряхнул чужую руку и убрал ладонь.

— Что ты себе позволяешь?

— Ах… я что, вспотел? — Мо Жань сразу отступил, неверно истолковав его реакцию. Он искренне верил в то, что Учителя не привлекают мужчины, ведь, в конце концов, в прошлой жизни это он принудил Чу Ваньнина предаваться с ним разврату и жить во грехе. Ему и в голову не могло прийти, что настроение Учителя может испортить что-то иное, кроме капель пота, выступивших на его теле.

Вспомнив, что Чу Ваньнин любит чистоту и ненавидит, когда к нему кто-то прикасается, Мо Жань невольно покраснел и, почесав затылок, пробормотал:

— Я сделал это, не подумав…

Если бы в этот момент он присмотрелся повнимательнее, то точно заметил бы, что изящная шея Чу Ваньнина стала малинового цвета, а под опущенными ресницами скрывались глаза, в которых горело желание.

Но Мо Жань не заметил этого сразу, а Чу Ваньнин не дал ему еще одного шанса присмотреться. Ступая подошвами своей белой обуви по скользкому голубому известняку, он направился прямо к темной лошади и одним плавным и красивым[5] движением вскочил на нее.

[5] 行云流水 xíngyún liúshuǐ синъюнь люшуй «[подобно] плывущим облакам и текущей воде».

Затмив собой небо и солнце, прекраснее, чем алые листья кленов, молодой мужчина в ослепительно-белых одеждах верхом на черном коне чуть склонил голову, взглянув сверху вниз в лицо стоящего на земле ученика. На чистом и гладком как ледяной нефрит лице проступил его истинный необузданный темперамент, однако, несмотря на эту его излишнюю остроту и порывистость, он все еще оставался старейшиной Юйхэном, лучшим из лучших, непревзойденным гением своего поколения.

— Я уезжаю, пошевеливайся и догоняй.

На последнем слове длинные стройные ноги сжали бока лошади, и в клубах пыли, словно взлетев над мирской суетой, Чу Ваньнин умчался прочь.

Ошеломленный Мо Жань, не знавший плакать ему или смеяться, так и остался стоять на том же месте. Несколько мгновений спустя он привязал к седлу белой лошади наполовину пустую бамбуковую корзину с клевером и, вскочив в седло, крикнул:

— Темная лошадка – моя! Эй! Учитель, к чему скакать сломя голову?!... Учитель! Подождите меня!

Два всадника, ослабив поводья, скакали во весь опор и в итоге добрались до деревни Юйлян менее, чем за час.

За пределами деревни на несколько километров[6] тянулись колосящиеся золотые нивы, на которых усердно трудились около трех десятков крестьян. Людей в деревне было немного, поэтому на уборку урожая вышли все от мала до велика. С подвернутыми штанинами, согнувшись в три погибели, они споро работали серпами. Судя по тому, как по раскрасневшимся лицам стекали ручейки пота, работа была не из легких.

[6] В оригинале «на десятки му», где *亩 mǔму – мера площади, равная 60 квадратным чжан 丈, что соответствует приблизительно 7 соткам.

Мо Жань сразу же пошел к старосте деревни, чтобы вручить ему сопроводительное письмо, после чего без лишних слов сменил обувь на плетеные чуни из конопли[7] и направился прямо в поле. Он был полон сил и энергии, к тому же был совершенствующимся, поэтому без труда срезал под корень сразу сноп колосьев. Не прошло и половины дня, как он скосил два больших рисовых поля.

[7] 麻鞋 máxié масе – лапти/чуни, плетенные из конопляного волокна.

Золотые колоски риса, сложенные вдоль рисового поля для просушки, источали приятный аромат свежескошенной травы и хлеба. Все окрестности заполнилось звуком серпов работающих крестьян и звонким голосом, сидевшей на взгорье девушки. Собирая колосья в снопы, она напевала старую народную песню:

«Закатное солнце мерцает красным цветком, четыре горы оделись багряным, встретила суженого пиона сафлор, песню любовную пела юноше с веером алым, сердечного друга спросила, когда придет цветок он сорвать.

Потяну за пояс мужчину, когда наступит удачное время?

Сегодня я занят делами, завтра колю дрова, послезавтра, может, приду, сестренка, в твой дом».

Нежный мотив и наполненные девичьей стыдливостью слова песни, звучавшей из уст юной селянки, заполнили все пространство между небом и землей и проникли прямо в сердце каждому слушателю:

«Сегодня я... занят делами, завтра колю дрова, послезавтра, может... приду, сестренка, в твой дом».

Нога Чу Ваньнина так и не ступила в поле. Прислонившись к дереву, он пил горячую воду из высокого глиняного горшка, и, слушая эту песню, издали следил за черной фигуркой в поле. Мысли и чувства поднимались и опускались как волны прилива. Горячая вода, минуя горло и желудок, с каждым глотком растекалась по груди волнами жара.

— Пошлая песня, — допив воду, холодно констатировал он, после чего поднялся и пошел отнести глиняный горшок деревенскому старосте.

Поймав на себе нерешительный взгляд старика, пребывавший не в лучшем расположении духа Чу Ваньнин спросил:

— Что случилось?

— Бессмертный господин… не выйдет в поле? – старик оказался очень прямолинейным человеком и раз уж его спросили, заговорил о том, что его тревожило. Все его тело, вплоть до седой бороды, дрожало, белые брови сошлись над переносицей. — Бессмертный Господин здесь… контролировать работу?

— …

Чу Ваньнин впервые почувствовал себя так неловко.

Выйти в поле…

Разве Сюэ Чжэнъюн не сказал ему стоять в сторонке, наблюдая, как усердно трудится Мо Жань? От него что, правда ждут, что он опустится до такого?

…Он не может и не будет!

К сожалению, старый деревенский староста просто продолжал молча смотреть на него, кроме того несколько работающих неподалеку женщин и детей, услышав разговор, тоже подняли головы и начали косо поглядывать на хорошо одетого мужчину.

Дети непосредственны и часто говорят, что думают. Ребенок с собранными в два пучка волосами вдруг громко спросил:

— Матушка, этот братик-даос одет в такую белую одежду. Как он будет работать в поле?

— У него очень широкие рукава... — пробормотал другой ребенок.

— И обувь такая красивая…

Чу Ваньнин почувствовал себя так, словно спину его утыкали иголками. Чуть замешкавшись, он все же осознал, что не может потерять лицо. Не спеша выбрав серп, не снимая обуви, он ступил в заливное[8] рисовое поле. Скользкая грязь тут же обволокла его ступни, а холодная стоящая вода промочила ноги до щиколотки. Чу Ваньнин попытался пройти два шага, морщась от ощущения скольжения по грязи, затем попробовал пару раз махнуть серпом, но вложил в движение слишком мало сил, поэтому срез вышел неровным.

[8] Заливное поле — участок пахотной земли для выращивания риса или других культур, залитый водой и огражденный валами для ее удерживания.

— Пф!.. Этот братик-даос такой неуклюжий! – под тутовым деревом двое маленьких детей, подперев щечки, наблюдали за его действиями и хихикали над ним.

Чу Ваньнин: — …

Больше не желая находиться рядом с этими людьми, помрачневший Чу Ваньнин, прилагая невероятные усилия, чтобы в этом болоте сохранить непринужденную неспешную походку и невозмутимое выражение лица, широкими шагами направился к пышущей жаром мощной фигуре, срезающей рис вдалеке.

Он хотел украдкой подсмотреть, как Мо Жань делает это.

Среди трех попутчиков обязательно найдется тот, кто сможет обучить тебя. Следуя этой поговорке, он собирался тайком обучиться новому ремеслу.

Очевидно, что опыт полевых работ Мо Жаня был неизмеримо богаче, чем у Чу Ваньнина. Склонившись под палящим солнцем, он одним резким движением скашивал рисовые колосья, и те покорно и охотно падали в его широкие объятия. Держа собранные колосья одной рукой, другой он ловко связывал сноп и бросал его в бамбуковую корзину позади себя.

Все это Мо Жань делал с самым серьезным выражением лица, да так увлеченно, что даже не заметил приближения Чу Ваньнина. Сильные руки уверенно работали серпом, длинные мягкие ресницы прикрывали глаза от палящего солнца, красиво очерченные ноздри размеренно втягивали раскаленный воздух, капли пота стекали по щекам, тело же буквально источало ауру животной сексуальности, обжигающей и дикой, знойной и возбуждающей. Под лучами солнца его кожа была подобна сияющей бронзе, искрящейся и шипящей в тот момент, когда раскаленный металл окунули в чан с холодной водой.

Стоя в стороне, Чу Ваньнин какое-то время просто любовался им, но потом, вдруг осознав недопустимость подобного, тут же нахмурил брови, тряхнул головой и, что-то пробормотав, с каменным выражением лица двинулся дальше.

Он же хотел украдкой учиться!

Ему нужно было понять, как именно Мо Жань держит серп, каким должен быть радиус замаха и угол наклона. Почему рисовые колосья в руках Чу Ваньнина жесткие, как железная проволока, а в руках Мо Жаня превращаются в слабых покорных девиц, которые одна за другой охотно падают в его объятия.

Чу Ваньнин так сосредоточился на процессе обучения, что не заметил лягушку, которая с громким «ква» внезапно выпрыгнула из-под его ног и перемахнула ограду межи.

Застигнутый врасплох, он попытался уклониться и отступить, но заливное рисовое поле было слишком скользким, и непревзойденный старейшина Юйхэн вмиг был повержен одной отважной лягушкой.

Шух!

Оказавшись перед угрозой упасть в грязь лицом, Чу Ваньнин оказался не в состоянии использовать ни одного заклинания, а вместо этого подсознательно попытался ухватиться за усердно трудящегося перед ним мужчину.

Полный девичьего кокетства голос разнесся над полем:

Потяну за пояс мужчину... когда наступит удачное время?

По неудачному стечению обстоятельств на этих словах Чу Ваньнин уцепился за пояс Мо Жаня, потом сделал еще один неуверенный шаг вперед, и, уткнувшись в широкую пышущую жаром мужскую грудь, тут же оказался в кольце сильных рук.

Автору есть что сказать:

Женский вспомогательный персонаж: — Я появляюсь уже в этой главе, правда?

Мо Жань: — Э… если только в качестве лягушки[9]?

[9] 青蛙 qīngwā цинва «зеленая лягушка» — интернет сленг: прозвище некрасивого молодого человека; но здесь, похоже, акцент на «поющую лягушку-дурнушку».

Женский вспомогательный персонаж: — До свидания.

Глава 136 - Учитель, расслабьтесь немного 18+

Мо Жань спокойно срезал рис, как вдруг сзади его схватили за пояс и потянули вниз. Ощущение само по себе было довольно пугающим.

Оглянувшись назад, он обнаружил не просто Чу Ваньнина, а Чу Ваньнина, почти упавшего в грязь лицом, что повергло его в еще больший шок.

Мо Жань тут же отбросил серп и обернулся, чтобы помочь Учителю подняться, но Чу Ваньнин упал так неудачно, что уже наполовину растянулся на земле и удерживался от полного падения лишь за счет того, что цеплялся за него руками. Вдохнув легкий аромат цветов яблони, исходивший от повисшего на нем человека в белых одеждах, Мо Жань без раздумий крепко обнял его в ответ. Срезанные им рисовые колосья выпали из его руки и упали им под ноги.

— Учитель, зачем вы вышли в поле? — пробормотал он, все еще не до конца придя в себя. — Так напугали меня!

— … — Чу Ваньнин.

— Заливное рисовое поле очень скользкое, нужно быть осторожнее!

Мужчина в его объятиях лишь молча опустил голову, слишком смущенный, чтобы произнести хоть слово. Девушка между тем продолжала горланить свою навязчивую песенку:

«Потяну я... за пояс мужчину... ох… когда наступит удачное время?..»

В Чу Ваньнина словно ударил разряд молнии. Одним рывком он поднялся на ноги, отпустил пояс Мо Жаня, расправил плечи, а затем резко оттолкнул стоявшего рядом мужчину. Несмотря на маску спокойствия, дыхание его сбилось, а в глубине глаз вспыхнул яркий свет, напоминающий лучи закатного солнца, на миг отразившиеся в темных стоячих водах. По его рваным движениям было видно, что он все еще растерян и дезориентирован, хотя и пытается взять себя в руки.

— … — Мо Жань шокированно замер, заметив, что у Учителя покраснели мочки ушей. Этот румянец на бледной коже напомнил ему о молодых ветвях персика в цвету. Мо Жань вдруг вспомнил, как приятна на вкус эта нежная кожа. Каждый раз, когда в прошлом он прикусывал мочку уха, Чу Ваньнин помимо воли начинал дрожать. Даже если до этого он выказывал нежелание и отказывался уступать ему, такой малости было достаточно, чтобы сломать хребет железной воли, превратив его тело в хлюпающую под ногами весеннюю грязь.

Горло Мо Жаня вмиг пересохло, а взгляд невольно стал более глубоким и томным…

Как назло, в этот момент Чу Ваньнин был вне себя от гнева и не знал, куда выплеснуть свою ярость.

— На что ты смотришь?! Не на что тут смотреть! — процедил он сквозь стиснутые зубы.

Мо Жаня словно ледяной водой окатило, сердце сжалось от холода.

Скотина!

Как он вообще посмел пойти на поводу своих низменных инстинктов и сотворить такое с собственным учителем? Такой гордый человек по своей воле разве лег бы под него[1]? Впредь он даже в мыслях не должен произносить это пошлое «лег под него»! Чу Ваньнин такой холодный и возвышенный по сути своей, и все порочные страсти и желания чужды ему! Хватит думать об этих вероломных и непристойных вещах!

[1] 雌伏 cífú цыфу «жаться к земле» (подобно самке) — обр. в знач.: сгибаться перед сильным; уступать.

Мо Жань снова и снова пытался вытряхнуть грязные мысли из головы, тряся головой, как погремушкой.

Заметив это, Чу Ваньнин разозлился еще больше:

— Может, хватит кривляться[2]?! Думаешь, это смешно?!

[2] 摇头摆尾 yáotóu bǎiwěi яотоу байвэй «кивать головой и вилять хвостом» — не находить себе места от радости и самодовольства; подлизываться, кривляться.

— … — Мо Жань тут же перестал мотать головой и удивленно взглянул на него.

Ведь очевидно, что этот человек испытывает стыд несмотря на эту гневную маску, которой он так быстро прикрылся. Присмотревшись повнимательней, можно было заметить яркие всполохи[3] на дне его глаз.

[3] 色泽 sèzé сэцзэ — «след цвета», но здесь, скорее всего, двойной смысл с намеком на «след похоти» или «озера сладострастия», где 色 sè сэ цвет, оттенок; сладострастие, похоть; 泽 zé цзэ болото, пруд, след.

Испугался, что на глазах ученика упал в грязь лицом, или смущен тем, что оступился из-за кваканья лягушки. С какой стороны не глянь, довольно неловкая ситуация.

Это так мило.

На этот раз Мо Жань и правда не смог удержаться от улыбки.

Стоило ожидать, что это еще больше раззадорит Чу Ваньнина. Черные брови сошлись над переносицей, отражая всю глубину его негодования:

— Над чем ты снова смеешься? Я просто не могу работать на земле и возделывать зерно тоже не умею! Что тут смешного?!

— Да, конечно! Не смешно, совсем не смешно! — придав своему лицу самое серьезное выражение, Мо Жань попытался задобрить его, но даже если улыбка скрылась в уголках его губ, искрящиеся неудержимым весельем глаза было не спрятать.

Ему нужно было продержаться совсем чуть-чуть, и этот инцидент был бы исчерпан, но, как назло, именно в этот момент лягушка запрыгнула на насыпь между межами и, словно решив продемонстрировать свое превосходство, надув щеки, громко и отчетливо издала двойное победное «ква».

Все усилия Мо Жаня пошли прахом. Не в силах сдержаться, он быстро отвернулся и, прикрыв нижнюю часть лица рукой, «закашлялся».

Однако никакое притворство не могло скрыть последовавшее за этим отчетливое «пф» и «ха-ха-ха».

— … — от его реакции Чу Ваньнин пришел в бешенство и уже собирался забраться на гребень межи, но Мо Жань успел окликнуть его.

Они стояли буквально в шаге друг от друга, и в иной ситуации Мо Жань бы просто схватил и притянул его к себе. Однако сейчас он не мог себе этого позволить, ведь на его руках все еще осталось тепло объятий Чу Ваньнина, а нос все еще забит ароматом цветущей яблони от его одежд.

Мо Жань совсем размяк и буквально таял под яростным взглядом, однако он не смел дать волю своему сердцу. Человек перед ним был так хорош, что ему очень хотелось бережно держать его в объятиях и поклоняться ему, как святому небожителю. Мо Жань не хотел опять все испортить своей грубостью, причинить ему боль и разрушить его.

Поэтому он позволил себе только окликнуть:

— Учитель.

— Что? Мало ты смеялся? — спросил Чу Ваньнин, бросив косой взгляд на него.

Благодаря обворожительным ямочкам на щеках, улыбка Мо Жаня лучилась лаской, а не насмешкой:

— Хотите изучить все тонкости[4] этого ремесла? Мне не сложно обучить вас, Учитель, вы ведь такой талантливый, поэтому быстро научитесь.

[4] 玩玩 wánwán ваньвань — разбираться в тонкостях, понимать (знать) до мелочей.

Пока Мо Жань личным примером[5] показывал ему, как срезать рис, Чу Ваньнин не мог не задуматься о том, что он, вроде как, пришел тайком умыкнуть нужные ему знания, так как получилось, что в итоге он сам стал учеником[6]?

[5] 手把手教 shǒu bǎ shǒu jiào шоу ба шоу цзяо — научить на личном опыте, лично обучать.

[6] 拜师 bàishī байши — поступать в ученики/подмастерья к кому; почитать (считать) своим учителем.

Вот уж действительно, все встало с ног на голову!

Однако Мо Жань подошел к вопросу его обучения очень серьезно, был очень деликатен и не смеялся, наблюдая за его неуклюжими попытками освоить новый навык.

Его черные, как смоль, брови и правильные черты лица, по сравнению с его юношеским обликом, стали более выраженными и твердыми. От рождения прекрасное лицо изначально несло на себе отпечаток высокомерия на грани нахальства, но мягкий сдержанный взгляд, казалось, таил в себе множество накопившихся за годы тревог и забот, надежно скрытых от посторонних глаз за нежностью и напускной беззаботностью.

— Вот так, просто нужно приноровиться, понимаете?

— …Да.

Чу Ваньнин сделал срез в соответствии с его наставлениями, но, к сожалению, ему все еще не хватало сноровки. Он привык работать с твердой древесиной и оказался совершенно беспомощным перед хрупкими стеблями риса.

Мо Жань, понаблюдав за ним какое-то время, протянул мускулистую руку и помог ему правильно перехватить серп.

Их кожа соприкоснулась лишь на мгновение. Мо Жань не осмелился пойти дальше, также как и Чу Ваньнин не мог позволить ему большую близость.

Один был, как не имеющий выхода стремительный поток, другой — похож на практически высохший пруд. Очевидно, если бы поток смог влиться в пруд, они бы идеально дополнили друг друга: бурный поток, сбросив оковы, наконец, нашел бы свою тихую гавань, обветренные трещины высохшего пруда были бы заполнены ласковыми водами.

К сожалению, с момента рождения они скрывались и избегали этой встречи.

Стоя на безопасном расстоянии, один пытался учить:

— Палец еще немного ниже. Будьте осторожны, не порежьтесь.

Другой с беспримерным упрямством отмахивался:

— Знаю.

— Просто расслабьтесь немного, не надо быть таким напряженным.

— …

— Расслабьтесь.

Но чем больше Мо Жань настаивал, тем сильнее напрягалась спина Чу Ваньнина, а ловкие руки совсем утратили былую сноровку.

Расслабься, расслабься, можно подумать, он не хочет расслабиться! Легко сказать! Мо Жань стоял так близко, что он затылком чувствовал его дыхание. Этот воздушный поток был таким горячим и давящим, еще и с уникальным, присущим только Мо Жаню, будоражащим запахом. Как он мог расслабиться?!

Непонятно с чего, но его опять атаковали воспоминания о том позорном сне, что он видел совсем недавно.

Там они были почти в той же позе, и Мо Жань также дышал ему в затылок, и эти губы дразняще едва касались мочки его уха.

Тяжело выдохнув, этот мужчина упрекнул его:

— Расслабься немного… не сжимай меня[7] внутри так сильно...

[7] 含 hán – обнимать; держать во рту [перен. минет]; удерживать внутри себя. Исходя из контекста, речь идет именно об анальном сексе.

Лицо Чу Ваньнина в одно мгновение залилось яркой краской.

Он изо всех сил пытался вырваться из плена этих неправильных воспоминаний, но стоило одной волне схлынуть, как его накрыло «Рейтингом размеров героев в расцвете сил мира совершенствующихся».

— … — Чу Ваньнин чувствовал, что еще немного, и его голова задымится.

В конце концов, и Мо Жань заметил странности в его поведении:

— Почему вы так напряжены? Вам нужно расслабить…

— Я расслабился! — Чу Ваньнин неожиданно обернулся. В его прозрачных, как весенние воды, глазах вспыхнуло яростное пламя. Они были так близко, что, будь этот взгляд мечом, он в тот же миг пронзил бы Мо Жаня.

Было ясно, что сердца обоих мужчин бились, как барабаны. Но даже если бы этот звук разнесся по всему миру и достиг небес, эти двое не смогли бы услышать его до тех пор, пока один из них не сделал бы шаг вперед, чтобы обхватить другого руками, всем телом прижаться к напряженной спине, дразняще прикусить ушную раковину, потом нежно вобрать в рот мочку уха и, тяжело дыша, выдохнуть: «Расслабься немного, не бойся»... Только тогда они смогли бы понять друг друга.

Но, очевидно, сейчас Мо Жань не стал бы делать этого, а Чу Ваньнин и подавно.

Сконфуженный Мо Жань поспешно убрал руку и выпрямился:

— …Учитель, тогда попробуете сами?

— Да.

Мо Жань снова улыбнулся ему и, взяв свой серп, занялся жатвой, впрочем, не отходя далеко. Сделав пару срезов, он, вспомнив о чем-то, снова обернулся к Чу Ваньнину:

— Учитель.

— Что еще? — мрачно спросил Чу Ваньнин.

Мо Жань указал пальцем на его обувь:

— Снимайте сапоги!

— Не сниму.

— Если не снимете, можете снова упасть, — попытался его убедить Мо Жань. — Подошвы вашей обуви скользят, и в следующий раз, когда вы будете падать, я могу не успеть подхватить вас.

— …

Чу Ваньнина это предложение вогнало в еще большее уныние, но, поразмыслив, он в итоге подошел к краю межи, снял обувь и носки и, бросив их около копны скошенного риса, босым вернулся обратно в залитое грязной водой поле, чтобы с головой погрузиться в работу по уборке риса.

К полудню Чу Ваньнин уже освоил навыки работы с серпом, и его движения стали более плавными и уверенными, а из скошенного совместно с Мо Жанем риса получился большой золотистый стог.

На одном дыхании выкосив большой кусок поля, Чу Ваньнин немного устал. Он выпрямился, глубоко вдохнул полной грудью и краем рукава вытер пот с лица. Слабый ветерок гнал золотые волны по колосящимся полям риса, неся с собой приятную осеннюю свежесть. Внезапно он чихнул. Мо Жань тут же обернулся и очень обеспокоенно посмотрел на него:

— Вам не холодно?

— Нет, — Чу Ваньнин покачал головой, — просто зола[8] в нос попала.

[8] 草木灰 cǎomùhuī цаомухуэй – зола от сожженной травы и деревьев использовалась как универсальное удобрение.

Мо Жань широко улыбнулся и хотел было что-то сказать, как вдруг из-под росших вдалеке тутовых деревьев до них донесся голос юной деревенской девушки по имени Лан Лан[9]:

[9] 郎朗 lánglǎng ланлан «звонкий/умный/светлый муженек/мужчина».

— Обед готов!.. Стол накрыт!.. Идите обедать!

— Это ведь та девушка, которая пела? — спросил Чу Ваньнин, не оглядываясь.

Мо Жань повернулся, заслонил рукой глаза от солнца, пристально посмотрел вдаль и тут же подтвердил:

— Действительно она. Учитель понял это по голосу?

— Да, такой пронзительный и надрывный крик, на каждом звуке три излома[10], – сказал Чу Ваньнин, перенося последнюю корзину с рисовой соломой к стогу. Ему было неохота надевать сапоги, тем более что грязь тут была везде, поэтому он, так и не обувшись, пошел к тутовым деревьям. Мо Жань с улыбкой покачал головой и, подняв брошенную им обувь, побежал следом.

[10] 一波三折 yībō sānzhé «на каждой волне — три излома» — обр. в знач.: трудный путь с множеством препятствий; вычурный стиль или язык.

Крестьянская еда варилась в больших котлах. Несколько крестьянских женщин принесли три больших казана с готовыми блюдами и открыли их. В одном был пышущий жаром отварной рис, в другом тушеная с мясом капуста, а в третьем овощной суп с тофу.

На самом деле, уровень жизни людей в Нижнем Царстве оставлял желать лучшего, и мясо для простых людей было настоящей роскошью, но в деревню прибыли бессмертные господа с Пика Сышэн, и староста деревни решил, что негоже кормить таких гостей одними овощами, поэтому в тушеную капусту добавили не только свиную поджарку, но и довольно много вяленого бекона.

Как только была открыта крышка, от аромата жареного мяса у многих деревенских молодцов слюнки потекли.

— Эту еду не назовешь хорошей, но, надеюсь, бессмертные господа не побрезгуют, — обратилась к ним жена старосты. Это была дородная женщина лет пятидесяти с округлыми формами, зычным голосом и широкой улыбкой. — Мясо сами мариновали, овощи с наших полей. Не откажите в милости.

Мо Жань поспешно отмахнулся от ее увещеваний:

— Не откажемся и не побрезгуем, — сказал он и, наполнив две чаши рисом, одну передал Учителю, а другую оставил себе.

Заглянув в казан с мясом и капустой, Чу Ваньнин занервничал, заметив в еде значительную примесь красного перца. Однако пожилая женщина, как назло, начала с еще большим энтузиазмом расхваливать именно это блюдо и щедро налила в его чашу половник горячего соуса с большими кусками вкусно пахнущего пряного мяса.

— …

Для жителей провинции Сычуань подобная острая пища, конечно же, была убийственно хороша, но Чу Ваньнин не без оснований опасался, что, съев содержимое этой чаши, он запросто может расстаться с жизнью.

Но оказавшись лицом к лицу с пышущей энтузиазмом крестьянкой, он застыл в нерешительности. Вдруг перед ним появилась рука с чашей, в которой рис был полит овощным супом с тофу. Хотя эта пища была слишком постной и скудной, Чу Ваньнину она сразу пришлась по вкусу.

— Обменяйтесь со мной! — предложил Мо Жань.

— Все нормально, ешь сам, — Чу Ваньнин поспешил отказаться от этого щедрого предложения.

Наблюдавшая за ними женщина сначала была немного ошеломлена, но потом, когда до нее, наконец, дошло, в чем дело, хлопнув себя по голове, запричитала:

— Ай-яй-яй, неужели бессмертный господин не может есть острую пищу?!

Чу Ваньнин заметил, что женщине стало неловко, и поспешил успокоить ее:

— Нет, я могу попробовать немного, — с этими словами он взял немного риса, щедро политого острым бульоном, и положил в рот...

Какое-то время Чу Ваньнин молчал, а затем на глазах у деревенских жителей его невозмутимое лицо начало стремительно краснеть, потом задрожали губы, и, в конце концов...

— Кхэ-кхэ-кхэ-кхэ!

Его накрыл жесточайший приступ кашля.

Кто сказал, что в этом мире есть только три невыносимые вещи: любовь, нищета и чихание?!

Очевидно же, что в этом списке должен был быть еще и перец чили!

В конечном итоге, Чу Ваньнин сильно переоценил себя и слишком недооценил чаоцяньский острый перец[11]. Задыхаясь от кашля, он побагровел до корней волос и лишился голоса. Окружавшие его деревенские жители были потрясены до глубины души. Маленький ребенок, спрятавшись за спинами взрослых, захихикал и тут же получил подзатыльник.

[11] 朝天椒 cháotiānjiāo — Capsicum a

Мо Жань поспешно отложил чашу и палочки, чтобы налить ему чашку постного супа. Чу Ваньнин выпил суп и сразу же почувствовал себя лучше, однако палящее ощущение на кончике языка продолжало изводить его. Он поднял полыхающее лицо, и, взглянув на Мо Жаня покрасневшими в уголках и сильно слезящимися глазами, хрипло простонал:

— Еще!

Еще!..

Конечно, Чу Ваньнин просил у него еще одну чашку супа, но Мо Жань уже попал в плен раскрасневшегося лица и этих затуманенных глаз, напоминающих о первых цветах яблони в каплях росы. Все его тело тут же вспыхнуло лихорадочным жаром, на смену которому, против его воли, пришло неудержимое страстное желание.

На мгновение Мо Жаню показалось, что он снова видит того человека из прошлой жизни, который покорно лежал под ним и под воздействием щедро влитых в него любовных зелий плавился от вожделения. Дрожащее тело, рваное дыхание, расфокусированный взгляд широко распахнутых влажных глаз, с обескровленных влажных губ срываются хриплые стоны и слова:

— Прошу… еще…

Автору есть, что сказать:

маленький спектакль

«Перечислите вещи, которые большинство людей на дух не переносят».

Чу Ваньнин: — Острая[12] пища.

[12] 辣 là ла — острый/пряный; яростный/жестокий, порочный/сексуальный.

Мо Жань: — Смотреть, как Чу Ваньнин ест острую пищу.

Ши Мэй: — Люди, играющие мышцами по поводу и без.

МэнМэн: — Принуждение к мужеложеству[13].

[13] 搞基 gǎojī гаоцзи «долбить фундамент/основу/цоколь» жарг. заниматься мужеложеством, долбиться в очко.

Мэй Хансюэ: — Закрытие публичного дома.

Е Ванси: — Жениться на Сун Цютун.

Наньгун Сы: — Смерть выращенной тобой собаки.

Мясной пирожок: — Работать сверхурочно.

Глава 137 - Учитель и я остановились на ночлег вдали от дома 18+

Кончики пальцев Мо Жаня слегка дрожали, сердцебиение участилось.

Самое печальное в природе мужчин то, что их сексуальное влечение не контролируется разумом. Даже если Мо Жань категорически отрицал свое желание, определенная часть его тела уже отвердела и возмутительно увеличилась в размерах.

Шепотом обругав себя последними словами, он поспешил скорректировать позу, в которой сидел, чтобы скрыть позорную реакцию своего тела, а потом наклонился, чтобы передать Чу Ваньнину еще одну чашу горячего супа.

Когда он вручил ему чашу, его палец слегка коснулся Чу Ваньнина. Мо Жань был поражен, почувствовав онемение, как будто в этот момент молния пронзила его позвоночник. Рука дрогнула, и часть супа пролилась на землю.

Между бровями Чу Ваньнина пролегла морщинка раздражения, но сейчас ему было не до размышлений, поэтому он просто взял суп и выпил его, чтобы облегчить мучительное ощущение горения на губах и в горле. Притихший Мо Жань сидел рядом и неотрывно смотрел на его влажные от супа губы, которые из-за жгучего перца стали похожи на спрятавшиеся среди листвы спелые плоды или экзотические яркие цветы на голых ветках.

Целовать эти мягкие, теплые и влажные…

— Хлоп!

Мо Жань со всей мочи влепил себе оплеуху.

Воцарилась мертвая тишина, толпа деревенских жителей ошеломленно уставилась на него.

Мо Жань тут же опомнился, смущенно прочистил горло и внезапно севшим голосом пояснил:

— Просто комар сел на лицо.

— Ай-яй-яй! — звонкий голос Лан Лан взвился над толпой. — Осенние комары просто звери, так и норовят напиться кровушки, чтобы перезимовать. Господин бессмертный, может вам целебную мазь на травах принести?

— А? – Мо Жань немного опешил, а потом повернул голову в поисках источника звука. Оказалось, что с ним заговорила очень хорошенькая девушка, уже достигшая совершеннолетия. Она была одета в простое платье, на которое был накинут плотный хлопковый халат цвета морской волны. Угольно-черные блестящие волосы были заплетены в толстую косу, словно нарисованные тушью глаза и брови оттеняли нежную белизну кожи. Взгляд был смелым, даже дерзким, но стоило ему упасть на Мо Жаня, и в нем вспыхнул неподдельный и недвусмысленный плотский интерес.

Задумавшись о том, что вроде именно эта девушка пела ту песню, Мо Жань далеко не сразу отреагировал на ее предложение.

Пока он замешкался, сидевшая рядом с девушкой женщина поспешила вмешаться. Она родила семерых детей и многое повидала в жизни, поэтому сразу поняла мысли красавицы, и, исключительно из добрых побуждений, сказала:

— Бессмертный господин не останется в нашей деревне надолго. Как только закончится страда, он сразу уедет. Зачем ему сейчас твоя мазь? Лин-эр, если хочешь, можешь отправить горшочек мази на Пик Сышэн.

Девушка, которую ласково назвали Лин-эр, тут же просияла:

— Конечно, так и сделаю. Сегодня же вечером принесу горшочек мази бессмертному господину.

— ... — Мо Жань даже не успел ничего сказать, как эти две инициативные женщины приняли решение за него и даже его согласия не спросили. От подобной бесцеремонности он просто потерял дар речи, а повернувшись за поддержкой к Чу Ваньнину, увидел, что тот достал носовой платок и с выражением отвращения на лице очень медленно вытирает с рук жирные разводы от пролитого супа.

Мо Жань не знал, как правильно общаться с женщинами, поэтому решил переключиться на Чу Ваньнина:

— Я тоже облил руки супом. Как закончите, одолжите мне платок?

Чу Ваньнин тут же передал ему свой носовой платок со знакомыми вышитыми цветами яблони.

Увидев вышивку, Мо Жань сразу вспомнил, что в Персиковом Источнике у него был этот же платок. Если подумать, Чу Ваньнин выглядел холодным и бесчувственным, но на самом деле был весьма постоянным в своих предпочтениях человеком. Мо Жань еще в прошлой жизни заметил, что стиль одежды и обстановка в доме этого человека даже десять лет спустя практически не изменились, но почему-то очень удивился, увидев, что подобный консерватизм касается даже платка.

Прошло так много времени, потускнела вышивка и поблекли воспоминания, но этот человек все еще с ностальгией вспоминал о прошлом и цеплялся за этот старый кусок ткани, как за что-то дорогое.

Вытерев руки, Мо Жань бросил еще один более внимательный взгляд на платок и вдруг заметил, что, несмотря на то, что каждый цветок был вышит в мельчайших деталях, стежки были довольно грубыми. Сообразив, что этот платок вышит новичком, он был совсем сбит с толку.

Мо Жань сердцем чувствовал, что это Чу Ваньнин изводил себя рукоделием, когда скучал, не зная, чем заняться. Он тут же представил себе Учителя, который с самым серьезным и сосредоточенным выражением лица вышивает цветы яблони, и не смог сдержать улыбку.

Он собирался еще раз тщательно изучить платок, но Чу Ваньнин забрал его.

— Зачем забирать? Я могу постирать его для вас, — сказал Мо Жань.

— Я сам в состоянии его постирать, — отрезал Чу Ваньнин и снова взял чашу и палочки для еды. Мо Жань, который дал себе слово, что не позволит Учителю снова искать смерти, тут же поменялся с ним чашами:

— Ешьте из моей, я к ней даже не прикасался.

Жена деревенского старосты тут же начала хлопотать:

— Если господин бессмертный не может есть острое, то и не нужно. Ничего страшного, все в порядке.

Чу Ваньнин поджав губы, бросил долгий взгляд на свою чашу, прежде чем выдавить:

— Я прошу прощения, — с этими словами он обменялся с Мо Жанем чашами. Взяв в руки его чашку и палочки для еды, Мо Жань тут же осознал, что Чу Ваньнин уже ел ими и, по непонятной причине, сердце его согрелось и затрепетало.

Подхватив крупный кусок сочной свинины, он небрежно бросил его в рот, а потом, чуть прихватив палочки зубами, потерся о них губами...

Предаваясь разврату в прошлой жизни, что он только не делал с Чу Ваньнином! Но в этой жизни ему было дозволено лишь облизывать использованные им палочки и прикасаться губами к краю чаши, из которой он ел.

Вот только, вопреки ожиданиям, этого оказалось достаточно, чтобы самая непокорная часть его тела вновь стала невыносимо твердой и горячей.

Сколько он не ругал себя, сколько не запрещал себе развратные мысли о непорочном и праведном Учителе, но Мо Жаню так и не удалось обуздать свое порочное сердце. Он мог заставить себя не прикасаться к Учителю, но не мог запретить себе желать его.

В нем давно уже не было обиды на Чу Ваньнина. Раньше Мо Жань думал, что после того, как он избавится от ненависти к Учителю, останутся только уважение и желание защищать, но, похоже, с этим он сильно просчитался. Когда черная, как смоль, пелена спала с его сердца, за ней обнаружилась не только умытая слезами раскаяния нежная привязанность, но и обжигающая, как крутой кипяток, любовная жажда… Дрейфуя в бурном море желаний, он цеплялся за голос разума, как утопающий за доски разбитой лодки, но мимолетного взгляда Чу Ваньнина, одного небрежно брошенного им слова было достаточно, чтобы вновь бросить его в пучину страстей.

Он и правда чувствовал, что сходит с ума.

Чу Ваньнину не нравились мужчины, поэтому Мо Жань скорее бы умер, чем начал приставать к нему и принуждать к чему-либо.

Капли тайных желаний, до поры скрытые в его душе, в одно мгновение превратились в безбрежный океан огня. Ему же оставалось только страдать, все глубже погружаясь в эти обжигающие воды, в какой-то момент совершенно забыв обо всем, кроме этого чистого, невинного человека, чувства к которому так долго спали в глубине его порочного сердца.

Сейчас, когда Мо Жань сидел рядом с ним, слушая осенний ветер и кваканье лягушек, полной грудью вдыхая запах спелых рисовых колосьев, ему в голову вдруг пришла совершенно нелепая мысль: как было бы прекрасно, если бы они могли провести так всю жизнь… Раньше ему все время казалось, что его в чем-то обделили, поэтому он, как безумный, пытался захватить и ограбить весь мир, но вот сейчас он чувствовал, что у него уже все есть, и не смел желать большего.

Страда обычно длилась около двух недель, и все это время Чу Ваньнин и Мо Жань должны были жить в деревне Юйлян.

Хотя деревенька была не из богатых, тем не менее им с легкостью выделили два пустующих дома по соседству, а вот с меблировкой возникли трудности. Стиснув зубы, жена старосты согласилась выделить им пару кроватей с толстыми матрасами и даже предложила заклинателям помочь застелить постель, но оба мужчины в один голос тактично отказались.

Чу Ваньнин сказал:

— Постель из рисовой соломы хорошо согреет нас. Вы можете оставить кровати себе.

Мо Жань со смехом поддержал его:

— Мы все-таки заклинатели, идущие по пути бессмертия, и не имеем права отбирать у простых людей их одеяла и матрасы.

Чувствуя себя виноватым, деревенский староста снова и снова оправдывался:

— Эх, правда, вы уж простите. Раньше у нас было много матрасов, но в прошлом году злой дух разбушевался, потом деревню затопило и много еще чего...

— Все в порядке, — успокоил его Чу Ваньнин.

После еще пары утешительных фраз деревенский староста с женой, наконец, ушли. Мо Жань помог Чу Ваньнину застелить постель и постарался положить под его циновку и простынь побольше соломы для мягкости. Со стороны он был похож на пса, который в зубах притащил хозяину свою лежанку, планируя потом устроиться у него в изголовье.

Прислонившись к краю стола, Чу Ваньнин какое-то время равнодушно наблюдал за его возней с соломой, а потом сказал:

— Ну хватит уже, и так хорошо. Боюсь, если ты положишь еще, я буду спать не на кровати, а в стогу.

От его слов Мо Жань немного смутился и, почесав голову, сказал:

— Сегодня я не подрасчитал, но завтра обязательно схожу на ближайший рынок, чтобы купить матрас для Учителя.

— Ты уйдешь покупать матрас, а все работы в поле останутся на мне? — Чу Ваньнин бросил на него пристальный взгляд. – Так и быть, просто отлично, – с этими словами он подошел к постели и сделал глубокий вдох. — Пахнет рисом.

Мо Жань попытался возразить:

— Так не пойдет! Учитель, вы же больше всего боитесь холода, нельзя же…

— Зима ведь еще не настала? — Чу Ваньнин нахмурил брови. – Не тяни время и хватит уже болтать, ладно? Возвращайся в свою комнату. Я устал за день, ног не чувствую и спать хочу.

Понурившись, Мо Жань послушно ушел.

Чу Ваньнин только снял обувь и, зачерпнув воды из чана, приготовился по-быстрому сполоснуть ноги и взобраться на перину из рисовой соломы, как услышал стук в дверь. Вернувшийся Мо Жань, громко крикнул из-за двери:

— Учитель, я вхожу!

— … — Чу Ваньнин в один миг пришел в ярость. — Я же просил тебя, не говорить больше «я вхожу»!

Мо Жань, не обращая внимания на его гнев, расплывшись в улыбке, толкнул дверь головой, так как по-другому он ее открыть просто не мог. Закатанные по локоть рукава открыли взгляду очень привлекательные мускулистые руки с кожей медового оттенка, сжимающие бочку с чистой горячей водой, от которой шел белый пар.

В этой туманной дымке глаза молодого человека сияли как-то особенно ярко, буквально прожигая его насквозь.

Чу Ваньнин не мог отвести от него взгляд. Сердце сорвалось на бешенный бег, все слова просто вылетели из головы.

Мо Жань поставил большую деревянную кадку рядом с кроватью и, буквально ослепив его широкой улыбкой с очаровательными ямочками, сказал:

— Учитель, ваши ноги за день устали, так что просто опустите их сюда, чтобы распарить, а потом я сделаю вам массаж, и вы сможете лечь спать.

— Не...

— Я понимаю, Учитель хочет сказать «не нужно», — со смехом перебил его Мо Жань, — но на самом деле это необходимо. Когда я первый раз работал в поле, на следующий день у меня очень ломило поясницу. Если не сможете расслабиться и хорошо отдохнуть, завтра просто не сможете встать, тогда маленькие сорванцы снова будут подшучивать над вами.

Вода в бочке была достаточно горячей, даже слегка обжигающей, но ее температура оказалась вполне терпима для ног.

Чу Ваньнин медленно погрузил в нее свои босые ноги с округлыми и нежными пальцами, плавным и изящным изгибом лодыжек и молочно-белой, очень бледной кожей, долгое время не видевшей даже лучика солнца.

Рассмотрев все это в подробностях, Мо Жань не мог не признать, что кожа Чу Ваньнина действительно очень хороша, белее и чище, чем у самых прекрасных и изнеженных сычуанских девушек. Поразмыслив еще немного, он пришел к выводу, что даже его жена из прошлой жизни, Сун Цютун, не могла похвастаться такой нежной и приятной на ощупь кожей... Ох, о чем он опять думает?!

Пока Чу Ваньнин распаривал ноги, Мо Жань сидел за столом и пытался читать принесенную с собой скучную книгу по лечебной духовной практике. Воцарилась почти мертвая тишина, так как оба мужчины инстинктивно замедлили дыхание, не желая быть услышанными друг другом. В маленькой комнате лишь изредка можно было услышать потрескивание свечи и плеск воды, когда Чу Ваньнин менял положение ног.

— Я закончил, они больше не ноют, возвращайся к себе.

Однако Мо Жань твердо стоял на своем, ведь он больше не доверял Чу Ваньнину, когда тот говорил что-то вроде «мне не больно» или «вполне терпимо». Отложив книгу, он опустился на колени перед кроватью Чу Ваньнина, схватил мокрую стопу, которую тот не успел отдернуть и, смело встретив его недовольный взгляд, твердо сказал:

— Учитель, я сделаю массаж и сразу уйду.

— … — Чу Ваньнин хотел было пнуть его, чтобы этот паршивец катился туда, откуда пришел и, блять, дал ему уже побыть одному!

Но рука, удерживающая его ногу, словно пасть тигра, была очень сильной, кожа - грубой на ощупь, с мозолями на ладонях и подушечках пальцев. Как назло, из-за горячей воды ступни стали особенно чувствительными, и от соприкосновения с шероховатой кожей ему стало щекотно. Все его силы были потрачены на сдерживание глупого смеха, и так он упустил последний шанс с холодным выражением на лице прогнать Мо Жаня.

Мо Жань преклонил одно колено, положил на него стопу Чу Ваньнина и, низко опустив взгляд, терпеливо и бережно принялся массировать ее.

— Учитель, на рисовом поле было холодно? — спросил он, не прекращая разминать ногу Чу Ваньнина.

— Терпимо.

— Там очень много сухих веток и сгнившей листвы. Вот, видите, здесь все в царапинах...

— … — Чу Ваньнин посмотрел на свою правую ногу, где действительно обнаружилась пустяковая ранка. — Это всего лишь маленькая царапина, я даже ничего не почувствовал.

Но Мо Жань не отступал:

— Учитель, подождите немного, сейчас я принесу целебную мазь, смажу вашу ногу и перебинтую. Тетя дала мне с собой подходящую мазь, после нее рана заживет за ночь.

Сказав это, он тут же поднялся и вышел. Выделенные им с Чу Ваньнином домишки находились в десяти шагах друг от друга, поэтому Мо Жань очень быстро вернулся с баночкой целебной мази в руках.

— Почему ты всегда поступаешь наперекор мне?!

— Почему наперекор? Если загноится, хлопот не оберетесь. Давайте вашу ногу, Учитель.

Чу Ваньнин был немного смущен. Его ноги были очень интимным местом. В течение всей его долгой жизни он обычно прятал их от чужих взглядов и уж точно не ходил по земле босиком, как сегодня. Мало кто видел, и уж тем более никто и никогда не касался его голых ступней.

Именно потому, что по невинности своей Чу Ваньнин даже не догадывался, к чему могут привести подобные вольности с ногами, он доверил Мо Жаню массировать свои ноги. Кто бы мог подумать, что в итоге от умелых манипуляций сладкая истома охватит его расслабленное тело, а в сердце поселятся тысячи плотоядных муравьев. Поэтому, когда Мо Жань потянулся за второй ногой, Чу Ваньнин немного замешкался.

Мо Жань же любовался этой парой целомудренно прикрытых краем одежды невинных ног, которые под влиянием горячей воды окрасились нежным румянцем. Пальцы на ногах Чу Ваньнина длинные и изящные с аккуратными ноготками, похожими на тонкий сверкающий лед замерзшего по зиме озера Вечности. Как изысканный и сияющий жемчуг на зардевшихся от тепла влажных розовых пальцах.

Словно льдинки на бутонах яблони.

Мо Жань преклонил второе колено, чтобы снова с нежностью и почтением взять в ладони эту теплую цветущую яблоневую ветвь.

И тут же почувствовал, как эта ветка дрогнула в его руках, затрепетала и зашелестела каждым лепестком. Ему вдруг захотел склонить голову и нежно поцеловать ее, чтобы вернуть ей уверенность в собственной неотразимости, избавить от страхов, раскрыть ее аромат и расправить листья.

— Учитель…

— Что?

Ему показалось, что голос Чу Ваньнина звучит немного хрипло, словно под напором огненной страсти лед на цветах растаял, и с раскрывшихся навстречу теплу цветов на землю упали первые капли росы…

Мо Жань вскинул голову, и в этот момент ровно горящая свеча с треском взорвалась снопом искр. Восковые слезы медленно скатились вниз, и в эти бесконечные мгновения Мо Жань увидел глаза Чу Ваньнина, в которых, как в зеркале, отразились его страсть и жгучее желание.

— Вы…

Чу Ваньнин зажмурился, спрятав взгляд за завесой ресниц, и с деланным равнодушием сказал:

— Мне щекотно, можно немного быстрее?

Лицо Мо Жаня в тот же миг покраснело до корней волос. К счастью, благодаря загару, румянец на его щеках был почти незаметен. Тихо охнув, он поспешно опустил лицо и сделал вид, что тщательно обрабатывает ранку на ноге Чу Ваньнина целебной мазью.

Однако в его голове эхом снова и снова повторялась фраза «можно немного быстрее».

Кадык ходил ходуном, взгляд жадно скользил по нежной коже.

Против воли на него нахлынули яркие и четкие воспоминания о прошлой жизни. Особенно о Дворце Ушань, где на сбитых простынях и алых как кровь подушках он объезжал Чу Ваньнина, вкушая белизну этой молочной кожи. Яростно сцепившись, словно дикие звери, вонючие и липкие, они задыхались, рычали и стонали.

Он вспомнил, как, лежа под ним, Чу Ваньнин издавал приглушенные стоны, как обожженный страстью ледяной голос превращался в мягкий рокот весенних вод.

— Можно немного... быстрее… Аааах!.. — казалось, что он снова слышит, как Чу Ваньнин стонет ему в ухо эти слова.

Мо Жань закрыл глаза, брови сошлись над переносицей в болезненной гримасе.

Теперь он, наконец, осознал одну вещь: сохранять спокойствие и чистоту помыслов, находясь рядом с Чу Ваньнином, было слишком тяжело для него.

Он опасался, что на расстоянии не сможет защитить и обогреть этого человека, не сможет о нем позаботиться.

Но если останется рядом, то однажды не сможет сдержать пагубный огонь в своем сердце. Ведь стоит ему немного ослабить контроль, и неукротимое пламя сожжет его разум, и тогда он боялся сотворить что-то, выходящее за рамки дозволенного.

Он хотел трахнуть Чу Ваньнина и хотел сделать это прямо сейчас, вместо того, чтобы стоять перед ним на коленях, разминать его стопы и смазывать мазью его царапины. Этот человек сидит на кровати прямо перед ним. Сейчас его духовная мощь практически не уступает той, что была в прошлой жизни, так что Чу Ваньнин не сможет вырваться из его лап.

Мо Жань страстно жаждал его, желал завладеть этим мужчиной, прижать к постели, заставить его горло пересохнуть от желания, и чтобы свидетельство его страсти разбухло до боли. Все его мысли были лишь о том, как он хочет ворваться в тело Чу Ваньнина, а потом сильно и ритмично вбивать его в эту кровать, он…

— Учитель, я закончил мазать! — расслабленный Чу Ваньнин вздрогнул в испуге, когда услышал этот хриплый вскрик.

Только Мо Жань знал, каким трудом он дался ему. Даже одежда на спине промокла от пробившего его холодного пота.

Внезапно он ощутил сильную печаль… Почему, когда дело касается Учителя, он не может сдержать грязные мысли? Почему не может сохранять спокойствие и выдержку, когда находится рядом с ним?! Почему у него не выходит избавиться от этого жгучего желания?!

Чу Ваньнин, Чу Ваньнин…

Его учитель всегда был очень гордым человеком. Если бы Чу Ваньнин узнал о потаенных надеждах, живущих в сердце его ученика, он бы отверг его и посмотрел на него с презрением?

Прошло две жизни.

Он не хотел, чтобы Учитель снова смотрел на него сверху вниз.

Пока Чу Ваньнин надевал носки и обувь, его ученик сидел, низко опустив голову, и молчал, со стороны напоминая хорошо воспитанного верного пса. Только Мо Жаню было известно, что на цепи в его сердце сидит ненасытный матерый волк.

Спустя время Мо Жань, наконец, смог подавить огонь в своем сердце и сказал:

— Учитель, хорошенько отдохните. Если завтра почувствуете себя плохо, не выходите в поле, я смогу справиться за двоих.

Прежде, чем Чу Ваньнин успел что-то ответить, снаружи донесся пронзительный, но очень нежный голосок:

— Бессмертный Мо, Бессмертный Мо, вы здесь?

Автору есть что сказать:

Маленькая постановка:

«Если бы все герои оказались в современном мире, какая профессия им подошла с учетом их навыков»

Учитель:

— Во-первых, закончу с отличием Шаньдунское профессиональное техническое училище «Ланьсян», во-вторых, стану автомехаником мастерской по ремонту спецтранспорта и буду собирать экскаваторы и краны. Ах, да, раз уж зашла речь, пообещай, что если после этой своей дурацкой писанины сядешь за новый роман, напишешь про главного механика, который водит трактор. Мне надоело, что второй главный герой водит «Ламборгини», «Бэнтли», «Рифат» и «Феррари»! Если ты пишешь, что я не умею водить, какой же я после этого главный герой? Так что я собираюсь водить трактор!

— Чу Ваньнин, ты написанная мной неблагодарная свиная нога! Прицепился к этому трактору, вместо того, чтобы попросить Феррари! Иди к черту!

Собака: шеф-повар, лучший выпускник Восточного Кулинарного Педагогического Университета. Думаю, шеф-повар на «Порше» и главный механик, управляющий трактором, составят идеальную пару!

Сюэ Мэн: ничего не умеет делать, поэтому, наверное, умрет от голода.

Ши Мэй: мог бы очень быстро разбогатеть на продаже поддельных лекарств, но из-за своей совестливости быстро падет духом и, в конце концов, вероятно, обанкротится.

Е Ванси: станет полицейским.

Мэй Ханьсюэ: ...жиголо.

Наньгун Сы: управляющим зоомагазином, если эта вакансия недоступна, из него выйдет хороший директор свинофермы.

Глава 138 - Боюсь, Учитель хочет задразнить меня до смерти

[1] От переводчика: название главы можно перевести как «Учитель хочет затрахать меня до смерти», так как 撩 liāo ляо переводится как «дразнить»; «провоцировать и возбуждать»; «завалить»; «домогаться»; а также является сленговым обозначением для секса.

Чуть приподняв веки, Чу Ваньнин искоса глянул на Мо Жаня и бросил:

— Тебя ищут.

— ...А? Да кто может искать меня в такое время? — сейчас, когда голова Мо Жаня была занята только Чу Ваньнином, из нее напрочь вылетело все, что случилось днем в деревне. Как только он коснулся прекрасных пальцев на ногах Учителя, он тотчас позабыл, о чем там насчет него договорились местные селянки.

— Это ведь та, что пела днем, — как будто невзначай[2] заметил Чу Ваньнин, — самая красивая девушка в этой деревне.

[2] 轻描淡写 qīngmiáo dànxiě цинмяо даньсе «слабо рисовать, тонко писать» — преуменьшать, сглаживать; касаться мимоходом, вскользь.

— Да?.. По мне, так все девушки в этой деревне на одно лицо...

Услышав его ответ, Чу Ваньнин после небольшой заминки сказал:

— За те пять лет, что мы не виделись, когда ты успел ослепнуть?

— …

Хотя Чу Ваньнин говорил все тем же ровным бесцветным тоном, подняв взгляд, Мо Жань заметил в его глазах веселые искорки. Кажется, Учитель в отличном расположении духа, раз подшучивает над ним. Он невольно почувствовал себя польщенным, и на сердце тут же стало легче и светлее.

Девушка по имени Лин-эр держала в руке зеленый мешочек, расшитый белыми цветами и, стоя у входа в домик Мо Жаня, орала во все горло:

— Бессмертный господин Мо, бессмертный...

— Я здесь, — внезапно за ее спиной раздался низкий мужской голос. Лин-эр обернулась и увидела Мо Жаня, который, отдернув теплый занавес, стоял в дверях соседнего дома, привалившись спиной к косяку:

— Барышня, уже довольно поздно. Что-то случилось? — с улыбкой спросил он.

Лин-эр сначала испугалась, а затем обрадовалась и, сделав шаг навстречу, поприветствовала:

— К счастью, бессмертный господин еще не уснул. Вот, это вам. Помните, в полдень тетушка сказал мне отнести вам? Вы… вы можете воспользоваться этим, – с этими словами она протянула ему тканевый мешочек.

Мо Жань открыл его и увидел три маленьких глиняных горшочка.

— Что это?

— Целебная мазь на травах, – с энтузиазмом пояснила Лин-эр и, с улыбкой проведя по своей щечке, добавила, — в полдень на поле вы ведь сказали, что вас комар укусил…

— А? — Мо Жань только сейчас об этом вспомнил и немного смутился. Тогда он экспромтом придумал подходящую отговорку, а эта простодушная девушка в нее поверила и принесла ему мазь от укусов. В этой ситуации он невольно почувствовал себя виноватым[3].

[3] 汗颜 hànyán ханьянь — лицо в поту (от стыда); обр. стесняться, стыдиться.

Жители деревни Юйлян были слишком уж простодушными людьми…

— Но, похоже, укус не слишком серьезный, — Лин-эр внезапно встала на цыпочки, и, внимательно изучив загорелое лицо Мо Жаня, одарила его сияющей улыбкой. — Почему-то я не могу разглядеть комариного укуса.

Мо Жань, сухо откашлявшись, ответил:

— Все-таки заклинатели не обычные люди...

Лин-эр захлопала в ладоши и со смехом перебила его:

— Вы действительно удивительные и очень занимательные люди. Я хотела бы, чтобы и у меня были способности к совершенствованию. Жаль, не судьба.

Они перекинулись еще парой слов, после чего Мо Жань поблагодарил ее и, взяв целебную мазь, вернулся в комнату. Чу Ваньнин уже сменил место и теперь сидел за столом, неспешно листая страницы книги, которую принес с собой Мо Жань. Услышав шорох, он поднял глаза и посмотрел на него:

— Целебная мазь на травах, — смущенно пробормотал Мо Жань.

— Тебя правда комар укусил? Подойди, я посмотрю, — распорядился Чу Ваньнин.

В свете фонаря кожа лица Мо Жаня приобрела оттенок темного меда, отчего его черты выглядели более резкими, а выражение лица решительным и мужественным. Чу Ваньнин, бросив на него всего один взгляд, отвел глаза и спросил:

— ...Опухло? Где?

Мо Жань смущенно почесал затылок:

— У меня толстая кожа, все уже давно рассосалось, — с этими словами он поставил на стол перед Чу Ваньнином три горшочка с лекарствами, — так что мне они не нужны. Учитель, оставьте их себе, ваша кожа комарам больше по вкусу.

Чу Ваньнин, уклоняясь от прямого ответа, только сказал:

— Сначала лекарство от резаных ран, теперь мазь от комаров. Продолжишь в том же духе, и мне придется открыть аптеку.

Мо Жань потер нос и рассмеялся очень сдержанно и деликатно, но в то же время искренне. Чу Ваньнин протянул руку и ткнул его пальцем в лоб:

— Поздно уже. Возвращайся к себе и спи.

— Да, Учитель. Приятных снов.

— Приятных снов.

Но все же в тот вечер эти двое, лежа каждый в своей тростниковой хижине, разделенные лишь маленьким двором в десять шагов, так и не смогли воплотить в жизнь эти взаимные пожелания, так как сон все не желал приходить к ним. Ворочаясь с боку на бок, они никак не могли уснуть.

Чу Ваньнин не мог думать ни о чем, кроме ощущения мозолистых пальцев на своих ступнях. Ему казалось, что он все еще чувствует шершавые подушечки пальцев Мо Жаня, ласково растирающих его влажную кожу.

Проблема Мо Жаня была куда сложнее. Он крутился в кровати, прятал лицо в изгибе локтя, много раз менял положение на тонком матрасе, лежащем на скрипучем деревянном полу, снова и снова повторяя одну и ту же мантру: «Учитель — божество, спустившееся с небес на землю, практически святой, непорочный и нетронутый грехами этого мира[4]. Не важно, что происходило между нами в прошлой жизни, в этой я никогда не совершу прежних ошибок, никогда больше не оскорблю этого человека и совершенно точно не трахну[5] его…»

[4] 不食人间烟火 bù shí rénjiān yānhuǒбу ши жэньцзянь яньхо «не есть приготовленную людьми пищу» — обр. отречься от мира, быть выше мирских забот.

[5] 乱搞 luàngǎo луаньгао «заниматься распутством» — безобразничать, хулиганить; развратничать; вести беспорядочную половую жизнь; жарг. трахаться/ебаться.

Кроме того, у него есть Ши Мэй.

Да, нужно больше думать о Ши Мэе… Ши Мэй…

Но внезапно он почувствовал на сердце еще большую тяжесть.

На самом деле, с тех пор, как он вернулся на Пик Сышэн и снова встретился с Ши Мэем, Мо Жань почувствовал, что от былой страсти не осталось и следа.

Любить Ши Мэя и, не задумываясь, вставать на его защиту уже давно вошло в привычку. Он всегда так поступал, но что дальше?

Пять лет назад он еще чувствовал сердечную привязанность к юному и милому Ши Мэю, но спустя пять лет, встретив этого элегантного, но все же немного чужого красавца, в сердце своем Мо Жань так и не смог принять его.

Это странное изменение в собственных чувствах сбило его с толку. Он и сам не мог понять, что с ним не так, и как поступить так, чтобы хорошо было всем.

На следующий день Чу Ваньнин встал с утра пораньше.

Когда он вышел из домика, по счастливому совпадению, Мо Жань тоже отодвинул теплый занавес на двери своей хижины, и эти двое оказались лицом к лицу.

— Доброе утро, Учитель!

— Доброе утро, — Чу Ваньнину хватило одного взгяда на него, — …плохо спал?

Мо Жань натянуто улыбнулся:

— Не привык к такой постели. Но ничего, отдохну немного в полдень.

Они вместе отправились на поле. Утренний воздух был напоен свежим запахом трав, со всех сторон их окружали безлюдные поля, слышалось кваканье лягушек и плач осенних цикад.

Чу Ваньнин сладко зевнул и тут краем глаза заметил кое-что, и не смог сдержать смех.

— Мо Жань.

— А?

Протянув руку, он легонько провел пальцами по виску Мо Жаня, вытащил из его волос рисовую соломинку и с легким смешком спросил:

— Ты что, всю ночь катался по кровати? Это с твоей головы.

Мо Жань хотел было приняться оправдываться, как вдруг заметил, что в волосах Чу Ваньнина тоже кое-что есть, и также невольно рассмеялся:

— Тогда и Учитель тоже катался.

С этими словами он помог Чу Ваньнину вытащить золотой стебель из спутавшихся волос.

В золотых лучах восходящего солнца учитель и ученик стояли рядом и смотрели друг на друга: один чуть опустив голову, второй немного подняв лицо.

Всего пять лет назад Чу Ваньнин был тем, кто при разговоре опускал голову, а Мо Жань тем, кто поднимал. Но прошли годы, Мо Вэйюй уже не ребенок, осадок, наконец-то, опустился, и пришло время принять то, что уже случилось. В ласковых лучах утреннего солнца Мо Жань вдруг не удержался от ребячества и спрыгнул с межи в поле. Раскинув руки, он повернулся к человеку, стоявшему на насыпи, и со смехом раскрыл ему объятия:

— Учитель, прыгайте, я подхвачу.

— … — с высокого гребня межи Чу Ваньнин пристально посмотрел на макушку человека внизу. — Ты что, с ума сошел?

— Ха-ха-ха.

Чу Ваньнин снял обувь и носки и сам грациозно спрыгнул на заливное рисовое поле, подняв волны в стоячей воде. Ступни сразу же немного замерзли. Взмахнув рукавом, он широким жестом отмерил себе больший кусок поля:

— Это все мое. Вчера я собрал риса меньше, чем ты, но сегодня тебе придется признать поражение.

Так и стоявший с вытянутыми руками Мо Жань почесал голову и опустил руки. Уголки рта его изогнулись в самой очаровательной улыбке, показав ямочки на щеках.

— Хорошо, если я проиграю, то сделаю для Учителя много песочного лотосового печенья и фаршированных крабовым мясом львиных голов.

— И засахаренный лотос с клейким рисом, — добавил Чу Ваньнин.

— Хорошо! А если Учитель проиграет? — в глазах Мо Жаня вспыхнули искры, похожие на отраженные от воды солнечные блики или россыпь звезд в ночном небе. — Что тогда?

Чу Ваньнин искоса взглянул на него и холодно спросил:

— А что ты хочешь?

Мо Жань, чуть прикусив губу, после долгого раздумья, сказал:

— Если Учитель проиграет, то он должен будет съесть много песочного лотосового печенья и фаршированных крабовым мясом львиных голов, приготовленных мной.

Немного помолчав, он добавил еще более ласковым тоном:

— И очень много засахаренного лотоса с клейким рисом.

И неважно, проигрыш это будет или победа, он будет осыпать его дарами и цветами.

Может, жать рис в первый раз было непривычно, но на второй Чу Ваньнин вполне освоился[6]. Он всегда был человеком, который не умел признавать поражение, и даже если вчера над ним смеялись, сегодня он был готов доказать всем, что не стоит его недооценивать и смотреть на него свысока. Сделав глубокий вдох, Чу Ваньнин стабилизировал свой разум, с головой погрузился в работу и уже к полудню сжал риса больше, чем Мо Жань.

[6] 一回生二回熟 yīhuí shēng èrhuí shóu ихуэй шэнь эрхуэй шу «в первый раз новичок, во второй раз мастер» — в первый раз непривычно, а во второй – уже знакомо; впервые — незнакомец, во второй раз — приятель.

Устроившись под тутовым деревом с миской риса в руках, Чу Ваньнин буквально лучился от гордости. Хотя он не сказал ни слова, и лицо его хранило то же равнодушное выражение, но в его глазах возвышавшийся среди рисовых полей огромный стог скошенного им риса был горой золота.

— Лин-эр, отнеси бессмертному господину еще одну чашку риса.

Множество людей сидели рядом с ними, но наметанным глазом тетушка заметила, что Мо Жань ест очень быстро, и его чашка уже показала дно, поэтому поспешила распорядиться о добавке.

Мо Жань опустил чашку и палочки для еды и с неловкой улыбкой поспешил ответить:

— Не надо, я уже наелся. Мне нужно отлучиться из деревни по делу, но я быстро вернусь, а вы ешьте не спеша.

Лин-эр тут же выказала беспокойство и с тревогой спросила:

— Господин бессмертный съел совсем немного. Эта еда вам не по вкусу? Если вам не нравится эта еда… Я хочу… могу приготовить что-то специально для вас...

— Нет, не надо, все очень вкусно, — Мо Жань, естественно, не мог увидеть заветные желания, поселившиеся в сердце девушки. Одарив ее самой искренней простодушной улыбкой, он махнул рукой и широким шагом направился к конюшне.

— Куда это ты собрался? — окликнул его Чу Ваньнин.

Мо Жань чуть повернул голову, и Чу Ваньнин понял, что он улыбается:

— Съезжу в город, куплю кое-что и сразу вернусь.

— Бессмертный господин...

— Ладно, пусть делает что хочет, — холодно отрезал Чу Ваньнин, ухватив палочками кусочек жареного тофу.

Несмотря на то, что эти два бессмертных господина прибыли вместе, но проницательные селяне быстро сообразили, что один из них имел более высокий статус и авторитет. Кроме того, Чу Ваньнин по природе своей был человеком холодным и отчужденным, и раз уж он открыл рот и огласил решение, эти простые люди не решились спрашивать, куда отправился Мо Жань.

После совместной трапезы селяне разбились на группы по интересам. Некоторые, расположившись для отдыха прямо на земле, жевали листья табака или, разомлев на солнце, спали. Собравшиеся вместе женщины вязали одежду на зиму. Шумные деревенские детишки, оседлав бамбуковые палочки, играли в кавалеристов. Тощая дворовая кошка с надеждой обнюхивала землю. Розовый кончик носа жадно трепетал, уши были настороженно прижаты. Похоже, она была очень голодна и рассчитывала найти какие-нибудь объедки, чтобы насытиться.

Чу Ваньнин с чашкой горячего чая в руках сидел в стороне, откинувшись спиной на стог сена. Увидев эту жалкую тощую кошку, он пожалел ее и поманил рукой, намереваясь дать немного еды. Но, к сожалению, эта представительница кошачьих не доверяла людям и, увидев, что Чу Ваньнин поднял руку, видимо, решила, что он собирается ее ударить, и поспешно отбежала подальше.

Чу Ваньнин:

— …

Неужели он выглядит таким ужасным, что даже кошка его боится?

Подперев щеку, он мрачно обдумывал это, как вдруг услышал звон медных побрякушек. Радостная Лин-эр с чашкой чая в руках присела рядом с ним.

Чуть повернув голову, Чу Ваньнин без всякого выражения холодно взглянул на нее.

Эта девушка была довольно красива лицом, но что еще удивительнее, в этом бедном и разоренном крае она не выглядела чахлой и худой, а имела весьма цветущее и развитое тело. Кроме того, похоже, у нее был неплохой вкус в выборе одежды. Не имея денег на покупку украшений, красавица нарезала колечки из меди и пришила их к одежде, так что при каждом движении они издавали мелодичный звук и ярко блестели на солнце.

— Бессмертный господин, — позвала она голосом мягким и сладким, как перезрелые ягоды.

— В чем дело? — ответил Чу Ваньнин голосом промозглым, как утренний туман.

Лин-эр от такой холодности на мгновение даже остолбенела, но тут же сделала вид, что ничего не заметила, и со смехом сказала:

— Ничего такого, просто я увидела, что бессмертный господин грустит в одиночестве, и решила составить ему компанию, поговорить о том о сем.

— …

Чу Ваньнин не думал, что его лицо можно назвать доброжелательным. Самым ярким доказательством его неумения производить хорошее первое впечатление являлось поведение этой кошки. Но кошка — не человек: животным чужд расчет, а вот у людей могут быть самые разные мотивы.

Как и следовало ожидать, поболтав немного на общие темы, Лин-эр перешла к делу и будто бы между прочим поинтересовалась:

— Бессмертный господин, на Пике Сышэн… каких людей берут в ученики? Как вы думаете, я… могла бы попробовать?

— Протяни руку, — сказал Чу Ваньнин.

— О!.. — широко открыв глаза от волнения, она тут же исполнила его просьбу.

Чу Ваньнин кончиками пальцев легко дотронулся до ее запястья, чтобы почувствовать пульс. Какое-то время спустя он убрал руку и произнес:

— Ничего не выйдет.

Щеки Лин-эр мгновенно покраснели:

— Да? Разве у меня нет духовного корня[7]?

[7] 慧根 huìgēn хуэйгэнь будд. корень мудрости — врожденный талант для просветления.

— Когда я попросил тебя протянуть руку, ты ведь сразу поняла, что я хочу исследовать твое духовное ядро. И вряд ли до этого ты не спрашивала других, — ответил Чу Ваньнин. — Девушка, твоя связь с Небесами слишком слаба, боюсь, даже усиленно практикуясь, ты и к старости не сможешь построить духовный фундамент и только впустую потратишь время в горах. Лучше оставь эти мысли.

Лин-эр молча понурила голову. Вид у нее был совершенно потерянный. Потребовалось время, чтобы трясущимися губами она прошептала:

— Большое спасибо за ваш совет, бессмертный господин.

— Не стоит благодарности.

Девушка ушла, больше не сказав ни слова, и, глядя на ее удаляющуюся фигурку, Чу Ваньнин испытал очень смешанные чувства. Так уж повелось, что очень многие жители Нижнего Царства мечтали стать заклинателями, но в Верхнем Царстве таких было значительно меньше. В первую очередь это было связано с тем, что в Верхнем Царстве основной мотивацией для взращивания бессмертия было поддержание престижа семьи и желание прославиться, однако люди Нижнего Царства часто вставали на путь самосовершенствования в надежде спасти свою жизнь.

Откинувшись на копну сена, Чу Ваньнин сделал глоток чая. Стало холоднее, и, пока он держал чай в руках, тот успел остыть. Сделав еще пару глотков, он закрыл глаза, намереваясь вздремнуть. Однако из-за того, что Чу Ваньнин практически не спал ночью, а с самого утра ударно трудился, легкая дрема обернулась глубоким сном. Так, незаметно, пролетел почти весь день.

Когда он снова открыл глаза, небо окрасил кроваво-алый закат. Над верхушками деревьев кружили и громко каркали вороны. Среди межей аккуратными рядами лежали скошенные рисовые колосья, над которыми ветер кружил в воздухе мелкие соломинки и шелуху.

В изумлении Чу Ваньнин широко открыл глаза.

Он просто прилег на стог сена и вот так вдруг проспал до самого вечера. Наверняка из-за его статуса селяне постеснялись его будить. Более того, они не только не стали нарушать его сон, но и накрыли его какой-то одеждой, чтобы он не простудился.

— …

Эта одежда…

Чу Ваньнин хотел сесть прямо, но тут его нос учуял слишком хорошо знакомый запах. Опустив взгляд, он внимательнее взглянул на эту ткань. Материал был плотным и грубым, но чистым и с примесью приятного аромата мыльного рога.

Это ведь верхняя одежда Мо Жаня.

Непонятно почему, как только Чу Ваньнин понял это, ему расхотелось вставать, и он, расслабившись, снова лег, прикрыв половину лица одеждой Мо Жаня так, что из-под нее была видна только пара чуть прищуренных ясных и чистых глаз, скрывающих непостижимые эмоции.

Это и правда какое-то безумие.

Прикрыв глаза опахалами мягких ресниц, он осмотрел окрестные поля в поисках знакомой фигуры. Конечно же, он быстро ее нашел, ведь Мо Жань вырос в такого выдающегося и высокого красавца, что сразу привлекал все взгляды, где бы он ни находился.

Сейчас этот молодой мужчина помогал старосте села грузить сжатый рис в запряженную волами повозку. Работая спиной к Чу Ваньнину, разгоряченный тяжелой физической работой он, как и прочие селяне, разделся до пояса, открыв взгляду крепкую медовую спину.

Накалившаяся под лучами закатного солнца широкая спина словно плавилась от жары. Капли обильного пота медленно стекали вниз, по пути вырисовывая каждую мышцу, струились по позвоночнику от широких плеч по узкой талии к пояснице, а потом еще ниже…

Мо Жань был как раскаленное железо на пылающих углях горна, где любые нежные и сладкие чувства переплавлялись в обжигающую мужскую страсть и влечение. Чу Ваньнин долго наблюдал издалека, и постепенно его глаза переставали видеть что-то еще, кроме этого человека с гладкими мышцами и кожей, похожей на влажный мех гепарда. Когда Мо Жань повернул голову, чтобы что-то сказать деревенскому старосте, его взгляд тут же прикипел к его профилю. Эта лучезарная улыбка, сладкие ямочки на щеках и сияющие глаза буквально кружили голову и сводили с ума.

Как будто почувствовав на себе его взгляд, Мо Жань повернул голову, и Чу Ваньнин поспешил закрыть глаза, притворяясь спящим.

Сердце оборвалось и забилось громко и часто. Словно ливень, внезапно обрушившийся на горы, в его ушах слышалось гулкое биение крови.

Спустя время, когда Чу Ваньнин осторожно приоткрыл глаза, чтобы снова взглянуть на Мо Жаня из-под занавеса ресниц, тот уже отвернулся. По высокой меже к работающему мужчине подошла Лин-эр и, застенчиво потупив взгляд, протянула платок.

— Бессмертный господин, вот, промокните пот.

Мо Жань как раз ухватил очередной тюк рисовой соломы, чтобы погрузить его на повозку. Услышав ее слова, он со смехом ответил:

— Слишком занят, подожди немножко.

Счастливая Лин-эр встала рядом с ним, внимательно следя за погрузкой и то и дело поправляя выбившиеся из тюка колоски. Удивленный подобным усердием Мо Жань сказал:

— Спасибо.

Еще больше обрадованная его сердечностью девушка между тем не могла отвести взгляда от широких плеч и крепкого тела этого мужественного мужчины, оказавшегося на расстоянии вытянутой руки. Слушая его дыхание, наблюдая, как перекатываются мышцы на мускулистой мокрой от пота спине, она невольно зарделась и, выбросив из головы, что мужчины и женщины не должны касаться друг друга, схватилась за платочек и нежно позвала:

— Бессмертный господин, если не вытереть пот со лба, он зальет глаза.

Увлеченный работой Мо Жань лишь отмахнулся:

— Сейчас не могу, руки заняты.

— Я могу вытереть его за вас… — еще не закончив говорить, девушка спиной почувствовала холодок.

Непонятно в какой момент Чу Ваньнин подошел к ним со спины. На его плечи все еще была наброшена черная верхняя одежда Мо Жаня, лицо выглядело так, словно он только что проснулся не в лучшем расположении духа:

— Мо Жань, — холодно позвал он.

— А? — минуту назад очень занятый человек тут же выпустил из рук тюк с рисовой соломой и, потерев кончик носа, обернулся. Стоило ему увидеть Чу Ваньнина, и на его лице в тот же миг расцвела счастливая улыбка. — Наконец-то Учитель проснулся.

Чу Ваньнин смерил его оценивающим взглядом с головы до ног:

— Тебе не холодно?

— Жарко, — с улыбкой ответил Мо Жань.

Как только он это сказал, большая капля пота, скопившегося между его иссиня-черными бровями, скатилась вниз прямо в глаз. Охнув, Мо Жань прищурил один глаз, а вторым настойчиво продолжил пялиться на Чу Ваньнина. Ему все же было неловко брать платочек у девушки, поэтому он предпочел искать помощь у Чу Ваньнина:

— Учитель, мой глаз…

— Я постирал платок.

— …

Лин-эр, увидев их затруднительное положение, поспешила встрять в разговор:

— Тогда возьмите мой…

Проигнорировав ее предложение, Чу Ваньнин сделал шаг вперед, с самым равнодушным выражением лица запрокинул голову, поднял руку и, ухватив длинный обшлаг простого белого рукава, промокнул пот на лбу Мо Жаня.

Автору есть, что сказать:

Маленький спектакль «Что значит любить»

Учитель: —...Понятия не имею.

Сюэ Мэн: — Хвалить меня, очень сильно хвалить[8], это и есть любовь!

[8] 往死里 wǎng sǐ lǐ ван сы ли «до смерти» — очень сильно.

Ши Мэй: — Ах! Чувствовать, что я не злодейский черный лотос, это и есть любовь.

Мэй Ханьсюэ: — То, что поможет мне обыграть[9] лучшего в мире мужчину, это и есть любовь.

[9] 争取到 zhēngqǔdào чжэнцюйдао — переманить на свою сторону, добиться, склонить, отвоевать, переиграть. От переводчика: трактовать можно и как «обыграть» и как «соблазнить». Напомню, что на соревновании в Линшане лучшим стал Сюэ Мэн, а второе место занял Мэй Ханьсюэ.

Наньгун Сы: — В подарок принимаю только платиновый агат[10], а люблю только свою собаку, это и есть любовь.

[10] 瑙白 Наобайцзинь «платиновый агат» — имя волка Наньгун Сы.

Е Ванси: — ...Может, любить меня больше собак?

Собака 1.0: (грызет писчую кисть) — Эй... У кого есть правильный ответ? Дайте этому достопочтенному списать.

Собака 2.0: — Чувствую, что очень скоро смогу на личном опыте узнать ответ на этот вопрос.

Собака 0.5: (нетерпеливо) — Какого черта, что за дурацкий вопрос? «Что значит брать?» Что здесь написано?! Какого черта?! Уберите это! Нахуй! Нахуй!

Старик Лю: (шепотом) — Ваше Величество, это произносится как «любить», а не «брать[11]».

[11] От переводчика: собака перепутала очень похожие по написанию иероглифы «爱» любить и «受» брать/принимать (в т.ч. и в сексе).

Глава 139 - Учитель, сладких снов

Сначала Мо Жань пораженно замер.

Потом всей грудью вдохнул знакомый аромат яблоневых цветов. Пусть лицо Чу Ваньнина не отражало никаких эмоций, но его рукав касался лба и век Мо Жаня очень нежно и осторожно. Но, самое главное, этот человек в белой, как снег, одежде сейчас был так близко, что он без труда мог рассмотреть каждую трещинку на его мягких губах. Ему нужно было лишь чуть-чуть наклонить голову, чтобы поцеловать эти нежные лепестки, а потом совсем чуть-чуть усилить нажим, чтобы добраться до сладких тычинок, спрятанных в глубине этого бутона.

— Победа за тобой. Но так как ты не разбудил меня, то это не чистая победа, — внезапно заявил Чу Ваньнин, закончив вытирать пот с его лба.

Мо Жань от неожиданности оцепенел, а затем широко улыбнулся:

— Я не выиграл. Победил Учитель.

— Разве после полудня не ты не жал рис?

— Когда я вернулся, поля были почти убраны. На городском рынке я изрядно потратился на теплые вещи. Чтобы получить выгодную цену, пришлось обойти все лавки, так что я припозднился, – ответил Мо Жань. — Значит, Учитель убрал больше риса.

Чу Ваньнин недоверчиво фыркнул, однако было видно, что его удовлетворил этот ответ.

Очень скоро он спросил:

— А на что ты так потратился на рынке? Купил матрас?

Прежде, чем Мо Жань успел что-то сказать, стоявшая рядом с ним Лин-эр, не желая оставаться в тени, поспешила встрять в их разговор и с улыбкой ответила за него:

— Бессмертный господин купил очень много вещей. Лошадка смертельно устала это все тащить из города до деревни.

— Да ничего особенного. Немного угля и всего по мелочи. А еще мясо и чуть-чуть сладостей.

— Ничего себе по мелочи! — возразила Лин-эр. — Бессмертный господин купил каждой семье по набитому ватой матрасу. Лошадка еле дотащила до нас заполненную доверху повозку, а уж потом оставшиеся дома старики помогли ее дотолкать.

Чу Ваньнин немного удивился:

— Откуда у тебя столько денег?

— Накопил потихоньку, — рассмеялся Мо Жань. — На самом деле, эти матрасы здесь стоят не так уж и дорого по сравнению с их стоимостью в Верхнем Царстве.

— Что насчет мяса?

— Купил по ходу дела и отдал деревенскому старосте, чтобы завтра его приготовили для всех.

С тем же каменным выражением лица Чу Ваньнин продолжил допрос:

— А сладости?

Лин-эр со смехом захлопала в ладоши:

— Бессмертный Мо купил их для деревенских детишек и раздал, как только вернулся. Там были и солодовые конфеты, и османтусовый цветочный торт. Местные дети таких сладостей никогда в жизни не пробовали, так что не описать словами, как все сейчас счастливы, — сделав небольшую паузу, она радостно закончила, — и мне тоже достался кусочек.

Эта девушка определенно была из тех, кто в любой ситуации умеет хорошо пристроиться. Кроме того, она была настолько непосредственной, что уже несколько раз вмешивалась в их разговор. Хотя Чу Ваньнин до сих пор не обращал на нее особого внимания, стоило этим словам прозвучать, и он удостоил ее холодным взглядом:

— Вкусно было?

Ничего не подозревающая Лин-эр рассыпалась в похвалах:

— Ой, очень вкусно, слаще меда!

Чу Ваньнин неожиданно холодно усмехнулся:

— В таком случае попроси у него еще, — после этих слов он раздраженно взмахнул рукавами и пошел прочь. Не понимая, чем опять рассердил Учителя, Мо Жань хотел было догнать его, но вдруг ему на глаза опустилась тьма. Это Чу Ваньнин стянул с плеч его одежду и швырнул ему в лицо. Стащив черную ткань с головы, Мо Жань бросил на него полный беспокойства взгляд:

— Учитель?

— Ходишь в чем мать родила, почти голый, на что это похоже?! Ты не замерз, а по мне так уже достаточно похолодало! — строго отчитал его Чу Ваньнин. — Одевайся!

— …

Несмотря на то, что Мо Жаню было очень жарко, он без слова возражения тут же оделся, раз уж Чу Ваньнин так сказал. Материал сразу же пропитался потом, и одежда неприятно прилипла к телу. Из-под густых ресниц Мо Жань непонимающе воззрился на Чу Ваньнина.

Нахмурив свои похожие на мечи черные брови, Чу Ваньнин скомандовал:

— Подними ворот! Грудь открыл, чтобы глазели все?! Совсем стыд потерял!

— …

Мо Жань сразу же плотно запахнул полу и высоко поднял ворот, так чтобы из-под него не было видно ни кусочка голой кожи. Однако, вопреки ожиданиям, даже скрытая одеждой, знойная красота его тела еще сильнее будоражила воображение. Одного взгляда на подобающим образом одетого ученика хватило, чтобы по непонятной причине Чу Ваньнин почувствовал себя еще более удрученным. Раздраженно взмахнув рукавами, внутренне сыпля проклятиями, он стремительно удалился, оставив позади ошарашенного Мо Жаня, похожего на брошенного хозяином глупого пса.

Наблюдавшие за этой сценой деревенский староста, его жена и Лин-эр были весьма озадачены. Опечаленная случившимся девушка про себя подумала: «Этот бессмертный господин… такой жестокий… я никогда не встречала такого чудного человека с таким дурным характером…»

Ей было так жаль Мо Жаня, что она решилась шепотом выразить ему свою поддержку:

— Ваш учитель очень дурно обходится с вами. Только такой мягкий и добрый человек, как вы, может терпеть его и не… — Лин-эр начала говорить, отвернувшись в сторону, но когда она повернула голову и встретилась взглядом с Мо Жанем, то тут же умолкла, подавившись окончанием фразы. Всегда улыбающийся и доброжелательный со всеми бессмертный господин Мо смотрел на нее с гневом и злобой. На миг ей почудилось, что на нее смотрит не человек, а оскалившийся волк.

Она захлопнула рот, а Мо Жань поспешно опустил голову. Когда девушка снова взглянула на него, на лице этого заклинателя было все то же открытое и доброжелательное выражение. В сердце своем Лин-эр даже усомнилась, а не привиделась ли ей та странная перемена, или этот великодушный и сдержанный мужчина только что показал ей свое истинное нутро хищника?

— Прошу меня простить, вам придется заканчивать без меня, — глухо сказал Мо Жань. — На сердце неспокойно, я должен догнать его, – с этими словами он развернулся и широким шагом пошел прочь.

Чу Ваньнин стоял на берегу реки. Пух от семян тростника парил над водой и кружился в воздухе, поднимаясь к небесам. Заходящее солнце уже наполовину погрузилось в хрустальные воды, превратив их в бушующую пламенную реку.

Мо Жань бежал так быстро, что, когда догнал Чу Ваньнина и остановился у него за спиной, дыхание его сбилось:

— Учитель.

— …

— Я сделал что-то не так?

— Нет, — ответил Чу Ваньнин.

— Тогда почему вы выглядите недовольным?

— Я доволен.

— Что? — остолбенел Мо Жань.

Чу Ваньнин повернул голову и мрачно повторил:

— Я доволен и недоволен.

Мо Жань:

— …

Он не рассчитывал, что Чу Ваньнин будет говорить загадками. Внимательно изучив выражение его лица, он вдруг рассмеялся от посетившей его идеи:

— Я понял, отчего Учитель недоволен.

Хотя в этот момент Чу Ваньнин вцепился в края широких рукавов и едва заметно передернул плечами, лицо его сохранило все то же невозмутимое выражение:

— Говорю же, я…

Мо Жань, однако, уже подошел к нему и, заложив руки за спину, встал рядом с ним под деревом. На берегу реки рос очень старый баньян[1], оголенные толстые корни которого выступали над землей, напоминая переплетения кровеносных сосудов, уходящих глубоко в тело земли.

[1] 榕树 róngshù жуншу — дерево баньяна.

Стоя на одной из таких древесных артерий, Мо Жань казался еще выше.

Чу Ваньнин, который был на взводе, почувствовал себя еще более раздраженным и сказал:

— Спустись немедленно!

— Ой.

Мо Жань тут же легко соскочил с выступающего древесного нароста и приземлился рядом с Чу Ваньнином.

Это дерево было похоже на огромного спящего дракона, свернувшегося на земле так, что незанятой его «кольцами» земли было совсем немного.Чу Ваньнин как раз занял самый большой кусок ровной поверхности, так что, если Мо Жань не хотел стоять на корнях, он должен был встать вплотную к самому Чу Ваньнину.

Спрыгнув вниз, Мо Жань постарался как можно ниже наклонить голову, так что его дыхание коснулось ресниц Чу Ваньнина, и тот смутился еще больше. Сохраняя невозмутимое выражение лица, он попытался исправить положение и сказал:

— Поднимись обратно!

— … — Мо Жань не смог сдержать смеха. — То спустись, то поднимись, Учитель, вы разыгрываете меня?

Разумом Чу Ваньнин тоже понимал, что ведет себя по-дурацки и, как только Мо Жань прямо сказал об этом, помрачнел еще сильнее и больше не произнес ни слова.

Мо Жань вынул руку из-за спины и волшебным образом в его ладони появилась горка конфет, завернутых в пестрые обертки из рисовой бумаги.

— Не сердитесь, я приберег их для вас, — Мо Жань протянул ему руку увенчанную этим медово-сладким холмом.

Но Чу Ваньнин разозлился так, что от ярости его чуть не вырвало кровью. Сурово сдвинув брови, он завопил:

— Мо Вэйюй!

— Да?! – Мо Жань тут же выпрямился.

— Кому нужны твои сладости? Думаешь, я трехлетний ребенок? А может, за капризную девицу меня держишь? Я абсолютно не… ммм!..

…круглую конфетку прижали к губам и запихнули прямо в рот.

Чу Ваньнин потрясенно замер.

Сначала покраснели кончики его ушей, а потом румянец захватил все лицо, и было совершенно не понять: от стыда это или от гнева. Широко распахнутые глаза феникса испуганно и сердито взирали на этого улыбающегося мужчину перед ними.

— С молочным вкусом, — сказал Мо Жань, — вашим любимым.

Чу Ваньнин вдруг разом лишился дара речи и сил к сопротивлению. Он чувствовал себя котом, который обнаружил, что ему остригли когти. Он мог сколько угодно скалить зубы и топорщить шерсть, но это были лишь пустые угрозы.

Он так и не выпустил изо рта конфету с молочным вкусом.

Словно выпавшей из скирды соломинкой, ветер играл выбившейся при поспешном бегстве прядью у виска. От одного взгляда на Учителя сердце Мо Жаня начало зудеть от нестерпимого желания протянуть руку и аккуратно пригладить эти непослушные волосы.

Так вышло, что Мо Жань был человеком, который сначала делал, а потом думал.

Как только желание оформилось в мысль, он в самом деле протянул руку...

Чу Ваньнин:

— …

Мо Жань с умиротворяющей улыбкой сказал:

— Я купил много конфет и сладостей для жителей деревни, но то, что было куплено специально для Учителя, и в сравнение с ними не идет. Все самое вкусное я тайком припрятал в рукаве. Ваши любимые сладости ждут вас дома и, когда вернетесь, сможете спокойно и без спешки полакомиться ими. Я не хотел, чтобы эти маленькие сорванцы, увидев те красивые лотосовые пирожные, начали попрошайничать и донимать вас.

Чу Ваньнин еще какое-то время помолчал, затем осторожно покатал во рту размягчившийся молочный леденец, и только потом поднял глаза на мужчину, стоявшего в облаке тростникового пуха под старым баньяном.

Потребовалось время, чтобы потерявший нить разговора Чу Ваньнин смог выдавить несколько слов:

— Засахаренный лотос с клейким рисом?

— Купил, — рассмеялся Мо Жань.

— Львиные головы с крабовом мясом?

— Тоже купил.

— …

Чу Ваньнин склонил голову чуть на бок. У него сложилось неприятное чувство, что за сегодняшний день его гордость слишком часто падала на землю. Поразмыслив, он решил, что пора поднять свой авторитет и стряхнуть пыль с чувства собственного достоинства, и, распрямив плечи и гордо вскинув подбородок, заявил:

— Жаль, нет «Белых Цветов Груши».

Вероятно, он полагал, что, задрав подбородок, будет выглядеть внушительно и строго, доминируя над своим учеником.

Однако этот прием мог сработать только в те времена, когда юный Мо Жань был не выше его.

Чу Ваньнин ни на секунду не усомнился в том, что и на этот раз эффект будет тем же. Он даже предположить не мог, что в этот момент Мо Жань видел лишь мягкую линию подбородка, беззащитно обнаженное адамово яблоко и длинную белую, как фарфор, шею.

В его глазах Чу Ваньнин был похож на самоуверенного кота, смело подставившего свое самое уязвимое место под волчьи клыки. Преисполненный гордыни, он искренне верил, что так сможет напугать свирепого хищника, не предполагая, что этот волчара только и думает, как бы прихватить его белое горло зубами, чтобы облизывать и посасывать, а потом вгрызться в его маленькое тельце и выпотрошить живот.

Дурак!

Мо Жаню пришлось собрать всю решимость, чтобы отвести взгляд от подбородка Чу Ваньнина. Когда он снова взглянул на него, его взгляд все еще таил в себе скрытые желания, а голос звучал низко.

Он неестественно рассмеялся и, с трудом натянув на себя личину благороднейшего из людей, ответил:

— Есть.

Чу Ваньнин не сразу понял, о чем он, и, нахмурившись, переспросил:

— Что?

— «Белые Цветы Груши».

Сохраняя невозмутимое выражение лица, Мо Жань усилием воли подавил страстное желание в своем сердце и хрипло повторил:

— Вино «Белые Цветы Груши» я тоже купил.

Чу Ваньнин:

— …

— Гуляя по рынку, я предположил, что, возможно, Учителю захочется выпить, — пояснил Мо Жань, — и, к счастью, смог купить его.

Чу Ваньнин пристально посмотрел на ученика, который всеми силами старался ему угодить, и вдруг понял, что не знает, что сказать. Все его попытки подначить и досадить, разбились об эту доброжелательность, и он осознал, что в такой ситуации совершенно бессмысленно и дальше демонстрировать холодность и безразличие.

Он медленно расслабился и, подперев спиной баньян, долгое время внимательно осматривал Мо Жаня сверху донизу, прежде чем позвал:

— Мо Жань.

— А?

— Ты очень изменился.

Стоило ему произнести эти слова, ему показалось, что глаза Мо Жаня тревожно вспыхнули, но длинные густые ресницы очень быстро скрыли от него этот странный блеск:

— Учителю нравится или нет?

— …Сносно… — ответил Чу Ваньнин.

Затем он вдруг вспомнил о чем-то, поднял руку и после некоторой заминки осторожно дотронулся пальцами до пояса Мо Жаня.

Мо Жань, вздрогнув от неожиданности, в замешательстве посмотрел на Чу Ваньнина сверху вниз.

— В книге я прочитал, что ты сражался с демоном засухи на реке Хуанхэ, — сказал Чу Ваньнин. — Он ранил тебя в это место?

— …Да.

Чу Ваньнин, который так и не решился попросить взглянуть на шрам, тихо вздохнул и похлопал Мо Жаня по плечу:

— Теперь ты достойный человек и можешь впредь именоваться образцовым наставником Мо.

— Ваш ученик не смеет.

На губах Чу Ваньнина промелькнула улыбка. Он ткнул пальцем между бровей Мо Жаня и быстро спустил его с небес на землю:

— Вот именно, целыми днями бегать где попало неподобающе одетым не похоже на образцового наставника. Идем, солнце садится, сегодня ляжем спать пораньше. Какие планы на завтрашний день?

Чуть подумав, Мо Жань ответил:

— Слышал, завтра будем отбивать рис и готовить муку для рисовых лепешек.

Чу Ваньнин кивнул и вдруг сказал:

— Не смей опять разбрасываться одеждой.

— Да, — ответил зардевшийся Мо Жань.

— Если тебе жарко, просто отдохни.

— Ладно.

Чуть подумав, Чу Ваньнин продолжил:

— У тебя всегда должен быть при себе носовой платок. Не провоцируй незамужних девушек, не путайся с ними и не давай им пустых надежд. У тебя есть платок?

— Э… нет… — Мо Жань почувствовал себя очень неловко.

— …И чем ты обычно вытираешь лицо?

— …рукавом, — Мо Жань почувствовал еще большую неловкость от собственной неотесанности.

Чу Ваньнин, похоже, тоже лишился дара речи. После продолжительной паузы он сказал:

— По возвращении я помогу тебе раскроить платок.

Глаза Мо Жаня радостно засияли:

— Для меня?

— Да.

Мо Жаня переполняло счастье:

— Это так здорово! Учитель, а когда мы его сошьем?

Чу Ваньнин слегка нахмурился:

— …Тебе придется подождать. Сначала нужно закончить все дела здесь.

— Тогда я… тоже хочу с вышитыми цветами яблони, можно?

— …Я сделаю все возможное...

Получив обещание заполучить вышитый Учителем носовой платок в обмен на пригоршню конфет, Мо Жань от радости опять не мог уснуть. Накрывшись новым лоскутным одеялом, он ворочался в постели, смакуя свалившееся на него счастье.

Последние пять лет он влачил жалкое существование, во сне и наяву страдая от кошмаров.

Это был первый раз, когда он не мог заснуть от радости.

Сердце билось так часто, что потребовалось много времени и сил, чтобы успокоить его. В итоге он не выдержал и сел на кровати, чтобы взглянуть в окно, которое смотрело прямо в окно спальни Чу Ваньнина. Он оперся о изголовье и немного приоткрыл ставни, чтобы вдохнуть сладкую свежесть ночи в удаленной от мира деревне, увидеть крошечный деревенский дворик и свет свечей в домике напротив.

Чу Ваньнин еще не спит.

Интересно, что он делает?

Может, обдумывает, что вышить на выклянченном у него носовом платке? Или лакомится принесенным ему песочным лотосовым печеньем?

Мо Жань очень долго не сводил глаз с окна напротив, где горел этот теплый желтый свет, когда же он погас, и Чу Ваньнин лег спать, не в силах расстаться с ним, он тихо и нежно прошептал:

— Учитель, сладких снов.

Но в глубине его сердца были сокрыты другие слова, которые он не мог произнести вслух, даже если никто не слышал его:

«Ваньнин. Сладких снов».

Автору есть, что сказать:

Маленькая сценка: «Чем Учитель и его ученики вытирают пот?»

Культурный человек Чу Ваньнин: носовым платком с вышитыми цветами яблони.

Дикарь Мо Вэйюй: рукавом.

Образец для подражания прекрасный Ши Мэймэй: акульими губами[2]. Разве красивые люди могут потеть? Даже если случится такая оказия, никто никогда не узнает об этом.

[2] От переводчика: вряд ли речь идет о рыбном блюде, скорее о «свистке» — пухленьким губешкам, за которыми прячутся очень острые зубешки.

Лохопет (... ...) Сюэ Цзымин: платок позора с вышитыми иероглифами «Сюэ Мэн». Вышит лично рачительной госпожой Ван, потому что ее сын постоянно теряет вещи, а так нашедший точно будет знать, кому прислать пропажу.

Глава 140 - Учитель, поверни 18+

[1] 翻身 fānshēn фаньшэнь «перевернуть тело» — переворачивать что-то; повернуться с боку на бок; перен. освободиться от гнетаоков [прошлого]; начать новую жизнь.

Вняв пожеланию Мо Жаня, этой ночью Чу Ваньнин видел сны, но, к сожалению, они были совсем не сладкими.

Во сне он вернулся в то время, когда небеса раскололись над Цайде, но на этот раз починить Адский разлом ему помогал Ши Мэй.

Свинцово-серые тучи обрушились на землю снежным бураном. Когда силы Ши Мэя иссякли, дьявольское заклинание пробило его сердце навылет, и он упал с драконьего столпа в это бескрайнее снежное море. Мо Жань подбежал к Ши Мэю и, заключив в объятия окровавленное тело, преклонил колени у ног Чу Ваньнина, умоляя его протянуть руку и спасти своего ученика.

А он ведь тоже хотел бы спасти его, но нечисть нанесла двойной удар, и он получил те же внутренние повреждения, что и Ши Мэй. Его лицо стало белее снега, но, даже захлебываясь кровью, Чу Ваньнин не мог позволить себе издать ни единого звука. Он знал, что стоит ему открыть рот, кровь хлынет из него, и почуявшие ее сладкий запах твари за барьером вновь пойдут в бой и разорвут их всех в клочья.

— Учитель… умоляю… я умоляю вас...

Мо Жань рыдал в голос и непрерывно бился головой о мерзлую землю, кланяясь ему...

Не в силах это вынести, Чу Ваньнин закрыл глаза и, в конце концов, просто сбежал…

А Ши Мэй умер.

Мо Жань так и не простил его за это.

Потом ему приснился мост Найхэ на Пике Сышэн во время весенних заморозков и проливных дождей, щедро питающих молодую поросль бамбука. Прячась под зонтиком, он в одиночестве шел по мокрой дорожке из голубого известняка и вдруг заметил, что, пока еще очень далеко, по мосту ему навстречу идет другой человек. На нем была простая черная одежда, в руках, вместо зонтика, стопка книг, завернутых в промасленную бумагу. Когда он приблизился, Чу Ваньнин невольно замедлил шаг.

Юноша тоже заметил его, однако не замедлил шаг, а лишь скользнул по нему безразличным взглядом из-под намокших от дождя ресниц.

Чу Ваньнин хотел окликнуть его: «Мо…»

Но Мо Жань не дал ему ни единого шанса заговорить с ним. Еще крепче вцепившись в свои книги, он свернул налево и обошел его по самому краю моста. Отклонившись еще на пару сантиметров, его ученик рисковал упасть в бурную реку, и все это ради того, чтобы пройти как можно дальше от идущего по правой стороне Учителя.

Эти двое встретились на середине моста.

Тот, кто раньше всегда открывал зонт под дождем, свернул налево, и тот, кто обычно ходил без зонта, тоже свернул налево.

Они пересеклись[2] и прошли мимо друг друга.

[2] 相错 xiāngcuò сянцо «пересечься/смешаться», но если если сочетание иероглифов разбить то это будет «взаимно ошиблись/запутались», что усиливается дальнейшим использованием иероглифа 过 guò го «проходить [мимо]», имеющее второе значение «совершать ошибку». Таким образом альтернативное значение этой фразы можно трактовать как «Они оба были не правы и допустили ошибку».

Мокнущий под дождем ушел не оглядываясь. Человек с зонтом остановился и замер.

Дождь барабанил по зонту, но Чу Ваньнин стоял на одном месте до тех пор, пока его ноги не окоченели, словно влажный и промозглый холод Сычуани проник в каждую кость его тела.

Внезапно он почувствовал, что очень устал, и у него просто не осталось сил идти дальше.

Сновидение померкло и погрузилось в темноту.

Остались только промозглая тяжесть и холод.

Словно вымокнув под этим холодным дождем, его ноги налились тяжестью и полностью утратили подвижность.

Во сне Чу Ваньнин перевернулся на бок и сжался в комочек, как будто пытаясь уменьшиться и исчезнуть. Что-то беззвучно вытекло из уголка глаза, намочив подушку. Чу Ваньнин смутно осознавал, что это всего лишь сон, но почему-то такой реальный, что он всей душой чувствовал ненависть, обиду и разочарование Мо Жаня и отчетливо понимал, что это был полный разрыв их отношений.

Но… неужели это возможно?

Как они могли прийти к такому финалу?

Он не мог смириться с этим, и, не в силах устоять перед его немым сопротивлением, тьма перед глазами снова рассеялась.

Чу Ваньнин оказался в том же сне, но со смерти Ши Мэя прошло уже несколько месяцев.

Мо Жань день ото дня становился все более мрачным и нелюдимым. Хотя он продолжал посещать практические занятия и лекции Чу Ваньнина, но теперь, кроме стандартных ответов на вопросы по темам уроков, из него было сложно вытянуть и пару слов.

Чу Ваньнин так и не смог объясниться с ним, относительно того, почему не протянул руку помощи умирающему Ши Минцзину. Ему хватило одного взгляда в глаза Мо Жаня, чтобы понять: никакие слова уже не смогут изменить его отношение к нему.

В тот день на занятии, стоя на верхушке сосны, Мо Жань практиковался в концентрации духовной силы.

По неизвестной причине внезапно тело его ученика не выдержало нагрузки, и он полетел вниз. Не задумываясь, Чу Ваньнин подхватил его и крепко обнял, однако сам не успел сгруппироваться и произнести смягчающее падение заклятие, поэтому два человека просто рухнули на землю.

К счастью, глинистую почву устилал толстый слой опавших сосновых иголок, поэтому они не разбились, однако острая сухая ветка раскроила запястье Чу Ваньнина. Рана оказалась довольно серьезной, и кровь тут же ручьем хлынула на землю.

Мо Жань долго смотрел на кровоточащую рану Чу Ваньнина, а затем впервые за все эти месяцы поднял глаза и прямо посмотрел на него. Какое-то время он просто изучал лицо Чу Ваньнина.

— Учитель, у вас кровь течет, — слова прозвучали механически и, на первый взгляд, в них не было и следа чувств, но последующая за ними фраза смягчила общее впечатление. — В моей сумке цянькунь есть лекарственная мазь и бинты. Давайте, я помогу с перевязкой.

Посреди густого соснового леса, воздух которого был напоен свежим хвойным ароматом, онемевший Чу Ваньнин не сводил взгляда с молчаливого Мо Жаня, который, склонив голову, виток за витком накладывал повязку на его руку.

Густые ресницы юноши слегка дрожали, и Чу Ваньнин никак не мог разглядеть выражение его лица. В этот момент ему вдруг захотелось набраться смелости и задать всего один вопрос: «Мо Жань, ты правда так ненавидишь меня?»

Но дул легкий освежающий ветерок, нежно пригревало солнышко, вокруг них пели птицы и жужжали пчелы, Мо Жань держал его за руку и аккуратно перевязывал его рану. Все было так спокойно и мирно.

В конечном итоге он так и не решился озвучить свой вопрос, боясь неосторожно разрушить эти мгновения тихой идиллии.

Кроме того, Чу Ваньнин вдруг осознал, что ответ не так уж и важен. Главное, что в этой части сна он узнал, что даже после смерти Ши Мэя, его кровь и раны, вопреки всему, были небезразличны Мо Жаню и могли заставить его сердце хотя бы чуть-чуть смягчиться.

На следующий день, когда Чу Ваньнин проснулся, он еще какое-то время находился под впечатлением ото сна и не мог прийти в себя.

Лежа в постели, он все еще ощущал ноющую боль в руке и, кажется, совсем немного остаточного тепла. Спустя какое-то время Чу Ваньнин устало потер лицо и невольно поразился нелепости ситуации и своему отношению к ней.

Почему ему снятся такие тревожные запутанные сны?

Говорят, люди видят во сне отражение своих дневных дум. Неужели, глядя на привлекательную внешность Ши Мэя, он был настолько подавлен, что темные желания отравили его сны, и ему пригрезилась гибель Ши Минцзина?..

Действительно, чушь несусветная.

Он поднялся с постели, быстро оделся, умылся, причесался и очень скоро напрочь выбросил из головы странные сны прошлой ночи.

Сегодня деревенский староста решил, что пора отбивать рис для няньгао[3].

[3] 年糕 niángāo няньгао — новогодняя сладость из клейкого риса или рисовой муки.

В Нижнем Царстве няньгао являлось обязательным блюдом для новогоднего застолья, если, конечно, в следующем году хозяева рассчитывали привлечь удачу в свой дом. Для приготовления этой сладости накануне вечером круглый рис смешивали и перетирали с рисовой мукой. Затем, согласно традиции, женщины и старики разводили огонь и пропаривали получившуюся массу. Хотя процесс был трудоемкий и занимал довольно много времени, но для него не требовалась грубая мужская сила, поэтому Чу Ваньнин решил, что ничего страшного, если он встанет сегодня позже и неспешно пройдется по полям.

Когда он наконец добрался до места, то увидел, что посреди площадки для просушки и молотьбы установлен огромный котел. Из установленной поверх него огромной деревянной бочки, размером в половину человеческого роста, валил пар. Стоявшая на скамеечке жена деревенского старосты время от времени досыпала в бочку рисовую муку, доводя массу до нужной консистенции. Шумные деревенские ребятишки играли и бегали вокруг костра, иногда вынимая из огня батат, жареный арахис и кукурузные початки.

К удивлению Чу Ваньнина, Мо Жань, похоже, встал очень рано и помогал жене старосты присматривать за костром. Вдруг один из игравших у костра ребятишек, споткнувшись, растянулся на земле и, всхлипнув несколько раз, разревелся в полный голос.

— Как же ты так? — Мо Жань помог упавшей девочке подняться и отряхнуть с одежды глину. – Где-то еще осталась грязь?

— Рука… — всхлипнула маленькая замарашка, демонстрируя Мо Жаню грязную ладошку.

Мо Жань тут же подхватил малышку на руки и отнес к колодцу, достал ведро чистой воды и помог ей вымыть руки. Чу Ваньнин стоял довольно далеко и не мог слышать, о чем он говорит с ребенком, однако уже через минуту девочка перестала рыдать, а потом, еще и слезы не высохли, начала смеяться. Мо Жань, осторожно вытирая обращенное к нему сопливое личико, продолжал смешить ее, издавая разные смешные звуки.

— …

Чу Ваньнин тихо стоял в сторонке и смотрел, как дурачится Мо Жань, как он несет ребенка обратно к очагу, как выкатывает из костра печеный сладкий картофель[4] и, аккуратно сняв шкурку, вручает его в протянутые детские ручки.

[4] 红薯 hóngshǔ хуншу — сладкий картофель, батат.

Он просто смотрел.

И как будто видел, как Мо Вэйюй жил эти пять лет.

— А, Учитель, вы уже здесь?

— Да.

Постояв еще немного, Чу Ваньнин подошел к Мо Жаню и присел рядом. Какое-то время он смотрел на бушующее под котлом пламя, прежде чем на миг поднял глаза, чтобы спросить:

— Что здесь пекут?

— Арахис, батат, кукурузу, — старательно перечислил Мо Жань, а потом предложил, — хотите, я поджарю конфетку для вас?

— …Конфеты можно жарить?

— Учитель, на открытом огне ее жарить нельзя — тут же сгорит, но нагреть можно, — Мо Жань рассмеялся. — Давайте-ка лучше я.

С этими словами он достал из кармана молочную конфету. Сняв обертку из рисовой бумаги, Мо Жань зажал ее щипцами, поднес к огню, немного покрутил в струе горячего воздуха и сразу вытащил обратно. Взяв подтаявшую конфету пальцами, он зашипел:

— Ащ, горячо, — затем подул на нее и поднес к губам Чу Ваньнина. — Попробуйте.

— … — естественно, Чу Ваньнин не мог допустить, чтобы кто-то кормил его с рук. Протянув руку, он взял немного растаявшую от жара мягкую и вязкую белую конфету и, сунув в рот, тщательно прожевал, в полной мере распробовав ее насыщенный молочный вкус.

— Неплохо. Испеки еще одну, — распорядился Чу Ваньнин, покончив со сладостью.

Мо Жань послушно приготовил еще одну молочную конфету, которую Чу Ваньнин поспешно сам взял в руки и съел.

— Давай еще одну.

— …

Так Мо Жань разогрел еще восемь конфет. Когда дошло до девятой, к нему подбежал ребенок и сказал, что хочет съесть печеный батат. Так как руки Мо Жаня были заняты конфетой, ему оставалось только попросить Чу Ваньнина помочь.

Тот тут же взял другие щипцы и нацелился на самый большой клубень, но, заметив это, Мо Жань поспешил остановить его:

— Этот положите обратно и возьмите тот, поменьше, рядом с ним.

— Большой ведь лучше.

— Большой еще не готов, – ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин однако усомнился:

— Откуда ты знаешь, что не готов?

— Просто поверьте мне, я часто готовил их, когда ночевал под открытым небом. Передайте ребенку маленький клубень, он уже сладкий и вкусный.

Чу Ваньнину оставалось только оставить в покое большой клубень и нацелиться на маленький. Ребенок, конечно, не знал с каким выдающимся человеком мира совершенствующихся имеет дело, но увидев тот батат, который он выбрал для него, наклонился к нему и прошептал:

— Большой старший брат, я хочу съесть тот большой.

— Иди скажи это другому старшему брату, — ответил Чу Ваньнин, — это он запрещает тебе его съесть, говорит, что еще не готов.

Малыш в самом деле тут же подбежал к Мо Жаню:

— Старший брат Мо Жань, я хочу съесть большой.

— Если хочешь съесть большой, придется подождать еще немного.

— А «немного» это сколько?

— Считай от одного до ста.

— Но я умею только от одного до десяти… — обиженно пробормотал малыш.

Мо Жань в ответ только рассмеялся:

— В таком случае ты наказан: будешь есть маленький.

Малышу оставалось только смириться с несправедливостью судьбы. Тяжело вздохнув, он опустил голову и пробормотал:

— Ну ладно, маленький так маленький.

Чу Ваньнин достал батат и принялся счищать с него кожицу. Между тем молочная конфета, которую держал в щипцах Мо Жань, стала очень мягкой, и, пока она совсем не расплавилась, он схватил ее и протянул Чу Ваньнину:

— Учитель, давайте, откройте рот…

В руках Чу Ваньнина все еще был батат, поэтому он, не задумываясь, приоткрыл рот, и Мо Жань вложил в него сладкую, подтаявшую молочную нугу. Когда огрубевшие подушечки пальцев слегка коснулись уголка его губ, Чу Ваньнин вдруг опомнился и осознал, что только что съел конфету прямо из рук своего ученика. В тот же миг кончики его ушей стали ярко-алыми от смущения.

— Хотите еще?

Чу Ваньнин поперхнулся. К счастью, яркое пламя костра отбрасывало теплые блики на его лицо, и никто не заметил, как на миг изменилось его выражение:

— Не надо.

Мо Жань рассмеялся:

— Хорошо. Чтобы накормить вас досыта, я скормил вам последнюю молочную конфетку, так что все равно ничего не осталось.

Расслабленный Мо Жань говорил, не выбирая слова и не слишком задумываясь над их значением.

Поэтому он с легкостью употребил выражение «накормить досыта[5]». Конечно, ученик не должен был использовать подобные выражения при разговоре со своим наставником. Эти два слова звучали слишком грубо, двусмысленно и властно. Словно он хозяин, «накормивший досыта» своего любимого зверька или император, «удовлетворяющий голод» своих жен и наложниц, включая и «кормление плотью» в спальне. Послушаешь его, так он эдакий властелин мира, снизошедший до того, чтобы «досыта накормить» своей пылающей плотью умоляюще скулящего у его ног слабого человека.

[5] 喂饱 wèibǎo вэйбао «кормить, наполняя до отказа» — накормить досыта, прокормить. От переводчика: это выражение имеет и иной смысл — удовлетворение сексуального желания, когда мужчина «кормит/наполняет» женщину «досыта/полностью».

Чу Ваньнин настолько погрузился в толкование значения этих грубых слов, что надолго выпал из окружающей действительности.

Когда рис был пропарен, пришло время поработать физически, и все молодые мужчины деревни взяли в руки колотушки, чтобы отбить тесто для приготовления няньгао. Староста вручил Мо Жаню обернутый марлей деревянный молоток и хотел было передать такой же Чу Ваньнину, но Мо Жань с улыбкой остановил его:

— Староста, мой наставник никогда не занимался подобной работой, поэтому не сможет сделать ее хорошо.

— … — стоявший рядом с ним Чу Ваньнин счел за лучшее промолчать.

В глубине души он был не просто недоволен, а даже зол. С тех пор как он покинул горный храм, никто и никогда не мог сказать, что Чу Ваньнин что-то «не сможет сделать хорошо».

Он привык слышать от других людей только просьбы в духе:

«Господин бессмертный, пожалуйста окажите милость, сделайте одолжение...»

И вот, в первый раз в его жизни, кто-то отодвинул его за спину и сказал:

«Он не умеет, поэтому не сможет сделать это хорошо».

Чу Ваньнин хотел было разъяриться и, демонстративно махнув рукавами, фыркнуть ему в лицо:

«Сам ты неумеха!»

Но в последний момент он смог взять себя в руки и не сорваться.

Потому что, в конце концов, Мо Жань был прав, он действительно не смог бы сделать это хорошо.

В итоге они последовали за деревенским старостой к большой каменной ступке, в которой уже лежал пышущий жаром пропаренный рис.

Мо Жань сказал ему:

— Учитель, я буду отбивать тесто, а вы поворачивайте лепешку после каждого третьего удара. Будьте осторожны, не спешите, не обожгите руки и не дайте себя ударить.

— …Если ты сможешь попасть по мне своим молотком[6], то этот бессмертный навсегда покинет путь духовного совершенствования и по возвращении домой займется сельским хозяйством.

[6] 锤子 chuízi чуйцзы — молоток (для забивания гвоздей); жарг. половой член.

От переводчиков: вообще-то староста дал Мо Жаню 木槌子 mùchuízi мучуйцзы — колотушку-киянку (деревянный молот), но у кого что болит, тот о том и говорит.

Мо Жань рассмеялся:

— Я на всякий случай, лучше подуть на воду, чем обжечься на молоке...

Чу Ваньнину было неохота тратить время на пустую болтовню, тем более, деревенские мужчины уже приступили к делу, а ему не хотелось опять плестись в хвосте, поэтому он сделал шаг к каменной ступке и поторопил:

— Давай уже.

Мо Жань сразу же со всей мочи опустил деревянный молоток и одним сильным ударом расплющил горячую рисовую лепешку. Молот тут же глубоко погрузился в мягкую податливую ловушку рисовой плоти[7]. Трижды вонзив колотушку в тесто, Мо Жань поднял на Чу Ваньнина сияющие глаза и сказал:

[7] От переводчика: тут идет четкий ассоциативный ряд, когда молот (член) вбивается в податливое нежное белое тесто (рисовую лепешку), рисовая масса при этом обхватывает молот... и все это «туда-сюда» сопровождается очень характерным чпокающим звуком.

— Учитель, поверни.

Чу Ваньнин тут же подхватил рисовую лепешку и перевернул ее, после чего Мо Жань снова принялся вбиваться в нее своим тяжелым молотом.

После нескольких повторений, они вошли в ритм. Мо Жань наносил три удара, приподнимал колотушку, Чу Ваньнин тут же переворачивал рисовое тесто другой стороной и, как только он убирал руки, Мо Жань тут же снова начинал его отбивать. Могло показаться, что взбивать тесто для няньгао довольно просто, однако человек, в руках которого был молоток, должен был обладать не только недюжинной физической силой, но и сноровкой. Нужно множество раз отбить и перевернуть тесто, прежде чем оно станет вязким и клейким, и работу можно будет считать завершенной.

Так они работали какое-то время. Мо Жань еще даже не запыхался и не раскраснелся, а уставшие деревенские уже принялись хрипло подбадривать друг друга, громко отсчитывая удары молота:

— Раз, два три, раз, два, три, раз…

Мо Жань решил, что в этом есть смысл и, начал опускать молот в такт со всеми. Когда рисовая масса начала превращаться в клейкую, работающие вокруг люди совсем выбились из сил, Мо Жань же был по-прежнему бодр и полон энергии. Улыбнувшись стоящему напротив Чу Ваньнину, он сказал:

— Еще!

Чу Ваньнин то и дело незаметно посматривал на него. На лбу этого пышущего жаром мужчины выступил обильный пот, похожий на золотые капли меда, сияющие под лучами полуденного солнца. Его губы были чуть приоткрыты, и хотя на первый взгляд он не выглядел уставшим, его дыхание стало более глубоким, а грудь поднималась и опускалась чаще.

Поймав на себе взгляд Чу Ваньнина, Мо Жань даже замер, а потом поспешно вытер лицо рукавом. Подняв на Учителя яркие как звезды глаза, он с улыбкой спросил:

— В чем дело? Рис к лицу прилип?

— Нет.

— Тогда?..

Он видел, насколько Мо Жань разгорячен, но несмотря на то, что обливается потом, его ученик изо всех сил пытался соблюсти приличия и застегнул ворот до самого кадыка. Повинуясь внезапному порыву, Чу Ваньнин вдруг спросил:

— Тебе не жарко?

Вчера он также выговаривал Мо Жаню за то, что ему «не холодно», а сегодня вдруг спрашивает «не жарко» ли ему. Конечно, Мо Жаню было от чего прийти в замешательство. Последние два дня погода практически не менялась, поэтому после небольшой заминки, Мо Жань поспешил ответить:

— Терпимо.

— Если тебе жарко, разденься.

— Если Учителю не нравится видеть меня без одежды, я не буду раздеваться.

— …Ты же весь мокрый от пота, а это еще более отвратительно.

К тому времени, когда он это сказал, Мо Жань и в самом деле был уже липким от пота, поэтому, получив дозволение, поспешил скинуть с себя влажную одежду на стоящий рядом жернов. Чу Ваньнин с деланным безразличием покосился в его сторону и тут же почувствовал, как в его сердце разгорается огонь. Из-за гранитного жернова он наблюдал, как Мо Жань раздевается. Сначала его взгляду предстали широкие плечи и руки с рельефными крепкими мышцами. Когда же он снял нательную рубаху, Чу Ваньнин почувствовал, как его собственное лицо жарко заполыхало от одного взгляда на блестящее на солнце лоснящееся от пота разгоряченное тело. Словно только что выпрыгнувшая из воды прекрасная русалка, Мо Жань повернулся к Чу Ваньнину и улыбнулся так ярко, что впору было ослепнуть и навек потерять душу.

— Господа бессмертные, хотите пить? — обратилась к ним жена деревенского старосты, которая обходила работников, предлагая им чай.

Мо Жань повернулся к каменной ступке и, снова ухватившись за деревянный молот, с улыбкой ответил:

— Не надо, я пока не хочу пить.

Но тут же в его поле зрения появилась другая рука, схватившая с подноса чашку чая.

На глазах двух изумленных зрителей, Чу Ваньнин одним глотком выпил весь чай, затем передал пустую чашку жене старосты и сказал:

— Еще одну, пожалуйста.

— …Учитель, ваша жажда так сильна?

Эти слова неприятно кольнули Чу Ваньнина. Резко вскинув голову, он настороженно сверкая глазами, поспешил возразить:

— Жажда?.. Нет, я ничего не жажду.

И опять опрокинул в себя полную чашку чая.

Недоуменно взирающий на него Мо Жань не мог не задаться вопросом: неужели болезненное самоуважение Учителя перешло ту грань, когда ему стыдно даже испытывать жажду?

Автору есть, что сказать:

завтра канун Нового года, но это не повлияет на регулярность обновлений ~ даже в Китайский Новый год главы будут выходить по графику ~ однако последний день старого года нужно многое успеть, поэтому я могу припоздниться с ответами на ваши комментарии ~ пожалуйста, не принимайте это близко к сердцу, ладно? ~ Ловите краба[8]!

[8] 蟹蟹 xièxiè сесе —краб-краб; сленг.: спасибо! благодарю Вас! (из-за созвучия с 谢谢 xièxie).

Маленький спектакль «Как вы проводите День влюбленных?»

Псина: — Как я провожу День влюбленных? В этот день все кому не лень пытаются покуситься на мой короб с едой*? Почему люди хотят есть собачью еду[9]? Просто не лезьте! Я порву каждого, кто посмеет открыть на него свою пасть!

[9] 狗粮 gǒuliáng «собачий хлеб» — собачий корм; интернет-сленг: публичное проявление привязанности «одинокий пес желает, чтобы его накормили»; 吃狗粮 chī gǒuliáng «есть собачью еду»; жарг. одиночка, завидующий паре.

Чу Ваньнин: — Я не собираюсь участвовать в этом празднике жизни.

Ши Мэй: (снимая театральный костюм вместе с образом, хватает ланч-бокс айдола Ши Мэя и гневно закатывает глаза) — Да ладно! Если я на самом деле захочу найти кого-нибудь, чтобы отпраздновать с ним День влюбленных, вы, ребятки, сразу устроите нам поминки на Цинмин. Я вас насквозь вижу!

Сюэ Мэн: — Сколько я не думал об этом, нет никого, кто достоин меня. Что я могу поделать? Меня это тоже расстраивает.

Наньгун Сы: — Забота о любимой собаке — святая обязанность каждого! Бойкотируем День влюбленных и защищаем Наобайцзиня. Начнем с меня!

Мэй Ханьсюэ: — Чехлы, продаю чехлы[10]! Невидимая защита для вашего могучего ствола! Попробуйте разочек!

[10] 套 tào тао

Е Ванси: — Уважаемый господин, вам придется сотрудничать с нами в расследовании преступления. Всю неделю наше полицейское управление получает по пятнадцать звонков в день с жалобами на мошенника, продавшего им то, чего нет. Пожалуйста, пройдемте со мной.

Глава 141 - Учитель, не надо раздеваться!

Выпив чаю, они вернулись к работе. Но стоило Мо Жаню взмахнуть молотом, Чу Ваньнин тут же понял, что дело плохо.

С каждым рубящим движением он все отчетливее ощущал звериный магнетизм и сексуальное напряжение, излучаемые этим великолепным телом. Подобно золотому водопаду солнечный свет стекал по разгоряченной плоти, обрисовывая каждую мышцу и мускул на теле. Когда Мо Жань поднимал молот, распрямляя широкие плечи, можно было насладиться прекрасным видом твердых литых мышц пресса и мощной груди, похожей на раскаленный камень.

Деревянный молот снова и снова безжалостно вбивал в каменную ступу томящееся в ней влажное белое тесто. Полностью поглощенный клейким рисом, он каждый раз ускользал из жадных объятий, но только чтобы вернуться вновь.

Мо Жань наносил удар за ударом, вкладывая в них столько силы и мощи, что Чу Ваньнин невольно подумал, что если бы этот молот действительно попал ему по руке, то его кости вмиг превратились бы в муку. Мо Жань полностью сосредоточился на работе: его дыхание стало глубже, грудь вздымалась в такт учащенному сердцебиению, между черных, как смоль, бровей выступила испарина, кадык двигался вверх-вниз, мускулы перекатывались при каждом рубящем движении молота. Наблюдая за ним, Чу Ваньнин вдруг вспомнил сон, который видел не так давно.

В этом сне они были в одной постели, и Мо Жань своим телом делал с ним то же, что и его молот с рисовой лепешкой в каменной ступе: вбивался, сминал, раскалывал плоть и кости, превращая его в жидкую клейкую массу… погруженный в воспоминания он невидящим взглядом смотрел в одну точку до тех пор, пока не услышал окрик Мо Жаня:

— Учитель!

Кажется, он звал его уже не первый раз.

— Учитель? Учитель?!

Чу Ваньнин, наконец, пришел в себя, но его сердце продолжало бешено биться, в горле пересохло, а взгляд все еще не до конца прояснился:

— А?

Разгоряченный работой Мо Жань спокойно смотрел на него, но голос его буквально обжигал:

— Учитель, ну же, поверни[1]…

[1] 翻身 fānshēn фаньшэнь «перевернуть тело» — переворачивать что-то; повернуться с боку на бок.

— …

Чу Ваньнин чувствовал, как с этой фразой сон и реальность наложились друг на друга. Голова закружилась, перед глазами замелькали алые светотени, и он ясно увидел двух людей, сцепившихся на красных простынях, расшитых золотыми фениксами и драконами. Прекрасно сложенное мужское тело раскачивалось в бешенном ритме, гоня по алому шелковому морю все новые волны. Мужчина под ним выгибался, его ноги были напряжены, а пальцы на них свело судорогой.

— Учитель, ну же, повернись…

Казалось, он чувствует его горячее дыхание у своего уха:

— Дай мне увидеть твое лицо, когда я трахаю тебя.

Ошеломленный атаковавшими его видениями, Чу Ваньнин закрыл глаза и затряс головой… Да что же это такое? Галлюцинация? Или он вот так вдруг вспомнил подробности одного из своих эротических снов?

Его сердце сжалось от страха, кровь прилила к голове, тело пробил холодный пот.

Заметив, что с ним творится что-то неладное, Мо Жань отложил молот и сделал шаг навстречу:

— Учитель, что с вами? Вам нездоровится?

— Нет, — от одного звука голоса Мо Жаня Чу Ваньнин почувствовал себя так, словно его сердце грызут тысячи муравьев. Он поспешно оттолкнул Мо Жаня и злобно уставился на него покрасневшими в уголках глазами. Его дыхание сбилось, от ненависти к себе сердце скакало в груди, как обезумевшая обезьяна… — Солнце палит нещадно, в глазах рябит. Не стой так близко ко мне, ты весь потный.

Опустив голову, Мо Жань осмотрел себя и тут же почувствовал неловкость, ведь ему была известна любовь Учителя к чистоте. Он тут же отступил в сторону, однако его обеспокоенный взгляд еще долго преследовал Чу Ваньнина.

После этого Чу Ваньнин не проронил ни слова, а к тому времени, когда закончившие работу селяне расселись вокруг костра в ожидании, пока няньгао испекутся на пару, его уже не было среди них.

— Э, спрашиваете о бессмертном господине Чу? Он сказал, что у него разболелась голова, и ушел отдохнуть к себе в дом, — сказал деревенский староста. — Когда он уходил, я заметил, что у него щеки раскраснелись. Может, лихорадит его?

Услышав это, встревоженный Мо Жань тут же бросил помогать упаковывать готовые няньгао и уже через несколько минут был в маленьком дворике, разделявшем их дома.

Толкнув дверь, Мо Жань увидел, что на кровати никого нет, и еще больше разволновался. Услышал плеск воды из кухни, он, не задумываясь, откинул разделяющий комнаты занавес и ворвался внутрь.

И сразу же увидел совершенно голого Чу Ваньнина, который поливал себя водой из деревянной бадьи, стоя босиком на глиняном полу хижины.

В конце октября землю уже прихватывают заморозки.

Чу Ваньнин… блять, с чего ты вдруг решил устроить обливание холодной водой?!

Мо Жань был ошеломлен. Цвет его лица изменился с синего на белый, а затем на красный. Не сводя глаз с абсолютно голого Учителя, он слышал лишь похожий на прибой грохот крови в ушах, в котором все прочие звуки просто растворились и исчезли.

То, что он увидел...

После перерождения он впервые так четко и ясно видел все тело Чу Ваньнина. Полностью обнаженное, не скрытое туманом или какими-то иными преградами, хорошо знакомое тело, в одно мгновение разрушившее все тщательно возведенные им стены и вдребезги разбившее закрытые на множество засовов ворота памяти. Он чувствовал, как вскипевшая кровь превратилась в раскаленную магму, пытающуюся прожечь себе путь и вырваться из оков слабой плоти.

Ничего не изменилось, все осталось точно таким, каким он помнил и хорошо знал.

Мо Жань вдруг понял, что задыхается.

Он видел плечи Чу Ваньнина, этот идеальный баланс силы и гибкости, напомнивший ему готовый к бою натянутый до упора лук. Потом его взгляд соскользнул на лопатки, скрытые под тонким льдом белоснежной кожи.

Затем, следуя за струйками воды… О, да… вместе с льнущими к этому прекрасному телу струйками воды он омыл пылающим взглядом поразительно тонкую талию Чу Ваньнина, до краев наполнив две ямочки на пояснице отравленным вином, убийственным для любого, кто посмел бы возжелать испить его.

Взгляд соcкользнул на упругие ягодицы, похожие на налитые сладким соком осенние персики. Он все еще помнил, как от одного прикосновения к ним терял голову от возбуждения, как эти медовые плоды дрожали под его руками, когда тела их сплетались так крепко, что, казалось, еще немного и расколется душа. С того момента, как он первый раз подмял тело Чу Ваньнина под себя, попробовал его неповторимый вкус, он уже не мог избавиться от зависимости к нему…

— Бессмертный господин Мо! — внезапно кто-то громко окликнул его. — Бессмертный господин Мо, вы здесь?!

Мо Жань испуганно обернулся. Прежде, чем он успел что-то предпринять, занавес на двери был вновь отдернут, и Лин-эр вошла в комнату со словами:

— Почему вы так быстро убежали? Моя мама сказала, чтобы я позвала вас отведать сладкий няньгао. Вы…

Увидев моющегося Чу Ваньнина, она вмиг лишилась голоса.

Чу Ваньнин:

— …

— … А! – девушка жалобно пискнула и поспешила закрыть глаза. Выражение лица Чу Ваньнина было не лучше. Он заметался в поисках одежды, но вот беда, когда Чу Ваньнин прибежал сюда, чтобы охладиться, ему и в голову не могло прийти, что к нему в дом вломятся даже не один, а два незваных гостя. В самом деле, какого черта!

Войдя в дом, он по привычке просто скинул одежду и бросил ее у порога кухни. Неужели теперь, чтобы добраться до нее, ему придется на глазах у незамужней девицы пройти через всю кухню в чем мать родила?

В этой, казалось бы, безвыходной ситуации Мо Жань, не раздумывая, подошел к нему и, прижав ладони к стене с двух сторон от его головы, полностью заслонил Чу Ваньнина собственным телом.

Повернув голову к Лин-эр, он рявкнул:

— Пошла вон!

— А! Да-да! — впавшая в ступор девушка, помешкав еще немного, развернулась и, пошатываясь, выскочила из комнаты и домика. Подгоняемая страхом, она припустила так, словно за ней гнались демоны.

Чу Ваньнин:

— …

Мо Жань мрачно смотрел ей вслед до тех пор, пока не убедился, что девушка убежала достаточно далеко, и только после этого, облегченно выдохнув, повернул голову.

И оказался лицом к лицу с холодно смотревшим на него Чу Ваньнином.

В этот момент он понял, что повел себя как злой пес, защищающий свою еду ото всех, кто пытался на нее покуситься. Только что этот пес злобно рычал и яростно скалил зубы, но стоило наглецу обратиться в бегство, и он тут же вернулся к отвоеванной сладкой косточке и, поскуливая, попытался ее облизать.

Его руки все еще упирались в стену. В попытке защитить Чу Ваньнина от чужого взгляда он так сильно прижал его к стене, что теперь с легкостью мог почувствовать запах его тела. Мо Жань невольно замер на месте...

Разум сгорел в огне, рассудок помутился.

Запахи легче всего пробуждают воспоминания и желания. Так запах жареного мяса вызывает чувство голода, аромат цветущей сливы будит воспоминания о первом снеге…

С похотью все точно так же.

Мо Жань просто чувствовал, что душа его вмиг потеряла покой, а возведенная вокруг порочных желаний стена пошла трещинами. Запах тела Чу Ваньнина был той маленькой искоркой, что, упав в иссушенную грудь, могла сжечь дотла клетку, в которой он запер своего внутреннего зверя.

При повседневном общении рядом с аккуратно одетым Чу Ваньнином, он не всегда мог обуздать собственные желания, а сейчас этот человек стоял перед ним полностью обнаженный, не прикрытый ничем…

Сейчас Мо Жань страстно желал схватить холодного как лед Чу Ваньнина за усыпанные водным бисером запястья, развернуть его, припечатать к стене и сразу же сорвать с себя одежду. Затем без жалости вжаться в это тело, приподнять так, чтобы спина плотно прижалась к его груди и тут же со звериной жестокостью грубо ворваться в него сразу и до упора. А потом, совсем как в прошлой жизни, трахать его до полусмерти, задыхаясь, истекая потом и растворяясь в этом соблазнительном запахе.

На самом деле нельзя… так сильно желать его.

Дыхание Мо Жаня вдруг стало очень тяжелым.

Он молчал, Чу Ваньнин тоже не проронил ни слова.

Два человека замерли у стены, почти соприкасаясь с друг другом. Мышцы на руках Мо Жаня стали похожи на натянутые канаты, вздулись вены. Он сопротивлялся изо всех сил, но его тело уже начало дрожать от напряжения.

Нельзя касаться его! Нельзя его трогать!

Уважай и почитай его! Люби и береги его!

Ты не можешь снова оскорбить Учителя и делать с ним те порочные вещи!

Он снова и снова про себя повторял эти фразы, надеясь, что этой мантрой сможет запечатать взбунтовавшееся сердце.

Тело бил озноб, на лбу выступила испарина.

«Нельзя… нельзя…. Мо Жань, ты не можешь… не имеешь права поддаваться этим безумным фантазиям…»

Его кадык ходил ходуном, дрожь усиливалась. Пытаясь скрыть пылающий страстью взгляд, он прикрыл глаза, но охватившее его смятение все же отразилось на его лице…

В иной ситуации, может, все обошлось бы, но в этом положении как мог Чу Ваньнин не заметить, что с Мо Жанем творится что-то неладное?

Однако сейчас он сам чувствовал себя не лучше Мо Жаня, а, возможно, и хуже.

Внешне Чу Ваньнин выглядел холодным и равнодушным, однако только небесам было известно, как трудно ему дались самоконтроль и это показное равнодушие.

Опаляющее тяжелое дыхание Мо Жаня вкупе с его подавляющей исключительно мужской аурой обжигало его почти до волдырей на коже, а подпирающие стену руки, в кольце которых он оказался, поражали своей силой и мощью. После своего воскрешения он еще ни разу не сходился с Мо Жанем в спарринге, но в этот миг отчетливо понял, что, случись им драться, полагаясь на физическую силу без использования магии, эти руки запросто бы переломали ему все кости и стерли их в порошок.

Он не хотел смотреть Мо Жаню в глаза, поэтому его взгляд скользнул ниже.

Пусть их тела и не соприкасались, но они стояли так близко, что Чу Ваньнин кожей ощущал исходящий от широкой пылающей груди Мо Жаня жар, животный магнетизм и напряжение.

Казалось, эта грудь могла растопить даже самый неуступчивый толстый лед, превратив его в ручной весенний ручей.

— Учитель…

Когда этот молодой мужчина внезапно позвал его, он не поверил своим ушам, настолько насыщенным влажной похотью и страстным жаром был этот хриплый голос.

Это простое слово «учитель»... не счесть, сколько раз Мо Жань произносил его спокойно, почтительно, возмущенно и шутливо.

Но сегодня впервые он услышал совсем другое «учитель». Казалось, на этот раз, смешавшись со страстным желанием и похотью, это слово прилипло к губам Мо Жаня и зависло между ними, такое грязное, но обольстительное... Чу Ваньнин чувствовал, как онемение быстро распространилось по всему его телу, проникнув даже в кости.

Не может быть! Мо Жань не мог так звать его.

Он ослышался, просто надумал себе лишнего.

Это все его порочное сердце.

Чу Ваньнин подсознательно попятился и, врезавшись голой спиной в холодную стену, невольно содрогнулся всем телом. Дрожащие губы чуть приоткрылись, отчего он стал казаться еще более растерянным и уязвимым.

Взгляд Мо Жаня потемнел еще больше, когда он уставился на эти влажные бледные губы.

Хотя Мо Жань продолжал оставаться на месте, его воображение уже нарисовало соблазнительную картину. Вот сейчас он склонит голову и поцелует Чу Ваньнина, его губы сомнут эти нежные лепестки, а жадный язык грубо вторгнется на заповедную территорию, которую до него никто не занимал. Его руки обхватят талию Чу Ваньнина и безжалостно сомнут эту нежную кожу, оставив на ней багровые отметины.

Как бы он не подавлял себя, в жилах Мо Жаня по-прежнему текла кровь дикого волка.

В постели он не привык скрывать свою звериную натуру, поэтому секс с ним всегда был очень страстным и жестким. Мо Жань трахался так, словно хотел разорвать своего любовника на куски, пожрать его горячую плоть и обсосать кости, а потом вылизать каждую капельку пролитой крови, каждый вырванный кусочек мясца.

Но он не мог позволить себе отказаться от вегетарианской диеты.

Мо Жань закрыл глаза, пытаясь сдержать рвущуюся наружу раскаленную лаву, но получалось плохо. Он слишком хорошо знал, что его страсть — это похоть дикого зверя, поэтому изо всех сил пытался подавить этот неконтролируемый прилив желания и, пока не поздно, избавиться от этих крамольных мыслей о мужеложстве[2].

[2] 兔子赶跑 tùzi gǎnpǎo туцзы ганьпао «прогнать кролика» — сленг: избавиться от гомосексуализма/чего-то гейского, где 兔子 tùzi — заяц; кролик; жарг. гомосексуалист.

Он убрал руки и с трудом прохрипел:

— Учитель, я хочу дать вам… я схожу за одеждой.

Тяжелое дыхание коснулось ресниц Чу Ваньнина.

Мо Жань резко развернулся и, в несколько шагов добравшись до брошенной у дверей кухни одежды, стал собирать ее с пола.

Чу Ваньнин так и остался стоять, прислонившись к стене, и тяжело дышал, чувствуя себя полностью истощенным, словно после забега на длинную дистанцию. Прищурившись, он уставился на прямую спину Мо Жаня, старательно собиравшего сброшенную им одежду, и внезапно вспомнил о своем собственном состоянии. На несколько секунд Чу Ваньнин впал в ступор, но потом его разум прояснился.

Когда Мо Жань вошел в дверь, он обливался холодной водой, стоя спиной к нему, а к тому времени, когда он развернулся, Мо Жань подошел уже слишком близко, чтобы заметить совершенно явственное свидетельство его вожделения.

Но если сейчас, собрав одежду, Мо Жань снова повернется, незапятнанная репутация надменного и сдержанного в желаниях старейшины Юйхэна и его возвышенный образ добродетельного и аскетичного праведника рухнут и пеплом развеются по ветру.

Чу Ваньнин запаниковал.

Он увидел, что Мо Жань уже аккуратно собрал всю его одежду, повесил на руку и вскинул голову, чтобы повернуться…

В своем пылающем сознании Чу Ваньнин видел только два выхода из этой ситуации.

Во-первых, притвориться, что у него внезапно заболела нога и присесть.

Во-вторых, ослепить Мо Жаня[3].

[3] 戳瞎 chuōxiā чася «выколоть глаза» — ослепить; лишить зрения.

Он все еще выбирал, какой их этих вариантов наихудший, а Мо Жань уже повернулся к нему и сказал:

— Учитель, вы…

Вы... что?

Он так и не закончил фразу.

Стоило ему увидеть эту картину, и все слова застряли между зубами и, увязнув в трясине, уже не смогли выбраться наружу.

Глава 142 - Учитель, это просто пытка

[1] 酷刑 kùxíng кусин — жестокое/бесчеловечное наказание/кара/ пытка.

Оказалось, как раз перед тем, как его ученик повернул голову, в пылающем мозгу Чу Ваньнина вспыхнула идея. В последний миг он развернулся и теперь, скрестив руки, стоял, прислонившись лицом к стене, а Мо Жаню же оставалось в изумлении смотреть на его впечатляющий тыл.

Так как в такой позиции Мо Жань не мог видеть позорящий его «анфас», Чу Ваньнин искренне считал, что это его решение было очень удачным.

Этот дуралей понятия не имел, что, помимо мощной спины, открыл жадному взгляду Мо Жаня тонкую талию, исполненные соблазна ямочки на пояснице, крепкие налитые ягодицы и пару длинных сильных ног… Сейчас в глазах Мо Жаня он был похож на кролика, которого поймали, освежевали, поджарили на огне до хрустящей корочки, а потом положили перед ним со словами: «Вот, пожалуйста, угощайся».

У Мо Жаня вмиг пересохло в горле, глаза налились кровью. Потребовалось время, чтобы он смог выдавить:

— Учитель, это сейчас… зачем?

«Зачем?.. Э… эта поза действительно немного странная, что бы такого сказать, чтобы не опозориться и не выдать себя?..»

Пытаясь скрыть смущение, Чу Ваньнин натянул на лицо самое холодное выражение и вполоборота повернул голову к Мо Жаню.

К тому времени Мо Жань выпустил из рук одежду и начал медленно подходить к нему. Возможно, дело было в игре света и тени, но выражение лица его ученика заставило сердце Чу Ваньнина сжаться от испуга. В этот момент Мо Жань напоминал голодного волка, который выскочил на лесную опушку и вдруг увидел кусок нежного парного мяса в капкане. Пока голодное брюхо яростно билось с рассудком, зверь замер в полушаге от желанного куска, яростно сверля его алчущим взглядом. Пламя внутренней борьбы быстро захватило все тело и отразилось мрачным огнем в черных глазах Мо Жаня.

Чу Ваньнин, наконец, сообразил, что что-то в его плане пошло не так. Словно спустив до предела натянутую тетиву, он пронзил напряженную тишину комнаты двумя словами:

— Потри спину.

— …А? — все слова застряли в горле, и все, что мог издать Мо Жань, это хриплый носо-горловой звук, прозвучавший неожиданно сексуально. — Что?

На самом деле это была первая отговорка, которая пришла на ум Чу Ваньнину. Хотя странно звучащий голос Мо Жаня заставил его усомниться в правильности выбранного способа, отступать было поздно, поэтому, собрав всю свою выдержку, он натянул на лицо самое невозмутимое выражение и холодно сказал:

— Раз уж ты уже здесь, потри мне спину и можешь идти.

— …

— Последние дни я был занят и весь пропотел, из-за этого чувствую дискомфорт, — Чу Ваньнин изо всех сил старался выглядеть непринужденно и говорить небрежно. — Помыться не помешает.

Он не был уверен в правдоподобности своей лжи и сомневался в том, что Мо Жань в нее поверил.

Но в итоге Мо Жань послушался его, покорно сходил за небольшим полотенцем и, смочив его теплой водой, принялся тереть ему спину.

Юйхэн ночного неба прослыл мудрецом, но его сегодняшний поступок, без преувеличения, можно было назвать самой глупой вещью, которую он делал в своей жизни.

На этом свете может ли быть что-то более мучительное, чем это?

Горячо любимый человек стоит у тебя за спиной, и через грубое махровое полотенце ты чувствуешь каждое прикосновение его сильных рук, растирающих все твое тело. После каждого такого касания, как после погружения в воды горного родника ранней весной, на теле оставался жаркий алый след. Пусть Мо Жань и сдерживал свою силу, однако его прикосновения были все еще достаточно дерзкими и жесткими. Кроме того, это тело никогда не гладил другой человек, и сейчас он чувствовал, что каждая его мышца дрожит от страха и предвкушения. Чтобы сохранить устойчивость и не выдать себя перед человеком позади него, все тело Чу Ваньнина выгнулось, как туго натянутая струна.

Ему пришлось прижаться лбом к холодной стене, чтобы Мо Жань не мог увидеть, как сильно он кусает губы. От прилива крови его глаза покраснели, предательское свидетельство страстного желания стало твердым и обжигающе горячим, и даже обнажившаяся темная головка увлажнилась первыми каплями росы[2]…

[2] От переводчика: тут «ветка» (枝 zhī чжи) увлажненная каплями «росы» (предъэякулянта).

В конце концов, Чу Ваньнин был невинным человеком, до сих пор ничего не знавшим о плотских утехах, так как он мог испытывать подобное волнение перед человеком, к которому питал сердечную привязанность, и продолжать притворяться возвышенным и чистым моралистом?

Это было слишком нестерпимо…

Но если бы сейчас кто-то попросил Мо Жаня назвать самую мучительную вещь в мире, что бы он ответил?

Пожалуй, вы услышали бы совсем другой ответ. Скорее всего, он сказал, что это, когда перед тобой, широко расправив плечи и упираясь о стену руками, стоит совершенно обнаженный мужчина. Этот человек уверен в себе и не менее уверен в тебе, раз вот так, без опаски, вверяет себя в твои руки. Он полностью доверяет тебе и не боится, даже когда его обнаженное тело и твои руки разделяет лишь грубое полотенце. Тебе же, обуреваемому грязными мыслями и низменными желаниями, остается лишь пылающими руками растирать и разминать его тело с головы до ног.

При этом кому, как не ему, знать: если растирая спину Учителя приложить чуть больше силы, то кожа этого человека возбуждающе раскраснеется, совсем как во время их жестких постельных игр.

Его рука прошлась по лопатке, затем, скользнув ниже, невольно задержалась на талии, постепенно усиливая нажим. Он чувствовал, что тело под его ладонью слегка вздрогнуло, однако, возможно, это у него разыгралось воображение. Покрасневшими глазами Мо Жань уставился на заманчивый изгиб талии, из последних сил сдерживаясь от того, чтобы отбросить полотенце и проследить его собственной рукой, а потом сжать так, чтобы на нежной белоснежной коже осталось пять соблазнительных красных отметин.

Когда-то Мо Вэйюй уже попробовал на вкус этого человека и потерял голову от наслаждения, так как мог он теперь рядом с ним молча давиться слюной и продолжать притворяться благородным праведником?

Это было слишком нестерпимо…

Каждый из этих двоих переживал невыносимые муки, балансируя на грани, когда стоит потереть чуть сильнее и вспыхнет пожар.

Первым не выдержал Чу Ваньнин. Не в силах терпеть эту муку, он хрипло сказал:

— Довольно. Выйди. До остального я сам дотянусь.

Мо Жань облегченно выдохнул и незаметно смахнул со лба мелкие капли пота:

— Да… Учитель… — с трудом выговорил он.

Занавес на двери кухни поднялся и опустился. Мо Жань поспешно покинул дом.

Даже после его ухода Чу Ваньнин еще долго не мог прийти в себя. Он продолжал стоять, подпирая лбом стену. Его уши были такими же ярко-красными, как и следы, оставшиеся на спине от грубого полотенца. Он так и не понял, в конце концов, заметил ли что-то Мо Жань, или нет.

— …

Чуть приоткрыв свои глаза феникса, словно страдая от унижения, Чу Ваньнин закусил нижнюю губу и после долгого колебания все же опустил руку, и крепко сжал болезненное средоточие неудовлетворенного желания.

Он ведь и прибежал сюда, чтобы, облившись холодной водой, подавить порочные побуждения.

Но человек предполагает, а небеса располагают, и нежданно явившийся Мо Жань столкнул его в еще более бурные воды моря плотских страстей. Чу Ваньнин, выбравший для своего духовного роста путь очищения сердца и усмирения плоти, оказался совершенно беспомощен перед телесной оболочкой простого смертного и, в конечном итоге, пошел на поводу собственной похоти, прибегнув к самому низменному способу самоудовлетворения.

Чуть приоткрыв губы и полуприкрыв глаза, с застывшим на лице выражением страдания и почти детской обиды...

Он обессиленно прислонился к ледяной стене горячим лбом. Плечи опустились, кадык ходил ходуном, сбившееся дыхание перемежалось судорожными всхлипами.

Такой грешный, но такой прекрасный.

Подобно попавшей в паутину белой бабочке-паруснику, он увяз в любовных путах, и сколько бы не махал крыльями, уже не мог вырваться на волю.

В конце концов, он был испачкан этой грязью.

Грязный до мозга костей, скорбящий об утраченной невинности, такой жалкий, поддавшийся соблазну Учитель с высоты своих принципов упал в пучину греха.

В конце концов, охваченный ненавистью к себе Чу Ваньнин впечатал кулак в стену. Он был так разочарован и зол, что не рассчитал силу удара и разбил костяшки в кровь.

— Мразь!

Он и сам не знал, кого сейчас бранит: себя или все же Мо Жаня.

Глаза Чу Ваньнина наполнились слезами, в которых были пробудившаяся чувственность и желание, ненависть и досада, растерянность и неверие.

Совершенно незаметно пролетело больше половины месяца с тех пор, как они прибыли в деревню Юйлян, и почти весь урожай был убран с полей.

С того дня памятного омовения спины Чу Ваньнин избегал Мо Жаня, словно он был какой-то ядовитой гадиной. Возможно, со стороны эта перемена в его отношении не была такой уж заметной, но сам он ощущал ее очень остро и мучился от этого еще сильнее.

Долгие годы Чу Ваньнин жил в одиночестве с чистым сердцем, нетронутым порочными желаниями, поэтому был уверен, что без труда сможет снова встать на путь праведности. Не зря же он всегда презирал пары, практикующие двойное совершенствование? Для старейшины Юйхэна подобные отношения были совершенно недопустимы, он никогда не завидовал им, искренне считая подобный путь духовного развития отвратительным и достойным презрения.

Этот человек никогда в жизни не видел порнографических рисунков просто потому что не хотел, и это не было притворством. Чу Ваньнин не отрицал такие понятия как «любовь» и «поцелуй» в отношениях близких людей, если за ними не было никаких пошлых подтекстов, но если речь заходила о чем-то, что выходило за рамки благопристойности, допустим, о «взаимном утешении[3]» или «вторжении», он сразу же бледнел до синевы и впадал в паническое отрицание.

[3] 抚慰 fǔwèi фувэй — утешить/приласкать. От переводчика: отсылка к 相互抚慰 xiānghù fǔwèi сянху фувэй — взаимная мастурбация.

Это можно сравнить с ситуацией, когда еду в тарелке убежденного вегетарианца тайно полили топленым свиным салом. Скорее всего этот человек почувствовал лишь запах и смог бы это съесть. Но если бы перед ним поставили чуть подрумяненный на гриле стейк с кровью, вероятно, он мог бы умереть от отвращения.

В тот день, когда, потеряв голову от желания, Чу Ваньнин довел себя до пика и излился, разум сразу вернулся к нему. Хватая ртом воздух, он долго смотрел на липкую белесую слизь на своих руках и чувствовал себя так, словно ему на голову вылили ведро ледяной воды.

Бледное лицо Чу Ваньнина позеленело.

Что он творит? Вопреки всему, этот щенок, проживший на свете чуть больше двадцати лет, смог лишить его рассудка и возбудить так, что для погашения захлестнувшей его похоти ему пришлось заняться самоудовлетворением.

Чу Ваньнин прямо-таки покрылся гусиной кожей от одной мысли о том, что истинная причина, по которой он отступил на три шага, когда снова столкнулся с Мо Жанем, была в том, что он боялся, что под влиянием напасти, скрытой в его собственном сердце, мог сделать что-то, о чем потом будет сожалеть.

Он отступил, и Мо Жань тоже отступил.

Мо Жань в свою очередь оказался во власти запоздалого страха, когда обнаружил, что его жажда Чу Ваньнина, похоже, намного сильнее, чем он мог предположить. Возведенная им прежде плотина оказалась не в состоянии справиться с бурным потоком чувств и в любой момент могла рухнуть под напором вышедших из берегов желаний.

Он хорошо знал, что было ошибкой полагаться на то, что его человеческая природа может полностью подавить звериную натуру. Поэтому, страшась снова навредить Чу Ваньнину, он также интуитивно старался избегать его общества.

Хотя эти двое отдалились друг от друга, со стороны создавалось обманчивое впечатление, что ученик стал более почтителен к своему учителю, а учитель более доброжелателен к своему ученику.

Эти дни они прожили в мире и согласии.

Однажды охотники подстрелили в горах упитанного водяного оленя. По такому случаю деревенские жители решили устроить ночные посиделки у костра на сушильном поле.

Каждая семья принесла с собой немного еды, выпечку и вяленое мясо, а деревенский староста открыл два больших глиняных кувшина гаоляновой водки. В приподнятом настроении селяне расселись вокруг костра, чтобы насладиться ароматом жареного мяса, едой, выпивкой и праздной беседой. Чу Ваньнин и Мо Жань не стали садиться вместе. Разделенные огнем костра, они украдкой поглядывали друг на друга сквозь бушующее пламя.

Но иногда эти «незаметные» взгляды пересекались на полпути, и тогда каждый делал вид, что это была случайность. Пойманный на подглядывании равнодушно опускал глаза, кожей чувствуя, как к его щеке тут же прилип взгляд того, на кого он сам тайком пытался поглазеть.

Ярко полыхало рыжее пламя, потрескивали дрова.

Люди вокруг смеялись и болтали, шумная деревенская пирушка была в самом разгаре, но эти двое ничего не слышали и не видели. Все, что осталось в их мире: луна на небесах и два человеческих сердца, выхваченные из тьмы ее серебристым сиянием.

Принесенная старостой водка быстро закончилась, но все чувствовали, что ее не хватило, и хотели продолжения веселья.

Очень кстати Мо Жань вспомнил, что у него в доме остался целый кувшин «Белых цветов груши». Оповестив об этом обрадованных селян, он поднялся со своего места и отправился за вином.

На полпути он понял, что кто-то идет за ним следом и, повернувшись всем телом, спросил:

— Кто здесь?

Звук шагов позади сразу стих, а затем в поле его зрения появилась пара ярко-зеленых туфель, украшенных вышитыми желтыми цветами.

Несколько опешивший Мо Жань спросил:

— Барышня Лин-эр? Это ты?

Линь-эр выпила совсем немного, но и этого хватило, чтобы ее нефритово-белые щечки раскраснелись, а сочные губы чуть припухли. Девушка стояла в серебристом свете луны, глядя на него влюбленным взглядом. Следуя за участившимся дыханием, полная грудь быстро поднималась и опускалась. Сделав глубокий вдох, она, наконец, обратилась к нему:

— Бессмертный господин Мо, подождите немного. Я хочу вам что-то сказать.

Автору есть что сказать:

Начало положено! Помогите вашей старшей сестричке подарить героям мозги! Пожертвуйте чего-нибудь на осчастливливание собаки и кота! И уже в следующей главе мозги псины наконец-то встанут на место, и он разберется в своих чувствах! (на самом деле я не такой уж и тугодум - -) Ха-ха-ха-ха! С Новым Годом!

Маленький спектакль «Разные интерпретации конца главы»

1. Если бы Лин-эр говорила за всех читателей...

Лин-эр: — Бессмертный господин Мо, подождите немного. Я хочу вам что-то сказать.

Мо Жань: — Говори.

Лин-эр: — Позвольте спросить вас, когда вы уже тронетесь[4]?

[4] 开车 kāichē кайчэ — завести машину, трогаться; жарг. делать что-то вульгарное/непристойное.

Мо Жань: — ...

2. Если бы Лин-эр была «черным экскурсоводом»...

Лин-эр: — Бессмертный господин Мо, подождите немного. Я хочу вам что-то сказать.

Мо Жань: — Говори.

Ли-эр: — Жареная оленина по-сельски, домашнее вино, итого 889 юаней. Бессмертный господин, будете платить картой или наличными?

Мо Жань: — Но разве вы не говорили, что у нас бесплатный шведский стол?

Лин-эр: — Да, конечно, но вечеринка у костра оплачивается отдельно. Упс!

Мо Жань: — ...

3. Если бы Лин-эр работала сутенершей в кошачьем типа-кафе...

Лин-эр: — Бессмертный господин Мо, подождите немного. Я хочу вам что-то сказать.

Мо Жань: — Говори.

Лин-эр: (незаметно потирая ручки) — Сексуальные бенгалы, воспитанные британцы, горячие манчкины, экзоты на любой вкус. Просто приобретайте наш месячный абонемент, и безлимитно гладьте и тискайте наших кисок. Бессмертный господин, ну как, вы согласны?

Мо Жань: — …А у вас есть белый кот? Стоит его тронуть, и он сразу бьет тебя когтистой лапой раз так десять…

Глава 143 - Оказывается, Учитель недосягаемый лунный свет, что со мной от новолуния до полнолуния, киноварная родинка и кровь моего сердца, мой рок и моя судьба[1]

[1] 白月光 байюэгуан báiyuèguāng «лунный свет от новолуния до полнолуния» – недоступный, недосягаемый человек, что всегда в твоем сердце, но не может быть с тобой рядом [из романа «Красная роза с белой розой» китайской писательницы Чжань Гайлин].

朱砂痣 zhūshāzhì чжушачжи «киноварная родинка» — полная идиома: «киноварная родинка на твоем сердце». Истоки выражения:«мужчина женился на красной розе, со временем, красная стала как кровь убитого комара на стене, а белая роза осталась недосягаемой как луна за окном; когда же он женился на белой розе, то белая стала как рисовое зернышко, прилипшее к одежде, а красная — киноварной родинкой на сердце» [из романа «Красная роза с белой розой» китайской писательницы Чжань Гайлин].

Есть еще один смысл, заложенный в это выражение: метки киноварью ставили невестам перед свадьбой, чтобы показать, что к ней никто не прикасался; стереть киноварную метку все равно, что в глазах общества лишить девушку девственности.

命中劫 mìngzhòngjié минчжунцзе «рок, судьба равная средней кальпе» (кальпа в буддизме — сменяющие друг друга стадии зарождения, развития, распада и исчезновения мира; жизнь души от зарождения до гибели); в метафорическом смысле: «я неизбежно влюбился бы в тебя, ты моя судьба».

Может Мо Жань и не отличался сообразительностью, но, увидев горящий взгляд девушки, сразу же сделал правильные выводы и поспешил сказать:

— Барышня Лин-эр, ты сегодня много выпила. Что бы ты не хотела мне сказать, точно сможет подождать до завтра…

— Нет уж, я хочу поговорить об этом сегодня!

В один миг эта юная нежная девушка превратилась в свирепого и непокорного тигренка с растрепанными волосами и сверкающими глазами.

Опасаясь связываться с ней сейчас, Мо Жань уже подумывал использовать цингун и пуститься в бега, но девица уже крепко вцепилась в его рукав, поэтому ему оставалось только с доброжелательной улыбкой попросить:

— Отпусти меня.

— Не отпущу, — как говорится, пьяному и море по колено, тем более что Лин-эр было не занимать храбрости, а план уцепиться за бессмертного господина с Пика Сышэн она обдумывала уже не один день. Поэтому девушка громко и внятно заявила о своих намерениях:

— Вы мне нравитесь, а я нравлюсь вам?

Мо Жань: — …

Увидев, что мужчина никак не реагирует, Лин-эр заволновалась.

Когда Мо Жань только появился в деревне Юйлян, она сразу заметила, что этот мужчина создает впечатление очень мужественного и доблестного человека. Впоследствии она узнала, что он был тем самым прославленным «Уважаемым Мастером Мо». Маленькое зернышко в ее сердце пустило глубокие корни, и все окончательно вышло из-под контроля.

Но вот уже уборка урожая подходит к концу, и очень скоро Мо Жань покинет эти места и не вспомнит юную селянку с границы Нижнего Царства, чьей единственной ценностью было красивое лицо и ладное тело. Хотя ей было неизвестно, что думает о ней Мо Жань, девушка точно знала, что если сейчас она упустит возможность выразить ему свою симпатию, вряд ли у нее появится второй шанс сделать это. Поэтому сегодня вечером, выпив для храбрости, Лин-эр отважилась пойти следом за Мо Жанем и, преградив ему путь, признаться в своих чувствах.

Эта смелость и напор, по правде говоря, даже напугали Мо Жаня.

Красивое лицо Лин-эр раскраснелось от волнения.

В этот момент про себя она подумала: если бы Мо Жань согласился, то как замечательно было бы заполучить такого красивого любовника, не говоря уже о том, что зацепиться за такого мужчину, все равно, что в один миг взлететь на самую вершину Пика Сышэн. После этого ей не придется прозябать в этом богами забытом селе и всю жизнь можно будет прожить в комфорте, не заботясь о завтрашнем дне, просто…

— Сожалею, барышня Лин-эр, но тебе придется отпустить[2].

[2] 放手fàngshǒu — оставлять/отпустить (что-л.); опустить руки; самоустраниться. От переводчика: «отпустить рукав»/ «оставить ложные надежды».

Всего одной фразой он камня на камне не оставил от воздушного замка, который она построила в своей голове.

Красивые черты Лин-эр исказились от разочарования, с лица вмиг сошел весь румянец, но все же она нашла в себе силы спросить:

— Я… во мне есть что-то некрасивое?

— В тебе все прекрасно, — вежливо ответил Мо Жань, мягко высвобождаясь из хватки девичьих рук, — но мне ты не нравишься.

Хотя, похвалив ее внешность, он пытался сохранить ее девичью гордость, этим «мне ты не нравишься», он буквально растоптал ее самолюбие.

Глаза Лин-эр мгновенно наполнились слезами обиды. Хотя ей нравился Мо Жань, ее чувства к нему не успели укорениться, поэтому сейчас она скорбела скорее о своих разбитых мечтах, а не о растоптанных чувствах.

— Тогда вам… — сдержав слезы, она все же спросила, — Тогда какая внешность вам нравится?

— Мне…

Этот вопрос поставил Мо Жаня в тупик.

Что ему нравится?

Он хотел было по привычке сказать, что ему нравится внешность Ши Мэя. Но когда эта фраза была готова сорваться с его губ, он вдруг понял, что это совсем не так и, растерявшись, так ничего и не ответил.

— Скажите, что именно вам нравится? — продолжала давить Лин-эр. Чтобы не упустить ни единой эмоции, отразившейся на его лице, она ни на миг не сводила с него взгляда своих красивых глаз.

На самом деле эта девушка заслуживала жалости. Ее старшая сестра вышла замуж за обычного торговца тканями из Верхнего Царства и несколько лет назад переехала в Лайчжоу, где зажила припеваючи.

Лин-эр вместе с матерью как-то отправилась навестить сестру. Весь пеший путь женщины несли на спине нехитрые гостинцы: сушеную рыбу с сычуаньским перцем. Но мужу сестры не понравились запылившиеся бедные родственники, которые еще и рыбой воняли, и, чтобы не позориться перед соседями, он очень быстро спровадил их из дома. Этот эпизод словно острый нож засел в сердце Лин-эр. С того дня она поклялась себе, что не смирится со своей нищенской жизнью, когда-нибудь будет жить лучше, чем ее сестра, и тогда вернет сторицей все обиды.

Поэтому все эти годы эта девушка искала выдающегося человека, отдавшись которому, она смогла бы изменить свою судьбу.

В ее положении Лин-эр и правда не желала упускать Мо Вэйюя.

По этой причине сейчас она сходила с ума от волнения и была готова идти до конца. Сделав вид, что под влиянием алкоголя у нее подогнулись ноги, девушка повисла на Мо Жане. Она знала, что перед ее мягким податливым телом сложно устоять. Когда летом она шла по полю, местные мужики глаз с нее не сводили и потом еще долго смотрели вслед. Сейчас отчаявшаяся девушка сделала ставку на тело и попыталась нежной манящей плотью проломить броню Уважаемого Мастера Мо.

— Что со мной не так? Совсем не хочешь меня? Даже не рассмотрел толком, а уже отвергаешь?

Ее обжигающее мягкое тело буквально приклеилось к нему, но Мо Жань всем нутром чувствовал отторжение. Потемнев лицом, он разорвал эти нежеланные объятия и грубо оттолкнул ее.

— Барышня Лин-эр, как давно мы знакомы? Почему ты должна мне нравиться? С чего мне вообще тебя рассматривать?

— Но ведь пока не попробуешь, не узнаешь!

Заметив, что она снова хочет подойти к нему, Мо Жань тут же предостерег ее:

— Не приближайся ко мне снова!

— Настолько не нравлюсь? — глаза Лин-эр округлились от недоверчивого изумления. — Но, может, совсем немного… хотя бы капельку?..

— Ты мне совсем не нравишься! — по ее лицу Мо Жань понял, что, видимо, все еще недостаточно ясно выразил свое отношение. В сердечных делах лучше сразу отсечь пустые надежды, значит резать нужно быстро, по-живому и безо всякой жалости. — Ты меня ни капли не возбуждаешь.

Лин-эр лишилась дара речи.

Ей это не просто не понравилось. Она не могла это понять и принять.

То есть, как не возбуждает?..

Сколько неженатых мужчин способны устоять против женщины с прекрасным лицом и отличной фигурой, которая проявила инициативу и предложила себя? Может ли настоящий мужчина вот так брезгливо оттолкнуть предложенное ему сокровище и резко сказать «ты меня не возбуждаешь?». Разве можно не только устоять перед мягким ароматным нефритом, но даже не возжелать его?

Какое-то время она с глупым видом стояла столбом, а потом неверяще пробормотала:

— Вы… ты… почему ты… как ты можешь?..

Она была не в состоянии говорить внятно.

На самом деле она хотела сказать: «Как ты можешь не испытывать плотского желания? Это же ненормально».

В целом, Мо Жань прекрасно понимал, о чем она думает и что пытается сказать, но он действительно не желал ей что-то объяснять. Плывя по бурному течению жизни, они встречались случайно. Девушка, живущая на болоте, хотела испить сладкой любовной росы и взлететь к небесам, но живущему в горах мужчине это было совсем не нужно.

Пусть думает, что хочет.

Кивнув ей на прощание, Мо Жань тихо сказал:

— Сожалею, — и скрылся во мраке ночи. Ветер дул в лицо, и он невольно прищурился.

Этот разговор с Лин-эр заставил его осознать, что, может быть, все это время его понимание любви было ошибочным.

Лин-эр спросила его: «Какая внешность вам нравится?»

Оказывается, он никогда не задумывался над этим вопросом.

Тот, кто с детства лишен человеческого тепла и ласки, не может позволить себе быть слишком разборчивым, и всем сердцем потянется к любому, кто будет добр к нему.

«Что именно нравится?»

До сих пор он даже в мыслях не допускал размышлений на эту тему.

На самом деле в этом мире каждый человек с самого рождения имеет свои специфические вкусы и пристрастия. В детстве, попрошайничая у дороги, Мо Жань часто слышал, как другие дети, ухватив своих родителей за край одежды, канючили: «Я хочу съесть тот, где зеленый лук» или «Мама, красный фонарь мне нравится больше, чем желтый, хочу красный».

Однако сам он не мог такого сказать, хотя бы потому, что это было совершенно бесполезно. Все, что он мог получить из еды , это самую дешевую пшеничную лепешку, да и то не целую, ведь ее нужно было разломить, чтобы поделиться с мамой.

Позже, когда Мо Жань оказался в Музыкальной Палате, он также часто видел представителей «золотой молодежи», которые, обмахиваясь шелковыми веерами, комментировали представление в духе: «В прошлый раз мне понравилась Цуй-эр. Сегодня она будет петь, все-таки какой у нее нежный и сладкий голосок».

Хотя в глазах Мо Жаня, старшая сестрица Цуй-эр была далеко не так хороша, как сестрица Бай Жун. Но кому было интересно его мнение?

Никто и никогда не спрашивал его: «Что тебе нравится?». Не было никого, кого заинтересовал его выбор или понимание прекрасного. Иметь мнение — это было роскошью, доступной лишь богатым. Мо Жаню же должно было быть признательным за кусок хлеба, и проливать слезы благодарности, если кто-то расщедрился дать ему одежду, способную хотя бы как-то прикрыть наготу… «Нравится?»

Заикнись он о таком, люди точно решили бы, что этот дурак бредит. С какой стати ему вообще может что-то нравиться? С его-то низким статусом как смеет он что-то оценивать? С чего вдруг решил, что может любить? У него была только его жалкая жизнь и для ее сохранения ему каждый день приходилось вести ожесточенную борьбу со всем миром.

Со временем привычка хватать без разбора все подряд стала частью его натуры. Впоследствии, даже когда все его увешанное золотом и драгоценностями тело благоухало самыми редкими и ценными благовониями, да так сильно, что от запаха амбры и борнеола он начинал чихать, Мо Жань так и не смог перестать чувствовать этот прогорклый запах нищеты, въевшийся в его кости.

Если непредвзято оценить жизнь Мо Вэйюя, то все детство он жил в бедности и терпел унижения. Все его чувства и переживания, радости и печали были подобны грязи под подошвами башмаков прохожих. Он ничего не стоил и был никому не нужен, поэтому никто так и не спросил у него: «что тебе нравится?».

Позже, когда он вознесся над людьми и стал высокомерным и жестоким властителем мира смертных, чтобы снискать расположения императора, многие пытались предугадать его желания, но никто так и не посмел прямо спросить: «что вам нравится?».

И только сейчас, когда Лин-эр вот так вдруг задала ему этот вроде бы простой вопрос, он почувствовал себя так, словно налетел на стену.

Когда-то он был уверен, что если ему кто-то нравится, то он должен относиться к нему с уважением, почтительно на вытянутых руках положить ему под ноги свое сердце и не сметь предаваться несбыточным мечтам о взаимности.

Именно так были выстроены их отношения с Ши Мэем.

Мо Жань искренне верил, что именно это и есть любовь, и до сих пор не случилось ничего, что опровергло бы это убеждение.

Но сейчас у него появились смутные подозрения, что, похоже, все не так просто, как он думал раньше.

Неужели кротость нравится ему больше, чем строптивость?

Неужели покорность милее, чем неукротимый дух?

Правда ли, что прекрасные очи, напоминающие омытые росой нежные лепестки персиковых цветов, ему милее, чем похожие на ледяные лезвия свирепые глаза феникса?

Он… он действительно любит Ши Минцзина? А не… не…

Мо Жань не осмелился даже мысленно произнести имя этого человека, но сердце невольно забилось чаще, и кровь мгновенно вскипела в жилах.

Мо Жань и сам был напуган своей страстью.

Вожделение, похоть, любовь и желание изначально неразделимы и неразлучны. Другой человек притягивает тебя голосом, запахом, тактильным ощущением от прикосновения к коже. Иногда для обольщения достаточно одного мимолетного взгляда, и вот ты уже можешь думать только о том, чтобы войти в него, завладеть плотью, что не имеет к тебе никакого отношения, пометить это желанное тело своим запахом и страстно вложить себя в другого человека, оставив на нем свой неизгладимый след.

Но Мо Жань всегда верил, что любовь священна, поэтому нельзя осквернять любимого человека.

Но, если подумать, как в вопросе плотской любви можно обойтись без этого самого «осквернения»?

Когда горячо любимое, желанное тело появляется перед твоими глазами, как бы ты не уважал его обладателя, разве возможно погасить внутренний жар, подавив мысли, что скачут как кони, и чувства, что мечутся как обезьяны[3]?

[3] 意马心猿 yìmǎxīnyuán имасиньюань мыслями [скачет] как лошадь, душою [мечется] как обезьяна — обр. в знач.: раздираемый сомнениями, мятущийся.

Мир наполнен любовью, и только лишь плотская любовь лишена чистоты.

От рождения ей суждено быть запятнанной липким горячим потом, утонуть в красках плоти, осесть на висках и запутаться в волосах запахом фотинии[4] и сырой рыбы[5], погрязнуть в страстных стонах и криках, прорасти из грязи мятых влажных простыней прекрасными, истекающими нектаром желания пестиками и тычинками, став нежными бутонами, что со временем превратятся в цветы и плоды.

[4] 石楠 shínán шинань — фотиния пильчатая (Photinia serrulata Lindl.), китайский вереск; в Китае считается, что при цветении это растение пахнет спермой. От переводчика L.: в г. Ухане, где дерево произрастает в его естественном ареале, оно используется для озеленения города и Уханьского Университета, но из-за сильного, похожего на сперму запаха при цветении весной жители обратились с просьбой вырубить фотинию и посадить другие менее пахучие деревья и кустарники.

[5] 腥气 xīngqì синци — запах сырой рыбы (крови); скверный запах.

Бежавший в ночи Мо Жань вдруг резко остановился. В ярких глазах его плескался панический страх.

В голове как будто что-то взорвалось. Все это время он упрямо держался за старые убеждения, изо всех сил сдерживая бурный поток, что, вырвавшись на волю, мог снести горы, переполнить моря, утопить и поглотить его без остатка.

Трепеща от ужаса, он застыл на месте.

Влечение и страстное желание.

Любовь.

Чу Ваньнин…

Наконец-то он смог вырыть имя этого человека из земли и открыто произнести его.

Когда грязь и песок были смыты, его взгляду открылось истинное сокровище.

Это был всегда Чу Ваньнин… все его тайные чаяния, сокровенные чувства и самая огненная страсть… все это всегда принадлежало Чу Ваньнину!

В глазах потемнело. Навязчивая идея, что довлела над ним на протяжении двух жизней разлетелась вдребезги. Воздвигнутую им каменную стену смыло яростной приливной волной, что, достигнув его сердца, одним ударом выбила из него дух и лишила способности дышать.

Он был в ужасе.

Неужели, с самого начала…. он мог так…

Его любовь к человеку, точнее то, что он считал любовью, оказалось ошибкой?

Когда Мо Жань с кувшином грушевого вина вернулся к костру, Лин-эр уже ушла.

Естественно, никто даже не заметил ухода девушки, и, конечно, никто не знал об их разговоре с Мо Жанем. Вино вновь полилось рекой, изрядно подогрев шумное застолье.

После трех поднятых чарок, подвыпившие крестьяне затеяли игру. Они сплели венок из рисовой соломы, а затем выбрали человека, чтобы он бил в барабан. Венок передавался до тех пор, пока бил барабан, а когда барабан смолкал, тот, у кого оказывался соломенный венок, должен был вытянуть один вопрос и правдиво ответить на него.

На границе Нижнего Царства это нехитрое развлечение было довольно популярно среди простого люда. Правила игры были очень просты, поэтому даже далекий от праздности Чу Ваньнин с легкостью мог влиться в нее.

— Ладно, это старик Бай! Старик Бай, давай, тяни жребий!

Старик Бай с горестным выражением на лице подошел к большой чаше и вытянул из нее сложенный лист бумаги. С тяжелым вздохом развернув его, он прочел вслух:

— Какая женщина красивее: с большой грудью или толстой задницей?

Селяне, стоящие вокруг, расхохотались.

Старое бледное лицо стало ярко-красным. Потрясая бумажкой, старик Бай выругался:

— Кто тот долбоеб[6], который бросил сюда подобный вопрос? Этот старик в рот ебал тебя и всех твоих предков!

[6] 瓜娃子 guāwázi гуавацзы «маленький арбуз»— диал. дурак, тупица, долбоеб.

— Лучше не надо, — со смехом сказал один из деревенских мужиков, одергивая полы одежды, — Прежде чем ебать покойников, на вопрос ответь.

Старик Бай прикрыл рот и склонил голову, так чтобы упавшие на лицо космы прикрыли его прищуренные глаза с нависшими лягушачьими веками. На него со всех сторон глазели односельчане. После долгой паузы, он тихо промямлил:

— Я думаю, что все бабы одинаковы.

Тут же в толпе кто-то хохотнул и выкрикнул:

— Надуть нас хочешь, хорош заливать! Сам же за утренним чаем лил мне в уши, что женщины с большим задом и на вид приятнее и разродятся без проблем! Почему просто не сказал правду?! Пей вино! Пей! Штрафную чарку!

Старику Баю оставалось только с горестным выражением лица поднять чарку и, кривясь, ее опорожнить. Стоило ему выйти из круга, как невестка тут же присела ему на уши и начала пилить.

Чу Ваньнин, из толпы наблюдавший за этой неловкой ситуацией, про себя подумал, что если бы ему выпал такой вульгарный вопрос, он бы точно не смог на него ответить.

Тем временем взявший на себя обязанности ведущего деревенский староста, взял в руку черный пояс и со смехом объявил:

— Нам нужно сменить барабанщика. Пусть старик Чжан тоже поиграет с нами. Кто его заменит?

Чу Ваньнин тут же откликнулся:

— Давайте я!

Он подошел к обтянутому воловьей кожей барабану, взял колотушку и сел на расстеленную на земле циновку.

Деревенский староста тщательно завязал ему глаза черным кушаком, поправил повязку, а потом спросил:

— Не туго?

— Не туго.

— Что-нибудь видно?

— Не видно.

Староста рассмеялся:

— В таком случае, господин бессмертный, прошу, подыграйте нам на барабане. Как надумаете остановиться, сразу останавливайтесь.

— Хорошо, — сказал Чу Ваньнин и, подняв деревянную колотушку, ударил по туго натянутой коже. Он снова и снова бил в барабан, постепенно ускоряя темп. Звук ударов становился все громче, быстрее и беспорядочнее.

С закрытыми глазами он не мог видеть прожигающий пламя костра направленный на него взгляд Мо Жаня, такой глубокий, противоречивый растерянный и испуганный.

Похожие на оранжевых светлячков искры костра взлетали ввысь, чтобы навеки раствориться в ночи. Из темноты Мо Жань смотрел на сидящего на свету мужчину в белых одеждах. Его взгляд, как острый нож, очень медленно скользил по лицу Чу Ваньнина, прочертив линию от высокого лба до кончика носа, к губам и по подбородку.

Черная ткань на глазах Чу Ваньнина стала для него не поддающимся описанию соблазном, но на этот раз Мо Жань не мог позволить себе поддаться этому лакомому искушению и, незаметно ускользнув, в уединении тщательно пережевать и вылизать его.

Внутри он ощущал вкус любви.

Мо Жань снова почувствовал, как трепещет его сердце и еще раз убедился… нет, он не ошибся.

Он в самом деле любит Чу Ваньнина. И это чувство не имеет ничего общего с отношениями между учителем и учеником, никак не связана с почтением и дружеской симпатией.

Он целиком и полностью влюблен в него, страстно жаждет его и нуждается в нем.

Он…

Пусть очень поздно, но он, наконец-то, осознал, что любит Чу Ваньнина.

Да! Это любовь!

Поразительно, насколько он был глуп и слеп, как закостенел в своих заблуждениях и нежелании видеть правду.

Только сегодня он постиг истину и прозрел.

Да, он любит Чу Ваньнина.

Теперь, когда окаменелая земля над ним пошла трещинами, Мо Жань, наконец, начал видеть ясно. Очень многие вещи, которые раньше он не мог понять, вопросы, на которые прежде не мог найти ответов, все они нашли разрешение, стоило ему, пусть и запоздало, осознать свою любовь.

Однако у него не было времени распробовать эту мысль и всесторонне обдумать ее.

С громким «бум» барабанная дробь стихла, а потом, как рябь на водной глади, эхо ударов стихло.

И именно в этот момент, не раньше и не позже, на его колено опустился соломенный венок. В растерянности он взял венок и, подняв глаза, увидел, как Чу Ваньнин с облегченным вздохом одной рукой сдернул черную повязку с сияющих ярче луны глаз феникса и без задней мысли осмотрелся по сторонам.

Ему тоже было интересно, к кому попал венок, когда он перестал бить в барабан.

В итоге его взгляд встретился со взглядом Мо Жаня.

Чу Ваньнин: — …

Мо Жань: — …

Нет ничего более смущающего, чем когда ты видишь, что он подглядывает за тобой, но ты-то в этот момент тоже подглядываешь за ним. Взгляды на миг переплетаются и тут же, пытаясь улизнуть, расходятся в стороны.

Но уже мгновение спустя Чу Ваньнин забыл о том, что нужно прятать взгляд, пораженный глупым влюбленным выражением на красивом и решительном лице Мо Жаня. Эта обжигающе горячая и ничем не прикрытая любовь была ярче костра, громче шумной толпы и несокрушимее земной тверди.

Глаза Чу Ваньнина чуть расширились.

— Удачи, бессмертный Мо! — с улыбкой сказал староста, поднося к Мо Жаню чашу с жребием.

Мо Жань замер в нерешительности, но, в соответствии с правилами, все же водрузил венок на голову. Черные глаза ярко сияли, сердце пребывало в смятении. Покрыв голову, он снова внимательно посмотрел на Чу Ваньнина, и, удивительно, но в свете пламени его загорелое лицо вспыхнуло ярким румянцем.

Заметив его странное поведение, Чу Ваньнин был смущен и напуган. Его глаза расширились еще больше и стали почти круглыми.

Под прямым взглядом Чу Ваньнина Мо Жань опустил ресницы и, плотно сжав губы, не проронил ни слова. Он выглядел покорным, даже немного робким.

Сейчас Мо Вэйюй был так похож на не слишком умного юношу, который наконец-то понял, что влюблен в красавицу. Эта его первая любовь казалась такой неловкой и неуклюжей, даже немного жалкой, но в то же время не могла не вызывать умиления.

Чу Ваньнин: — …

Если до этого он был просто напуган, то теперь, можно сказать, что он был в ужасе.

…он боялся сотворить что-нибудь безрассудное!

Как же вышло, что этот здоровенный дурень[7] вдруг так изменился и теперь творит все, что хочет, не считаясь ни с кем. Не иначе по ошибке выпил какое-нибудь магическое зелье?

[7] 五大三粗 wǔ dà sān cū у да сань цу «на пять большой, на три грубый» — здоровенный, мощного телосложения; 熊货 xiónghuò сюнхо «грубая вещь» — бран. негодник, тупица, дрянь; 熊 также переводится как медведь.

Автору есть что сказать:

Маленькое представление «Почему ты не среагировал[8]?»

[8] 反应 fǎnyìng фаньин — реагировать, откликаться; реакция тела на внешние стимулы (в т.ч. эрекция/возбуждение в ответ на стимуляцию).

Лин-эр: — Бессмертный господин, почему вы не отреагировали, когда я обняла вас? Может, у вас болезнь[9] какая? (Или ему не нравятся пышки?) Хотите пригласим лекаря, пусть осмотрит вас, выпишет секретный рецепт, который и мертвого поднимет.

[9] 隐疾 yǐnjí иньцзи — скрытое болезнь/порок; венерическая или кожная болезнь.

Мо Жань: — ...Барышня… причина в том, что этот рукав отрезан[10], просто прими это.

[10] 断袖 duànxiù дуаньсю «отрезанный рукав»— мужеложец; любовь между мужчинами; гомосексуализм. По преданию, ханьский император Ай-ди отрезал рукав своего одеяния, который застрял под телом спавшего рядом с ним фаворита, чтобы вставая, не потревожить его сон.

Лин-эр: — Переживаете, что у вас рукав порвался? Давайте, я помогу вам его зашить!

Глава 144 - Учитель, я люблю вас

Мо Жань неторопливо достал из чаши листочек бумаги и развернул его.

Бегло пробежав глазами по строчкам, он облегченно выдохнул, но уже спустя секунду немного напрягся.

— Что там? — спросил деревенский староста.

Мо Жань передал ему бумагу. Ознакомившись с ее содержимым, староста хохотнул:

— Ха-ха-ха! К счастью, с бессмертным господином Мо к нам в гости не пожаловал никто из его сестриц-наставниц и младших сестриц по обучению, а то, чего доброго, кто-нибудь точно был бы обижен.

Чу Ваньнину с самого начала было интересно, что там за вопрос вытащит Мо Жань, а после слов старосты его любопытство достигло апогея, и он уставился на бумажку так, словно хотел просверлить в ней дыру.

Мо Жань со смехом сказал:

— Но, староста, посмотрите, что здесь написано. Разве это не нарушение правил? Всем задавали один вопрос, а тут целых три.

— Господин даос на редкость удачлив, раз вытащил именно этот жребий, — ответил староста, — но если вам не нравится, то можете бросить эту бумагу назад и попробовать вытянуть еще раз.

Если заново тянуть жребий, то не факт, что ему не выпадет что-то вроде «какая женщина красивее: с длинными ногами или с тонкой талией» или что-то в этом роде, поэтому Мо Жань с улыбкой отмахнулся от его предложения:

— Ясно, ясно. Оставим этот.

С этими словами он вернул бумагу старосте и объявил:

— Я вытянул вопрос: расскажите о трех самых любимых людях в вашей жизни.

Чу Ваньнин: — …

В этот момент к костру вернулась Лин-эр. Глаза девушки были красными от слез. Так как она боялась, что на свету односельчане сразу это заметят, то села подальше от огня, поэтому Мо Жань ее не заметил.

На самом деле, после того, как Мо Жань огласил вопрос, он вообще ни на кого не смотрел. Этот вопрос был слишком личным, поэтому не только он, но и все собравшиеся у костра почувствовали себя немного неловко. В ожидании его ответа все молчали и смотрели на огонь.

Языки пламени плясали в черных глазах, отбрасывая причудливые тени на загорелое лицо. В глубокой задумчивости Мо Жань долго смотрел на пламя, прежде чем заговорил:

— Тогда сначала я расскажу о моей маме... Я потерял ее рано, и, честно говоря, теперь уже плохо помню, как она выглядела. Я только знаю, что когда она была рядом, у меня всегда была еда и спокойный сладкий сон. Поэтому, если нужно назвать трех самых любимых людей, то она будет первой из них.

Деревенский староста кивнул:

— Безгранична материнская любовь[1]. Да, давайте засчитаем господину даосу первого человека.

[1] 舐犊情深 shìdúqíngshēn шидуциншэнь «облизывать теленка с глубоким чувством» — так же ласково, как корова облизывает теленка; обр. в знач.: безумно любить своих детей; метафора о безграничной любви родителей к своим детям.

— Тогда второй человек — это мой старший брат-наставник. Он всегда тепло относился ко мне, и пусть нас не связывают кровные узы, для меня он ближе родного брата.

Чу Ваньнин с самого начала ждал такого ответа, поэтому его лицо и сердце не захлестнул девятый вал, может, лишь небольшая рябь коснулась спокойных вод души. То, что Мо Жань любит Ши Минцзина, было совершенно очевидно. В прошлом, в озере Цзиньчэн, он своими ушами слышал его признание, так что сейчас эти слова совсем не удивили его.

Он лишь смотрел, как костер высветил в ночи словно выструганный тесаком жесткий профиль, по которому с первого взгляда можно было сказать, что человек перед ним во всех отношениях выдающийся, но слишком упрямый. Непреклонный дух отражался в черных и мрачных, но очень ярких глазах Мо Жаня. В их глубине словно горел божественный огонь, который не погаснет до тех пор, пока в этой облаченной в плоть лампе не закончится масло.

Человеку с такими глазами предопределено от рождения быть строптивым упрямцем.

Чу Ваньнин же был буквально помешан на этой его строптивости, жаль только сам упрямец ему не принадлежал.

Мо Жань сказал еще много хороших слов о Ши Минцзине, но Чу Ваньнин не слушал его. Он только чувствовал, что ночной ветер принес с гор промозглый холод, поэтому налил себе чашку горячего чая и, обхватив ее двумя ладонями, медленно выпил.

Чай сначала согрел его горло, а затем, достигнув желудка, окутал теплом все тело, и даже сердце его как будто немного оттаяло.

Он налил еще одну чашку и уже поднес ее к губам, как вдруг услышал, как Мо Жань, закончив говорить о Ши Минцзине, сделал паузу, а потом что-то сказал:

— Есть еще один человек. Третий, о ком я хочу рассказать, — это мой Учитель.

— Кхэ-кхэ-кхэ! — горячий чай встал Чу Ваньнину поперек горла. Он кашлял снова и снова, его лицо стало ярко-красным от удушья и смущения. Опустив голову, он усиленно делал вид, что пытается стереть чай со стола, решительно отказываясь прямо взглянуть на Мо Жаня.

Если человека, привыкшего жить скромно прячась в тени, вдруг вытащить на яркий свет, он придет в смятение и растеряется. В этот момент все его мысли будут лишь о том, как бы побыстрее снова спрятаться и свернуться в клубочек, забившись в самый темный укромный уголок.

Но на этот раз Мо Жань не оставил ему ни единого шанса на побег.

Чу Ваньнин, этот мужчина, всегда был слишком замкнутым и закрытым. Если он позволит ему уйти, то ему останется лишь смотреть на быстро удаляющуюся спину и затылок гордо вздернутой головы. С этими мечущими молнии яркими глазами и свирепо сведенными бровями со стороны он кажется таким вспыльчивым и дерзким, но Мо Жань точно знал, что это не более чем отполированная годами приросшая к лицу маска.

Ведь в Зале Мэнпо он видел ранимую и беспомощную истинную душу Чу Ваньнина.

Он больше не собирался позволять Чу Ваньнину принижать себя.

Впредь его Учитель больше не сможет носить эту пугающую злобную маску. Если его болезненное чувство собственного достоинства не позволяет ему снять ее, то Мо Жань протянет руку помощи.

Несколько капель пролитого чая давно были вытерты насухо, но Чу Ваньнин продолжал тереть совершенно сухой стол.

Он так привык прятаться в темном коконе, что сейчас просто не мог найти в себе силы поднять голову и взглянуть на свет.

Постепенно до него дошло, что у костра стало подозрительно тихо. И в этой тишине он вдруг услышал, как какой-то деревенский малыш хихикнул и вроде бы шепотом, но так, что услышали все, сказал:

— Мам, бессмертный Чу так тупит[2].

[2] 傻 shǎ ша — глупый, тупой; дурачок; безголовый; одуреть, обалдеть, остолбенеть. От переводчика: думаю, тут «тупой» в значении «тормоз» (медленно соображает).

Женщина торопливо прикрыла рукой рот этого слишком непосредственного ребенка:

— Тсс…

Но Чу Ваньнин уже услышал его слова.

Тупит…

Нет! Никогда в жизни в отношении Юйхэна Ночного Неба никто не посмел употребить слово «тупой». Его называли заносчивым, резким, грубым и черствым, но не…

— Учитель, если вы продолжите тереть этот стол, то, боюсь, протрете в нем дыру.

Черные войлочные сапоги вдруг оказались очень близко, остановившись напротив, буквально в шаге от него. Приблизься Мо Жань еще хоть на полшага, и это выглядело бы непочтительно и даже оскорбительно. Чу Ваньнин видел, как огромная подавляющая черная тень нависла над ним, как гора. От этого давления у него перехватило дыхание, и это было так унизительно, что он тут же вспыхнул от гнева.

На миг он почувствовал себя почти сломленным и тут же разозлился на себя за эту внезапную слабость.

Поэтому Чу Ваньнин скомкал платок и, бросив его на стол, резко вскинул голову, и гневно уставился на Мо Жаня пылающими боевым задором глазами феникса.

Почти в тот же миг Мо Жань почтительно опустил голову и мягко сказал:

— Учитель, позаботьтесь обо мне.

Со стороны казалось, что эта фраза подействовала на Чу Ваньнина как сильнейшее магическое заклинание. Только сам Чу Ваньнин знал, что когда в ответ на «позаботьтесь обо мне» Мо Жаня он поднял голову, это было всего лишь совпадением.

Но какой от этого толк?

Мо Жань и все наблюдавшие эту сцену люди решили, что Чу Ваньнин как ребенок повелся на мольбу ученика и сразу же покорно согласился с ним.

Сразу же!

Эти два слова заставили его почувствовать себя очень униженным, словно на глазах у всех он в один миг окончательно уронил свое достоинство.

Хотя лицо Чу Ваньнина как будто заледенело, в глазах его разгорались опасные искры.

Однако, натолкнувшись на кроткий и теплый взгляд Мо Жаня, этот огонь вмиг утонул в безбрежных весенних водах, затопивших выжженные его гордыней земли, попутно аккуратно сточив острые клыки, готовых сорваться с губ злых слов.

Мо Жань же повторил:

— Учитель, мой третий ответ — это вы.

Не найдя выхода своему гневу, Чу Ваньнин поспешил спрятать свое смятение за каменным лицом:

— …Хм?

Со стороны он казался совершенно невозмутимым и бесстрастным.

В такой ситуации, сохранив этот отрешенный и снисходительный вид, он действительно не посрамил своей репутации взирающего на смертный мир свысока недостижимого, как луна, образцового наставника Чу. Мысленно Чу Ваньнин даже поаплодировал собственной выдержке.

Вот только почему во взгляде Мо Жаня плещется веселье?

Тем временем Уважаемый Мастер Мо думал, что этот образцовый наставник Чу, похоже, и правда боится выглядеть глупо.

Чу Ваньнин, естественно, и предположить не мог, что в своем сердце Мо Жань уже навесил на него так пугавший его ярлык «дурачок», ведь его ученик давно уже понял, что чем больше его Учитель волнуется, тем более отстраненный и равнодушный вид на себя напускает.

— Ну и что дальше? Зачем ты сюда подошел? — спокойно спросил Чу Ваньнин.

Неожиданно, этот вопрос попал прямо в цель, и улыбка застыла на лице Мо Жаня.

Мо Жань много чего хотел сделать.

Но фактически не мог ничего.

Что с того, что ему нравится Чу Ваньнин? Он понял это слишком поздно, и сейчас этот человек так бесконечно далек, что и не дотянуться. Кроме того, он потратил две жизни на то, чтобы добиться Ши Мэя, так как теперь сказать, что он любит совсем другого человека и хочет вернуться назад, чтобы сделать другой выбор. На самом деле, в сердце ему самому так и не удалось до конца принять этот факт.

Если бы сразу после возрождения он понял свои чувства, тогда, может, еще не все было бы потеряно.

Но сейчас это «открытие» лишь усилило его душевные страдания.

В прошлой жизни тело Чу Ваньнина слишком сильно пострадало от его рук, ведь он всегда рассматривал их постельные утехи, как самую жестокую пытку для этого гордого человека.

На самом деле, в глубине сердца Мо Жань всегда считал Чу Ваньнина бесконечно далеким от мирских забот, страстей и грешных желаний божеством.

Поэтому, чтобы сломить гордый дух Чу Ваньнина, Мо Вэйюй принуждал его к интимной близости множеством самых разных способов.

Но теперь он хотел поладить с Чу Ваньнином.

Мо Жань не мог больше думать об этом.

Вдруг резко поглупев, он точно знал лишь одно: впредь ему нужно держаться подальше от Учителя, вознести его на алтарь и поклоняться ему, как непорочному божеству.

Но оказалось, что его «любовь» на самом деле включает в себя еще и обжигающую тайную страсть.

И Мо Жань совершенно точно не мог позволить Чу Ваньнину узнать об этом. Все, что он мог, это сдерживать себя и, замаскировав свою любовь под «сердечную привязанность ученика к учителю», со всем почтением положить свои чувства к его ногам.

Поэтому Мо Жань ответил:

— ...Я только хотел, чтобы Учитель знал это.

— … — Чу Ваньнин безмятежно смотрел на него и молчал.

Тогда Мо Жань осторожно добавил:

— Просто не смог сдержаться, хотел, чтобы все узнали…

— Узнали что?

Мо Жань широко улыбнулся. Пламя, горящее в сияющих любовью угольно-черных глазах, скрыло бурлящее внутри него страстное желание.

— Узнали, как мне повезло, — с улыбкой ответил он, — ведь я обучаюсь у самого лучшего, прелучшего, наилучшего[3] Учителя в мире.

[3] От переводчика: фактически трижды произносится одно и то же слово, но оно имеет широкий спектр толкований 最好 zuìhǎo «наилучший»: самый хороший/красивый/добрый/приятный.

Он понимал, что его слова звучат коряво и неуклюже, но он постарался вложить всю душу в это признание.

Так уж вышло, что когда Мо Жань говорил искренне и от самого сердца, то неизбежно становился косноязычным и выражался как деревенщина.

Чу Ваньнин смотрел на него совершенно нечитаемым взглядом, только лишь чуть подрагивали длинные ресницы.

Мо Жань сделал глубокий вдох. Он не знал, откуда в нем взялась эта безрассудная храбрость, но он чувствовал, что если сейчас не использует этот момент, в жизни его вряд ли будет второй шанс так нагло и прямо выразить свои чувства.

Внезапно Мо Жань преклонил колени, чтобы оказаться на одном уровне с сидящим Чу Ваньнином. Досадно, но его тело было слишком большим, и даже в таком положении получилось так, что он смотрел на Учителя сверху вниз.

Но сейчас ему было все равно. Он чувствовал лишь, как бешено бьется его сердце, и стремительно бежит кровь по венам.

— Учитель.

Чу Ваньнин интуитивно понял, что дело принимает дурной оборот.

Глаза мужчины напротив него буквально обожгли его скрытой в них глубокой тоской и томлением, и Чу Ваньнин невольно отпрянул назад, испуганно уставившись на Мо Жаня снизу вверх.

Но, в конце концов, эта острая стрела все равно пронзила его сердце.

— Я люблю вас.

Все, ему было не сбежать. Скачущего по лесной чаще пятнистого оленя охотник поразил стрелой точно в ногу, и он обреченно опустился на землю. Ошарашенный Чу Ваньнин просто смотрел на Мо Жаня, ничего не слыша и не видя из-за нарастающего грохота крови в ушах…

Люблю... это слово содержало в себе столько скрытого смысла и трактовать его можно было очень широко.

Оно не такое откровенное и пылкое, как слово «влюблен[4]», которое способно в один миг обжечь сердце другого человека, но все же содержит так много самых разных подтекстов, позволяющих мужчинам и женщинам, сохранив видимость спокойствия, сказать о своих намерениях и выразить любовь, переполняющую их сердце.

[4] От переводчика: в признании Мо Жань использовал форму 喜欢 xǐhuan сихуань любить/нравиться/обожать, которая является более «чистым» выражением любви и не несет в себе прямого «плотского» намека как 爱 ài ай любить (пристраститься).

Мо Жань думал про себя:

«Я люблю тебя, но не посмею нарушить твой душевный покой и навязывать свои чувства. Ты можешь думать, что это не более чем выражение дружеского расположения ученика своему учителю. Хотя я исполнен сожалений, для тебя так будет лучше».

В свою очередь Чу Ваньнин думал про себя:

«Только из жалости ты сказал, что любишь меня. Твоя любовь не более, чем благодарность за мое учение и спасение твоей жизни. Это не то чувство, о котором я мечтал, но для того, чтобы получить даже это дружеское расположение, я отдал все, что имел, и у меня больше нет козырей, которые можно было бы обменять, чтобы получить чуть больше твоей любви. Достаточно того, что я смог добиться твоего признания и любви как учитель. Я не буду навязываться и требовать большего».

Но они больше ничего не сказали друг другу, а наблюдавшие за ними люди были восхищены глубокой привязанностью между этим учителем и его учеником.

Только лишь сидящая в дальнем углу Лин-эр почувствовала, что что-то не так между этими двумя. Приглядевшись к красивому лицу Мо Жаня, она заметила старательно подавляемые им глубокое желание и страсть, нашедшие странный волнующий отклик в ее душе.

Но она была невинной сельской девушкой, выросшей в забытой богом деревне уезда Цзычан, где о голубых[5] слыхом не слыхивали. Поэтому хотя она и чувствовала какую-то странность, не могла сказать, в чем она заключалась.

[5] дословно 龙阳 lóngyáng лунъян — гомосексуалист. От переводчика L.: Р. Ван Гулик, голландский востоковед в своем труде «Сексуальная жизнь в древнем Китае» описывает некоего Лун Ян-Цзюня, который в IV в. до н. э. служил министром при князе Вэй. Также еще один источник, датированный III в. до н. э., «Чжань го цэ», подтверждает, что у Лун Яна в самом деле была гомосексуальная связь с правителем Вэй. Лун Ян приобрел в китайской истории такую широкую известность, что слово «лунъян» стало в литературе общепринятым обозначением для гея, наравне с выражением «отрезанный рукав».

В этом мире всегда найдутся распутные, беспринципные и черствые сердцем люди, что по жизни делают все, что хотят, не страшась кары небес.

Но если уж кто-то сможет запасть в сердце такому человеку, то любовь его будет как пламя, щедро политое растительным маслом. Он будет сгорать от ревности, страстно желать утолить жажду открыться и быть принятым любимым человеком, мечтая погрузиться с ним в море страстей и никогда не разлучаться.

Но вот только хочет ли другой человек, чтобы ему открылись? Вдруг это признание шокирует и испугает его? Да, влюбившись, эти бесстрашные люди начинают бояться, что их любовь не взаимна, что они будут отвернуты и осмеяны. Они боятся того и этого, и страхи эти довлеют над ними сильнее, чем страх перед гневом небес. Услышав, что осенняя цикада пропела дважды, они ни за что не пропустят это мимо ушей и будут изводить себя мыслями: «Боже мой, цикада пропела дважды, может, это знак свыше, и он не любит меня?»

Иными словами, любовь — самое неуловимое чувство. Ты постоянно сомневаешься и гадаешь, есть она или нет, скрываешь ее, втайне мечтая быть раскрытым, и за две версты чуешь вездесущий, присущий ей кислый запах ревности.

В прошлой жизни Мо Вэйюй был Наступающим на бессмертных Императором, в этой жизни стал образцовым наставником Мо.

Печально известный деспот столетия и гений своего поколения.

Самый страшный демон, а ныне почти святой праведник, он так и не смог сбежать от этого кислого запаха.

А что Чу Ваньнин?

Этот мужчина всегда был как рыба в сети. Стоило чуть повеять любовью, и он, страдая от головной боли, трепыхался, запутываясь еще больше.

К сожалению, Чу Ваньнин предпочел бы смерть потере достоинства, поэтому, хмыкнув, просто отказался обсуждать подобные «банальные и заурядные вещи».

Этот человек действительно любил играть со смертью.

Автору есть что сказать:

Маленькое представление «У тайной любви и правда кислый запах[6]»

[6] 酸臭 suānchòu суаньчоу «кислый запах»; 酸 suān уксус/ревность; кислый; гнилостный; печальный, горестный; 臭 chòu запах, аромат, вонь, смрад. От переводчика: «кислый запах» можно трактовать как «воняет ревностью» или «имеет аромат печали».

Мо Жань.

До того как понял, что влюблен: — Кто ты? Какой у тебя статус? Прости, но я немного занят. Что? Есть хочешь? Тогда иди, погуляй, купи себе что-нибудь.

После того, как тайно влюбился: — Как я мог говорить все те вещи, что написаны выше…. О, мой Бог! На дереве плачет цикада, это точно знак свыше! Неужели я совсем не нравлюсь ему?

Чу Ваньнин.

До того как понял, что влюблен: — Ты пришел, чтобы просить меня о помощи? Что за дело? Тогда зачем ты пришел? Тебе заняться больше нечем?

После того, как тайно влюбился: — …Ты можешь прийти ко мне, даже если не нуждаешься в моей помощи.

Сюэ Мэн.

До того как понял, что влюблен: — Катись отсюда, страшилище!

После того, как тайно влюбился: — Кхэ!… Присмотревшись, я понял, что не все так страшно. Хотя со мной, конечно, тебе никогда не сравниться, но через силу я могу попробовать взглянуть еще разок…

Ши Мэй.

До того как понял, что влюблен: — Тебе нездоровится? Как, какая разница? Давай, садись, я проверю твой пульс.

После того, как тайно влюбился: — Я плохо себя чувствую, не мог бы ты побыть со мной немного? Лекаря звать не нужно, налей мне стакан горячей воды и просто посиди рядом, ладно?

Е Ванси.

До того как понял, что влюблен: — Все должны подчиняться правилам, установленным орденом Жуфэн. Исключение только для моральных принципов.

После того, как тайно влюбился: — Все должны подчиняться тебе. Что же касается моральных принципов…. Ты ведь не будешь их нарушать, я тебе верю.

Мэй Ханьсюэ.

До того как понял, что влюблен: — Барышня, это саше для тебя, этот браслет тоже тебе и эти серьги, и жемчужные подвески. А что подаришь мне ты?

После того, как тайно влюбился: все то же, что выше.

Наньгун Сы.

До того как понял, что влюблен: — Убирайся, ты мешаешь мне кормить мою собаку.

После того, как тайно влюбился: — Подойди, давай вместе прокатимся на моей собаке.

Наобайцзинь: — Гав-гав-гав!

«Хозяин, ты же помнишь, что моя максимальная грузоподъемность 70 килограмм?»

Глава 145 - Учитель получил сотрапезника

Леса окрасились в золото и багрянец, время страды подошло к концу.

К их отъезду жители деревни Юйлян подготовили много больших и маленьких узелков, корзин и мешков с вяленым мясом, рисовым печеньем, пряностями и мешковиной. Кроме того, они так и норовили сунуть в руки Мо Жаню и Чу Ваньнину свертки с едой.

Хотя Пик Сышэн не испытывал проблем в снабжении, но селяне делали это от чистого сердца, и отказ обидел бы их. Поэтому двум даосам оставалось только с благодарностью принять эти дары и помочь старосте загрузить их в седельные сумки.

Пришла и Лин-эр. В руках у девушки была бамбуковая корзинка, накрытая расшитым голубой нитью полотном. Под тканью оказались паровые булочки и с десяток вареных зеленых яиц[1].

[1] От переводчика: существует только одна порода из традиционных древних пород кур, которая несет яйцо светло-зеленого цвета — это черномясная порода Ухэйилюй (Люйкэданьцзи).

Она встала перед конем Мо Жаня. Взгляд ее ясных больших глаз, интуитивно различающих ложь и правду, скользнул по его внушительной фигуре и тут же вильнул в сторону. Она хотела увидеться с ним в последний раз, но сейчас, вспомнив, как в ту ночь, подогретая алкоголем и расчетом, смело призналась ему в своих чувствах, девушка почувствовала себя очень неловко. Помявшись, она вышла вперед и, подняв корзину над головой, обратилась к сидевшему на лошади красавцу:

— Бессмертный господин Мо, это… это то, что я сама приготовила утром. Возьмите с собой и поешьте в дороге с бессмертным господином Чу.

Не зная ее намерений, Мо Жань с сомнением посмотрел на нее, не уверенный, стоит ли принимать от нее что-то.

Лин-эр, однако, поняв его опасения, внезапно вскинула голову и прямо взглянула на него. Ее щеки полыхали от стыда, но в глазах были видны упрямство и раненая гордость.

Хотя она приложила все силы, чтобы дотянуться до этого великого бессмертного, Лин-эр была не из тех девушек, которые не знают, что такое чувство собственного достоинства, и преследуют объект своих мечтаний даже после того, как их отвергли. Она лишь сказала:

— Бессмертный господин, не беспокойтесь. Лин-эр не имеет никаких скрытых намерений. Я лишь хотела поблагодарить вас за те замечательные две недели, что господа даосы заботились о деревне Юйлян.

Мо Жань принял корзинку и, бросив на нее взгляд из-под полуопущенных ресниц, искренне ответил:

— Спасибо, барышня.

— Бессмертный господин очень любезен.

Убедившись, что эта девушка смогла справиться с чувствами в своем сердце, Мо Жань почувствовал укол вины в отношении нее и, в конце концов, не удержался от вопроса:

— Барышня, какие у тебя планы на будущее?

— Бессмертный господин, зачем вы спрашиваете?

— Я чувствую, что барышня не из тех людей, кто может долго жить в сельской местности.

На губах Лин-эр появилась улыбка, но в глазах все еще можно было прочесть затаенную обиду:

— Я думала отправиться в Верхнее Царство. Слышала, что Духовная школа Жуфэн славится своим милосердием. В Линьи простые люди из Нижнего Царства могут получить работу и не бояться быть вышвырнутыми за городские ворота. Я хороша в рукоделии, неплохо готовлю, так что точно смогу найти свое место в жизни.

Конечно, о самом главном она умолчала. Духовная школа Жуфэн среди прочих заклинательских школ была самой многочисленной. Под ее контролем находилось семьдесят два города, а Линьи был ее сердцем. Из десяти человек, встреченных на улицах Линьи, пять точно были заклинателями, поэтому там проще всего было встретить подходящего для ее целей достойного мужчину.

Чу Ваньнин не знал о ее целях, но, услышав о желании девушки отправиться в Линьи, нахмурился и посоветовал:

— Духовная школа Жуфэн — это слишком глубокие воды. Одинокой девушке выжить там будет очень непросто. Барышня, если собираешься переселиться в Верхнее Царство, почему бы тебе не отправиться на Остров Линьлин в Янчжоу?

— В Янчжоу мне не выжить, расходы на еду и одежду слишком велики, — ответила Лин-эр. — Большое спасибо, бессмертный господин, за совет и участие, но у Лин-эр есть своя голова на плечах.

Выслушав ее ответ, Чу Ваньнин понял, что убеждать ее бессмысленно и отступился.

Нагрузив лошадей седельными сумками, заклинатели пустились в путь. Проезжая мимо Цайде, Чу Ваньнин внимательно осмотрел установленный там магический барьер. К счастью, он и правда оказался очень мощным и устойчивым. Так как они скакали почти без передышки, то к полудню уже вернулись на Пик Сышэн.

Чу Ваньнин сразу же отправился с докладом к Сюэ Чжэнъюну, а Мо Жань, не зная чем себя занять, слонялся без дела. Около моста Найхэ он наткнулся на человека, старательно натирающего голову одного из львов, венчавших опоры моста.

Про себя Мо Жань подумал: «кто-то опять нарушил правила или сотворил что-то такое, за что его сослали заниматься этой тяжелой работой».

Как правило, отбывающий наказание человек чувствовал себя неловко, поэтому Мо Жань решил не подниматься на мост. Он уже собирался развернуться и уйти, но вдруг услышал, как кто-то окликнул его:

— А-Жань!

— …

Присмотревшись, он с удивлением обнаружил, что льва натирал не кто иной, как Ши Мэй. Мо Жань обомлел, ведь в голове его никак не укладывалось то, что сейчас видели его глаза.

Во-первых, он был удивлен, что такой благонадежный и правильный человек, как Ши Мэй, провинился так, что в наказание его отправили чистить мост.

Во-вторых, его поразило то, как он сейчас выглядит.

Учитывая то, что он совсем недавно своими глазами видел, каким долговязым стал Ши Минцзин, тем не менее издали Мо Жань его не признал. Более того, с каждой встречей Ши Мэй казался ему все более чужим и незнакомым, а теперь, увидев его на мосту, он даже не сразу признал его.

— Почему ты здесь? Что-то натворил? — спросил Мо Жань, подойдя к нему.

Ши Мэй выглядел несколько сконфуженно.

— Эм… нас наказали вместе с молодым хозяином.

— Мэнмэн? — после небольшой паузы Мо Жань рассмеялся.

Все было как обычно. Сюэ Мэн вечно во что-то вляпывался, и в этом уж точно не было ничего нового.

— На что он опять подбил тебя?

— Сказал, что хочет войти в запретную область на заднем склоне горы, чтобы поймать несколько призраков для тренировок.

— …

— И в итоге почти пробил брешь в барьере, который установил Учитель перед уходом.

Услышав это, Мо Жань не знал смеяться ему или плакать:

— Он считает, что призраки — это кошечки или собачки? Поймает их и будет воспитывать, как домашних питомцев. Ты тоже хорош! Видел же, что он опять валяет дурака, так почему не отговорил его?

Ши Мэй тяжко вздохнул, на лице его отразилась безысходность:

— Конечно же я пытался убедить его не делать этого, но все без толку. Я боялся, что он попадет в беду, поэтому и пошел с ним, чтобы помочь, если что… ох, забудь, просто ничего не говори, к счастью, несмотря на мою бесполезность, все закончилось не так уж и плохо. А-Жань, ты лучше о себе расскажи. Ты ведь с Учителем ездил в деревню Юйлян, чтобы помочь простым людям с уборкой урожая?

— Да.

— Ну и как, все хорошо?

— Да, все прошло очень гладко.

Перебросившись еще парой пресных фраз, они попрощались, и Мо Жань в одиночестве побрел по тенистой тропе через рощу. В своих мыслях он вновь вернулся в прошлое, только чтобы прийти к выводу, что все эти годы его чувства к Ши Мэю были похожи на навязчивую идею, где-то даже привычку, но никак не любовь.

Раньше он думал, что раз ему очень комфортно и хочется быть рядом с этим красивым, милым и талантливым юношей, то это и есть соблазн и чувства, но на деле все было совсем не так.

Людям нравятся красивые вещи. Как ни крути, он всегда восхищался экзотической красотой Ши Мэя, но если копнуть глубже, этот тип внешности нравился ему чисто эстетически и совершенно не будил в нем никаких желаний.

Ему нравилось смотреть на него, но точно также ему нравилось смотреть, как по осени горы одеваются в алый наряд и в жаркий летний день в пруду расцветают лотосы. Все эти годы, думая о Ши Мэе, он никогда не грезил ни о чем неподобающем и пошлом.

Да, он по-прежнему дорожил Ши Мэем и относился к нему с симпатией и заботой.

Но все же его восприятие отличалось от того, что было в прошлом. Сейчас Мо Жань наконец-то понял, что значит любовь именно для него. Он точно не добрый самаритянин Люся Хуэй[2]. Его любовь должна быть влажной и обжигающей, с полным проникновением и обладанием, множественным столкновением двух тел, пылающей в жилах страстью и обильным семяизвержением.

[2] 柳下惠 liǔxià huì Люся Хуэй — государственный деятель VII в. до н. э., дафу 大夫 княжества Лу 鲁, личное имя — Чжань Хо. От переводчика: Люся Хуэй был советником города-государства Люй и судьей (693-609 до н.э. ). Легенда гласит, что в холодную ночь Люся Хуэй у городских ворот встретил бездомную нищенку. Боясь, что она замерзнет до смерти, Люся Хуэй велел ей сесть к нему на колени, развязал свою верхнюю одежду, плотно укутал ее и сидел вместе с ней всю ночь без каких-либо намеков на непристойное поведение. В Китае это имя нарицательное для человека с высокими моральными качествами, не поддающегося плотским искушениям.

Да, он волкособ[3], хотя умеет ценить аромат диких роз.

[3] 狼犬 lángquǎn ланцюань «собака-волк» — гибрид собаки и волка; 狼狗 lánggǒu лангоу: группа собак, имеющая внешнее сходство с волками, включающая в себя породы от немецкой овчарки до лаек, включая хаски.

Но у него острые клыки хищника и соответствующий аппетит, поэтому и питался он, конечно, не травой и цветами, а плотью и кровью.

К ужину Сюэ Мэн наконец-то закончил приводить в порядок книгохранилище, систематизировав и аккуратно сложив все канонические книги и свитки во второй секции. Он так вымотался, что даже в Зале Мэнпо продолжал вздыхать и охать, жалуясь на то, что даже его любимая острая рубленая жареная курятина по-ляньпиньски[4] не могла вернуть ему радость жизни.

[4] 辣子鸡丁 làzi jīdīng лацзы цзидин — обжаренная рубленая курятина с красным перцем чили и другими специями.

Умирая от скуки, он вяло поигрывал палочками для еды, как вдруг увидел, что Чу Ваньнин вошел в столовую. В тот же миг его душа воспарила, и, резво вскочив с места, он выкрикнул на весь зал:

— Учитель!

Чу Ваньнин лишь раз глянул на него и чуть кивнул.

В это время Мо Жань сидел рядом с Сюэ Мэном и Ши Мэем. Эти трое учеников, словно связанные красной нитью судьбы, всегда ели вместе, но сегодня, стоило появиться Чу Ваньнину, Мо Жань поспешил сдвинуть всю посуду на столе, чтобы освободить побольше места рядом с собой.

— Что ты делаешь?

Мо Жань ничего не ответил, а просто улыбнулся Сюэ Мэну и, вскочив на ноги, помахал Чу Ваньнину:

— Учитель, садитесь здесь.

Сюэ Мэн: — …

Ши Мэй: — …

Уважение — это одно, а есть вместе — совсем другое дело.

В большинстве случаев люди предпочитают садиться за один стол и грызть кости с теми людьми, рядом с которыми они могут чувствовать себя свободно. Во время совместных приемов пищи как минимум нужно поддерживать застольную болтовню и быть терпимым к неизбежным оплошностям и проявлению дурных манер со стороны сотрапезников.

Стоило взглянуть на выражения лиц Сюэ Мэна и Ши Мэя, чтобы понять, что несмотря на то, что им уже приходилось есть вместе с Чу Ваньнином, и они были знакомы с его сдержанной манерой поведения за столом, привыкнуть к этому они так и не смогли, и идея совместной трапезы с Учителем их совсем не обрадовала.

Для них ужин с Учителем и общение с ним были в равной мере сопряжены с напряжением и вежливостью, поэтому во время еды они ни на минуту не могли расслабиться, а значит и насладиться вкусом пищи.

Чу Ваньнин тоже это прекрасно понимал, поэтому бросил на Мо Жаня красноречиво отчужденный взгляд и покачал головой. В конце концов, он положил себе на тарелку пресные овощи и направился к своему привычному месту.

Пять лет его не было в Зале Мэнпо, но, подойдя к своему столу, Чу Ваньнин заметил закрепленный в углу маленький листок меди, на котором мелким шрифтом было выгравировано «Почетное место старейшины Юйхэна».

— …

«Сюэ Чжэнъюн, ты ненормальный что ли?!»

Переставив с деревянного подноса на стол свою тарелку, Чу Ваньнин тяжело опустился на стул, но не успел он толком приступить к еде, как вдруг другой человек отодвинул стул и сел напротив него прямо на «почетное место старейшины Юйхэна». Он поставил свой поднос прямо рядом с тарелкой Чу Ваньнина, да так близко, что они почти столкнулись друг с другом.

Чу Ваньнин поднял взгляд:

— … зачем ты пришел?

— Там слишком тесно, — сказал Мо Жань, с улыбкой поднимая с подноса чашку с вареным рисом. — Я пришел поесть вместе с Учителем.

Чу Ваньнин недоуменно взглянул в ту сторону, где сидели Сюэ Мэн с Ши Мэем. И где там тесно?

Мало того, что сам он пребывал в недоумении, те двое, что были так внезапно оставлены Мо Жанем, тоже были в полной растерянности и теперь со сложными выражениями на лицах безмолвно наблюдали за столом, где сидели Чу Ваньнин и Мо Жань.

Сюэ Мэн пробормотал:

— Этот сукин сын с ума сошел что ли?

Ши Мэй: — …

Однако Мо Жаню было сейчас не до них. От одного взгляда на содержимое тарелки Чу Ваньнина, в которой оказались одни овощи, ему стало не по себе. Этот человек имел слишком специфический вкус и, как будто наперекор всем, предпочитал выбирать самую невкусную и отвратительную на вкус еду. Мо Жань подумал, что подобное неправильное питание не идет ему на пользу и с возрастом может обернуться большими проблемами со здоровьем.

Раньше его не заботило, что ест Чу Ваньнин, но теперь-то все было по-другому. Даже если на миг забыть, что он любил этого человека, просто из уважения к своему Учителю его прямой обязанностью было позаботиться о том, чтобы тот хорошо поел.

Однако накормить Чу Ваньнина было так же сложно, как заставить поесть капризного кота. И ведь нельзя даже проявить настойчивость и просто запихнуть в него полезную пищу. Если этот человек не захочет есть, заставить его он точно не сможет.

Тут Мо Жаня осенила блестящая идея. Он взял смачный кусок тушеной в соевом соусе свинины и положил в тарелку Чу Ваньнина.

— Учитель, попробуйте это.

Как и следовало ожидать, Чу Ваньнин нахмурился:

— Мне не нравится мясо с салом, убери.

Мо Жань был готов к такому ответу и со смехом сказал:

— Я слышал, что на вкус оно очень сладкое и приготовлено по рецепту с юга Цзяннани.

— Вот это вот вообще не похоже на мясо по-южноцзяннаньски.

— Как вы можете это утверждать, если даже не попробовали?

— Я могу понять это, просто взглянув на него.

— Но повар сказал, что сделал его по рецепту с юга Цзяннани, — Мо Жань закинул удочку и теперь с улыбкой ждал только, когда кот попадется на его наживку. — В Зале Мэнпо очень опытный повар, разве он мог так ошибиться? Должно быть, Учитель слишком долго не бывал в родных краях и забыл, как выглядит тушеное мясо у него дома.

Чу Ваньнин вспыхнул:

— …Не болтай ерунды, как я мог ошибиться?!

Мо Жань тут же демонстративно сунул в рот кусочек и с самым серьезным видом принялся его пережевывать, словно определяя вкус, после чего убедительно заявил:

— Я думаю на этот раз Учитель и правда ошибся. Это мясо очень сладкое. Может попробуйте? Всего один кусочек.

Совершенно не подозревая, что Мо Жань что-то замышляет, возмущенный Чу Ваньнин схватил палочками кусок мяса и сунул его в рот.

— И как? — Мо Жань с трудом сдерживал смех, наблюдая за попавшимся на крючок белым котом.

Сурово сдвинув брови, Чу Ваньнин ответил:

— Нет, слишким сильный аромат аниса заглушает вкус. Я пойду к повару и скажу ему, что мясо в Цзяннани так не готовят.

— Ой-е-ей! — Мо Жань тут же крепко ухватился за его рукав, на миг потеряв дар красноречия. Кто знал, что этот парень примет его шутку так близко к сердцу? Если он сейчас пойдет разбираться с поваром, разве его хитрый план не будет раскрыт? Поэтому он поспешил отговорить его:

— Учитель, не горячитесь так. Повар наверняка сейчас очень занят. Раз уж Учитель попробовал и понял, что есть ошибка в рецепте, конечно, позже я сам поговорю с ним, а сейчас нам обоим нужно хорошенько подкрепиться.

Поразмыслив, Чу Ваньнин все же решил сесть обратно и молча продолжил есть.

Мо Жань тут же начал планировать, как снова развести его, на этот раз на кусок рыбы.

Чу Ваньнин опустил палочки для еды и спросил:

— Селедка[5]?

[5] 鲥鱼 shíyú шиюй лат. Tenualosa reevesii — индийская тенуалоза, сельдь-гильза.

— Ага.

— Забери, я не ем такое.

— А почему не едите?

— Мне не нравится.

Мо Жань с понимающей улыбкой сказал:

— Потому что в ней много косточек, не так ли?

— …Нет.

— Но Учитель, каждый раз, когда вы едите рыбу, выбираете ту, в которой мало костей, или они большие и их легко убрать. Учитель, вы и правда не умеете есть маленьких костистых рыбок, ха-ха-ха!

Он действительно прекрасно знал слабые места Учителя и «взять на слабо», в самом деле, хорошо сработало. Чу Ваньнин опять попался на его уловку и с раздражением поспешил возразить:

— Это просто смешно! — схватив палочками переданный Мо Жанем кусок селедки, он демонстративно начал его есть, всем видом показывая, что он может съесть даже самую костистую рыбу.

Так одураченный Мо Жанем Чу Ваньнин и сам не заметил, что съел намного больше, чем обычно. На этот раз он отведал не только все виды овощей, но и как минимум по кусочку мяса, рыбы и птицы. Когда он ел в одиночестве, то обычно съедал все очень быстро, сейчас же, из-за того, что кое-кто его постоянно отвлекал, трапеза заняла больше часа.

К тому времени, когда они убрали грязную посуду и вышли из обеденного зала, Сюэ Мэн и Ши Мэй давно покинули Мэнпо, и в столовой оставалось всего несколько припозднившихся учеников. Мо Жань увязался за Чу Ваньнином, и они вдвоем пошли по тенистой тропинке к Павильону Алого Лотоса. Тем временем последние косые лучи заходящего солнца вступили в неравный бой со сгущающимися сумерками. Подул прохладный вечерний ветерок. Довольный Мо Жань, шагавший по тропинке, заложив руки за голову, вдруг широко улыбнулся:

— Учитель.

— Что?

— Ничего, просто захотелось окликнуть вас.

— …А по-моему ты просто переел да еще и на ночь глядя.

Улыбка Мо Жаня стала еще более нежной:

— Да! Я наелся до отвала! Учитель, можно в будущем я всегда буду есть вместе с вами?

Даже прекрасно зная, что Мо Жань не вкладывает в это предложение никакого другого значения, сердце Чу Ваньнина забилось сильнее и, не сдержавшись, пропустило пару ударов. К счастью, ему удалось сохранить невозмутимое выражение лица.

— С чего вдруг? Ты поссорился с Сюэ Мэном?

— Нет, вовсе нет, — отмахнулся Мо Жань и со смехом добавил, — просто я уже очень давно не ел с ними. Прошло пять лет, и, снова оказавшись за одним столом, я почувствовал себя неловко. Если Учитель считает, что я ему помешаю, тогда завтра найду другое место. Есть одному тоже неплохо.

— …

Конечно, он не мог правдиво сказать «когда ты ешь в одиночестве, мне жаль тебя», и уж тем более «я все время хочу накормить тебя чем-то еще, кроме овощей». Эти фразы нельзя было произносить, тем более, что Мо Жань прекрасно понимал, что с Чу Ваньнином они не сработают. Ему оставалось только демонстрировать слабость и беспомощность, чтобы вызвать жалость и показать, что он очень нуждается в его обществе, и тогда такой добрый человек, как Чу Ваньнин, не сможет отказаться.

Мо Жань по глазам видел, что Учитель колеблется, а значит нужно было еще чуть-чуть поднажать, поэтому он продолжил:

— Но, по правде говоря, я не хочу есть один.

— Почему?

Мо Жань опустил свои длинные пушистые ресницы. Половина эмоций в его ослепительной улыбке была настоящей, а половина только для того, чтобы заставить Чу Ваньнина размякнуть и согласиться:

— Учитель, неужели вы не догадываетесь? Если человек в одиночку съел что-нибудь, это ведь не значит, что он наелся.

Он остановился, сделал многозначительную паузу и в упор взглянул в лицо Чу Ваньнина. В алых лучах заката вечерний ветерок ласково трепал непослушную челку Мо Жаня, а ямочки на щеках были как никогда очаровательны.

— Если два человека едят вместе, беседуют о разных вещах, обсуждают что-то, делятся своими ощущениями, тогда в желудке становится тепло и приходит настоящее насыщение. Только так можно наесться досыта.

— …

— Учитель, завтра я могу еще раз поесть с вами?

Перед теплом, излучаемым горячим сердцем этого молодого и дерзкого волкособа, было практически невозможно устоять.

Тем более в своем желании любой ценой растрогать Чу Ваньнина Мо Жань не собирался отступать ни на шаг:

— Учитель, я не был дома пять лет. Вы очнулись, и я хочу есть вместе с вами.

— Нет, у нас разные привычки.

— Я не ем ни кроличьих голов, ни утиных шей, — на этих словах Мо Жань рассмеялся, нахально подергал Чу Ваньнина за рукав и, действуя как последний проходимец, пообещал, — я буду есть с вами тофу с зеленым лучком и сладкие корешки лотоса с рисом. Вы же согласны, да ведь?

Лучше бы он этого не говорил! Его слова напомнили Чу Ваньнину о незакрытых старых счетах. Переменившись в лице, он холодно усмехнулся и, наконец, объявил:

— Да, я согласен, но по утрам ты будешь есть то же, что и я.

На радостях Мо Жань вовремя не понял, в чем подвох, и сразу же согласился, и только потом все же решился уточнить:

— Ладно, а что включает это «то же самое»?

— Мягкий соленый тофу, — объявил Чу Ваньнин и безжалостно добавил, — с сушеными водорослями.

Мо Жань: — …

Конечно, это была его месть за то время, когда в бытность Ся Сыни ему приходилось есть острый суп гудон!

И напоследок, сквозь зубы, но очень четко и внятно, он припечатал:

— А еще сушеные креветки.

От переводчика: в этот раз в «Автору есть, что сказать» маленькое представление называется: «Главные герои в «剑三门派 Мечи трех духовных школ» — это популярная в Китае MMORPG-игра в жанре сянся. Не играя в эту игру и не зная ее персонажей, я не могу понять подтексты, заложенные автором в послесловие, поэтому не могу сделать адекватный перевод.

Глава 146 - Учитель, то, что она хочет замуж, на самом деле не имеет ко мне никакого отношения!

С тех пор в Зале Мэнпо каждый день можно было наблюдать удивительное зрелище.

До Мо Вэйюя никогда ни один посторонний человек не посмел бы приземлить свой зад на «Почетное место старейшины Юйхэна».

Однако теперь все пришедшие в столовую ученики могли наблюдать, как Мо Жань мирно и спокойно ест вместе с Чу Ваньнином. Эти двое сидели лицом к лицу, и Мо Жань то и дело подкладывал в тарелку своего наставника что-нибудь вкусненькое.

— Шшш, смотрите скорее, старший брат Мо опять предлагает старейшине кусок говяжьей грудинки. Ба! Ставлю серебряную монету на то, что Юйхэн не будет ее есть.

Неподалеку группа учеников глазела на них, шепотом делая ставки.

— Я тоже готов побиться об заклад, что не съест. Старейшина Юйхэн, вроде бы, не любит говядину.

— А я ставлю на то, что съест. Все-таки голубиные яйца до этого он принял.

Вся компания, затаив дыхание, украдкой посмотрела в ту сторону, где нахмурившийся Чу Ваньнин проткнул палочками подброшенный в его тарелку кусок говядины и что-то холодно сказал Мо Жаню.

С такого расстояния было не расслышать, о чем они говорят, но по губам было видно, что Мо Жань что-то ответил, отчего выражение лица Чу Ваньнина стало еще более суровым.

Ученик, поставивший на то, что Чу Ваньнин не станет есть говядину, тут же просиял. Он так пристально смотрел на эту парочку, что вместо рта чуть не залил суп себе в ноздри.

— Смотри! Смотри, старейшина не ест. Он не стал его есть!

— Не бей меня локтем и говори потише. Если старейшина Юйхэн услышит, что мы делаем на него ставки, он с нас шкуру живьем спустит!

— Эй, мне все равно, эти двадцать серебряных монет мои!

Но прежде, чем спорщик успел забрать со стола «призовые» серебряные монеты и уйти, ученики, сидевшие рядом, хоть и понизив голос, довольно громко зашипели на него:

— Погоди, победитель еще неизвестен. Старейшина опять взялся за палочки!

— Как?

Они опять дружно уставились в ту сторону, где Чу Ваньнин снова прихватил палочками кусок говядины. Все спорщики полными надежды глазами следили за ним, словно сейчас в тисках этих палочек из белого нефрита был не кусок мяса, а их сердца. В этот томительный момент любое промедление причиняло невыносимую боль.

— Ешь! Ешь! Ешь его!.. Двадцать серебряных монет, двадцать серебряных монет, двадцать серебряных монет… — повторял ученик, поставивший на то, что Чу Ваньнин съест мясо. От напряжения у него начали трястись колени, а потом его тело застыло, а взгляд остекленел. — А?!

Ухватив мясо палочками, старейшина Юйхэн без лишних слов бросил его обратно в тарелку Мо Жаня!

— …

— Ха-ха-ха! Я победил! Трудно далась мне эта победа!

— Я ведь сразу сказал, что старейшина не будет это есть. Так что, отдавай мои монетки.

Проигравший ученик тяжело вздохнул. С поникшим видом он ударился лбом об обеденный стол и, повернув голову, в расстроенных чувствах уставился на Чу Ваньнина, думая про себя:

«Старейшина, я был неправ. Не стоило мне делать ставку на вас и тогда я не проиграл бы все деньги, отложенные на покупку духовных камней в этом месяце!»

В процессе этого самобичевания он первым заметил, что локоть Мо Жаня сдвинулся, а потом и его внушительное тело наклонилось вперед. Склонившись к Чу Ваньнину, он что-то сказал ему. А потом в пух и прах проигравший неудачник своими глазами увидел, как старший брат Мо подцепил все тот же многострадальный кусок грудинки и вместе с несколькими кусочками овощей поднес к губам Чу Ваньнина.

—..?!

Ученик был просто потрясен… Неужели старший брат Мо действительно собрался своими руками накормить старейшину Юйхэна?!

Очевидно, что Чу Ваньнин тоже оказался не готов к подобной наглости. Он тут же схватил свои палочки для еды и, отбросив все нормы приличия, постучал ими по палочкам Мо Жаня, а потом строго что-то сказал ему.

Хотя было ничего не слышно, но и по губам легко читалось:

— Положи!

Мо Жань со смехом тут же положил еду в тарелку, но не свою, а Чу Ваньнина, поэтому у его сотрапезника просто не осталось выбора, кроме как, тяжело вздохнув, без дальнейших препираний съесть и мясо, и овощи. Все это время более десятка пар жадных глаз внимательно следилили за ним, не упустив ни единой детали этого «представления».

— …

Все спорщики за столом обомлели, а тот ученик, который уже праздновал победу, просто дар речи потерял. Серебряные монеты, которые он уже держал в руках, со звоном посыпались на стол.

А вот распластавшийся по столешнице тоскующий парнишка тут же воспарил от счастья и, сверкая глазами, с пылом заявил:

— Я вырвал победу из пасти поражения! Ха-ха-ха! Поражение обернулось победой! Братья и сестры, уж извините, но все монеты возвращаются ко мне! Ха-ха-ха, вот так-о! Готовьте денежки, завтра снова сыграем! Ха-ха, приготовьтесь делать ставки!

В стороне ото всех сидели ни о чем не подозревающие наставник и его ученик. Мо Жань неспешно подъедал палочками остатки риса в своей тарелке, незаметно наблюдая за тем, как Чу Ваньнин, опустив голову, доедает говяжью грудинку.

В зале Мэнпо было жарко. Мо Жань закатал левый рукав по локоть, обнажив часть крепкого предплечья и красиво перекатывающиеся под кожей цвета дикого меда мышцы. Разливая наваристый бульон из супницы по тарелкам, он воспользовался тем, что Чу Ваньнин не смотрит на него, и добавил в его чашку побольше ребрышек. Так как мясо оказалось на дне, обнаружить его было нелегко.

— Учитель, пейте бульон, пока не остыл.

— Бульон?

Мо Жань невинно захлопал глазами:

— Ой, кажется, я забылся и налил и для вас тоже.

Чу Ваньнин посмотрел на бульон, на поверхности которого плавали красиво нарезанные кусочки овощей и зелени. То, что он увидел, выглядело очень аппетитно и пришлось ему по вкусу, поэтому он не стал отказываться и зачерпнул одну ложку.

— Ну как, вкусно?

— Сносно.

— Тогда не пропадать же добру, — улыбнулся Мо Жань, — съешьте весь.

Чу Ваньнин холодно глянул на него:

— Смеешь говорить это мне? Зачем опять нахватал столько разных блюд? В следующий раз не бери так много. Если не наешься, я поделюсь с тобой.

— Ха-ха-ха, ладно, в следующий раз возьму меньше.

Довольный его ответом Чу Ваньнин кивнул головой. Мо Жань взял двумя руками свою чашку с супом, но бульон оказался слишком горячим, поэтому он подул на него. За облаком ароматного пара мужественное лицо смягчилось, и на нем проступила скрытая нежность.

Горячий бульон – это удивительная пища. Иногда одна тарелка кипятка с мясом и специями может согреть человека от желудка до сердца. Кроме того, пить горячий бульон вместе с любимым человеком так же приятно, как бросать в воду каменные блинчики и наблюдать, как по спокойной глади расходятся искрящиеся в лучах солнца причудливые волны.

Мо Жань, в жизни которого было не так уж много таких моментов, невольно затаил дыхание.

Оказывается, чтобы почувствовать себя беззаботным и счастливым, ему нужно было только выпить эту чашу бульона.

Но ради этой чашки когда-то он пил кровь невинных и косил людей как траву. Из-за нее же сейчас нечистая совесть грызла его кости, а раскаяние разъедало внутренности.

Обхватив суповую чашку двумя руками, он поспешно осушил ее.

На сердце кошки скребли — ну и ладно! Не было уверенности в завтрашнем дне — не важно! Мучили угрызения совести – пусть так! В этот момент он не хотел изводить себя этими мыслями. В его жизни было слишком мало таких светлых минут, так что, если уж судьба вдруг расщедрилась на целую чашку счастья, нужно было, не раздумывая, хватать ее и есть здесь и сейчас. Дело не в том, что он не хотел медленно и неспешно распробовать этот незабываемый вкус, ведь на самом деле Мо Жань всегда истово завидовал таким людям, как Сюэ Мэн: рожденные в достатке, они могли легко и непринужденно вкушать все блага жизни, даже не задумываясь о том, что кто-то может их отнять.

Мо Жань не мог просто наслаждаться благами, ведь в этой жизни ему ничего не давалось просто так. За все приходилось бороться, а потом, скаля зубы и громко лая, оборонять вырванный кусок. Поэтому для него единственным способом навсегда сохранить что-то дорогое, было сожрать это. Когда дело касалось сохранения нажитого, Мо Жань всегда действовал как дикий зверь. Только проглотив добычу, он мог почувствовать себя спокойно, ведь эта вещь в его желудке, а значит теперь всегда будет принадлежать ему и больше никто не сможет ее отнять.

В детстве он отбирал еду у других детей.

В прошлой жизни он прибрал весь мир заклинателей.

В этой жизни он хотел захватить лишь чашку супа.

Разумеется, Мо Вэйюй знал, что в жизни своей сотворил много зла и боялся, что когда-нибудь судьба расквитается с ним за все. Поэтому он так торопился отхватить свой жалкий кусочек счастья, а потом снова мчался куда-то со всех ног, изо всех сил пытаясь оставить злой рок далеко позади.

Как и большинство людей, совершивших тяжкие преступления, он раскаивался и хотел начать все сначала. С этим грузом вины, даже сохраняя показную беззаботность, Мо Жань не мог избавиться от тревоги. «Что посеешь, то и пожнешь» — он точно знал, что это не пустые слова. Даже в эпицентре веселой кутерьмы у него не получалось радоваться жизни. Где-то на грани сознания он чувствовал, что это все не более, чем мираж, и, в конце концов, однажды он проснется в опустевшем Дворце Ушань и вернется в свой персональный ад.

Поэтому, пока этот бульон не остыл, он торопился отпить хотя бы еще несколько глотков.

Тогда, даже если однажды он получит по заслугам и отвергнутый всем миром в наказание будет сброшен в холодный бездонный омут, просто сохранив в груди воспоминание об этом тепле, даже в одиночку он сможет все выдержать.

— О чем задумался? — спросил Чу Ваньнин.

— А? — тихо откликнулся Мо Жань. Придя в себя, он поспешил со смехом отмахнуться. — Пустяки! Наевшись досыта, я люблю иногда просто сидеть и ни о чем не думать.

Чу Ваньнин взглянул на его пустую суповую тарелку:

— Уже все съел?

— Да.

— Кажется сегодня тебе пришелся по вкусу бульон со свиными ребрышками?

— Ха-ха, ага!

Чу Ваньнин взял его чашку и сказал:

— Тогда я схожу за добавкой.

Он быстро сходил на раздачу и вернулся с большой супницей полной бульона, который оказался настолько горячим, что, тут же поставив ее на стол, Чу Ваньнин схватился обожженными пальцами за мочки ушей, чтобы сбить температуру[1].

[1] От переводчика: в Китае считается, что защемление мочек ушей помогает снять боль при ожоге (без волдырей) подушечек пальцев.

Потом он опять сел за стол и сказал:

— Пей.

— Отлично! Полная тарелка!

— Не спеши, пей помедленнее, – упрекнул его Чу Ваньнин и добавил, — если мало, есть еще, у тебя же никто не отнимет.

Мо Жаня неожиданно очень тронула эта простая фраза. Взяв тарелку двумя руками, он опустил потемневший взгляд черных глаз и, издав неопределенный горловой звук, с улыбкой сказал:

— Хорошо.

Чу Ваньнин даже не догадывался, что сейчас Мо Жань переживает один из лучших мгновений в своей жизни. У него в руках была полная миска горячего наваристого бульона, и он слышал от человека рядом «если мало, есть еще, у тебя же никто не отнимет». От переизбытка чувств к глазам подступили слезы.

Все пять лет, что Чу Ваньнина не было рядом, он торопил время и каждый день изводил и винил себя.

И вот, пять лет спустя Учитель говорит ему: не спеши[2].

[2] 慢慢来 mànmàn lái маньмань лай — не торопись; обр. в знач.: не принимай близко к сердцу.

Сердце Мо Жаня болезненно сжалось. Чем сильнее он сближался с Чу Ваньнином, тем сильнее были его душевные муки. На самом деле, в круговороте жизненной рутины очень легко было не обращать внимания на мелочи, которые говорили об истинной привязанности. Но теперь, когда Мо Жань знал куда смотреть, все тайное стало явным, и он ясно видел, что Чу Ваньнин всегда был очень терпелив, мягок и добр с ним.

В прошлой жизни он опозорил и погубил такого человека.

В этой жизни за какие заслуги ему дарован шанс вновь идти по жизни рядом с этим милостивым государем?

Его сердце и душа дрожали и корчились в муках. С одной стороны, он чувствовал себя недостойным и понимал, что должен как можно быстрее покинуть Чу Ваньнина и впредь держаться от него как можно дальше. После всего, что он натворил, где его совесть? Как ему наглости хватает пользоваться покровительством Чу Ваньнина, принимать его доброе отношение и наслаждаться теплом его улыбки? Дерзкий наглец без стыда и совести!

Но, с другой стороны, разве может страдающий от жажды отказаться от воды... Прав он или нет, достойно это или нет, в этой новой жизни у него есть годы, чтобы по капле каждый день искупать совершенные им злодеяния. Ведь так тоже можно, Учитель?

…

Я пришел к тебе грешный с головы до ног и позади меня лишь горы трупов.

Умытыми в крови невинных руками в этой жизни я принял согретый твоим добрым сердцем теплый бульон.

Я готов остаток жизни провести, стоя на коленях, согласен, чтобы после смерти моя душа вернулась в чистилище, ради робкой надежды, что ты… согласишься принять из моих рук эту чашу и пригубить ее.

— Учитель.

Он даже не сразу заметил, что к ним подошел Сюэ Мэн.

Мо Жань снова почувствовал упадок душевных сил. На самом деле после смерти Чу Ваньнина он долгое время изводил себя, страдая от раскаяния и чувства вины. Со временем он так проникся этими чувствами, что начал излучать их во вне. Из-за этого окружающие не решались лезть к нему в душу и расспрашивать его. Мо Жань пытался справиться с этими негативными эмоциями и только в течение последнего года его душевное состояние несколько улучшилось.

Но иногда хватало капли, вроде неосторожно сказанного слова или воспоминания, чтобы он опять увяз в ненависти к себе.

Подняв голову, Мо Жань мрачно взглянул на Сюэ Мэна. Увидев выражение его лица, потрясенный Сюэ Мэн вздрогнул от испуга и отшатнулся.

— Эй, сукин сын, что с тобой? Чего так уставился на меня? Я тебе денег должен?

Глубоко погруженный в свои тяжелые думы Мо Жань далеко не сразу смог переключиться. С большим трудом натянув на лицо улыбку, он пробормотал:

— Переел малость. У тебя дело к Учителю? Тогда вы поговорите, а я выйду, проветрюсь.

— Куда это ты собрался! Не уходи, останься, дело-то тебя касается.

— Касается меня? Что за дело?

Сюэ Мэн напустили на себя таинственности и объявил:

— Боюсь, то, что я скажу, может расстроить тебя…

Тут уж Чу Ваньнин не выдержал:

— Ладно, Сюэ Мэн, говори прямо.

— Ой, — изначально Сюэ Мэн хотел разжечь любопытство Мо Жаня и развести его на эмоции, но услышав слова Учителя, тут же ответил, — дело в том, что только что пришло приглашение на свадьбу от Сун Цютун.

От ужаса Мо Жань переменился в лице и смертельно побледнел.

Однако его нервная дрожь не имела никакого отношения к Сун Цютун, а относилась исключительно к Сюэ Мэну... В этой жизни Мо Жань точно знал, что из себя представляет Сун Цютун, поэтому впредь он собирался всячески избегать этой подлой женщины. Судьба дала им обоим шанс начать все с чистого листа, все связи разорваны, между ними нет ничего общего.

Но Сюэ Мэн…

Почему он вдруг решил, что замужество Сун Цютун может расстроить его?

Сердце Мо Жаня сжалось от нехорошего предчувствия. Он тут же подумал о фальшивом Гоучене, что так упорно преследовал его. Натворив столько бед, этот закулисный злодей так и остался не пойманным и где-то затаился, так ни разу и не всплыв за последние годы.

Самое опасное то, что этот негодяй, скорее всего, так же,как и он, возродился, поэтому как свои пять пальцев знал прошлое Мо Жаня, все его старые грехи и слабые места!

Побледневший Мо Жань волевым усилием взял себя в руки и очень спокойно спросил Сюэ Мэна:

— Как это связано со мной?

— А ты сам не знаешь? — удивленно переспросил Сюэ Мэн. — Сегодня человек из духовной школы Жуфэн принес приглашение на свадьбу. Эта Сун Цютун прислала доверенного человека, специально чтобы пригласить тебя. Если ты с ней никак не связан, то зачем она пишет тебе? Мо Жань, не принимай близко к сердцу мой вопрос, но когда это ты успел привлечь ее внимание?

— … — Мо Жань был совсем сбит с толку. Мрачные мысли и подозрения, как острые занозы, глубоко вошли ему под кожу. Потребовалось время, чтобы он собрался с мыслями и спросил:

— Она написала лично мне? Может, это какая-то ошибка…

— Нет никакой ошибки.

С этими словами Сюэ Мэн нащупал за пазухой конверт и бросил его на стол перед Мо Жанем.

— Тут черным по белому написано: «передать господину бессмертному Мо лично в руки с поклоном от Сун Цютун». Какая тут может быть ошибка?

Мо Жань мельком взглянул на конверт. Сердце стучало как барабан, переполненная версиями голова грозила лопнуть.

Без сомнения это был почерк Сун Цютун. Неужели только потому, что они случайно встретились в этой жизни, она решили пригласить его на такое важное событие, как собственная свадьба?

Сюэ Мэн стоял перед ним, скрестив руки на груди. От его былого воодушевления почти ничего не осталось:

— Ты вскроешь конверт в одиночестве или вместе с нами посмотришь что там?

— …

Покосившись на Чу Ваньнина, Мо Жань понял, что тот тоже выжидательно смотрит него, чуть нахмурив свои прямые брови.

— Откроешь? — Сюэ Цзымин становился все более раздраженным. Он всегда выступал против беспорядочных связей между мужчинами и женщинами, поэтому сейчас так агрессивно реагировал на свидетельство его «развратного» поведения.

Обстоятельства складывались так, что скрывать содержимое письма было слишком чревато, но…

Мо Жань чувствовал, как дурнота накатывает на него волнами. Так ничего не ответив, похолодевшими кончиками пальцев он молча взял конверт и открыл его.

Автору есть что сказать:

Мо Жань: — Учитель, пейте бульон.

Мо Жань: — Учитель, ешьте мясо.

Мо Жань: — Учитель, попробуйте рыбу.

Мо Жань: — Учитель, съешьте десерт.

Мо Жань: — Учитель, выпейте вина.

Четвертый Призрачный Князь: — Знаете в чем разница между главным героем и героем второго плана? Если я ем, то толстею, а он не потолстеет, сколько бы не съел!

Мо Жань: — Нет, ты толстый потому что рыжий кот[3], и это не имеет никакого отношения к тому, какая у тебя роль.

[3] В Китае считается, что проще всего раскормить именно рыжего кота, но и в европейской культуре есть поговорка: «Девять из десяти рыжих котов толстые, а под десятым пол проваливается».

Сюэ Мэн: — Вдобавок, Четвертый Жирдяй, ты вообще-то не герой второго плана, а простой статист из массовки[4]…

[4] 龙套 lóngtào лунтао «костюм дракона» - театральный костюм с изображением дракона.

Чаще всего такой костюм «без деталей» используется для ролей как императорских слуг или участников массовых сцен, поэтому стал именем нарицательным для всех статистов из массовки.

Глава 147 - Учитель, мне есть, что сказать

[1] 有话好说 yǒu huà hǎo shuō ю хуа хао шо — есть что сказать [в свое оправдание]; договориться (о разногласиях); обсудить (претензии); универсальный призыв к обсуждению проблемы.

Внутри был тонкий лист бумаги, на котором было всего несколько коротких предложений.

Стоило Мо Жаню прочесть их, и с его души словно камень свалился. Облегченно выдохнув, он почувствовал, что холодный пот пропитал насквозь его внутреннюю одежду.

Сюэ Мэн подошел ближе и наклонился, чтобы посмотреть.

— Что это, а? – хватило одного взгляда, чтобы между его бровей пролегла морщинка. — Что это такое?

— …А что это еще может быть? Я ведь говорил тебе, что не знаком с ней, — успокоившийся Мо Жань искренне рассмеялся и положил письмо на стол. – Ты столько тумана напустил, что я и правда начал бояться.

Так уж вышло, что во время своих странствий Мо Жань убил очень много печально известной нечисти, среди которой был и карп-оборотень[2]. Долгие годы он был настоящим бедствием для озера Юньмэнцзе[3]. Несмотря на то что этот невероятно сильный демон обитал в непролазной глуши, немало странствующих заклинателей пытались снискать славу, сразив чудовище, но, в конечном итоге, их белые кости стали украшением его логова.

[2] 鲤鱼精 lǐyújīng лиюйцзин — карп-оборотень.

[3] 云梦泽 yúnmèngzé юньмэнцзе — дословно «云梦 юньмэн» переводится как «грезы, достигшие облаков/мечты о высоком».

Хотя наполненные злой энергией воды Юньмэнцзе были отличным местом для культивации духов зверей в нечистую силу, карп по натуре своей не являлся агрессивным существом, и было довольно странно, что он смог развиться в такого страшного монстра-убийцу. Чтобы одолеть его, Мо Жаню пришлось нанести ему более восьмидесяти ударов. Когда же он, наконец, задушил демона Цзяньгуем и вспорол рыбье брюхо, то ему открылся источник его невероятной мощи.

— В брюхе карпа-оборотня оказался духовный лунный хрусталь[4], – со смехом пояснил Мо Жань. — Этот камень тысячи лет накапливал в себе лунное сияние и превратился в духовный камень высшего сорта. Он очень ценен, так как позволяет значительно увеличить мощь духовного оружия или быстро взрастить духовное ядро.

[4] 望舒晶石 wàngshū jīngshí ваншу цзинши «лунный шпат».

— Она ведь костяная бабочка, зачем он ей? – спросил Чу Ваньнин.

— Она просит его для своего будущего мужа. У ее жениха огненное внутреннее ядро, и последние годы он очень быстро совершенствовался, из-за этого есть опасность искажения духовного потока и впадения в буйство. Пишет, что она готова отдать любые деньги, чтобы выкупить духовный лунный хрусталь, и хочет, сделав его частью своего приданого, передать мужу для подавления вредоносной духовной энергии внутри его тела.

Выслушав его пояснения, Сюэ Мэн кивнул:

— Она готова отдать все деньги ради здоровья и спокойствия своего будущего мужа. Такая редкая сердечность и доброта.

Услышав его слова, Мо Жань со смехом сказал:

— По-твоему, где она возьмет деньги? Конечно, выпросит их в Духовной школе Жуфэн. Если красивая девица со сладким голоском и нежными речами попросит о помощи, кто из ее собратьев сможет ей отказать? Сам-то ты смог бы?

У Сюэ Мэна глаза на лоб полезли:

— Не смей утверждать, что похоть может затмить мне разум.

— Не злись ты так, это просто пример, — сказал Мо Жань, возвращая письмо Сюэ Мэну.

На Пике Сышэн было принято хранить все письма без ответа в книгохранилище в специальной запечатанной шкатулке, поэтому Мо Жань добавил:

— Сдай в архив.

Сюэ Мэн опешил от неожиданности:

— В архив?

— Не хочешь? Тогда просто сожги и дело с концом.

— …Не буду, — Сюэ Мэн забеспокоился. — У людей большое событие — свадьба. Невеста просит продать ей лунный камень. Она ведь не в подарок просит, а готова заплатить любые деньги! У нее добрые намерения, почему ты не хочешь продать?

— Дело не в том, что я не хочу его продавать, ведь для меня этот лунный хрусталь совершенно бесполезен, но так уж вышло, что я уже отдал его тебе.

— Отдал?! Отдал мне?

— Верно, — засмеялся Мо Жань и ткнул пальцем в саблю на поясе Сюэ Мэна. – Ты забыл, что пару лет назад я прислал духовный камень, чтобы дядя инкрустировал его в твой Лунчэн? Сейчас твой меч стал несравнимо лучше, чем раньше. Ты отлично с ним управляешься, и теперь его практически не отличить от божественного оружия. Не хочешь спасибо сказать икринке карпа-оборотня?

Сюэ Мэн разинул рот и надолго потерял дар речи.

Он знал лишь, что во время своих странствий по миру Мо Вэйюй как-то получил редкий духовный камень, но его никогда не интересовало его происхождение, а оно оказалось довольно удивительным. Мо Жань же лишь мысленно глубоко вздохнул: неважно, был ли он злодеем или хорошим человеком, его младший брат так и не смог принять его, и в их отношениях до сих пор сохранялась некоторая натянутость.

Когда Сюэ Чжэнъюн сказал ему, что Мо Жань прислал духовный камень, который сможет повысить уровень Лунчэна, хотя в душе он был тронут и благодарен, но также очень расстроен и даже обижен. Сюэ Мэн чувствовал себя так, словно без всякой причины получил от соперника что-то хорошее, поэтому он не стал вдаваться в расспросы, а просто отдал Лунчэн отцу, чтобы он отвез его для доработки в Дворец Тасюэ.

Кто же мог предположить, что Мо Жань отдал ему бесценный лунный хрусталь. Сюэ Мэн испытывал противоречивые чувства, которые сложно описать словами.

Целую вечность спустя он выдавил из себя сухое:

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста, не стоит благодарности, — со смехом отмахнулся Мо Жань. — Так уж получилось.

Выражение лица Сюэ Мэна стало совсем кислым, а упрямый рот тут же выдал:

— Я вообще-то не тебя благодарил, а этого дохлого карпа-оборотня. Вот ему спасибо!

— Ха-ха-ха, тогда в знак признательности своему благодетелю карпов больше ешь.

— Эй!

Посмеявшись вволю, Мо Жань внезапно вспомнил об одной вещи. Ямочки на щеках еще не разгладились, когда он поинтересовался:

— Да, кстати, ты так меня запугал, что я забыл спросить, за кого замуж собралась Сун Цютун? С чего вдруг приглашения на свадьбу младшей ученицы разносят люди из Жуфэн? Удивительное дело! Они что через брак с Усадьбой Битань решили породниться?

— Ничего подобного!

— Не с Усадьбой Битань? Я-то подумал, что их глава тот еще похотливый старикан. По дружбе могли бы и отдать ему Сун Цютун, — со смехом пояснил Мо Жань. — Тогда кто еще? Кто решил с такой помпой породниться со школой Жуфэн... Неужели кто-то из Дворца Тасюэ?

— Что у тебя с головой?! – шокированный Сюэ Мэн вытаращился на него. — Почему это обязательно должен быть брак по расчету?

Улыбка застыла на губах Мо Жаня:

— В таком случае, кто это?

— Наньгун Сы! Ты забыл, что этот Дикий мустанг[5] Духовной школы Жуфэн уже достиг брачного возраста, а Сун Цютун девушка красивая и составит ему хорошую…

[5] 野马 yěmǎ ема — «дикая лошадь»; здесь отсылка к имени 驷 sì сы — «хороший конь».

Не успел он договорить, как шокированный Мо Жань вскочил с места и закричал:

— Наньгун Сы?!

Сюэ Мэн вздрогнул от неожиданности:

— Что с тобой?

— Она… почему она выходит замуж именно за Наньгун Сы? Как это могло случиться?..

Эта новость шокировала его и подняла в его душе такую бурю, что он еще долго не мог успокоиться, бормоча себе под нос:

— Наньгун Сы…

Его бурная реакция была вполне объяснима.

Так вышло, что в прошлой жизни к этому времени Наньгун Сы уже умер от тяжелой болезни!

В этой жизни, странствуя по миру, Мо Жань всем сердцем болел за пострадавших от смуты простых людей и не слишком заботился о том, что творится в духовных школах Верхнего Царства. С Духовной школой Жуфэн его практически ничего не связывало, поэтому все эти годы о них он даже не вспоминал. Когда Сюэ Мэн вдруг объявил о браке между Наньгун Сы и Сун Цютун, он внезапно очень ясно осознал, что…

Это неправильно.

Это все неправильно. В этом мире изменился ход событий не только в том, что касалось лично его, в Духовной школе Жуфэн тоже все пошло не так.

Человек, который давно уже должен был лечь в гроб, готовится к свадьбе и жениться собирается ни на ком-нибудь, а на его императрице из прошлой жизни…

Эта жуткая новость встала ему комом поперек горла, лишив возможности дышать.

Этот Наньгун Сы ослеп?! Как можно было повестись на такую женщину?

Однако без поздравлений и подарков было не обойтись, и раз уж приглашения были получены, разве можно было их проигнорировать? Свадебный банкет был назначен на пятнадцатое число этого месяца. Сюэ Чжэнъюн, передав все дела школы почетным старейшинам Таньлану и Сюаньцзи, приготовился отправиться в Линьи.

Кроме того, по принятому в мире совершенствующихся регламенту, вместе с главой школы на подобном мероприятии обязательно должны были присутствовать его жена госпожа Ван, Сюэ Мэн и Мо Жань. Кроме того, Наньгун Сы отправил специальное приглашение Чу Ваньнину, написав в сопроводительном письме, что в юности старейшина Юйхэн не раз давал ему ценные советы, и теперь он просит Чу Ваньнина оказать ему честь, удостоив личным посещением его праздник. Так что Чу Ваньнину тоже пришлось поехать.

— Духовная школа Жуфэн — ныне самая крупнейшая духовная школа в мире. Женитьба молодого наследника — большое событие, на котором соберутся все выдающиеся заклинатели Верхнего и Нижнего Царства, — мягко сказал Сюэ Чжэнъюн. — На Пике Сышэн обычно мало кто обращает внимание на разные мелочи, но в этот раз нужно соблюсти все правила приличия и следовать этикету. Мы не можем дать повод людям смеяться над нами.

Сюэ Мэн спросил:

— Что еще за правила? По мне, так я и так эталон воспитанности.

Сюэ Чжэнъюн ухватил его за венец, под который были спрятаны собранные в узел волосы и пояснил:

— Например, сейчас на тебе неправильный венец. Золотой.

— Золотой, и что с того?

Госпожа Ван тихо рассмеялась и пояснила:

— Мэн-эр, это твой первый свадебный банкет, так что ты можешь этого и не знать. Твоя мама объяснит тебе, а ты слушай внимательно. В Верхнем Царстве во время церемонии бракосочетания только жених может носить золотые украшения на голове. Если же ты придешь на свадьбу в золотом венце, то люди воспримут это так, словно ты пришел туда, чтобы похитить невесту. Разразится большой скандал и нас точно засмеют.

Лицо Сюэ Мэна тут же вспыхнуло от смущения. Заикаясь он произнес:

— Похитить невесту? Я не… не... не похищаю чужих невест!

Мо Жань сразу воспользовался этой прекрасной возможностью подколоть его:

— Признайся, ты ведь боишься, что вас с барышей Сун схватят и запрут в одной тесной камере?

— Это тебя надо в будку посадить! – когда Сюэ Мэн стеснялся, он всегда начинал злиться. — Я просто не надену этот венец!

— По-моему, вы оба не слишком хорошо представляете, какой должна быть одежда на свадьбу. Давайте сделаем так, я найду портного, который пошьет одежду по вашим меркам, а вы ее просто наденете, – сказал Сюэ Чжэнъюн.

Он сделал паузу и, бросив взгляд в сторону Чу Ваньнина, осторожно спросил:

— Юйхэн, а ты согласен?

Сюэ Чжэнъюн не опасался говорить прямо с другими людьми, ведь с ними, в худшем случае, все можно было свести на шутку, но с Чу Ваньнином все было сложнее. Этот человек настолько привык одеваться в белое, что не заговори он об этом, тот запросто может прийти в этом траурном одеянии на свадьбу наследника школы. Тогда Наньгун Лю точно взбесится так, что его кровью рвать начнет, и не самые близкие отношения Пика Сышэн и духовной школы Жуфэн могут оказаться окончательно испорчены.

Но Чу Ваньнин спокойно ответил:

— Согласен.

Вечером накануне отбытия на Пик Сышэн доставили заказанную Сюэ Чжэнъюном одежду для свадебного банкета. Для того, чтобы сшить ее правильно и в соответствии с последней модой, он специально пригласил закройщика из Линьи. Одежда выглядела строгой, но красивой, и сам пошив был лучше всяких похвал. Даже такой привередливый человек, как Сюэ Мэн, получив свой наряд, удовлетворенно кивнул.

Держа в руках аккуратно сложенную стопкой одежду, Мо Жань поднялся на южную гору Пика Сышэн и, войдя на территорию Павильона Алого Лотоса, громко позвал:

— Учитель, дядя прислал меня передать вам эту одежду.

Дойдя до берега пруда, он увидел Чу Ваньнина, практикующего танец с мечом.

Тут же в памяти всплыло, что вторым божественным оружием Чу Ваньнина был обоюдоострый прямой меч. Однако из-за того, что этот меч имел очень сильную убийственную ауру и мощь его могла разрушить небо и землю, Чу Ваньнин не стал бы использовать его без крайней необходимости. Если меч не вынимать из ножен, он заржавеет, если мечник не будет оттачивать навыки боя, когда придет время, он не сможет контролировать и использовать собственное оружие. Так что, хотя его божественный меч был обречен оставаться в ножнах, Чу Ваньнин время от времени брал в руки другие мечи и упражнялся с ними.

Увлеченный танцем с мечом под холодным светом луны Чу Ваньнин скинул верхний халат, и на нем осталось только белоснежное нижнее платье. Нежный шелк трепетал на вечернем ветру, создавая вокруг него ореол возвышенного существа, чуждого этому суетному миру.

Вместо того, чтобы как обычно связать волосы в высокий хвост, на этот раз он собрал их в аккуратный пучок, отчего его лицо казалось еще более одухотворенным и тонким. Рассекающий воздух длинный меч рисовал в воздухе морозные узоры, ноги словно вросли в землю, тело же двигалось легко и мягко. В своих серебристо-белых одеждах в бледном свете луны он был похож на отражение лотоса в темных водах пруда. Когда его ледяная духовная энергия выплескивалась наружу, казалось, водный дракон безжалостно рвет ткань небес. Отрабатывая связку, он снова и снова нападал и отступал, открывался и ставил блок, и каждый раз его танец с мечом выглядел все идеальнее. Стоя неподалеку, Мо Жань внимательно наблюдал за его тренировкой и так и не смог найти ни одного изъяна в его технике.

Вдруг Чу Ваньнин сурово сдвинул брови и стремительно направил наполненный духовной энергией меч на лотосовый пруд. Мощный духовный поток разделил спокойные воды на две части, образовав коридор, который не спешил сомкнуться… «Отрезающий воду обнаженный меч»! Легко оттолкнувшись ногами от земли, стройное тело взмыло в воздух. Раскинув руки с трепещущими на ветру рукавами, словно сошедший на землю небожитель, Чу Ваньнин пронесся среди разверзшихся волн, и грациозно опустился на крышу надводного павильона на другом берегу.

— Учитель!

Испугавшись, что увлеченный тренировкой Чу Ваньнин умчится в неизвестном направлении, Мо Жань бросился к Павильону и спешно окликнул его. Яркая луна висела высоко в небе, ночные сумерки принесли прохладу, буйно цвели росшие вокруг павильона старые яблони. С каждым порывом ветра с ветвей слетали белые лепестки и благоухающим снежным облаком медленно опадали на покрытую инеем землю. Чу Ваньнин ступил на скат крыши. Полы его одежды чуть разошлись, и нефритовый лунный свет высветил его тонкий силуэт. Услышав окрик, он опустил голову и посмотрел вниз. В этот момент он выглядел на редкость красивым: черные глаза ярко сверкали, сбившееся дыхание стало частым и прерывистым, обычно бледные губы — ярко-красными и сочными, щеки окрасил румянец.

— Зачем пришел?

Ночной ветер немного растрепал его волосы на висках, глаза смотрели с прищуром.

— Я пришел, чтобы отдать вам одежду. Примерьте ее скорее, вдруг не подойдет?

Чу Ваньнин тихонько фыркнул, и вдруг ему пришло в голову, что Мо Жань ведь теперь тоже Уважаемый Мастер, и после своего возрождения он еще ни разу не померился силами с ним. Эта мысль настолько захватила его, что без раздумий он тут же плавно спорхнул вниз и, наставив меч на Мо Жаня, громко крикнул:

— Сначала попробуй поймать мой меч!

Глава 148 - Учитель прирожденный провокатор

Мо Жань был потрясен, ведь направляясь сюда, он точно не ожидал такого поворота. В последний момент ему удалось уклониться в сторону от острия меча, которое почти вошло в его грудь.

— Если Учитель хочет устроить спарринг со мной, я не против, но давайте отложим его ненадолго. Сначала примерьте эту одежду. Дядя ждет, когда я вернусь с ответом.

— Сначала сразимся, а потом я примерю.

— Дядя будет волноваться. Портной все еще ждет в главном зале, ведь если одежда не подойдет, ее надо будет переделать.

— Тем более хватит время тянуть.

— …

Все-таки кое в чем Сюэ Мэн был очень похож на Чу Ваньнина. Дух борьбы и любовь к состязаниям в боевых искусствах были у них в крови и, если уж они что-то вбили себе в голову, удержать их было невозможно. Во время этого диалога длинному мечу почти удалось поразить жизненно важные точки на теле Мо Жаня. К счастью, благодаря прошлым усиленным тренировкам, Мо Жань смог вовремя уйти из-под удара, иначе, даже если бы он сам остался цел, пошитая для Чу Ваньнина одежда была бы продырявлена.

Снова и снова уклоняясь от сыплющихся на него ударов, в какой-то момент Мо Жань все-таки не успел увернуться. От ранения его спасла только мгновенная реакция Чу Ваньнина, который, вовремя повернув клинок, нанес ему удар плашмя, после чего с вызывающей насмешкой заявил:

— Уважаемый Мастер Мо, и это все, на что Вы способны?

В этой ситуации Мо Жаню оставалось только признать, что если этот мужчина хочет вынудить его сражаться, то ничего тут не поделаешь. Вот только в руках у него была стопка новой одежды, которую даже некуда было положить, поэтому, горько усмехнувшись, он ответил:

— Похоже, сегодня Учитель не желает мне уступать, а собирается всласть натешиться[1] со мной?

[1] 欺负 qīfu цифу — обижать, притеснять; издеваться; выебать; выдрать; трахнуть.

Глаза Чу Ваньнина стали как два штык-ножа, прямые как мечи брови сошлись над переносицей:

— Ты правда думаешь, что в этой жизни я уступлю тебе?

— Ха-ха-ха, чтоб мне сдохнуть, и то правда!

— …Так ты будешь драться или нет?

— Ладно-ладно, я буду драться! Разве у меня есть выбор? — Мо Жань со смехом покачал головой и на кончиках его пальцев зажглось алое пламя. — Цзяньгуй, иди сюда!

Цзяньгуй тут же откликнулся на призыв, но так как в руках Чу Ваньнина был самый обычный меч, Мо Жань не стал вливать в свое оружие духовную силу, а только крепко сжал рукоять плети. Когда меч опять атаковал его в лобовую, Мо Жань ловко отпрыгнул назад и, взмахнув лозой, крепко обвил ей эфес меча и запястье Чу Ваньнина. Вот только Чу Ваньнина такой ход совсем не смутил. Одним быстрым движением он высвободил запястье, стремительнее призрака переместился за спину Мо Жаня и приставил к его шее длинное лезвие.

Стоя прямо за ним, Чу Ваньнин мрачно объявил:

— Никуда не годится. Ты не стараешься. Давай еще раз.

Его теплое дыхание коснулось уха Мо Жаня, и его тело тут же обдало жаром. Кадык под лезвием меча дернулся, улыбка стала натянутой. Внезапно севшим голосом он ответил:

— Учитель, не нужно спешить с выводами. Не зря ж толкуют: не говори гоп, пока не перепрыгнешь[2]. И кто сказал, что до этого я старался?

[2] 得那么满，再仔细看看 «если что-то получил, тщательно изучи это» — еще один русский аналог: «не суди книгу по обложке».

Как только прозвучали эти слова, Чу Ваньнин вдруг ясно осознал, что пылающая лоза Мо Жаня обвила его руку от плеча до запястья, лишив возможности нанести удар.

Чу Ваньнин уставился на свою руку и какое-то время молчал. Вдруг глаза его вспыхнули боевым задором.

— Ах так? Неплохо, беру свои слова назад.

Мо Жань с улыбкой спросил его:

— Я вот думаю, что бы мне попросить в качестве компенсации?

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы Учитель переоделся.

Чу Ваньнин высокомерно фыркнул:

— …Вернемся к этом вопросу, когда в бою решится кто из нас победитель, а кто проигравший.

С этими словами он собрал всю свою духовную силу в удерживаемую Цзяньгуем руку и божественному оружию пришлось отступить. Быстро отступив назад, он максимально увеличил дистанцию между собой и Мо Жанем и тут же стремительно контратаковал при помощи меча.

У Мо Жаня не осталось иного выхода, кроме как поднять плеть и использовать ее, чтобы блокировать направленный на него удар. Ни в одно из оружий не было влито ни капли духовной энергии, поэтому их столкновение сопровождалось звоном, а не оглушительным ревом, с которым в ином случае сошлись бы огонь и молния, но все равно это зрелище внушало благоговейный трепет. Каждое движение и каждый выпад были свободны и легки, как плывущие облака и текущая вода. Одной рукой Мо Жань все еще удерживал принесенную на примерку верхнюю одежду, поэтому Чу Ваньнин также сражался, используя только правую руку. В мгновение ока эти двое нанесли не менее сотни ударов, и в этом хаосе атак и блоков было практически невозможно определить кто был лучше, а кто хуже.

Чу Ваньнин дышал тяжело, капли горячего пота, стекая по его похожим на мечи бровями, капали на ресницы и слепили глаза, но он был так увлечен состязанием с Мо Жанем, что совершенно не собирался отвлекаться и на протяжении всей борьбы ни на секунду не отвел взгляд и не моргнул. Полыхающие ярче северного сияния глаза феникса ослепляли своим яростным блеском.

На этот раз бойцовский дух и воинственный пыл уважаемого бессмертного Бэйдоу были в полной мере раскрыты его собственным учеником. Он всегда любил сражения и дружеские спарринги, но обычно, за неимением способного его расшевелить достойного противника в любой битве сохранял холодность и бесстрастность. Мо Жань стал тем факелом, что поджог озеро с крепким вином в его сердце. Бах! И в одно мгновение пламя взметнулось до небес.

Когда плеть и меч сошлись в схватке, длинный меч под градом мощных ударов начал зловеще дребезжать, когда же два человека взмыли в воздух и столкнулись в лобовой атаке, зажатый между двумя Великими Мастерами, он не выдержал и с печальным звоном осыпался на землю сверкающей металлической пылью!

— Меч и то переломился, — беспомощно проговорил Мо Жань, — все еще хотите сразиться?

Но глаза Чу Ваньнина уже заволок дым сигнальных костров, а ветер неудачи лишь сильнее раздул огонь боевого азарта. Полы белого одеяния чуть разошлись, выгодно подчеркнув все достоинства ладного тела, когда, отбросив эфес сломанного меча, четко и твердо он ответил:

— Сразимся.

— …

Мо Жань еще не успел отозвать Цзяньгуй, а гибкое тело Чу Ваньнина уже метнулось к нему со скоростью заметившего антилопу голодного гепарда, пикирующего на добычу снежного сокола и выпущенной из арбалета стрелы. Мо Жань поспешно убрал Цзяньгуй и поднял руку, чтобы блокировать удар, после чего эти двое снова сошлись в борьбе за победу, в рукопашной пытаясь решить кто из них лучше.

Ближний бой совсем не похож на сражение с использованием холодного оружия. При равных навыках человек, отличающийся высоким ростом и более крепким телосложением, в столкновении изначально имеет преимущество. Поэтому, так как Чу Ваньнин и Мо Жань одинаково хорошо владели своим телом, естественно, Чу Ваньнин оказался в более слабой позиции.

Мо Жань со смехом предложил ему:

— Учитель, прекратите драться. Честно говоря, без использования духовной силы вам меня не победить.

Чу Ваньнин тут же вспылил:

— Заносчивый наглец!

— Я не заносчивый и не наглый! Учитель, если вы сердитесь, я дам вам фору в десять ударов.

— Мо Вэйюй! — Чу Ваньнин от смущения разозлился еще больше, и его удары стали более стремительными и безжалостными.

Под порывами ветра с яблонь падал снег из лепестков. Под деревьями учитель и ученик атаковали друг друга руками и ногами, пытаясь одержать верх любой ценой[3]. После восьми десятков раундов Чу Ваньнин почувствовал усталость... Перед приходом Мо Жаня он час танцевал с мечом, потом не меньше сотни раз сошелся с ним в бою с оружием и теперь, действительно, был совершенно измотан.

[3] 无所不用其极 wúsuǒ bùyòng qí jí усо буюн ци цзи — не останавливаться ни перед чем, пуститься во все тяжкие, использовать (перепробовать) все средства.

Однако его глаза по-прежнему ярко сверкали, сердце билось сильно и быстро, а незаурядно красивое лицо сияло одухотворенностью и воодушевлением.

С каждым наносимым ударом их бой становился все более близким и контактным. В какой-то момент Чу Ваньнин ловко развернулся попытался ударить Мо Жаня под ребра, но был тут же схвачен им.

Два тела тесно прижались друг к другу, дрожащие от напряжения руки тесно сплелись в напряженной борьбе…

Мо Жань взял в железный захват руку Чу Ваньнина. Длинные грубые пальцы так сильно сжимали тонкое запястье, словно хотели раздавить кости и раскрошить их в порошок.

От этого противостояния и близости чужого тела Мо Жань так распалился, что в какой-то момент его звериная натура взяла верх над разумом. Он перестал контролировать свою силу и вдруг резко развернул Чу Ваньнина и безжалостно вывернул ему плечо…

Изумленный Чу Ваньнин опомниться не успел, как оказался в крепких объятиях взмокшего от пота Мо Жаня.

— Все еще хотите драться? — прозвучал за его спиной насмешливый голос. Сердце Чу Ваньнина сорвалось на бешенный бег. Его спина оказалась плотно прижатой к широкой груди, обжигающе горячей как крутой кипяток и твердой как железо. Он оказался прикован к этому раскаленному камню, который продолжал давить на него, словно желая полностью поглотить, втереть в себя и расплавить. Губы Мо Жаня почти прижались к его уху, и его частое дыхание обожгло чувствительную кожу обнаженной шеи. Как назло, в этот день Чу Ваньнин собрал волосы в высокий узел, и теперь его шея оказалась совершенно открытой и беззащитной перед пугающим дыханием свирепого хищника, который, казалось, хотел подавить его волю, а потом разорвать всей силой своего мужского темперамента.

Влажные от пота тела склеились и сплелись с друг другом, подобно слившимся весенним ручьям…

— Учитель, вы все еще хотите драться?

— … — Чу Ваньнин упрямо прикусил нижнюю губу, пряча покрасневшие глаза феникса.

Пошел нахуй со своими вопросами, он точно не собирался сдаваться!

Как раз когда он собирался снова ринуться в бой, губы Мо Жаня, словно невзначай, коснулись мочки уха. Может это и случайность, но именно мочка уха была его самым чувствительным местом. Достаточно было чуть-чуть потереть ее, чтобы по телу Чу Ваньнина распространилась горячая волна, кожа покрылась мурашками и все волоски встали дыбом. Стиснув зубы, он процедил:

— Отпусти меня!

Хотя слова его звучали резко и зло, однако в объятиях Мо Жаня у него никак не получалось держать под контролем свое предательски дрожащее тело. К счастью, они оба были настолько вымотаны, что Мо Жань не мог понять, что его дрожь никак не связана с перенапряжением. На самом деле Мо Жань сейчас вообще не мог ясно соображать. Вместо того, чтобы выяснять, что не так с поведением Чу Ваньнина, он бросил все силы на то, чтобы сдержать собственные животные инстинкты.

Чу Ваньнин услышал низкий глубокий голос с хрипотцой, который, казалось, сочился жарким и влажным неудовлетворенным желанием:

— После того как я отпущу Учителя, согласится ли он пойти в дом и переодеться? — с игривым смешком произнес он.

Чу Ваньнин резко вскинул свои покрасневшие от волнения глаза феникса и гневно крикнул:

— …Отпусти!

Его попытки вырваться привели к тому, что противник только усилил хватку и почти вывернул ему руку. Хотя тело Чу Ваньнина было довольно гибким и выносливым, он не смог сдержать тихого стона.

Этот звук был слишком похож на те, что Мо Жань слышал во время их постельных забав в прошлой жизни. От неожиданности он вмиг окаменел. Реакция определенной части его тела тоже не заставила себя ждать. Между тем, он так плотно прижал к себе Чу Ваньнина, что его охватил страх, что тот заметит захватившее его страстное томление и почувствует упирающийся в него значительно увеличившийся в размерах твердый и горячий член. Разве мог он допустить, чтобы Учитель узнал о его грязном желании? Не решаясь и дальше удерживать Чу Ваньнина подобным образом, он почти инстинктивно попытался оттолкнуть его.

Стоит ли удивляться, что стоило ему чуть ослабить хватку, как оказавшийся на свободе кипевший от злости Чу Ваньнин, обхватив рукой пострадавшее запястье, с разворота безо всякой жалости пнул его ногой. В этот удар он вложил всю свою силу и ярость, поэтому застигнутый врасплох противник не успел поставить блок и оказался повержен. Мо Жань и предположить не мог, что этот выбившийся из сил мужчина может так неожиданно и сильно лягнуть его. Он растянулся на голой земле, с трудом сохраняя сознание и морщась от боли в ребрах, которые, похоже, были сломаны.

— Учитель, сейчас это была слишком…

«...нечестная победа».

Но вторую часть фразы он так и не осмелился произнести. Сощурив влажные от слез боли глаза, он попытался поднять голову, чтобы взглянуть на Чу Ваньнина, и увидел, что нижнее платье Учителя было в полном беспорядке. В ожесточенной схватке шелковые полы разошлись, обнажив крепкую гладкую грудь, которая быстро вздымалась и опускалась. Часто и тяжело дыша, Чу Ваньнин без особого успеха попытался оправить одежду. После ожесточенной драки собранные в пучок волосы растрепались, выбившиеся из прически пряди упали на лоб и виски, сверкающие глаза были все еще красными от гнева и возбуждения.

Чу Ваньнин медленно выпрямился в полный рост и, чуть вздернув подбородок, посмотрел на него сверху вниз пылающим взглядом, в котором ясно читалась высокомерная снисходительность.

Немного выровняв дыхание, он объявил:

— Ты проиграл. Такой большой, а ни на что не годишься.

Мо Жань не знал смеяться ему или плакать. Когда он попытался ответить, в уголках его губ тут же появилась кровавая пена:

— А кто бы не проиграл? Учитель одним пинком переломал мне все ребра.

— …

Стоило Мо Жаню это сказать, и Чу Ваньнин тут же почувствовал, как силы покидают его. Он был настолько поглощен азартом боя, что даже не помнил свой последний удар ногой. Наклонившись, он начал ощупывать грудь Мо Жаня:

— Куда я тебя пнул?

— Сюда…

— Больно? Сильно болит?

— …

Было действительно больно, но ему ведь уже не пятнадцать, чтобы, как раньше, на вопрос Учителя ныть о том, как ему плохо.

Однако Чу Ваньнин все понял, просто взглянув на бледный цвет его лица. Протянув руку, он решительно забрал у него одежду, а другой попытался поднять Мо Жаня на ноги. Тут-то и выяснилось, что в их противостоянии было потрачено слишком много сил, да и Мо Жань внезапно оказался слишком большим и тяжелым. В итоге Чу Ваньнин не только не смог сдвинуть Мо Жаня с места, а наоборот, сам упал на него. Услышав болезненный стон человека под ним, он поспешно сел прямо и без раздумий опять принялся ощупывать болезненные ребра Мо Жаня.

— Что-то серьезное? — лицо Чу Ваньнина совсем побелело.

Мо Жань поморщился и закрыл лоб рукой:

— Для начала слезьте с меня.

К счастью, он еще мог говорить, а значит раздавил он его не насмерть.

Чу Ваньнин тотчас же попытался подняться на ноги, но не оправившемуся от падения человеку встать оказалось не так просто. Приподнявшись, он обнаружил, что ноги стали совсем ватными и больше не могли удержать его ослабевшее тело в вертикальном положении. В какой-то момент его колени подогнулись, и Чу Ваньнин самым позорным образом рухнул назад.

Вот только приземлился он не в то же самое место, а чуть ниже, прямо на бедра Мо Жаня. В иной ситуации Чу Ваньнин и не обратил бы на это внимания, но сейчас между ними был всего лишь тонкий слой шелковой ткани, и сидя на Мо Жане в такой позиции, он вдруг ощутил неловкость. Попытавшись отодвинуться, Чу Ваньнин тут же почувствовал, как что-то твердое и жесткое настойчиво упирается в него снизу.

Автору есть что сказать:

Маленькое представление «Кокетство[4] Мо Жаней»

[4] 撒娇 sājiāo сацзяо «испускать красоту/флюиды» — вести себя как ребенок; флиртовать; приставать; кокетничать, капризничать, жеманничать.

Чу Ваньнин: — Давай, я хочу драться с тобой!

Мо Жань 1.0: — А может не надо? Я не смогу победить Учителя. Учитель ведь давал мне уже десять ударов форы, и все равно ничего не вышло. QAQ*...

Чу Ваньнин: — Давай, я хочу драться с тобой!

Мо Жань 2.0: А что если я проиграю? Давайте, если Учитель отлупит меня, я буду хорошо заботиться об Учителе…^_^

Чу Ваньнин: — Давай, я хочу драться с тобой!

Мо Жань 0.5: (играет бровями) — Все еще есть силы для спарринга? Неужели прошлой ночью… я плохо тебя выдрал[5]?

[5] 欺负 qīfu цифу — обижать, притеснять; издеваться; выебать; выдрать; трахнуть.

Глава 149 - Учитель, я не могу встать

Чу Ваньнин: — …

Мо Жань: — …

Откуда только силы взялись! Охваченный паникой Чу Ваньнин тут же вскочил на ноги. У него дрожали губы, цвет лица быстро сменился с зеленого на белый, потом заполыхал алой зарницей. Он выглядел одновременно ошеломленным и напуганным.

Кто бы мог подумать, что великий и неустрашимый старейшина Юйхэн мог быть так сильно испуган.

Сердце Мо Жаня мгновенно пришло в смятение. Чувствуя себя крайне неловко, он обхватил руками пострадавшую от удара грудную клетку и с большим трудом сел, а потом очень осторожно позвал:

— Учитель…

Чу Ваньнин повел себя, как кот, которому на хвост наступили, и, услышав голос Мо Жаня, поспешил отпрыгнуть еще дальше.

Он в самом деле испытывал очень большой душевный дискомфорт. Глаза феникса открылись так широко, что стали круглыми.

С первого взгляда было заметно, что он в самом деле потрясен и напуган…

Мо Жань горько улыбнулся:

— Простите, я не… я…

На самом деле он не знал, что тут можно сказать.

Тем временем в голове Чу Ваньнина бушевал яростный шторм: «Почему я? А может, дело не во мне? Как мог Мо Жань так отреагировать? Это не ошибка? Я правда это почувствовал? Но если это не эрекция, что у него там может быть такое большое и твердое? Почему оно настолько…»

Внезапно он вспомнил о том чертовом рейтинге и словах в описании…

«Впечатляюще незаурядный...»

Лицо Чу Ваньнина покраснело еще сильнее. Заметив, что Мо Жань хочет еще что-то сказать, он тут же протестующе поднял руку:

— Не говори ничего, возвращайся.

От мысли, что он умудрился так разозлить Учителя, что тот гонит его, Мо Жань расстроился еще больше. Задерживаться было нельзя, но как можно было просто взять и уйти? Стоически терпя боль, он преклонил колени и тихо прошептал:

— Учитель, простите, я не нарочно.

— …

Со сложным выражением лица Чу Ваньнин смотрел на него, казалось, напряженно обдумывая что-то очень важное. На самом же деле, в этот момент он вообще не мог думать ни о чем, кроме застрявших в его мозгу словах: «Впечатляюще незаурядный...».

Мо Жань ушел, а Чу Ваньнин еще долго простоял на том же месте.

Волоски на его руках поднялись дыбом, да и в целом он выглядел очень подавленным и даже немного отупевшим от смущения.

Ему вдруг вспомнилось, как давным-давно по дороге к озеру Цзиньчэн они купались в горячих источниках, где Мо Жань поскользнулся и упал прямо на него. Тогда все случилось очень быстро, так что Чу Ваньнин толком и не понял, показалось ли ему, или он в самом деле почувствовал это. Но только что Мо Жань сам сказал: «Простите, я не нарочно», тем самым дав понять, что только что у него и правда... встало на него… и это точно не иллюзия и не самообман.

Конечно, он знал, что для большинства мужчин вполне нормальна внезапная эрекция. Похотливый огонь может вспыхнуть в их теле, стоит перед глазами появиться мало-мальски соблазнительному образу. Но Чу Ваньнин был довольно самокритичен и не считал себя достаточно привлекательным, чтобы вызвать подобное влечение у кого-либо. В мире было великое множество более красивых людей, так с чего бы Мо Жаню возбудиться, глядя на такого растрепанного и потного неряху?

…И что хорошего он в нем нашел?

Чу Ваньнин был совершенно сбит с толку, смущен и растерян, но все еще не мог избавиться от мурашек и волнующего ощущения от трения незаурядного «орудия» Мо Жаня между ног. Даже через одежду ему удалось в полной мере оценить его габариты и свирепую мощь.

Среди всего этого хаоса из мыслей и чувств, грозящего утопить его, в голову Чу Ваньнина вдруг просочилась совершенно сумасбродная идея.

Он не смог удержаться от мысли: «Если этот огромный «хищник» вырвется из клетки, кто сможет выдержать его напор?..»

Чу Ваньнин до скрипа стиснул зубы, но от лихорадочного румянца на лице было избавиться не так легко, не говоря уже о том, что затуманенный вожделением взгляд глаз феникса выдавал его с головой.

Ему казалось, что он сгорает изнутри, и вырвавшееся наружу жаркое пламя скрутило его по рукам и ногам.

Чу Ваньнин еще долго стоял во дворе, прежде чем, наконец, нашел в себе силы вернуться в дом. Он распустил волосы и, прихватив зубами ленту, поднял руки, чтобы собрать свои длинные волосы и завязать их в высокий хвост.

Облегченно вздохнув, он поднял взгляд и уставился на свое отражение в бронзовом зеркале.

Узкие сощуренные глаза феникса, когда он не улыбался, а значит практически всегда, смотрели строго и холодно. Некрасивые.

Переносица не слишком высокая, переход лишь слегка изогнутый, крылья носа недостаточно выразительные. Ничего особенного.

Рот…

Ладно, рот точно такой же, как и те слова, что из него выходят. Еще и эти тонкие, бледные, непривлекательные губы без единого намека на тепло. Не стоит тешить себя надеждами, что такой рот может кому-то нравиться.

Кто знает, что за блажь вдарила в голову Мо Жаню, что он вдруг воспылал желанием.

Чу Ваньнин всегда жестко ограничивал себя и привык держать людей на расстоянии, поэтому практически ничего не знал о плотской любви и этой стороне человеческих отношений. Случайно наткнувшись на порнографические картинки и описания в книгах, он испытал брезгливое отвращение, словно одно прикосновение к чему-то подобному испачкало его пальцы. Поэтому, сколько бы он не вглядывался в зеркало, ему так и не удалось найти объяснение случившемуся.

Довольно!

Не о чем тут думать!

Не имеющий любовного опыта старейшина Юйхэн в итоге успокоил свое сердце следующей мыслью: мужское тело устроено так, что похоть может захватить его и вовсе безо всякой причины. Так что все это просто совпадение и не более того.

Ранним утром следующего дня Сюэ Чжэнъюн и госпожа Ван стояли перед главными воротами, ожидая еще трех людей, которые должны были отправиться вместе с ними на торжество. Первым пришел Сюэ Мэн. Обычно он предпочитал носить форму ученика Пика Сышэн в синих тонах и легкие доспехи, что, впрочем, было ему очень к лицу.

Но сегодня на нем была изысканная праздничная одежда в традиционном стиле, а волосы убраны в простую прическу, скрепленную шпилькой из изумрудного нефрита. В этом костюме даже его темперамент стал немного другим, более мягким, элегантным и романтичным.

Заметив родителей, он немного смутился и, смущенно оправив рукава, коротко поприветствовал их:

— Отец, матушка.

Сюэ Чжэнъюн не смог удержаться от восхищенного восклицания:

— Мэн-эр, на тебя любо-дорого посмотреть. Такой же красивый, как твоя мать. Все-таки вы отлиты по одной форме.

Госпожа Ван опустила свои прекрасные глаза. Из-за эмоциональной похвалы мужа ее лицо немного зарделось.

Она взмахнула рукой, подзывая Сюэ Мэна:

— Давай, Мэн-эр, подойди ближе.

Сюэ Мэн послушно встал перед ней. Запрокинув голову, она долго смотрела на него, и, казалось, в эти долгие мгновения перед глазами ее пролетали месяцы и годы. Наконец, с тихим вздохом она произнесла:

— Эта одежда очень идет тебе, подчеркивает нежность и белизну кожи. Очень неплохо.

Довольный Сюэ Мэн со смехом ответил:

— Все потому, что мама родила меня таким красивым.

— Ты такой же словоблуд[1], как твой отец, — госпожа Ван печально вздохнула. — Я и глазом моргнуть не успела, а уже пролетело более двадцати лет…

[1] 嘴贫 zuǐpín цзуйпинь «плохой/бедный рот» — болтун; пустобрех; краснобай.

Сюэ Мэн, похоже, начал догадываться, куда она клонит. Его улыбка стала натянутой, и он инстинктивно отступил на полшага назад.

Но разве могли его спасти какие-то полшага, если мать решила, что пришло время для серьезного разговора.

Как и следовало ожидать, госпожа Ван тут же потянула его обратно и самым проникновенным голосом заговорила о волнующем ее вопросе:

— Мэн-эр, сегодня мы отправляемся в духовную школу Жуфэн, чтобы поздравить молодого господина Наньгуна с радостным событием, а ты ведь почти одного с ним возраста. Не пора ли нам поговорить о твоем браке?

— Мама, я пока не хочу заводить семью… и еще нет человека, который бы мне так понравился… — пробормотал Сюэ Мэн.

— Я знаю, что у тебя еще нет любимой, поэтому на этом празднике тебе нужно больше времени уделять общению с девушками из других духовных школ. Совсем необязательно, чтобы твоя избранница была из знатной семьи или писанной красавицей, главное, чтобы она нравилась тебе и была хорошим человеком. В таком случае матушка обо всем позаботится и найдет хорошую сваху, чтобы сосватать ее за тебя.

Сюэ Мэн зарделся от смущения:

— Мама, у меня еще даже гороскоп[2] ни с кем не совпал, а ты уже думаешь, кто будет свахой?

[2] 八字 bāzì бацзы восемь [циклических] знаков, служащих для обозначения года, месяца, дня и часа рождения человека; в древности считалось, что гороскопы двух вступающих в брак людей должны подходить друг другу, иначе это может навлечь беду на всю семью.

— Твоя мать просто напомнила тебе и только…

— Но мне правда никто не нравится. Мама, когда мы закрывали Небесный Разлом, я видел множество заклинательниц из Верхнего Царства, но ни одна из них не была красивее меня. Женившись на любой из этих дурнушек, разве я не опозорю себя? Я не женюсь! Не хочу и не женюсь! — Сюэ Мэн упрямо затряс головой, как погремушкой, но тут его осенила блестящая идея. — Кроме того, почему на меня-то все насели? Разве Мо Жань не старше на целый год? Почему бы тебе не позаботиться о его браке? А ведь есть еще мой наставник…

— Зная статус старейшины Юйхэна, с ним себя сравниваешь? — со смешком произнесла госпожа Ван. — Ладно, я не заставляю тебя, просто попросила приглядеться, но если тебе там правда никто не понравится, то ничего страшного в том нет. Думаешь, твоя мама свяжет тебя и притащит на церемонию?

Однако Сюэ Чжэнъюн, поразмыслив немного, вдруг сказал:

— Но я думаю, что кое в чем Мэн-эр прав. Я и сам не так давно сказал Юйхэну о том, что ему пора подыскать себе партнера на тропе совершенствования.

— Что? — Сюэ Мэн был по-настоящему поражен услышанным. — Отец, говорил об этом с Учителем? И он не рассердился на тебя?

— Еще как рассердился! — рассмеялся Сюэ Чжэнъюн. — Выгнал меня взашей.

Госпожа Ван: — …

Довольный Сюэ Мэн хохотнул:

— Я сразу так и сказал! Мой Учитель твердо идет к бессмертию по пути совершенствования духа. Уже сейчас он божественнее всех богов вместе взятых. Такой святой человек, как он, давным давно сбросил оковы плотских желаний, так зачем ему даосский партнер?

Сюэ Чжэнъюн печально вздохнул, явно не желая смириться. Он было хотел поспорить с сыном, но госпожа Ван наклонилась к нему и, прикрыв рот рукавом, тихо прошептала:

— Муж, ни слова больше, старейшина Юйхэн уже здесь.

В не до конца рассеявшемся утреннем тумане показался силуэт Чу Ваньнина. В свободных одеждах с трепещущими на ветру длинными рукавами он медленно ступал по мокрому голубому известняку дорожки.

На плечи был наброшен длинный серебристо-голубой верхний халат классического кроя, украшенный по краям причудливой вышивкой. При каждом его движении золотая нить тускло вспыхивала в первых лучах солнца, подобно бегущей по воде сияющей ряби. Собранные в простой пучок волосы были скреплены шпилькой из белого нефрита, украшенной вырезанным из рубина цветком сливы. Весь облик этого человека дышал первозданной непогрешимой чистотой и холодностью на грани высокомерия.

В этот момент Сюэ Чжэнъюн в полной мере ощутил всю бесплодность своих усилий. Открыв рот, он тут же поспешил его закрыть.

Он подумал, что Сюэ Мэн все-таки прав.

«Какая женщина может быть рядом с таким человеком, чтобы он не испепелил ее своим сиянием?»

Между тем снизошедшее в мир смертных божество, дойдя до ворот, остановилось и взглянуло на Сюэ Чжэнъюна из-под нахмуренных бровей:

— Уважаемый глава.

— Ха-ха, Юйхэн! А эта одежда тебе идет, а?!

Чу Ваньнин поднял руку и за длинную веревочку вытянул из рукава запутавшийся в завязках мешочек с благовониями. Встряхнув его, он заявил:

— Присланное с одеждой саше отличается от обычных.

— А, ну конечно. В Линьи завязывание саше — это целое искусство. А что не так?

Стоящее на вершине смертного мира недосягаемое божество, прославившееся своей гениальностью и непревзойденным талантом, нахмурилось еще больше:

— Слишком сложно. Не могу завязать. Пожалуйста, уважаемый глава, покажите мне.

Сюэ Чжэнъюн: — …

После того, как глава Сюэ трижды показал Чу Ваньнину, как завязать узел, тот так и не смог сделать это правильно, так что, в конце концов, счел за лучшее отступиться. Не в силах наблюдать за этим позором, Сюэ Мэн подошел к Учителю и предложил ему помощь в завязывании саше, после чего быстро и ловко в несколько оборотов обвязал его вокруг пояса. Чу Ваньнин с печальным удивлением оценил результат его трудов и похвалил:

— Недурно.

Наблюдавший эту сцену Сюэ Чжэнъюн мысленно уже полностью поменял свое мнение: «О боже, если такой человек не найдет себе партнера на тропе совершенствования, учитывая, что он совершенно не способен позаботиться о себе, сможет ли он выжить?»

Очень скоро к ним присоединился Мо Жань. После полученного накануне безжалостного удара от Чу Ваньнина выглядел он весьма бледно. Ему было слишком неловко просить кого-то помочь с исцелением полученной травмы, ведь тогда его обязательно начали бы спрашивать о том, кто ее нанес. Не мог же он в самом деле признаться, что ему так зарядил ногой старейшина Юйхэн?

В итоге Мо Жань попытался излечить себя сам посредством медитации и, хотя сейчас он чувствовал себя значительно лучше, грудь его все ещё болела и было трудно дышать.

Наконец, он заметил стоящего рядом с Сюэ Чжэнъюном и спокойно ожидающего его Чу Ваньнина. В расшитой золотом серебристо-голубой одежде с очень высоким воротом этот сдержанный и серьезный праведник был просто неотразим.

Мо Жань почувствовал, что с таким трудом восстановленное дыхание безнадежно сбилось. В груди словно что-то застряло, и теперь каждый вдох давался ему с невероятным трудом.

— Кхе!

Это действительно невыносимо. Он безнадежно влюбился в человека, которого ему любить никак нельзя, кроме того еще и поклялся никогда больше не притрагиваться к нему.

Но сейчас этот проживший две жизни старый демон в самом деле походил на импульсивного двадцатилетнего юнца, горячая кровь которого вскипала от одного взгляда на любимого человека. Объект его обожания всего лишь сменил одежду, а ему казалось, что весь мир перевернулся. С этого момента его счастье и горе были связаны только с ним, его дыхание и биение его сердца тоже были связаны только с ним, даже заглянувший в окно серебристый месяц и одинокий муравей, что в свете луны тащил куда-то соблазнившую его былинку, все было связано с этим идеальным мужчиной.

Но эта безусловная любовь очень терзала и угнетала его.

Потому что в его мире этот человек был в каждом цветке и листочке, но он не имел права завладеть ими и не мог их сорвать.

Ебать, в этой жизни мир людей, похоже, решил проверить его на прочность.

Временно передав все дела по управлению орденом старейшине Таньлану, прихватив пригласительные письма, Сюэ Чжэнъюн вместе с «прицепом» отправился в путь.

Обычно, если не было спешки, отправляясь в путешествие, Чу Ваньнин предпочитал конный экипаж, и этот раз не был исключением. Вся компания легко и непринужденно путешествовала по главной дороге в Линьи. По пути они несколько раз столкнулись с мелкими демонами и оборотнями и помогли зачистить распоясавшуюся нечисть.

Так, без особых происшествий, за десять дней они добрались до города Дайчэн.

Город Дайчэн славился своими румянами, поэтому сразу по прибытию Сюэ Чжэнъюн повел свою жену в парфюмерную лавку. Сюэ Мэн на дух не переносил приторно-сладкое воркование старых супругов, от которого он уже весь покрылся гусиной кожей, поэтому решительно отказался идти с ними. Вместе с Чу Ваньнином они нашли маленькую придорожную чайную, где можно было на открытом воздухе дождаться возвращения четы Сюэ.

Учитель и два его ученика ощутили ностальгию, оказавшись в знакомом месте.

Сюэ Мэн сказал:

— Жаль, Ши Мэя нет с нами, а так было бы все почти так же, как шесть лет назад, когда мы отправились за божественным оружием. Можно же еще подняться на вершину Сюйин и посмотреть, что там творится.

Мо Жань со смехом ответил ему:

— Не боишься, что фальшивый Гоучэнь все еще там? Увидит тебя и по старой дружбе утащит на дно озера поболтать о прежних временах.

Как только речь зашла о фальшивом Гоучэне, Чу Ваньнин нахмурился:

— За последние пять лет он никак не проявил свою злую сущность?

Мо Жань ответил:

— Трудно что-то утверждать наверняка. Было несколько нераскрытых дел, связанных с кражей божественного оружия. Я подозреваю, что за ними стоит именно он, но доказательств у меня нет.

Покрутив в руке чашку, Сюэ Мэн вопросительно взглянул на Мо Жаня:

— А я склоняюсь к тому, что эти нераскрытые дела не имеют к нему никакого отношения. Сам подумай, в свое время он столько сил приложил, чтобы найти людей с определенной духовной сущностью, так долго преследовал тебя и покушался на твою жизнь только из-за того, что твоя духовная сила имеет древесную природу. Все это указывает на то, что он должен искать людей, а не оружие.

Поразмыслив, Чу Ваньнин сказал:

— Но при этом за эти пять лет не было ни одного громкого дела о загадочной пропаже людей.

Сидевший, подперев рукой щеку, Мо Жань поднял руку:

— Я тоже не встретил на своем пути никаких препятствий или ловушек. Но это может быть связано с тем, что он просто не знал, где меня искать, ведь все эти пять лет я не сидел на месте и постоянно странствовал.

После этого все трое погрузились в свои мысли. Только когда хозяйка подала им чай со сладостями, Сюэ Мэн, почесав затылок, первым нарушил молчание:

— Если вы оба утверждаете, что последние годы он не творил зла, то, может быть, играя с огнем, он подпалил себе хвост и сгорел?

— …

— Не смотрите вы на меня так. Это же темная магия, от нее и откат может быть, и отраженный удар, ну и все такое прочее, — пробурчал Сюэ Мэн. — Иначе чего это он за целых пять лет не натворил ничего значительного?

Мо Жань внезапно сказал:

— Есть еще одна возможная причина.

— Что за причина?

— Вот смотри, Учитель эти пять лет тоже ничего не делал.

Только Мо Жань это сказал, как Сюэ Мэн тут же ударил его палочками для еды:

— На что это ты намекаешь? Подозреваешь, что Учитель — это ложный Гоучэнь?

— …Ты можешь хоть раз дать мне договорить, — растерянно ответил Мо Жань. — Я просто провел аналогию. Я думаю, если фальшивый Гоучэнь непричастен к воровству божественного оружия, то, может быть, по какой-то причине у него не было возможности что-то затевать последние пять лет. В таком случае, возможно, так же, как Учитель, из-за ранения или еще по какой-то причине он вынужден был затвориться в каком-то месте и не мог выйти наружу.

Пока он рассуждал, ему в голову внезапно пришла мысль, которая ошеломила его самого.

— Учитель…

— Что?

Мо Жань покачал головой, не в силах поверить в эту идею, но, после некоторого колебания, все же еле пробормотал:

— Великий Мастер Хуайцзуй…

Он не знал, чем эти пять лет занимались другие выдающиеся бессмертные, но ему был известен как минимум один Великий Мастер, который вместе с Чу Ваньнином оказался отрезанным от мира в Павильоне Алого Лотоса и не мог оттуда и шага ступить.

Великий Мастер Хуайцзуй.

Однако это предположение было слишком недопустимым и возмутительным. Что бы он не думал, Великий Мастер Хуайцзуй был учителем Чу Ваньнина и использовал все знания и силы, чтобы спасти своего ученика. Хотя Мо Жань не до конца понимал, что за чувства питает Чу Ваньнин к своему бывшему наставнику, он не посмел бы опрометчиво обвинять его.

Чу Ваньнин же ответил:

— Не думай об этом. Это не может быть он, — в его голосе не было ни капли сомнений.

Мо Жань тут же послушно кивнул. Раз уж Чу Ваньнин не хотел говорить о своем детстве и годах ученичества под руководством Хуайцзуя, у него нет права давить на него.

Однако он продолжил развивать свою мысль:

— В таком случае есть ли еще Великие Мастера, которые последние пять лет не появлялись на людях?

— Глава школы Гу Юэе, Цзян Си, — ответил Сюэ Мэн. — На встречу на горе Линшань прибыли все главы духовных школ, и только он оказался больным. И вообще он редко выходит в свет.

Мо Жань улыбнулся:

— Да ладно, это же старший соученик твоей матери? Подозреваешь его?

Тут вмешался Чу Ваньнин:

— Цзян Си очень высоко себя ценит и не может смириться с тем, что духовная школа Жуфэн более влиятельна, чем его орден Гу Юэе. Не только последние пять лет, а с тех пор, как Наньгун Лю возглавил собрание Десяти Великих Орденов, он не посещает подобные встречи.

— Тогда не подходит, — сказал Сюэ Мэн. — Ох, ладно, просто забудем! Если не можешь что-то понять, лучше и не начинать голову ломать. Слишком мало подсказок, а от всех этих загадок у меня скоро череп лопнет.

На его удачу в это время вернулись госпожа Ван и Сюэ Чжэнъюн. Было уже довольно поздно, и пятерым путникам нужно было поскорее решить, где в Дайчэн лучше остановиться на ночлег.

— Я знаю одну отличную гостиницу! Там даже есть горячий источник, в котором можно отмокнуть и расслабиться, — объявил Сюэ Мэн.

Мо Жань: — …

Он прямо-таки пятой точкой почувствовал, о какой именно гостинице говорит Сюэ Мэн. Разве это не та ночлежка, в которой они останавливались в годы юности?

Тогда, нежась в тех самых горячих источниках, он ни с того ни с сего поскользнулся и упал прямо в объятия Чу Ваньнина…

Вспомнив подробности того инцидента, он невольно закашлялся и поспешно отвернулся, чтобы скрыть выражение своего лица. Ему не хотелось, чтобы кто-то заметил отразившиеся на нем стыд и предвкушение, однако окрыленное надеждой предательское сердце невольно забилось быстрее.

Так уж вышло, что Сюэ Мэн был человеком, склонным к преувеличению. Если ему что-то нравилось, то он восторженно пел хвалу, не обращая внимания на ясно видимые другим пятна грязи. Если же ему что-то не нравилось, то он самозабвенно втаптывал в грязь объект своей ненависти, добивая его батогами, и скорее бы умер, чем переменил свое мнение. Кто может знать сына лучше, чем отец? Поэтому Сюэ Чжэнъюн резонно поверил сыну лишь наполовину и спокойно переспросил Мо Жаня:

— Жань-эр, ты ведь тоже жил в этой гостинице, как она тебе?

Мо Жань опять откашлялся и, не осмеливаясь прямо взглянуть дяде в глаза, ответил:

— Эм… правда, неплохо.

— В таком случае там и остановимся, — решил Сюэ Чжэнъюн. У Мо Жаня тут же вспотели ладони. Сердце билось так быстро, что он чувствовал покалывание в кончиках пальцев.

Демонстрируя кротость и послушание, Мо Жань низко опустил голову и мягко сказал:

— Да.

Однако в действительности, в глубине души в этот момент он думал: «Я… неужели... я смогу снова, как в тот раз... понежиться в купальне вместе с Учителем…»

Он невольно предался воспоминаниям о стройном и изящном теле Чу Ваньнина, частично скрытом за водяным туманом. Каждая линия словно туго натянутая струна, исполненная соблазнительного напряжения и непреодолимого искушения.

Но снова оказавшись в одной купальне с Чу Ваньнином внутри этого неясного тумана, сможет ли он сдержать себя?

Закончив обсуждение места для ночлега, все начали подниматься из-за стола. Сюэ Мэн как раз закончил есть мелкий арахис и, стряхнув с пальцев шелуху, встал из-за стола. Оглянувшись, чтобы посмотреть, кто всех задерживает, он понял, что его двоюродный брат продолжает сидеть на своем месте с очень странным выражением лица.

— Что опять с тобой? Ты идешь?

Выражение лица Мо Жаня и правда было каким-то непонятным. Возможно, причина была в освещавших их столик лучах закатного солнца, но это смазливое лицо в самом деле выглядело немного покрасневшим.

Мо Жань демонстративно налил себе еще чашку зеленого чая и неспешно поднес ее к губам, упорно не желая вставать. Продолжая сидеть в напряженной позе, он смущенно кашлянул и сказал:

— …Заказали так много, а не доели. Не стоит бросать деньги на ветер. Ты иди, я знаю дорогу. Допью чай и сразу приду.

Автору есть что сказать:

Кхе, хотя некоторые из моих читателей и так об этом знают, но все же поясню, сославшись на научные исследования. Для мужской природы действительно нормально иногда иметь эрекцию без особой причины. Иногда для этого достаточно просто душевного подъема или отличного настроения… Эм-мда...

Заговорив об этом, я вдруг вспомнила об одном бедолаге, опубликовавшем свою историю на Чжиху[3]. В пору студенчества однажды преподаватель вызвала его, чтобы продекламировать что-то перед всеми. У него вообще не было никаких «таких» мыслей, он просто читал вслух, но его неуправляемый «друг» именно в этот момент решил, что пришла пора вставать. Так как дело было в разгар лета, все студенты были легко одеты. На нем были шорты, и его эрекцию было сложно не заметить. Он писал, что до самой смерти не сможет забыть, как его учительница, мило улыбнувшись, отвернулась, но щеки ее были пунцовыми от смущения. Ха-ха-ха-ха!

[3] 知乎 zhīhū чжиху «знаю!» — китайский веб-сервис вопросов и ответов, созданный в 2011 году для обмена знаниями, что-то вроде Яндекс-Кью.

Маленький спектакль:

«Говорят, Сюэ Мэнмэн так придирчиво выбирает спутника жизни, словно является наследником императорского трона. Тогда мне стало интересно, удовлетворяет ли его требованиям какая-нибудь из fem!версий главных героев»

[Имена всех «девушек» имеют то же звучание, но записаны иными иероглифами и значение у них другое].

Милая девушка Мо Вэйюй[4].

[4] 墨薇羽 mò wēiyǔ; мо - «темный/тушь»; вей — «цветок» (азиатский королевский папоротник или дикая роза); юй — «перо птичье/ оперение стрелы».

Итог: pass (пропускаем).

Обоснование от Сюэ Мэна: — Нельзя жениться на старшей двоюродной сестре.

Милая чаровница Ши Минцзин[5].

[5] 师茗婧 shī míngjìng; ши — «учитель»; минцзин — «нежный листочек чая».

Итог: pass (пропускаем)

Обоснование от милашки Сюэ Мэнмэна: — Хорошенькая, даже красивая, добрая и кроткая, еще и закончила медицинское училище по направлению «Сестринское дело». В целом недурно, но грудь слишком маленькая, жопа с кулачок, фигура немного подкачала. Ладно, надо посмотреть весь ассортимент, но, на всякий случай, ее номер телефона я сохраню. Если не найду ничего лучше, рассмотрю ее еще раз.

Милая девушка Наньгун Сы[6].

[6] 南宫丝 nángōng sī; наньгун — «дворец небожителей»; сы — «шелковая нить».

Итог: pass (пропускаем).

Обоснование от Сюэ Мэнмэна: — Эта девушка самая странная из тех, с которыми я познакомился на свидании вслепую. Ее характер чуть ли не круче моего. Кроме того, она утверждает, что ее семья самая богатая в Шеньдуне, и отец у нее губернатор провинции. Пока мы общались, она ни разу не взглянула на меня, только и делала, что играла со своей собакой. Разве это правильно смотреть на простых людей свысока[7]? Так-то я тоже единственный сын старосты деревни Сышэн! Блять, чем больше я об этом думаю, тем больше злюсь! Как земля носит таких позерш?! Твою ж мать, еще и кичится своим богатством перед всеми и хвастается, что не хочет, мол, она тащиться по грязи в какие-то ебени, потому летает везде на собственном самолете. Устроила передо мной ярмарку тщеславия*! Разве можно так бесстыдно выставлять свое богатство напоказ? Я с большим трудом смог справиться с презрением и тактично прокомментировал ее пост в вейбо: «экономия энергоресурсов — это обязанность каждого. Девушки, заботящиеся об окружающей среде, лучше всех». А она мне тут же пишет: «Мало того, что ты нищеброд, так еще и зануда, отпишись от меня». Отписаться? Конечно я от нее не только отписался, но еще и с радостью заблокировал! Бесит!

[7] 陈独秀 chén dúxiù чэнь дусю «кичиться исключительностью» — когда собеседник умничает и принижает другого.

Милая девушка Е Ванси[8].

[8] 叶忘熙 yè wàngxī «лист потерявший/забывший свет/славу/радость».

Итог: pass (пропускаем).

Обоснование: — Эта барышня всем хороша: рост что надо, покорная и верная, честная и порядочная, из хорошей семьи. Не красавица, конечно, но и не дурнушка. Я бы не отказался дружить с ней, так что решил пригласить ее поесть остренького[9]. Я знаю место, где за каких-то шестнадцать юаней можно наесться до отвала. Не подумайте, что я скупердяй, просто хочу проверить, а вдруг она презирает бедных и охотится за деньгами. Вдруг я нравлюсь ей только потому, что нувориш во втором поколении? Так что решил проверить ее и сделать вид, что я бедный. Сначала она согласилась, но в день свидания я отправил ей напоминание, а в ответ получил уведомление: «Этот пользователь больше не дружит с вами…» Эм, что я сделал не так? Помню только, что вчера оставил комментарий под постом о «друзьях для покатушек» этой самовлюбленной королевы Наньгун Сы и тут же заблокировал ее… Но какое отношение к этому имеет сестрица Е Ванси? Неужели между милой маленькой сестричкой Е и этой меркантильной сучкой Наньгун что-то есть? Если подумать, то страшно представить…QAQ

[9] 麻辣烫 málàtàng малатан — блюдо сычуаньской кухни, а также забегаловки, где этим кормят; инт. сленг MLT (make love tonight) «заняться любовью сегодня вечером».

Милая девушка Чу Ваньнин[10].

[10] 楚婉凝 chǔ wǎ

Итог: pass (пропускаем).

Обоснование от Сюэ Мэнмэна: — Моя мама сказала, что женщина с таким кровожадным взглядом станет несчастьем для любого мужа...

Милая девица Мэй Ханьсюэ[11].

[11] 梅含雪 méi hánxuě «дикая слива обнимает снег»/ «Мэй отсосет девственнику/Сюэ»; хан — «класть (помещать) в рот; обнимать; жарг. делать минет»; Сюэ — «снег/девственность».

Итог: pass (пропускаем).

Обоснование, отказа, указанное Сюэ Мэном: — Честно говоря, она невероятно красива, выглядит, как девушка смешанной расы, но когда я отправил ее фото в мужской чат университета, в котором более ста человек, восемьдесят парней написали, что переспали с ней… Я малость охренел, ведь наши с ней отцы дружат, и теперь не знаю, стоит ли мне рассказать об этом другу моего отца, чтобы впредь он лучше контролировал свою дочь. Что делать? Я очень волнуюсь, жду совета онлайн.

Все, написанное выше, является стенограммой свиданий вслепую наследника трона и стопроцентного натурала Сюэ Мэна. Завтра вас ждет второй акт этого маленького спектакля. Милые девушки, имевшие счастье побывать на свидании с Сюэ Мэном, поделятся впечатлениями от смотрин и откроют свое сердце.

Милая девушка Наньгун Сы: — Прекрасно! Это ж не мужик, а прямо-таки дивный цветок! Завтра?! Позвольте этой старушке вдоволь посмеяться над маленькой птичкой [хуйком] этого ярого шовиниста! Я вся горю от злости! Умеет же он вывести из себя!

Глава 150 - Учитель и я меняемся комнатами

На самом деле из-за горного пика Сюйин в прошлом этот маленький городок был довольно знаменит. Но после того, что устроил фальшивый Гоучэнь, все божественное оружие в озере Цзиньчэн было уничтожено, и город очень быстро пришел в упадок. Многие постоялые дворы, что раньше зарабатывали на путешествующих в поисках божественного оружия заклинателях, вынуждены были закрыться или приспособиться зарабатывать на чем-то еще.

Однако та гостиница с горячим источником, в которой в прошлом останавливались учитель с учениками, продолжала упрямо бороться за существование. Близилось бракосочетание молодого господина Наньгун, и большинство направляющихся в орден Жуфэн гостей по пути останавливались на отдых в Дайчэне, благодаря чему у этого постоялого двора вновь появилась надежда вернуть былую славу.

Отодвинув бамбуковую штору на входе, Сюэ Чжэнъюн первым вошел в гостиную:

— Хозяин, мы хотим здесь остановиться!

— Четыре человека?

Сюэ Чжэнъюн не успел ответить, как услышал за спиной низкий и ровный голос:

— Нет, пятеро.

Оказывается, Мо Жань прибежал так быстро, что успел их догнать на пороге гостиницы.

Заметив его, Сюэ Мэн был немного удивлен:

— Оу, так быстро?

Сначала Мо Жань остолбенел, а потом лицо его потемнело от злости. Мысленно он зло фыркнул: «Можно подумать, твой упал бы медленнее? Так посиди со стояком в открытой чайной, читая сутры очищения сердца».

Но Мо Жань, конечно, понимал, что Сюэ Мэн ни о чем таком и не думал, поэтому было несправедливо обижаться на него. Пусть и с трудом, но он все же смог удержать язык за зубами и даже чуть кивнуть головой.

— Похоже, ты проглотил тыквенные семечки вместе с шелухой. И как тебя не вырвало?!

Мо Жань: — …

— Уважаемые гости, на пять человек сколько комнат желаете снять?

Сюэ Чжэнъюн ответил:

— Одну для меня с женой, и еще три самые лучшие из тех, что у вас есть. Итого — четыре.

Мо Жань выслушал предложенный дядей план размещения с совершенно непроницаемым выражением лица, но сердце его от волнения забилось быстрее. В глубине души он надеялся, что сегодня повторится тот же самый разговор, что случился в памятном году: хозяин скажет, что все комнаты заняты, и придется немного потесниться, и тогда он сразу же…

Хватит мечтать! Ведь на самом деле даже так он не сможет ничего сделать. Вот только при одной мысли, что у него может появиться шанс остаться на всю ночь в одной комнате вдвоем с Чу Ваньнином, в сердце вспыхнуло жаркое пламя, и все его существо охватило радостное волнение и предвкушение, лишний раз подтверждающее тот печальный факт, что в его жилах по-прежнему текла кровь хищного зверя.

Однако в жизни редко бывают подобные совпадения, и на этот раз обрадованный хозяин поспешил принять заказ:

— Отлично! Резервирую четыре комнаты!

Он повернулся к шкафчику с ключами и громко объявил своим зычным голосом:

— Дорогие гости, вам на второй этаж! Прошу, поднимайтесь!..

Не проронивший ни слова Мо Жань мрачно взглянул на него.

Про себя же он думал: «Тупой придурок, хули ты так радуешься, что разом сдал все четыре комнаты? Чему тут радоваться?! Что в этом хорошего?! Все сделаешь, лишь бы заработать побольше! О себе только и думаешь, продажная шкура?!»

— Жань-эр, ты зачем так сильно сжимаешь столешницу стойки?

— … — Мо Жань с невозмутимым выражением на лице убрал руку и холодно улыбнулся. Столешница в том месте, где он схватился за нее, потрескалась. Было очевидно, что если бы он приложил чуть больше силы, то просто сломал бы ее. — Да так, просто.

Взяв у Сюэ Чжэнъюна ключ от комнаты, Мо Жань поднялся наверх, но у двери пораженно замер.

Повернув голову, он увидел, что Чу Ваньнин смотрит на него.

— Это твоя комната?

— Э… да! — Мо Жань в нерешительности опустил ресницы, но несколько мгновений спустя все-таки не смог сдержаться и снова поднял взгляд. Его черные блестящие глаза прямо взглянули в лицо Чу Ваньнину.

— Учитель, вы еще помните?

— …Помню что?

Мо Жань указал на входную дверь своей комнаты и объявил:

— Когда мы ходили в поход за божественным оружием, Учитель жил именно в этой комнате.

— …

Мо Жань ни на секунду не спускал с него глаз. Хотя он пытался скрыть обуревающие его чувства, в голосе все равно прозвучала слабая надежда:

— Учитель, вы еще помните?

Про себя Чу Ваньнин подумал: «Как я могу не помнить?».

С каждым шагом по старой лестнице, ведущей на второй этаж, он медленно, но верно погружался в прошлое, в котором были те же давно требующие ремонта скрипучие ступеньки и влажный запах гниющего дерева.

Он почти видел юного Мо Жаня, который с циничным выражением лица пинком распахивает дверь и насмешливо улыбается ему. В тот же миг на щеках его появляются совсем неглубокие озорные ямочки, глубоко запавшие в его сердце на долгие годы.

Увидев, что молчание затягивается, Мо Жань, похоже, был немного разочарован. Опустив глаза, он сказал:

— Ладно, может, я неправильно запомнил и все перепутал…

— Все верно.

Мо Жань вскинул голову.

Чу Ваньнин смотрел на него с легкой улыбкой:

— Ты не перепутал, это та комната.

Эти слова, подобно падающей звезде, осветили непроглядную тьму глаз Мо Жаня. Уголки его рта медленно расплылись в медовой улыбке, словно только что ему в рот положили невероятно сладкую конфету. Указав на комнату Чу Ваньнина, он сказал:

— Еще и Учитель будет ночевать в моей прежней комнате.

Он так обрадовался, что не особо задумывался, о чем говорил.

Чу Ваньнин, однако, услышав его слова, почувствовал некую неловкость, и улыбка вмиг исчезла с его губ.

— А этого я не помню, — сердито ответил он и, распахнув дверь, вошел в комнату, а потом захлопнул деревянную створку прямо перед носом Мо Жаня.

— …

Э… и что он опять сделал, чтобы навлечь на себя его недовольство?

Тем вечером Мо Жань так и не осмелился пойти в купальню на горячем источнике. Как говорится, береженого бог бережет[1], тем более, он чувствовал, что его страстная жажда почти достигла предела. Он прекрасно понимал, если Чу Ваньнин снова даст его похотливому подсознанию хотя бы малейший повод, то вряд ли на этот раз ему удастся сдержать своего внутреннего зверя и сохранить чистоту помыслов. Скорее уж, позабыв обо всем, он тут же вприпрыжку помчится срывать девственный цветок, растущий на вершине этой неприступной горы.

[1] 不怕一万就怕万一 bùpà yīwàn jiù pà wànyī «не бойся десять тысяч раз, бойся одного» — китайская поговорка: из 10 тысяч удачных попыток можешь только раз проколоться и все испортить; вариации: лучше перестраховаться, чем сожалеть; соломинка может переломить спину верблюда.

Положив руку под голову, Мо Жань лежал на кровати и изнывал от скуки. Так, от нечего делать, он начал обдумывать, как в будущем лучше всего ужиться с Чу Ваньнином.

Он и правда был не самым умным человеком. Думая о Чу Ваньнине, он представлял его себе большим белым котом. Ему очень хотелось быть ласковым с Чу Ваньнином и хорошо заботиться об этом белоснежном пушистом красавце, но в итоге тот, как самый настоящий кот, постоянно вздыбливал шерсть и выпускал когти, словно ему было неприятно, когда к нему прикасаются.

Мо Жань действительно чувствовал себя виноватым в том, что не знал, в каких местах можно гладить котика, а где лучше не трогать. Он напоминал человека, который только завел котенка и совершенно не представлял, что с ним нужно делать. Все, на что хватило его ума, это положить его на ладонь и мысленно вылизывать его мягкую шерстку.

С яростным ревом Мо Жань отвесил себе очередную оплеуху.

Разозлившись на себя, он в самом дурном расположении духа перевернулся на другой бок и крепко зажмурился.

Внезапно ему пришло в голову, что, исходя из планировки комнат, кровати в этой и соседней комнате разделяет только хлипкая деревянная стена.

Как только эта мысль просочилась в его разум, Мо Жаню стало не до сна. В горле тут же пересохло.

Чу Ваньнин уже пошел в купальню? Или только собирается пойти?

Однако, прислушавшись, он не услышал звуков движения... а что если Чу Ваньнин не планирует идти в купальню и уже лег в постель? В таком случае сейчас они очень близко, и если бы между ними не было этой тонкой деревянной перегородки, то они лежали бы вместе…

Лежали вместе... Эта мысль вмиг распалила молодую кровь. Внутри Мо Жаня словно проснулся вулкан: кипящая магма устремилась вверх, и только толстая порода воли пока еще сдерживала этот огненный фонтан.

Ни о каком сне речи больше не шло. Мо Жань еще плотнее всем телом прильнул к стене. Ведь, в конце концов, глиняные стены совсем похожи на те, что сделаны из дерева, и эти доски на самом деле были очень тонкими, толщиной всего-то в три пальца.

Мо Жань представил, что Чу Ваньнин лежит всего в десятке сантиметров от него, и из одежды на нем только тонкое… Он закрыл глаза и судорожно сглотнул, чувствуя, как жар от сердца растекается по всему телу. Он крепко зажмурил глаза, хотя, если бы сейчас он открыл их, они наверняка были налитыми кровью и красными от возбуждения.

А потом ему вдруг вспомнилось кое-что… еще более возбуждающее. Все его тело напряглось и затрепетало, а кровь стремительно прилила к определенной части внизу.

А ведь однажды он уже дрочил[2] на той самой кровати, где сейчас лежит Чу Ваньнин.

[2] 自渎 zìdú цзыду «самоосквернение» — книжн. онанизм, мастурбация.

Воспоминания о тех годах были такими влажными, греховными и сладкими, что у Мо Жаня даже кожа на голове онемела. Он вспомнил, как в тот год, купаясь в горячем источнике, случайно упал в объятья Чу Ваньнина и после так и не смог избавиться от охватившего его тело сухого жара, поэтому только и мог, что, подперев лбом стену, предаваться греховному самоудовлетворению до тех пор, пока его любовное томление не нашло выход в бурном семяизвержении…

Мо Жань приоткрыл наполненные тьмой иссиня-черные глаза, напоминающие о скальной породе, разъедаемой прорывающейся из недр огненной лавой, и опять уперся лбом в стену.

Его сердце так распирало, что казалось, оно вот-вот лопнет. Как мог он быть таким тупым, ведь его желания и любовь были настолько явными… так почему… он сразу не распознал?..

Он прижал руку к стене, пытаясь сдержаться, но, на самом деле, это было не в его силах.

Думая, что не любит, он мог беззастенчиво хотеть Чу Ваньнина и дрочить на него, но стоило ему полюбить его, как между ними словно выросла неприступная стена. Даже в мечтах Мо Жань больше не мог коснуться любимого человека, не почувствовав себя грязным грешником, осквернившим чистоту Чу Ваньнина.

Для тела мужчины в самом расцвете сил было невероятно трудно сдерживать свое плотское желание. Он прижался кончиком носа к стене, вжался всем горящим телом в хлипкую деревянную переборку, которая сейчас казалась не толще бумажного листа. В мыслях царил полный хаос, страсть затуманила глаза, неутолимая жажда захлестнула его подобно морскому приливу. И в этот миг его захлебывающийся страстью разум вдруг породил очень слабое обманчивое ощущение.

Словно дыхание Чу Ваньнина и исходивший от него неясный аромат цветущей яблони просочились сквозь щели в древесине, проникли в его постель и крепко обвились вокруг тела.

Запах Чу Ваньнина соблазнял и утешал его.

Возбуждал в нем звериную похоть и взывал к его человечности.

Разжигал в нем страстный огонь и стремление к недостижимому.

Раздираемый искушением и сожалением, измученный Мо Жань болезненно нахмурился, от напряжения на упирающихся в стену руках вздулись вены.

Вопреки свирепому выражению лица, с губ его сорвался больше похожий на всхлип умоляющий шепот:

— Чу Ваньнин… Ваньнин…

Он и предположить не мог, что по другую сторону стены, терзаемый теми же мыслями Чу Ваньнин также не осмелился пойти в купальню и пораньше лег в постель. В то же самое время он тоже думал о нем и страстно желал его. Длинные пальцы гладили ту же холодную и бездушную деревянную стену, горячий лоб точно так же упирался в нее.

Эти две сильные личности... В прошлой жизни недоразумение пролегло между ними глубокой пропастью, недопонимание и ошибки привели к тому, что они стали совершенно чужими людьми. В этой жизни им оставалось только заполнить эту бездну морем пролитой ими крови, чтобы у них появился шанс когда-нибудь доплыть друг до друга. Но из-за разделяющей их преграды им все еще было сложно разглядеть бурные эмоции и чувства человека на той стороне, поэтому приходилось полностью довериться переполнявшим их сердца любви и страсти.

Однако сейчас они оказались так близко друг к другу.

Так близко, что Мо Жаню казалось, что он слышит, как сильно бьется сердце Чу Ваньнина, а Чу Ваньнину почудилось, что он слышит сбивчивое дыхание Мо Жаня.

Тук-тук-тук!

Испуганный Мо Жань зло окликнул:

— Кто?!

От этого громкого окрика Чу Ваньнин тоже испуганно вздрогнул. И в тот же миг к нему пришло осознание, что Мо Жань в самом деле лежал, прижавшись к стене, и его низкий хриплый голос прозвучал так близко, словно сейчас он находился на подушке рядом с ним.

— …

Чу Ваньнин неосознанно сжал пальцы в кулак и широко распахнул свои черные, как смоль, глаза.

— Это я, Сюэ Мэн, — послышался голос из-за двери. — Мама сказала, что положила мои вещи в твой багаж. Открывай быстрее! Сколько можно ждать, я помыться хочу!

Подслушивать, конечно, нехорошо, но Чу Ваньнин резонно решил, что на самом деле он ведь и не подслушивает, просто стена слишком тонкая, звукоизоляция отсутствует, а Сюэ Мэн слишком громко орет.

В общем, конечно, он не хотел подслушивать.

Рассудив таким образом, Чу Ваньнин завернулся в одеяло и еще ближе придвинулся к стене.

Из соседней комнаты донесся скрип кровати, а немного погодя звук открывшейся двери и голос Сюэ Мэна:

— Эй, ты что, уже спишь? В такую рань?

— Я устал, — кажется, Мо Жань даже немного поперхнулся. – Я уже спал, а ты меня разбудил. Бери свою одежду и проваливай.

— А чего это ты меня так торопишь? — Сюэ Мэнмэн сделал многозначительную паузу, с каждым словом голос его звучал все более подозрительно. — В такую рань спрятался в комнате, закрылся на защелку и сидишь в такой духоте. Я сказал тебе пару слов, а ты уже пылишь. Неужели ты тут…

Что он там делал?

От пришедшей в его голову мысли глаза Чу Ваньнина широко распахнулись. Ему невольно припомнилось то ощущение от прикосновения к телу Мо Жаня после драки у пруда с лотосами. Кровь этого молодого человека была так горяча, что он слишком легко возбуждался, и его убийственных размеров орудие тут же приходило в полную боеготовность.

«Если едва перешагнувший двадцатилетний рубеж молодой заклинатель не следует «пути воздержания», то сколько, должно быть, в его теле клокочущей магмы? Как часто ему нужно давать ей выход?»

Ранее Чу Ваньнин никогда не задумывался об этом. Он так давно шел по пути очищения сердца и усмирения желаний, что просто не мог знать ответы на эти вопросы.

Теперь ему хотелось узнать об этом побольше, но он так привык в первую очередь заботиться о сохранении лица, что просто не мог поступиться своим достоинством.

Такой гордый человек, кому он мог задать такие вопросы? В самом деле, не мог же старейшина Юйхэн поймать какого-нибудь ученика и спросить: «Прошу прощения, извините за беспокойство, я хотел бы спросить, как часто должен дрочить половозрелый молодой заклинатель?»

…только подумав об этом, он почувствовал себя конченным извращенцем.

Естественно, в библиотеке Пика Сышэн можно было найти книги по двойному совершенствованию и даже любовные романы, но, чтобы взять конкретную книгу из библиотеки, нужно было зарегистрировать факт изъятия. Чу Ваньнин просто не мог себе представить, что в регистрационном журнале появится следующая запись:

«Жизнеописание героя-любовника» или «Воспоминания о плавании в бурном море страстей».

Одолжил для прочтения: Старейшина Юйхэн, Чу Ваньнин.

…Лучше сразу убейте!

Автору есть что сказать:

Маленький спектакль

«Для всех ожидающих продолжения! Эрха-«трансвеститы» дают обратную связь о свиданиях вслепую с милашкой Сюэ Мэнмэном».

Милая девушка Мо Вэйюй:

— Погоди, я думаю, что у свахи вообще с головой не в порядке. Как можно организовывать свидание вслепую, не выяснив, в каких родственных отношениях состоит пара? Я пила кофе, когда в кафе зашел мой младший двоюродный брат. Твою мать! Сваха, это и есть твой «высокий, богатый и красивый идеальный мужчина»? Пф! Ха-ха-ха-ха-ха! Простите, но я так прыснула, что все лицо ему кофе залила.

Милая девушка Ши Минцзин:

— ...Я дала ему свой контакт в WeChat из вежливости, однако не думаю, что у меня когда-нибудь появится желание снова с ним поболтать. На самом деле, обычно я не обращаю внимание на рост мужчины, но он пришел в ботинках на высокой платформе, очевидно, для того, чтобы казаться выше, а потом, глядя в глаза, заливал мне, что его рост сто восемьдесят сантиметров. Честно говоря, я почувствовала себя немного не в своей тарелке… Нет, правда, если бы он с самого начала был честен, я не стала бы смеяться над ним. Ах, на самом деле, низкий рост не проблема, но можно же быть хотя бы честным.

Госпожа Наньгун Сы:

— Эта сваха лоханулась[3]! Я сдерживалась целый день и сейчас, наконец-то, могу словесно проблеваться! Блять, что это за свидание вслепую, черт ее дери? Я просто вкратце обрисовала свое семейное положение: рассказала ему, что мой отец губернатор Наньгун, так он посоветовал поостеречься и не попасться на коррупции, сказала, что моя семья открыла фабрику, а он заявил, что нужно быть ответственнее и держать дела в порядке... В конце концов, я не знала о чем с ним вообще можно разговаривать, ну не сидеть же нам было в неловком молчании, поэтому я заговорила с ним о моей собаке. В результате он ткнул в сторону моего самоеда и заявил: «Твой чихуахуа такой милый, это самка?» Чихуахуа у тебя в башке! Если не разбираешься в животных, просто заткни пасть! Чтобы побыстрее покончить с этим свиданием, я добавила его контакт в WeChat и забыла о нем. И угадайте, какой итог? Я отправила в круг друзей фото, где я загораю на своей яхте в океане, а он пишет мне, что я должна больше думать об экономии энергоресурсов, потому как защитницы окружающей среды красивее всех! Еб твою мать! И это я еще не запостила нашу семейную плавающую крепость[4] в Вэйхай! Тогда что бы он написал?.. «Девушка с пушкой[5] самая красивая?» В черный список, тупой склочник!

[3] 日了狗了 rì le gǒu le жи лэ гоу лэ букв.: «выеб собаку» — ложануться, лохануться, дать маху;

[4] 炮台 pàotái паотай — плавучий форт: о броненосце береговой обороны.

[5] 打炮 dǎpào дапао — вести огонь/стрельбу, стрелять из пушки; дебютировать; заявить о себе; произвести хорошее впечатление; жарг. перепихнуться; трахаться.

Милая девушка Е Ванси:

— Выглядит бедновато, но главное, чтобы человек был хороший, остальное не важно. Я была не против поесть с ним остренького в той забегаловке, где комплексный обед за 16 юаней. В любом случае, если бы мы не наелись, я могла бы попросить папу открыть в нашей гостинице шведский стол и записать все на мой счет. На самом деле, когда два человека вместе, неважно, кто больше тратит.

...Но я не могла стерпеть его несправедливых обвинений в адрес дочери нашего босса.

В бан его!

Милая девушка Чу Ваньнин:

— Если бы не недоеденный десерт на столе, я бы ушла еще когда он сказал: «Моей маме не нравятся приподнятые к уголкам раскосые глаза». С другой стороны, на дураков внимание не обращают, поэтому, прежде чем уйти, я все-таки доела тот кусочек бисквитного торта из свежего молока с клубникой...

Барышня Мэй Ханьсюэ:

— Эммм, этот милый мальчик, кажется, мне немного знаком. Я спала с ним?

Неважно, с кем только я не спала. Те, кто не смог запомниться с первого раза, не достойны второго. Жизнь слишком коротка, чтобы размениваться! Если ты не смог сразу удовлетворить мой аппетит, иди в бан. Что? Говоришь, я слишком распутная? Точно! А как узнал? Мои друзья в WeChat разделены на несколько групп: «10 см: забавные безделушки», «15 см: так себе игрушки», «20 см: игрушки для жесткого траха». Ах, да, еще есть группа «впечатляюще незаурядный, достойный восхищения», но пока там никого нет. Если когда-нибудь я встречу такой экземпляр, то сразу же дам согласие на брак.

Сюэ Мэн: — Ладно, плевать, что там говорят другие, но, барышня Мэй, член длиной в 20 сантиметров сложно представить, 15 сантиметров — это уже очень достойный размер, а уж больше 20… это что-то из области твоих влажных фантазий?

Двоюродный брат Мо Жань: — ..Кхе! На самом деле все-таки встречаются и такие, например, у меня...

Сюэ Мэн: — ?!..

Глава 151 - Учитель, я просто хочу тебя 18+

Из плена этих безудержных фантазий его вырвал низкий голос Мо Жаня:

— Что ты там увидел? Ничего там нет! Забирай свои кальсоны и катись отсюда.

Немного опешивший от его напора Сюэ Мэн выпалил:

— А по-моему, ты что-то скрываешь!

Мо Жань: — …

Что-то напряженно обдумывая, Сюэ Мэн долго смотрел в лицо своему двоюродному брату, и вдруг его осенило. Охваченный стыдом и гневом, он заорал:

— В твоей башке черт ногу сломит! Я пришел сказать, что если ты тут закрылся на замок и не хочешь спускаться в купальню из-за того, что там много народу, а сам втихую думаешь помыться тут по-быстрому, то все это только потому, что ты свинота с грязными мыслями! А в итоге все это станет моей головной болью!

В соседней комнате Чу Ваньнин тут же почернел лицом.

В его голове грязные мысли?..

Сюэ Мэн, дыхание которого от злости стало тяжелым и прерывистым, смерил Мо Жаня пристальным взглядом с головы до ног, после чего процедил:

— Раньше я даже не думал о таких вещах, но теперь, когда мы заговорили об этом, неужели ты в самом деле…

— …Ты же мыться собирался? Хватит болтать!

— Ну уж нет! Я вдруг понял, что ты слишком подозрительный! — Сюэ Мэн заметил, что не только тон Мо Жаня стал резче, но и в черных глазах зажглись опасные искры. Почувствовав запах крови, он продолжил давить. — Когда ты был подростком, как только заканчивались занятия, тут же бежал в бордель, а теперь говоришь, что за все эти годы бродяжничества у тебя не было ни одной любовной интрижки? С чего это твой темперамент так резко изменился?

— …

Мо Жань, похоже, тянул время и молчал. Чу Ваньнин жадно прислушивался к каждому звуку, ведь ему тоже очень хотелось узнать, что он ответит.

Молчание затягивалось, и с каждой секундой Чу Ваньнин чувствовал все большую тревогу. Почему он не проронил ни звука? Ему стыдно? Он раскаивается? Или все-таки…

— Ты правда хочешь знать?

Когда Мо Жань, наконец-то, открыл рот, в его голосе ясно слышался гнев.

Вопреки всем ожиданиям, это оказалось благородное негодование.

Чу Ваньнин мысленно прицокнул языком от удивления. Он полагал, что вопрос Сюэ Мэна был вполне разумным и не было никаких причин для того, чтобы в ответ на проявленный близким человеком искренний интерес, так яро демонстрировать свое недовольство, сразу закрываться и…

Он не успел закончить свою мысль, как услышал голос Мо Жаня:

— Блять, заебал уже! Озабоченный, иди и потрахайся уже хоть с кем-нибудь, а мне это не интересно! Пошел на хуй!

Чу Ваньнин: — …

Сюэ Мэн: — …

После этого взрыва повисла мертвая тишина. А затем Сюэ Мэн взревел так, что его, наверняка, слышала вся гостиница:

— Мо Вэйюй! Ты, бесстыжий сукин сын! Вонючий проходимец!

— Вот именно! Все так, как ты говоришь! Блять, свали уже и не мешай мне спать.

— Не лезь ко мне! Ты мерзкая гнусь!

— Да кто к кому тут лезет?

— Ты, ты… — Сюэ Мэн начал заикаться, его прелестную мордашку тут же залил ярко-алый румянец. Изначально ему хотелось пристыдить Мо Жаня и поставить его в неловкое положение, но он предположить не мог, что в итоге этот бесстыжий Мо Жань обернет его слова против него и припрет его к стенке. Как тут не вспомнить, что ему уже двадцать один. Если посмотреть на его ровесников, Наньгун Сы женится на первой красавице мира заклинателей, Цзян Дунтан уже успел стать отцом троих детей, что уж говорить о Мэй Ханьсюэ из Куньлуньского Дворца Тасюэ…

После всего, как еще этот Мэй Ханьсюэ не загнулся от сифилиса?

Такое чувство, что он остался единственным желторотым птенцом без опыта в любовных делах. От этой мысли Сюэ Мэн почувствовал себя несправедливо обиженным.

Он злился вовсе не потому, что мечтал предаваться разврату, ведь, на самом деле, по натуре своей он не был похотлив, но ему было очень обидно осознавать, что и в этой области Мо Жань его обошел. Более того, на текущий момент в этом деле он настолько вырвался вперед, что Сюэ Мэну было просто нереально его догнать. Если бы Мо Жань не затрагивал эту тему, испытывал стыд или хотя бы вел себя поскромнее, то это не затронуло бы так сильно самолюбие Сюэ Мэна, но Мо Жань свысока презрительно бросил ему эту фразу…

«Заебал уже, иди потрахайся наконец».

Малыш[1] молодого господина Сюэ почувствовал себя несколько недооцененным, а его собственная гордость была уязвлена.

[1] 小 xiǎo сяо «малыш/мелкий»— как и в русском так иногда называют член.

Он еще долго не мог выговорить ничего, кроме:

— Ты, ты, ты… — пока, наконец, не сорвался на гневное, — в любом случае, это ты меня достал, нелюдь! — после чего выскочил из комнаты, громко хлопнув дверью.

Чу Ваньнин тоже задохнулся от возмущения. Хотя его выдержка была лучше, чем у Сюэ Мэна, своими ушами услышав, как Мо Жань намеренно задел Сюэ Мэна, используя эти злые слова, он не смог сдержать волны негодования, поднявшиеся в его сердце, и потом еще долго безуспешно пытался утихомирить эту бурю.

Низким хриплым голосом, напоминающим грозный рык скрытого в густых зарослях льва, мелкий засранец за стеной посмел произнести такие грубые слова, и от этого он чувствовал себя так, словно его сердце насадили на раскаленный железный прут.

Ком встал в горле Чу Ваньнина, глаза его вспыхнули мрачным блеском.

Прежде Мо Жань действительно часто нарушал запрет посещать публичные дома, и Чу Ваньнин, конечно, ясно понимал, что он совсем не такой целомудренный, как Сюэ Мэн. Просто прежде Мо Жань не был настолько сексуально привлекательным, чтобы сбить его с праведного пути, сейчас же он просто не мог удержать под контролем грешные мысли и фантазии.

После того как ему напомнили о старых грехах Мо Вэйюя, он не мог не подумать о той огромной обжигающей штуке, и как двигалось это горячее, истекающее потом и страстью крепкое тело, когда тот соблазнительный подросток с гладкой и нежной кожей предавался разврату и заставлял трепетать от удовольствия и изнеможения всех тех многочисленных хрупких белокожих красавиц и красавцев.

Чу Ваньнин чувствовал себя так, словно сердце его снаружи щекочут пером, в то время как пламя ярости пожирает его изнутри.

Его разрывало на части от гнева и страстного желания, и сила этих эмоций была так сильна, что от возбуждения покраснели уголки глаз, а раскрасневшееся лицо приобрело оттенок лепестков крабовой яблони.

Тем временем выскочивший за дверь Сюэ Мэн снова вернулся.

— Открой!

— … Да что опять-то?

— Я снизошел до того, чтобы войти в твою конуру, не для того, чтобы полаяться! Где моя одежда?!

— На столе. Сам возьмешь.

— Гм! – Сюэ Мэн сгреб свои вещи в охапку и, сердито пыхтя, вышел.

Кажется, эта парочка, наконец, угомонилась, и снова стало тихо. Чу Ваньнин услышал тяжелые шаги Мо Жаня, потом скрип кровати. На этот раз он отчетливо слышал, как тот ворочается, пытаясь устроиться поудобнее, и прочувствовал все звуки, вплоть до жалобных стонов старой деревянной койки, пытающейся выдержать вес этого огромного, как гора, жаркого тела.

Ему вдруг мучительно захотелось пить. Просто встать прямо сейчас и выпить стакан воды. Но он слышал каждое движение Мо Жаня и понимал, что если он сейчас поднимется с постели, то это не останется незамеченным. Поэтому ему оставалось только замереть, превратив себя в подобие каменной статуи, снаружи холодной и серой, но в сердцевине своей окрасившейся всеми оттенками алого.

Лежавшему через стену от него Мо Жаню тоже было не по себе.

Сексуальная неудовлетворенность сделала его раздражительным, а Сюэ Мэн пришел в самый неподходящий момент и тем самым спровоцировал его на грубость. Он не смог вовремя взять эмоции под контроль и самым бесстыдным образом начал орать пошлости, хотя и не знал, слышит ли их Чу Ваньнин.

Ведь если Учитель не спал, то, конечно, все слышал…

Чем дольше Мо Жань лежал в постели, тем сильнее его одолевали мрачные мысли и тем больше он сожалел. Мужчина ворочался с боку на бок, и Чу Ваньнин, слыша, как скрипит кровать за стеной, не мог не проникнуться его беспокойством.

Спустя какое-то время до Чу Ваньнин донесся низкий голос Мо Жаня:

— Учитель…

— ..!

Покрутившись еще, Мо Жань так измучился неизвестностью, что, в конце концов, не сдержался и попытался позвать Чу Ваньнина, чтобы узнать его реакцию.

— Учитель, вы спите?

— …

— Вы слышите меня?

Сердце Чу Ваньнина билось как боевой барабан, и этот грохот так смущал его, что он подтянул стеганое одеяло, чтобы укрыться с головой, в надежде скрыть громкий стук сердца, которое человек за стеной и не услышал бы.

— Учитель…

Да вот только голос Мо Жаня звучал так интимно близко, что казалось, будто они лежат в одной кровати, и стоит Чу Ваньнину стянуть с себя одеяло, и он тут же увидит красивое лицо Мо Жаня и его обнаженную грудь. Он словно наяву видел, как, подперев рукой щеку, тот смотрит на него своими ярко блестящими черными, как смоль, глазами, и его хищный голодный взгляд полон жажды и желания схватить и сожрать вместе с кожей и костями.

— Вы ведь слышали, что я говорил?

Чу Ваньнин был полон решимости до последнего притворяться глухим, тем более, что он прекрасно понимал, что Мо Жань задал этот вопрос в надежде, что он не слышал его.

Если он выдаст себя, то, когда они увидятся завтра утром, оба будут чувствовать себя очень неловко.

Мо Жань еще несколько раз громко позвал его, но не услышав за стеной ни единого звука, тихо вздохнул. В тот момент, когда он в самом деле поверил, что Чу Ваньнин заснул, у него отлегло от сердца, но также он почувствовал и некоторое сожаление.

В глубине души, Мо Жань все еще хотел, чтобы Чу Ваньнин обратил на него внимание.

Но Чу Ваньнин игнорировал его, и ему оставалось только погладить разделяющую их тонкую стенку. Сначала Мо Жань просто водил по стене огрубевшими подушечками пальцев и, закрыв глаза, представлял, что поглаживает грудь Чу Ваньнина. А затем горящими от страсти губами он припал к дереву, как хотел бы приникнуть к нежным лепесткам губ спящего Чу Ваньнина, тихо вздохнул и пробормотал:

— Нет, хватит… я просто хочу тебя…

Однако эти слова были сказаны так тихо, что Чу Ваньнин не мог расслышать их. Он с ног до головы завернулся в одеяло, спрятав свое пылающее лицо и сердце, но вскоре даже сквозь толстую ткань до него донесся скрип кровати по соседству, словно лежащий на ней охваченный волнением мужчина с негодованием резко перевернулся и в сердцах выругался:

— Твою мать!

В Чу Ваньнине вдруг проснулось какое-то животное чутье, благодаря которому ему удалось предугадать, что он сейчас услышит. В этот миг волосы на всем его теле встали дыбом, и ему захотелось заткнуть уши, но он только поднес кончики пальцев к ушам и тут же безвольно опустил их.

Все еще прячась под одеялом, он открыл глаза, бездумно уставившись перед собой, и очень скоро услышал…

Даже сквозь одеяло он слышал тяжелое дыхание Мо Жаня, рваное, ритмичное, частое, неистовое и яростное. От этих волнующих звуков руки Чу Ваньнина тут же покрылись мурашками, спина онемела, тело обмякло.

Сбивчивое дыхание Мо Жаня, словно клокочущее в его горле, было таким сексуальным и греховным, то сдавленным, то необузданно несущимся во весь опор. Разве мог он не понять, что именно означают эти возбуждающие звуки?

Чу Ваньнин закрыл глаза, ему вдруг стало очень душно, его губы чуть приоткрылись и слегка задрожали.

Он вдруг вспомнил о преследующих его влажных снах, в которых он видел полностью обнаженное тело Мо Жаня. Стоило ему закрыть глаза, и он смог еще яснее представить сцену, что сейчас происходила за пределами его одеяла. Он буквально чувствовал присутствие Мо Жаня рядом с собой, до мельчайших деталей видел его лежащее на спине полное сил и энергии крепкое тело, и как таинственно сияют в темноте чуть прищуренные затуманенные черные глаза…

Мо Жань опустил руку и ослабил завязки штанов, освобождая яростно рвущийся из одежды огромный истекающий смазкой член. Истинные размеры этого великана Чу Ваньнин даже боялся себе вообразить, хотя и мог примерно обрисовать его контуры и представить насыщенно-красный цвет головки. Мо Жань крепко сжал в руке эту штуку, которая запросто может лишить человека жизни, и начал надрачивать. Вместе с нарастающим ритмом, кадык Чу Ваньнина начал ходить ходуном. Тяжело сглатывая слюну, он не мог не задаться вопросом: «О ком он думает, так страстно и мучительно утешая себя?»

— Да…

Чу Ваньнин услышал приглушенный низкий стон мужчины за стеной, такой хриплый и сексуальный, что его голова вмиг словно онемела. Во мраке эта заразная влажная дымка страстного желания окончательно затуманила глаза феникса.

Он тоже не смог стерпеть…

Несколько раз тонкая белая рука Старейшины Юйхэна спускалась вниз, и каждый раз он отдергивал ее, из последних сил борясь с собственной похотью. В конце концов, он не выдержал и дрожащими пальцами нащупал и крепко сжал свой давно уже возбужденный обжигающе горячий член.

Это грубое и горячее прикосновение заставило его испытывать стыд, но в то же время сильное возбуждение. Чуть запрокинув голову, он с трудом подавил рвущийся из горла стон. Укрывшись в коконе из одеяла, он, наконец, смог отбросить свою холодную маску безразличия и взлетать, и падать вместе с волнами частого дыхания Мо Жаня, все глубже погружаясь в безбрежный океан плотских страстей. Чу Ваньнин обращался с собой неуклюже и грубо, несколько раз причинив себе боль. В конце концов, он больше не мог сдерживаться и, сбросив одеяло, опустился на него ничком, продолжая тереть и сжимать себя. Сейчас он представлял собой невероятно соблазнительное зрелище: дрожащие длинные, стройные ноги, раскосые глаза томно полуприкрыты, несколько промокших от пота прядей упали на лицо, с приоткрытых губ слетает частое дыхание и беззвучные вздохи.

Чу Ваньнин был уверен, что это из-за того, что он сбросил одеяло, звуки из-за стены стали еще более ясными, но он был настолько подавлен и оглушен своими эмоциями, что слух его притупился. Услышав влажный хлюпающий звук, он решил, что тот исходит из-за стены, но, опустив голову, обнаружил , что это его собственный истекающим соком желания ствол испачкал ладонь и теперь при каждом движении комнату наполняли невообразимо пошлые звуки.

Лицо Чу Ваньнина вспыхнуло еще жарче. Он повернул голову так, чтобы видеть разделяющую их деревянную переборку. Так он мог почувствовать, что Мо Жань лежит рядом с ним, они оба полностью обнажены и ублажают друг друга, разделяя эту страсть и чувственное наслаждение.

Похоть вскружила ему голову, вся его чистота и сдержанность осыпались на землю, как сорванная ветром черепица. Он слышал только хриплое дыхание за стеной, чувствовал волны удовольствия, расходившееся от нижней части его тела, и тонул в этом блаженстве. Из-за собственной неопытности и длительного воздержания он оказался совершенно не готов к захлестнувшему его вожделению, поэтому все происходящее было для него слишком возбуждающим. Кожа стала невероятно чувствительной к каждому прикосновению. Он был как высохший сотни лет назад колодец, что веками голодал и томился от жажды, страстно желая быть заполненным другим горячим телом.

Судя по доносившимся звукам, человек за стеной начал ускорять темп, и чем настойчивее и быстрее он двигался, тем сильнее разгорался огонь в сердце Чу Ваньнина. Его поясница выгнулась, дрожащие колени почти не держали, любовные соки, обильно выделяемые его членом, промочили простыни. Он смутно чувствовал, что все происходящее слишком безрассудно и недостойно и не должно было с ним случиться, но ничего не мог с собой поделать. Ему было слишком хорошо. В своей жизни он ни разу не делал ничего подобного и даже предположить не мог, что это может быть настолько приятно.

Если после того, как в деревне Юйлян Чу Ваньнин в первый раз занимался самоудовлетворением, он страдал от нарушения обета, в итоге ощущая лишь брезгливость и отвращение, то на этот раз все было совсем иначе. Теперь, когда за перегородкой был любимый человек, он слышал его частое дыхание, ловил сдавленные страстные стоны, Чу Ваньнин больше не чувствовал, что его собственное влечение это что-то гадкое и отвратительное. Оказывается, он тоже способен плавать в этом бурном море желаний и испытывать удовольствие, а не отторжение.

Он чуть приоткрыл свои влажные затуманенные глаза. Несколько растрепанных прядей упали на глаза.

Зрение все еще было расфокусировано, все вокруг стало зыбким и расплывчатым. Вдруг перед его глазами промелькнуло странное видение.

А может быть это не иллюзия?

Это было похоже на один из тех странных и слишком реальных снов, которые он уже видел не раз.

В этой иллюзии на шитых золотом алых простынях, от которых исходил резкий животный запах свежевыделанных шкур, он точно так же как сейчас стоял на коленях. На лбу его выступили капли пота, с приоткрытых губ срывалось частое неровное дыхание, пряди волос спадали на глаза.

При свете непотушенных свечей мужчина позади него стремительно и яростно врывался в его тело. Их ноги так переплелись, что он чувствовал, как напрягаются его мышцы при каждом толчке.

Простыни, подушки и одеяла были беспорядочно скомканы, но этот мужчина, не прерываясь ни на миг, продолжал вбиваться в него снова и снова. В горле застрял хриплый стон удовольствия, но прежде чем он смог излиться, Чу Ваньнин услышал голос позади себя:

— Почему ты молчишь? Давай же, кричи!

Иллюзия и реальность наложились друг на друга. Чу Ваньнин плотно стиснул зубы. Пусть вожделение переполняло его тело, а неконтролируемые эмоции, как морской прилив, захлестнули его разум, он лишь еще ниже склонил голову, не желая даже рот открыть.

Смежив веки, Чу Ваньнин стал еще грубее орудовать рукой.

Но просто закрыть глаза было недостаточно, чтобы перестать видеть эту эротическую галлюцинацию во всех ее грязных подробностях.

Толкнувшись в его тело еще пару раз, мужчина, громко бранясь, вышел из него и отстранился. Обхватив Чу Ваньнина своими крепкими сильными руками, он заставил его перевернуться, и в свете свечей тот, наконец, увидел искаженное похотью невероятно красивое лицо. Конечно же это был Мо Жань.

Из-за того, что в своих эротических фантазиях он так ясно представлял себе Мо Жаня, Чу Ваньнин всегда чувствовал стыд и еще более мучительное возбуждение. Страдая от угрызений совести, он затряс головой, пытаясь избавиться от этой иллюзии.

Но это не помогло.

Он слышал частое дыхание Мо Жаня за перегородкой.

В этой порнографической иллюзии, занимающийся с ним сексом дикарь дышал также хрипло и тяжело.

Чу Ваньнин же настолько потерял стыд, что в этой своей эротической фантазии смог увидеть даже самые мелкие и пошлые детали. Перевернув его, Мо Жань приставил свой огромный блестящий от смазки член к его растраханному судорожно сокращающемуся анусу. Внушительная головка терлась о его вход, иногда дразняще проникая чуть глубже, но не входя в него полностью.

Тем временем в комнате гостиницы, Чу Ваньнин одной рукой продолжал ублажать себя, а другой мертвой хваткой вцепился в матрас.

Позорище!

Он испытывал невыносимое унижение и стыд.

Как могло выйти так, что его одолевают подобные фантазии?

Он совершенно точно не... никогда не видел ничего подобного... так почему это все выглядит настолько реально? Почему ему кажется, словно в прошлом он, в самом деле, испытал все это безумие уродливого и грязного, но обжигающе страстного совокупления?

Неужели животное начало человека с рождения выгравировано на его костях?

— Упрямишься? Правда думаешь, если с твоих оскверненных губ не сорвется ни слова, ты сможешь сохранить свою чистоту?

В этой иллюзии влажные глаза Мо Жаня смотрели на него с нескрываемой злостью и неприкрытой похотью.

— Столько раз я трахал тебя, так к чему сопротивляться? Ты сам захотел, чтобы я выебал тебя, сам согласился лечь под меня…

— Прекрати…

Иллюзия или реальность.

Остался только этот тихий шепот…

— Как можешь ты снова стать чистым[2]? Думаешь, после всей той грязи, в которой ты измазался, когда брал меня в рот, отсасывал мне, раздвигал передо мной ноги, насаживался на мой хуй и у тебя из всех щелей текло то, что я соизволил тебе дать, ты все еще чистый? Не будь глупцом, с того дня, когда ты впервые лег под меня, это слово больше не имеет к тебе никакого отношения.

[2] 清高 qīnggāo цингао «чистый и возвышенный» — чистый, невинный, благородный и добродетельный.

— Не надо, замолчи…

Чистота и невинность.

Он больше не чист.

Гордость и чувство собственного достоинства.

Они изорваны в клочья, как ветхое платье.

— Тебе действительно стоило бы увидеть, как ты смотришься подо мной[3]… — взгляд Мо Жаня, словно срезающий кожу острый нож, медленно скользил по его телу сверху вниз, пока не замер на судорожно сжимающемся, дрожащем отверстии, которое после последнего совокупления было все еще влажным и липким от спермы и крови.

[3] 下面 xiàmian сямянь — внизу, нижний, под [кем-то/чем-то]; подчиненный. От переводчика: контекст «Тебе действительно надо полюбоваться, как хорошо ты выглядишь, когда покорно лежишь подо мной».

Его взгляд стал более глубоким и туманным, кадык судорожно дернулся. Шепотом выругавшись, Мо Жань обхватил рукой свой возбужденный орган и снова начал медленно вводить его в сжавшийся под этим яростным напором дрожащий проход, постепенно растягивая его.

В итоге он вошел полностью, так, что даже его мошонка, словно стремясь тоже втиснуться внутрь, вжалась в исстрадавшийся растянутый анус. Невероятно огромный пульсирующий орган заполнил его так полно и плотно, что, казалось, достиг того предела, после которого Чу Ваньнин скорее умер бы, чем дал ему войти еще глубже.

— Ааа…

Иллюзия? Или все-таки реальность?

В конце концов, рвущийся из горла стон перелился через край. Именно этот стон пробудил Чу Ваньнина и помог ему вырваться из плена сна.

Видение быстро рассеялось и растаяло словно дым.

Последнее, что он увидел, это был Мо Жань, который стремительно и остервенело вбивался в его тело. Среди сбитого постельного белья и подушек охваченные безумием страсти двое мужчин неистово совокуплялись. Он услышал тяжелое дыхание Мо Жаня и слова, сказанные его хриплым обжигающе страстным голосом:

— Я каждый день так трахаю тебя, что будь ты женщиной, давно бы уже понес от моего семени… Ох, не боишься, что твоего ребенка называли бы ублюдочным семенем зла[4]?

[4] 孽种 nièzhǒng «семя зла/несчастья» — незаконнорожденный; ублюдок; бастард.

Стыд и возбуждение, животная страсть и человеческие чувства.

Очнувшийся в своем гостиничном номере распаленный Чу Ваньнин был очень зол на свое тело. Он резко перевернулся, думая лишь о том, как навсегда избавиться от этих грязных образов, засевших в его голове.

Он вдруг почувствовал себя очень обиженным.

За что ему это? Его глаза покраснели от досады за подобную несправедливость.

Никогда прежде ему и присниться не могли все эти вещи. Раньше он никогда и нигде не видел ничего подобного, даже ни на один эротический рисунок украдкой не взглянул. Так почему ему снятся такие абсурдные и бесстыжие эротические сны… и что ему делать, если кто-то узнает об этом?

Воспоминание об иллюзии почти развеялось, но в этот момент кровать за стеной вдруг заходила ходуном. Мо Жань начал мастурбировать задолго до того, как на это решился Чу Ваньнин, и теперь его наслаждение почти достигло пика и было готово забить ключом. Он больше не мог терпеть и, чтобы побыстрее кончить, начал еще более неистово двигать бедрами и поясницей. Ему, в самом деле, слишком долго пришлось сдерживать себя, поэтому хватило нескольких сильных толчков, чтобы с тихим хриплым рычанием он, наконец, пришел к желанной разрядке.

Услышав этот сдавленный хриплый рык, Чу Ваньнин так возбудился, что отбросил последний стыд. Устремив взгляд покрасневших влажных глаз на стену, он стал еще грубее двигать рукой, надрачивая свой член, до тех пор пока также не кончил прямо на постель.

В своей жизни Чу Ваньнин никогда не испытывал такого головокружительного экстаза, как в эти секунды семяизвержения.

Он судорожно хватал ртом воздух и, не сдержавшись, прохрипел:

— Даа… ааа…

После оргазма у него все поплыло перед глазами. Совершенно не понимая, как так вышло, что он угодил в эти липкую любовную паутину, обессиленный Чу Ваньнин повалился поверх испачканного одеяла и с ошеломленным выражением на лице попытался восстановить учащенное хриплое дыхание.

Он так долго избегал всех соблазнов.

Вот только в сердце своем все же хотел с головой погрузиться в это чувство любви.

Когда желание и любовь переплетаются, похоть уже не кажется такой отвратительной и неприемлемой. Поэтому, после того как он осквернил свое тело в деревне Юйлян, Чу Ваньнин просто опустил руки, но внутренне совсем не изменился. Сейчас же он все еще чувствовал стыд, но тот утонул в той влаге, что до краев наполнила его сердце, и приятное возбуждение окончательно поглотило его.

Внезапно Чу Ваньнина захватило страстное желание, скорее даже невыносимая жажда, чтобы эта деревянная стена между ними исчезла и такой же мокрый от пота Мо Жань прижался к его спине своей вздымающейся раскаленной грудью и, задыхаясь от страсти, осыпал поцелуями его плечи и шею.

Совершенно потерянный Чу Ваньнин собрался с силами, чтобы снять одежду и лечь. В голове постоянно вертелась мысль, что если бы такое было возможно, ему больше не о чем было мечтать.

Этого было бы вполне достаточно.

На следующий день Мо Жань проснулся рано.

Здесь в Линьи готовили еду, что вряд ли придется по вкусу Чу Ваньнину, и в гостинице также не оказалось ничего пресного. Поэтому он отправился закупиться продуктами на местный рынок, чтобы потом, арендовав на время кухню, своими руками приготовить для Учителя несколько блюд.

В этом мире множество мужчин в погоне за объектом своих желаний, казалось бы, были готовы на все, но обычно их ухаживания не идут дальше покупки букета цветов и сервировки завтрака. Стоит им понять, что понравившийся человек труднодостижим, и за его сердце придется побороться, как они тут же прекращают гонку и начинают искать новую любовь. В мире так много красивых людей, так зачем тратить время на то, чтобы добиться кого-то неприступного, когда есть множество куда более доступных лакомых кусочков.

Но Мо Жань был другим.

Он потратил две жизни, чтобы добиться любви Ши Мэя.

Теперь же, осознав, кого на самом деле желает его сердце, а также приняв тот факт, что никогда не сможет получить от Чу Ваньнина ничего большего, чем дружба между учеником и учителем, он по-прежнему всем сердцем желал каждый день заботиться о Чу Ваньнине.

Он хорошо знал, что тот недостижим, и так будет в этой жизни и в следующей, но все равно не изменил своего отношения.

— Сынок, надо же, ты пришел за продуктами в такую рань! Посмотри на этот редис и морковь, может, купишь? Они, правда, очень свежие.

— Молодой господин, посмотрите на эти украшения! Здесь браслеты и ожерелья, шпильки и заколки для волос. У нас есть все, что душе угодно, и это работа настоящих мастеров!

— Сюда иди! Нет, ты просто взгляни! Эти духовные камни могут улучшить любое духовное оружие! Не проходи мимо! Ну же! Ну!

Изначально Мо Жань планировал купить только овощи, но когда с полной корзиной он проходил мимо торговых рядов, то заметил торговую стойку, заваленную множеством мелких изящных вещиц, одна из которых тут же приковала его взгляд. Он неосознанно потянулся к ней и сам не заметил, как оказался у прилавка.

Неподалеку стоял человек в плаще с капюшоном, полностью скрывающим лицо, который внимательно изучал разложенные на стойке блестящие аксессуары.

Незнакомец поднял руку, отчего черный рукав его верхней одежды задрался, обнажив очень красивые и изнеженные белые пальцы, которые были настолько идеальны, что Мо Жань не мог не обратить внимание на их обладателя.

При взгляде на скрытую плащом фигуру он подумал, что перед ним мужчина, но, увидев эту руку, решил, что это может быть и женщина.

Движимый любопытством, Мо Жань повернул голову и попытался оценить внешность этого человека, однако увидел лишь закрывающую лицо черную вуаль и пару ясных и холодных глаз, которые ему тоже не удалось внимательно рассмотреть из-за тени, отбрасываемой надвинутым на лицо капюшоном.

Два человека посмотрели друг на друга, и Мо Жань по привычке широко улыбнулся.

Однако этот человек отвернулся и отдернул руку от духовного камня, к которому было потянулся. В этот момент краем глаза Мо Жань заметил внушительное кольцо на его большом пальце.

Серебряный перстень с узором в виде змеиной кожи с похожими на броню чешуйками.

Внезапно он понял, что этот змеиный узор на кольце ему знаком, но прежде, чем он успел его рассмотреть, человек уже спрятал руку в широком рукаве и, бросив на Мо Жаня холодный взгляд, так и не проронив ни слова, отвернулся и ушел.

— Вот уж странный тип… — пробормотал Мо Жань ему вслед. Однако на такое грандиозное событие, как свадьба наследника ордена Жуфэн, было разослано множество приглашений во все концы света. В последнее время в Линьи прибыло очень много непонятных иноземцев чудаковатого вида, и этот, прячущийся за капюшоном плаща, был далеко не самым странным из них.

В это время Мо Жань услышал звон колокольчиков у заднего входа, после чего занавес приподнялся и в лавку зашла хозяйка.

Мо Жань тут же выбросил из головы загадочного человека в черном, и, улыбнувшись, указал на приглянувшуюся ему магическую вещицу:

— Хозяйка, сколько стоит это?

Глава 152 - Учитель, смотрите! Это же Мэй Ханьсюэ!

Хозяйка отодвинула засов на двери лавки, зевнула и, лениво потянувшись, приготовилась заняться делом. В этот момент перед заспанной женщиной в ярких лучах восходящего солнца прямо на пороге ее лавки появился очень высокий красивый мужчина. Мощная фигура и прямая осанка ясно говорили о том, что ему привычнее в одной руке держать меч, а в другой – нож. Такой человек должен был с равнодушным и надменным видом просто пройти мимо торговых рядов, никого не удостоив даже взглядом.

Но, вопреки ожиданиям, красавец широко улыбнулся. Застенчиво затрепетали мягкие и густые ресницы, а на щеках появились неглубокие, но очень очаровательные ямочки.

В руках он держал бамбуковую корзину, в которой лежали не духовные камни или свитки с заклинаниями, а свежая молодая зелень, фрукты и овощи: красные наливные яблоки, толстый белый редис и пышный изумрудно-зеленый салат, на листьях которого еще не высохла роса.

Однако эти яркие краски не смогли отвлечь женщину от красоты лица посетителя...

Хозяйка так и застыла с открытым для зевка ртом, в оцепенении уставившись на молодого человека, в котором жесткость окровавленного меча так гармонично сочеталась с мягкостью и нежностью. Она долго не могла прийти в себя и просто стояла столбом и хлопала глазами.

— Хозяйка?

— Ай-ай, господин бессмертный что-то желает?

— Именно, вот это, — Мо Жань поднял со стойки один из пары кулонов из розового камня. — Сколько стоит?

— У молодого господина глаз наметан! Эту пару подвесок из кристаллов драконьей крови огранил мастер из духовной школы в горах Куньлунь. Хотя материал не слишком дорогой, но все же эти кулоны сами по себе весьма примечательны. Молодому господину, конечно, известно, что если человек носит кристалл драконьей крови, то при повышении температуры его тела, камень становится ярко-красным… — на этих словах хозяйка весело рассмеялась. — Заклинатель, раз уж вам приглянулись эти парные подвески, значит вы уже выбрали даосского партнера, с которым желаете заняться двойным совершенствованием, не так ли? Ох, даже не представляю, что за божественной красоты дева была так удачлива, что смогла зацепиться за вас. Купите эти кулоны и точно не прогадаете. Когда вернетесь к своей избраннице, убедитесь, что каждый из вас наденет по кулону, и как дойдет дело до двойного совершенствования, по его цвету всегда будете знать какой настрой у вашей возлюбленной.

Мо Жань с самого начала хотел купить этот кулон, но только потому, что знал о том, что кристаллы драконьей крови хорошего качества могут согреть и подавить холод в организме заклинателя. Чу Ваньнин постоянно мерз зимой, поэтому эта вещица идеально подошла бы ему для защиты от стужи.

Однако, стоило Мо Жаню услышать слова торговки, он уже не смог избавиться от мыслей о том, как выглядела бы эта подвеска на теле смущенного и распаленного страстью Чу Ваньнина. Он во всех подробностях представил, как от переполняющего его желания кулон станет пунцово-алым, словно капля крови, трепещущая на острие меча.

Прочистив горло, он сказал:

— Тогда давайте оба. Заверните их для меня.

Чтобы Чу Ваньнин ничего не заподозрил, Мо Жань купил подарки Сюэ Мэну, Сюэ Чжэнъюну и госпоже Ван. Вернувшись в гостиницу, он вывалил на стол все купленные вещи, а потом осторожно вытащил из-за пазухи небольшой бумажный пакет с двумя подвесками. Лежавшие внутри кулоны, нагревшись от тепла его тела, стали похожи на две капли крови. Одну капельку он оставил в пакете, а вторую повесил себе на шею…

Покончив с этим, он оправил одежду, уделив особое внимание тому, чтобы кулон не был заметен в разрезе ворота, а затем аккуратно упаковал второй кулон.

Рука сама потянулась к скрытому под воротом камню и от одного прикосновения сердце его забилось быстрее. В прежней жизни он пережил множество удивительных и абсурдных событий, и теперь и сам был удивлен, что так паникует всего лишь из-за припрятанного под одеждой маленького секретика.

— Подарок? Для меня? — Сюэ Мэн, получивший от Мо Жаня в разгар завтрака кисточку на меч, выглядел так, будто увидел привидение. — Зачем ты мне это даешь? Неужто и правда решил извиниться передо мной за вчерашнее?

Что касается вчерашнего инцидента, так как Мо Жань был уверен, что Чу Ваньнин тогда спал и ничего не слышал, он был настолько спокоен, что у него ни один мускул на лице не дрогнул.

Зато Чу Ваньнин, не сдержавшись, схватил первую попавшуюся чашку с чаем. После нескольких глотков остывшего травяного чая, ему удалось справиться с собой и восстановить невозмутимое выражение лица.

Тем временем Мо Жань со смехом ответил Сюэ Мэну:

— О чем это ты? Очевидно же, что вчера ты сам напросился. Что касается кисточки на меч, то я просто увидел эту безделицу и подумал, что она выглядит красиво и достойно, поэтому купил и отдаю ее тебе просто так, без повода... — после небольшой паузы, он продолжил, — мы редко выбираемся куда-то все вместе, поэтому я захотел купить всем что-то на память и приобрел такие памятные мелочи не только для тебя, но и для нашего учителя, и для дяди с тетей. Сущие безделицы и стоят совсем недорого.

— И для нас тоже? — переспросила изумленная госпожа Ван.

— Тетушка, для вас эта коробочка для румян и пудры из ароматной древесины райского дерева[1]. Дядя, а для вас подвеска на складной веер, — вручив всем подарки, Мо Жань, наконец, достал и отдал Чу Ваньнину подвеску с кулоном из драконьей крови. — А это для Учителя.

[1] 沉香 chénxiāng чэньсян (Aquilaria agallocha Roxb.) алойное дерево.

— …Что это?

— Подвеска с кулоном, — казалось, жар сердца переметнулся на ладонь, которая тут же стала горячей и потной. — Кристалл драконьей крови способен рассеивать холод. В Линьи их очень много, и я купил его для Учителя, чтобы он грел вас.

Чу Ваньнин принял подарок. Подобные камни не слишком ценились, однако ему он и правда подходил.

— Большое спасибо, — сказал он.

— Да не за что. Учитель, не хотите его примерить?

Взглянув на Мо Жаня, Чу Ваньнин не заметил скрытого в глубине его глаз сокровенного, слишком непочтительного и эгоистичного желания, и без задней мысли сразу же надел подвеску на шею. Розовый камень тут же ярко вспыхнул, так что заметивший это Сюэ Мэн не смог удержаться от комментария:

— Выглядит красиво и достойно, куда лучше моей кисточки на меч. Где ты его купил? Я тоже хочу себе такой.

— Больше нет. На всем рынке только один такой. Я хотел купить для себя, но не нашел.

Сюэ Мэн был очень разочарован. Он поднял свою кисточку на меч, посмотрел на нее, а затем снова перевел взгляд на ярко сияющий кулон из драконьей крови на шее Чу Ваньнина и пробормотал:

— …Не может быть. Таких вещей в Линьи пруд пруди. Когда придем в орден Жуфэн, спрошу у Наньгун Сы. У него-то точно таких целая гора…

Мо Жань просто проигнорировал его. Все его внимание было сосредоточено на Чу Ваньнине, который надел кулон, но не спрятал его под одежду. Он невольно заволновался, и, чуть помявшись, все же не вытерпел и сказал:

— Учитель, этот кулон не носят сверху.

— А?

— Он должен быть внутри, — сказал Мо Жань, склонившись над ним, чтобы помочь заправить кулон под одежду. Он вдруг оказался слишком близко, горячее дыхание обожгло ухо Чу Ваньнина, и тот тут же оттолкнул его.

Чу Ваньнин тут же опустил глаза. Выражение лица на первый взгляд казалось строгим и холодным, но на этот раз Мо Жань присмотрелся повнимательнее, и тут же заметил, что уши Учителя стали алыми, как цветы крабовой яблони. Это выглядело так трогательно и очаровательно, что не могло не вызвать в нем желания поцеловать эти нежные лепестки, обхватить их губами, втянуть в рот, чтобы посасывать и облизывать их.

И все же Мо Жань был немного удивлен и не мог не задаться вопросом, а почему это Чу Ваньнин так покраснел?

Кажется, он ничего такого не сделал и границ приличия не преступал. Всего-то хотел помочь Учителю разобраться с подвеской, но это же не считается?..

Тщательно все обдумав, он припомнил сказанную ранее фразу:

«Он должен быть внутри».

Мо Жань остолбенел и вмиг покраснел от стыда. Если бы кожа молодого человека не была такой загорелой, пожалуй, яркий румянец на его лице выглядел бы еще заметней, чем покрасневшие уши Чу Ваньнина.

Мо Жань мог поклясться, что, произнося эти слова, действительно не вкладывал в них никакого двойного смысла…

Эта мысль привела его в еще большее изумление. Ведь даже если он не подумал ни о чем таком неприличном, так как такой праведный человек, как Чу Ваньнин, мог тогда подумать о чем-то развратном?

Сколько Мо Жань не думал об этом, он так и не смог понять, как такое возможно. Пока он безуспешно бился над разгадкой, Чу Ваньнин с невозмутимым выражением лица, но красными ушами, не проронив ни слова, спрятал кулон под одеждой.

Прошлой ночью из-за разделяющей их перегородки в три пальца толщиной, ушедший на покой Наступающий на бессмертных Император пропустил слишком много впечатляющих вещей: расцвет чувственности Чу Ваньнина и его первый сексуальный опыт, когда разум и плоть этого гордого человека окончательно увязли в трясине порочных желаний. Мо Жань ничего не знал о том, что произошло на кровати, отделенной от него одной тонкой стенкой, поэтому, конечно, не мог уразуметь, что в данный момент Чу Ваньнин все еще не выбрался из грязного болота, в которое погрузился вчера. Хотя ему было очень стыдно, его тело все еще трепетало от пережитого чувственного желания, и он все еще чувствовал отголоски той страсти, поэтому стал невероятно чувствительным.

Из-за сбитых влажных простыней и грязных слов, что он видел и слышал внутри иллюзии, и из-за того, что он боялся, что кто-то может узнать о его грехопадении, Чу Ваньнин повел себя совершенно нетипично для себя и, услышав эту простую фразу, подумал о пошлом.

Чу Ваньнин быстро взглянул на него и понял, что тот порочный огонь, что этой ночью вспыхнул в глубине его сердца, все еще не угас. Он потянулся за…

Ручку чайника тут же перехватил Мо Жань.

— Этот чай уже остыл. Не нужно его пить, это вредно для желудка.

— … — Чу Ваньнин ничего не ответил, только многозначительно взглянул на него и протянул руку к чайнику, всем видом демонстрируя, что он все равно собирается выпить холодного чаю.

— Давайте я схожу и принесу вам чашку горячего.

— Не нужно…

Но Мо Жань уже ушел искать хозяина гостиницы. Через пару минут он вернулся с чайником горячего зеленого чая, налил чашку и передал ее Чу Ваньнину:

— Учитель, выпейте.

— Верно, Юйхэн, пей горячий чай. Холодный вреден для здоровья.

У Чу Ваньнина не было выбора, кроме как принять эту чашку горячего чая. Он чуть подул на него, но пить не стал, а просто поставил на стол рядом.

Его сердце и без этого чая было обжигающе горячим.

Если станет еще жарче, то, чего доброго, последний слой тонкого льда в его глазах растает. Если неудержимые весенние воды его грешных желаний перельются через край, он больше не сможет скрыть свои постыдные мысли.

После этого сможет ли уважаемый старейшина Юйхэн смотреть людям в глаза?

Позавтракав, вся компания уже была готова отбыть из гостиницы, как с улицы вошло несколько новых посетителей.

На предводителе этой группы был накинут бледно-голубой плащ, украшенный орнаментом из листьев и трав, лицо было скрыто под капюшоном. Выглядел этот мужчина довольно неприметно и ничем не выделялся из толпы. Стоило ему войти в гостиницу и увидеть Сюэ Чжэнъюна, то он тут же сам подошел к ним и по всем правилам поприветствовал его уважительным поклоном.

— Здравствуйте, дядя Сюэ.

— Это и правда ты!..

Человек откинул капюшон, и Сюэ Мэн с громким «ах» тут же отступил на шаг назад. Сюэ Чжэнъюн же весело рассмеялся:

— Ого! Разве это не Ханьсюэ?

Мэй Ханьсюэ поднял голову. Он родился со светлой кожей и высокой переносицей, четко очерченными надбровными дугами и глубокими глазами. Своей экзотической красотой этот мужчина довольно сильно выделялся среди прочих людей. К тому же кожа его была безупречна и даже в полумраке комнаты словно светилась своим собственным светом. Может быть потому что с раннего детства он рос среди льда и снегов на горном хребте Куньлунь, весь его облик дышал морозом и инеем, отчего он казался ослепительно чистым и ярким, но отчужденным и высокомерным.

Одним словом, если судить только по его облику, никто не заподозрил бы в нем прославившегося на весь мир ветреного развратника[2] Мэй Ханьсюэ.

[2] 风流种 fēngliú zhǒng фэнлю чжун «ветреное семя» — семя любви/разврата.

— Ваш покорный слуга прибыл сегодня в Линьи по делам Дворца Тасюэ. Я не думал встретить вас здесь, дядя Сюэ, — Мэй Ханьсюэ держался слишком холодно. Несмотря на учтивость его слов и вежливую улыбку, в глазах молодого человека было лишь безразличие, а от его почтения веяло прохладой. — Племянник хотел бы отдать дань уважения и справиться о здоровье[3] дяди и тети.

[3] 问安 wèn’ān вэнь ань — из вежливости спросить о здоровье: самочувствии, благополучии; отдать дань уважения/поприветствовать.

— Хорошо, очень хорошо. Ох, вот бы Мэн-эр был таким же вежливым.

Неожиданно, Сюэ Мэна очень расстроили эти слова. Стоя позади, он бросал на Мэй Ханьсюэ взгляды, похожие на маленькие ядовитые стрелы, каждый последующий из которых был яростнее, чем предыдущий.

Про себя же он думал: «Этот Мэй Ханьсюэ мелкая шавка! На показ один, а за спиной совсем другой! Совершенно ясно, что по натуре своей он бездушный извращенец, что не гнушается ни мужчинами, ни женщинами! В Персиковом Источнике он даже пытался пощупать его за поясницу, а сейчас перед старшими ведет себя как праведный монах на полпути к просветлению. Да у этой скотины настоящий актерский талант!»

За все время Мэй Ханьсюэ даже не взглянул на своего товарища по детским играм. Скромно потупив взгляд и еле шевеля губами, он весьма учтиво произнес:

— Дядюшка должно быть шутит. Молодой господин Сюэ – Любимец Небес и уже стал лучшим в соревновании на горе Линшань. Конечно, он от природы превосходит всех прочих.

— Вот именно! Отец, этот парень и правда побитый мной горе-вояка[4]…

[4] 手下败将 shǒuxià bàijiàng шоуся байцзян «карманный разбитый генерал» — побеждённый противник; битый генерал.

— Мэн-эр... — госпоже Ван стало неловко за его поведение, и она потянула Сюэ Мэна в сторону. Взбешенный Птенец Феникса продолжал мысленно ворчать. Еще немного и от злости у него из ноздрей дым бы повалил.

— Дядя, вы сейчас направляетесь в орден Жуфэн? — спросил Мэй Ханьсюэ.

— Время терпит, часом раньше, часом позже, нет смысла спешить. Так или иначе у Наньгун Лю найдется для нас комната. Разве он не обещал, что за месяц до свадьбы освободит для гостей один из городов Жуфэн, чтобы все могли удобно разместиться? — со смехом ответил Сюэ Чжэнъюн. — Мы специально приехали пораньше, чтобы дать возможность младшему поколению поближе познакомиться.

На этих словах он многозначительно посмотрел на Сюэ Мэна, словно намекая, что все это для того, чтобы тот присмотрел себе невесту.

— … — Сюэ Мэн.

— Ханьсюэ, а ты не собираешься прямо сейчас отправиться в орден Жуфэн?

— Хозяин Дворца поручил мне одно дело, еще я должен прикупить побольше духовных камней и вернуться в орден. Поэтому я приехал в город раньше и останусь здесь на несколько дней, а за день до свадьбы снова вернусь. Думаю, успею управиться.

Сюэ Мэн тихо пробормотал себе под нос:

— Все с тобой ясно. Не хочешь приезжать раньше, потому что боишься, что охранники знатных семей, дочерей которых ты обманул, поймают и побьют тебя, как собаку.

Мо Жань тут же навострил уши и со смехом спросил:

— Мэнмэн, о ком ты? Что за собака?

— …

Сюэ Мэн фыркнул и, скрестив руки, ответил:

— Неважно, может у меня быть секрет?

— Пф, думается мне, ты просто боишься, что кто-то узнает, что у тебя с Мэем есть секрет.

— Ты опять чушь несешь!

Услышав эту фразу, Мэй Ханьсюэ наконец взглянул на них, и, встретив его взгляд, Сюэ Мэн на миг остолбенел…

Он почувствовал, что что-то не так, и этот Мэй Ханьсюэ был каким-то странным. Сюэ Мэн ясно помнил, что когда они виделись в последний раз в Персиковом Источнике, взгляд этого щенка был нежным, словно цветы персика, и даже когда он злился, его глаза все равно лучились теплом и весельем.

Но взгляд этого человека был совсем не ласковым. Какие там цветы персика, скорее уж мертвая ледяная пустыня. Это был равнодушный взгляд педанта и аскета, которому были чужды все страсти этого мира. Даже когда он улыбался, в его глазах был лишь холод.

Сюэ Мэн ошеломленно моргнул и на мгновение замер. Ему вдруг припомнилось, когда во время битвы за Небесный Разлом ученики дворца Тасюэ под предводительством Мэй Ханьсюэ пришли на помощь, этот сукин сын на людях тоже притворялся достойным и серьезным человеком. От этой мысли Сюэ Мэн вдруг пришел в ярость. Как может эта скотина так хорошо играть? Зачем так мастерски прикидывается? Он и правда зверь в человечьем обличии! Благовоспитанная мразь!

— Эй, Мэн-эр, куда это ты пошел?

— Здесь слишком душно! Я подожду снаружи! Как закончите разговор, выходите! — с этими словами Сюэ Мэн широким шагом быстро дошел до двери и, отбросив занавес, выскочил на улицу, все еще внутренне кипя от ярости. Любимец Небес действительно чувствовал себя несправедливо обиженным.

Он просто недоумевал, как такое возможно? Вся гостиная провоняла от этого отброса, но почему-то кроме него никто этого даже не заметил?

Как же это бесит!

Автору есть что сказать:

Сюэ Мэнмэн: — Мэй Ханьсюэ, почему мне кажется, что у тебя раздвоение личности?

Мэй Ханьсюэ: — А ты угадай. Угадаешь и приз твой.

Сюэ Мэнмэн: — Что за приз?

Мэй Ханьсюэ: — Золотая карта вип-клиента публичного дома «Циньхуай». Милые девушки из этого заведения владеют всеми секретами мастерства[5]. Гарантирую, что ты выйдешь оттуда с высоко поднятой головой, твоя уверенность в собственных силах взлетит до небес, и ты сможешь свысока смотреть на своего двоюродного старшего брата.

[5] 十八般武艺 shí bā bān wǔ yì ши ба баньу и — умение владеть всеми видами холодного оружия; все секреты [любого] мастерства.

Сюэ Мэнмэн: — Ты… Да ты и правда сутенер! = =

Глава 153 - Больше всех Учитель ненавидит этого главу

В любом случае, им все же стоило поторопиться.

Распрощавшись с Мэй Ханьсюэ, они покинули Дайчэн и всего через час с небольшим добрались до сердца самого большого в мире ордена заклинателей — Духовной школы Жуфэн из Линьи.

Из названия сразу можно было сказать, что духовная школа Жуфэн была основана влиятельными семьями совершенствующихся из округа Линьи. Она включала в себя семьдесят два больших и малых подразделения, которые со временем разрослись так, что для того, чтобы добраться от главных ворот до задней двери ордена, нужно было ехать на лошади, поэтому со временем их стали называть «городами». У каждого из семидесяти двух городов Духовной школы Жуфэн были свои задачи, специализация и полномочия, что кардинально отличалось от устройства Пика Сышэн, где «все варилось в одном котле», так что можно было без преувеличения сказать, что эти два ордена разнились как небо и земля. И пусть Сюэ Мэн до мозга костей презирал заклинателей из Верхнего Царства, даже он, стоя перед главными воротами Линьи, был поражен до глубины души.

Члены духовной школы Жуфэн в мире заклинателей вели себя, как благословенные небесами наследники императорского рода, и на то у них были все основания.

Наконец, они прибыли к воротам столицы школы Жуфэн. Это был город-крепость с покрытыми иссиня-черной черепицей белыми стенами и построенными строго по сторонам света четырьмя угловыми звездными башнями, такими высокими, что, казалось, они могут проткнуть небо и зацепить солнце. Арку над выкрашенными красным лаком главными воротами покрывал толстый слой позолоты, ширина проезжей части была не меньше полутора метров[1], сама же дорога, которой не было видно конца, была вымощена первоклассными духовными камнями, укрепляющими духовное ядро заклинателей. С таким камнем человеку даже не нужно было ничего предпринимать. Достаточно было встать на него, чтобы повысить свой уровень концентрации духовной силы. Хотя эффект камней был не такой уж значительный, но всем известно, что из «песчинок можно построить пагоду», поэтому каждый из таких камней можно было бы продать как минимум за тысячу золотых.

[1] 五尺 5 чи - 167 см.

Сюэ Чжэнъюн охнул:

— Все-таки хорошо иметь много денег!..

На что госпожа Ван с умиротворяющей улыбкой сказала:

— Если бы у тебя было много денег, ты бы тоже захотел вымостить дорогу на Пик Сышэн духовными камнями?

— Нет, конечно. Я бы в каждой деревне Нижнего Царства вымостил ими рыночную площадь. Эти камни полны духовной силы, поэтому мелкая низкоуровневая нечисть не посмеет приблизиться к ним. Если бы в каждой деревне была такая площадка, то при нашествии демонов и оборотней жители могли бы укрыться там до тех пор, пока наши ученики не прибудут на подмогу, — загибая пальцы, пробормотал Сюэ Чжэнъюн. Затем он махнул рукой и покачал головой. — Жаль, я не могу себе это позволить.

Внимательно слушавший его Сюэ Мэн, вздохнул вместе с ним:

— Жаль, Пик Сышэн не слишком богат.

— Ну да, – Сюэ Чжэнъюн закивал головой так, словно чеснок в ступке толок, — они ведь практикуют тот же путь духовного совершенствования, что и мы. Понятия не имею, откуда у заклинателей из Духовной школы Жуфэн столько денег.

До сих пор не проронивший ни слова Чу Ваньнин вдруг спросил:

— Уважаемый глава, знаете ли вы, сколько обычно берет рядовой ученик Жуфэн за изгнание злого духа?

— Никогда не интересовался, а сколько?

Чу Ваньнин показал ему четыре пальца.

— Четыреста серебряных монет? – изумленный Сюэ Чжэнъюн вытаращился на него. — Так дорого?

Чу Ваньнин же ответил:

— Четыре тысячи золотом.

— …

— В Верхнем Царстве много богатых людей, и Духовной школе Жуфэн очень легко зарабатывать на них деньги. Как уважаемый глава, берущий за ту же работу всего 80 серебряных, сможет угнаться за ними? Тем более, что уважаемый глава иногда вообще денег не берет, – посетовал Чу Ваньнин, но взгляд его был очень мягким, даже нежным. — Давайте уже войдем в город.

В больших школах общение между людьми довольно сильно регламентировано. В школе Жуфэн обязанности по приему гостей исполняли распорядители церемоний, стоящие по обеим сторонам от ворот. Несмотря на то, что они одаривали приветливыми улыбками всех гостей вне зависимости от их статуса, было совершенно ясно, что еще на входе их оценивали и сортировали.

Если гостем был простой заклинатель, то ему тут же давали сопровождающего, отправляли на экскурсию по окрестностям с конечной остановкой в гостинице, где можно было остановиться на постой. Тех, кто прибыл из небольших и не слишком богатых школ, но имел какой-то статус, отправляли на прием к старшему распорядителю.

Что же касается представителей десяти самых больших духовных школ, в число которых входил и Пик Сышэн, то распорядители Жуфэн, не разводя церемоний, сразу приглашали их отдохнуть в отапливаемый теплый павильон[2], где они могли в комфортной обстановке подождать, пока глава Духовной школы Жуфэн Наньгун Лю закончит свои дела и лично поприветствует уважаемых гостей.

[2] 暖阁 nuǎngé нуаньгэ — зимняя (отапливаемая) комната/флигель/прихожая, где гости в комфортной обстановке ждут встречи с хозяином дома.

Внутри зимней комнаты горели благовония с густым запахом амбры и ладана; стоило наступить на ворс мягкого ковра, и в нем утопала половина ступни; внутри же комнаты пышно цвела необыкновенной красоты камелия. Все восемь цветов необычной расцветки буйством цветения и красок словно пытались превзойти друг друга. У основания белые лепестки к сердцевине становились ярко-красными, как свежепролитая кровь, напоминая белое платье девицы, по подолу расшитое алой нитью греха. Конечно, облокотившийся на изящную балюстраду Сюэ Чжэнъюн не мог по достоинству оценить эту роскошь, но для госпожи Ван было очевидно, что все вещи в этой комнате были уникальны и стоили очень дорого.

Сюэ Мэн тоже не слишком в этом разбирался и, заметив на лепестках белоснежной камели пятна, напоминающие звезды, решил из интереса потрогать их.

— Не трожь! – остановил его Чу Ваньнин.

— Почему?

Чу Ваньнин ничего не ответил, только покачал головой. Госпожа Ван со вздохом пояснила:

— Эти цветы настолько уникальны, что один такой можно продать за пару десятков тысяч золотых.

— … — Сюэ Мэн тут же побледнел до синевы и отдернул руку, после чего без дальнейших разговоров сел в мягкое кресло.

Он вспомнил о той брошюре с рейтингами из книжной лавки. Тогда он так разозлился, когда не нашел своего имени среди ста самых богатых молодых людей мира совершенствующихся, но сейчас ему стало совершенно ясно, что та книга его не обманула.

У него на лбу словно зажглась огромная надпись:

«Нищеброд».

Кстати, ему так и не удалось узнать, куда пропала та книга, а ведь он ее даже не дочитал…

Очень скоро занавес, сплетенный из расположенных в шахматном порядке бусин из красного коралла и речного жемчуга, зазвенел. Две прелестные, но очень серьезные заклинательницы в струящихся платьях из шелка ледяного тумана, пошитых в традиционных цветах Духовной школы Жуфэн, раздвинули в разные стороны кораллово-жемчужный занавес, после чего, преклонив колени и опустив глаза, голосами, что напоминали трели иволги, объявили:

— Бессмертный глава пожаловал!

Как только звук стих, в комнату вошел улыбающийся мужчина лет сорока, самой заурядной внешности с некоторым налетом учености на бледном лице. Такой с легкостью мог затеряться в любой толпе, ведь помимо того, что у него была очень светлая кожа, больше же ничего достойного внимания в нем не было.

Но как только он открыл рот, угощавшийся чаем Мо Жань, чуть не выплюнул его обратно…

— О, глава Сюэ! Ох, глава Сюэ! Этот ничтожный каждый день взывал к небесам, солнцу и луне, в надежде, что вы сможете пораньше посетить нашу школу Жуфэн! Это такая честь принимать могучего героя, прославившегося на весь мир своими подвигами и безупречными манерами! Кто сможет сравниться с вами! Это такое счастье, такая радость! Вы осветили мою убогую хижину своим сиянием! Хорошо-то как! Как же хорошо! Очень хорошо!

Сюэ Мэн: — …

Мо Жань: — …

Глава не имеющей себе равных в мире заклинателей духовной школы, столкнувшись с главой Пика Сышэн, который из десяти великих духовных школ был первым с конца, к всеобщему удивлению, принялся нахваливать его, не жалея сил и эпитетов, и даже трижды с жаром и воодушевлением повторил: «хорошо!»

Он так старательно и искренне превозносил Сюэ Чжэнъюна, что тот, ясное дело, был весьма польщен и с улыбкой ответил:

— Право, вы мне льстите. Глава Наньгун, вы сама любезность.

— Это вовсе не любезность. Я искренне восхищаюсь главой Сюэ, ведь он настоящий герой нашего поколения, внушающий благоговейный трепет уважаемый наставник для всех нас. Посмотрите на этого ничтожного, что, дожив до средних лет, может похвастаться лишь слабыми костями и жиреющим в праздности телом. В самом деле, глядя на вас, мне становится стыдно за себя.

Проникновенная речь Наньгун Лю была столь сердечной и горячей, что сначала довольно сдержанный Сюэ Чжэнъюн не выдержал и распустил свой павлиний хвост:

— Что вы, помилуйте, я не заслужил такой чести! Ха-ха-ха, глава Наньгун слишком скромен.

В прошлой жизни Мо Жань не был лично знаком с Наньгун Лю[3]. Когда он вырезал школу Жуфэн, этот человек пустился в бега. Ему же было лень вникать, куда девалась эта мелкая рыбешка и совершенно наплевать, был ли он убит или прожил всю жизнь под чужим именем и сгинул в безвестности.

[3] 南宫柳 nángōng liǔ «ива небесного дворца».

В этой жизни в первый раз встретившись лицом к лицу с Наньгун Лю и услышав его елейные речи, Мо Жань тут же невзлюбил его и, понизив голос, проворчал:

— Оказывается глава первой в мире духовной школы только и умеет, что красиво рот открывать.

Редкая вещь, но, услышав его слова, Сюэ Мэн согласился с ним, прошептав в ответ:

— Точно. Посмотри на него! Вот что значит хорошо подвешенный язык[4]. С тех пор как он рот открыл, вместо аромата цветов в этой комнате я чую только сладкий запашок из льстивой пасти Наньгун Лю.

[4] 舌灿莲花 shé càn lián huā шэ цань лянь хуа «язык сияющий как цветок лотоса» — хорошо подвешенный язык.

После того, как Наньгун Лю закончил нахваливать старшего, тут же принялся за младшего.

— Ого! Разве этого не Любимец Небес, молодой господин Сюэ?

Нищеброд Сюэ Мэн достоинством был далеко не обделен.

С равнодушным лицом он сложил руки в знак приветствия.

— Глава Наньгун Лю.

— Вот уж и правда, доблестный вырос юноша, настоящий красавец! Какой бравый молодец! Вот смотрю на этот нос и эти глаза, охо-хо, сколько в нем боевого задора! Правильно говорят, от тигра не родится щенок, достойный сын своего отца!

Сюэ Мэн: — …

Наньгун Лю снова повернулся к Сюэ Чжэнъюну:

— Глубокоуважаемый брат Сюэ, как же я завидую вам. Посмотрите, на всем свете не найти молодого человека, хотя бы вполовину такого достойного, как ваш сын! От себя могу добавить: пусть в мире заклинателей много молодых талантов, но даже если кто-то посмел бы назвать вашего сына вторым, то под небесами не сыскать никого, кто смог бы назваться первым!

Сюэ Мэн, который изначально был настроен негативно, крепился из последних сил, но Наньгун Лю, словно не замечая отчуждения, продолжал заваливать молодого человека цветистыми комплиментами и все-таки смог сломить его сопротивление. В конце концов тщеславный малыш Сюэ был настолько оглушен, что на его лице расцвела довольная улыбка.

Когда он снова повернулся к Мо Жаню, то запел совсем по-другому:

— Эх, может этот глава Наньгун Лю склонен преувеличивать, но ведь, в конце концов, он говорит правду.

— Что за правду он говорит? — искоса взглянув на него, Мо Жань не удержался и решил его подколоть. — Ты про то, что на всем белом свете, если тебя назовут вторым, никто не посмеет назваться первым?

— А что не так? На собрании в Линшань я…

— Ну, конечно, состязание! Вот только очень многие заклинатели просто не приняли в нем участия. Ты в самом деле думаешь, что герои со всего мира спят и во сне видят померяться с тобой силами на этой крохотной арене?

— … — щеки Сюэ Мэна покраснели от стыда, но после небольшой паузы он возмущенно прошипел, — ну и ладно, я знаю, что ты мне просто завидуешь.

Когда-то юный Мо Жань непременно бы высмеял его еще разок, но теперь, пусть даже остроумный ответ уже вертелся на языке, предпочел сдержаться. Он уже давно принял самовлюбленность и нарциссизм, как неотъемлемую часть натуры Сюэ Мэна. Что хорошего в бессмысленном споре? С этой мыслью он лишь кивнув головой и ответил с улыбкой:

— Ладно-ладно, так и есть, я тебе завидую, ты самый крутой.

Однако, когда он поднял взгляд на Наньгун Лю, улыбка в его глазах тут же исчезла.

Не все злодеи этого мира одинаковы. Преступления одних настолько ужасны, что слава о них достигает Небес. Весь мир страстно жаждет покарать их, убить и уничтожить даже память о них.

А бывают такие, что творят зло не своими руками, а используя дар красноречия и лесть, однако этих прогнивших до мозга костей людишек мало кто осуждает и презирает.

В прошлой жизни Мо Жань стал злодеем из первой группы, однако не затаил зла на тех достойных людей, которые выступили против него. Нет, он не питал ненависти к Мэй Ханьсюэ и Сюэ Мэну, а в отношении Е Ванси испытывал восхищение и жалость. Больше всех в этом мире Мо Жань презирал и ненавидел Наньгун Лю и ему подобных. Ради собственной выгоды эти мрази с легкостью вставали на колени и лизали геморрой на чужой заднице.

Блять, эти ебаные жополизы и хуесосы!

Как только Наньгун Лю вошел в комнату, Чу Ваньнин сразу же встал у окна, из которого открывался превосходный вид на двор и аккуратные крыши домов столицы Духовной школы Жуфэн.

Задувающий в окно сильный ветер с гор подхватил занавеску из нежной кисеи, превратив стоявшего за ней Чу Ваньнина в туманный силуэт. В тот момент, когда Наньгун Лю заметил его, горящее жарким энтузиазмом добродушное лицо на миг превратилось в застывшую маску, но он очень быстро взял себя в руки и направился к окну.

— Образцовый наставник Чу…

Чу Ваньнин даже не взглянул на него. Продолжая со скучающим видом изучать пейзаж за окном, он холодно ответил:

— Глава Наньгун Лю, мы с вами уже давно знакомы и прекрасно понимаем что к чему.

В этот момент, словно решив испытать его терпение, порыв ветра бросил в лицо Чу Ваньнина струящуюся, как весенние воды, тонкую кисею занавески. Не выдержав, он поднял руку и, ухватив раздражающую его ткань, холодно сказал:

— Ни к чему этот обмен любезностями.

Наньгун Лю тут же рассмеялся и с улыбкой произнес:

— Ваш покорный слуга ничего такого и не хотел. Вспомнив, как давно мы не виделись с образцовым наставником, я просто подошел поприветствовать его и ничего более. Образцовый наставник, почему вы вечно держите всех на расстоянии[5]?

[5] 拒人于千里之外 jù rén yú qiān lǐ zhī wài цзюй жэнь юй цянь ли чжи вай «отвергать людей за тысячи ли» — держать всех на расстоянии; никого к себе не подпускать; высокомерное отношение и решительное неприятие других.

— Я здесь ради Наньгун Сы, — Чу Ваньнин так и не обернулся. — Не ради вас.

— Сы-эр будет счастлив увидеться с вами. Хотя вы и не приняли его в ученики, однако все же милостиво дали ему первые уроки. После того, как вы нас покинули, он часто говорил мне, что скучает по вам.

— …

Заметив, что Чу Ваньнин ничего не возразил, Наньгун Лю продолжил:

— Образцовый наставник, когда в Цайде открылся Небесный разлом, вы самоотверженно рисковали жизнью ради правого дела, чем вызвали всеобщее восхищение. Хотя образцовый наставник Хуайцзуй успел прийти на помощь и помог вам восстановить духовную основу, вряд ли ваше тело восстановилось полностью? Духовная школа Жуфэн специально для вас приготовила двадцать питающих дух таблеток самого высшего качества. От имени всех заклинателей нашего мира, в знак признательности тому, кто стал эталоном для всех нас, прошу, Уважаемый Наставник, примите…

— Наньгун Лю!

Чу Ваньнин, наконец, повернул голову и прямо взглянул на него, однако и тон стал совсем другим. Когда он выпустил из пальцев кисею и резко обернулся, в какой-то момент его силуэт словно растворился в слепящем свете.

Его яростно горящие глаза метали молнии, брови как будто заиндевели, а потемневший взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Не надо возносить меня на пьедестал, с которого я не могу спуститься, это недопустимо. Как может какая-то духовная школа, вроде Жуфэн, благодарить меня от имени всего мира? Кто дал вам такие полномочия?

— … – растянутые в подобострастной улыбке уголки рта Наньгун Лю даже не дрогнули. После небольшой паузы, он со смехом сказал, — только посмотрите на себя, вот зачем опять вы начинаете…

Сюэ Чжэнъюн знал, что отношения между Чу Ваньнином и Наньгун Лю никак нельзя назвать хорошими. Всему миру совершенствования было известно, что, когда Чу Ваньнину было пятнадцать лет, Наньгун Лю поклонился ему как почетному гостю и попросил стать приглашенным мастером в Духовной школе Жуфэн. Чу Ваньнин сладко ел и вкусно пил за счет школы, принимал щедрые подношения и жил в роскоши словно небожитель, однако через несколько лет внезапно вошел в главный зал школы Жуфэн и публично рассорился с Наньгун Лю. В процессе жаркого спора эти двое обменивались фразами, среди которых можно было расслышать отдельные слова: «озеро Цзиньчэн», «божественное оружие», «требование демона со дна озера», «моральные принципы», «хроническая болезнь», «супруга». Так или иначе, слышавшие этот разговор посторонние люди пришли в замешательство.

Однако всем невольным свидетелям было понятно, что Чу Ваньнин в ярости. В приступе гнева он вскочил с места и стукнул кулаком по столу.

«Ему тогда платили огромное содержание и каждый месяц преподносили не менее тысячи духовных камней и амулетов, но он не пожелал взять ничего, даже медяка не прихватил. Просто встал перед залом, на глазах у всех снял с пояса свою сумку цянькунь и отдал все деньги и ценности, что у него были, а потом, не проронив ни слова, с невозмутимым видом снял венец и отказался от должности приглашенного мастера. Этот нефритовый венец Наньгун Лю пожаловал ему как лучшему наставнику, а он распустил волосы и вернул его распорядителю церемоний Духовной школы Жуфэн».

…сейчас эту историю, захлебываясь от восторга, пересказывали сказители обоих Царств.

«Наньгун Лю потемнел лицом, но все же попытался погасить конфликт и снова обратился к образцовому наставнику Чу:

— Господин бессмертный, вы так долго и усердно работали на благо нашей школы. Даже если решили покинуть нас, мы должны с вами полностью рассчитаться, как было когда-то договорено. Мы не можем допустить распространения слухов о том, что Духовная школа Жуфэн ради своей выгоды использует людей.

На это образцовый наставник Чу ответил:

— Прежде я усердно служил этому дому только для того, чтобы отплатить госпоже Жун за доброту. Теперь, когда госпожа умерла, а наши с вами жизненные принципы не совпадают, у меня нет желания здесь оставаться. В деньгах я не нуждаюсь. Мне стыдно, что когда-то я согласился принять вашу слишком щедрую плату.

Сказав это, он развернулся и навсегда покинул Духовную школу Жуфэн».

Впервые услышав эту историю, Сюэ Чжэнъюн подумал, что сказитель сильно приукрасил факты, поэтому попытался аккуратно расспросить Чу Ваньнина, чем его так обидела Духовная школа Жуфэн. Но Чу Ваньнин не любил говорить о людях за спиной, поэтому лишь покачал головой и не стал вдаваться в подробности.

Однако, судя по происходящему сейчас, слова сказителя могли оказаться истинной правдой.

Заметив, что ситуация накалилась до предела, госпожа Ван не могла не попытаться разрядить ее и мягко сказала:

— Старейшина Юйхэн, стоит ли так сердиться? Вы же знаете, что гнев может повредить вашему здоровью? — повернувшись к Наньгун Лю, она сложила руки в вежливом приветствии. — Господин бессмертный Наньгун, мы высоко ценим вашу доброту и добрые намерения, но на Пике Сышэн нет недостатка в духовных камнях и лекарственных элексирах. Мы не можем принять ваши питающие дух таблетки…

— …Ха-ха-ха, слова госпожи верны. Ваш покорный слуга просто предложил, не обдумав все как следует.

Наньгун Лю уже было собирался уйти, но остановился на полпути, все же решив закончить встречу на позитивной ноте:

— Старейшина Юйхэн, если обидел вас, простите. Прошу, не принимайте все так близко к сердцу.

Мо Жань, со стороны наблюдавший всю эту сцену, не мог не поразиться его выдержке. Надо же, Учитель практически выплеснул в лицо этому человеку стакан холодной воды, но он смог сохранить спокойствие и доброжелательную улыбку. Ого, да он и правда крут!

Думая таким образом, он опустил голову и пригубил чашку зеленого чая «Солнце сияет на заснеженной бирюзе листьев[6]». Кто мог предположить, что пока он смакует отменный чай, расплывшийся в улыбке Наньгун Лю устремится прямо к нему.

[6] 日照雪青茶 rì zhào xuě qīng chá жи чжао сюэ цин ча «солнце сияет на заснеженной бирюзе листьев». Данный сорт улуна произрастает на чайных плантациях, расположенных в горах провинции Шаньдун на высоте 1700 метров. Свое название чай получил из-за того, что в зимние месяцы на чайных кустах часто выпадает иней. Чтобы справиться с низкими температурами, в молодых листьях вырабатывается более высокая концентрация сахаров, что в свою очередь отражается на вкусе чая.

Автору есть что сказать:

Название камелии и ее описание взято из 12 главы «С тех пор опьянел» книги Цзинь Юна «天龙八部: Восемь рас небесных драконов». Сразу это подтверждаю, чтобы не возникло недоразумений.

Сегодня сценка в одно предложение:

Бескомпромиссный натурал Сюэ Мэн и правда как единственный в своем роде кирпич: куда нужно вставишь, в любое место передвинешь.

Глава 154 - Учитель, я схожу навестить Е Ванси

Дело принимало дурной оборот. Эта приемная была битком набита людьми и, как только Наньгун Лю вошел, госпожа Ван, Сюэ Мэн, Сюэ Чжэнъюн тут же встали и вежливо поприветствовали его.

Чу Ваньнин был сильно не в духе и продолжал стоять у окна.

Что до Мо Жаня, то в своей прошлой жизни он сравнял с землей эту убогую Духовную школу Жуфэн, и пусть сейчас она снова ярко сияла в зените славы, уж ему-то было известно, что это просто построенный на песке тщеславия разрозненный орден[1], недостойный даже упоминания. Кроме того, изначально в его планы не входило специально ставить Наньгун Лю в неловкое положение, он просто не привык кому-то кланяться, поэтому ему и в голову не пришло встать.

[1] 一盘散沙 yīpánsànshā ипаньсаньша «блюдо сыпучего песка» — обр. о группе людей, где отсутствует сплоченность и взаимовыручка (каждый сам за себя).

Ситуация вышла странная и неловкая.

Как радушный хозяин и представитель старшего поколения, Наньгун Лю не растерялся и одарил его самой доброжелательной улыбкой, в которой не было ни капли обиды. Лицо его по-прежнему лучилось энтузиазмом и желанием познакомиться поближе.

Будучи гостем и представителем молодого поколения, Мо Жань вольготно развалился в кресле и оказался застигнут врасплох с закинутыми на этажерку ногами и чашкой горячего чая в руках.

Сюэ Чжэнъюн, который только сейчас обернулся и заметил поведение Мо Жаня, почувствовал себя очень неловко.

Этот Мо Жань совершенно неуправляем и не знает, что такое правила приличия!

— А вы, наверное… в последние годы прославившийся на весь мир своими подвигами образцовый наставник Мо.

Мо Жань оторвался от чая и, прикрыв чашку крышкой, наконец, поднял на него взгляд:

— Ну да.

— И правда, такой молодой герой как…

Мо Жань тут же со смехом перебил его:

— Бессмертный господин Наньгун, вы ведь уже использовали эпитет «молодой герой» на моем младшем двоюродном брате, может, подберете для меня что-то другое?

Его тон был мягким, а улыбка теплой, поэтому со стороны этот тон мог показаться эталоном вежливости. Однако слова его были совсем не так учтивы, к тому же, даже закончив говорить, он и не подумал встать, а вместо этого снова взял отставленный в сторону чай, поднял крышечку из мятно-зеленого фарфора и сдул поднявшийся над чашкой ароматный пар.

Прикрыв длинными густыми ресницами глаза, он неспешно сделал первый глоток.

Этот молодой человек, кроме того, что был красив, талантлив и статен, вел себя очень сдержанно и с самого начала разговора поставил себя так, словно это он стоял на вершине мира заклинателей и являлся настоящим хозяином Духовной школы Жуфэн, а Наньгун Лю был не более чем надоедливым псом, крутящимся у него под ногами.

— Ха-ха-ха, образцовый наставник Мо все верно сказал. Способности этого ничтожного скромны, а познания ограниченны, так что я не смог быстро придумать достойное описание для…

— Не прибедняйтесь, — Мо Жань отставил чай в сторону и с легкой улыбкой поднял глаза, — бессмертный господин Наньгун не успел войти в комнату, а уже наговорил добрых слов с три короба. Если господин утверждает, что ему не хватает слов, то кто посмеет сказать, что владеет искусством красноречия?

— Ох, образцовый наставник Мо, я не заслуживаю вашей похвалы. Право слово, вы мне льстите!

— А кто сказал, что я похвалил вас? — пара черных глаз с насмешкой воззрилась на него. — Определенно, красноречие далеко не всегда благо.

Сюэ Чжэнъюн больше не мог это терпеть и, понизив голос, шикнул:

— Жань-эр!..

По его мнению Чу Ваньнину было простительно в разговоре с Наньгун Лю вести себя грубо. По крайней мере, у него на то были причины. Кроме того, он имел определенный авторитет и статус в мире совершенствования, Мо Жань же…

Но его племянник полностью проигнорировал окрик Сюэ Чжэнъюна и снова обратился к Наньгун Лю:

— Бессмертный господин Наньгун, эти льстивые речи вы лучше оставьте для других молодых заклинателей. Такой неотесанный деревенщина, как я, просто не в состоянии их понять, поэтому и слушать их не хочу.

Сюэ Чжэнъюн: — …

Конечно, Мо Жань прекрасно понимал, что подобным поведением своего дядю уж точно не порадует, но совершенно не раскаивался.

В этом мире слишком много мерзавцев, и со своим взрывным темпераментом Чу Ваньнин всегда будет как белая ворона, летящая выше стаи. Когда-то давно, усмиряя злого духа в доме Ло Сяньсянь, Чу Ваньнин выяснил, что причиной всех бед семьи было унижение слабой женщины. Тогда, забыв о своей репутации и о том, что перед ним клиент, он до крови избил главу дома Чэнь.

Очевидно, что Чу Ваньнин был прав, но он все равно подвергся всеобщему осуждению. Люди назвали его самого «бесчувственным», его поведение - «произволом», а его поступок - «бесчеловечным».

Мо Жань не хотел, чтобы теперь пошла молва, что его учитель «не знает правил приличия».

Поэтому он решил вести себя еще более вызывающе, чем Чу Ваньнин, и намеренно «перегнул палку», надеясь таким грубым способом, заслонив собой, защитить его. Поэтому когда, следуя правилам этикета, трое его спутников приняли лесть и наигранное участие Наньгун Лю, Мо Жань намеренно не сделал этого.

Это решение родилось не в один миг. После того, как он узнал, что это Чу Ваньнин вынес его с заваленного трупами поля боя и тащил на своей спине по бесконечной лестнице, после того, как в зале Мэнпо увидел размытый отпечаток души человека с чашей пельменей в руках, после того как спустился в Ад, чтобы спасти Чу Ваньнина, он поклялся…

Пока Чу Ваньнин позволит ему это, он будет стоять рядом с ним и поддерживать его во всем.

После того, как гости уже дважды отказались от любезностей Наньгун Лю, любой другой глава давно бы разгневался и выгнал их вон, однако Наньгун Лю этого не сделал. Он просто сделал вид, что ничего не случилось и с энтузиазмом продолжил разговор с Сюэ Чжэнъюном, чем еще больше смутил его. Глава Пика Сышэн отвел Наньгун Лю в сторону и шепотом извинился за то, что не смог правильно воспитать своего племянника.

На что Наньгун Лю с улыбкой ответил:

— Ох уж эта молодежь, кто в их годы может сдержать свой пыл? Я думаю, что образцовый наставник Мо человек темпераментный и искренний, что очень хорошо.

После окончании аудиенции у Наньгун Лю один из учеников Жуфэн проводил всех к дому, где они смогли бы остановиться и отдохнуть.

Всю дорогу Мо Жань громко чихал. Сюэ Мэн обернулся, чтобы посмотреть на него:

— Не мог просто промолчать в ответ на добрые слова в свой адрес? Вот за твой аморальный язык Наньгун Лю тебя и проклял...

— Вали! Вали! Вали! А то я тебя сейчас тоже прокляну! — Мо Жань посмотрел на него слезящимися глазами. — Я… Апчхи!.. Я нанюхался благовоний… в той комнате… Апчхи! Эти благовония и правда... слишком... Апчхи!.. Слишком…

— Слишком вонючие.

— Точно… Учи… апчхи!.. тель!

Чу Ваньнин протянул ему носовой платок и, нахмурившись, с отвращением сказал:

— Вытрись уже и приведи себя в порядок.

Получив носовой платок с вышитыми на нем яблоневыми цветами, Мо Жань широко улыбнулся сквозь слезы:

— Все-таки сердце Учителя болит[2] за меня! Спасибо за заботу, Учитель.

[2] 心疼 xīnténg синьтэн «сердце болит» — сильно любить, трястись (над кем-либо); жалеть (кого-то); волноваться (о ком-то).

Его слова несколько смутили Чу Ваньнина:

— Ничего у меня не болит. Кому ты нужен?

— Вот именно! — вмешался Сюэ Мэн. — Кому ты нужен? Ясно же, что больше всего Учитель заботится обо мне.

Мо Жань ответил с изрядной долей презрения:

— Тебе сколько лет, если ты все еще пытаешься быть лучше других? — он взглянул на платок у себя в руках и принял самый серьезный вид. — Помнится, Учитель прежде обещал вышить мне точно такой же платок, вот прямо один в один. А что насчет тебя?

— … — Чу Ваньнин тут же быстро выхватил платок из его рук и строго прикрикнул, — Мо Вэйюй!

Услышав это, Сюэ Мэн на миг остолбенел, а потом взбеленился:

— Да только черт поверит, что Учитель вышьет тебе платок! Ты, похоже, бредишь, бесстыдник!

Так за разговорами вся компания вошла во двор, который выделил им для размещения Наньгун Лю. В доме было четыре отдельных входа для гостей: один для Сюэ Чжэнъюна и его супруги и по одному для всех остальных. Со вкусом оформленный внутренний дворик пересекала извилистая дорожка[3], пышные деревья отбрасывали прохладную тень, слух услаждало пение птиц и звуки бегущей воды. И правда, умиротворяющая и ласкающая взгляд идиллия.

[3] 曲径通幽 qūjìng tōngyōu цюйцзин тунъю «извилистая дорожка ведет к тихому месту» — перен. о чарующей природе уединенных мест. Источник идиомы: 常建 Cháng Jiàn 《题破册寺后禅院》.

Однако Мо Жань, который наконец смог избавиться от чихания, увидев отведенную им усадьбу, был ошеломлен и в нерешительности замер у главного входа. Его глаза невольно заволокло пеплом воспоминаний, когда он неохотно последовал за остальными. Видя эти кирпичи и черепицу, деревья и камни, он чувствовал, как сердце его охватывает тоска и подавленность.

Это было то место, где в прошлом Духовная школа Жуфэн смогла произвести на него самое глубокое впечатление.

Вернувшись в то место, где жил прежде, он не мог отделаться от мыслей о том, что если бы в этой жизни Чу Ваньнин не обменял свою жизнь на его, возможно, все могло пойти по старому пути: он стал бы Наступающим на бессмертных Императором, к этому времени уже обзавелся бы многомиллионной армией марионеток Вэйци Чжэньлун и превратил прекрасные поместья знатных семей Линьи в выжженную землю. Стоило ему представить это, он тут же покрылся холодным потом и вмиг бессчетное множество хаотичных мыслей и запутанных эмоций[4] заполнили его разум.

[4] 千头万绪 qiāntóu wànxù цяньтоу ваньсюй «на тысячу концов десять тысяч нитей» — обр. в знач.: крайне запутанный и сложный; множество вещей и хаотичных мыслей.

Мо Жань зажмурился. Он уже не был мальчишкой, который не умел контролировать свой гнев, и давно уже научился подавлять свои эмоции. Именно поэтому никто не смог увидеть охватившей его сердце мглы.

Все разошлись по выделенным им комнатам, только Мо Жань стоял, заложив руки за спину, перед дверью своих покоев, так и не найдя в себе сил толкнуть дверь и войти.

Проходившая мимо служанка заметила его нерешительность и осторожно поинтересовалась:

— Бессмертный господин, вы недовольны вашей комнатой?

— Э... нет, — Мо Жань, наконец, пришел в себя и с улыбкой ответил, — у меня ощущение, что эта усадьба очень похожа на одно место, где я жил прежде, поэтому немного расчувствовался и все.

— И правда, какое удачное совпадение. Я-то подумала, что господину это место не понравилось. Если бессмертному господину что-то нужно, просто скажите, и эта служанка приложит все силы, чтобы услужить вам.

Мо Жань со смехом отмахнулся:

— Все в порядке. Иди и занимайся своими делами.

Сказав это, он задрал голову, чтобы увидеть крону огромного столетнего коричного дерева[5], и тени от его ветвей, словно призраки из прошлой жизни, просочились сквозь занавес ресниц.

[5] 桂树 guìshù гуйшу «дерево коричного лавра» — это целое семейство Маслиновых от османтуса до лавра.

Его ресницы затрепетали, сердце омрачила скорбь.

Внезапно он повернулся и окликнул уходившую служанку:

— Погоди немного!

— Бессмертный господин чего-то желает?

— …я хотел спросить об одном человеке, — Мо Жань внезапно умолк. Когда он заговорил снова, в глазах его вспыхнул огонь, — не знаешь ли ты…

— Кого?

— Забудь, это неважно. Я спрошу о другом. Ты знаешь, где находится Е Ванси?

Служанка ответила:

— Господин Е личный ученик старейшины Ши Сюя[6]. Он живет в одном доме со старейшиной Сюем. Бессмертный господин, если хотите найти его, смело идите туда.

[6] 是徐 shìxú ши сюй «такой медленный/тормоз/тихоня».

В глубине души Мо Жань облегченно выдохнул. Последний раз они виделись в трактире, когда Е Ванси умолял Наньгун Сы вернуться с ним, а когда тот отказался, Е Ванси сказал Наньгуну что-то вроде: «если из-за меня ты не хочешь вернуться в Духовную школу Жуфэн, тогда я покину орден».

На самом деле он даже немного волновался за Е Ванси, который в прошлой жизни уже достаточно настрадался. Слишком уж он был похож на Чу Ваньнина: оба скорее девять раз умрут, чем один раз поступятся своими моральными принципами. Один из них был слишком сдержан в проявлении чувств, а другой чересчур горяч и неистов, но в итоге в его прошлой жизни кончили они одинаково плохо.

Мо Жань мучился угрызениями совести из-за того, что совершил когда-то, поэтому надеялся, что в этой жизни у Е Ванси все будет хорошо. Его не мог не порадовать тот факт, что, к счастью, Наньгун Сы не был настолько бессердечным, чтобы вынудить Е Ванси уйти.

Дом старейшины Сюя был известен как «Двор Трех жизней[7]». Говорят, что этот человек выбрал такое название из-за выражения: «один глоток супа забвения богини Мэн-по[8], и ты забудешь все беды трех жизней», тем самым желая напомнить, что даже самый просветленный человек не будет жить вечно, поэтому не стоит, усугубляя собственные страдания, хранить в сердце воспоминания о пережитой боли. Так или иначе после смерти все пересекут мост Найхэ[9] и навеки забудут смертную жизнь.

[7] 三生别院 sānshēng biéyuàn *саньшэн бэйюань «Двор Трех жизней», где 三生 sānshēng — будд. три жизни, три существования (прошедшее, настоящее и будущее); 别院 biéyuàn «отдельный двор» — отдельный огороженный двор и дом в усадьбе (дом в доме).

[8] 孟婆 mèng pó мэнпо миф. Мэн-по — богиня ветра, готовящая суп забвения, выпив который призрак утрачивает все воспоминания о прошлых жизнях.

[9] 奈何桥 nàihéqiáo найхэцяо — мост между миром живых и мертвых.

Звучало весьма пессимистично. Стоит ли удивляться, что с таким учителем Е Ванси вырос таким молчуном, из которого палками слова не выбьешь[10].

[10] 三棍子打不出一个屁的闷葫芦 «закупоренная тыква-горлянка, из которой палками ни черта не выбить».

— Интересно, этот попугай действительно умный. Давай, повтори еще раз: одна ложка риса, черпак воды и маленькая комнатушка[11]...

[11] В основе цитата о том, что пристало благородному мужу из «Беседы и суждения» Конфуция:

«Когда благородный муж умерен в еде, не стремится к удобству в жилье, расторопен в делах, сдержан в речах и, чтобы усовершенствовать себя, сближается с людьми, обладающими правильными принципами, о нем можно сказать, что он любит учение».

Мо Жань попросил охрану доложить о его визите, но не успел он обойти отражающую стену перед входом[12], как со внутреннего двора до него долетел томный голос и ленивый мужской смех.

[12] 照壁 zhàobì чжаоби «отражающая стена», экран, устанавливаемый перед входом в дом или поместье, отпугивающий нечистую силу и защищающий от неблагоприятного воздействия.

Мо Жань сделал еще несколько шагов и увидел мужчину лет тридцати стоящего на залитом солнцем дворе. Этот человек был одет в скромное белое одеяние, по краям которого, вот неожиданность, обнаружилось несколько заплаток. Несмотря на то, что день выдался холодным, на нем не было обуви, и он сидел босиком на холодных каменных плитах, дразня белоснежного голубоглазого попугая с длинными перьями на хвосте пригоршней тыквенных семечек.

Попугай поочередно взмахивал то одним, то другим крылом и важно раскачивался на жердочке. Похоже, пока удача была на его стороне и он громко орал во весь голос:

— Ааа… ложка риса… черпак воды... маленькая комнатушка…

— Да, хорошо, весьма неплохо. Ты даже умнее, чем Листочек. Листочек[13] в детстве не был таким сообразительным: изо всех сил старался процитировать этот отрывок, но так и не смог, — мужчина высыпал в кормушку попугая все семечки. — Вот, твой почтенный отец наградит тебя за старание.

[13] 小叶子 xiǎoyèzi сяоецзи «маленький лист» или «малыш Е-цзи»; 子 цзи — потомок; доченька/сынок.

— …

Этот человек только что назвал себя отцом птицы...

В смысле, он кудахчущий придурок или петух[14]?

[14] 鸟自称老子 niǎo zìchēng lǎozi няо цзычэн лаоцзы «птичий отец»; 鸟人咯 niǎoréngē няо жэньгэ «человек-птица» или «кудахчущий придурок».

Мужчина повернул голову и увидел стоящего у стены Мо Жаня. Сначала он разгрыз семечку, сплюнул шелуху и только после этого чуть улыбнулся и вскочил на ноги. Его улыбка была ослепительно красива, но все же был в ней намек на некоторую скрытую напряженность. Купаясь лучах яркого солнца этот человек выглядел весьма непосредственно и непринужденно.

— Мо Жань? Образцовый наставник Мо? — он рассмеялся. — Рад нашей встрече.

Мо Жань тоже улыбнулся и вежливо ответил:

— И я рад встрече.

Доброжелательно улыбаясь, он внимательно всмотрелся в лицо этого человека, и оно показалось ему знакомым. В прошлой жизни, вырезая Духовную школу Жуфэн, похоже, он встречал его. Это же…

— Отец[15], ты опять без обуви бегаешь, где попало.

[15] 义父 yìfù ифу — приемный/названный отец.

Внезапно послышался хорошо знакомый голос, ласкающий слух, как легкий ветерок, и в тоже время внушительный, как раскаты весеннего грома.

Мо Жань тут же обернулся и увидел Е Ванси, выходящего из арочных ворот. Он был все также строен и высок, красивые и благородные черты его сурового лица смягчились, когда он подошел к этому странному человеку и наклонился, чтобы поставить перед ним принесенные с собой ярко-желтые атласные туфли.

Отец?

Это названный отец Е Ванси…

Сердце заметалось в груди словно раненый зверь[16]. Сквозь годы он, казалось, вновь слышал отчаянные крики и стоны, лязг мечей, бой боевых барабанов и тревожный зов сигнального рога.

[16] 狼奔豕突 lángbēn shǐtū ланбэнь шиту «волки бегут прочь, кабаны рвутся вперед» — обр. в знач.: броситься врассыпную, бежать в панике.

— Отец!

В памяти внезапно всплыло окровавленное лицо.

Это был Е Ванси из его прошлого. Рыдающий в голос Е Ванси, чей отчаянный крик расколол небеса… В том году Мо Вэйюй уничтожил Духовную школу Жуфэн. Этот трус Наньгун Лю постыдно бежал и брошенные на произвол судьбы семьдесят два города остались без лидера, словно дракон без головы. В рядах защитников началась паника, но тут первый покровитель Жуфэн, старейшина Сюй, смело выступил вперед. Он смог собрать рассыпавшихся как песок отступающих под натиском Мо Жаня заклинателей, и, объединившись с Е Ванси, смог дать отпор.

Его фамилия была не Наньгун, но он сделал то, что должен был сделать глава. Этот старейшина разделил судьбу своей духовной школы и умер вместе с семьюдесятью двумя городами Духовной школы Жуфэн.

Он не был родным отцом Е Ванси, но когда наполненный злым духом кинжал полетел в спину Е Ванси, он заслонил его своим телом. Не сомневаясь ни секунды, своей плотью и кровью он защитил выращенного им ребенка.

Стоя на самом верху городской стены, Мо Жань своими глазами видел всю эту сцену. В тот момент его губы скривились в горькой усмешке. Только Небесам известно, как же он тогда завидовал.

Вопреки всему, в этом мире был человек, способный пожертвовать своей жизнью ради другого, не связанного с ним даже каплей родной крови!

Ничто в этом мире не могло так потрясти и ранить его измельчавшую душонку, как эта зависть. От нее тогда он словно обезумел и впал в буйство, кроваво-алая пелена заволокла его глаза.

Про себя он думал... Отлично, просто замечательно! Е Ванси настоящий везунчик, не то что он, Мо Вэйюй… Если бы в этом огромном мире, кроме его матери, нашелся хотя бы один человек, готовый отдать жизнь за Мо Вэйюя, то разве он дошел бы до такого?!

Небеса ко всем так добры и снисходительны и только с ним скупы и безжалостны!

Он хотел уничтожить всех, кто вызывал у него зависть. Пусть эти людишки, дарящие друг другу тепло и любовь, все вместе катятся в ад. Почему только у него в этой жизни не было ни одного счастливого дня, ни одной согретой чужим теплом минуты, а единственный заботливый человек, который был добр к нему, давным-давно мертв?

Ему в жизни и так перепадало так мало тепла, так почему у него отняли даже эти жалкие крохи?!

Ненавижу!

— …

Теперь, оглядываясь назад, Мо Жань думал, что он был очень глуп тогда, раз за пылью этого суетного мира не заметил, что рядом всегда был человек, готовый умереть за него. Он допустил ошибку, сам обманул себя, ничего не понял и все потерял.

Мо Жань закрыл глаза. Усилием воли погасив бурю в своем сердце, он снова поднял взгляд.

Да, когда-то он знал этого человека. Сюй Шуанлинь[17] — учитель Е Ванси, а также его названный отец.

[17] 徐霜林 xú shuānglín Сюй Шуанлинь «тихий лес покрыт инеем»: сюй — тихий/спокойный; шуан – покрытый инеем/замерзший/серебристый/седой, линь – лес.

На второй день кровавой расправы над Духовной школой Жуфэн он сгорел в пожаре войны, спасая жизнь Е Ванси.

Мо Жань отвернулся. На сердце было слишком горько. Он не мог больше смотреть на этого так естественно и непринужденно улыбающегося в лучах яркого солнца красивого мужчину.

Поэтому Мо Жань пошел поприветствовать Е Ванси:

— Молодой господин Е.

Только сейчас заметив Мо Жаня, Е Ванси сначала невольно опешил, а затем со смехом сказал:

— О, старый друг Мо тоже приехал. Сколько лет, сколько зим.

— Да, давно мы не виделись.

На самом деле в этой жизни, судьба лишь несколько раз сводила Е Ванси и Мо Жаня. Их знакомство нельзя было назвать близким, поэтому Е Ванси с легкой улыбкой поинтересовался:

— Вы пришли к моему названному отцу?

— … — Мо Жань смущенно взглянул на Сюй Шуанлиня и покачал головой:

— Нет, я искал вас.

— Листочек, как же давно никто не приходил в этот двор в поисках тебя. Просто невероятно, — Сюй Шуанлинь вяло улыбнулся и сунул в рот еще одну тыквенную семечку. — И где ты свел знакомство с образцовым наставником Мо?

— Мы познакомились в Персиковом Источнике.

— Тогда хорошо, просто замечательно, — с этими словами все так же улыбающийся Сюй Шуанлинь высыпал оставшиеся семечки в птичью кормушку, — ладно, молодежь, поговорите, а я пока пойду погуляю в другом месте.

Е Ванси тут же крепко ухватил его за одежду:

— Отец, почему ты опять босиком?

— Эм, забыл, — Сюй Шуанлинь послушно надел туфли и все с той же ленивой улыбкой сказал, — так даже лучше.

Однако боковым зрением Мо Жань заметил, что, подойдя к углу дома, он нагнулся, снял обувь и, засунув туфли за пазуху, беззаботно пошел дальше босиком.

— …

Эти отец и сын по внешности и по характеру действительно шли вразрез с принятым порядком вещей. Из-за высокого уровня совершенствования Сюй Шуанлинь давно перестал стареть и выглядел очень молодо. На вид ему сложно было дать больше тридцати, поэтому со стороны его можно было принять за брата Е Ванси.

А учитывая то, что этот человек часто вел себя, как капризный и непослушный ребенок, он был скорее младшим братом, так как на роль старшего никак не тянул.

Выходит «Двор трех жизней», эта полная величия и глубокого смысла надпись над входом, была написана лишь для забавы?

Е Ванси вместе с Мо Жанем медленно пошли по аллее.

Во дворе росло множество плодовых и декоративных деревьев, но в разгар суровой зимы они давно облетели и лишь несколько пожухших желтых листьев из последних сил цеплялись за ветки, дрожа на пронизывающем ветру.

— Прошу прощения за то, что вел себя так глупо в нашу прошлую встречу в таверне.

— Всякое бывает, — ответил Мо Жань. — Как вы жили все это время?

Как только эти слова сорвались с его губ, он тут же пожалел о них. Такие люди никогда не будут жаловаться, как бы плоха ни была их жизнь. Вполне ожидаемо Е Ванси рассмеялся и ответил с улыбкой:

— Неплохо. А вы как?

— Отлично.

На самом деле отношения этих двух не были такими уж близкими. Мо Жань хотел найти этого человека только потому, что вспомнил о злодеяниях в прошлой жизни, и его сердце словно придавило огромной скалой. Поэтому ему так важно было прийти сюда и увидеть живого и здорового Е Ванси. Однако, когда они остались наедине, Мо Жань не знал, о чем с ним говорить.

Если на то пошло, Мо Вэйюй знал очень много секретов Е Ванси, вот только ни об одном из них нельзя было говорить. Он никак не мог придумать тему для разговора и некоторое время они просто брели по дорожке в унылом молчании. Наконец, Е Ванси спросил:

— А как поживает Ся Сыни?

Мо Жань удивленно замер, а затем рассмеялся:

— Вы еще помните его имя? Потрясающе!

— Его имя очень легко запомнить.

— Ха-ха-ха, и то правда. Ся Сыни приехал с нами. Скоро вы сможете с ним повидаться.

Е Ванси был слегка удивлен:

— Он тоже приехал?.. Но ведь должно быть приглашение главы…

— Вы все еще не знаете, кто такой Ся Сыни? — хохотнул Мо Жань. — Ладно, я вам сейчас все расскажу, но это очень длинная история.

После этого он пересказал от начала и до конца историю того, как Чу Ваньнин превратился в Ся Сыни. Выслушав его с серьезным выражением лица, Е Ванси восхищенно вздохнул:

— Господину Мо так повезло, что он смог заполучить такого наставника.

Мо Жань с улыбкой ответил:

— А Духовной школе Жуфэн очень повезло, что она смогла заполучить господина Е.

Чуть смутившись, Е Ванси с легкой улыбкой ответил:

— Господин Мо преувеличивает.

В конце концов, они дошли до небольшого понтонного моста[18] из покрытого лаком красного дерева. Вся дорога к нему была усеяна сухими ветками и опавшими листьями и только лишь в этом месте их встретил изумрудно-зеленый бамбук, стойко и высокомерно противостоящий холодному ветру и снегу. В пределах Духовной школы Жуфэн вода была настолько напитана духовной энергией, что никогда не замерзала, потому, стоя на мосту, можно было круглый год слышать журчание горного ручья и любоваться яркой зеленью бамбука.

[18] 浮桥 fúqiáo фуцяо — понтонный (наплавной) мост; мост, созданный путем укладки досок на лодки и плоты; известно, что такие мосты создавались в Китае с 770 до н.э.

Мо Жань обернулся и увидел, что Е Ванси стоит, опустив голову. Солнечные блики от кристально-чистых вод горного ручья как в зеркале отражались в его черных глазах. Казалось, что это был все тот же господин Совершенство, но стоило присмотреться и любой бы заметил печать страдания на его изможденном лице.

Свадьба Наньгун Сы стала для Е Ванси слишком тяжелым испытанием.

Вдруг сердце Мо Жаня сжалось от острой жалости. Он словно увидел Чу Ваньнина, который, сколько бы он не делал добра людям, не мог заставить их оглянуться и увидеть его искренность. Повинуясь импульсу, Мо Жань вдруг предложил:

— Господин Е, переходите на Пик Сышэн.

— Что?

—… — как только Мо Жань произнес эти слова, то тут же понял, как грубо и бестактно они прозвучали. Уже зная ответ Е Ванси, он тяжело вздохнул и поспешил извиниться, — я сказал, не подумав, молодой господин Е, не принимайте мои слова близко к сердцу.

Е Ванси рассмеялся. Прежде, эта улыбка превращала его в неотразимого красавца, который был на две трети доблестным и на треть очаровательным. И вроде бы это был тот же человек, но его щеки впали, скулы заострились и, хотя героический дух остался при нем, очарование утонуло в полных тоски глазах. Он изо всех сил пытался скрыть свое состояние, но его печаль была так глубока, что спрятать ее было невозможно.

С натянутой улыбкой он сказал:

— Выходит, старший брат Мо приехал сюда вербовать людей для Пика Сышэн?

— Ха-ха-ха, так и есть! Но я и в мыслях не держал, что молодой господин Е может согласиться. Это была просто шутка и все!

— Так и есть. Пока мой названный отец остается здесь, я не могу уйти.

— Молодой господин, какие у вас планы на будущее?

— … — по лицу Е Ванси на миг пробежала рябь душевной боли. Было видно, что он не знает, что ответить на такой вроде бы простой вопрос. Что ему делать дальше? Он всегда чувствовал себя мотыльком, Наньгун Сы же был его зажженной лампадой. Его единственным желанием было всегда следовать за его огнем, пусть даже в итоге он будет им уничтожен.

Но Наньгун Сы не хотел его.

— Буду делать то, что должен: служить Духовной школе Жуфэн, — Е Ванси опять слабо улыбнулся, — поддерживать главу школы и названного отца, впоследствии буду помогать молодому хозяину…

Он запнулся. Его пальцы сжались так, что костяшки стали белее нефрита.

Мо Жань испытал настоящее потрясение, когда Е Ванси смог взять себя в руки и спокойно закончить фразу... Удивительно, но он в самом деле смог это сказать…

— ... и молодой госпоже.

Когда Е Ванси, наконец, произнес эти последние слова, то казалось силы его иссякли, и он поспешно опустил взгляд. Но это было лишь мгновение слабости. Почти сразу он поднял голову и с самым любезным выражением посмотрел на Мо Жаня. Удивительно, но на его лице все еще сияла доброжелательная улыбка, и сам он в этот миг был похож на стойкий зеленый бамбук, который не согнуть даже самому сильному ветру и лютой зимней стуже.

Внезапно подул западный ветер[19] и над бамбуковой рощей закружился снег, похожий на тростниковый пух.

[19] 西风 xīfēng сифэн — западный ветер; ассоциируется с ветром из загробного мира.

И в тот же миг Мо Жань ясно осознал:

«Нет, нельзя допустить, чтобы Наньгун Сы женился на Сун Цютун».

Глава 155 - Учитель дрожит не от страха

Приближался день бракосочетания молодого господина ордена Жуфэн, но вдруг среди гостей, прибывших в Линьи ради этого события, стал распространяться скандальный слух…

— Господин Чжан, ваш покорный слуга недавно слышал кое-что интересное. Сначала я не поверил, ведь подобная сплетня просто выходит за рамки приличия, но, тщательно все обдумав, пришел к выводу, что велика вероятность того, что это правда. Не хотите ли послушать?

— Как удачно! Я тут тоже слышал об одной шокирующей тайне ордена Жуфэн. Неужели мы с вами думаем об одном и том же?

Его собеседник многозначительно приподнял брови и спросил:

— Связан ли тот секрет с отношениями двух известных персон?

— Да, именно так.

Эти двое обменялись выразительными взглядами и один из них, понизив голос, сказал:

— Позвольте мне начать. Я слышал, что Е Ванси из Жуфэн и…

Его собеседник, только услышав это имя, тут же забыл про хорошие манеры, хлопнул себя по ляжкам и расхохотался в голос. Глаза сплетника вспыхнули предвкушением, и он взволнованно затараторил:

— Да-да! Все верно! Ха-ха-ха! Когда я услышал об этом, чуть со смеху не умер! Е Ванси из школы Жуфэн и Сун Цютун втайне от всех крутят роман!

— Правду люди говорят, хорошее редко выходит за ворота, а дурные вести разлетятся по всему миру. Не ожидал, что весть об этих вопиющих событиях достигнет ушей даже таких благородных людей, которые не любят слушать сплетни, вроде нас с вами. Однако, не стоит болтать об этом деле. В Линьи слишком много людей из Жуфэн, так что, боюсь, здесь и у стен есть уши.

Трудно сказать, есть ли у стен уши, однако если три человека скажут, что видели тигров в городе[1], то им поверят. Вся эта история очень уж напоминала погруженную в воду коробочку хлопка, которая под влиянием слухов постепенно разбухала. И пусть ни один человек не видел ничего своими глазами, но содержание сплетни обрастало деталями, становясь все полнее и пикантнее[2]...

[1] 三人成虎 sān rén chéng hǔ сань жэнь чэн ху — букв. если три человека скажут, что в городе есть тигры (то им поверят); ложь повторенная тысячу раз становится правдой.

[2] 香艳 xiāngyàn сянъянь «любовный аромат» — благоухающий; «обольстительный», соблазнительный, эротичный.

В конце концов, в полях, домах и даже в самых маленьких деревнях за пределами Линьи обычные люди, не имевшие никакого отношения к миру совершенствования, яро обсуждали этот слух.

— Братец Гоудань[3], я расскажу тебе один секрет, но ты не должен никому больше его рассказывать, ладно?

[3] 狗蛋 gǒudàn гоудань «собачье яйцо»; простолюдины давали плохо звучащие первые имена детям, чтобы отвратить от них злых духов.

— Какой еще секрет? Ты же знаешь, я человек надежный, что бы ты мне ни рассказал, никуда дальше оно не уйдет.

— Тогда слушай! В ордене Жуфэн большой скандал! Поговаривают, что Сун Цютун, ну та бабенка, которая замуж за Наньгун Сы собралась, настоящая шлюха. Братец Гоудань, представляешь, оказывается, она давно путается с Е Ванси за спиной у своего жениха!

— Как такое возможно?!

— А почему нет? Разве ты забыл, что когда-то Сун Цютун была выставлена как товар в аукционном доме Сюаньюань? Не иначе, тогда Е Ванси соблазнился красотой этой девки и, пойдя на поводу у своих грязных желаний, выкупил ее для парного совершенствования?

Ли Гоудань был так потрясен, что долго сидел с разинутым ртом, прежде чем, заикаясь, пробормотал:

— Небеса! Святые Небеса!... Да как же такое могло случиться?..

В тот день мир простого деревенского мужика Ли Гоуданя перевернулся. Вечером, укладываясь спать, он даже приобнял свою жену и, тяжело вздохнув, сказал:

— Чуньхуа, какая же ты у меня хорошая.

Простая деревенская женщина Чжао Чуньхуа уставилась на мужа круглыми от изумления глазами:

— С чего это ты мне вдруг в уши льешь?

— Понимаешь ли, может ты у меня и не красавица, даже малость толстовата и коротковата, но зато женщина трудолюбивая и плодовитая. Не то, что некоторые девки, которые, забыв про скромность и приличия, крутят шашни, да прелюбодействуют за спиной у родного мужа.

Чжао Чуньхуа возмутилась:

— Почему это я некрасивая? Это потому что лицом постарела? — и тут же не смогла сдержать распаленное любопытство. — А в какой семье жена по мужикам таскается[4]? Почему я не знаю?

[4] 搞破鞋 gǎo pòxié гао посе «трахать рваный башмак» — таскаться; изменять супругу.

— Это не из наших деревенских, а из этих тунеядцев, что целыми днями только и делают, что на мечах летают. Заклинательница из ордена нашего барина.

Внимательно слушавшая его Чжао Чуньхуа была поражена:

— Это кто такая?

— Та, что за нашего молодого барича собралась, вот это кто!

Чжао Чуньхуа даже не сразу поняла, что речь идет о Наньгун Сы, когда же до нее, наконец, дошел смысл слов мужа, она тут же подскочила и села на кровати:

— Святые Небеса, как же скверно! Как такое может быть? Не наговаривай на людей зазря!

— Я наговариваю? — для пущей уверенности Ли Гоудань выпятил грудь колесом и торжественно провозгласил. — Мой приятель своими глазами видел, как Е Ванси и Сун Цютун из ордена Жуфэн прелюбодействовали! Эти двое давным-давно спят за спиной у Наньгун Сы!

Слухи о романе мужчины с женщиной распространяются быстрее, чем дурное поветрие. Нищие и богатые, совершенствующиеся и простой люд, все с удовольствием смакуют эту благодатную тему для обсуждения. Очень быстро собравшиеся в школе Жуфэн гости в той или иной мере узнали об этих скандальных слухах. Когда окольными путями сплетня, наконец, достигла ушей Чу Ваньнина, она уже обросла очень колоритными деталями и подробностями, вплоть до того в какой день и в каком месяце Е Ванси и Сун Цютун ходили на тайное свидание и чем там занимались. Кроме того, поговаривали, что Сун Цютун согласилась выйти замуж за Наньгун Сы, потому что понесла дитя от Е Ванси, но этот бессердечный карьерист ради продвижения по службе отказался от своего ребенка и его матери.

— Если не верите, давайте просто подождем и посмотрим, на кого будет похож ребенок: на Наньгун Сы или все же на Е Ванси!

Чу Ваньнин знал Наньгун Сы, но не был близко знаком с Е Ванси и Сун Цютун, поэтому ему сложно было понять правдивы эти слухи или нет. Он чувствовал лишь глухое раздражение, ведь такой человек, как он, с легкостью справляясь с очевидным злом, столкнувшись с такими двусмысленными вещами, которые к тому же касались отношений между мужчиной и женщиной, сразу же оказывался совершенно беспомощным и не знал, как правильно реагировать.

В тот день, когда Наньгун Сы нанес визит в гостевой дом, Чу Ваньнин все же не удержался и разок подколол его на эту тему, но Наньгун Сы намеков не понимал и с энтузиазмом поделился новостью, связанной с его волком Наобайцзинем.

— Несколько дней назад была случка, и если все прошло успешно, то в следующем месяце демоническая волчица должна родить. Не знаю, сколько волчат будет в этом помете, — Наньгун Сы рассмеялся, — но если волчата будут хороши, я попрошу отца отправить одного на Пик Сышэн.

Услышав его слова, Чу Ваньнин подумал, что сейчас самое время аккуратно намекнуть, и сказал:

— Э, а ты не боишься, что эти волчата будут нечистокровными?

— Почему нечистокровными? Как и Наобайцзинь, эта демоническая волчица из клана снежных волков. Точно чистокровные.

— А ты уверен, что эта самка демонического волка до этого не спаривалась с другими демоническими волками?

Наньгун Сы на миг даже остолбенел:

— Как бы она смогла? Эту демоническую волчицу содержали в Усадьбе Битань. На все их поместье она там одна такая, с кем ей там было спариваться? Нет, она выращена специально для нашего Наобайцзиня.

Чу Ваньнин искренне считал, что, использовав эту аллегорию с волками вместо людей, конкретно и весьма откровенно намекнул Наньгун Сы на те скандальные слухи. Почему же Наньгун Сы его не понял?

Чу Ваньнин, все еще раз хорошенько обдумал и решил, что, возможно, он выразился недостаточно ясно, и стоит попробовать еще раз:

— Несмотря на то, что в Усадьбе Битань она единственный демонический волк, когда ты привез ее на случку с Наобайцзинем, она же некоторое время находилась в школе Жуфэн? Ты выращиваешь столько демонических волков, как ты думаешь, не могли бы они…

— Нет, это невозможно! — простодушный Наньгун Сы довольно хохотнул. — Образцовый наставник так тревожится об этом? Эта волчица и Наобайцзинь с самого начала были заперты в одной клетке, так что у других волков не было никаких шансов к ней подобраться.

— …

Какой же ты тупой! Ну и ладно!

Наньгун Сы даже не заметил, как помрачнел Чу Ваньнин и, поднявшись с места, предложил ему:

— Наставник, когда вы ушли, учебный полигон Сяоюэ[5] еще не был обустроен, а сейчас его уже дважды расширяли. Давайте, я вам его покажу, и на Наобайцзине прокатитесь?

[5] 啸月 xiàoyuè сяоюэ «выть на луну»; 校场 jiàochǎng сяочан — учебный полигон/поле.

— Нет, не стоит, — ответил Чу Ваньнин.

Наньгун Сы выглядел несколько разочарованным:

— Почему?

— Я не умею ездить ни на чем, кроме лошадей. Что касается тебя, ты ведь совсем скоро станешь мужем, так что должен меньше времени тратить на забавы. Вместо того, чтобы целыми днями возиться с волчатами и пропадать на учебном полигоне, посвяти свободное время общению с Сун Цютун. Люди и животные в этом плане не так уж сильно отличаются: если не будешь уделять время своей женщине, ваши отношения быстро охладеют.

— Не может быть. Мы с Цютун хорошо ладим, кроме того она очень послушная.

— …

— Если образцовый наставник считает, что я ей пренебрегаю, то могу позвать ее с нами. Я часто упоминал вас при ней, так что она, должно быть, тоже желает увидеться с вами.

Услышав это, Чу Ваньнин подумал, что на самом деле он ведь ничего не знает об этой Сун Цютун, поэтому не может судить насколько правдивы эти слухи. Так что до свадьбы Наньгун Сы неплохо бы побольше разузнать об этой молодой паре, а не сразу доверять всяким досужим сплетням.

В итоге он все же кивнул и тоже поднялся на ноги:

— Хорошо. Тогда ты иди, разыщи ее, а я буду ждать вас у входа на учебный полигон Сяоюэ.

Когда Наньгун Сы выходил из ворот двора, у защитной стены он столкнулся с возвращающимся Мо Жанем. После того как они оба вежливо поприветствовали друг друга, Мо Жань вошел во двор и сразу же увидел стоящего под османтусовым деревом Чу Ваньнина. Перед ним на жаровне из красной глины кипел чайник, от которого поднимался легкий белый пар, а на каменном столе стояли две недопитые чашки с чаем Восьми драгоценностей[6].

[6] 八宝茶 bābǎochá бабао ча — чай «Восемь сокровищ», чай восьми драгоценностей: зеленый чай с добавлением разных ингредиентов, среди которых сахар (или каменный сахар), бутоны роз, ягоды годжи, красные финики, грецкие орехи, сушеная мякоть плодов лунъянь, семена кунжута, изюм, дольки мелких яблок и т.д.

— Учитель, зачем Наньгун Сы приходил к вам?

— Он пригласил меня на учебный полигон Сяоюэ посмотреть на выращенного им демонического волка, — с этими словами Чу Ваньнин отвернулся, намереваясь войти в дом, — вот только эта одежда не подходит для верховой езды, пойду переоденусь.

Демонические волки — свирепые создания. Хотя Мо Жань знал, что Чу Ваньнин хороший наездник и вообще очень способный и талантливый, на душе все равно было неспокойно. Решив, что не может отпустить его одного, он поспешил объявить:

— Я пойду вместе с Учителем.

Услышав это, Чу Ваньнин остановился на полпути и, чуть повернув голову, окинул его оценивающим взглядом:

— Ты умеешь ездить верхом на волках?

Мо Жань рассмеялся, его черные глаза ярко вспыхнули:

— А почему бы нет? Я хорошо езжу верхом и, имея базовые навыки, логично, что при желании могу объездить не только волка, но и кого угодно.

Чу Ваньнин как раз собирался махнуть рукой и посмеяться над его самоуверенностью, как вдруг понял, что фраза «я могу объездить кого угодно» звучит слишком уж подозрительно двусмысленно, даже пошло. Перед его глазами тут же замелькали сцены из влажных снов и появились образы двух мужчин. Одним из них был Мо Жань, по крепкому торсу которого стекал обильный пот, вторым же — сам Чу Ваньнин, лежащий ничком на плетеной кушетке. Он был словно обессилевший конь, загнанный безжалостным хозяином, всего лишь покорная игрушка в руках Мо Жаня, который снова готов был скакать на нем во весь опор.

Щеки Чу Ваньнина неожиданно зарделись. Не в силах сдержаться, он тихо выругался:

— Бесстыжий!

Он и сам не знал, кого именно ругал, Мо Жаня или все-таки самого себя. Развернувшись, Чу Ваньнин вошел дом и захлопнул дверь, оставив снаружи наполовину скрученный бамбуковый занавес, который содрогнулся и задрожал, словно трепещущее сердце человека, спрятавшегося внутри.

Учебный полигон Сяоюэ представлял собой огромное бескрайнее поле, которое в эту холодную пору выглядело особенно уныло. Сбросившие листву деревья печально шелестели голыми ветвями, пожухлые травы покрыл тонкий слой инея. Прикрытое легким кружевом облаков холодное зимнее солнце зависло высоко на небосклоне. Его тусклое сияние делало этот безрадостный пейзаж еще более безжизненным. Впрочем, вдали уже виднелись охотничьи угодья ордена Жуфэн: густой хвойный лес, в котором росли сосны, лиственницы и кипарисы. Опавшая хвоя, словно нежное и пышное оперение птенца, золотым ковром устилала землю под вековыми деревьями.

Наньгун Сы стоял перед деревянной изгородью и говорил о чем-то с Сун Цютун, когда заметил, как из золотистой туманной дымки появились два человека. Увидев, что с Чу Ваньнином пришел еще и Мо Жань, он сначала немного растерялся, но потом со смехом спросил:

— Образцовый наставник Мо, вы боитесь доверить мне своего наставника, поэтому решили последовать за ним?

— Ничего подобного, — Мо Жань тоже рассмеялся. — Я пришел, потому как опасаюсь, что Учителю что-то придется не по душе. Не имея поблизости подходящего человека, ему придется излить свой гнев на молодого господина Наньгуна и, тем самым, нанести ему несправедливую обиду. Так что я здесь специально для того, чтобы принять удар на себя[7].

[7] 受气包 shòuqìbāo шоуцибао «принять гнев, остановив своим телом» — козел отпущения; мальчик для битья.

— … — Чу Ваньнин взглянул на него и холодно сказал, – а по-моему ты пришел именно для того, чтобы злить меня[8].

[8] 做火刀火石 zuò huǒdāo huǒshí цзо ходао хоши «быть кремнем и кресалом» — разжечь огонь (гнев); спровоцировать, выбесить.

— Пфф! — стоящая за спиной Наньгун Сы, Сун Цютун, услышав это, фыркнула и тихо рассмеялась. Подняв длинные ресницы, такие же мягкие и пушистые как перья птицы, она грациозно вышла из-за спины жениха. В ней все было прекрасно, ладная фигурка, густые волосы и прелестные черты лица. Непревзойденная красота этой женщины не могла не волновать сердца людей.

Взглянув на Мо Жаня и Чу Ваньнина, она с улыбкой произнесла своим нежным голоском:

— Я давно наслышана о том, что образцовый наставник Чу и образцовый наставник Мо служат примером самой глубокой любви[9] между учителем и учеником, и сегодня я и впрямь смогла увидеть это своими глазами.

[9] 情深 qíng shēn цин шэнь «глубокая/крепкая любовь/привязанность/дружба». От переводчика: это выражение делает акцент на платонических чувствах, а не физической стороне, но все равно из-за множества трактовок остается довольно двусмысленным по сути своей.

Глава 156 - Учитель хорош в верховой езде

Чу Ваньнин смерил ее взглядом с головы до ног. Еще в аукционном зале Палаты Сюаньюань он заметил, что красота этой женщины способна разрушить страну. Однако, при ближайшем рассмотрении, она казалась еще прекраснее, чем он помнил: прелестнее цветка лотоса в лучах восходящего солнца и ослепительнее, чем полуденное солнце. Ее роскошные волосы цвета черного дерева сияющим ореолом обрамляли лицо, которое с первого взгляда поражало несравненной красотой. Стоит ли после этого удивляться, что Наньгун Сы так влюблен?

Подумав об этом, он не удержался и украдкой взглянул на Мо Жаня, желая увидеть его реакцию.

Кто бы мог подумать, что в тот же миг его взгляд столкнется с другим взглядом, и он будет пойман с поличным. Оказывается, Мо Жань вообще не смотрел на Сун Цютун, словно рядом с Наньгун Сы была не женщина, а пустое место. Вместо этого все его внимание было сосредоточено только на Чу Ваньнине, и в тот момент, когда их глаза встретились, Мо Жань одарил его самой теплой и нежной улыбкой.

Чу Ваньнин тут же растаял, но, как назло, в этот момент ему нужно было изображать на лице невозмутимость. Какое-то время они с Мо Жанем просто смотрели друг на друга, а затем Уважаемый Наставник Чу с деланным безразличием отвел взгляд.

— На учебном полигоне Сяоюэ содержится много демонических волков, но самый дерзкий из них Наобайцзинь. Он мой любимец.

Наньгун Сы вместе с гостями вышел на середину поля, вытащил из-за пояса маленький нефритовый свисток[1] и три раза быстро свистнул. Какое-то время было очень тихо, а затем в лесной чаще словно поднялся черный шторм, из которого со скоростью молнии вылетел ослепительный белый вихрь. Это был демонический волк с острыми золотыми когтями и белоснежной шерстью, искрящейся на солнце словно свежевыпавший снег. Подпрыгнув в воздухе, с радостным «Уву», отразившимся эхом от холодного зимнего неба, он сделал красивую дугу и приземлился точно перед Наньгун Сы.

[1] 玉笛 yùdí юйди «нефритовая флейта»; 笛 dí — [поперечная] флейта; дудка; свисток.

—Аовууу!

Наньгун Сы шагнул вперед, погладил его по всклокоченному загривку, а затем оглянулся и с улыбкой сказал:

— Наставник, посмотрите, как он вырос. Когда вы ушли, он был еще щенком.

— Когда я уходил, он уже был размером со взрослого мужчину, — с каменным лицом ответил Чу Ваньнин.

— Ха-ха-ха, правда что ли? А мне все кажется, что мой малыш еще не вырос.

— …

— Наставник, вы на нем поедете.

Сказав это, Наньгун Сы опять свистнул в свой свисток, и из леса выскочило еще два белоснежных демонических волка.

— Мастер Мо, не желаете прокатиться?

Когда все трое мужчин забрались на спины выбранных демонических волков, Наньгун Сы сказал:

— Крепко держитесь за сбрую и шерсть на загривке, а ногами сдавите бока, точно так же как при верховой езде на лошади, — он опустил взгляд и сказал Сун Цютун, — Цютун, ты поедешь со мной. Я буду держать тебя.

Сначала Чу Ваньнин не был уверен, что у него получится, но проехав на волке пару шагов, он понял, что это не так уж сложно. Демонический волк оказался очень разумным и высокодуховным зверем, который без слов понимал желания седока, поэтому управлять им оказалось проще, чем лошадью.

Наньгун Сы улыбнулся и предложил:

— Как насчет того, чтобы проехать кружок?

— А где здесь можно покататься?

— Да где угодно. В вашем распоряжении весь полигон Сяоюэ и охотничьи угодья ордена на заднем склоне горы. Езжайте, куда хотите.

Мо Жань со смехом предложил:

— Не желаете устроить состязание?

— Да, давайте, устроим забег, — Чу Ваньнин быстро взглянул на Сун Цютун, сидящую с Наньгун Сы на спине демонического волка, и подумал, что это прекрасная возможность укрепить чувства этой пары, поэтому так охотно поддержал эту идею.

Наньгун Сы весело рассмеялся и, сняв с запястья браслет из духовных камней, объявил:

— Давайте так, кто первый доедет до озера Ганьцюань[2] на севере охотничьих угодий, выловит там пять каменных окуней[3] и вернется назад, тот и выиграл. Этот браслет будет призом. Согласны?

[2] 甘泉 gānquán ганьцюань «сладкий источник»;

[3] 石斑鱼 shíbānyú шибаньюй — каменный окунь, групер.

— Браслет из духовных камней «Семь звезд[4]»? Господин Наньгун, это слишком щедрое предложение.

[4] 七星 qīxīng цисин «семь звёзд» — кит. астр.: Северный Ковш, Большая Медведица.

— Такой ни за какие деньги не купишь, мой любимый, — сказал Наньгун Сы, надевая браслет. Натянув поводья, он склонился к Сун Цютун. — Держись крепче, не хочу, чтобы ты упала. Если поедем слишком быстро, просто скажи.

Бросив один короткий взгляд на Сун Цютун, Мо Жань с легкой улыбкой произнес:

— Боюсь, господин Наньгун, можете прямо сейчас проститься со своим браслетом.

— Ха-ха, вы недооцениваете меня! Я вырос на волчьей спине, так что второй человек в моем седле не проблема, могу и еще одного взять. Давайте, я досчитаю до трех, и начнем... Один, два, три!

Эхо слов еще не затихло, а три белоснежных вихря, словно выпущенные из лука стрелы, рванули в направлении охотничьих угодий. Пролетев над полем и скошенными зарослями полыни, они достигли кромки леса и исчезли в густых зарослях подлеска.

Чу Ваньнин сначала придерживал волка и следовал позади Наньгун Сы и Сун Цютун, но затем тишину леса осквернил громкий визг Сун Цютун. Слушать ее вопли, не имея возможности прикрыть уши руками, было слишком тяжелым испытанием, а уж когда девушка начала капризничать, Чу Ваньнин не смог стерпеть и, увеличив скорость, обогнал парочку.

Как только ее крик: «молодой господин, можно помедленнее» затих за спиной, Чу Ваньнин, наконец, начал получать удовольствие от езды на демоническом волке. Этот зверь был настолько чутким и умным, что стоило ему пальцем пошевелить, и Наобайцзинь тут же считывал его желание и все в точности исполнял. Неудивительно, что Наньгун Сы так высоко ценил этих животных.

Зимний ветер дул в лицо, но Чу Ваньнин не чувствовал холода. Подняв голову, он смотрел, как лучи солнечного света, словно маленькие ручейки, пробиваются сквозь кроны сосен, чтобы на открытых местах обрушиться на него ярким сияющим водопадом. Захваченный яркими ощущениями, он не смог сдержаться и рассмеялся в голос. Этот стремительный бег наполнял его тело легкостью, а душу радостью, поэтому он подгонял Наобайцзиня, заставляя его мчаться по лесу так, что резво прыгая по толстому слою опавшей хвои, своими золотыми когтями он поднял большое облако пыли.

Позади него на одном из демонических волков с темными когтями по имени Хэйчжао[5] след в след мчался Мо Жань, и от этого сердце Чу Ваньнина наполнила невыразимая радость, спокойствие и умиротворение.

[5] 黑爪 hēizhǎo хэйчжао «черный коготь».

Ему вдруг подумалось, что в нем больше нет прежней нерешительности. Наконец-то у него появилась эта сила потворствовать своим желаниям и свободно двигаться вперед, ведь теперь, кажется, какой бы путь он не выбрал, за спиной всегда будет звучать эхо шагов того самого человека, с которым они теперь неразделимы.

Чу Ваньнин и Мо Жань примчались к озеру Ганьцюань почти одновременно. Очень богатые духовной энергией нефритовые воды были прозрачны, чисты и таинственны, как сокровенное зеркало[6]. Питаемые духовным потоком деревья и цветы по берегам оказались неподвластны изменениям, связанным со сменой времен года. Посреди зимы мандариновые и апельсиновые деревья по-прежнему украшала пышная изумрудная листва, за которой прятались бесчисленные золотистые плоды, а воздух вокруг был напоен сладким цитрусовым ароматом.

[6] 玄鉴 xuánjiàn сюаньцзянь «непостижимое/чудесное/обманчивое зеркало» — сокровенное зерцало; обр. о сердце человека.

Легко спрыгнув на землю, Чу Ваньнин, оглядевшись вокруг, заметил:

— И правда, красиво здесь. Все прекрасное собрано в одном месте[7].

[7] 钟灵毓秀 zhōnglíng yùxiù чжунлин юйсю «собрав лучшее, породить прекрасное» — обр.:

в красивой местности рождаются прекрасные таланты.

Ведя за собой на поводу Хэйчжао, Мо Жань подошел к нему и с улыбкой сказал:

— Если Учителю здесь нравится, то когда мы вернемся на Пик Сышэн, я посажу много фруктовых деревьев и круглый год буду питать их духовной силой, чтобы вы могли есть свежие плоды, когда захотите.

Чу Ваньнин только фыркнул. Не сказав ни да ни нет, он пошел к берегу и, подняв руку, призвал Тяньвэнь.

Мо Жань решил, что Учитель задумал что-то не то, и попытался преградить ему путь:

— Что вы хотите сделать?

— Поймать рыбу.

— …Учитель, если используете «Ветер», то всю рыбу в озере изничтожите.

— Думаешь?.. — Чу Ваньнин пристально посмотрел на него, а затем забросил золотую лозу в озеро и тихо пробормотал речитативом. — Кому здесь жить надоело? Для желающих уйти вот крючок.

Повторив это трижды, Чу Ваньнин выдернул Тяньвэнь из воды. На сияющих золотых листьях действительно оказалось несколько жирных толстолобиков, которым, похоже, не хотелось жить. Закатив белые глаза, они пялились в небо и хватали ртом воздух.

Осмотрев улов, Чу Ваньнин обернулся к Мо Жаню и спросил:

— Он ведь сказал, что хочет именно каменного окуня?

— Да.

— …Ты знаешь, как выглядит каменный окунь? — Чу Ваньнин тут же решил, что его вопрос прозвучал недостаточно конкретно, и приподнял увешанную рыбой Тяньвэнь, чтобы Мо Жань сам мог оценить его улов. — Среди них есть такие?

— …Учитель, давайте я вас подменю и сам поймаю нужных.

Мо Жань быстро поймал Цзяньгуем десять рыбин и начал раскладывать их по сумкам цянькунь, прикрепленным к шеям демонических волков. Тем временем Чу Ваньнин снял с Тяньвэнь «не желающих жить» рыб и выпустил их обратно в воду, после чего тихо напутствовал им:

— Жизнь коротка до боли, простите за беспокойство, но вам придется еще немного потерпеть.

Услышав эти слова, Мо Жань подумал, что этот мужчина такой забавный и милый. Он затолкал последнего каменного окуня в сумку и, повернувшись, снова взглянул на Чу Ваньнина, идущего к нему от берега изумрудно-зеленого омута. Вода за его спиной пошла рябью, и его подсвеченный солнечными бликами размытый белый силуэт словно парил над озером.

Вдруг в его душе родилось острое желание подойти к Чу Ваньнину и крепко обнять его. Он мечтал сблизиться с ним и долго ласкать его бережно и нежно. Он хотел смять его тело и раздавить в пыль. Он жаждал затащить его в мандариновую рощу, прижать к дереву и, задрав ноги, грубо и безжалостно вторгнуться в него, а потом брать его снова и снова, до бесконечности.

Мо Жань растерянно смотрел, как Чу Ваньнин подходит все ближе, и сам боялся своих желаний, слишком сильных и противоречивых, чтобы он мог их контролировать. Когда-то в его сознании нежность и жестокость переплелись так тесно, что породили того самого императора.

Любовь любовью.

Но разве может она быть такой?

Обжигающе горячая, как раскаленный безжалостный клинок, изнутри режущий тебя на части.

Живительно теплая, как весенний дождь, омывающий тебя нежностью и лаской.

— Наньгун Сы, кто бы мог подумать, — Чу Ваньнин не заметил в глазах Мо Жаня странного темного блеска. Он подошел к нему, чтобы проверить, хорошо ли закреплен мешок цянькунь на шее Наобайцзиня, — всего-то взял с собой девушку, а все никак доехать не может.

— Может, они занимаются чем-то другим.

Голова Мо Жаня была словно в огне. С волчьим блеском в глазах он уставился на белоснежную шею склонившегося к седлу Чу Ваньнина. Внизу живота полыхало пламя, мысли путались, поэтому эти слова он произнес, не подумав.

Чу Ваньнин замер:

— Чем занимаются?

— … — Мо Жань тут же очнулся и сообразил, что позволил себе лишнего. Сухо откашлявшись, он поспешил отвернуться, — неважно!

Но Чу Ваньнин уже успел осмыслить значение этой оговорки. Его глаза вдруг широко распахнулись и тут же снова угрожающе сощурились. Холодно, но зло он процедил:

— О чем ты только думаешь?! Сейчас же садись на коня и поедем назад!

Мо Жань пошевелил губами, намереваясь сказать «не на коня, а на волка», но быстро оценив напряженное лицо Чу Ваньнина и его покрасневшие уши, поспешил проглотить слова, что вертелись на языке.

С досадой он наблюдал, как Чу Ваньнин стремительно и легко вскочил на Наобайцзиня. Какой же он несравненно прекрасный и одухотворенный, в чем-то очень ограниченный, но все равно до боли желанный. Мо Жань подумал, что если бы Чу Ваньнин стал его любовником, то сегодня он так нежно и страстно отлюбил бы его, что после тот не усидел бы ни на лошади, ни на волке, а только и мог, что расслабленно нежиться в его объятиях.

Испугавшись своих злодейских замыслов, Мо Жань тут же попытался их вытрясти из своей бедовой головы.

К несчастью, в этот момент Чу Ваньнин повернул голову и, застав его за этим занятием, требовательно спросил:

— В чем дело? Почему ты качаешь головой? Я что-то не так сказал?

— Нет-нет! Учитель, все вы верно говорите, это я думаю не о том.

«На самом деле мне вообще не интересно, чем там занимаются Наньгун Сы и Сун Цютун. Человек, о котором я думаю, это вы…»

И тут Мо Жаня посетила очередная крамольная мысль, что если бы Наобайцзинь сломал ногу, тогда у Чу Ваньнина не было бы волка, и, кто знает, может он и соблаговолил бы прокатиться вместе с ним на Хэйчжао.

Он мечтал снова обнять его, как умирающий от жажды человек припасть к этой божественной росе, которую когда-то совсем не ценил и растрачивал зря… С головой погрузившись в эти неотвязные бесплотные мечты, Мо Жань мчался следом за Чу Ваньнином весь путь до полигона Сяоюэ. Вернувшись, они обнаружили, что Наньгун Сы и Сун Цютун уже ждут их там.

Сун Цютун сидела на земле. Обнаженная лодыжка, похожая на пронизанный солнцем белоснежный нефрит, была запятнана кровью.

Оказалось, что на полпути она забыла, что Наньгун Сы велел ей подогнуть ноги и поцарапалась о колючие кусты. Хотя рана была незначительной, Наньгун Сы не мог оставить ее без внимания и тотчас же вернулся, чтобы сделать перевязку.

Мо Жань мельком взглянул на ее ступни и должен был бы признать, что они действительно красивые, однако даже в сравнение не идут с ногами Чу Ваньнина. Сейчас ему было стыдно, что в прошлой жизни ему тоже очень даже нравились ноги Сун Цютун.

И правда, похоже, он тогда ослеп.

Теперь он чувствовал, что в Чу Ваньнине ему нравится буквально все. Он хорош, с какой стороны не взгляни, и даже эта пара глаз, сверкающих, как зимнее солнце, и этот взгляд, исполненный презрения и высокомерного превосходства, прекрасно отражали его гордый нрав и были неотъемлемой частью его холодной красоты. Чу Ваньнин нравился ему именно таким: невероятно красивым и убийственно прекрасным.

Теперь Мо Жань был доволен, даже если он просто смотрит на него, бранится и возмущенно закатывает глаза. Этого было достаточно, чтобы в его сердце распускались цветы[8], а душа иволгой взлетала по высокой траве[9].

[8] 心花怒放 xīn huā nù fàng синь хуа ню фан цветы сердца бурно расцвели — обр. в знач.: приходить в восторг; ликовать всем сердцем.

[9] 莺飞草长 yīng fēi cǎo zhǎng ин фэй цао чан «высокие травы и полёт иволги» — обр. в знач.: о приходе весны; пробуждение чувств и желаний.

— Любишь играть — умей за поражение платить, — прямо сказал Наньгун Сы и сразу же передал Чу Ваньнину свой бесценный браслет. — Отдаю его Уважаемому Наставнику.

Чу Ваньнин внимательно изучил браслет и сказал:

— Духовные камни «Семи звезд» хороши для питания духовного ядра, а это то, что мне нужно, благодарю.

Вот только Мо Жаня его слова вовсе не обрадовали. Не сдержавшись, он пробормотал себе под нос:

— В будущем я куплю вам что-нибудь получше.

— Что? — Чу Ваньнин не расслышал и, обернувшись, вопросительно взглянул на него.

Мо Жань вдруг увидел глаза феникса так близко, что мог рассмотреть отражение своего лица в зрачках. Этого ощущения близости хватило, чтобы терпкий привкус зависти в его сердце начал таять.

Он со смехом ответил:

— Я сказал, что если в будущем увижу что-то более подходящее для Учителя, то сразу же куплю это для него.

— Ладно.

Чу Ваньнин вот так просто взял и согласился. Сердце Мо Жаня было готово запеть от радости.

Дошло до того, что он даже с мелочным превосходством взглянул на Наньгун Сы, но тот, похоже, не придал этому никакого значения. Мо Жань, который так и не смог избавиться от желания показать этому чужаку его место, самодовольно подумал, что теперь-то Наньгун Сы точно знает, что хоть Учитель и принял его подарок, все, на что он может рассчитывать, это вежливое «спасибо». А вот они с Учителем не чужие люди, поэтому с ним Чу Ваньнин особо не церемонится.

Но в этот момент Чу Ваньнин добавил:

— Только напомни продавцу, пусть даст счет, чтобы потом я вернул тебе деньги.

Мо Жань: — …

После того как десять пресноводных каменных окуней были извлечены из сумок цянькунь, Наньгун Сы отвел всех к деревянному охотничьему домику, построенному на границе полигона Сяоюэ. Рядом с домиком стояла старая закопченная печь, на которой обнаружилась кухонная утварь и все необходимое для готовки. По сравнению с хорошо обустроенным учебным полем эта ветхая хижина смотрелась довольно неуместно и, похоже, была построена значительно раньше, чем сам полигон.

Чу Ваньнин кончиком пальца провел по изгороди и остановился перед привязанными к ней бунчуками[10]. Истрепанные ветрами и непогодой, они давно уже не были такими яркими и нарядными.

[10] 旄 máo мао — бунчук: древко с привязанным хвостом коня/яка/птичьих перьев.

Когда Наньгун Сы взял приправы и вышел из дома, то увидел, что Чу Ваньнин смотрит на бунчуки, и с улыбкой сказал:

— Это тот год, когда ушел наставник, я привязал их все здесь, но они быстро обветшали.

Чу Ваньнин ничего не ответил, только тихо вздохнул и сел на низкий табурет-пенек.

Когда он служил Духовной школе Жуфэн, Наньгун Сы был еще ребенком. Тогда они часто вместе гуляли на поле Сяоюэ, и этот охотничий домик остался стоять здесь с тех пор.

Мужчины быстро разожгли огонь, и зажарили окуней, насадив их на ветки мандариновых деревьев. Ароматный жир проступил из-под хрустящей корочки, и воздух наполнил приятный запах жареной рыбы.

Наньгун Сы отдал шесть рыбин сидевшим у деревянной изгороди демоническим волкам, а оставшиеся четыре посыпал солью и раздал людям.

Съев лишь пару кусочков, Сун Цютун протянула свою жареную рыбу уже расправившемуся со своей порцией Наньгун Сы:

— Мне так много не съесть. Молодой господин, прошу, разделите эту рыбу со мной.

Взглянув на них, Чу Ваньнин заметил, что Наньгун Сы принял рыбу и с удовольствием съел и вторую порцию. Про себя он решил, что ему нравится, что эта Сун Цютун такая почтительная, ласковая и внимательная к другим. Похоже, все слухи о том, что эта девушка изменяет своему жениху[11] не более, чем досужие сплетни[12]. В самом деле, разве можно воспринимать такое всерьез?

[11] 红杏出墙 hóng xìng chū qiáng хун син чу цян «красный абрикос через стену пророс» — обр. в знач.: об измене жены.

[12] 流言蜚语 liúyán fēiyǔ люянь фэйюй «речи как вода, слова как саранча» — кривотолки, сплетни; ложные слухи.

Пока он пребывал в глубоких раздумьях, перед ним появился лист лотоса, на котором лежало аккуратно очищенное от костей горячее и ароматное рыбное филе.

Чу Ваньнин в изумлении обернулся и увидел, как Мо Жань убирает маленький серебряный кинжал, который он всегда носил при себе.

— Ешьте, Учитель, — с улыбкой сказал он.

— Где ты взял лист лотоса?

— Сорвал на озере, когда рыбу ловил, и очень кстати прихватил с собой, — Мо Жань вручил ему рыбу. — Ешьте, пока не остыла. Холодная она не такая вкусная.

Когда Чу Ваньнин принял из его рук лист лотоса, по спокойным водам его души словно прошла легкая рябь:

— Спасибо, — сказал он.

Он действительно не любил есть рыбу из-за костей, а теперь очищенный окунь так и таял во рту. Кусочек за кусочком Чу Ваньнин ел сочное филе и не смог остановиться, пока не съел его полностью. После того как подвешенный над очагом чайник закипел, Сун Цютун поднялась и заварила чай. Налив всем по чашке, она взяла одну из них двумя руками и с вежливым поклоном протянула ему:

— Наставник Чу, прошу, выпейте чаю.

Сжимающие фарфоровую чашку нежные изящные руки могли соперничать с ясной луной, и только яркое пятнышко цвета киновари на запястье запятнало белизну совершенной кожи.

Чу Ваньнин вдруг вспомнил, что на аукционе в Палате Сюаньюань, его владелица сказала, что Божественный Мастер Ханьлинь собственноручно нанес на ее тело девственный замок — шоугунша[13]. Учитывая то, что эта киноварная точка все еще не исчезла, все эти слухи об интимной связи Сун Цютун и Е Ванси не более, чем необоснованные сплетни.

[13] 守宫砂 shǒugōngshā шоугунша «киноварная защита внутренних покоев дворца» — точка, нарисованная на внутренней стороне запястья киноварью; является доказательством невинности девушки; считается, что пока эта точка не исчезнет, девушка все еще девственница.

Подумав об этом, Чу Ваньнин, наконец, смог вздохнуть с облегчением. Наньгун Сы по сути своей был чистым, но не слишком прозорливым человеком. Внешне он вел себя как одинокий волк, всегда державшийся особняком, внутри же был бесхитростным и горячим диким степным конем. Такие люди нравились Чу Ваньнину, поэтому он не хотел, чтобы Наньгун Сы связал свою жизнь с неподходящим человеком.

Сун Цютун также почтительно передала чай и Мо Жаню, но тот не стал его пить. Отставив чашку в сторону, он с улыбкой сказал:

— Барышня Сун, у меня есть одна вещь, которую я хотел бы отдать вам.

Автору есть что сказать:

Небольшой театр на тему концовки главы и шаблона

«Главный герой подарит тебе кое-что»

Мо Жань: — Барышня Сун, для тебя я приготовил фритюрницу, полную масла.

Мо Жань: — Сюэ Мэнмэн, тебе я дарю целую толпу геев. [Просвещайся!]

Мо Жань: — Ши Мэймэй, тебе я… Эх! Ладно, просто забудь! Не важно.

Мо Жань: — Молодой господин Е, для вас у меня целая свадьба.

Мо Жань: — Наньгун Сы, для вас у меня очки для поправки зрения.

Мо Жань: — Учитель, сегодня вечером приходите в мою комнату. Для вас в подарок я подготовил бесчисленное множество самых разных состязаний.

Мо Жань: — Эм… по-моему, я кого-то забыл… — чешет в затылке. — …Никак не могу вспомнить….. А, похуй!

Мэй Ханьсюэ: — …

Глава 157 - Учитель, в ту первую брачную ночь на самом деле я...

С этими словами он достал сверкающий браслет из жемчуга Восточно-Китайского моря и горного хрусталя богини Сихэ[1] с горы Чжужун[2] . С первого взгляда было понятно, что это весьма дорогая вещь.

[1] 羲和 xīhé сихэ — богиня Южно-Китайского моря, родившая 10 солнц. Древние использовали это слово для обозначения бога солнца, дословно «взращивающий солнечный свет».

[2] 祝融 zhùróng чжужун — божество стихии огня (бог Южно-Китайского моря), а также самая высокая вершина в горной системы Хунань.

— Прежде вы написали мне письмо с просьбой продать духовный камень, извлеченный из демонического карпа, но, к сожалению, к тому времени этот камень был инкрустирован в рукоять меча моего двоюродного брата. Поэтому я решил подготовить для вас другой подарок и купил этот браслет из духовных элементов огненной и водной стихий. Думаю, он должен вам подойти.

— Это… это слишком дорого, боюсь, что я не могу это принять…

— Какие могут быть причины, чтобы не принять подарок? — рассмеялся Мо Жань. — Этот огненно-водный браслет тоже может усмирить духовное пламя, просто он подходит только женщине. Наденьте и впредь, сопровождая молодого господина Наньгуна, вы сможете постепенно стабилизовать и замедлить его слишком стремительный духовный поток. Поверьте, это очень практичная вещь.

Повернувшись, Сун Цютун посмотрела на Наньгун Сы. После того, как тот утвердительно кивнул головой, она вежливо поклонилась и приняла браслет двумя руками, после чего с теплом в голосе сказала:

— Премного благодарна, Уважаемый Мастер Мо.

После все четыре человека сидели и за чаем вели обычную праздную беседу.

Беспокоясь о предстоящем важном событии в жизни Наньгун Сы, Чу Ваньнин постарался убедить его уделить больше внимания организации свадебной церемонии, чтобы, когда придет время, не случилось никаких накладок и беспорядков.

Наньгун Сы выпил свой чай в пару глотков и, жонглируя пустой чашкой, со смехом ответил:

— Наставник, не нужно беспокоиться, ведь я лично еженощно контролирую весь процесс. Я ведь уже не ребенок и понимаю, что в таких делах нужно быть очень внимательным. Вот, например, вчера я обнаружил, что на платье Сун Цютун не хватает вышивки с жемчугом, и сразу же отправил его на переделку.

Удивительно, но когда он заговорил о свадьбе, его простодушное и беззаботное лицо стало немного застенчивым.

Украдкой взглянув на Сун Цютун, он с улыбкой добавил:

— Когда придет время, Цютун будет очень красивой.

Когда эта фраза достигла ушей бывшего мужа Сун Цютун, тот рассеянно налил себе еще чашку чая и невольно погрузился в невеселые мысли. Конечно, кому как не ему было знать, насколько неотразимой и непревзойденной красавицей[3] была Сун Цютун, как мастерски умела она очаровывать и влюблять в себя других людей. Но что с того?

[3] 国色天香 guósè tiānxiāng госэ тяньсян — краса Китая и небесный аромат (обр. о пионе); необычайная красавица.

В том году, когда солнце взошло над горными пиками, император Тасянь-Цзюнь совершил большое жертвоприношение Небесам[4] и женился на первой императрице мира совершенствования. В первую брачную ночь свечи феникса[5] ярко сияли в комнате новобрачных, но император не остался на ночлег.

[4] 祭天 jìtiān цзитянь — [ежегодное] большое жертвоприношение небу, проводимое лично императором.

[5] 凤烛 fèngzhú фэнчжу «свеча феникса» — свадебные свечи, которые зажигали в комнате новобрачных; кроме того, императрица ассоциировалась с фениксом, а император с драконом.

В тот вечер он сильно перебрал с выпивкой. Чадили красные свечи, полог был опущен, а свадебный обряд слишком затянулся. Он поднял раскрасневшиеся от вина глаза на смущенное лицо невесты и некоторое время пристально смотрел на нее. Оказавшись перед лицом судьбоносных изменений и церемоний в своей жизни, люди склонны подводить итог под прожитыми годами. В это время они особенно болезненно переживают все выпавшие им на долю превратности судьбы[6]. Так уж вышло, что эта чаша не миновала даже Наступающего на бессмертных Императора.

[6] 沧海桑田 cānghǎi sāngtián цанхай сантянь «где было синее море, там ныне тутовые рощи» — обр. в знач.: огромные перемены; житейские бури, превратности судьбы.

Внезапно он почувствовал, что все вокруг него ложь. Его взгляд словно проник сквозь пелену веселья и праздника, что застлала ему глаза, и перенесся на многие годы назад, где бушевала беспросветная метель.

Вот он на холодном ветру в одной лишь ветхой нижней одежде… умирающий от голода и жажды, слизывает рисовый отвар с рук сжалившегося над ним человека… охваченный волнением и страхом, впервые поднимается на Пик Сышэн… поднимается на цыпочки, чтобы сорвать яблоневую ветвь, что так пленительно прекрасна в свете полной луны … стоит на коленях перед Чу Ваньнином, принимая удары ивовой лозы…

Он никогда и помыслить не мог, что однажды загонит под свою пяту всех совершенствующихся этого мира и заставит весь мир покориться своей воле.

— Муж мой[7], о чем ты задумался? — алые сочные губы слегка приоткрылись, выразительные глаза пристально смотрели на него, ее тихий вздох и нежное дыхание было сладким и ароматным. Без сомнения, эта роскошная женщина вполне соответствовала его положению повелителя мира[8].

[7] 夫君 fūjūn фуцзюнь — [мой] супруг; муж; почтительное обращение жены к мужу.

[8] 高高在上 gāogāozàishàng гаогаоцзайшан «высоко в вышине» — обр. в знач.: стоять высоко над другими; ставить себя выше всех.

И вроде ведь все у него теперь есть: красавица, слава и могущество…

Так почему нет чувства удовлетворения?

Мысленно он протискивался сквозь толпу этих льстивых лиц, которые восхваляли его великолепие, превозносили его мудрость, преклоняли колени, лебезили и угодничали, и видел, что все они были похожи как две капли воды.

А потом среди этого хора, он услышал, как невиданной красоты дева ласково зовет его нежным, как лепестки пиона, голоском:

— Муж мой… муж…

Ему стало тошно и мерзко. Он попытался выбраться из толпы подхалимов, однако этот приторный голос, словно патока, обволакивал и тянул назад.

Он внезапно оттолкнул Сун Цютун так грубо, что прелестная невеста отлетела и упала ничком на багряно-красное брачное ложе. Зазвенели золотые украшения в волосах, застучали нефритовые бусины на подвесках. Внутри этой наполненной роскошью иллюзии Мо Жань чувствовал, как все ложное и наносное деформируется и плывет. В какой-то миг ему показалось, что эти золотые блики всего лишь призрачные огни заблудших душ, а ярко-красные свадебные свечи льют кровавые слезы.

Мо Жань чувствовал гадкий привкус во рту и отвращение… но не мог понять, от кого его тошнит? От Сун Цютун? Или, может быть, от того, каким он стал?

И он бросился прочь из комнаты.

В прошлой жизни мало кто знал, что в день свадьбы Наступающего на бессмертных Императора, императрица Сун Цютун была отвергнута и покинута, а Мо Жань, одетый в расшитое золотом алое свадебное одеяние, одним ударом распахнул двери Павильона Алого Лотоса.

Император вошел внутрь, и вскоре свет в надводном павильоне погас. Так супруг Сун Цютун провел в том доме всю свою первую свадебную ночь.

Только вечером следующего дня, когда Сюэ Мэн ворвался на Пик Сышэн и устроил переполох, разомлевший Мо Жань томно распахнул двери Павильона Алого Лотоса и, на ходу поправляя кое-как натянутую одежду и головной убор, с самым что ни на есть непристойно удовлетворенным выражением лица неторопливо зашагал в направлении приемного зала своего дворца.

Никто из посторонних так и не узнал, что же на самом деле случилось в ту ночь в Павильоне Алого Лотоса.

Попрощавшись с Наньгун Сы, Чу Ваньнин и Мо Жань вместе вернулись к месту своего поселения.

Чу Ваньнин вдруг холодно спросил:

— Только что, когда Наньгун Сы говорил, что Сун Цютун красива, ты так странно уставился на нее и будто окаменел. Почему?

— Я представил, как она выглядит в свадебном платье, — ответил Мо Жань.

Как обычно в Чу Ваньнине тут же взыграла ревность. Он раздраженно тряхнул рукавами и с ледяным выражением лица процедил:

— Непристойные мысли! Разве можно думать о чужой невесте?

Мо Жань улыбнулся:

— Кто сказал, что я о ней думаю? Я думал о том, какой фасон платья она выберет при ее типе внешности и только. Уверен, в красном она и вполовину не так хороша, как мой учитель.

— …

Изначально Чу Ваньнин просто хотел излить переполнявший его гнев, но был застигнут врасплох, когда этот дерзкий волкособ лизнул его ладонь.

Лицо его побледнело, затем покраснело, и он надолго замолчал, не в состоянии подобрать слова. В конце концов, Чу Ваньнин снова раздраженно взмахнув своими длинными рукавами и потребовал:

— Ту неловкую историю с Призрачным Церемониймейстером больше никогда не упоминай.

Мо Жань лишь вздохнул про себя: «Я упомянул это не для того, чтобы тебе было неловко. Ты сам спросил меня, а я не захотел тебе врать, поэтому сделал комплимент твоей красоте, но теперь ты смотришь на меня так, словно хочешь убить...

Вот только, даже когда ты злишься на меня, я ощущаю невыразимую сладость.

Стоит мне подумать, что когда-то я уже потерял тебя, и я чувствую, что от того, что сейчас ты можешь так энергично и самозабвенно бранить меня, мое сердце словно погружают в кадку с медом. Чу Ваньнин…

Что поделать, мне не под силу не хотеть тебя».

Время пролетело незаметно, и вскоре день свадьбы Наньгун Сы приблизился вплотную.

Духовная школа Жуфэн была переполнена гостями, прибывшими со всего мира[9]. Мастера из прославленных школ и главы небольших орденов, странствующие заклинатели и не имеющие духовной силы богатые купцы — все, кто не приехал заранее, теперь сутками простаивали у городских ворот в очереди желающих попасть на грандиозное торжество. Если смотреть с высоты птичьего полета, то за несколько дней Линьи стал похож на огромный шелковый зонт, который продолжали плести похожие на ткацкие челноки снующие туда-сюда экипажи и повозки. Заполнившие улицы разодетые в лучшие наряды мужчины и женщины стали стежками этой яркой живой вышивки. Сверкая жемчугами и самоцветами, изумрудами и украшениями из нефрита они, словно яркие звезды Млечного Пути, заполнили главную улицу, ведущую к сердцу ордена Жуфэн.

[9] 五湖四海 wǔ hú sì hǎi у ху сы хай «пяти озер и четырех морей» — обр. в знач.: отовсюду, со всех уголков; сов сего мира.

Пока они были в Линьи, отец Сюэ Мэна таскал сына за собой на все приемы, заставляя его знакомиться с подходящими по возрасту заклинательницами.

— Господин бессмертный Ван, сколько зим сколько лет, давно не виделись, рад встрече. Ой-ой-ой, а это разве не малышка Сяо Маньто[10]? Ого! Уже такая взрослая, а стройная какая, глаз не отвести! Настоящая покорительница мужских сердец! Давай, Сюэ Мэн, скорее иди сюда, поприветствуй своего дядюшку[11] Вана.

[10] 小曼陀 xiǎo màntuó сяо маньто; 小 xiǎo — «маленький»; 曼陀 màntuó «красивый/далекий берег» — бот. дурман индийский белый.

[11] 伯伯 bóbo бобо — разг. дядя/дядюшка: обращение к мужчине - ровеснику отца или старше.

Сюэ Мэн неохотно подошел и, почти не открывая рта, сказал:

— Приветствую начальника[12] Вана.

[12] 大伯 dàbó дабо — начальник; дядя: старший брат отца и его сверстник; шурин; виночерпий в трактире.

Сюэ Чжэнъюн отвесил ему легкий подзатыльник и, продолжая улыбаться, сквозь зубы процедил:

— Дядя Ван, а не начальник Ван.

— Ха-ха-ха, да все равно, это же одно и то же. Все-таки Любимец Небес такой блестящий талант и красавец. Сразу видно, в тебя уродился, старина Сюэ, похоже, Небеса и правда к тебе благосклонны!

В конце концов, Сюэ Мэна и «малышку Маньто» выпихнули прогуляться по саду. Сяо Маньто в этом году исполнилось шестнадцать. Дважды по восемь — возраст буйного цветения, однако вела себя девушка весьма отчужденно и скованно. Некоторое время она молча шла бок о бок с Сюэ Мэном, а затем сказала:

— Старшие настояли на нашей совместной прогулке с определенным умыслом. Молодой господин Сюэ не может этого не понимать.

— Угу.

— Однако я сразу хочу предупредить возможное недопонимание: мы можем прогуляться вместе, но темперамент молодого господина Сюэ мне не по душе. По этой причине не стоит думать обо мне и строить какие-то планы.

— Э… а?!

Сюэ Мэн был потрясен и тут же встал, как вкопанный. С посеревшим лицом он повернулся к Сяо Маньто.

Тогда этот маленький полевой цветок[13] гордо вскинула подбородок и довольно заносчиво и вызывающе холодно заявила прямо в лицо Сюэ Мэну:

[13] 野花 yěhuā — дикий/полевой цветок; любовница, доступная женщина. Здесь отсылка к имени «дурман» , но с оскорбительным намеком.

— Мое сердце уже занято, даже если господина Сюэ так сильно тянет ко мне…

— Ты ненормальная?! — взорвался Сюэ Мэн. — Меня? — с ошеломленным выражением на лице он ткнул пальцем в свою грудь. — Меня тянет к тебе?

— А иначе зачем ты увел меня гулять по заросшей тропинке в самую отдаленную часть сада? Еще скажи, что не замыслил дурное[14]?

[14] 心里有鬼 xīn li yǒu guǐ «внутри сердца прячется злой дух» — иметь дурные мысли, совесть не чиста.

— Почему ты мне сразу не сказала, что у тебя дыра в башке?!

Тут вспыльчивый темперамент Сюэ Мэна и проявился. Глаза его метали громы и молнии, пока он снова и снова повторял:

— Меня тянет к тебе? Ты мне нравишься?! Мне?!..

— Зачем ты столько раз повторил, что тебя ко мне тянет? Ты точно развратник[15]! — Сяо Маньто тоже оказалась не робкого десятка. Топнув ногой, она гордо вскинула подбородок и залепила Сюэ Мэну хлесткую пощечину.

[15] 登徒子 dēngtúzi дентуцзы — мужчина, помешанный на женщинах и неразборчивый в связях (такому без разницы с кем); бран. сластолюбец, потаскун, бабник; Денту-цзы — имя нарицательное от имени персонажа из оды поэта Сун Юя.

У Сюэ Мэна от злости в голове помутилось и перед глазами все поплыло. Вот так, ни за что, ни про что, эта маленькая ручка нанесла такой болезненный удар по его лицу и самолюбию. От растройства и обиды его разве что кровью не рвало. Если бы госпожа Ван не наставляла его всю жизнь, что женщинам надо уступать, пожалуй, он бы уже придавил к земле эту Сяо Маньто и затолкал эти слова в ее цветочный гудок[16].

[16] 喇叭花 lǎbahuā лабахуа «цветочная труба» — о цветах, имеющих трубчатую структуру, вроде петунии; повители, вьюнка и дурмана.

Как раз в этот момент вдалеке показался молодой человек, с высокой переносицей, светлыми глазами и волосами. Завидев его, Сяо Маньто застыла как изваяние. Ее глаза тут же до краев наполнились слезами, и полный сладости тонкий голосок зазвенел на весь сад:

— Молодой господин Мэй! — девушка со всех ног бросилась навстречу идущему по тропинке мужчине.

Конечно, так некстати появившимся человеком, был не кто иной, как Мэй Ханьсюэ. Очевидно, что гуляя по этой захолустной тропе, он не ожидал повстречать кого-то еще и на миг застыл в растерянности. Однако, стоило ему увидеть, как зоркая Сяо Маньто мчится к нему, он быстро поднял руку и воздвиг перед собой искрящийся электрическими разрядами защитный барьер. Бац! Путь к нему был отрезан. Застигнутая врасплох девушка с разбегу ударилась о барьер и, вскрикнув, отлетела в сторону.

Вот только Мэй Ханьсюэ даже и не думал помогать ей подняться. Мельком взглянув на нее сверху вниз, он нахмурился и сказал:

— Барышня, вы обознались.

— Как это обозналась? Не могла я обознаться… ты обещал мне расшитое золотом саше. Говорил, что увидев меня лишь раз, уже никогда не сможешь забыть. Обещал, что как только мне исполнится восемнадцать, сразу женишься на мне. Ты… ты все забыл?

Мэй Ханьсюэ: — …

— Молодой господин Мэй…

— Вы действительно приняли меня за другого, — Мэй Ханьсюэ больше ничего не сказал, а только покачал головой, бросил эту короткую фразу и прошел мимо рыдающей девушки.

Ставший свидетелем этой сцены Сюэ Мэн в этот момент почувствовал не только злость на этого человека, но и удовлетворение от свершившейся мести.

Его действительно бесил этот распутник — Мэй Ханьсюэ, что мог забыть человека, с которым спал, едва натянув штаны. Неудивительно, что, обладая такой ветренной натурой, теперь он осмеливается ходить только по безлюдным тропинкам.

А злорадствовал Сюэ Мэн исключительно потому, что, кто бы мог подумать, эта Сяо Маньто влюбилась в такого выебистого хуя[17] как Мэй Ханьсюэ. Как не крути, а это имя ему идеально подходит: бесчувственная снежинка[18] — вот он кто! Правильно говорят, что у этого распутника два лица: одно он надевает, чтобы совратить женщину, а другое носит после того, как добился своего. То, что Сяо Маньто влюбилась в эту скотину, настоящее проклятие на восемь жизней[19].

[17] 家伙 jiāhuo цзяхо — разг. человечишка; тип; орудие; инструмент; скотина; сленг. хуй.

[18] 雪 xuě сюэ в имени Ханьсюэ переводится как «снег». Сюэ Мэн называет Мэй Ханьсюэ 花 huā — цветок/красавчик/порочный, но в связке с именем 雪花 это переводится как «снежный цветок», т.е., в устах Сюэ Мэна, Мэй Ханьсюэ и «холодная снежинка», и «бесчувственная шлюха» одновременно.

[19] 八辈子血霉 bābèizi xuè méi бабэйцзы сюэмэй «кровавая плесень на восемь жизней». Здесь опять игра слов, где 血霉 сюэмэй «кровавая плесень» (самое большое невезение, ниспосланное свыше проклятие) звучит как перевернутое Мэй ХаньСюэ.

Согласно поверью, если мужчина женился на женщине, на которую пало проклятие «кровавой плесени», то этот и все его последующие браки на протяжении восьми жизней были несчастными.

Мэй Ханьсюэ направился прямиком к нему и, прищурив свои светлые, прозрачные как стекло, глаза, окинул его недобрым взглядом.

«Что ты смотришь?» — подумал Сюэ Мэн. — «С чего вдруг какой-то хер смеет так смотреть на меня? Твой шлюший псевдоним[20] широко известен в узких кругах, мое же славное имя потрясло весь заклинательский мир».

[20] 花名 huāmíng хуамин «цветочное имя» — прозвище/псевдоним проститутки.

Сюэ Мэн надменно вскинул голову, ведь этот дурень и правда думал, что его грозный облик и холодный взгляд помогут поставить распутника Мэя на место. Любимец Небес приготовился презрительно фыркнуть вслед прошедшему мимо Мэй Ханьсюэ, но в тот момент, когда они поравнялись…

— Почему у тебя лицо опухло?

Кто бы мог подумать, что Мэй Ханьсюэ остановится прямо перед ним и уставится своими стеклянными глазищами ему в лицо:

— Довольно оригинальная опухоль.

К тому времени Сюэ Мэн уже набрал полную грудь воздуха и по инерции надменно и горделиво фыркнул.

Мэй Ханьсюэ: — …

— … — лицо Сюэ Мэна тут же залил румянец. Охваченный диким гневом, он яростно повернулся и взвился, — что ты ко мне цепляешься?! Я шел по дороге и случайно оступился!

— Тогда тебе стоит лучше смотреть под ноги, — спокойно ответил Мэй Ханьсюэ. — Так ведь и правда упасть недолго, и добром это точно не кончится.

Сказав это, он просто взял и ушел, а ошеломленный Сюэ Мэн остался стоять столбом. Какое-то время спустя он вне себя от гнева топнул ногой:

— Мэй Ханьсюэ! Ты собака плешивая! Сукин сын в третьем поколении! Я тебе еще это припомню! С этого дня под небесами нет места для нас двоих[21]!

[21] 势不两立 shìbùliǎnglì шибулянли «двое не могут существовать вместе» — непримиримая вражда; заклятые враги.

Обиженный до глубины души Сюэ Мэн, закрыв горевшие от гнева глаза, рванул прочь из сада и тут же на ходу случайно натолкнулся на еще одного человека.

Разгневанный Сюэ Мэн в ярости выругался:

— Какого хуя!? Слепой что ли?! Не видишь, куда прешь?!

Подняв голову, он увидел красивого мужчину, одетого в темные одежды с вышитыми золотой шелковой нитью цветами поллии. Волосы были собраны на макушке под сапфировый венец Гуюэе. Он посмотрел на него из-под вееров длинных тонких ресниц, и Сюэ Мэн увидел влажные глаза, словно подернутые туманной дымкой моросящего дождя. С первого взгляда можно было сказать, что это лицо чрезвычайно привлекательно и свело с ума немало женщин.

Мужчина брезгливо оттолкнул Сюэ Мэна и поспешил привести в порядок свое одеяние. Похоже, он тоже пребывал не в лучшем расположении духа. Когда его длинные тонкие пальцы разглаживали складки на вороте, Сюэ Мэн заметил на его указательном пальце серебряный перстень, украшенный гравировкой в виде панциря черной черепахи Сюань-У[22] и замер от испуга:

[22] 玄武 xuánwǔ Сюань-У — дух-покровитель севера, изображался в виде черепахи со змеей вместо хвоста.

— Цзян Си[23]?

[23] 姜曦 jiāng xī цзян си «засохший имбирь».

Глава ордена Гуюэе! Самый богатый и могущественный человек в мире! Цзян Си!

Хотя этот человек был одного возраста с Сюэ Чжэнъюном, они отличались как небо и земля. Кроме того, что эти двое имели совершенно разный темперамент, внешнешность Цзян Си за последние два десятилетия совсем не изменилась, и выглядел он лет на двадцать с небольшим. Этот человек был не только самым богатым и влиятельным в мире заклинателей, но и невероятно пригож лицом и фигурой, так что, глядя на него, приходилось признать, что именно он был истинным любимцем Небес.

На последней встрече в Линшане собрались руководители Десяти Великих орденов, и только Цзян Си так и не появился. Еще тогда Сюэ Мэну стало интересно, как выглядит этот тип, что хер положил на все другие духовные школы, теперь же ему хватило одного взгляда, чтобы ощутить окружающую его подавляющую ауру богатства[24]. Окаменев под его презрительным взглядом, он уставился на этого потрясающего мужчину.

[24] 裘马 qiúmǎ «меха и лошади» (древние китайские символы богатства) — [легкие] меха и [упитанные] лошади; обр.: о богатстве и роскоши.

Цзян Си с совершенно невозмутимым выражением лица весьма язвительно произнес:

— …Ты смеешь называть главу Великого ордена по имени? Смешно!

Услышав эти слова, Сюэ Мэн почувствовал, что этот человек унизил его в сто раз сильнее, чем до этого Мэй Ханьсюэ, и тут же гневно парировал:

— А что такого? Ты слишком старый, чтобы тебя по имени называли? Можно только «глава Великого ордена господин бессмертный»? Даже в Наньгун Лю нет столько гонора!

— Какая невоспитанность! – потемнев лицом, холодно процедил Цзян Си. — Чей ты ученик?

— А с какой стати я вообще должен тебе отвечать? Кем ты себя возомнил? Пусть стая макак из Гуюэе слушает твои приказы, я же тебе точно ничего не должен. Так что не собираюсь я тебе отвечать! По-моему, ты всего лишь…

— Мэн-эр!

Неожиданно поблизости раздался нежный голос. Сюэ Мэн тут же закрыл рот и, отшатнувшись от Цзян Си, посмотрел ему за спину.

Было непонятно, когда именно пришла госпожа Ван, но похоже мать Сюэ Мэна слышала, как невоспитанно и дерзко вел себя ее сын. С обеспокоенным выражением на побледневшем лице она поспешила осадить его:

— Мэн-эр, замолчи немедленно. Подойди сюда, встань возле мамы.

Сюэ Мэн, злобно зыркнув на Цзян Си, брезгливо отряхнул руки, после чего послушно подошел к матери и почтительно склонил голову:

— Мама.

Постояв немного на месте еще какое-то время, Цзян Си медленно повернулся и, прищурившись, поднял взгляд своих прекрасных глаз, в которых сейчас, однако, появился зловещий блеск.

Какое-то время он рассматривал белые стены с черной черепицей за их спинами, прежде чем, наконец, посмотрел на мать и сына и с презрительной усмешкой[25] равнодушно произнес:

[25] 齿冷 chǐlěng чилэн «зубам становится холодно» — презрительная усмешка, насмешка.

— А, так это и есть Любимец Небес, известный своим благородством и обходительностью, драгоценный сын Сюэ Чжэнъюна Сюэ Мэн?

Госпожа Ван: — …

Ресницы Цзян Си задрожали. Он на миг прикрыл глаза, а потом взглянул на них с нескрываемым сарказмом:

— И правда, достойное семя Сюэ Чжэнъюна, просто образец воспитанности.

— Я запрещаю тебе оскорблять моего отца!

— Мэн-эр! — госпожа Ван тут же схватила его и затащила себе за спину. Побледнев еще больше, она учтиво склонилась в почтительном поклоне перед Цзян Си. — Мой недостойный сын[26] Сюэ Мэн не в меру избалован и своенравен. Прошу, глава Цзян, будьте великодушны, не таите обиду.

[26] 犬子 quǎnzǐ цюаньцзы «щенок» — уничижит. мой сын.

— Ах, значит глава Цзян… — сейчас Цзян Си был похож на гадюку, которая сначала надкусила эти слова, посмаковала во рту, а потом медленно заглотила. — Хорошо, забудем. В его теле половина твоей крови, сестрица-наставница[27] , так что, исходя из старшинства в семье[28], я могу считать его своим племянником…

[27] 师姐 shījiě шицзе — вежл. сестрица-наставница: о старшей по возрасту дочери учителя или старшей соученице.

[28] 辈分 bèifen бэйфэнь «разделение поколений» старшинство в семье или клане; положение в семейной иерархии.

— Кто тут хочет быть твоим племянником?! Урод, рожей не вышел, чтобы быть моим дядей! Пошел ты!

— Мэн-эр!

Цзян Си с мрачной усмешкой взглянул на Сюэ Мэна, а затем медленно перевел взгляд на лицо госпожи Ван, но та тут же опустила глаза и сказала:

— Прошу, глава, не стоит так шутить. Эта скромная женщина уже давно не ученица школы Гуюэе, так что о каком старшинстве может идти речь.

— ...Хорошо, — Цзян Си еле заметно кивнул и холодно продолжил, — просто чудесно! На том и порешим. Сегодняшняя встреча со старым другом и сыном старого друга, действительно, значительно расширила горизонты Цзян Си. Не знаю, уж в какой там грязи маринуют людей на этом нищебродском Пике Сышэн, что даже Белая Магнолия[29] умудрилась испачкаться.

[29] 白玉兰 báiyù lán байюй лань — магнолия голая: Magnolia denudata Desr.

— Цзян Си! Еб твою мать, повтори еще раз! Я тебе пасть порву!

Услышав, как этот человек прямо у него на глазах оскорбляет его мать, Сюэ Мэн почувствовал, как кровь прилила к его голове. Несмотря на отчаянные попытки госпожи Ван удержать его, он был готов ринуться в бой, но раньше, чем ситуация окончательно вышла из-под контроля, раздался оглушительный грохот и множество ярких фейерверков огненными цветами расцвели в небе над Линьи. Зазвенели колокола, забили барабаны и усиленный магией голос церемониймейстера Духовной школы Жуфэн в одно мгновение долетел до всех семидесяти двух городов.

— Банкет в честь всех прибывших начнется в пять вечера во Дворце Шилэ[30]. Уважаемые господа, окажите честь лично почтить наш праздник своим присутствием…

[30] 诗乐 shīlè шилэ «музыка и поэзия».

Цзян Си еще раз холодно взглянул на Сюэ Мэна и, гневно взмахнув рукавами, развернулся и ушел.

Автору есть что сказать:

Маленький спектакль:

«Некоторые комментарии на форуме[31] Пика Сышэн»

[31] BBS ([biːbiːɛs], англ. bulletin board system — электронная доска объявлений.

Автор темы

(Аноним):

Ищу видео «Павильон Алого Лотоса.avi». Видео с высоким разрешением, не порезанное. Готов в ноги кланяться нашедшему!

1 комментатор

(Благородный человек ласковый, как вода):

Ничем не могу помочь, но мой комент первый!

2 комментатор

(Супруга очень красива[32]):

[32] 甚美 shénměi шэньмэй «очень красива»; читается как «Супруга Шэньмэй».

А что там? Художественный фильм?

3 комментатор

(Отодвинул крышу старейшины Юйхэна):

Отвечаю на комментарий выше.

Это экшн-боевик с элементами боевых искусств и акробатики. Один мужик сначала дрался с другим, а потом бросил его на землю и врезал от души, затем сел верхом и еще добавил. Да он его буквально по стеночке размазал и, хотя тот бежал со всех ног, все равно был безжалостно избит. Вся боевка очень хорошо поставлена, и сама сцена очень красиво отснята. По-моему, стоит смотреть, даже просто чтобы расширить кругозор.

4 комментатор

(Нет никого[33] круче меня):

[33] 没人 mòrén мо жэнь «нет никого».

Что-что? Причем тут Павильон Алого Лотоса? Может, Учи… кхе-кхе... старейшина Юйхэн собирает собственную коллекцию приемов всех боевых искусств? Тогда мне тоже нужна копия! Я «за»!

5 комментатор

(Этот достопочтенный растопчет вас, ничтожества):

Эй вы там наверху[34], просто забудьте об этом, если не мечтаете сдохнуть в муках после просмотра!

[34] 楼上 lóushàng «верхний этаж» — инт. обращение к комментатору/ам, отписавшемуся/имся раньше.

6 комментатор

(Админ, старейшина Юйхэн):

Этот пост нарушает Правила и будет удален вместе с веткой комментариев. Если кто-то попробует его восстановить, забаню.

Глава 158 - Учитель пьет свадебное вино

[1] 喝喜酒 hēxǐjiǔ хэсицзю «пить свадебное вино [за счастье молодых]» — посетить свадебный банкет.

Естественно, такое большое событие, как празднование свадьбы наследника самого богатого и могущественного ордена, планировалось растянуть на три дня. В первый день был дан большой банкет в честь всех прибывших гостей[2], где в преддверии основного события они могли бы познакомиться, расслабиться и смыть дорожную пыль[3]. Но гвоздем программы этого вечера было даже не само застолье, а возможность поохотиться в охотничьих угодьях Жуфэн. Планировалось, что на закате, когда солнце зайдет за гору, почтенный и уважаемый всеми старейшина повяжет красные шелковые ленты на рога трех снежных оленей[4] и выпустит их на территории охотничьих угодий ордена, после чего отец жениха выберет из неженатых юношей и девушек двадцать два охотника, которые смогут принять участие в борьбе за главный приз.

[2] 接风 jiēfēng цзефэн «встретить ветер» — дать банкет (обед) в честь приехавшего.

[3] 洗尘 xǐchén сичэнь «смывать пыль» — обр. в знач.: устроить угощение в честь приехавшего из далёких краёв гостя; будд. очиститься от мирской скверны.

[4] 灵角鹿 líng jiǎolù «духовный снежный олень»; снежный олень обитал в Евразии в конце плейстоцена — начале голоцена, от Ирландии к востоку до озера Байкал. Это самый крупный когда-либо существовавший род оленей вымер около 7700 лет назад.

Поймав одного из трех снежных оленей, гость получал в награду десять миллионов золотых. Другими словами, для таких школ, как Жуфэн и Гу Юэе, подобное развлечение было всего лишь еще одним способом похвастаться перед всем миром своим богатством.

Дворец Шилэ находился на верхнем этаже главного дворца, крыша и карнизы которого были покрыты бирюзовой черепицей. Из окон открывался прекрасный вид на залитые лучами закатного солнца поля и леса охотничьих угодий.

Все прибывшие, согласно этикету, спешили поздравить Наньгун Лю с предстоящим радостным событием, тот же, независимо от статуса гостя, вежливо отвечал на приветствия, благодарил и любезно приглашал гостей к столу. Спустя час все приглашенные, наконец, расселись по своим местам, и с первым ударом в бяньчжун[5] пир был официально открыт.

[5] 编钟 biānzhōng стар., муз. бяньчжун, колокола: обычно 12-16 колоколов разного размера по полутонам, подвешенных в два ряда на одной стойке.

— Еще неизвестно, кому глава Наньгун позволит отправиться в охотничьи угодья своего ордена, чтобы поймать снежного оленя.

— Говорят, будет тянуть жребий. По тому, кому выпадет счастливый жребий, можно будет судить, кто из нас везунчик. Просто представьте себе, мало того, что поймавший снежного оленя получит огромный куш, все остальные тоже с пустыми руками не уйдут, ведь в угодьях Жуфэн много других духовных зверей и волшебных плодов. Есть ли на свете лучшее место?

Как раз во время этого оживленного обсуждения двери дворца распахнулись, и Наньгун Сы вместе с Сун Цютун вышли на террасу. Сплетение золота с кармином, статный молодой мужчина и прекрасная изящная женщина, держась за руки, предстали перед главой ордена.

Наньгун Лю поднялся и с улыбкой кивнул головой, приветствуя их, а затем громко объявил:

— Уважаемые и дорогие наши гости со всех уголков мира и заклинатели из величайших духовных школ, несмотря на свою занятость, вы смогли выкроить время и лично посетить школу Жуфэн, чтобы присутствовать на церемонии бракосочетания моего сына. Это большая удача и милость для нас!

Стоявшие внизу гости дружно загомонили:

— Глава слишком великодушен!

— Молодой господин талантлив, госпожа прекрасна[6], на редкость подходящая пара.

[6] 郎才女貌 lángcái nǚmào ланцай нюй мао «талантливый муж и красивая жена» — обр. хорошая пара. Идеальная пара — мужчина служит государству, красивая женщина украшает дом.

— Да! Так и есть!

Все эти льстивые речи, слово в слово, эти уважаемые господа произносили в прошлой жизни, когда женился сам Мо Жань, поэтому, слушая их сейчас, он испытывал лишь скуку и отвращение. Блуждая бессмысленным взглядом по ликующей толпе, он очень скоро наткнулся на сидящего рядом со старейшиной Шуанлинь Е Ванси.

По-прежнему одетый в самую простую одежду Е Ванси не поднимал глаз от тарелки и, судя по всему, был полностью поглощен едой. Пока Мо Жань наблюдал за ним, тот так ни разу и не поднял голову, чтобы взглянуть на Наньгун Сы.

Е Ванси выглядел и вел себя совсем как обычно, даже более сдержанно и спокойно. Возможно, потому что его мучения длились слишком долго, этот человек успел осознать и принять собственное бессилие и отказался от борьбы с собственной судьбой. Глядя на него, Мо Жань вдруг вспомнил свое собственное детство. Тогда ему очень нравился один бумажный фонарь в виде пагоды, который каждую ночь продавался на городском рынке.

Этот фонарь был изготовлен очень тщательно, художник прорисовал каждую деталь, вплоть до плиток черепицы на крыше пагоды, однако и цену заломил немалую, поэтому, хотя фонарь был очень хорош, его долго не удавалось продать. Естественно, Мо Жаню такая покупка была не по карману, но каждый день с наступлением сумерек он бежал на городской рынок. Остановившись напротив торговой лавки, ребенок часами любовался сияющей в ночи прекрасной бумажной пагодой, и источаемый ей мягкий свет как в зеркале отражался в иссиня черных глазах.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды на рынок не пришла молодая пара, с ног до головы одетая в дорогие шелка. Было видно, что девушке с первого взгляда приглянулась бумажная пагода. Хватило одной полной кокетства фразы о том, что он ей нравится, чтобы мужчина тут же вытащил деньги и заплатил за фонарь.

Пагоду купили. Задрав голову, Мо Жань наблюдал за старым художником, который неспешно снял фонарь с деревянной стойки, на которой он простоял так долго. В тот момент, когда старик, вежливо поклонившись, передал пагоду девушке, трепещущий огонь в последний раз осветил исполненное отчаянной жажды лицо Мо Жаня, прежде чем его теплый свет навсегда исчез из его жизни, растворившись в ночи вместе с парой этих безупречно прекрасных людей.

Тогда Мо Жань почувствовал нестерпимую тоску, но оставался спокойным, ведь он давно уже смирился с этой потерей.

Поэтому он понимал, что чувствует сейчас Е Ванси. Ведь впервые увидев тот фонарь-пагоду, он сразу понял, что этой роскошной вещи не суждено принадлежать ему. На самом деле, каждый раз когда торговец зажигал пагоду, он множество раз внутренне представлял себе ситуацию, когда этот свет погаснет для него навсегда.

Это не помогло отпустить и облегчить боль потери.

С самого начала они оба понимали, каким будет финал, поэтому даже в своих мечтах не осмеливались зайти слишком далеко.

— Пришло время тянуть жребий! Время жеребьевки настало… — старый слуга из канцелярии Духовной школы Жуфэн, в руках у которого был большой украшенный растительным орнаментом[7] бронзовый треножный котел, поднялся на постамент и с низким поклоном протянул его Наньгун Лю. — Глава, настал благоприятный час. Просим, начните жеребьевку!

[7] 缠枝 chánzhī — чаньчжи: традиционный китайский орнамент в виде сплетающихся веток растений и цветов.

— Отлично! Давайте начинать! Глава Наньгун Лю, тяните!

Наньгун Лю со смехом сказал:

— Помня о том, что повиновение — лучшая вежливость[8], я не буду заставлять вас ждать и поскорее вытяну двадцать две бамбуковые дощечки с именами молодых героев. Именно они удостоятся чести принять участие в организованной нами ночной охоте. Если кто-то не желает участвовать и хочет отказаться, пожалуйста, сообщите заранее!

[8] 恭敬不如从命 gōngjìng bùrú cóngmìng гунцзин бужу цунмин «повиновение — лучшее проявление уважения» — почтение не заменяет послушание (идиома); лучше почтительно принять, чем вежливо отказаться.

Некоторые девушки из небольших школ, обладавшие недостаточно высоким уровнем духовного развития, а также те, кто был слишком молод и недостаточно смел, попросили своих родителей и попечителей подойти к главе Наньгун с просьбой исключить их имена из жеребьевки.

Сюй Шуанлинь испытующе взглянул на Е Ванси и, лениво улыбнувшись, спросил:

— Листочек, хочешь позабавиться? Ты только скажи, и я придумаю, как выпустить тебя через тайную дверь.

— Я не пойду, — ответил Е Ванси. — Отец, прости, что беспокою тебя этим, но скажи главе, чтобы исключил мое имя.

— Как мы можем упустить этот шанс? Ведь приз за оленя десять миллионов золотых.

Е Ванси: — …

Сюй Шуанлинь был совсем не такой кроткий, как его приемный ребенок. После недолгого размышления, уголки его рта растянулись в хитрой ухмылке:

— Если не хочешь идти, то я пойду вместо тебя.

— Отец…. тебе уже за сорок…

— А что не так-то? По-моему, я выгляжу очень молодо. Если пойду, то точно вернусь сразу с тремя оленями, и мы получим тридцать миллионов золотых. Если откажешься от легких денег, что сами плывут в руки, Небеса точно покарают тебя.

Сюй Шуанлинь упрямо стоял на своем, в упор не замечая уныния приемного сына. В итоге он натянул башмаки, посмеиваясь, подошел к Наньгун Лю и что-то прошептал ему на ухо. Праздные зеваки, наблюдавшие за жеребьевкой, подумали, что он просто хочет изъять из розыгрыша табличку с именем Е Ванси. Никто и предположить не мог, что этот старейшина так любит деньги, что хочет сам включиться в игру.

Наньгун Лю очень быстро вытянул таблички с именами гостей для участия в ночной охоте.

— Шэнь Фэн, Линь Шэн, Цюй Яньжань…

Стоявший рядом с главой старейшина Шуанлинь забрал у него из рук стопку подписанных бамбуковых палочек и принялся сам озвучивать имена участников. Перед оглашением одного из них он чуть помедлил, а потом объявил:

— О? Это же сам непревзойденный Любимец Небес, Сюэ Мэн.

Очень скоро были оглашены ровно двадцать одно имя. Одного не хватало и бессовестный старейшина Шуанлинь, сияя улыбкой, поднял руку и объявил:

— Остался еще один участник, и это будет такая кучка старых костей, как я. Прошу любить и жаловать.

Зная нрав этого старейшины, Наньгун Лю даже не попытался остановить его. Беспомощно улыбнувшись, он раздал каждому участнику по сигнальному фейерверку.

— Тот, кто поймает оленя, должен зажечь сигнальный огонь. Как только будут выпущены все три фейерверка, мы будем знать, что все три оленя пойманы и охота закончена, – пояснил Наньгун Лю. — После этого я буду ждать всех на полигоне Сяоюэ, где пройдет церемония награждения победителей и вручение тридцати миллионов золотых.

Собравшиеся с энтузиазмом зааплодировали. Многие из них пытались подбодрить своих друзей и знакомых, на которых пал жребий.

Наньгун Лю снова улыбнулся и продолжил:

— Кроме того, по просьбе моего сына добавлен еще один приз для первого охотника, поймавшего оленя: десять демонических волков. Заключив кровный договор, он сможет забрать их с собой!

Демонические волки!

Даже одного такого зверя на черном рынке днем с огнем не сыщешь, а тут целых десять!

Зал забурлил. Кто-то не смог удержаться и, вскочив на ноги, принялся громко подбадривать своего свояка:

— Старший брат, полагаюсь на тебя! Если станешь первым, год буду тебе сапоги чистить!

Толпа взорвалась громким хохотом.

Одна из заклинательниц не осталась в долгу и громко крикнула:

— Старший ученик, если обойдешь всех и выиграешь, я займусь с тобой двойным совершенствованием!

— Вау… вот это да! Лихо! Ха-ха-ха, откуда эта бойкая девица?

В один миг Дворец Шилэ наполнил веселый смех и гомон. Даже те, кто с самого начала не проявлял интереса к этому состязанию, за чаркой хорошего вина с интересом наблюдали за этой суматохой.

Не желая становиться частью этой веселой кутерьмы, Мо Жань обратился к Чу Ваньнину:

— Учитель, я составлю компанию Сюэ Мэну и провожу его до охотничьих угодий. Вы пока наслаждайтесь хорошей едой и выпивкой, а я скоро вернусь.

Чу Ваньнин ответил:

— Иди. И передай Сюэ Мэну мой наказ, чтобы не вел себя слишком безрассудно.

— Хорошо.

Мо Жань проследовал за двумя десятками избранных охотников через ярко освещенный и пышно украшенный главный зал. Наблюдая, как эти полные решимости прекрасные юноши и девушки один за другим растворяются в непроглядной тьме, Чу Ваньнин залпом осушил чарку вина «Свадьба дочери[9]».

[9] 女儿红 nǚrhóng нюйэрхун «дочь в красном» — традиционное желтое рисовое вино «Свадьба дочери».

Он предчувствовал, что теперь у Пика Сышэн будет достаточно денег, чтобы вымостить духовным камнем все дороги Нижнего Царства. В конце концов, там был его ученик, поэтому у него не было и капли сомнений.

Можно считать, что тридцать миллионов золотых уже у них в руках[10].

[10] 唾手可得 tuò shǒu kě dé то шоу кэ дэ «на руки поплевать и дело сделано» — получить что-то, не прилагая усилий.

Не успели еще все юные охотники войти в лес, и даже ушедший провожать Сюэ Мэна Мо Жань еще не вернулся, как послышался грохот, и в небе расцвел алый цветок первой сигнальной ракеты. Наньгун Лю прицокнул языком от удивления и восхищенно вздохнул:

— Просто потрясающе! Подумать только, я еще и чашку чая не успел допить, а кто-то уже поймал первого оленя. Интересно, чей же это ученик? Такое исключительное мастерство достойно уважения!

Сидевший рядом с Наньгун Лю Ли Усинь из Усадьбы Битань, услышав его слова, погладил свою бородку и со смехом предложил:

— Если присутствующим здесь милостивым государям это интересно, почему бы нам не заключить пари? Давайте поспорим, кто из двадцати двух отправившихся на охоту молодых талантов первым добрался до снежного оленя? Если я, к примеру, поставлю пятьдесят тысяч золотых на Ли Моу, как думаете, глава Наньгун, это скрасит нам ожидание и подольет масла в огонь общего интереса?

Собравшиеся зеваки тут же поддержали это предложение, поэтому на стол были выложены двадцать две бирки с именами участников и ярко-алое шелковое полотно, на которое каждый, кто решил сделать ставку, записывал сумму и скреплял обязательство подписью.

Повернувшись к Чу Ваньнину, Сюэ Чжэнъюн шепотом спросил:

— Почему Усадьба Битань поставила на своего ученика всего пятьдесят тысяч. Неужели старик Ли так беден?

Чу Ваньнин ответил:

— Большие ставки вредят здоровью, а маленькие поднимают настроение.

Сюэ Чжэнъюн в ответ рассмеялся и тут же предложил:

— Тогда, может, и мы немного поднимем себе настроение?

Чу Ваньнин бросил на него пристальный взгляд и, хотя он не произнес ни слова, Сюэ Чжэнъюн тут же втянул голову в плечи и отступился:

— Ладно, ладно, я знаю, что ты этого не любишь, тогда…

— Почему только для поднятия настроения, — старейшина Юйхэн развязал кошель и, кинув его на стол, с каменным лицом продолжил, — я собираюсь по-крупному вредить здоровью.

— …

Сюэ Чжэнъюн долго таращился на него так, словно увидел привидение, прежде чем, наконец, спросил:

— Сколько ставим?

— Триста тысяч.

— …Так много? А если проиграем?

— Влезем в долги, — ответил Чу Ваньнин. — Разве вы не хотели мощеную духовным камнем мостовую? Соберем еще немного денег и тогда сможем отремонтировать еще и особенно пострадавшие от напастей деревни.

— Думаешь? А если Сюэ Мэн проиграет?

— Не может Сюэ Мэн проиграть. Он же ваш сын, так что вы должны это понимать лучше меня.

— …

Увидев, что Сюэ Чжэнъюн все еще волнуется, Чу Ваньнин сказал прямо:

— Долг будет мой, а выигрыш ваш. Давайте!

Тонкое шелковое полотно было уже все исписано именами и ставками. Даже маленькие небогатые духовные школы, которые обычно не позволяли себе лишние траты, не смогли удержаться и поставили немного, чтобы попытать счастья.

Наблюдая за этим ажиотажем, Наньгун Сы тоже почувствовал азарт и встал, желая сделать ставку. Сун Цютун окликнула его:

— Муж мой, ты тоже хочешь поучаствовать?

— Выиграю несколько монет, чтобы прикупить для тебя пару украшений.

Сун Цютун сразу же замолчала и сникла. Она опустила свое прелестное лицо, и пряди длинных черных волос закрыли его, как полупрозрачный шелковый занавес. Со стороны девушка выглядела такой робкой, смущенной и потерянной. Став случайным свидетелем этой приторно-сладкой сцены между двумя новобрачными, Чу Ваньнин почувствовал себя неудобно. Он тут же отвернулся, чтобы не смущать Сун Цютун еще больше, поэтому не заметил тени недовольства на ее лице.

Наньгун Сы с улыбкой взялся за перо и склонился над длинным списком. Он уже приготовился написать имя и сумму под фамилией выбранного им «козырного» кандидата, как внезапно за спиной услышал резкий свист. Только звериные волчьи инстинкты Наньгун Сы позволили ему увернуться от стрелы, которая, чиркнув по его щеке, пролетела мимо и с глухим треском вошла в колонну из позолоченного лавра.

Щепки разлетелись во все стороны, острие глубоко увязло в дереве!

— Кто это?!

— Здесь наемные убийцы!

— Осторожно! Дайте сигнал тревоги! Зовите стражу!

Резкий и пронзительный свист разлетелся над всеми семьюдесятью двумя подразделениями ордена Жуфэн. Теплая атмосфера всеобщего веселья, царившая во Дворце Шилэ, в один миг превратилась в хаос. Люди выхватили мечи и, сбившись в кучки, озирались по сторонам.

Наньгун Сы посмотрел на стрелу мрачным взглядом, в котором зажегся злой огонь. Вытерев кровь с порезанной щеки, он широким шагом подошел к колонне и, запрокинув голову, посмотрел вверх.

Это была обычная оперенная стрела, которая глубоко вошла в дерево, но к ней была прикреплена закупоренная маленькая трубка из бамбука. С невозмутимым выражением лица Наньгун Сы снял ее с древка и острыми, как собачьи клыки, зубами сорвал сургучную печать. Изнутри выпала записка.

Наньгун Сы развернул листок, с невозмутимым видом пробежал глазами по первой строке и внезапно переменился в лице. Пальцы его судорожно сжали листок. Он недоверчиво снова взглянул на содержимое записки и на этот раз при прочтении содрогнулся всем телом, так что его ногти даже проткнули бумагу насквозь.

— Сы-эр, в чем дело?

Наньгун Сы поднял голову. Ноздри его яростно раздувались, а выражение лица было настолько диким, что, казалось, еще чуть-чуть, и оно превратится в морду леопарда.

— Всего лишь клевета!

Сказав это, он уже хотел уничтожить записку, но Наньгун Лю, на шаг опередив его, с помощью духовной силы остановил руку сына. Приглушенным голосом он настойчиво повторил:

— В чем дело? Я хочу знать, отдай мне письмо.

— Отец, не надо тебе это читать. Это не письмо, а сплошная ложь и наговор!

Наньгун Лю, однако, не стал его слушать и забрал записку из рук обездвиженного Наньгун Сы. Быстро прочитав содержимое записки, он бросил короткий взгляд на Сун Цютун. В этот момент глава ордена Жуфэн выглядел как человек, попавший в весьма щекотливое и затруднительное положение. Прежде, чем кто-то успел что-то сказать, Наньгун Лю поднес записку к огню свечи, и она вмиг обратилась в пепел. После этого он натянуто рассмеялся и обратился к свидетелям этой сцены:

— Мой сын был прав, это в самом деле просто вздор. Не знаю, кто и зачем так скверно пошутил, это и правда…

— И что же тогда правда?

Вдруг со стороны карниза до них долетел хриплый голос.

Гости пришли в смятение, многие от страха переменились в лице. Е Ванси тут же вынул из ножен меч и встал, загородив собой Наньгун Сы. Чу Ваньнин тоже поднялся и внимательно присмотрелся к тому месту, откуда исходил звук.

Стоит отметить, что, устраивая этот торжественный прием, орден Жуфэн принял все меры предосторожности, поставив лучших из своих учеников охранять место проведения банкета. То, что этот человек смог пробраться на крышу здания и при этом оставался незамеченным до тех пор, пока сам не выдал себя, могло говорить лишь о том, что перед ними далеко не рядовой заклинатель, а значит недооценивать его точно не стоит.

— Глава Наньгун, исключительно по велению моего доброго сердца я решил напомнить тебе, что не стоит без особой причины разрешать сыну жениться на такой ветреной особе[11]. Но вместо того, чтобы прислушаться к моему предупреждению, ты сказал, что мои слова — вздор, и тем самым просто вынудил меня открыть всем глаза.

[11] 水性杨花 shuǐ xìng yáng huā шуй син ян хуа «текучая вода, цветущая ива» — обр. в знач.: ветреная [как пух ивы], легкомысленная, непостоянная женщина.

Эхо голоса еще не затихло, как мелькнула темная тень, и прежде, чем кто-то успел что-то понять, он уже стоял посреди банкетного зала, заложив руки за спину, словно черный ворон посреди стаи воробьев.

— Аааа!

— Скорее! Бежим!

Людская волна схлынула как отлив. Испуганные люди бросились в разные стороны, и за считанные секунды вокруг него образовалось пустое пространство. Главы духовных школ прикрывали старших учеников, старшие ученики закрыли собой младших, юноши защищали девушек, родители грудью встали за своих детей.

Человек в черном, лицо которого было скрыто свирепой бронзовой маской, а фигура наброшенным на плечи плащом, с прохладцей в голосе сказал:

— Зачем бежать? Если бы я хотел причинить вам зло, то давно утопил этот зал в крови. Все будет хорошо, просто стойте и слушайте.

Автору есть, что сказать:

Что ж… чувствую, что результат этой азартной игры уже можно предугадать… 23333 аха-ха-ха!

Маленькая пьеса «Прирожденный спорщик»

Мо Жань: — Ходят слухи, что Высокий и Холодный Господин[12] не умеет пить.

[12] 高冷 gāolěng гаолэн «высокий и холодный» — высокомерный и равнодушный; используется для описания эгоистичных или безразличных людей и, в то же время, для описания людей с высокими идеалами и большими амбициями.

Чу Ваньнин: — Вздор, лично я не пьянею и после тысячи чарок.

Мо Жань: — Ходят слухи, что Высокий и Холодный господин не силен в азартных играх.

Чу Ваньнин: — Вздор, лично моя ставка всегда выигрывает.

Мо Жань: — Ходят слухи, что Высокий и Холодный господин считает ниже своего достоинства на Празднике Фонарей сказать своему парню «я люблю тебя».

Чу Ваньнин: — Вздор, лично я…

Мо Жань: — Ха-ха-ха! Я знаю, что Учитель не такой, как все эти пустоголовые кокетки. О, вы же что-то хотели сказать? Давайте, я вас внимательно слушаю.

Глава 159 - Учитель, больше всего я боюсь Тяньвэнь

Хотя Наньгун Лю сохранял внешнюю невозмутимость, на лбу у него выступили капельки пота. Он уже успел оценить духовную мощь незваного гостя и понять, что его слова не пустой звук, поэтому не сразу смог справиться с волнением и страхом. Только ради сохранения репутации Главы самой могущественной в мире духовной школы он взял себя в руки и смог выдавить:

— Милостивый государь, кто вы? Зачем ворвались в орден Жуфэн посреди ночи?

— Я ведь все уже сказал. Просто хочу предостеречь от непоправимой ошибки. Не позволяй своему сыну жениться на той, кто того не стоит.

Как только он произнес эти слова, все гости начали украдкой переглядываться.

Сплетня о тайной интимной связи Е Ванси и Сун Цютун давно уже разлетелась по всем окрестностям и, похоже, была известна всем, кроме Наньгун Сы, который был ее неотъемлемой частью, и Наньгун Лю.

Но приглашения на свадьбу были уже разосланы, да и брачное обязательство подписано. Разве удастся ордену Жуфэн сохранить лицо, если сейчас они пойдут на попятную? Губы Наньгун Лю на миг дрогнули, но он, презрительно хмыкнув, заявил во всеуслышание:

— Только мой сын может решать, на ком ему жениться. В этом деле помощь посторонних нам не нужна.

Человек в черном со смехом ответил:

— У Главы такая широкая душа. Оказывается, для него даже не важно, а принадлежит ли сердечко Сун Цютун семье Наньгун, или оно так и осталось в семье Е.

Сун Цютун задрожала от ярости, ее лицо стало бледным, как у покойницы, а прекрасные глаза широко распахнулись.

— Ты клевещешь! — крикнула она.

— Почему это я клевещу? Неужели ты уже успела позабыть все те скандальные вещи, которые прежде творила вместе с Е Ванси?

Е Ванси, не ожидавший, что его имя будет упомянуто, был так ошеломлен, что на мгновение впал в ступор. Когда же до него дошло, о чем говорил человек в черном, ко всеобщему удивлению, первой его реакцией был совсем не гнев, а совершенно искренний смех.

— Что за бред ты несешь?

— И вовсе не бред. Я не стал бы говорить, если бы не видел все своими глазами, — убежденно возразил человек в черном. — Не жалея денег, Е Ванси выкупил Сун Цютун на аукционе Сюаньюань. Это общеизвестный факт, ведь тогда свидетелями торга стали многие заклинатели. Потратив целое состояние, чтобы заполучить эту красавицу, господин Е, какие цели ты преследовал?

— Я увидел ее бедственное положение и не мог не вмешаться.

— Значит «не мог не вмешаться»? Но если даже ты просто решил спасти деву в беде, что помешало впоследствии отпустить ее на свободу? Почему ты оставил ее при себе, да еще привел в орден Жуфэн и взял в услужение?

— Сун Цютун — костяная бабочка, и это уже стало известно всем. Если бы я просто отпустил ее, боюсь, она сразу же стала бы жертвой непорядочных людей. Поэтому я и привел ее в школу Жуфэн, чтобы дать возможность где-то осесть и начать новую жизнь.

— Возможность где-то осесть? Да господин Е у нас добрый самаритянин[1], раз, проводя дни напролет в компании несравненной красавицы, он ни разу не вышел за рамки приличий.

[1] 柳下惠 liǔxià huì Люся Хуэй; тот самый, что грел нищенку в объятиях.

Речь человека в черном была полна насмешки и грязных намеков, но Е Ванси совсем не смутился. В ответ на все обвинения он лишь спокойно ответил:

— Моя совесть чиста.

Несмотря на его слова, никто ему не поверил. Так уж повелось, что люди мерят поступки других по своей мерке. Большинство гостей были заклинателями Верхнего Царства, и выпади им удача заполучить прекрасную костяную бабочку, они бы скорее позволили проломить себе голову и переломать кости, чем выпустили такой трофей из рук. Никому из них и в голову не могло прийти, что кто-то может захотеть защитить костяную бабочку вместо того, чтобы заняться с ней двойным совершенствованием или просто потушить и съесть. Как эти люди могли поверить в искренность Е Ванси?

Поэтому собравшиеся в зале гости переглядывались и практически на всех лицах читались презрение и насмешка. Тревожная атмосфера испорченного праздника была щедро сдобрена низменным удовольствием от подглядывания за грязными подробностями чужой личной жизни.

Наньгун Сы хмуро сказал:

— По-моему, ты просто ищешь проблем на свою голову и, пользуясь ситуацией, пытаешься очернить орден Жуфэн. Какое тебе дело до того, на ком я женюсь? Знать не хочу кто ты и откуда, катись туда, откуда пришел.

— Молодой господин Наньгун, как же плохо ты разбираешься в людях, — в процессе всего разговора человек в черном расхаживал по залу и вдруг остановился прямо напротив Сун Цютун. Насмешливо хохотнув пару раз, он обратился к ней, — барышня Сун, твой жених так слепо верит тебе. Неудивительно, что после всего ты можешь позволить себе сидеть здесь без тени волнения и краски на лице и вести себя как жена наследника ордена Жуфэн.

Однако Сун Цютун вовсе не была так спокойна, как люди рядом с ней. Полным напряжения голосом она крикнула:

— Не смей ставить под сомнение мою чистоту!

— После того, что у тебя было с господином Е, о какой чистоте ты говоришь? — голос человека в черном зазвучал еще более убежденно, — почти сразу после того, как он спас тебя, ты сама вызвалась прислуживать ему. Когда вы двое стали встречаться тайком, то были уверены, что никто ничего не узнает, однако все это время я был рядом и следил за вами из темноты. Если ты не хочешь, чтобы другие люди узнали о твоих постыдных поступках, не совершай их, иначе ты…

Тут Сун Цютун внезапно вскочила на ноги и перебила его криком:

— Ты все врешь!

— Если я вру, почему ты так дрожишь?

— Я… меня оскорбляют… я… — она испуганно взглянула на Наньгун Сы. — Господин…

Наньгун Сы привлек ее к себе и заслонил свой спиной. Пара свирепых волчьих глаз мрачно уставилась на человека в черном:

— Не смей обливать людей грязью.

— Я обливаю людей грязью? Чтобы до тебя, наконец, дошло, я расскажу тебе кое-что, — со смехом сказал человек в черном. — Молодой господин Наньгун, ты ведь уже знаешь, что у красавицы Сун на бедре левой ноги есть приметная красная родинка, не правда ли?

Услышав это, Наньгун Сы словно окаменел:

— Ты…

— Размером она где-то с рисовое зернышко, ярко-красного цвета, но не темно-красная, а кроваво-алая. Если бы я своими глазами не видел, как эта девица развлекается с господином Е, откуда бы мне было знать об этой пикантной детали?

— Это…

— Молодой господин!.. — Сун Цютун в панике схватилась за рукав Наньгун Сы и со слезами на глазах пыталась оправдываться, — это неправда, все не так! Меня оболгали!.. Должно быть, он подсматривал за мной во время купания…

— Что интересного в том, как ты моешься? — перебил ее человек в черном, которому, похоже, ее слова пришлись не по вкусу. — Если уж за кем-то подглядывать, так лучше взобраться на Пик Сышэн и посмотреть, как купается и переодевается старейшина Юйхэн.

История о том, как ученица пыталась подсмотреть за купанием старейшины Юйхэна, в мире совершенствующихся давно уже стала притчей во языцех, которую в красках пересказывали сказители в каждой чайной. Когда человек в черном упомянул об этом, многие из гостей восприняли его слова как забавную шутку. Те смельчаки, которые рискнули своими глазами увидеть реакцию Чу Ваньнина, тут же испуганно отвели взгляд, потрясенные убийственной яростью, исказившей его ледяное лицо.

Между тем человек в черном обошел вокруг Наньгун Сы и Сун Цютун и вдруг, словно придя в восторг от пришедшей ему в голову идеи, захлопал в ладоши и со смехом сказал:

— Да, точно! Я вдруг кое-что вспомнил! Когда господин Е выкупил барышню Сун на аукционе в Палате Сюаньюань, в подтверждение качества товара на ее руку самим Божественным Мастером Ханьлинем была нанесена шоугунша. И раз уж барышня Сун до сих пор прозрачна, как лед, и чиста, как яшма[2], а я своим поганым ртом необоснованно позорю честное имя девушки, значит, на ее запястье до сих пор должна была сохраниться печать, нанесенная киноварью.

[2] 冰清玉洁 bīngqīng yùjié бинцин юйцзе «прозрачный как лед, чистый как яшма» — обр. о высоких моральных качествах девушки (реже юноши).

Выдержав театральную паузу, он ехидно взглянул на дрожащую, как лист на ветру, побелевшую от страха Сун Цютун, и с легким смешком продолжил:

— Барышня Сун, раз ты утверждаешь, что все еще чиста и непорочна, что мешает тебе предъявить нам доказательство своей невинности?

Обескураженный Наньгун Сы оглянулся на Сун Цютун и сказал:

— Ничего страшного, просто покажи им ее, пусть все увидят и…

И потрясенно замолк, увидев, что губы Сун Цютун совсем потеряли цвет, лицо стало белее листа бумаги, зубы стучали, а тело била дрожь. Наконец, все еще не понимая, что происходит, он удивленно спросил:

— Что с тобой… Что случилось?

Сун Цютун отпустила руку Наньгун Сы и отступила на шаг. Вцепившись в собственный рукав, заливаясь слезами, девушка затрясла головой:

— Нет… ни за что…

Наньгун Сы в шоке уставился на нее. Все выглядело так, словно он уже понял, что произошло, и теперь не мог выдавить из себя ни слова.

Продолжая холодно усмехаться, человек в черном с притворным участием спросил:

— Что такое? Не можешь?

— Нет, все не так… это ошибка… я тоже не знаю, как… — силы покинули Сун Цютун, и она, рыдая в три ручья, обессиленно опустилась на пол. — Я не знаю… Я тоже не знаю… умоляю… пощадите меня…

Она плотно прижимала рукав к руке так, что под ним ничего нельзя было рассмотреть, но такое поведение говорило само за себя, и все свидетели этой сцены уже поняли, что слова человека в черном правдивы, и шоугунши на ее запястье больше нет.

Она была девственной невестой, до свадьбы не делившей ложе со своим будущим мужем, но киноварный девственный замок на ее руке исчез.

Прыгнув в реку Хуанхэ, от грязи не отмыться[3], и теперь девушке было сложно оправдаться.

[3] 跳到黄河洗不清 tiào dào huánghé xǐbùqīng «прыгнув в Хуанхэ трудно отмыться» — о ситуации, когда трудно снять с себя подозрения.

Человек в черном как раз хотел что-то добавить, как вдруг в тишине раздался ясный и холодный голос, привлекая всеобщее внимание к прямой и стройной фигуре поднявшегося с места Чу Ваньнина:

— Киноварная печать на запястье барышни Сун была на месте еще несколько дней назад. Это противоречит твоим словами о ее давней порочной связи с господином Е. Боюсь, что ты намеренно замыслил погубить их.

Неизвестно почему, но стоило человеку в черном услышать этот голос, и на него словно напала немота. Кроме того, стоило ему резко обернуться к Чу Ваньнину, и его подавляющая властная аура вмиг растаяла как дым:

— …

После длинной паузы человек в черном только тихо вздохнул.

Свидетели всего, что случилось в этом зале, не поверили своим ушам. Только что рот этого обличителя порока извергал такие бурные потоки слов, которые было ничем не остановить: он угрожал и наседал, загоняя своих жертв в угол, но сейчас его голос был полон терпения и снисходительности:

— Уважаемый Наставник Чу прав, вот только я не говорил, когда именно господин Е и барышня Сун совершили прелюбодеяние, а всего лишь сказал, что эти двое состоят в незаконной связи. И если же вы хотите узнать точное время, то это, и правда, случилось всего несколько дней назад.

Е Ванси пробормотал себе под нос:

— …Какая чушь…

Лицо Чу Ваньнина стало еще более холодным, и он грозно постановил:

— Нет ни одного доказательства, которое могло бы подтвердить или опровергнуть твои слова. Не препятствуй мне, и я выясню правду.

— Вы…

Пока старейшина Юйхэн произносил свою речь, кончики его пальцев вспыхнули золотым сиянием. Когда человек в черном заметил этот свет, зрачки его испуганно расширились. Буквально в самый последний момент он все же успел уклониться от стремительного броска божественного оружия Чу Ваньнина.

— Уважаемый Наставник Чу, что это вы творите?

Улепетывающий со всех ног от ивовой лозы человек в черном смотрелся довольно забавно, однако он настолько мастерски владел своим телом, что преследовавшей его Тяньвэнь никак не удавалось его связать. Царившая в банкетном зале гнетущая атмосфера рассеялась, и в свете последних событий все происходящее стало напоминать свадебный розыгрыш.

— Не надо меня бить, я еще не все сказал, — шутливым тоном выкрикнул человек в черном, в очередной раз скрывшись за спинами гостей.

— Если тебя что-то не устраивает, то почему бы не снять маску и не поговорить лицом к лицу! — парировал Чу Ваньнин, сурово сдвинув свои прямые как мечи брови.

— Если вы этого так хотите, то, конечно, я ее сниму, но не сейчас!

— Почему не сейчас?!

— Я очень уродлив! На свету распугаю весь честной народ.

Человек в черном очень долго метался по залу, ловко уклоняясь от Тяньвэнь, однако удары Чу Ваньнина становились все более стремительными и свирепыми, и их противостояние достигло точки, когда все могло выйти из-под контроля. Тогда он сделал хитрый ход и нырнул за колонну и, не обращая внимания на золотые брызги, посыпавшиеся в разные стороны от удара Тяньвэнь о деревянную преграду, закричал во все горло:

— Е Ванси, разве ты не благородный человек? Сегодня я открою миру твое истинное лицо! Ты купил женщину для парного совершенствования и принудил Сун Цютун обслуживать тебя! Ты попрал все нормы морали и осквернил невесту своего господина! Ты… ты разодетая в шелка скотина! Зверь в человеческом обличии!

Е Ванси, наконец-то, разозлился:

— Вздор! Что ты несешь?!

— А что я сказал не так? Разве не ясно, почему шоугунша Сун Цютун исчезла? — орал человек в черном, продолжая скрываться за колонной. — Позавчера, стоя перед тобой на коленях, она молила отпустить ее[4] и не принуждать к этой связи теперь, когда она стала невестой твоего господина. Но ведь ты не отступился, продолжал настаивать на своем, еще и сказал ей…

[4] 网开一面 wǎngkāiyīmiàn ванкайимянь открыть сети с одной стороны — обр. в знач.: допускать послабление, относиться снисходительно; дать возможность уйти, сохранив достоинство.

Лицо Е Ванси потемнело. Сквозь зубы он процедил:

— Что «еще» я ей сказал? Ты лгун!

— Ах, ты уже забыл свои слова, так я и напомнить могу! Тогда ты сказал, — человек в черном прочистил горло и, подражая манере речи Е Ванси, продолжил, — барышня Сун, я потратил так много денег на то, чтобы пошить прекрасную одежду для другого мужчины. Сейчас молодой хозяин Наньгун благоволит к тебе, и ты решила, что сможешь одним махом разрубить нашу связь и выйти из отношений, оставив меня с убытком. Ты слишком замечталась.

Под конец он расхохотался самым злодейским смехом.

Е Ванси: — …

Автору есть что сказать:

Что ж, первый раунд завершен, и вы все, наверное, уже догадались, кто есть кто~

Но почему этот хороший парень так упорно поливает грязью наш милый Листочек? Завтра мы объявим победителя розыгрыша ~Хе-хе-хе!~ (думаю, некоторые из вас были уверены, что результат второго раунда будет известен уже сегодня. Двойной фэйспалм[5]).

[5] 捂脸 wǔliǎn улянь «закрыть ладонью лицо» — разг. фэйспалм: от 捂脸表情 wǔliǎn biǎoqíng.

Сегодня вы вошли в игровую локацию «Темницы ордена Жуфэн», чтобы найти и побить первого Босса. По старым правилам, чтобы не влиять на прохождение квеста, какое-то время не будет подсказок в виде маленьких спектаклей. Чмоки! Завязываю ~

Глава 160 - Учитель, вы еще помните ту технику по изменению голоса, с которой мы столкнулись когда-то на постоялом дворе?

Все гости прекрасно слышали это обвинение. Многие из них презрительно уставились на Е Ванси, хотя были и те, кто с пренебрежительным сочувствием смотрели на Наньгун Сы и Сун Цютун.

Из толпы послышался шепот:

— Что за мразь…

— Странно, почему молодой господин Наньгун все еще не вышел из себя?

— Оказывается, с самого начала барышня Сун попала в безвыходное положение. Ох, разве можно ее винить… она всего лишь красивая девушка без семьи и связей, ставшая разменной монетой в споре двух молодых господ… что ей оставалось делать?

Человек в черном так увлекся своим представлением, что в какой-то момент забыл о Тяньвэнь и тут же получил ощутимый удар. На его счастье он успел увернуться, и плеть не смогла обвиться вокруг него или нанести серьезный вред его телу, однако плащ оказался порван, кровь из пореза брызнула на пол. Из горла обличителя вырвался тихий стон, после чего он стал куда осмотрительнее, и больше ни на секунду не упускал из виду лозу Чу Ваньнина, проворно уворачиваясь от сыплющихся на него ударов. Впрочем, ранение никак не повлияло на проворность его языка, и он с удвоенной силой принялся сыпать обвинениями в адрес Е Ванси:

— Молодой господин Е, барышня Сун так и не осмелилась признаться жениху в том, что случилось между вами пару дней назад. Думаю, она боялась нарушить хрупкий мир между тобой и Наньгун Сы. Но небеса все видят, и есть на свете высшая справедливость[1]! Неужели у тебя не осталось ни стыда ни совести? Теперь, когда грехи твои всем известны, ты не собираешься склонить голову и покаяться перед людьми?!

[1] 青天有眼，明镜高悬 qīngtiān yǒuyǎn míngjìng gāoxuán «голубое небо имеет глаза, светлое зеркало подвешено высоко» — о том, что есть высшая [божественная] справедливость.

С одной стороны Е Ванси был в ярости, с другой сама ситуация казалась ему абсурдной и смешной:

— Нет на мне никакого греха.

— Выходит, на тебе греха нет, значит, барышня Сун одна во всем виновата? Пусть она не воспротивилась твоей воле, но, по-моему, с твоей стороны было очень непорядочно принуждать ее. А может, ты хочешь убедить всех нас, что это она соблазнила тебя, а не ты заставил ее уступить?

В это время не проронивший ни слова Наньгун Сы вдруг повернулся и, взглянув на Сун Цютун сверху вниз, протянул ей руку, чтобы помочь ей подняться.

Однако девушка решила, что он хочет взять ее за руку, чтобы лично убедиться в том, что шоугунша исчезла с ее запястья. Проснувшись вчера, она тут же обнаружила, что киноварь с ее руки окончательно стерлась, и очень испугалась. Объяснить случившееся она не могла, а предание этого факта огласке могло породить недопонимание и ухудшить ситуацию. В конце концов, остались считанные дни до момента, когда она разделит брачное ложе с Наньгун Сы, после чего ее девственный замок, в любом случае, станет только воспоминанием. Поэтому Сун Цютун умолчала об исчезновении шоугунши, надеясь, что ситуация разрешится сама собой.

Кто мог подумать, что появится человек, который выльет на нее ведро помоев…

Как ни крути, а Е Ванси на самом деле спас ее и держал при себе в качестве личной служанки. Если развивать эту мысль, нарисованная киноварью печать с ее запястья исчезла, да и родинку на ее бедре этот человек в черном описал очень точно, и это ей никак не оспорить[2]. Голова гудела от роящихся в голове мыслей, и она совершенно не представляла, что делать в ее положении.

[2] 百口莫辩 bǎi kǒu mò biàn бай коу мо бянь «сто уст не докажут» — не иметь возможности оправдаться/доказать свою невиновность.

В смятении чувств Сун Цютун подняла мокрые от слез глаза на глазевшую на нее толпу и увидела в обращенных на нее взглядах лишь презрение и жалость. Под давлением этих полных снисхождения глаз, почти беззвучных шепотков и тихих пересудов она невольно перевела взгляд на Е Ванси, который стоял в гордом одиночестве и с высоко поднятой головой противостоял всеобщему осуждению.

Человек в черном, уворачиваясь от лозы Уважаемого Наставника Чу, продолжал носиться по всему банкетному залу, безостановочно осыпая свою жертву бранью и обвинениями:

— Е Ванси! У нас с тобой давняя вражда, и сегодня я разоблачу тебя, лицемер! Это каким подонком надо быть, чтобы прелюбодействовать с невестой своего господина?! Развратил добропорядочную барышню и не стыдно тебе?! Какой же ты мерзавец!

И тут оцепеневшая от страха Сун Цютун поняла, как ей следует поступить. Обвинение ей не опровергнуть. Исходя из слов человека в черном, у них с Е Ванси давняя вражда, поэтому он всеми правдами и неправдами хочет втоптать в грязь его репутацию благородного человека.

Она не может взять на себя грех прелюбодеяния, но если просто согласиться со словами этого человека в черном и признать, что Е Ванси вынудил ее, тогда хотя бы…

Внезапно она громко и истерично завопила:

— Да, это он погубил меня!

Рука Наньгун Сы замерла так же, как и все его тело. Он ошеломленно и испуганно смотрел на нее, словно не в силах поверить в то, что его невесту осквернил человек, который долгие годы был правой рукой его отца. Весь его облик как зеркало отражал его внутреннее потрясение.

Сун Цютун разрыдалась и закрыла лицо руками. Срывающимся голосом, она сказала:

— Да, господин Е опозорил меня, он… он принудил меня… я никогда не давала ему согласия…

Какое-то время Наньгун Сы пристально смотрел на нее. Пламя свечей яркими бликами отражалось в его потемневших глазах, где, казалось, сейчас сошлись в битве изначальные тьма и свет. Наконец, он медленно опустил руку, которую до этого протянул, чтобы помочь Сун Цютун, и его хриплый голос, словно горсть горящих углей, рассыпался по залу:

— Ты точно понимаешь, что говоришь?

Увидев его ярость, Сун Цютун испугалась еще больше и зарыдала в голос:

— Молодой господин, простите меня… Я боялась, что вы не примете меня, поэтому… прямо… прямо не осмеливалась рассказать вам… а еще больше я боялась… боялась, что после того, как правда выйдет наружу, вы с господином Е возненавидите друг друга. Глава так ценит его, и если между вами будет неприязнь, это расколет орден Жуфэн. Разве могла я это допустить? — она низко склонилась в поклоне, длинные рукава дрожали вместе с трясущимися от рыданий плечами. Сейчас эта искренне горюющая красавица не могла не тронуть даже самые черствые сердца. — Это правда, Цютун не знала, как поступить… не смела обратиться к главе с таким позорящим честь вопросом… только и могла, что скрывать… Молодой господин, Цютун опозорила ваше доброе имя, но… но душой и сердцем я правда была верна…

Побледневший Наньгун Сы отступил и замотал головой из стороны в сторону, повторяя как заведенный:

— Ты понимаешь… ты понимаешь, что говоришь?

Облаком сияющего шелка волосы Сун Цютун накрыли дрожащие прекрасные плечи. Словно темные волны, излучающие собственный свет лучше самой дорогой ткани в мире, они еще больше подчеркивали хрупкую красоту ее точеной фигурки и очарование заплаканного нежного личика:

— Все правильно, Цютун поступила очень плохо, она не должна была ничего утаивать от молодого господина. Но я всего лишь брошенная сирота, без роду и племени, поэтому…

Внезапно громкий крик Наньгун Сы прервал ее речь:

— Ты вообще понимаешь, что говоришь?!

— Я…

От его резкого окрика Сун Цютун вздрогнула всем телом. Она подняла заплаканное личико и, взглянув на него полными слез глазами, трясущимися губами пробормотала:

— Я…

— В конце концов, как ты могла так поступить? Я и подумать не мог, что ты можешь… что ты способна на такое!

Люди, услышав слова Наньгун Сы, начали переглядываться и и многозначительно поигрывать бровями. Кто-то даже не удержался и тихо прошептал:

— Я конечно слышал, что в ордене Жуфэн достоинство мужчин ставят выше женской добродетели, но даже подумать не мог, что Наньгун Сы вместо Е Ванси начнет обвинять пострадавшую и опозоренную Сун Цютун. Действительно, леденящее душу зрелище.

— Похоже он и правда не отличает добра от зла.

Услышав признание Сун Цютун, Чу Ваньнин сразу же отозвал свою лозу, но теперь, увидев реакцию Наньгун Сы, тоже немного растерялся.

Он помнил, что Наньгун Сы иногда склонен вести себя излишне высокомерно и порой давать волю своему вспыльчивому темпераменту, но по сути своей он был человеком прямолинейным и порядочным, поэтому не стал бы оскорблять кого-то без веских на то оснований. Как ни крути, если Наньгун Сы хочет в этом деле докопаться до истины, логичнее было требовать ответа у Е Ванси, а не Сун Цютун.

Но сейчас по непонятной причине ярость Наньгун Сы обрушилась именно на Сун Цютун... Как так вышло?

Среди гостей лишь только Мэй Ханьсюэ так и продолжал сидеть на своем месте, спокойно выпивая и наслаждаясь царившей вокруг суматохой. Если бы в этот момент здесь оказался Сюэ Мэн, то он, скорее всего, сразу заметил бы, что этот Мэй Ханьсюэ и тот, с которым он встретился совсем недавно, разительно отличались. На этот раз на нем была запомнившаяся еще по Персиковому Источнику личина ветреного повесы, о чем красноречивее любых слов свидетельствовали его раскованная манера поведения и полный кокетства масляный взгляд.

Сун Цютун тем временем продолжала лить горючие слезы и перекладывать всю вину за свой позор на Е Ванси, тот же, похоже, был в таком ужасе, что, к удивлению свидетелей этой сцены, не проронил ни слова в свое оправдание. Широко открыв глаза, он, словно громом пораженный, уставился на женщину, которую когда-то выкупил и вызволил из Палаты Сюаньюань.

— Да, Цютун слабая духом и бесхребетная. Мне не хватило смелости ради сохранения чистоты своего тела наложить на себя руки до того, как господин Е обесчестил меня. Цютун всю жизнь была бесправнее ряски на воде и не смела распоряжаться собой, ведь все, что у нее есть, было подарено молодым господином Е… Но теперь я осознала, как ошибалась, когда… я... я во всем слушалась приказаний господина…

Дослушав ее причитания, Наньгун Сы вдруг высоко поднял голову и закрыл глаза.

Теплый свет празднично украшенного банкетного зала осветил его напряженное лицо. Отбрасываемые ресницами дрожащие черные тени клубились, словно темные облака, предвестники надвигающейся бури. Было очевидно, что молодой господин Наньгун сдерживается из последних сил.

Он стиснул кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Кадык судорожно перекатывался в унисон с огромными волнами, что захлестнули его разум. Было видно, что Наньгун Сы бросил все силы на то, чтобы эта буря не вырвалась наружу. Его скулы заострились, на висках вздулись вены, а тело трясло так, словно вся кровь в его венах вскипела, и сердце в любую секунду взорвется от распирающего его гнева.

Он сдерживался сколько мог, но в конце концов не выдержал и, яростно выругавшись, выхватил меч и разрубил на две части низкий столик[3] перед Сун Цютун! Довольно, расходитесь[4]!

[3] 案几 ànjǐаньцзи — низкий узкий столик (обычно за него садятся на пол, подогнув колени под себя), за которым в древности люди ели, читали и писали.

[4] 杯盘狼藉 bēipán lángjí «чарки пусты и тарелки разбросаны как попало» — обр. всё съедено дочиста, конец бурного веселья/пирушки.

— Сун Цютун, ты ведь знаешь… знаешь, что я больше всего ненавижу и презираю, то, с чем никогда не смирюсь, — это ложь! — после этого громкого признания, он вдруг крикнул, — Е Ванси!

— …Молодой хозяин.

— Е Ванси, подойди ко мне!

— …

Наньгун Сы стремительно обернулся и посмотрел прямо на него покрасневшими влажными глазами:

— Иди сюда!

Е Ванси послушно подошел. Зрители, с энтузиазмом наблюдавшие за разыгравшейся перед ними драмой, затаили дыхание в ожидании, когда обнаженный меч Наньгун Сы войдет в грудь прелюбодея Е Ванси. Все ждали, что господин ордена Жуфэн выпустит предателю кишки, вырежет его черное сердце и бросит на пол. Полные предвкушения и страха в этот момент взгляды всех гостей были прикованы только к ним.

Задыхающийся от гнева Наньгун Сы в повисшей тишине уставился на Е Ванси и после долгого напряженного молчания приказал:

— Ты... убери технику изменения голоса.

— Техника изменения голоса? — сбитые с толку люди начали изумленно переглядываться. — Какое отношение к этому делу имеет техника изменения голоса?

— Эй, в конце концов, что не так с голосом Е Ванси, раз для его изменения он использует магию? Неужели его настоящий голос так ужасен, что может напугать людей? А может за этим скрывается какая-то постыдная тайна?

Е Ванси однако просто опустил глаза и тихо сказал:

— Молодой хозяин, это невозможно.

Наньгун Сы окаменел и в еще большем изумлении уставился на него:

— Скажи, почему?

— С тринадцати лет изо дня в день на протяжении десяти лет я использовал магию для изменения моего голоса, поэтому эта техника слишком глубоко укоренилась в моем духовном ядре, — Е Ванси ненадолго замолчал, а потом спокойно закончил, — мой настоящий голос невозможно восстановить.

— … — пораженный Наньгун Сы отступил на шаг. Ему потребовалось время, чтобы собраться с мыслями, после чего он поднял голову и устремил взгляд на мужчину, что все это время с нечитаемым выражением на лице восседал на почетном месте главы.

— Отец? — пробормотал он.

Наконец, Наньгун Лю заговорил:

— Сы-эр, это и правда достойно сожаления, но… решение изменить голос Е Ванси было принято очень давно. Он сам пошел на это ради того, чтобы достигнуть своего текущего положения в ордене. Тогда никто не ожидал, что все так обернется. Тебе не стоит принимать все так близко к сердцу.

— Но…

Наньгун Лю спустился с платформы и встал позади заслона из охранников. Заложив руки за спину он продолжил:

— Как отец я знаю, что вы с детства очень дружны с Е Ванси. Да и сам я благодарен ему за преданность и упорную работу во благо ордена на протяжении всех этих лет. Но его былые заслуги не имеют отношения к сегодняшнему инциденту… Прелюбодеяние с Сун Цютун, попрание норм морали и законов, принятых в нашем обществе, а также оскорбление своего господина являются тяжкими преступлениями, которые требуют самого сурового наказания[5].

[5] 死罪 sǐzuì сыцзуй — тягчайшее преступление, караемое смертной казнью.

Удивительно, но судя по реакции Наньгун Сы, он не ожидал от Наньгун Лю таких слов:

— Отец! — возмущенно воскликнул он.

Наньгун Лю взмахнул рукой, и тут же Наньгун Сы накрыло голубое сияние связывающего заклятия. Сбросив охватившее его оцепенение, он тут же яростно взревел внутри, но было поздно. Это барьерное заклинание, известное как «наставляющий магический круг[6]», передавалось в Духовной школе Жуфэн из поколения в поколение. Из-за того, что некогда в этом ордене были известны случаи отцеубийства с целью захвата власти, во избежание смуты было принято решение, что сын главы в детстве кровью подписывал с отцом договор, позволяющий тому в любой момент использовать это заклинание, чтобы ограничить его силы. Действие связующих чар, наложенных отцом на сына, продолжалось чуть менее часа, и, как бы не был силен Наньгун Сы, в течение этого времени он не мог вырваться на волю.

[6] 规诫结界 guījiè jiéjiè гуйцзе цзецзе «исправляющий и наставляющий магический круг»: 规诫 guījiè «исправлять и наставлять»; 结界 jiéjiè — магический круг/барьер.59. Учитель, больше всего я боюсь Тяньвэнь

Наньгун Сы что-то кричал внутри магического круга, но после запечатывания барьера ни один звук уже не мог просочиться наружу…

В сложившейся ситуации для Наньгун Лю было приемлемее признать, что у Е Ванси и Сун Цютун была тайная любовная связь, чем выставлять на всеобщее обозрение другие тайны ордена Жуфэн. Глава подошел к человеку в черном и, вежливо поклонившись, рассыпался в благодарностях:

— Я не знаю в чем причина вашей вражды с Е Ванси, но сегодня благодаря вам, уважаемый гость, моя семья смогла избежать большой беды.

Человек в черном холодно ответил:

— Глава Наньгун излишне любезен.

— Охрана, сейчас же арестуйте Е Ванси! Возьмите его под стражу до…

— Подождите! — внезапно перебил его человек в черном. Несмотря на неловкость ситуации, Наньгун Лю тут же поспешил скрыть свое беспокойство под улыбающейся маской.

— Господин желает дать нам еще одно наставление?

— Я тут подумал, не успел ваш сын сказать пару слов о технике изменения голоса, как уважаемый глава тут же поспешил ограничить его и заключить господина Е в темницу. Почему бы это?

— Ох, это внутреннее дело ордена Жуфэн, неуместно здесь обсуждать его детали…

Человек в черном рассмеялся:

— Как я погляжу, ради сохранения репутации ордена Жуфэн Уважаемый глава готов «уступить пешку, чтобы сохранить ладью». Бедная барышня Е пожертвовала собой, больше десяти лет жизни усердно трудилась на благо этой духовной школы, а ты ради сохранения репутации своего семейства готов ее невиновную наказать.

Смысл этого заявления еще не дошел до других, а благожелательное выражение вмиг слетело с лица Наньгун Лю.

Сидевший неподалеку Мэй Ханьсюэ улыбнулся и, плеснув себе в чарку еще крепкого вина, залпом опорожнил ее и снова поставил на стол.

В свете свечей лицо Наньгун Лю стало цвета воска. Помолчав, он с натужной улыбкой переспросил:

— Что за барышня Е?.. Господин, вы…

Глаза человека в черном насмешливо блеснули, и его зычный голос, звонким эхом отразившись от стен, донес его слова до каждого уголка большого зала, в один миг поразив сердца и умы людей:

— Е Ванси не мужчина.

Автору есть что сказать:

Все это время я так любила ваши комментарии с догадками о том, что брат Е — девушка... 23333 (аха-ха-ха-ха!), но чтобы не проболтаться, мне приходилось обегать их за 50 ли (25 км)! Ха-ха-ха!

Глава 161 - Учитель, давайте вместе полетим

— Е Ванси вовсе не мужчина.

— …

После затянувшегося молчания зал вдруг вскипел!

Один за другим гости поменялись в лице. Теперь все взгляды были устремлены только на Е Ванси, который, не проронив ни звука, так и стоял посреди зала с закрытыми глазами и опущенной головой.

Не мужчина?!

Этот красивый и статный юноша, кто бы мог подумать... вдруг девушка?

Эта фраза была подобна капле воды, упавшей на раскаленную сковороду. За волной жара последовало мгновение напряженной тишины, затем кто-то судорожно вздохнул, и тут же со всех сторон загудело, затрещало, и слова, словно брызги раскаленного масла, полетели во все стороны.

— У Е Ванси и правда женское тело?

— Боже мой… как так вышло?..

— Неудивительно, что Наньгун Сы и не думал обвинять ее, ведь он прекрасно знает, в чем дело! Тогда, выходит Сун Цютун просто…

— Чтобы защитить себя, она подставила другого человека!

— Какое коварство! Если двое этого не делали, то не делали. Неужели для того, чтобы смыть свой позор, обязательно нужно оклеветать другого человека?

— Нет, я все равно не могу в это поверить! Как Е Ванси может быть девушкой? Сколько ни смотрю, ничего такого не вижу…

Тускло мерцающие холодные глаза Наньгун Лю столкнулись с непроглядной тьмой во взгляде человека в черном:

— Господин, не стоит выдвигать абсурдные и необоснованные обвинения. Какие доказательства вы можете…

— Если совесть чиста, выпусти Наньгун Сы, — перебил его человек в черном. — К счастью, твой сын, несмотря на грубость и дикий нрав, все же человек чести, а не бездушный интриган, как ты.

— …

Глядя на судорожно сжатые кулаки и блестящее от пота лицо Наньгун Лю, человек в черном холодно спросил:

— Почему ты все еще не освободил его?

Наньгун Лю, щелкнув рукавами, ответил:

— Этот урок послушания я сам решил преподать своему непутевому сыну. Не хватало еще, чтобы посторонний лез в дела моей семьи и указывал мне, как поступать!

Несмотря на то, что глава Жуфэн отказывался признавать, что слова человека в черном правдивы, наблюдавшие за этой сценой люди начали понимать, что в этом деле все не так просто. Даже те, кто с самого начала не верили ни единому слову человека в маске, начали сомневаться и с подозрением поглядывать на красивое лицо Е Ванси, пытаясь отыскать в нем намек на то, что перед ними все-таки женщина.

В этот момент, вдруг из-за толпы кто-то крикнул:

— Глава Наньгун, очевидно, что вы совершаете ошибку!

Все головы в один миг повернулись в сторону мужчины в небрежно накинутом на плечи манто из меха лисы. В ярком свете исполненный природной грации и очарования Мэй Ханьсюэ поднялся со своего места и, посмеиваясь, громко заявил:

— Несмотря на храбрость и отвагу, барышня Е, без всякого сомнения, является самой настоящей женщиной. Уважаемый глава, как мужчина вы должны беречь и лелеять такой драгоценный нефрит, как старший — быть сниходительнее и добрей. Неужели ради престижа Духовной школы Жуфэн вы способны обидеть девушку?

С этими словами он неспешно вышел на середину зала и с улыбкой продолжил:

— Должен признать, что некогда, во время пребывания в Персиковом Источнике, этот скромный господин имел честь свести краткое знакомство с барышней Е. Еще тогда я почувствовал, что героический ореол и дерзость этой красавицы в сочетании с силой и грацией нежной ивы выделяют ее среди прочих прекрасных дам. Эта дева с первого взгляда смогла пленить этого скромного господина, но мой грубый язык и необдуманные слова оскорбили барышню Е и навек отвратили от меня ее сердце, в итоге наша встреча закончилась досадной ссорой и рукоприкладством. Получив урок от барышни Е, я невольно восхитился величием Духовной школы Жуфэн, где даже женщины обладают настолько выдающимися способностями и мастерством. Также изрядная доля моего искреннего восхищения была адресована наставнику барышни Е, однако сегодня, столкнувшись с отношением главы Наньгуна... ох, почему-то я чувствую, что блистательный орден Жуфэн недостоин такой гордой красавицы.

— …Господин бессмертный Мэй, вы с Е Ванси встретились только раз, так что могли и ошибиться, — взгляд Наньгун Лю помрачнел еще больше, но улыбка словно намертво приклеилась к его губам, — ради сохранения репутации Дворца Тасюэ с Куньлунь, я не стану с вами спорить, ведь вы могли и обознаться.

Однако в его речах мало что осталось от былой уверенности.

Человек в черном со смехом сказал:

— Господин Мэй прославленный ценитель женской красоты. Уж если он не может определить, мужчина перед нами или женщина, боюсь, никому в этом мире это не под силу.

Услышав его слова, Наньгун Лю с трудом сдержал сжигающее его изнутри пламя гнева и, уже не скрывая раздражения, ответил:

— Господин, сначала вы обвинили Е Ванси в том, что он опозорил Сун Цютун, а теперь утверждаете, что Е Ванси женщина. Как ни крути, а с самого начала вы задумали устроить смуту в Духовной школе Жуфэн и очернить репутацию моего ордена!

Человек в черном ответил:

— Но если бы я не пошел на крайние меры, как молодой господин Наньгун смог бы увидеть, что из себя представляет барышня Сун? Если бы он женился не на том человеке, то это отравило бы большую часть его жизни.

— Но не так давно вы предъявили четкие и обоснованные обвинения! Кроме того, если бы Е Ванси был женщиной, то каким образом могла исчезнуть киноварь с запястья Сун Цютун?

— А это у нее нужно спросить. С меня-то в этом деле какой спрос? – ухмыльнулся человек в черном. — Раз уж на то пошло, орден Жуфэн под завязку набит учениками мужского пола, пара тысяч точно наберется. Если Уважаемому главе нечем заняться, пусть допросит их всех с пристрастием, может и найдется ответ.

Так как это дело затрагивало репутацию школы, гости предпочитали держать языки за зубами. Хотя люди молчали, но выражение глаз было не скрыть, и в них ясно читалась смесь презрения и любопытства. Наньгун Лю спиной чувствовал, как эти взгляды, точно тысячи игл, впились ему в спину. Простояв на одном месте какое-то время, он вдруг обернулся к Е Ванси и громко крикнул:

— Иди сюда!

— …

— Ответь нам сам, барышня Сун несправедливо обвинила тебя? — Наньгун Лю уставился в лицо Е Ванси. Он пошел ва-банк, ведь в рукаве у него был главный козырь. Он прекрасно знал, что Е Ванси искренне и глубоко любит его сына, поэтому в такой ситуации точно не допустит, чтобы репутация Духовной школы Жуфэн была разрушена. — В конце концов, скажи всем нашим гостям, кто ты!

Е Ванси никогда и ни в чем не спорила с ним. С раннего детства она всегда была самой послушной шахматной фигурой на его доске.

Он прекрасно помнил тот год, когда тринадцатилетняя Е Ванси получила его приказ явиться в главный зал Духовной школы Жуфэн.

Когда большие двери закрылись за ней, в зале остались только они двое.

Он восседал на холодном как лед роскошном троне, свысока взирая на тринадцатилетнюю девочку, что еще не вступила в пору женского расцвета. На ней было зеленое теплое платье, атласная лента в косе, на запястье лишь тоненький серебряный браслет.

С легкой улыбкой он сказал ей:

— Ванси, ты ведь уже знаешь, для чего я позвал тебя сегодня.

Е Ванси опустилась на колени и склонилась в низком поклоне:

— Да, уважаемый господин.

— В прошлом, защищая наш орден, твой названный отец не раз получал тяжелые ранения. Его тело слишком пострадало, поэтому он больше не может должным образом исполнять обязанности командира тайной стражи. Ты — его названная дочь, кроме того Сы-эр с детства дружит с тобой[1]. Из всего моего окружения, только тебе я могу довериться.

[1] 青梅竹马 qīng méi zhú mǎцин мэй чжу ма «зеленые сливы, бамбуковые лошадки» — детские игры; обр. о детской дружбе.

Не смея поднять голову, Е Ванси распростерлась по полу. Из-под собранных в косу волос проглядывала тонкая белая шея, что делало ее похожей на ягненка, добровольно подставившего горло под нож палача.

Наньгун Лю продолжил:

— Ты очень щедро одарена природой талантом к совершенствованию и в будущем можешь достигнуть в этом небывалых высот. Я собираюсь сделать тебя командиром Тайной стражи. Когда-нибудь именно ты станешь защитником всех семидесяти двух городов нашего ордена. Кроме того, так ты сможешь облегчить бремя твоего названного отца и стать правой рукой Сы-эра. Пока мой сын будет на свету, а ты в тени, слава Духовной школы Жуфэн не померкнет.

Он сделал многозначительную паузу.

— Но, если ты не хочешь, неволить не буду. Твой названный отец сможет продержаться то время, пока я буду искать другую подходящую кандидатуру. Это призвание потребует от тебя слишком большой жертвы, поэтому я пойму, если ты решишь отказаться.

Закончив свою речь, Наньгун Лю поудобнее расположился на троне и приготовился ждать. У этой девочки не было ни отца, ни матери, ей не на кого было опереться и положиться в этом мире, поэтому, в глубине души, он уже знал ее ответ и теперь только ждал, когда она кивнет в знак согласия.

Наконец Е Ванси распрямила спину и спокойно посмотрела на него.

В какой-то момент Наньгун Лю бросило в холодный пот. Он почувствовал, что глаза этого ребенка сквозь фальшивую улыбку ясно видят его истинную расчетливую и алчную натуру, но это был лишь миг, а потом Е Ванси сказала:

— Мой названный отец подарил мне жизнь. Если хочу отплатить добром за оказанную милость[2], я не могу отказаться.

[2] 恩 ēn энь — милость; благодеяние; доброта; любовь и сострадание.

Наньгун Лю мгновенно успокоившись, вздохнул:

— В конце концов, я обошелся с тобой несправедливо.

Е Ванси все так же спокойно и апатично ответила:

— Это я должна благодарить господина за оказанную мне честь.

Наньгун Лю поспешил перейти к главному:

— Однако Духовная школа Жуфэн издавна следовала принципу превосходства мужчины над женщиной[3], ведь принято считать, что тело и сердце женщины слабее мужского. В этом мире только мужчина может в бою вести за собой людей и командовать гарнизоном. Ванси, ты ведь такая умная и должна понимать, как нужно поступить.

[3] 男尊女卑 nán zūn nǚ bēi нань цзунь нюй бэй — один из принципов конфуцианства: превосходство мужчины над женщиной; статус мужчин благородный, а статус женщин скромный.

Е Ванси ничего не ответила. После небольшой паузы она на глазах Наньгун Лю с непроницаемым выражением лица сняла с руки серебряный браслет, выдернула атласную ленту из косы и, сняв верхнюю одежду, осталась в только в ослепительно белом нижнем платье. Наконец, она расплела косу и завязала волосы на мужской манер в высокий хвост. Вышедшее из-за туч солнце проникло в окно главного зала и высветило тонкий силуэт, прямую спину и полное решимости лицо. Несмотря на юные годы, в ней было столько мужества и стойкости, что уже сейчас за этой хрупкой оболочкой можно было разглядеть ее бойцовский характер и неукротимый дух[4].

[4] 松柏 sōngbǎi сунбай «сосна и кипарис» — обр. в знач.: воплощение стойкости, непоколебимой честности и неизменной верности; о человеке кристальной чистоты и стойкости, не меняющемся от невзгод.

— Хорошо, — Наньгун Лю, ничем не выдав своей заинтересованности, напомнил ей, — с этого момента одевайся именно так, однако не стоит забывать о голосе.

Е Ванси опустила ресницы. Как только она вошла и опустилась на колени, сразу заметила лежащие неподалеку от нее золотые ножницы.

Схватив их, она решительно воткнула их в горло и потянула вниз.

Брызнула кровь.

— Старый голос исчезни, вовек не изменись.

Медленно, слово за словом, она выдавила эти слова заклинания, после чего, закрыв глаза, бросила окровавленные ножницы на циновку перед собой.

Наньгун Лю на пару секунд задержал взгляд на залитых кровью ножницах, а затем сказал:

— Хорошо. Просто отлично. С сегодняшнего дня именно ты, молодой господин Е, являешься преемником начальника темной стражи школы Жуфэн. Пусть даже Сы-эр будет против, я заставлю его уважать твой новый статус...

Когда Е Ванси заговорила, это был уже совершенно другой юношеский голос:

— Могу я просить вас об одолжении, уважаемый хозяин? Я не хочу, чтобы мой названный отец в одиночку нес на себе тяготы службы. Могу я уже сейчас разделить его заботы?

...Наньгун Лю слишком хорошо знал, что за человек Е Ванси.

За эти десять лет она изучила все правила и манеры поведения благородного мужчины так хорошо, что комар носа не подточит. Кроме того, достигнув женской зрелости, Е Ванси ежедневно принимала специальные снадобья, через боль меняя свою природу и тело, чтобы уподобиться мужчине.

В его глазах она была верной собакой, подобранной и вскормленной орденом Жуфэн, которая не может предать и укусить кормящую руку.

Десять лет назад она сама перерезала себе горло, пролила кровь и навечно изменила свой голос.

Сегодня она также не разочарует его.

Он был готов поспорить на что угодно, что Е Ванси поможет ему.

Пока Е Ванси будет говорить «я не женщина», даже если ей не поверят, кто осмелится с ней поспорить?

Человек в черном, очевидно, думал точно так же. Он вышел вперед и, встав перед Е Ванси, поднял руку, преграждая ей путь:

— Наньгун Лю, ранее барышня Е отдала все, что имела, преданно служа твоему ордену Жуфэн. Теперь при помощи своих хитрых уловок ты хочешь, чтобы она пожертвовала еще и жизнью?

Наньгун Лю собирался вновь вступить в спор, как вдруг в далеком ночном небе вспыхнула мандариново-рыжая искра и через секунду раскрылась огненным цветком… кто-то поймал еще одного оленя.

Вот только на фоне раскрытых сегодня тайн Духовной школы Жуфэн, все гости уже потеряли интерес к охоте. Даже имя победителя теперь было мало кому интересно, что уж говорить о том, кто занял второе место. Взоры всех присутствующих были по-прежнему прикованы к центру зала, где среди опрокинутых столов и стульев у разрубленного на части маленького столика таинственный разоблачитель в черном дерзко вклинился между Наньгун Лю и Е Ванси, жених был заперт собственным отцом в Наставляющем Магическом Круге, а невеста, стоя на коленях на полу, лила горькие слезы.

Случившееся на этой свадьбе превзошло все ожидания, начиная с дела о прелюбодеянии и полного разлада между молодоженами, заканчивая тем, что мужчина оказался женщиной, а глава ордена Жуфэн категорически не желал брать на себя ответственность за этот вопиющий обман. Пожалуй, этот праздничный банкет лет на пять станет самой горячей темой для обсуждений и пересудов не только в каждой городской чайной, но и в самой захолустной деревенской избе.

Когда на твоих глазах творится история, кому есть дело до каких-то трех жалких оленей?

Поэтому никто не заметил, что небо над охотничьими угодьями раскололось, и в нем появилась темно-бордовая щель. Только когда над лесной чащей взмыла стая воронья и разом взорвались все двадцать фейерверков, превратив небо в кровавое море, люди во Дворце Шилэ осознали, что случилось что-то непоправимое, и бросились к огороженной перилами смотровой площадке...

— Что происходит?

— Почему все фейерверки запущены разом?

— Скорее, смотрите все! Вверху! Там в небе! Что это?!

— …Небесный разлом!

— Точно! Небеса раскололись!

На миг в зале воцарилась мертвая тишина, а потом людское море забурлило, как вода в котле, из которого доносились истеричный визг и крики:

— Граница с Призрачным Царством разрушена! Как Адские врата могли открыться в границах Верхнего Царства?!

— Это прямо над охотничьими угодьями!

— Старший брат! Там все еще мой брат-наставник!

— Сестра!..

Толпа людей вела себя словно рыбы, что сбиваются в косяк при первом признаке опасности. Страх подействовал на них как брошенная в воду приманка. Секунда и, выпрыгивая из воды и порождая волны, вся стая бросилась к центру водоема. Больше никого не волновал какой-то заурядный скандал в другой духовной школе: у каждого в этом мире есть свои тайны, а жизнь одна. Возможно в последней попытке сохранить лицо, Наньгун Лю, используя технику усиления голоса, громко крикнул:

— Господа, не поддавайтесь панике. Это всего лишь небольшая трещина в границе с Призрачным Царством! Пока вы находитесь в стенах Духовной школы Жуфэн, Наньгун Лю не допустит, чтобы его гости пострадали!

С этими словами он одним взмахом руки призвал свой меч и, наступив на отливающую синим рукоять, поднялся над землей. Сквозь свист усиливающегося темного ветра, он крикнул:

— Пятерка лучших из внутренней стражи Духовной школы Жуфэн, следуйте за мной! Мы исследуем охотничьи угодья, остальные старейшины и ученики охраняйте Дворец Шилэ и защищайте гостей!

Найдя благовидный повод увильнуть от дальнейшего допроса человека в черном, не желая разгребать этот безнадежно испорченный свадебный банкет, в окружении пяти личных охранников глава Наньгун направился в сторону Полигона Сяоюэ.

— Ладно, допустим, все не безнадежно, но как такое вообще могло произойти?

— Да, никогда еще Призрачному Царству не удавалось прорваться в Верхнее Царство, почему это случилось сейчас?

Под крышей богато украшенного яшмой и жемчугом дворца люди не находили себе места от ужаса. В пределах Верхнего Царства все привыкли жить в безопасности, роскоши и достатке, и сейчас, столкнувшись с реальной угрозой, они были напуганы и не желали брать на себя ответственность и рисковать своей жизнью. Конечно, эти заклинатели могли бросить вызов и уничтожить достаточно высокоуровневую нечисть, но Раскол Небес – это же другое дело. Если трещина небольшая и в нее проникнут лишь злые духи из нижних Кругов Ада, с этим еще можно справиться, но если, как в Цайде пять лет назад, разверзнется Последний Круг Ада…

Стоило подумать об этом, и даже бывалых заклинателей начинала бить дрожь, ведь в той ожесточенной битве погиб даже такой непревзойденный воин, как Чу Ваньнин. Вглядываясь в кровоточащую трещину в небесах, зажатые между красными перилами смотровой площадки и напирающей толпой, люди невольно начинали бояться за собственную жизнь.

Чу Ваньнин поднялся и обратился к Сюэ Чжэнъюну:

— Уважаемый глава, у этой трещины странный цвет. Боюсь, этот раскол ведет на Последний Круг Ада. Я беспокоюсь за Сюэ Мэна и остальных, так что тоже пойду туда.

С этими словами он приподнял подол своих серебристо-голубых праздничных одежд и легко вскочил на алые перила, а затем на глазах множества изумленных гостей, используя цингун, одним прыжком легко запрыгнул на покрытый серо-зеленой черепицей карниз и быстро растворился в ночи.

— Юйхэн! — Сюэ Чжэнъюн хотел окликнуть Чу Ваньнина, но его уже и след простыл.

Он грязно выругался про себя и собирался уже прыгнуть за ним, когда на его плечо легла тяжелая рука. Повернув голову, он оказался лицом к лицу со скалящейся бронзовой маской. Человек в черном похлопал его по плечу и, понизив голос, тихо сказал:

— Дядя, останься здесь и защити тетушку. Я последую за Учителем, не беспокойся.

— Жань… — пробормотал изумленный Сюэ Чжэнъюн.

Человек в черном поднял руку и, слегка дотронувшись до своих губ, покачал головой.

— …

Сюэ Чжэнъюн, разумеется, и подумать не мог, что Мо Жань окажется тем самым человеком в черном. Тот же, не теряя времени на объяснения, ухватился за перила и резво перемахнул через них. Плащ взметнулся у него за спиной, как расправленные крылья сокола, прежде чем он скрылся за крышей и вслед за Чу Ваньнином растворился в кромешной тьме.

— Учитель!

Используя цингун, Мо Жань пробежал половину пути по крышам, прежде чем понял, что так ему Учителя не догнать. Призвав меч, с которым у него был заключен договор, он взобрался на него и очень быстро догнал Чу Ваньнина.

Подняв руку, он сдвинув хищно скалящуюся бронзовую маску на лоб, открыв свое приметное красивое лицо, и громко крикнул:

— Подождите меня!

Глаза Чу Ваньнина от изумления широко распахнулись:

— Так это был ты?

— Поднимайтесь сюда. Давайте полетим вместе на моем мече[5], а по дороге я вам все подробно расскажу.

[5] От переводчика: дословно фраза звучит «я возьму учителя управлять моим мечом»; другими словами Мо Жань предложил Чу Ваньнину «взять его» и «порулить его мечом»...

Чу Ваньнин крепко сжал протянутую ему руку и легко вскочил на зависший над землей меч. Он сразу же хотел отпустить руку Мо Жаня, но большая грубая ладонь только еще крепче обхватила его кисть. Стоило стоящему за его спиной Мо Жаню сказать пару слов и его дыхание опалило ухо Чу Ваньнина. Несмотря на дувший в лицо холодный ночной ветер, от специфического будоражащего запаха, исходящего от тела этого молодого мужчины, Чу Ваньнина бросило в жар.

— Этот меч слишком яростный и горячий[6], поэтому очень быстро летит. Учитель, держитесь крепче.

[6] 烈 liè — яростный, доблестный, горячий, знойный, порочный.

Оседлав ветер, двое стремительно мчались на мече к месту главных событий.

— Все, что только что произошло в главном зале, ты считаешь, что поступил правильно? — спросил Чу Ваньнин.

— Да. Скитаясь по горам и весям в последние годы, я был наслышан об этой Сун Цютун, — ответил Мо Жань, — хотя она довольно малодушна и своими руками не будет вершить великое зло, вырезая целые города, тем не менее, добить лежачего и закидать камнями упавшего в колодец вполне способна. Если бы она вышла замуж за Наньгунь Сы и стала женой будущего хозяина Духовной школы Жуфэн, пожалуй, этот орден стал бы еще отвратительнее.

Чу Ваньнин возразил:

— Хуже, чем сейчас, орден Жуфэн быть не может.

Как только он произнес это, то нахмурился и, взглянув на черный плащ Мо Жаня, почувствовал, как в сердце его зародились сомнения:

— …Кстати, а откуда ты узнал, что Е Ванси девушка?

Глава 162 - Я буду сражаться вместе с Учителем

— Учитель, не буду скрывать, я понял это еще в Персиковом Источнике.

На самом деле Мо Жань узнал об этом в прошлой жизни, но не мог же он сказать это Чу Ваньнину, поэтому с улыбкой продолжил вдохновенно врать:

— Как-то я шел по тропинке и услышал, как Мэй Ханьсюэ говорил на эту тему со своими людьми из дворца Тасюэ. Тогда я подумал, что уж кто-кто, а Мэй Ханьсюэ не мог ошибиться в этом вопросе, поэтому решил присмотреться повнимательнее и в результате еще больше уверился в том, что Е Ванси — женщина, а не мужчина.

— Как?

— Учитель, вы никогда не замечали, что у всей одежды Е Ванси высокий ворот? Она всегда закрывает шею, что само по себе очень странно. Обычно у мужчины может быть один или два наряда такого фасона, а у нее вся одежда в одном стиле.

— ...Нет, не замечал.

Мо Жань поднял вторую руку и решил продемонстрировать слова наглядно прямо на Чу Ваньнине:

— Все воротники ее одежды закрывают шею до одного места. Вот примерно досюда.

В процессе демонстрации его пальцы нечаянно коснулись кадыка Чу Ваньнина. Эта небольшая выпуклость оказалась настолько незащищенной и притягательной, что он просто не смог найти в себе силы сразу убрать с него свои пальцы. Мо Жань не мог отделаться от мысли, что его строптивый и неукротимый Учитель полностью доверился ему и позволил прикоснуться к самой уязвимой точке на своем горле. Ощущение оказалось настолько возбуждающим, что на миг он забыл обо всем.

Мо Жань был настолько ошеломлен, что забыл о том, что нужно следить за дорогой. К тому же меч и правда оказался слишком резвым, поэтому, когда он услышал предостерегающий крик Чу Ваньнина: «Осторожнее!» — было уже поздно, и его меч на полной скорости врезался в верхушку огромного дерева.

Бам-м-м! — звук удара эхом разнесся по округе.

В полном смятении, Мо Жань еще крепче вцепился в руку Чу Ваньнина. Охваченный беспокойством, он вмиг забыл о приличиях и хрипло позвал:

— Ваньнин...

Но все произошло слишком быстро, и его слова были заглушены звуком ломающихся ветвей, поэтому Чу Ваньнин не расслышал, что именно он сказал.

У Чу Ваньнина от удара и возмущения закружилась голова: «Значит, полетели на мече! Полетели на мече?! Да кто так на мече летает?! Что плохого в том, чтобы скакать по крышам, зато на своих двоих и по твердой земле? Нужно было настоять на своем, а не вестись на это предложение Мо Жаня!»

Двое заклинателей вместе свалились вниз. Спина Мо Жаня первой коснулась щедро посыпанной мелкими камушками лесной подстилки и, хотя его падение не закончилось травмами, но оказалось по-настоящему болезненным. Он лежал на земле, сквозь ветви нависшего над ними дерева смотрел на звезды и нежданно ощущал себя просто до неприличия счастливым…

Ха-ха-ха! Как же хорошо, что первым упал он, а не Чу Ваньнин.

Он не мог удержаться от улыбки. Чу Ваньнин свалился ему прямо на грудь, но даже резкая боль в незаживших ребрах не могла сдержать рвущийся из его груди счастливый смех. Мо Жань поднял чуть прищуренные глаза и широко улыбнулся, отчего на щеках мужчины появились озорные и соблазнительные ямочки.

Чуть приподняв голову от его груди, Чу Ваньнин в тот же миг стал свидетелем его неуместного веселья и разъярился не на шутку:

— Над чем ты смеешься?! От удара о землю совсем сдурел[1]?

[1] 傻 shǎ ша — действовать напролом, потерять голову, одуреть, остолбенеть.

Воспользовавшись случаем, Мо Жань заключил его в объятия и прижал к себе. Пусть это было не к месту, пусть он все еще испытывал боль от падения, сейчас Мо Жань просто хотел поднять руку и коснуться волос Чу Ваньнина.

Его руки опередили мысли, и он тут же именно так и поступил.

Чу Ваньнин как всегда был прав, упав с небес на землю, он действительно потерял голову.

— Учитель…

Он просто гладил волосы Чу Ваньнина. Казалось, на этот раз сама ночь дала ему целый набор отмычек от шкатулки, в которой так долго были заперты его тайные страсти и желания. Он больше не мог контролировать свою жажду близости, и, вырвавшись на волю, она захлестнула его как девятый вал.

Слишком устав от постоянных препирательств и ссор, Чу Ваньнин не сразу решился разрушить эти мгновения нежности между ними и на какое-то время просто замер. Наконец, справившись с трепетом в своем сердце, он поспешил приподняться, после чего в самой суровой и высокомерной манере отчитал Мо Жаня:

— Что толку кричать на тебя? Управлять падением с меча тоже надо уметь, да?!

Мо Жань тихо вздохнул. В последний раз легко коснувшись его волос, он прочистил горло и с горькой улыбкой сказал:

— Учитель, вы имеете полное право упрекать меня. Не могли бы вы встать с меня, чтобы и я мог подняться?

Хотя в этот момент про себя он думал: «Учитель, прошу, полежите в моих объятьях еще немного».

Но такие слова, очевидно, нельзя было произнести вслух.

Потемнев лицом, Чу Ваньнин очень быстро поднялся, а потом помог встать и Мо Жаню.

— Как ты? — сухо спросил он. — Ничего не повредил?

— Все в порядке, — улыбнулся Мо Жань. — У меня кожа грубая и толстая, самое то для падений.

Чу Ваньнин хотел что-то ответить, как вдруг заметил запутавшийся в волосах Мо Жаня увядший цветок, который, похоже, прицепился к его макушке во время их неудачного падения. Не удержавшись, он чуть прищурил свои глаза феникса:

— Твоя голова…

— Ранена?

Мо Жань поднял руку и на ощупь попытался найти место ранения.

— Нет, зацвела.

Чу Ваньнин небрежно, как бы между прочим, снял с его волос цветок и с каменным лицом вручил Мо Жаню. Смущенный Мо Жань поднялся и почесал в затылке, но его улыбка стала еще более яркой и ослепительной.

— … — Чу Ваньнин поспешно отвернулся и кашлянул пару раз. — Раз все в порядке, тогда давай двигаться дальше.

Мо Жань заикнулся:

— Меч…

— Никакого меча! — возмущенный Чу Ваньнин резко повернулся и свирепо уставился на него. — Цингун!

— Ну… цингун так цингун, — Мо Жань неохотно взмахнул рукой и, поймав меч, сунул его в свою сумку цянькунь.

Чем дальше они углублялись в лес, тем гуще росли деревья, и сейчас они в любом случае не смогли бы лететь на мече так же быстро, как двигались, используя цингун. К тому же Чу Ваньнин был настоящим мастером и двигался так быстро, что казалось его ноги не касаются земли.

Дующий в лицо холодный ветер немного остудил горящую от возбуждения кровь Мо Жаня.

Вдруг до него донесся голос бежавшего впереди Чу Ваньнина. Подчеркнуто равнодушно, как будто между прочим, он весьма небрежно поинтересовался:

— Откуда ты знаешь про родинку на бедре Сун Цютун?

Застигнутый врасплох Мо Жань на миг оцепенел и... Бац!.. Всеми уважаемый, прославленный Великий Мастер Мо врезался головой в сосну.

— У тебя что, куриная слепота?!

— Э... нет, — ответил Мо Жань, — простите, я сегодня немного рассеянный.

Чу Ваньнин немного нахмурился, а потом, как будто что-то сообразив, пришел в ярость:

— Уж не родинка ли на бедре Сун Цютун спутала все твои мысли? Самое главное для совершенствующегося это умение очищать сердце и усмирять желания. Как ты вообще так духовно вырос, если при виде красотки тут же теряешь голову?!

Мо Жань не нашел что сказать в ответ. На самом деле он понимал, что в словах Чу Ваньнина есть резон, вот только с объектом его пристрастия он ошибся. Красотой, которую он так страстно жаждал, была вовсе не Сун Цютун, а мужчина с нравом необъезженного дикого коня, который набросился на него с бранью, тихо рыча, как рассерженный снежный барс.

Он вздохнул и, с нежностью взглянув на Чу Ваньнина, покорно ответил:

— Учитель, мне не нравится такой тип внешности, как у барышни Сун. Вы надумываете. Про родинку на ноге я услышал от обслуги на аукционе в Палате Сюаньюань. Своими глазами я ее не видел. Учитель, не надо сердиться.

— Кто сказал, что я сержусь?.. А, ладно! Я тебя о другом спрошу: раз уж Е Ванси — женщина, как исчезла киноварь на руке Сун Цютун? Вряд ли это совпадение.

— Это и правда не совпадение. Учитель, вы помните, что не так давно я подарил Сун Цютун браслет?

— Допустим.

— На этом браслете было созданное мной заклятье, — Мо Жань сделал паузу. — Потребовалось четыре дня, да и действует оно не так хорошо, как хотелось бы, но у меня было слишком мало времени на что-то лучшее. Главное, что пока Сун Цютун носит на руке этот браслет, киноварный замок, нанесенный великим мастером Ханьлинем, будет скрыт моим заклинанием.

Хотя Чу Ваньнин промолчал, выражение его лица было немного смущенным.

Он чувствовал, что Мо Жань что-то недоговаривает.

За прошедшие годы его ученик сильно изменился и даже научился в семи случаях из десяти не лезть в чужие дела, но столкнувшись с несправедливостью в отношении знакомых ему людей, он все еще не мог просто пройти мимо и не вмешаться. Однако затратить столько времени и сил на создание специального заклинания, а потом разыграть целое представление, только чтобы разоблачить истинное лицо какой-то женщины и не дать ей выйти замуж за наследника ордена Жуфэн? Даже для него это было как-то чересчур.

Это имело бы смысл, если бы в прошлом Мо Жань затаил большую обиду на Сун Цютун, или его с Е Ванси связывали очень близкие отношения, в противном случае ему не стоило лезть в это дело.

Какое-то время они бежали в полном молчании, но в какой-то момент Мо Жань все же смог уловить ход мыслей Чу Ваньнина. Немного обогнав его, он на ходу позвал:

— Учитель.

— Что? — холодно откликнулся Чу Ваньнин.

Конечно, Мо Жань не мог рассказать о событиях предыдущей жизни, однако не хотел, чтобы Чу Ваньнин продолжал мучиться сомнениями. Поразмыслив над этим вопросом, он решил, что может открыть ему хотя бы половину своих чувств и мыслей:

— Учитель, Е Ванси очень хороший человек. В Павильоне Сюаньюань она не пожалела денег, чтобы спасти женщину, которую видела впервые в жизни. Вы ведь тоже помните тот случай.

— Да.

— Но Е Ванси уже очень давно любит Наньгун Сы. Учитель, вы же тоже заметили это?

— Допустим… да, можно сказать, что сегодня вечером я это увидел.

— Хорошо, что Учитель тоже смог разглядеть это. С давних пор зная барышню Е и ее тайну, я не мог не проникнуться ее чаяниями. До сих пор Сун Цютун не подозревала, что Е Ванси – женщина, поэтому она уважала и трепетала в благоговейном страхе перед ней, не имея, впрочем, никаких злых умыслов. Но если бы эта женщина вышла замуж за Наньгун Сы, вряд ли этот секрет ордена Жуфэн остался тайной для нее. Зная натуру Сун Цютун, любая любящая женщина рядом с Наньгун Сы была бы для нее как бельмо на глазу[2].

[2] 眼中钉 yǎnzhōngdīng яньчжундин «гвоздь в глазу» — о ненавистном человеке.

С грустью в сердце Мо Жань вспомнил, как в прошлой жизни Сун Цютун поняла, что он втайне испытывает чувства к Чу Ваньнину, она сразу же прониклась ненавистью к нему и, воспользовавшись отсутствием Мо Жаня во дворце, из ревности вырвала ему все десять ногтей на руках.

Что будет, если Е Ванси окажется во власти такой женщины? Ответ тут совершенно очевиден.

Злые дела Сун Цютун не были чем-то глобальным и напоминали острый гвоздь, впившийся в пятку, или наживую выдернутый ноготь. Она умела прятать свои мелкие пакости за непростительными преступлениями других людей и, усугубляя агонию жертв истинных злодеев, продлевала свою жалкую жизнь.

В этом мире у величайших героев и злодеев один удел: когда Небеса падают на землю, они ломают самое высокое дерево. Сначала они уничтожили самого достойного и доброго героя, такого как Чу Сюнь, вытолкнутый вперед парой слабых рук. Потом раздавили самого порочного деспота, такого как искупавший мир в крови миллионов людей Тасянь-Цзюнь.

Но если бы более мелкое зло в течение дней, месяцев и лет не копилось под небесами, не было бы тех шрамов, что один за другим легли на тело и душу Мо Жаня, сотворив из него величайшего злодея.

Иначе разве мог бы в этом мире родиться Наступающий на бессмертных Император, Мо Вэйюй?

— Вмешавшись в это дело, ты не боишься попасть под перекрестный огонь? — спросил Чу Ваньнин.

Мо Жань понимал, что на этот раз он в самом деле хватил через край[3] и показал больше, чем должен был.

[3] 锋芒 fēngmáng фэнман острие/край — обр. в знач. талант; способности.

В прошлой жизни Е Ванси была утоплена им в море крови, в этой, даже если слава или упадок школы Жуфэн не были связаны с ним, Мо Жань помнил, что задолжал Е Ванси целую жизнь, поэтому, даже если это выходило за рамки приличий и могло навлечь на него подозрения, он без колебаний вмешался в это дело и сделал все, что от него зависело.

Мо Жань хотел, чтобы не только Чу Ваньнин, но и все те люди, с которыми он плохо обошелся в прошлом, эту жизнь прожили намного лучше. В глубине души он все еще надеялся, что сможет искупить собственные грехи.

— Боюсь, кто бы не боялся, — ответил Мо Жань, — но раз уж я узнал эту правду, в конце концов, мне пришлось найти способ успокоить свою совесть.

Хотя Чу Ваньнин по-прежнему считал, что в этом деле Мо Жань повел себя излишне самонадеянно, но выслушав его доводы, с оговорками принял их. Тем более, что ветер донес до них странный тошнотворно-сладкий запах, и тут же перед ними внезапно поднялся мощный духовный поток.

Прежде, чем Чу Ваньнин успел среагировать, побледневший Мо Жань прошептал:

— Плохо дело. Это Вэйци Чжэньлун!

— Там впереди?

Поднявшийся ночной ветер разнес трупную вонь по всей округе. Вырвавшиеся из трещины в небесах злые духи уже вовсю бесчинствовали и продолжали прибывать. Точно так же, как когда-то в Цайде, из земли в небо поднялись пять путей[4] — столбов света, соответствующих пяти основным элементам: металл, вода, дерево, огонь и земля.

[4] 五道 wǔdào удао — 5 миров; 5 типов перерождений, 5 путей: небо, человек, домашние животные, голодные духи, ад.

Взгляд Чу Ваньнина заледенел:

— Это он.

Мо Жань, естественно, сразу понял, о ком речь... Озеро Цзиньчэн, Персиковый Источник, город Цайде… Исчезнув на пять лет, он вновь вернулся, тот самый закулисный злодей, фальшивый Гоучэнь!

Вот только в глубине души Мо Жань смутно чувствовал, что эта партия Вэйци Чжэньлун полностью отличается от всего, с чем они сталкивались прежде. На этот раз не было никакого прикрытия или маскировки… такое чувство, что их противник действовал очень нагло, с полной уверенностью в победе.

Испуганные лесные птицы вспорхнули с веток и разлетелись кто куда. Мо Жань одним рывком догнал Чу Ваньнина, и вместе они взмыли навстречу Небесному Расколу.

В непосредственной близости от дыры можно было разглядеть выползающих из клокочущего огня адской трещины демонов и чудовищ. Увидев это, Мо Жань пробормотал:

— Последний Круг Ада…

На этот раз, как и пять лет назад в Цайде, открылся Последний круг ада!

Мо Жань тут же развернулся и вцепился в запястье Чу Ваньнина:

— Учитель, не ходите туда!

— …Глупости не говори.

Мо Жань и сам понимал, что ведет себя глупо, но за две свои жизни он дважды видел, как раскалываются небеса, и оба раза последствия для него стали воплощением самого страшного кошмара. Увидев в Небесах эту Адскую пасть третий раз, как он мог не волноваться?

Вот только его слова «не ходи туда» и в самом деле не имели никакого смысла.

Природу людей трудно изменить, особенно когда речь идет о таком человеке как Чу Ваньнин. Дай ему хоть десять тысяч выборов и шансов спастись, перед лицом опасности он не будет прятаться, не убежит и не отступит. Поэтому сейчас, беспомощно глядя на Чу Ваньнина, Мо Жань не знал, как ему подобрать правильные слова.

Взглянув на него, Чу Ваньнин тихо сказал:

— Не беспокойся, я буду осмотрителен.

После этого он поднял руку и призвал Тяньвэнь. Усиленная влитой в нее духовной силой золотая лоза засияла, заструилась и засверкала вокруг него, словно взорвавшийся в ночи фейерверк.

Мо Жань восхищенно вздохнул, не в силах отвести взгляд от Чу Ваньнина. Между его пальцами тоже возник ослепительный свет, исходящий от явившегося на его призыв Цзяньгуя. Сияющее очищающим алым огнем оружие Мо Жаня идеально дополнило[5] божественный золотой свет Тяньвэнь. Разлученные века назад, вновь воссоединившись в бою, эти две божественные ивовые лозы стали несокрушимым оружием.

[5] 交相辉映 jiāo xiāng huī yìng цзяо сян хуэй ин — усиливать блеск, дополнять красоту друг друга.

— Да… понимаю, я не буду вас отговаривать. Учитель, что бы вы не делали, я буду с вами.

В их горящих решимостью глазах отражалось божественное золотое сияние, оттененное греховным алым пламенем.

— Я вместе с Учителем.

Чу Ваньнин оказался застигнут врасплох жаром и исступленным желанием, что он увидел во взгляде Мо Жаня. В глазах его ученика отражалось слишком много эмоций, и часть из них, определенно, выходила за рамки того, что можно было назвать любовью к своему учителю, но даже сейчас он не осмелился попытаться разобраться, что это за неопознанные чувства.

Подняв руку, он ткнул Мо Жаня пальцем в лоб:

— Благодарности не жди.

Мо Жань на мгновение оцепенел, затем обхватил его руку и потянул вниз. Сжимая ладонь Чу Ваньнина, он изо всех сил сдерживал себя, чтобы не наброситься на него с поцелуями, и только со смехом сказал:

— Ну, нет так нет. Тогда пора идти.

Две тени бессмертных воителей, подсвеченные сиянием готового к бою божественного оружия, быстро достигли сердца охотничьих угодий ордена Жуфэн.

Это было озеро Ганьцюань.

Прибыв на место, Чу Ваньнин и Мо Жань укрылись в мандариновой роще. Питающий озеро духовный поток исчез, и в эту холодную зимнюю ночь на поверхности озера уже появился толстый слой льда. Вокруг озера по сторонам света был выстроен периметр с четырьмя ключевыми точками, в центре каждой из которых блестела рукоять оружия.

Чу Ваньнин тихо уточнил:

— Четыре божественных оружия четырех разных атрибутов?

Мо Жань сначала замер в изумлении, но быстро пришел в себя и ответил:

— Значит, все те кражи божественного оружия последние пять лет, действительно, его рук дело…

— Но в Цайде он использовал живые человеческие сердца, так почему сейчас вдруг поменял тактику?

Мо Жань собирался ответить, но тут Чу Ваньнин прервал его, кивнув на что-то:

— Тихо, посмотри туда.

Проследив за направлением его взгляда, Мо Жань увидел группу личных телохранителей Духовной школы Жуфэн, которые медленно брели по поверхности замерзшего озера. Среди них были и те молодые совершенствующиеся, которые этим вечером отправились на охоту. Из груди у всех непрерывным потоком струились тонкие ручейки духовной энергии, стекающиеся к божественному оружию сродственному духовному элементалю каждого из заклинателей. Именно эти многократно усиленные мощью божественного оружия чистые духовные потоки, собравшись вместе, пронзали Небесный Свод, образуя разлом между мирами. Эта стремительно увеличивающаяся, непрерывно исторгающая нечисть пасть вела прямо на Последний Круг Ада.

Широко открыв глаза, Мо Жань изумленно спросил:

— Что они делают?

— Все выглядит так, будто все охранники уже утратили сознание и находятся под полным контролем камней Вэйци Чжэньлун. — Чу Ваньнин нахмурился, его блуждавший по толпе взгляд, вдруг замер. Обычно бесстрастное лицо исказилось и смертельно побледнело. Когда он судорожно стиснул плечо Мо Жаня, его пальцы дрожали.

— В чем дело? — Мо Жань обернулся. Заметив в толпе бредущих людей хорошо знакомую фигуру, он в ужасе воскликнул:

— Сюэ Мэн?!

Глава 163 - Учитель и Бугуй

Так же, как у других молодых людей, что отправились в охотничьи угодья Жуфэн охотиться на оленей, в теле Сюэ Мэна был скрыт камень Вэйци Чжэньлун, поэтому с пустым потухшим взглядом он вместе с другими заклинателями бесцельно бродил вокруг озера. Когда с небес обрушилась новая волна нечисти, вместе со всеми он бесстрашно бросился им наперерез и храбро сражался, как лишенная души, не боящаяся боли и смерти марионетка. Безжалостно рубя мечом демонов, которые могли нарушить целостность формации, он даже не пытался остановить ту нечисть, что растворялась в ночи, прорвавшись за пределы периметра.

Так что назначение этих превращенных в марионеток людей стало очевидно: они должны были защищать массив из пяти элементов.

Увидев, в каком положении находится его ученик, Чу Ваньнин пытался держать себя в руках, но в итоге не выдержал. Он уже собирался выскочить из их укрытия, но в последний момент Мо Жань удержал его.

Сквозь зубы Чу Ваньнин прошипел:

— Убери руку.

— Нельзя выходить! Нужно еще подождать…

— Чего ждать? Там Сюэ Мэн!

Чу Ваньнин был слишком сильным. Мо Жань не мог удержать его одной рукой, поэтому он обхватил его двумя руками, притянул к себе и закрыл ему рот. Так как Чу Ваньнин продолжал биться в его руках, сопротивляясь изо всех сил, Мо Жань, прижавшись к его спине еще сильнее, зашептал, опалив жарким дыханием его затылок и ухо:

— Сейчас слишком опасно лезть напролом. Вы не должны действовать так необдуманно. Хотя бы раз послушайте меня, ладно?

В ответ на свои увещевания он тут же получил очень болезненный удар локтем под дых, после чего Чу Ваньнин с легкостью вырвался из его объятий. Задыхаясь от ярости, он посмотрел на него пылающими праведным негодованием глазами феникса. От охвативших его эмоций голос Чу Ваньнина звучал хрипло и надрывно:

— Под контролем камня Вэйци Чжэньлун его духовные силы очень быстро истощаются. Здесь повсюду демоны. Малейшая ошибка, и он погибнет!

— Этого не случится.

— …

Мо Жань схватил руку Чу Ваньнина. Его горящий взгляд был полон решимости:

— Я знаю, как работает техника Вэйци Чжэньлун. Просто поверьте мне.

Столкнувшись с его серьезным твердым взглядом и непоколебимой уверенностью в голосе, Чу Ваньнин немного растерялся. Постепенно его дыхание выровнялось, и он медленно опустился назад. Вдруг сверху до них донесся вой. Одновременно повернув головы, они увидели, как вырвавшийся из разлома демон ринулся на Сюэ Мэна…

Вжух!

Лунчен холодно сверкнул в лунном свете, и Сюэ Мэн, взлетев легко, словно ласточка, одним ударом разрезал чудовище на части!

— Под воздействием камня Вэйци Чжэньлун живой человек очень медленно теряет свою духовную энергию до тех пор, пока она не иссякнет полностью, но Сюэ Мэн находится под контролем совсем недолго и за такое короткое время ничего непоправимого с ним не случится.

Чу Ваньнин обернулся и, озадаченно нахмурившись, вопросительно посмотрел на него:

— Откуда у тебя такие точные сведения?

— …Я много чего повидал, пока странствовал.

Рассеченный демон тут же рассыпался в пепел. Сюэ Мэн перехватил саблю. С лезвия медленно капала черная кровь, оставляя на белом снегу причудливые следы.

Свет луны осветил равнодушное лицо с пустыми, лишенными жизни, глазами.

Сердце Мо Жаня болезненно сжалось.

Даже в прошлой жизни Сюэ Мэну удалось избежать превращения в Черный Камень Вэйци Чжэньлун. В конце концов, кто…?!

Внезапно издалека до них донесся шорох, словно кто-то двигался в их направлении.

Мо Жань быстро пришел в себя и прошептал:

— Кажется, кто-то идет.

В самом деле в этот момент из леса один за другим вышли два человека и по замерзшему льду озера направились к открывшемуся проходу в периметре. Стоило им войти и весь массив вспыхнул зеленым светом. Достигнув центра формации, один из них достал божественное оружие, но из-за неудачного ракурса, Мо Жань не смог его как следует рассмотреть.

Человек ударил ладонью по льду и вонзил божественное оружие в центр периметра. В тот же миг луч сине-зеленого света ударил в небо, разогнав темные тучи. Из-за облаков показалась луна, и ее холодный свет, отразившись от озерного льда, осветил фигуры людей, стоящих внутри активированного магического массива мечей.

Первый был одет в богато расшитый золотом традиционный костюм, частично скрытый под наброшенным на плечи плотным теплым военным плащом[1]. Из-за широкополой шляпы лица его было не разглядеть. Второй человек, несмотря на сильный холод, оказался босым, и, судя по всему, это не доставляло ему никаких неудобств.

[1] 大麾 dàhuī дахуэй «большое знамя» — один из традиционных костюмов ханьской национальности, его еще называют военным плащом.

Этот человек, задрав голову, посмотрел на трещину в небесах, которая продолжала расти.

Изумленный Мо Жань широко открыл глаза.

— Как это возможно?!

…Сюй Шуанлинь?!

Он был не просто поражен, а потрясен до глубины души. Сюй Шуанлинь… старейшина Сюй?

Он же приемный отец Е Ванси! Тот самый, что в прошлой жизни своим телом закрыл Е Ванси и погиб. Он же хороший человек, что могло с ним случиться?!

Не понимая, в чем причина такой реакции Мо Жаня, Чу Ваньнин похлопал его по плечу и прошептал:

— Успокойся.

— Почему он до сих пор не появился? — спросил человек в широкополой шляпе, стоявший рядом с Сюй Шуанлинем и, услышав этот голос, Мо Жань тут же опознал Наньгун Лю.

Судя по тону, Наньгун Лю был на взводе. Сильно нервничая, он не мог сдержать проклятий:

— Демон тебя раздери, ты точно нигде не ошибся?

— Давай еще подождем и увидим, — ответил Сюй Шуанлинь.

— Можно побыстрее! Эта трещина слишком быстро растет. Я не знаю, когда эти гости[2] хватятся и пошлют людей искать меня. Промедлим и опять все выйдет из под контроля!

[2] 宾客 bīnkè гость; стар. нахлебник, приживальщик.

— Я знаю, что ты волнуешься. Но кому как не тебе должно быть известно, что разорвать небо быстрее вряд ли выйдет? В прошлый раз, в Цайде, именно из-за того, что я поспешил, ситуация и вышла из-под контроля, и в итоге туда заявились все Десять Великих орденов. Если ты сейчас же не возьмешь себя в руки, то в итоге все испортишь[3].

[3] 功亏一篑 gōng kuī yī kuì «для завершения холма недостало одной корзинки земли» — обр. в знач.: проиграть из-за пустяка; не добиться успеха из-за отсутствия последнего усилия; провалиться на пороге успеха.

— …Тьфу!

Чуть прикрыв глаза, Сюй Шуанлинь строго сказал:

— Глава школы, до чего же ты нетерпелив. Мы так долго искали подходящих людей и эти пять божественных орудий, способных собирать духовную силу заклинателей. В конце концов, ты столько лет терпел, осталось продержаться одну короткую ночь.

— Хорошо сказано, – Наньгун Лю глубоко вдохнул и кивнул головой, — Я ждал пять лет… хотя нет, не пять лет, я ждал этого дня с тех пор, как занял пост главы Духовной школы Жуфэн… — он ласково провел ладонью по рукаву одежды, и мерцание надетого на большой палец кольца отразилось темным огнем в его глазах.

— Я ждал этого целую вечность… — пробормотал Наньгун Лю.

— Больше ждать не придется.

Внезапно, словно гром обрушившийся с небес на землю, над безмолвной гладью озера раздался исполненный холодной ярости мужской голос. Заговорщики испуганно переглянулись.

Яркая луна светила с небес, ветер с гор шумел в ветках деревьев, стройный мужчина в развевающихся серебристо-голубых одеждах стоял на верхушке сосны. Острые глаза феникса смотрели с опасным прищуром, цвета праздничных одежд оттеняли его лицо, похожее на лед, застывший в яшме. Пронизанная вечным холодом красота, от которой начинало ломить кости.

— Наньгун Лю, сегодня все закончится здесь.

Испуганный Наньгун Лю, скрипнув зубами, процедил:

— Чу Ваньнин!..

Тяньвэнь угрожающе потрескивала в его руках, рассыпая вокруг золотистые искры. Этот свет отражался в мрачных непроницаемых глазах Чу Ваньнина. Исходящее от него ощущение угрозы нарастало с каждой секундой.

— Вот оно что! Юйхэн Ночного неба, почитаемый всеми Бессмертный Бэйдоу, что ж ты не сдох во время бедствия в Цайде?! Опять явился, чтобы лезть в мои дела и все портить, злобная тварь!

Изумленный разительной переменой в его поведении Чу Ваньнин нахмурился и строго спросил:

— Значит, за тем бедствием пять лет назад стоишь именно ты?

Поняв, что правда уже вышла наружу, Наньгун Лю не стал ничего скрывать и с холодной усмешкой ответил:

— Да, и что с того?

Чу Ваньнин поднял Тяньвэнь и медленно начал пропускать лозу сквозь пальцы, словно полируя каждый лист, после чего она засияла еще ярче, почти платиновым блеском. Его взгляд стал острым, как у сокола перед броском:

— …Когда-то у озера Цзиньчэн ты возжелал меч. Живущий в озере демон согласился обменять его на духовное ядро твоей жены. Ты вырезал ее сердце и бросил его в озеро. Еще тогда твоя порочная натура настолько отвратила мое сердце, что в порыве ненависти и омерзения я хотел убить тебя. Тогда ты молил меня дать тебе еще один шанс, убеждая, что Наньгун Сы слишком мал, чтобы остаться еще и без отца… ты говорил, что это было помрачение рассудка, бес попутал… уверял, что совесть мучает тебя… Кроме того, ты обещал, что будешь жить праведно, наведешь порядок в школе Жуфэн и никогда не будешь творить злых дел, ты…

Наконец его пальцы достигли конца лозы, и тут же по всей длине его божественное оружие заполыхало золотом.

Теперь разгневанный Чу Ваньнин каждое слово медленно цедил сквозь до скрипа стиснутые зубы[4]:

[4] 银牙咬碎 yínyá yǎosuì *иньяяосуй «сокрушать серебряные зубы» — обр. в знач.: крайняя злость или боль.

— Наньгун Лю, ты погряз во зле! Насколько же ты бессердечен?!

— Обвиняешь меня? — Наньгун Лю вдруг хрипло рассмеялся. — Наставник Чу, почему бы тебе не винить себя за собственную незрелость, слабость и нерешительность? Впрочем, сколько тебе тогда было, лет пятнадцать или шестнадцать? Тогда ты был таким наивным, сама простота и непосредственность. Пара правильных слов, несколько слезинок, Сы-эр в качестве прикрытия, и ты тут же смилостивился и пощадил меня. Эй, Образцовый Наставник, а ты не думаешь, что все, что я имею сейчас, получено благодаря твоей снисходительности[5], так что тебе теперь тоже не уйти от ответственности?

[5] 网开一面 wǎngkāiyīmiàn ванкайимянь «открыть сети с одной стороны» — обр. в знач.: относиться снисходительно к людям, совершающим ошибки; дать шанс оступившемуся человеку.

Звук голоса еще не затих, когда его обдало волной холодного воздуха.

Разрезав тьму ночи, Тяньвэнь устремилась к тому месту, где стоял Наньгун Лю. В одно мгновение яркий свет осветил всю округу и золотое пламя взвилось до небес. Покрывавший озеро лед раскололся, во все стороны брызнули ледяные брызги!

Наньгун Лю тут же громко скомандовал:

— Всем в строй!

Глаза бесцельно бродивших по берегу людей-марионеток тут же ярко вспыхнули, одна за другой все головы повернулись в сторону разбушевавшегося Чу Ваньнина. Обладая самым большим боевым потенциалом, Сюэ Мэн оказался на острие атаки.

Дон!

Лунчэн со звоном столкнулся с Тяньвэнь. Боясь ранить Сюэ Мэна, Чу Ваньнин тут же уменьшил вливаемую в лозу духовную силу и отскочил в сторону. Зло взглянув на Наньгун Лю, он крикнул:

— Наньгун Лю, ты способен только использовать людей[6]?! Тоже мне мастер боя!

[6] 拿他人做嫁衣 ná tārén zuò jià yī на тажэнь цзо цзяи «заставлять других шить для себя свадебную одежду» — обр. в знач.: пожимать плоды, заставлять других людей делать основную работу.

— Ха-ха, не можешь смириться с тем, что можешь убить меня только расправившись со своим приемником, но именно в этом мое мастерство! — рассмеялся Наньгун Лю. — Тебе придется сражаться с живыми людьми, единственная вина которых в том, что внутри них мой Черный Камень Вэйци Чжэньлун. Чу Ваньнин, молодой господин Сюэ ведь твой ученик? У тебя поднимется рука? Ты совершенно бессилен передо мной и можешь только смириться со своей участью. Совсем как тогда, больше десяти лет назад на берегу озера Цзиньчэн, ты не можешь ничего сделать и тебе остается только опустить руки и уйти, ты…

Внезапно он замолк. Как будто в его ухмыляющееся лицо выплеснули ведро холодной воды и вместо ярко горящего огня осталась темно-серая грязная сажа.

…Взгляд Чу Ваньнина был слишком уж невозмутим и спокоен.

Он всмотрелся в хладнокровное выражение лица этого человека, и от увиденного его захлестнула волна необъяснимого беспокойства. Содрогнувшись всем телом, Наньгун Лю зашевелил губами и почти робко спросил:

— Что ты задумал?..

Чу Ваньнин не стал тратить время на пустую болтовню с Наньгун Лю. С трескучим морозом в глазах он поднял руку и, взмахнув Тяньвэнь, чуть охрипшим голосом отдал приказ:

— Тяньвэнь, Десять Тысяч Гробов!

Несколько десятков золотистых лоз вырвались из-под земли и одного за другим сковали по рукам и ногам всех управляемых Вэйци Чжэньлун людей. А затем, разбив лед, из глубин озера, словно огромный божественный голубой дракон Цан-Лун[7], поднялась особенно внушительная золотая лоза. Не обращая внимания на ледяные брызги, Чу Ваньнин взмыл в воздух и мягко приземлился на лист на ее вершине. Шквальный ветер играл полами его свободных одежд и трепетал, запутавшись в длинных рукавах. Подняв свою тонкую, но сильную руку, он четко и внятно произнес два слова:

[7] 苍龙 cānglóng — миф. Цан-Лун (голубой дракон) дух-покровитель востока; кит. астр. восточный сектор неба; название Юпитера.

— Призываю Цзюгэ[8]!

[8] 九歌 jiǔgē цзюгэ «девять песен».

Из исходящих из его ладоней золотых нитей духовной силы на его коленях материализовался иссиня-черный гуцинь. В узкой части инструмент удлинялся и, закручиваясь, пышно разрастался ветвями цветущей яблони. Крепления для струн сверкали подобно льду на озере, а сами белоснежные струны словно источали морозный холод.

Непревзойденное божественное оружие — Цзюгэ.

Самый грозный прием Тяньвэнь — «Ветер» мог уничтожить все живое в округе, коронным же приемом Цзюгэ под названием «Песня» можно было очистить сердца от скверны и излечить зараженных злом людей. Стоило Чу Ваньнину несколько раз коснуться струн, наиграв небольшой отрывок Песни, как на застывших лицах людей, подвергшихся воздействию запретной техники Вэйци Чжэньлун, промелькнуло замешательство. До этого момента, даже опутанные с ног до головы лозами Тяньвэнь, они продолжали остервенело бороться, но при звуках гуциня обмякли и начали недоуменно оглядываться по сторонам, словно не понимая, где находятся.

Разъяренный Наньгун Лю начал читать мантру подавления звука. От напряжения на его лбу вздулись вены, однако ему оказалось не под силу справиться с божественным оружием Чу Ваньнина. Понимая, что его усилия бесполезны, раскрасневшийся от гнева Наньгун Лю резко повернул голову и крикнул:

— Шуанлинь, заткни уже этот гуцинь!

— …Я? Тьфу ты! Ладно. Ладно!

Сюй Шуанлинь вздохнул и довольно неохотно собрался взлететь на высокую сосну напротив огромной ивовой лозы, но неожиданно перед ним словно ударила черная молния и в следующий момент путь ему преградила темная фигура. Не обращая внимание на порывы холодного ветра, перед ним стоял Мо Жань с хлыстом наперевес.

— Прошу, старейшина Шуанлинь, дайте мне наставление.

Сюй Шуанлинь пару раз ошеломленно моргнул, а потом вдруг расхохотался в голос:

— Думаешь, можешь остановить меня? Вот уж, действительно, единые сердцем и помыслами[9] учитель и ученик. Я так растроган!

[9] 一心 yīxīn «одно сердце/душа/разум» — всем сердцем и помыслами; всецело; единодушие; будд. концепция «единого ума». Отсылка к 一心为公 [yīxīn wèi gòng] - всецело отдать себя общему делу/служению.

Повернувшись в их сторону, Чу Ваньнин сказал:

— Барьер?

— Установлен.

Мо Жань не появился сразу именно потому, что получил от Чу Ваньнина указание установить по периметру озера магический защитный барьер. Хотя на этот раз Небесный Раскол не был таким большим, как в Цайде, но все же на Последнем Круге Ада обитали самые опасные демоны и чудовища, многие из которых были лишены разума или безумны. Не критично, если сбежит парочка из них, но если в смертный мир прорвется множество таких тварей, тогда кровопролития не избежать, и кровавый ветер еще долго будет гулять по долам и весям.

Тем временем Мо Жань и Шуанлинь успели обменяться парой десятков ударов.

— Старейшина Шуанлинь, — обратился к нему Мо Жань, — даже не пытайтесь приблизиться к моему наставнику, пока не справитесь со мной.

— Зачем так грубо? — губ снова вставшего в боевую стойку Шуанлиня на миг коснулась улыбка. — Неужели в наши дни нужно принуждать людей решать все вопросы посредством рукоприкладства? Мне неловко говорить это, но, молодой человек, в тебе слишком много жажды насилия. В моем преклонном возрасте, боюсь, я могу и не вынести такого жестокого обращения.

Мо Жань: — …

— Следуя твоим желания, можно и здоровье угробить, — Шуанлинь расплылся в самой доброжелательной улыбке. — Милый мальчик, пощади. Может, договоримся: отпусти меня водички испить, да усладить слух прекрасной одой в исполнении твоего наставника?

Мо Жань и сам не знал, как ему теперь противостоять Сюй Шуанлиню. В прошлой жизни он своими глазами видел его героическую смерть и точно знал, что этот человек не может быть законченным негодяем. Мо Жань оказался не готов к тому, что в этой жизни за всеми злодеяниями, помимо этого конченного мерзавца Наньгун Лю, стоит именно он, поэтому сейчас не мог что-то обсуждать с ним и полностью сосредоточился на их противостоянии.

Цзяньгуй мог допросить любого не хуже, чем Тяньвэнь. Нужно было лишь прочно связать им Сюй Шуанлиня, чтобы потом выяснить, что тот думает на самом деле. Но техника боя Сюй Шуанлиня отличалась невероятной легкостью и плавностью движений, так что и в отступлении, и в нападении этот человек значительно превосходил Наньгун Лю. Словно воздушный змей он парил над поверхностью озера, без труда уворачиваясь от разрубающих лед ударов Цзяньгуя, так что сияющий алым хлыст мог, в лучшем случае, чуть задеть его, но никак не поймать.

Коме того, поскольку он был приемным отцом Е Ванси, пока обстоятельства этого дела окончательно не прояснились, Мо Жань продолжал сдерживать себя и не атаковал в полную силу, оставляя ему шанс отступить и сохранить лицо...

Вдруг Сюй Шуанлинь снова злорадно рассмеялся и объявил:

— Почти готово. Великий Мастер Мо, прежде, я хочу извиниться перед тобой.

Не понимая, что стоит за этими словами, Мо Жань на миг остолбенел:

— За что?

— За то, что я собираюсь нанести вред твоему учителю.

На этих словах Сюй Шуанлинь вскинул руку и на кончиках его пальцев вспыхнул белый свет. В следующий момент он развернулся к играющему на цине Чу Ваньнину и, подняв руку, издал угрожающий свист.

Мо Жань, который беспокоился за Чу Ваньнина больше, чем за себя, тут же отвлекся и забыл об обороне. Глаза Сюй Шуанлиня потемнели. Другой рукой он выхватил из-за пояса складной боевой веер и стремительно атаковал Мо Жаня, целясь ему в горло.

— Шаа!..

Хотя Мо Жань успел вовремя уклониться, острые пластины веера поцарапали его шею. Сюй Шуанлинь перехватил испачканный свежей кровью веер и направил его на землю. Словно рубиновые слезы капли крови упали на лед в сердце озера, и в тот же миг все дно ярко вспыхнуло изумрудно-зеленым светом.

Опустив голову, Мо Жань только сейчас смог разглядеть, что именно так оберегали Наньгун Лю и Сюй Шуанлинь. Божественное оружие с древесным элементалем находилось подо льдом в самом центре озера и все это время высасывало духовную энергию из окружающей его растительности.

Хватило одной капли перенасыщенной древесной духовной энергией свежей крови Мо Жаня, чтобы божественное оружие тут же пробудилось и вспыхнуло ослепительным зеленым светом. После пары мгновений мертвой тишины лед под их ногами задрожал и из расступившихся вод озера вырвалось примитивное и грубое, ярко сияющее острое заточенное черное лезвие.

Сюй Шуанлинь крикнул Наньгун Лю:

— Запретное заклинание наложено! Он точно должен прийти… На носу новый Небесный Раскол. Приготовься принять бой! К бою!

Принять бой?

Они призвали кого-то из Последнего Круга Ада? Неужели все было затеяно ради этого?

Но эта мысль промелькнула и тут же исчезла, стоило ему, наконец, рассмотреть парящее над озером божественное оружие. Его словно самого ударили кнутом, в голове не было ни одной мысли, как будто в этот момент из него просто вынули душу. Он замер в оцепенении, не в силах произнести ни единого звука.

Это духовное оружие, собирающее древесную духовную энергию в самом центре выстроенной заговорщиками формации, это оружие…

Побывавший в несметном количестве битв, кровавый клинок Наступающего на бессмертных Императора… его божественное оружие — Бугуй[10]!

[10] 不归 bùguī бугуй «без возврата».

Мо Жань внезапно ощутил сильную давящую боль в груди, перед глазами потемнело и запульсировало. В ушах звучало какое-то невнятное бормотание, повторяющееся снова и снова. Он задыхался, чувствуя, как запах пролитой в прошлой жизни крови пропитал воздух, его одежду и тело. Он буквально утопал в вонючем кровавом море, из последних сил борясь с тошнотой. Перед глазами плясали разноцветные круги, сердце сорвалось в бешеный бег…

Увидев, что Сюй Шуанлинь собирается схватить Бугуй, Мо Жань, не раздумывая, тут же поднял руку, чтобы призвать свое божественное оружие. Однако, как только ему удалось установить связь со своим мечом, мелодия гуциня Чу Ваньнина резко оборвалась. Мо Жань сразу понял, что что-то не так. Дыхание перехватило от холодного ужаса. Борясь с удушьем, он обернулся назад.

От увиденного зрачки его расширились.

— Учитель!

Как он мог забыть!? У Чу Ваньнина очень хрупкое духовное ядро. Он узнал это от лекаря после того происшествия в Павильоне Сюаньюань. Похоже энергия его Бугуя несовместима с духовной силой Чу Ваньнина и может наносить непоправимый вред его уязвимому духовному ядру.

Как он мог забыть об этом?!

Мо Жань тут же прервал связь с Бугуем и бросился к огромной лозе и успел за мгновение до того, как лишенная подпитки лоза рухнула в воду. Крепко обняв побледневшего от боли Чу Ваньнина, Мо Жань вместе с ним упал в мандариновую рощу вблизи озера.

Техника Десять тысяч гробов Чу Ваньнина перестала действовать, и удерживающие людей плети ивовой лозы начали осыпаться. К счастью, даже освободившись, они все еще находились под впечатлением Песни и не подчинялись приказам Наньгун Лю, просто замерев на месте с отсутствующим выражением на лицах.

— Учитель! — очень взволнованный и раскаивающийся Мо Жань упал коленями на снег и, придерживая болезненно нахмурившего брови Чу Ваньнина, непрерывно гладил его бледное лицо. — Как вы?

Его сердце болезненно сжалось, когда он заметил бегущую из уголка рта Чу Ваньнина тонкую струйку крови. Мо Жань поспешно вытер ее, но в тот же миг его пригвоздило воспоминанием о прошлой жизни, когда Чу Ваньнин точно так же лежал в его объятьях. На самой высокой заснеженной вершине горного хребта Куньлунь Чу Ваньнин, истекая кровью, умирал у него на руках, и сколько бы он не пытался стереть кровь с его лица, ему так и не удалось его очистить.

Словно шило вонзилось в сердце Мо Жаня.

Его глаза покраснели:

— Очень больно?

Чу Ваньнин слишком сильно пострадал от пагубного влияния разрушающей ауры Бугуя. Он помнил, как нацелившийся на него сгусток темной энергии вошел в его грудь и, судя по ощущениям, попытался разорвать ее на части.

Но еще более невыносимым было то, что в тот же миг перед его глазами замелькал калейдоскоп из искореженных обрывков каких-то сцен и образов.

Чу Ваньнин затряс головой, пытаясь освободиться от этих разрозненных туманных видений. Собравшись с силами, он взглянул в сторону Наньгун Лю, и тут же последняя кровь отхлынула от и без того смертельно бледного лица.

Откуда только силы взялись, но в этот момент он вцепился в руку Мо Жаня и хрипло вскрикнул:

— Вон там!

Мо Жань с ужасом увидел, как побелело[11] лицо Чу Ваньнина, а потом в глазах феникса, словно в зеркале, отразился огонь…

[11] 面如金纸 miàn rú jīnzhǐ мянь жу цзиньчжи «лицо как лист сусального золота» — обр. в знач.: крайняя степень страха или гнева.

Огонь?

Мо Жань резко повернул голову, чтобы своими глазами оценить масштаб обрушившегося на мир людей бедствия. После того, как из Небесного Разлома вышли мелкие призраки и демоны, из него на землю полился похожий на водопад расплавленной лавы огонь Преисподней. Все те призраки, которые не успели сбежать, попав под этот огненный поток, едва успев издать надрывный вой, тут же превратились в пепел.

Что за чертовщина тут творится?

Лава из глубин Преисподней словно огромный каскад медленно и неумолимо тянулась к земле. Первые огненные языки уже лизали поверхность озера, но, вопреки законам природы, соприкоснувшись с ними, вода и лед не растаяли, а вспыхнули как сухая трава и начали гореть. Чтобы этот огонь не поглотил их, стоящие прямо под огненным водопадом Наньгун Лю и Сюй Шуанлинь активировали самое мощное тайное заклятие Водных Уз[12].

[12] 水系咒诀 shuǐxì zhòujué шуйси чжоуцзюэ «тайная мантра водных уз».

Хотя живое пламя двигалось очень медленно, но неподвижно застывшие под воздействием Вэйци Чжэньлун люди оказались под угрозой быть испепеленными.

Мо Жань мрачно выругался и поднял руку, формируя магическую печать. Но его знания о мантре Водных Уз были слишком поверхностны и уже на середине лежащий у него в объятьях Чу Ваньнин остановил его руку и, побледнев еще больше, бескровными губами прошептал:

— У тебя ошибка в формировании печати. Я сам.

Мо Жань помог ему сесть, но остановил его руки:

— Не нужно ничего делать, просто научите меня.

Чу Ваньнин колебался, ведь он и сам понимал, что так как его духовное ядро пострадало, у него могут быть проблемы с наложением заклинания. Когда на кону человеческие жизни, он не имел права быть самонадеянным и небрежным. Поэтому, взяв Мо Жаня за руки, он поставил каждый из десяти его пальцев в правильную позицию, после чего сипло сказал:

— Накладывай заклинание.

Духовный поток из кончиков пальцев Мо Жаня быстро преобразовался в большой купол, напоминающий встревоженную легким ветерком гладь озера, и накрыл им утративших разум людей.

Чу Ваньнин с облегчением выдохнул и уже хотел похвалить Мо Жаня, но, подняв взгляд, увидел, что освещенное отблесками адского пламени красивое лицо его ученика блестит от слез.

Он что… плачет?

Из-за чего?

Чу Ваньнин несколько растерялся.

Ши Мэя здесь нет, Сюэ Мэн не ранен, с другими людьми Мо Жань не знаком. Поэтому, может это очень самонадеянно и эгоистично с его стороны, но может же он хоть раз набраться набраться смелости и предположить, что на этот раз Мо Жань плачет из-за него?

— …Не плачь.

Опомнившись, Мо Жань поспешно кое-как вытер лицо.

— Ты же уже взрослый. Где это видано?

Глядя на него блестящими от слез глазами, в ответ Мо Жань лишь спросил:

— Больно?

Услышав этот вопрос, Чу Ваньнин обомлел и замер. А затем ноющую боль в груди смыло волной тепла и неги, словно в этот момент его измученное тело опустили в горячий источник. Страдание тесно переплелось с нежностью, кислый и горький вкус сожалений стал неотделим от вяжущей сладости тихого счастья, что не описать словами. В прошлом, перед лицом великой катастрофы, он пожертвовал собой ради того, с кем были связаны его тайные чувства и заветные желания. Это было так несвоевременно, но он не мог поступить иначе.

— Всего лишь небольшая травма. Наверное, из-за того, что я призвал сразу два божественных оружия, расход духовных сил оказался слишком большим, поэтому обострилась старая болезнь, — Чу Ваньнин нерешительно поднял руку и, чуть поколебавшись, погладил Мо Жаня по голове. — Не волнуйся, мне уже не больно.

Затем он снова повернул голову, чтобы взглянуть, как морем огня на землю с небес обрушился Пылающий Алый Лотос[13].

[13] 烈焰红莲 lièyàn hónglián леянь хунлянь «пылающий алый лотос», где 烈焰 «бушующее пламя». Скорее всего, здесь имеет место отсылка к Авичи-нарака (Avīci) — самый глубокий уровень ада, ад непрекращающихся страданий. В этот ад попадают те, кто «отсёк корни благого» и из-за приверженности к ложным воззрениям уничтожил в себе ростки не-жадности, не-вражды, не-невежества.

Его взгляд потяжелел, на смену скрытой на дне глаз боли пришли решимость и злость.

— Теперь, когда мы знаем, что собирается сделать Наньгун Лю, нужно найти возможность, — он сделал паузу, а потом без колебаний закончил, — убить его.

В глазах Чу Ваньнина вспыхнула ненависть, но за ней была скрыта и толика раскаяния.

Наньгун Лю все верно сказал: когда на берегу озера Цзиньчэн произошла трагедия, ему было всего пятнадцать лет. Юный Чу Ваньнин только ступил в суетный мир, и все его неглубокие познания о нем были почерпнуты из книг, поэтому, столкнувшись с уже обнажившим свою демоническую натуру Наньгун Лю, он проявил слабость и отпустил его. Конечно, можно было оправдаться тем, что это было сделано ради спокойствия Верхнего Царства, сказать, что он не обнародовал тот факт, что Наньгун Лю обменял жизнь своей жены на божественное оружие, потому что не хотел, чтобы Наньгун Сы когда-нибудь узнал о случившемся.

Именно его благие намерения, простодушная наивность и чрезмерная снисходительность привели к той катастрофе, что сейчас происходила у них на глазах. Он сам выпустил тигра обратно в лес, и тем самым стал причиной обрушившегося на мир адского пламени Пылающего Алого Лотоса...

Но, в конце концов, чего добивается Наньгун Лю?!

Глава 164 - Учитель убил своего ученика 18+

Предупреждение: 18+, в главе детально описан акт каннибализма!

Словно в ответ на его слова, из вытекающей лавы показалась ступня скелета, настолько гигантская, что ноготь на мизинце был размером с колесо повозки. Стоило этой ступне опуститься, и озеро Ганьцюань оказалось наполовину заполнено, вторая же нога растоптала бесчисленные мандариновые деревья на берегу.

С оглушительным рыком огромный скелет выбрался из трещины в небе. Задрав свой неповоротливый череп, он издал рев, что потряс небеса, а затем закованными в кандалы руками, высоко поднял невероятных размеров секиру и с громким «Хо-о-о!..» рубанул по берегу озера.

Когда огромная секира вонзилась в землю, опаляющая взрывная волна разошлась по всей округе, срывая целые пласты земли и ломая деревья.

Когда ударная волна почти достигла того места, где стоял Сюэ Мэн, вспыхнуло голубое сияние и на ее пути встал Наньгун Лю. У него в руках было два парных меча, а все тело окутано мощной аурой, которая была способна противостоять даже этому всесокрушающему жару. С оглушительным грохотом две сокрушительные силы столкнулись в поединке. Стоявший рядом с Наньгун Лю Сюй Шуанлинь, продолжая держать над ними барьерное заклинание Водных Уз, закричал:

— Бей между ребрами! Там, видишь?!

— Вижу, — ответил Наньгун Лю, скрипнув зубами. Сбросив свою повседневную угодливую личину, он бесстрашно атаковал ребра огромного скелета. Мо Жань сосредоточил взгляд на грудной клетке скелета и вскоре заметил большой огненный сгусток, внутри которого, присмотревшись, он смог различить смутный силуэт привязанного человека. Ему хотелось как следует рассмотреть пленника, но из-за того, что огромный скелет яростно сражался с Наньгун Лю, за трепетом огненных языков было сложно разглядеть детали.

Было вполне естественно предположить, что раз уж Наньгун Лю приложил столько сил для того, чтобы призвать из глубин Преисподней ужасного демона, который сам по себе был страшнее сотни чудовищ, то целью его было выпустить монстра гулять по смертному миру, утопив оба Царства в крови. Но сейчас, наблюдая, как храбро сражается Наньгун Лю, казалось, что этот человек всю свою жизнь посвятил совершенствованию только для того, чтобы, не щадя себя, остановить эту тварь.

Это действительно выглядело очень странно…

Но у Мо Жаня не было времени, чтобы обдумать эту мысль. Сюэ Мэн и остальные лишенные разума заклинатели все еще так и стояли на месте, и если битва продолжится в том же духе, рано или поздно они могли пострадать. Мо Жань постарался вспомнить, какой последовательностью движений Чу Ваньнин накладывал заклинание, и, повторив все в точности, хрипло крикнул:

— Цзяньгуй, Десять тысяч гробов!

И тут же несколько десятков сияющих алым ивовых лоз выползли из-под земли и, словно змеи, обвились вокруг заставших на берегу марионеток Вэйци Чжэньлун, оттаскивая их подальше от места сражения.

— Недурно. У тебя хорошо получилось его использовать.

Хватило это скупой похвалы Чу Ваньнина, чтобы в груди Мо Жаня разлилось ласковое тепло. Сейчас, когда его любимый человек был рядом, а люди, которых он хотел защитить находились под надежной охраной его божественного оружия, Мо Жань смог успокоить свой разум и трезво оценить происходящий у них на глазах бой.

Он быстро понял, что, хотя атакующие заклинания Наньгун Лю были постыдно слабыми, его навыки уклонения от ударов и защитные чары оказались на высшем уровне. Похоже, этот человек с малых лет совершенствовался именно в этом направлении, так что нет ничего удивительного в том, что в прошлой жизни, когда он решил вырезать под корень Духовную школу Жуфэн, этот прославленный многоуважаемый глава бежал быстрее кролика.

Хотя атаки огромного скелета были очень мощными, но из-за огромного неповоротливого тела он двигался слишком медленно, поэтому ни один удар его секиры не смог серьезно навредить верткому Наньгун Лю. Тот же, не теряя времени, запрыгнул на монстра и помчался вверх по похожему на лестницу позвоночнику. Его яркое праздничное одеяние трепетало на ветру, ярко-красные кисточки на шляпе подпрыгивали в такт движениям... Наконец, он добрался до грудины скелета и сквозь белые кости ребер смог ясно разглядеть сердце монстра с висящим на нем человеком…

Наньгун Лю гаркнул так, как если бы в этот момент освободился от долго изводившей его тяжелой ноши, а затем, подняв голову к небесам, безумно расхохотался:

— Ха-ха-ха… Ха-ха-ха! Я нашел тебя! Наконец… наконец-то я нашел тебя!

Его голос изменился до неузнаваемости, налившиеся кровью глаза яростно сверкали из-под широкополой шляпы.

— В конце концов, я тебя нашел! — в диком восторге орал он.

Глаза мужчины скрытого в огненном сердце скелета были плотно закрыты. Он оказался обладателем самого что ни на есть заурядного незапоминающегося лица и выглядел худым, даже хрупким.

Словно умалишенный Наньгун Лю продолжал непрестанно повторять:

— Я тебя нашел! Я нашел тебя!.. Ха-ха-ха!.. Я нашел тебя… Я тебя нашел…

Внезапно он поднял свой сияющий голубым светом напитанный духовной энергией меч и безжалостно вонзил его в крепко спящего внутри духовного ядра скелета мужчину!

Кто мог ожидать, что человек, который до этого не подавал никаких признаков жизни, вдруг поднимет голову и откроет глаза. Наблюдавший за этим с земли Сюй Шуанлинь яростно закричал во все горло:

— Не смотри ему в глаза! Я ж, блять, говорил тебе, не смотреть ему в глаза!

Однако Наньгун Лю стоял слишком близко к этому мужчине, поэтому оказался застигнут врасплох и не успел отвернуться до того, как их взгляды встретились. Все, что он успел увидеть — круглые собачьи глаза с багряно-алыми зрачками дикого зверя, проливающие кровавые слезы, и тут же все его тело охватила резкая разрывающая на части боль.

— А-а-а! — заорал он и полетел на землю. Если бы Сюй Шуанлинь не успел сотворить поддерживающее заклятие, то при таком неудачном падении он точно переломал бы себе все кости.

Быстро подойдя к нему, Сюй Шуанлинь в бешенстве топнул своей босой, покрасневшей от жара ногой по земле:

— Зачем ты посмотрел? Разве я не предупреждал, что если взглянешь ему в глаза, то почувствуешь все страдания его души? Ты…

Сюй Шуанлинь так и не договорил, потому что, пока он отчитывал его, Наньгун Лю, пошатываясь, поднялся с земли и его широкополая шляпа свалилась, обнажив растрепанный узел волос и пару до смерти испуганных глаз.

— А-а-а!.. А-а-а!

Лунный свет упал на ничем не прикрытое лицо. Он попытался прикрыться, но все было бесполезно. Его пальцы тут же свело судорогой боли, кожа, на которую падал лунный свет, начала трескаться и лопаться, обнажая ярко-алую, истекающую кровью плоть.

— А-а-а!

Наньгун Лю отчаянно закричал, пытаясь прикрыть лицо длинными рукавами, но из-за этого его руки обнажились до предплечий, и кожа на них так же начала стремительно рваться и покрываться кровоточащими трещинами.

Мо Жань и Чу Ваньнин, которые наблюдали за всем издалека, не могли поверить своим глазам… что творилось с Наньгун Лю?

Кто бы мог подумать... неужели он… не переносит лунный свет?

Шелковая ткань взметнулась по ветру, как крылья ястреба, когда Сюй Шуанлинь, сняв свою верхнюю одежду, набросил ее на голову Наньгун Лю, оставшись лишь в белом нательном платье. Полы его нижней одежды распахнулись, обнажив часть рельефной голой груди, однако, несмотря на зимнюю стужу, он словно и не чувствовал холода. Взглянув на бессильно осевшего на землю дрожащего Наньгун Лю, он разъярился еще больше и без всякого почтения к главе своего ордена безжалостно пнул его голой ногой по голове:

— Чего разлегся, вставай! Если не убьешь его до того, как собранная нами духовная энергия иссякнет, будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь!

Кто бы знал, что Наньгун Лю только на вид силен и могущественен, а по сути малодушный и никчемный человек, который, столкнувшись с трудностями, только и мог, что сидеть на земле, горько рыдая и размазывая сопли:

— Мне так больно… лучше умереть, чем так страдать… лучше умереть, чем так жить… Лицо в крови… Руки в крови…. Я больше не вынесу… Шуанлинь, я больше не могу… смени меня…

— Сменить тебя?! Мне заменить тебя?! Вечно я все делаю вместо тебя! — вспылил Сюй Шуанлинь и снова пнул его ногой по лицу. — Почему бы тогда тебе не отдать мне место главы, чтобы я и это делал за тебя?! Хватит!

— Ты думаешь я против?! – взвыл упавший на землю от удара Наньгун Лю. — Думаешь, я этого не хочу?! Знаешь, как я устал от всего этого! Проклятие, наложенное на меня Ло Фэнхуа[1], отравило всю мою жизнь! Он позволил мне занять это высокое положение без права отказаться и уйти! Давай, бери! Я уже заждался, чтобы хоть кто-то сменил меня! Досадно только, что даже мой преемник не сможет снять с моей руки это проклятое кольцо!

[1] 罗枫华 luó fēnghuá ло фэнхуа «ловить сетью цветущий клен»; 罗 luó — сеть; тонкий шёлк; 枫 fēng — клен; 华 huá — цветок; юность; красота; цветущий, роскошный, блестящий; прекрасный.

— Ло Фэнхуа? — шепотом повторил Мо Жань. — Такое знакомое имя, кажется, я где-то уже слышал его.

— …Конечно ты его слышал! Он был главой Духовной школы Жуфэн до Наньгун Лю, — Чу Ваньнин, который все это время внимательно слушал весь разговор между этими двумя, нахмурил брови. — Если подумать, он был главой всего два года, а потом скоропостижно скончался от неизлечимой болезни.

Мо Жань был ошеломлен:

— Но ведь орденом Жуфэн на протяжении множества поколений управляли выходцы из рода Наньгун. Как вышло, что место главы смог занять кто-то по фамилии Ло? Разве он из клана Наньгун?

— Так и есть, обычно место главы всегда занимал кто-то из семьи Наньгун, но Ло Фэнхуа стал главой ордена Жуфэн, узурпировав власть.

Услышав объяснение Чу Ваньнина, Мо Жань вспомнил, что уже встречал упоминание об этом человеке в истории ордена Жуфэн, которую он читал во время обучения, но места на страницах хроники ему было отведено совсем немного. История Духовной школы Жуфэн была слишком запутанной и в ней было слишком много семейных неурядиц, вражды и обид, а ему было не интересно вдаваться в суть этих бесконечных склок внутри одного рода, поэтому Мо Жань просто пролистал ту книгу, особо не вникая в подробности.

Широко открыв глаза, он переспросил:

— Так власть в школе Жуфэн была захвачена чужаком?

— Да. Поскольку в то постыдное дело был вовлечен нынешний глава, в обществе не принято вспоминать эту историю, — ответил Чу Ваньнин. — Путь Наньгун Лю к ведущей позиции в его ордене нельзя назвать легким. Он был еще молод, когда отец сошел с ума и умер. Несмотря на то, что перед смертью он указал на него как на своего преемника, очень искуссному в заклинательстве и весьма честолюбивому младшему брату Наньгун Лю это решение пришлось не по вкусу. В ночь, когда умер их отец, он силой отнял у старшего брата перстень главы ордена и занял место Наньгун Лю.

— Но если узурпатор его младший брат, значит он тоже должен носить фамилию Наньгун, причем тут Ло?

— Дослушай меня, — ответил Чу Ваньнин, наблюдая, как дрожащий Наньгун Лю медленно поднялся с земли и, закутавшись с ног до головы в брошенную ему Сюй Шуанлинем свободную одежду, опять начал карабкаться по позвоночнику скелета к факелу, пылающему в центре его груди. — Младший брат Наньгун Лю был очень кровожадным и жестоким, — продолжил свой рассказ Чу Ваньнин. — Всего через три месяца после того, как ему удалось узурпировать пост главы, воспользовавшись своим положением, он убил двух глав орденов Верхнего Царства. Поговаривали, что поводом стала обида, затаенная со времен соревнования на горе Линшань: вроде как из-за того, что он был незаконнорожденным младшим сыном главы Духовной школы Жуфэн, они создавали ему проблемы во время прохождения этапов состязания и были предвзяты при выборе победителя… Но на этом этот человек не остановился и впоследствии всех, на кого он затаил обиду, всех тех, кто когда-то оскорблял и порицал его, он приказал вытащить на главную площадь Духовной школы Жуфэн и выколоть им глаза. Я не видел собственными глазами это злодеяние, но по сохранившимся в летописях свидетельствам очевидцев, чтобы вывезти вырванные глаза с площади потребовалось три повозки.

Сердце Мо Жаня перехватило от ужаса, но он не проронил ни слова.

Сейчас вполне естественно было бы гневно бранить жестокого тирана, вот только в его положении разве имел он право кого-то осуждать и проклинать?

Чу Ваньнин в этой жизни знать не знает, что в прошлом существовании Мо Жань делал вещи и похуже. Так из-за личной обиды он под корень истребил почти всех людей, живших в семидесяти двух городах Жуфэн, а также во время казни начальника одного из городов использовал плод линчи[2], чтобы растянуть его агонию на год.

[2] 凌迟果 língchí guǒ «плод линчи». От переводчика: считалось, если вложить в рот умирающего плод линчи, то можно продлить его последний вздох, а значит боль от последнего шага за грань жизни и смерти, на триста шестьдесят пять дней. Остановка сердца станет бесконечной пыткой, по сравнению с которой казнь линчи покажется актом милосердия. Линчи́ 凌遲 «затяжная экзекуция» 杀千刀 «смерть от тысячи порезов» — особо мучительный способ смертной казни через отсечение от тела жертвы небольших фрагментов плоти в течение длительного периода времени.

На самом деле, когда он на этот раз приехал в Жуфэн, Мо Жань всеми силами старался избежать встречи с тем градоначальником, ведь его ненависть к этому человеку была слишком глубока, и он боялся, что, увидев его, может вновь потерять человеческий облик и сделать что-нибудь безумное.

Приходилось признать, что ему до сих пор так и не удалось изменить свою жестокую натуру.

Так как он мог осуждать кого-то за кровожадность и жестокость?

Тем временем Наньгун Лю все ближе подбирался к сердцу огромного скелета, и по мере того, как он приближался к своей цели, холодное сияние меча в его руке становилось все интенсивнее.

— Ло Фэнхуа был учителем этого человека. Не в силах смириться с его бесчинствами и жестокостью, в союзе с Наньгун Лю он устроил мятеж. Однажды ночью они подняли восстание и успешно сместили этого человека с позиции лидера Духовной школы Жуфэн. Но тут жажда власти охватила Ло Фэнхуа и, завладев перстнем главы, он не отдал его Наньгун Лю…

Пораженный Мо Жань спросил:

— Он что, сам его надел?

— Верно, — ответил Чу Ваньнин. — Символ главы каждой духовной школы несет на себе мощное заклятье, кратно усиливающее духовную силу, и признает лишь одного хозяина. В ордене Жуфэн таким атрибутом власти[3] является перстень. Кто бы не надел его, он будет признан главой, и только смерть может разорвать эти узы.

[3] 信物 xìnwù синьу «знак доверия» — свидетельство; залог (предмет, подтверждающий соглашение); символ.

— …Учитывая, что Ло Фэнхуа пробыл у власти всего два года, прежде чем внезапно скончался, неужели Наньгун Лю убил его, чтобы вернуть себе место главы ордена?

Чу Ваньнин покачал головой:

— В официальной хронике школы Жуфэн говорится, что Ло Фэнхуа умер от болезни, после чего Наньгун Лю вернул себе перстень главы ордена, но как там все было на самом деле вряд ли кто теперь расскажет. Сам видишь, Наньгун Лю приложил все силы, чтобы выманить этого монстра на бой, а теперь сыпет обвинениями и проклятиями… так что, боюсь, в этой истории все не так просто.

Мо Жань тоже думал, что дело это непростое, но в голове у него созрел еще один важный вопрос:

— А младший брат? Что случилось с младшим братом Наньгун Лю, после того, как его свергли?

— Умер, — ответил Чу Ваньнин. — В ночь мятежа Ло Фэнхуа «очистился от плевел[4]» и своими руками прервал жизнью своего ученика. Говорят, он разрезал его на множество кусков, изрубил в кровавую кашу.

[4] 清理门户 qīng lǐ mén hù «очиститься от плевел» — действо, когда наставник наказывает/уничтожает/изгоняет своего ученика, причинившего вред ордену.

Мо Жань: — …

Он чувствовал себя совершенно опустошенным, не в силах избавиться от мыслей о том, что если бы в этой жизни Чу Ваньнин узнал о его былых деяниях, то не захотел бы тогда его Учитель также «очиститься от плевел» и порубить его на куски?

Из омута душевных терзаний его выдернул громкий грохот. Это Наньгун Лю все-таки смог пронзить мечом скрытого внутри огромного скелета человека. Скелет оскалил зубы и издал исполненный страдания оглушительный рев, ударил рукой по земле, сминая мандариновые деревья вместе с висящими на них золотистыми плодами.

Острый цитрусовый запах смешался с запахом крови, накрыв всю округу странным дурманящим ароматом. Монстр вдруг замер, затем опустился коленями на землю и в брызгах лавы его белые кости в один миг превратились в пепел и рассеялся, как дым на ветру…

Наньгун Лю извлек свой длинный меч из тела и, подхватив подмышки выпавшего из скелета мужчину, в экстазе закричал:

— Я сделал это! Я свободен! Теперь проклятие уничтожено… Разрушено проклятие! Ха-ха-ха!

Оседлав ветер, он вместе со своей ношей спустился на землю как раз в тот самый момент, когда у озера Ганьцюань появилась первая группа совершенствующихся из Дворца Шилэ.

Когда прибывший первым глава Гуюэе, Цзянь Си, увидел клокочущую лаву, даже его бесстрастное надменное лицо дрогнуло:

— Негасимое Адское Пламя[5]?

[5] 无间地火 wújiàn dìhuǒ у цзянь дихо — «непрерывный подземный огонь».

Он тут же повернулся и, взмахнув рукавом, посыпал идущих следом за ним людей духовным порошком Водных Уз. Каждая школа имеет свои методы защиты от воздействия стихий. Если не брать в расчет разницу в мастерстве и заклинаниях, для защиты от пламени обычно применялись барьеры, и только в ордене Гу Юэе для этого использовались духовные порошки, которые были способны противостоять даже адскому пламени.

Закончив с этим, Цзянь Си сердито повернул голову и строго спросил:

— Наньгун Лю, что тут происходит?!

Но Наньгун Лю как будто и не слышал его, крепко вцепившись в выпавшего из огромного скелета человека. Пламя вокруг тела этого мужчины уже погасло, а с ним мертвеца покинули сознание и духовная сила. Глаза были закрыты, и сейчас он мало чем отличался от обычного трупа, бессильно лежавшего в когтях у Наньгун Лю.

Сюэ Чжэнъюн, заметив Мо Жаня и Чу Ваньнина, тут же бросился к ним, взволнованно крича на ходу:

— Жань-эр, Юйхэн, с вами все в порядке? Мэн-эр… Где Мэн-эр?!

Мо Жань поспешил успокоить его:

— С Сюэ Мэном все в порядке, он там…

Взглянув в указанном направлении, Сюэ Чжэнъюн увидел, что все тело Сюэ Мэна опутала огромная ивовая лоза, оставив открытым только бледное безжизненное лицо. Пошатнувшись от нахлынувших чувств, он бросился к Сюэ Мэну, но Мо Жань успел перехватить его, крепко схватив за плечо:

— Дядя, Сюэ Мэн сейчас без сознания, но это временно. Так будет лучше для него. Внутри этой ивовой лозы он сейчас в сравнительной безопасности. Не ходи, останься с нами.

Разгоряченный и взволнованный Сюэ Чжэнъюн тут же потребовал ответа:

— В конце-то концов, что здесь случилось? Даже с большого расстояния мы видели, как в мир прорвался огромный демон! Глава Наньгун… — его речь оборвалась, как только, развернувшись, он увидел сидящего в озере лавы Наньгун Лю с безжизненным телом на руках.

Он внезапно почувствовал, что было в этом что-то неправильное. Почему этот труп кажется ему знакомым?

Кажется, это и правда было очень давно, прошло так много лет… и все же когда-то он уже видел лицо этого мужчины…

Черты этого человека были настолько обычные, что за прошедшие годы почти стерлись из памяти Сюэ Чжэнъюна, и ему никак не удавалось вспомнить, где именно он видел его прежде, однако ощущение неправильности с каждой секундой только нарастало. В этот момент Наньгун Лю внезапно поднял окровавленное лицо и уголки его рта искривились в широкой улыбке, глаза вспыхнули странным блеском, а с губ сорвался безумный хохот. Сейчас его поведение и облик полностью отличались от привычной заискивающей и льстивой личины.

Тем временем подоспели еще несколько человек, среди которых оказались Е Ванси и Наньгун Сы.

— Отец... — пробормотал Наньгун Сы.

Заметив Сюй Шуанлиня, Е Ванси изумленно воскликнула:

— Отец?!

Сюй Шуанлинь взглянул на Е Ванси и, покачав головой, сделал ей знак не подходить ближе. Адская лава бушевала у подола его одежд, распахнутое белоснежное нижнее платье развевалось на ветру, а на губах играла легкая ленивая улыбка. Чуть вздернув подбородок, он с интересом наблюдал за шумной суетой, порожденной призванным им на землю Адом Пылающего лотоса.

Стоя босыми ногами на голой земле, Сюй Шуанлинь то и дело шевелил округлыми пальцами, когда из-под них вылетали огненные искры. Опустив голову, он словно чего-то ждал, и отблески огня отражались в его глазах словно резвящиеся в ночном пруду золотисто-красные карпы.

— А-а-а!.. — вдруг из толпы собравшихся у берега заклинателей раздался женский вопль.

Сюй Шуанлинь даже не поднял головы, только лишь губы его растянулись в довольной усмешке. Конечно, он знал, что произошло, и уже услышал чавкающий звук поедания плоти.

За его спиной под серебристым светом луны Наньгун Лю, вцепившись в тело мертвеца, разорвал зубами его шею и теперь жадно высасывал то, что когда-то было кровью.

После того вопля никто больше не издал ни звука, никто не пытался остановить или осудить. Шокированные и испуганные люди замерли, не в силах поверить, что подобное происходит у них на глазах…

Наньгун Лю, глава лучшей духовной школы в мире, самым позорным образом, словно озверевший от голода падальщик, жрал мертвечину?

Как… такое… возможно?..

— Отец!

Наньгун Сы первым не выдержал и, словно охваченный безумием, помчался к Наньгун Лю. Вцепившейся в него Е Ванси не удалось его остановить, поэтому она побежала вместе с ним.

— Отец, что ты делаешь?! Зачем ты это делаешь?!

— Глава…

Наньгун Лю словно и не слышал его. Он остервенело отрывал от трупа большие куски плоти и тщательно пережевывал. Одежда, под которой он прятал свое лицо, давно уже свалилась с него, и в свете луны красная кожа продолжила трескаться, причиняя ему еще большие страдания. Чем больнее ему было, тем отчаяннее он вгрызался в мертвую плоть, словно она была тем горьким лекарством, что могло излечить и облегчить его мучения.

Кто-то из молодежи не смог вынести этого зрелища, и из толпы послышались звуки рвоты, кто-то слабо стонал, кто-то бормотал, как заведенный:

— Как это возможно…

— Безумец… безумец…

— Как отвратительно…

Лунный свет неумолимо продолжал разрушать тело Наньгун Лю. Он все еще сидел, склонив голову над мертвецом, когда его шею свело судорогой и изо рта полилась слюна вперемешку с кровью и гнойной сукровицей. Тогда, задрав голову, он широко раскрыл свою окровавленную пасть и, дрожа всем телом, завопил во все горло:

— А-а-а! А-а-ааа!

Вопреки ожиданиям, несмотря на то, что он поедал плоть этого человека, ничего не изменилось, и его кожа продолжала трескаться в лунном свете.

Все лицо его было в крови, и только вокруг глаз еще оставалась небольшая область неповрежденной кожи. Наньгун Лю отбросил мертвое тело и, наступив на него, резко развернулся, чтобы вцепиться в полы одежды Сюй Шуанлиня, рыча как дикий зверь:

— Что случилось? Почему это не подействовало?!.. Все бесполезно!

Его вены вздулись, руки тряслись, глаза покраснели и из них катились крупные слезы боли.

— Больно… До смерти больно!.. Я хочу умереть!.. Я хочу умереть! — отчаянно кричал он, срывая голос. Внезапно ему в голову пришла какая-то мысль. Выпустив ворот Сюй Шуанлиня, он склонился над трупом, чтобы вырезать его сердце. — Духовное ядро! Ну конечно, простой плоти не хватает духовности… Я съем его духовное ядро! Духовное ядро!.. Духовное ядро, духовное ядро…

Он неспешно вырезал мечом сердце из груди трупа и в порыве безумия почти ласково погладил его окровавленными ладонями.

В этот миг острые когти безжалостно вонзились в его спину, насквозь прошив его грудную клетку!

Брызнула свежая кровь!

Наньгун Лю оцепенел. Похоже, что он не почувствовал боли, даже не понял, что с ним случилось, и просто неосознанно повернул голову к нападавшему.

Подняв свои налитые кровью глаза, он увидел чистого и бодрого Сюй Шуанлиня, который с легкой улыбкой на лице смотрел на него.

— Зачем тебе его есть? Что бы не сожрали люди, подобные тебе, все не впрок[6].

[6] 浪费 làngfèi ланфэй — излишние траты, напрасные расходы; расточительство.

Глава 165 - Учитель, это он!

Наполненные духовной энергией крюкообразные когти резко втянулись назад, и кровь фонтаном брызнула на землю.

Губы Наньгун Лю снова и снова открывались и закрывались, словно он не мог найти слов. Похоже, ему и в голову не приходило, что когда-нибудь Сюй Шуанлинь может проделать дыры в его спине. Прошло довольно много времени, прежде чем его вырвало кровью, и он упал коленями на землю.

— Отец!.. — вопль ужаса Наньгун Сы разорвал небеса.

— Глава!

Все свидетели этой сцены пораженно замерли.

Сюй Шуанлинь спокойно присел на корточки, неспешно достал из своего мешка цянькунь какой-то плод и, сунув его в рот Наньгун Лю, заставил того проглотить.

Отличавшийся острым зрением Мо Жань, увидев это, тут же изменился в лице:

— Плод линчи?!

Сюй Шуанлинь скормил Наньгун Лю продлевающий агонию плод линчи, поступив с ним точно так же, как с умирающими юйминь в Персиковом Источнике! От обрушившейся на него боли Наньгун Лю тут же пожалел, что не умер. Дрожа всем телом, все еще стоя на коленях, он согнулся, как сушеная креветка. Сюй Шуанлинь посмотрел на него сверху вниз, и отражающиеся в его глазах отблески огня согрели его холодный взгляд, придав ему теплое выражение.

— Глава, большую часть жизни я жалел тебя, но, в конечном итоге, ты так и остался используемым другими ничтожеством.

— Отец?! — в ужасе произнесла Е Ванси.

— Отец… оставь моего отца! Отпусти его! — в конце концов, кровь не водица, даже если Наньгун Лю полностью игнорировал его, увидев эту ужасную сцену, Наньгун Сы не мог этого вынести и, не помня себя от гнева, бросился на Сюй Шуанлиня, который тут же одной рукой отразил удар и поставил барьер между ними.

Презрительно закатив глаза, он бросил на Наньгун Сы ледяной взгляд.

— Когда говорят старшие, младшие не влезают. На колени!

С этими словами он поднял палец к небесам, а потом указал им вниз, и Наньгун Сы тотчас же почувствовал, как на его плечи опустилась огромная тяжесть. Некоторое время, сцепив зубы, он сопротивлялся этому давлению, но в итоге одно за другим преклонил колени.

— А-Сы! — Е Ванси тут же выступила вперед, прикрывая своим телом Наньгун Сы. Она не могла поднять меч против Сюй Шуанлиня, но и стоять в стороне тоже не могла. С болью и растерянностью, ясно написанными на ее лице, она взмолилась, — отец, не причиняй ему вред…

— Кто хочет навредить ему? Он не стоит моего внимания, — взгляд Сюй Шуанлиня снова вернулся к скорчившемуся на земле Наньгун Лю. Подняв ногу, он со всей силы пнул его по окровавленной щеке. — Спустя годы, перед лицом сильных мира сего, я не могу удержаться от того, чтобы поведать всем о нашей старой дружбе.

Наньгун Лю закашлялся, и вместе с кровью из его рта выплеснулись слова:

— Старая дружба? О чем это ты собрался рассказать?! Разве не ты сказал мне, что если призвать из Ада Бесконечных Мучений душу Ло Фэнхуа, можно будет снять проклятие, которое он на меня наложил? Ты говорил, я сразу исцелюсь и больше никогда… не буду бояться ночи. Ты солгал мне… Кто бы мог подумать, что… ты все-таки обманешь меня.

Услышав эти слова, молодые заклинатели никак не отреагировали, зато люди из поколения Сюэ Чжэнъюна все как один спали с лица. Сюэ Чжэнъюн отодвинул молодежь, и, выйдя вперед, уставился на лежащий на земле труп…

— Ло Фэнхуа?

— Да, это и правда Ло Фэнхуа!

Тот, чьи останки сейчас лежали на пылающей земле, в самом деле когда-то был учителем братьев Наньгун, а также тем единственным главой Духовной школы Жуфэн с другой фамилией, что, прежде чем скоропостижно скончаться, смог ненадолго узурпировать власть в ордене. Это был Ло Фэнхуа!

— А ты не думал, что это было бы слишком просто, — со смехом ответил Сюй Шуанлинь. — Снять проклятье? Тогда ты своими руками убил его, сейчас, словно дикий зверь, жрал его плоть и пил кровь, и после всего этого, кто бы мог подумать, еще надеешься снять проклятье? Надо же, ты и правда такой доверчивый и наивный.

— А разве я не должен был есть его плоть и пить кровь? Даже если ради возвращения власти я обрек его на преждевременную кончину, но ведь это он перед смертью оставил проклятье на перстне главы, а потом позволил мне надеть его… Эти последние десять лет! У меня не было ни одной, кхе-кхе…. не было ни одной… спокойной ночи! Ни одного дня нормальной жизни! Я… разве… не должен…

— Конечно, должен! — с каменным выражением лица согласился Сюй Шуанлинь. — Ты уже слишком задолжал, — внезапно по его лицу пробежала тень. С кривой улыбкой он присел на корточки и, приподняв голову Наньгун Лю за подбородок, заявил, — ты справился превосходно. Никто не мог бы сделать лучше. Никто не мог быть таким способным и послушным… главой. Нет никого, кто мог бы сравниться с тобой в глупости, — ехидно ухмыльнувшись, он подвел емкий итог, — ничтожество.

Закончив свою речь, Сюй Шуанлинь медленно поднялся на ноги, развел руки в стороны и с самым теплым и доброжелательным выражением лица торжественно объявил всем присутствующим:

— Уважаемые гости, наш торжественный банкет завершен, но у этого Сюй есть для вас еще и десерт, и я приглашаю вас, милостивые государи, всем вместе отведать его.

Кто-то из толпы сердито крикнул:

— Сюй Шуанлинь! В конце концов, чего ты добиваешься?!

— На самом деле это не так уж и важно. Я всего лишь хочу поделиться с вами рассказом об одном весьма занимательном деле. Уже много лет Духовная школа Жуфэн свысока взирает на мир совершенствования, хотя дурно пахнущих историй внутри этого ордена не счесть, и все же есть среди них одно дело, которое после десяти лет ожидания этот Сюй собирается предать огласке и вынести на суд общественности.

Когда он произносил последние слова, его громкий торжественный голос несколько смягчился. После чего он еще тише и мягче добавил:

— Боюсь, что эта тайна станет последней страницей, вписанной в тайную историю Духовной школы Жуфэн.

Услышав эти слова, Наньгун Лю почувствовал, как его сердце затрепетало от страха, губы онемели, все тело прошила волна неконтролируемой дрожи. Он не мог ничего выговорить, лишь не отрываясь следил за человеком, гордо стоявшим посреди озера растекающейся лавы:

— Ты… на самом деле… кто ты?!

Чуть склонив голову набок, Сюй Шуанлинь лишь чуть улыбнулся и ничего не ответил.

В его руке вдруг вспыхнуло сияние, из которого появился кинжал. Он схватил его за лезвие, а когда свежая кровь из пореза собралась в центре ладони, обмакнул в нее пальцы другой руки и начертил в воздухе магическую руну. Слегка подув на нее, он произнес:

— Лодочник на переправе в загробный мир, возьми этих господ в мои грезы.

После этого Сюй Шуанлинь снова повернулся к Наньгун Лю и со смехом сказал:

— Глава, если тебе и правда нужно знать, кто я, просто смотри внимательно, и все поймешь.

Мо Жань хотел помешать ему, но Чу Ваньнин остановил его.

— Учитель?

— Эта магия не несет зла и очень похожа на иллюзорный мир юйминь, с которым мы столкнулись в Персиковом источнике. С помощью этого заклятья другие люди могут заглянуть в воспоминания того, кто его наложил, — пояснил Чу Ваньнин. — Не спеши, давай посмотрим, что он хочет нам показать.

Сюй Шуанлинь продолжал дуть на руну, и исходящий от нее свет, подхваченный ветром, распространялся все дальше, быстро накрыв все озеро похожим на купол сияющим иллюзорным массивом. Похожие на мелкий песок обрывки сцен из прошлого парили под сводом, медленно опускаясь вниз, и постепенно вся озерная гладь покрылась фрагментами воспоминаний Сюй Шуанлиня…

Теперь это стало похоже на сильный снегопад, одевший поверхность озера в новый наряд. По мере того, как заклинание набирало силу, разрозненные картинки собирались вместе, становясь все четче и ярче.

Люди, стоявшие вокруг парящего озера, наблюдали, как у них на глазах травы и деревья, лед и лава поблекли и растаяли, и они оказались на Башне Фэйяо[1] Духовной школы Жуфэн.

[1]飞瑶台 fēiyáotái «башня/помост парящего нефрита».

В иллюзии они увидели опустевшую Башню Фэйяо, где в этот момент находилось только двое человек, один из которых стоял, а другой сидел.

Тот, что стоял, был босым и небрежно одетым, с кое-как собранными под покосившийся венец волосами — это был Сюй Шуанлинь. Сидящий мужчина с белым лоснящимся лицом был одет в роскошные бордовые одежды, расшитые яркими цветными узорами — это был Наньгун Лю.

Наньгун Лю поглаживал надетое на большой палец инкрустированное темно-зеленым жадеитом кольцо главы школы и выглядел очень взволнованным и обеспокоенным.

— Все пять божественных оружий готовы?

Сюй Шуанлинь с ленцой ответил:

— Ты спрашиваешь это уже девятый раз, если спросишь в десятый, я брошу все и дело с концом.

Сгорая от нетерпения, Наньгун Лю нервно притопнул:

— Отлично, раз все хорошо, значит, ждем прибытия гостей в полном составе в день свадьбы Сы-эра… Дай мне еще раз взглянуть на список жертв. Хочу посмотреть, кто из них до сих пор не приехал.

Сюй Шуанлинь бросил ему тонкую бумажную брошюру, и Наньгун Лю вскочил на ноги, чтобы подхватить и тут же открыть ее. Словно у обезумевшего от жажды человека, дорвавшегося до воды, его лихорадочно блестевшие глаза жадно шарили по странице. Он взволнованно пересчитал раз, потом еще раз, тыкая пальцем в бумагу так, словно хотел продырявить лист насквозь.

— Все в сборе, — подтвердил Сюй Шуанлинь, заметив, что Наньгун Лю бормочет что-то себе под нос, словно безумец. — Больше двадцати заклинателей, плюс нанятые нами стражи. У всех чистая духовная суть одной из пяти стихий. Объединим мощь духовных ядер этих людей с силой духовных оружий. Может, это будет не так мощно, как при прямом использовании чистой духовной сущности, но этого должно хватить. Могу поручиться, что у нас получится открыть врата в Последний Круг Ада.

Наньгун Лю крепко сжал брошюру и кивнул головой:

— Хорошо.

— Но это твой последний шанс. Если снова облажаешься, боюсь, снять твое проклятие будет почти невозможно.

— Нет, на этот раз нам нельзя провалиться!

Все тем же ленивым голосом Сюй Шуанлинь ответил:

— Это ты себе скажи. Это тебе никак нельзя провалиться.

— Хорошо, хорошо, на этот раз я не должен провалиться, ни в коем случае! — после небольшой паузы Наньгун Лю спросил, — Шуанлинь, я все же волнуюсь, может еще раз прогоним наш план?

— …Братан[2], мы уже раз двадцать это делали.

[2] 大哥 dàgē — старший брат; старик/братан: при обращении к другу.

— Лишним не будет. В таком деле осторожность не помешает, — настаивал Наньгун Лю.

На лице Сюй Шуанлиня отразилась безысходность:

— Ну, как хочешь.

Наньгун Лю тут же начал детально проговаривать план:

— Вечером накануне свадьбы Сы-эра я соберу всех гостей на приветственный банкет во Дворце Шилэ. Во время жеребьевки вытащу двадцать одну заранее помеченную бирку, — он поднял голову и посмотрел на Сюй Шуанлиня. — Теперь твоя очередь.

— …Ну, я напрошусь пойти вместе с ними, — у Сюй Шуанлиня не было иного выбора, кроме как присоединиться к нему, — как только мы углубимся в лес, я поведу жертв к озеру Ганьцюань, там помещу в них черные камни Вэйци Чжэньлун, чтобы детки послушно передали свои духовные силы божественному оружию. После того, как я благополучно возьму их всех под контроль, запущу все фейерверки и открою Адские Врата.

— Хорошо! Хорошо! — в отличии от безучастного Сюй Шуанлиня, Наньгун Лю выглядел очень взбудораженным, и со всей серьезностью проговаривал последовательность действий. — Как только я увижу запущенные тобой фейерверки, то сразу же возьму пятерых нужных стражей и под предлогом закрытия Небесного Раскола, отправлюсь в охотничьи угодья, чтобы встретиться с тобой. Там мы поместим в стражей камни Вэйци Чжэньлун и принесем их в жертву!

Сюй Шуанлинь слегка кивнул и подвел итог:

— Ошибок быть не должно.

— Нельзя допустить ни единого промаха, — Наньгун Лю сжал перстень на своем большом пальце, отчего лицо его побледнело до синевы. — Я уже сыт по горло, с меня хватит!.. — пробормотал он.

Помолчав какое-то время, он вдруг резко вскинул голову и с тревогой спросил:

— Шуанлинь, точно можно обойтись без использования чистой духовной сущности? А если сила божественного оружия будет недостаточно чиста…

— Не волнуйся ты так. Эти пять божественных оружий — лучшие среди лучших, а возглавит их непревзойденное, самое мощное оружие в мире, что способно сдвинуть горы и заполнить ими моря. Как только мы вольем в него духовную энергию жертвы, считай, что дело сделано.

— А что если?.. Я говорю, а вдруг… что, если мы не сможем открыть Адские Врата или, как в Цайде, кто-нибудь помешает нам… тот же Чу Ваньнин! — сплюнув, Наньгун Лю продолжил. — Этот чертов Юйхэн, ярчайшая звезда ночного неба, почитаемый всеми Бессмертный Бэйдоу, вечно сует свой нос, куда не следует! В прошлый раз в Цайде нам по счастливой случайности удалось убить его. Такое большое деяние! Но кто же знал, что этот старый плешивый осел Хуайцзуй вернет его к жизни… Ненавижу!

Увидев этот отрывок воспоминаний, Мо Жань внутренне вспыхнул от гнева: в ту битву ситуация в Цайде настолько вышла из-под контроля, что все крупные духовные школы, включая орден Жуфэн, прислали своих заклинателей для подавления хлынувшей в мир нечисти. Больше сотни адептов Духовной школы Жуфэн также сложили головы в том бою, а эти двое с самого начала все знали и…

В таком случае кто из них фальшивый Гоучэнь?

Наньгун Лю или все же Сюй Шуанлинь?!

— Чу Ваньнину тогда не суждено было умереть, — спокойно отозвался Сюй Шуанлинь в иллюзорном мире. — Было бы жаль, если бы такой талантливый человек погиб из-за случайности.

— Что с того, что он талантлив? Я сразу невзлюбил его за то, что этот заносчивый праведник вечно задирает нос до небес!

— Эм, раз уж ты напомнил, бессмертный глава, ты же на днях встречался Чу Ваньнином. Что скажешь, это воскрешение из мертвых нанесло урон его духовным силам?

— Не знаю, что там с его духовными силами, но норов лучше не стал, – с ненавистью и злобой ответил Наньгун Лю. — Высоконравственный чистоплюй, смотрящий на людей свысока. Блять, в его присутствии я чувствуя себя шелудивым псом, вывалявшимся в грязи!

Сюй Шуанлинь рассмеялся:

— Глава, какая интересная метафора.

— Лучше не поднимай эту тему! Я бешусь только при упоминании об этой встрече! Я, уважаемый всеми глава самого большого и могущественного ордена в мире, любезно раскланиваюсь перед Чу Ваньнином, — допустим, это еще куда ни шло, но почему я должен сносить хамство его ученика? Этот несносный Мастер Мо — невоспитанный грубиян и норов у него даже хуже, чем у его учителя, — он сделал глубокий вдох, злобно сверкнув глазами продолжил, — вот где чистейшая древесная духовная сущность! Как жаль, что нельзя вернуться к первоначальному плану и вместо божественного оружия использовать его плоть и кровь как жертвенный дар Небесам! Хотел бы я использовать его как живой столб[3], чтобы разорвать небо и открыть вход в Ад!

[3] 人柱 rénzhù жэньчжу «человеческий/живой столб» — ритуал человеческого жертвоприношения в Китае, при котором жертву заживо замуровывали в одну из опор для будущего строения.

— На озере Цзиньчэн и в Персиковом Источнике мы дважды потерпели поражение, — сказал Сюй Шуанлинь. — А потом пять лет он не сидел на месте, постоянно странствовал, и найти его было практически невозможно. Даже в тот единственный раз, в логове демона на реке Хуанхэ, когда нам удалось заманить его в ловушку и серьезно ранить, этому парню опять крупно повезло, и проезжавший мимо Цзян Си помог ему. С тех пор Мо Жань оперился, он уже не тот семнадцатилетний мальчишка, так что теперь никому из нас с ним не справиться. Его чистая духовная сущность теперь нам не по зубам, так что план этот обречен на провал.

— Просто подожди! — взвился Наньгун Лю. — Когда я избавлюсь от проклятья, мои силы возрастут, и придет время, когда весь мир, включая Уважаемого Наставника Чу и Уважаемого Мастера Мо, будут стоять передо мной на коленях и повиноваться моим приказам!

Услышав эту похвальбу, Сюй Шуанлинь только улыбнулся, и промолчал.

После вспышки ярости, Наньгун Лю постепенно успокоился. Сделав несколько глубоких вдохов, он, уставившись на кольцо на своем большом пальце, вдруг спросил:

— Шуанлинь, пять лет назад, когда ты отказался от идеи использовать человека с древесной сущностью, истинная причина была не в том, что Мо Жань отправился странствовать и его было не отыскать?

— …

Медленно оторвав взгляд от кольца, Наньгун Лю продолжил:

— Это потому, что к тому времени ты обнаружил, что у Е Ванси чистая земляная духовная сущность, не так ли? Ты не захотел приносить свою приемную дочь в жертву, ведь в этом мире она для тебя единственный родной человек…

— В этом мире у меня нет родных людей, — бесстрастно прервал его Сюй Шуанлинь. — Кроме того, главе ведь известно, что у его сына чистая огненная духовная сущность. Допустим, я соглашусь пожертвовать Е Ванси, тогда, может, и глава сможет отказаться от Сы-эра?

— Оставим этот разговор, — с самым безмятежным выражением лица отмахнулся Наньгун Лю. — Раз уж можно людей заменить божественным оружием, то не стоит это обсуждать, так тому и быть.

— А если бы нельзя было заменить?

Наньгун Лю заметно напрягся:

— Что это значит?! Разве ты не обещал, что проблем не будет?

— Глава, не надо так волноваться. Это просто мое любопытство, но все же, если бы в этом мире было только пять человек с подходящими духовными сущностями, и только пожертвовав Сы-эром можно было открыть Адские Врата, что бы выбрал уважаемый глава? Продолжил бы страдать от проклятия или… — он не договорил, но уголки его губ приподнялись в глумливой насмешке.

Наньгун Лю тоже не ответил. Прошло довольно много времени, и наблюдавшие за этой сценой люди уже решили, что на этом все и закончится, но тут Наньгун Лю вдруг тихо сказал:

— Кто не заботится о себе, того покарают Небеса и Земля.

— !..

От этих его слов лица всех невольных зрителей исказились. Больше всех был поражен Сюэ Чжэнъюн, который любил своего сына больше жизни. Не в силах понять и принять выбор Наньгун Лю, обуреваемый гневом он воскликнул:

— Не может такого быть!.. Даже тигр не ест своих тигрят! Как можно пожертвовать сыном ради продления собственной жизни? Это просто абсурд!

Шокированный Наньгун Сы с потерянным выражением на лице застыл на месте. Лицо молодого человека ничего больше не выражало и глаза его были абсолютно пусты…

Сцена начала затемняться, и пронизанные светом фрагменты памяти, сталкиваясь между собой, разлетелись в разные стороны, издавая звуки, похожие на столкновение ветряных колокольчиков.

Когда перед зрителями вспыхнула новая иллюзия, они оказались под необъятным небом с очень низко висящими облаками. Возвышающиеся вокруг заснеженные горы ослепляли людей отраженным белым светом. Кто-то воскликнул:

— Это озеро Цзиньчэн?!

Автору есть что сказать:

Вторая часть главы — это, в основном, фрагменты воспоминаний, раскрывающие суть событий, что произошли раньше, но также есть мелкие детали, которые связаны с финалом истории и еще одной запретной техникой. Не волнуйтесь, в будущем вы получите ответы на все свои вопросы ~

Глава 166 - Уважаемая Учителем госпожа Жун

Это в самом деле было озеро Цзиньчэн. На его каменистом берегу можно было увидеть все ту же табличку с начертанной красной краской надписью «Путь вперед труден».

Действующими лицами этой иллюзии были все те же два человека: Наньгун Лю и Сюй Шуанлинь. Точнее, здесь было только два живых человека, потому что вся земля вокруг них была завалена множеством трупов людей.

Хотя, правильнее было бы сказать, трупами людей из племени русалок.

— Поторопись, если мы снова заблокируем дорогу и заклинатели не смогут подняться на гору, это может вызвать подозрения.

— Почти готово, — Сюй Шуанлинь сунул в рот одному из мертвых черный камень и затем мысленно прочитал тайное магическое заклинание, после чего русал неуверенно поднялся с земли и, поклонившись людям, с громким плеском прыгнул обратно в покрытое колотым льдом озеро Цзиньчэн. Сюй Шуанлинь сказал:

— Я еще не в полной мере овладел этой запрещенной техникой. Когда я достигну мастерства в ее использовании, больше не нужно будет помещать камень в каждого, достаточно будет подняться над ними и бросить камни сверху, и все они тут же окажутся в моей власти и будут подчиняться всем моим приказам.

— Настолько потрясающая мощь?

— Не зря же это назвали запретной техникой. Когда достигнешь высшего уровня, все живые существа становятся просто меховыми или кожаными мешками. Видел я одного… — Сюй Шуанлинь внезапно замолчал, а потом со смехом сказал, — я хотел сказать, читал в древних книгах, что настоящий мастер может оставить человека живым и в полном сознании, но при этом тот будет беспрекословно выполнять все его команды. Вот это, я считаю, потрясающе! На моем текущем уровне я могу управлять только мертвыми телами, но не контролирую души. Неплохо, конечно, но не идет ни в какое сравнение с реальной мощью этой техники.

Наньгун Лю кивнул:

— Тебе и незачем слишком быстро совершенствоваться в этом. Не стоит привлекать лишнее внимание.

— Уважаемый Глава, конечно, прав.

— Но благодаря тебе мы смогли найти способ… как снять с меня это проклятие. Нужно открыть врата на Последний Круг Ада, используя объединенную чистую энергию пяти элементов: дерева, земли, огня, воды и металла. Найти людей с подходящей духовной сущностью нелегко, ведь не можем же мы ходить по всем школам и искать тех, кто соответствует по всем параметрам. Но ты в корне преобразовал обитателей озера Цзиньчэн, и теперь они будут проверять всех, кто будет приходить сюда за божественным оружием и извещать тебя, если найдется кто-то подходящий. Так что можно просто расслабиться и получать удовольствие, пока другие сделают за нас грязную работу.

Разглагольствуя, Наньгун Лю подошел к лошади, достал из седельного мешка мандарин и, аккуратно очистив его от шкурки, с довольным вздохом вгрызся в сочную мякоть:

— Шуанлинь, вся нечисть озера Цзиньчэн не смогла одолеть тебя. Все-таки ты по-настоящему талантлив.

Сюй Шуанлинь со смехом ответил:

— Хотя озеро Цзиньчэн — очень древняя реликвия, но минуло слишком много времени и божественная сила, некогда вложенная в него Гоучэнем Шангуном, почти исчезла. Будь иначе, вряд ли я смог бы найти лазейку в его защите. Так что, Уважаемый Глава, спасибо за комплимент, но не стоит меня перехваливать

Наньгун Лю расхохотался:

— Но все же, скажи, как я могу тебя наградить?

— Мне не о чем просить.

— Эй, так не годится! Ты обязательно должен что-то попросить!

— Тогда, может, Уважаемый Глава наградит меня, позволив съесть половинку его мандарина.

Сначала Наньгун Лю изумленно замер, но тут же рассмеялся:

— И это все? — но все же очистил целый мандарин и отдал его Сюй Шуанлиню. — Тогда уж, бери целый.

— Половины достаточно, — губ Сюй Шуанлиня коснула бледная тень улыбки, — я не желаю многого.

— А ты и правда чудной[1]. Ну половину, так половину.

[1] 奇奇怪怪 qíqíguàiguài цици гуайгуай — слишком странный; такой чудной, что не описать словами.

Наньгун Лю протянул ему очищенную половинку мандарина, но так как пальцы Сюй Шуанлиня были в крови, он не захотел брать его и съел истекающую соком мякоть прямо из рук Наньгун Лю, после чего, осклабившись, сказал:

— Сладкий и сочный. Хороший вкус.

В это мгновение в лучах солнца улыбка Сюй Шуанлиня выглядела немного пугающей. Мандариновый сок вытек из уголка его губ, и он, словно ядовитая змея, вытянул язык, чтобы слизнуть его.

Наньгун Лю испугался и тут же отдернул руку. Но тут же на его лице отразилась досада и смущение, словно он и сам не мог понять, почему ему вдруг стало страшно.

Сюй Шуанлинь неожиданно сказал:

— Взгляните-ка на это.

Наньгун Лю проследил взглядом, и через мгновение его глаза расширились, а на круглом лице отразилась сложная смесь очень разных эмоций:

— Это… он…

— Да, это помфрет-каннибал[2].

[2] 食人鲳 shírénchāng шижэньчан «помфрет-каннибал» — пиранья.

Сюй Шуанлинь, взяв ветку, вытащив зеркального помфрета на песчаный берег, и, чуть наклонившись, внимательно изучил его. У монстра было тело рыбы и оскалившаяся голова льва, на клыках все еще не высохла кровь, а пара пустых пепельно-серых глаз вылезла из орбит и бессмысленно смотрела в небеса.

Сюй Шуанлинь случайно испачкался в его крови и, принюхавшись, тут же инстинктивно начал обтирать об песок свои босые ноги. Нахмурившись, он резюмировал:

— Фу, настоящая тухлятина.

Он распрямил спину и тут же пнул труп помфрета.

— Должно быть в озере Цзиньчэн редко встречаются такие злые создания. Говорят, Гоучэнь оставил охранять озеро с непревзойденным оружием тварей благородных и чистых сердцем, но с тех пор много воды утекло и здесь многое изменилось. Даже демоны могут вырваться из Преисподней, а боги пасть, так как можно требовать вечной святости от маленьких мифических зверей.

Наньгун Лю пробормотал:

— Так это он… хотел, чтобы я подарил ему сердце Жун Янь[3].

[3] 容嫣 róng yān жун янь «привлекать радость»; 容 róng — заключать в себе, обнимать, привлекать; 嫣 yān — очарование, веселье, улыбка; прекрасный облик.

Зрители за пределами иллюзии, за исключением давно знавшего правду Чу Ваньнина, услышав это, вздрогнули от ужаса. Изумленные и напуганные они потрясенно переспрашивали друг у друга:

— Что?!

— Жун Янь… это ведь… это…

Одни бормотали себе под нос, другие с изумлением и жалостью поглядывали на Наньгун Сы:

— Это ведь его...

Наньгун Сы оцепенел, а потом весь затрясся. Пошатываясь, он отступил назад, но тут же споткнулся и упал на колени. Без единой кровинки в лице он был бледнее покойника и ужаснее призрака.

— Мама? Это невозможно… невозможно!

При взгляде на него Е Ванси не могла сдержать слезы:

— А-Сы…

— Это невозможно! — Наньгун Сы был на грани безумия. Его мужественное лицо от ужаса, гнева, горя и страха исказилось до неузнаваемости. Сейчас он вообще ничего не слышал, и любые слова проходили мимо его сознания. — Это невозможно! Моя мать умерла в сражении с демоническим зверем! Отец сказал, что она обезглавила монстра, но он успел пронзить ей сердце!

Его тело прошила волна дрожи и он пробормотал себе под нос:

— Без сердца… пронзил сердце[4]… насмерть…

[4] 穿心 chuānxīn чуань синь «пронзить сердце» — проделать дыру в груди; пройти через центр; 心 xīn синь — сердце/душа/грудь/сердцевина/духовное ядро.

Он не плакал. Его широко открытые глаза были сухими и вылезли из орбит от охватившего его ужаса. Он хрипло повторял снова и снова, то шепча, то срываясь на крик, а потом крик перешел в исполненный ярости и боли безумный вой:

— Пронзил сердце! Пронзил сердце!

Внезапно нахлынули воспоминания.

Он был еще совсем мал, когда его родители вместе с группой других заклинателей из ордена отправились к озеру Цзиньчэн просить меч. Он помнил очень хорошо, как вечером накануне их отъезда убежал вместе с Наобайцзинем на задний склон горы в лесную часть охотничьих угодий и развлекался там до позднего вечера. Была уже глубокая ночь, когда он вернулся и тайком проскользнул в свою комнату. Он планировал сделать вид, что все это время просидел там, занимаясь чтением и каллиграфией, не зная, что после ужина матушка уже приходила его искать. Она хотела подарить ему недавно вышитый ею колчан для стрел, но в итоге, обойдя все крыло, занимаемое молодым баричем, так и не смогла его найти. Конечно, женщина тут же поняла, что вместо занятий он опять тайком убежал играть и развлекаться.

Жун Янь была очень сдержанной и холодной женщиной. Она никогда не баловала Наньгун Сы, относясь к нему без душевной теплоты, которую люди ждут от матери любящей своего сына. Когда она второй раз зашла в покои сына, то увидела, что полностью одетый Наньгун Сы сидит за столом и делает вид, что увлеченно читает «Свободное скитание[5]». Кивая головой, он вдохновенно читал вслух. Жун Янь попросила его оторваться от книги, а затем спросила:

[5] 逍遥游 xiāoyáoyóu «свободное скитание» первая часть из трактата «Чжуан-цзы». Это один из наиболее крупных философских древнекитайских трактатов — даосская книга притч.

— Чем ты занимался после ужина?

Наньгун Сы, конечно, не знал, что Жун Янь давно уже раскрыла, что он занимался посторонними делами. Отложив бамбуковые дощечки, он почесал в затылке и, сияя улыбкой, ответил:

— Мама, я учился: книгу заучивал.

— Читал весь день?

Боясь наказания, мальчик немного помялся, но все же кивнул головой:

— Д-да… Да!

Жун Янь расправила плечи, гордо вытянула шею, вскинула подбородок и, взглянув на сына сверху вниз, холодно сказала:

— Лжешь.

Испуганный Наньгун Сы покраснел, но упрямо возразил:

— Я не лгу.

Жун Янь без лишних слов взяла его бамбуковые дощечки и, сложив их, спросила:

— «И если бы весь свет принялся его бранить, он бы не счел себя опозоренным*»... Что за фраза стоит перед этим предложением?

— Пока… весь свет… ээ…

— «Да если бы целый свет его хвалил, он все равно бы не загордился[6]»! — Жун Янь нахмурила свои изящные брови.

[6] Выдержки из притчи о Разнице между большим и малым, малым и великим из «Свободного скитания».

— Наньгун Сы, это так ты обычно учишься? Мало того, что бездумно развлекаешься допоздна вне дома, так теперь еще и врать научился?!

— Матушка…

— Не зови меня так!

Увидев, что она в гневе, Наньгунь Сы запаниковал. В отличии от его мягкого и доброжелательного отца, его сильная духовно, воинственная[7] и подавляющая мать пугала его.

[7] 戎装 róngzhuāng жунхуан «военное снаряжение». От переводчика: здесь идет противопоставление Жун Хуан — Жун Янь, с намеком на то, что имя не соответствует характеру.

— Ты такой никчемный!

У мальчика покраснели глаза, ведь больше всего он боялся, что она опять будет его ругать. Поэтому он, затаив маленькую надежду на удачный исход, принялся выкручиваться:

— Я… я не долго гулял. Всего лишь после ужина совсем немного поиграл во дворе.

Мать пристально посмотрела на него. Изначально, Жун Янь почти не сердилась, но чем больше ее сын прибегал ко лжи и уловкам, пытаясь настоять на своем, тем сильнее она злилась.

— Как только стемнело, я сразу вернулся…

Хлоп!

Звонкая пощечина прервала Наньгун Сы на полуслове.

Грудь Жун Янь ходила ходуном от гнева. Замерев на месте с поднятой для удара рукой, она яростно закричала:

— Наньгун Сы! Жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство, грабеж — семь недопустимых вещей для благородного человека! Разве не этому ты должен был научиться? Ты так и будешь продолжать лгать своей матери?!

Ошеломленный ее ударом Наньгун Сы не сразу смог прийти в себя. Слезы обиды в один миг переполнили его глаза, и, чувствуя себя несправедливо обиженным, он громко закричал:

— Если бы ты не была такой жестокой, разве захотел бы я обманывать тебя? Чуть что не так, ты сразу бьешь и бранишь меня… Ты... Ты плохо ко мне относишься! Ты мне не нравишься, я тебя не люблю! Я люблю папу! — сказав это, он попытался убежать, намереваясь найти Наньгун Лю.

— Ты останешься со мной!

Изменившаяся в лице Жун Янь крепко схватила его. Яростно сверкая глазами, она ткнула ярко-красным ногтем в нос сына и процедила:

— Зачем ты бежишь искать своего отца? Твой отец просто ничтожество, только и умеет, что заискивать и льстить! Неужели хочешь пойти по его стопам?! Сядь на место!

— Я не хочу! Не хочу!

Жун Янь, сжав зубы, подтащила Наньгун Сы к его учебному столу, но стоило ей отпустить его, мальчик тут же вскочил и бросился бежать. Ей ничего не оставалось, кроме как, подняв руку, бросить в него ограничивающее заклинание, что тут же связало его по рукам и ногам. Поставленный на колени, Наньгун Сы чувствовал себя униженным и злым, задыхаясь, как загнанный в клетку зверь.

— Отпусти меня! Я не хочу такую мать! Ты… ты ни разу слова мне доброго не сказала, никогда не заботилась обо мне, только и знаешь, что ругать меня… Ты всегда только бранишь меня!

Лицо Жун Янь то краснело, то бледнело, губы дрожали. Спустя долгое время она, наконец, сказала:

— Ты дашь мне честное слово, что останешься в комнате и выучишь «Свободное скитание» от начала до конца. Я завтра приду и проверю. Если будешь упрямиться, я…

В конце речи Жун Янь немного растерялась: и что тогда? На самом деле она сама не знала. С детства она отличалась прямолинейностью и вспыльчивым характером и могла, не обращая внимания на статус Главы, публично сделать выговор своему слабохарактерному мужу.

Но Наньгун Сы… Что она могла сделать с ним?

На какое-то время Жун Янь застыла без движения, испытывая одновременно печаль и злость, обиду и беспомощность. Всплеск эмоций спровоцировал обострение старой болезни и ее скрутил приступ кашля. Жун Янь кашляла и кашляла, изо всех сил пытаясь удержать пошедшую горлом кровь. Прежде чем Наньгун Сы успел это заметить, она вытерла рот платком и очень грустно произнесла вмиг охрипшим голосом:

— Сы-эр, ты еще очень молод и еще не можешь ясно видеть, что хорошо, а что плохо. Порой человек, что мягок с тобой, не обязательно желает тебе добра, так же как и тот, кто строг с тобой, не обязательно желает тебе зла. Твой отец слабак и бездарь, не говоря уж о том... — она остановилась, не зная, как продолжить. Подумав немного, она решила не озвучивать свою мысль и сказала другое, — твоя мать не хочет, чтобы ты стал таким заклинателем и Главой, как он…

Наньгун Сы прикусил губу и ничего не ответил.

— Ты очень непослушный и небрежно относишься к обучению, ладно, не такой уж большой проступок, но как вышло, что ты научился так красноречиво лгать и мошенничать? Многовековая слава нашей Духовной школы Жуфэн основана на том, что только достойные люди[8] могут стоять на вершине мира совершенствующихся. Раз твой отец никогда всерьез не пытался донести до тебя эту истину, как твоя мать, я должна наставить тебя на верный путь. Даже если ты не хочешь меня слушать, даже если считаешь, что я слишком строга и жестока с тобой, даже если ненавидишь меня, я буду повторять это снова и снова, пока ты не запомнишь.

[8] 君子 jūnzǐ цзюньцзы — человек высоких моральных качеств, человек чести. От переводчика: здесь отсылка к названию ордена 儒风门 rúfēng жуфэн «нравы ученых людей».

— …Папа не наставляет меня, потому что оберегает! Он понимает, что я еще ребенок, поэтому хочет, чтобы у меня было счастливое детство, а что ты?! – сердито крикнул Наньгун Сы. — Разве ты мать? Ты видишь во мне только молодого господина Духовной школы Жуфэн, который когда-нибудь станет Главой! Рядом с тобой у меня не было ни одного счастливого дня! Я не буду тебя слушать!

От возмущения кровь прилила к лицу Жун Янь, и ее бледные щеки окрасились болезненным румянцем. Она поспешно прикрыла лицо платком и снова закашлялась. Потребовалось время, чтобы она смогла отдышаться после приступа и сказать:

— Ладно. Пусть ты не желаешь слушать, я все равно буду говорить тебе это до тех пор, пока однажды ты не поймешь.

— … — но этот ребенок был слишком упрямым и просто закрыл уши руками.

Жун Янь опустилась на стул и постаралась успокоиться, но пульсирующая боль в сердце никак не желала уходить. Очень давно, в юные годы, сражаясь с нечистью, она была ранена. Хотя с тех пор каждый день она принимала лекарства, но последствия ранения превратились в хроническую болезнь, которая с каждым годом все сильнее подтачивала ее хрупкое здоровье. Подняв голову, в неровном свете свечей она посмотрела на своего непокорного ребенка и невольно закрыла глаза.

После продолжительного молчания, она вновь заговорила, медленно роняя слова:

— Сы-эр, мама не сможет быть с тобой рядом всю жизнь. Придет день, когда я больше не смогу присмотреть за тобой и предостеречь от заблуждений. Я только надеюсь, что ты когда-нибудь сам сможешь во всем разобраться…

Она вдруг замолчала и не стала развивать эту тему.

Потому что увидела, как связанный ее заклятием Наньгун Сы, сгорбившись и подогнув ноги под себя, сидит на полу и рыдает навзрыд. Из-за ее жестокости и брани смешливый, жизнерадостный и открытый сыночек, ее Сы-эр захлебывался слезами.

Жун Янь оцепенела. Затем она медленно встала и подошла к установленному ей барьеру и, подняв руку, хотела снять связывающее заклинание и, склонившись, обнять сына, погладить его опухшую красную щеку и поцеловать в лоб.

Но мать смогла сдержать свой порыв. В конце концов, она по-прежнему была зла на него. В итоге, так, стоя над ним, Жун Янь все же закончила свою прерванную ранее речь:

— Когда-нибудь ты сам поймешь… жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство, грабеж — семь вещей, что недопустимы для благородного человека из ордена Жуфэн.

— Я не пойму, я не желаю это понимать… я… я … — Наньгун Сы поднял заплаканные глаза на мать, стоявшую за связывающим его барьерным заклятием и, рыдая в голос, громко крикнул, — я ненавижу тебя! У меня нет такой матери, как ты!

— …

В эту минуту, лицо Жун Янь по ту сторону связывающего барьера, стало безжизненно серым. Казалось, что сердце этой непреклонной и решительной женщины разрывается от горя.

Последние двадцать лет это лицо часто появлялось во снах Наньгун Сы, после которых наутро его подушка была мокрой от слез. Но тогда он был похож на маленького ядовитого скорпиона, беспорядочно размахивающего своими клешнями, снова и снова вонзая ядовитое жало в материнское сердце.

Боль. Эта боль и правда была слишком сильна.

Он знал, что она останется с ним на всю жизнь, ведь он никогда не сможет смириться и простить себя.

Спустя два дня Жун Янь так и не пришла увидеться с ним. Вместо этого она отправила служанку отнести ему расшитый камелиями колчан и письмо.

Это письмо было написано рукой его матери в строгой и отстраненной манере, и в нем было не так уж много приятных слов. Мать всего лишь сообщала, что, зная о том, что Наньгун Сы недавно приступил к обучению боевым искусствам и особенно ему нравится практиковаться в стрельбе из лука, она вышила для него колчан для стрел. Кроме того в письме она сообщала, что вместе с его отцом отправляется на озеро Цзиньчэн, но когда вернется, обязательно тщательно проверит его знания в части понимания «Свободного скитания», в надежде, что на этот раз он не будет упрямиться и потворствовать своему дурному характеру.

А что же он?

Что он сделал?

Его гнев не прошел. Он затаил в сердце ненависть и взяв нож, разрезал вышитый мамой колчан на куски, письмо от нее швырнул в огонь, превратив его в пепел, а дощечки«Свободное скитание» размолотил в щепу. Выместив зло на бессловесных вещах, в силу своего возраста ребенок почувствовал облегчение и даже радость.

Он отомстил ей.

Он ненавидел ее.

Пусть она знает, что он никогда не будет слушать поучения такой отвратительной матери, он никогда не согласиться с ней, он…

Скаля зубы, он будет биться с ней до конца. В сердце своем он уже строил планы и неприступные стены.

Он ждал, что его мать склонит голову перед ним, признает свои ошибки, и еще, может быть… на самом деле, вся его мелочная злоба и жалкие попытки отомстить были направлены лишь на то, чтобы привлечь ее внимание и добиться от нее ласкового слова и нежного материнского объятия.

Он много чего ждал.

Будь то, признание вины, нежное объятие, раскаяние или ласка, он принял бы все!

Сияя от воодушевления, он приготовился встретить врага во всеоружии и с нетерпением ждал возвращения этой женщины, чтобы объявить ей войну, но в итоге…

Он дождался только ее мертвого тела.

«Ночью в лесу Глава Духовной школы Жуфэн был атакован. Его жена заслонила его своим телом и умерла от проникающего удара в сердце».

Когда процессия с гробом подошла к воротам, Наньгун Сы бездумно стоял у парапета на привратной башне у ворот ордена Жуфэн.

Глава 167 - Учитель, я не хочу, чтобы вас снова бранили 18+

Но иллюзия не рассеялась из-за боли и страданий Наньгун Сы, безжалостно продолжая раскрывать людям кровавую правду о всей подоплеке событий последних лет.

На берегу озера Цзиньчэн Наньгун Лю пнул оскаленную морду помфрета-каннибала, и, еще раз взглянув на него, пробормотал:

— Скотина.

— Эта скотина и правда возжелала духовное ядро твоей супруги, но уважаемый Глава мог бы отказаться его отдавать, — сказал Сюй Шуанлинь, — и все же уважаемый Глава ради того, чтобы получить божественное оружие, продал свою жену.

— Что значит продал? Когда ты так говоришь, это слишком неприятно звучит. У сестрицы-наставницы Жун давно были проблемы со здоровьем. Лучший целитель с Острова Линьлинь осмотрел ее и подтвердил, что дни моей жены сочтены. Если бы она была здорова телом, разве согласился бы я отдать ее сердце этому свирепому монстру?

Сюй Шуанлинь чуть приподнял брови, но промолчал.

Наньгун Лю какое-то время смотрел на помфрета-каннибала и вдруг, вскипев, в сердцах с обидой сказал:

— Судьба несправедлива!

Казалось бы, как человек, находящийся в зените богатства и славы, может сетовать на судьбу? Несколько удивленный подобным заявлением, озадаченный Сюй Шуанлинь со смехом спросил:

— Что?

— Я говорю, что судьба несправедлива.

— …

— Почему, когда другие приходят просить божественное оружие, к ним являются благословенные звери и просят принести цветущую ветвь, спеть песню и тому подобную ерунду, а как пришел я, так ко мне заявился злой демон и потребовал жизнь моей жены… Что мне оставалось делать? Какой у меня был выбор?

Наньгун Лю выглядел очень подавленным.

— Ты ведь сам видел, когда я просил духа озера Цзиньчэн о божественном оружии, никто из тех, кто сопровождал нас, и слова не сказал, и только так называемый Уважаемый Наставник посмел меня попрекать. Этот Чу Ваньнин… блять, этот пятнадцатилетний пацан уже тогда посмел пойти против меня… Еще молоко на губах не обсохло, а уже возомнил себя образцом человеколюбия, нравственности и морали… Конечно, от пустой болтовни язык не отвалится, посмотрел бы я на него в деле[1]! Никогда не поверю, что если бы перед ним встал такой выбор, он бы предпочел умирающую от болезни жену мощному божественному оружию!

[1] 站着说话不腰疼 zhànzhe shuōhuà bù yāoténg чжаньчжэ шохуа бу яотэн «от праздной болтовни спина не заболит» — обр. болтать без дела; легко сказать, сложно сделать.

Сюй Шуанлинь рассмеялся:

— На самом деле трудно сказать, как оно было бы. Не смотри на меня так, по правде говоря, никогда не угадаешь, что творится в голове у этих добродетельных людей.

— А о чем они еще могут думать? Только о том, чтобы их имя было увековечено в летописях, и весь мир восхвалял их праведность. Что я, не знаю их?

Чем больше Наньгун Лю думал на эту тему, тем сильнее была его обида. Бормоча проклятья, он пинал труп помфрета.

— С тех пор, как я занял пост Главы, со мной не раз обходились несправедливо, не говоря уж о проклятье, но при этом мне приходится каждый раз с улыбкой встречать людей, что обидели меня… хорошо еще, что я могу сдержать свой гнев и выдержать любое унижение[2], иначе, боюсь, я бы умер от руки Чу Ваньнина еще в тот год, когда просил у озера божественное оружие.

[2] 胯下之辱 kuàxià zhī rǔ — позор пролезания под чужим задом (между ляжками): принуждение к этому действию считалось крайним унижением и позором.

— Думаю, ты прав, — Сюй Шуанлинь неожиданно прищурился и с улыбкой добавил, — я тоже думаю, что Чу Ваньнин в том году хотел тебя убить. Не ожидал, что ты не только сможешь убедить его не использовать Тяньвэнь и вымолишь у него жизнь, но еще и уболтаешь никому не рассказывать о том случае на озере Цзиньчэн. Что-что, а в умении сохранить свою шкуру в целости и сохранности тебе равных нет, и этой способностью уважаемого Главы я не могу не восхититься.

— Как бы он ни был тогда зол, Чу Ваньнин не мог не понимать, что хаос в Духовной школе Жуфэн ни к чему хорошему не приведет, – ответил Наньгун Лю. — Кроме того, у меня был еще и Сы-эр. Для такого маленького ребенка лучше было думать, что его мать погибла, героически сражаясь с нечистью, чем знать неприглядную правду.

Сюй Шуанлинь восхищенно вздохнул, а потом чуть кивнул головой и вдруг совершенно прямо и беспристрастно сказал:

— Неудивительно, что он захотел покинуть орден. Если бы я был на его месте, меня бы тоже тошнило от тебя.

— Ты думаешь, я этого хотел? У меня что, был выбор? Я тебе уже все объяснил, это несправедливость судьбы, — ответил Наньгун Лю.

Увидев эту сцену, некоторые тайком начали посматривать в сторону Чу Ваньнина и перешептываться:

— Выходит, наставник Чу с самого начала знал о деле супруги Жун?

— Не просто знал, но никому ничего не рассказал и тем самым помог Наньгун Лю сокрыть это преступление.

— Возможно в юные годы не хватило решимости, ведь тогда ему было всего пятнадцать. Кто бы захотел вызвать неудовольствие Духовной школы Жуфэн? Оскорбишь их, так потом так одарят, что не унесешь[3].

[3] 吃不了，兜着走 chībuliǎo dōuzhe zǒu «не доешь — возьмешь с собой» — обр. расхлебывать последствия; не сойдет с рук; даром не пойдет.

Были и те, кто шепотом пытались заступиться за Чу Ваньнина:

— А по-моему, причина в другом, и он не хотел из-за уже допущенной ошибки нанести еще больший вред. Все слышали, как Наньгун Лю сам сказал, что наставник Чу не разглашал правду, потому что опасался, что это будет большим ударом для Наньгун Сы.

— В таком случае он неверно расставил приоритеты. Что важнее, душевное спокойствие маленького ребенка или порядочность Главы ордена? Увы, если бы эта правда вышла наружу раньше, Духовная школа Жуфэн не оказалась бы сейчас в таком положении.

— Сложно сказать, как оно было бы. Если бы он все рассказал еще тогда, боюсь, что в Верхнем Царстве могла начаться смута… Одним словом, каждый человек делает свой выбор и, окажись ты на его месте, еще неизвестно, решишься ли ты бесстрашно выступить вперед и взять на себя ответственность за последствия.

— Эй, не наговаривай на меня, на его месте я бы точно сразу же раскрыл всему миру правду о Наньгун Лю. Если знаешь о черных делах человека и остаешься сторонним наблюдателем, то сам становишься сообщником его преступлений.

Пусть люди разговаривали шепотом, но у Мо Жаня был очень хороший слух. Как только несколько фраз долетели до его ушей, он тут же разозлился и хотел громко высказаться по этому вопросу, но тут его крепко ухватили за рукав.

— Учитель!

С нечитаемым выражением на лице Чу Ваньнин покачал головой:

— Незачем это обсуждать.

— Но все было не так! Они что, не понимают? В той ситуации как вы могли обнародовать это дело? Это кто тут еще не умеет правильно расставлять приоритеты? Сейчас мы все выясним…

В разгар его пламенной речи Чу Ваньнин тихо и холодно обронил:

— Злишься?

Мо Жань кивнул.

— Хочешь непременно что-то сделать?

Снова кивок.

— Хорошо, тогда можешь помочь мне заткнуть уши, — сказал Чу Ваньнин.

— …

— Я не хочу спорить с ними, но и слушать все это не хочу. Помоги мне закрыть уши, а когда они закончат, уберешь руки.

Мо Жань не стал ждать и тут же встал за спиной Чу Ваньнина, прикрыв ладонями его уши. Он опустил взгляд на макушку человека перед собой, все еще чувствуя себя очень злым и подавленным. У него болело сердце за него, и ему на самом деле было сложно понять, почему, несмотря на то, что Чу Ваньнин всю жизнь старался поступать правильно, люди все еще были недовольны его поступками? Этот человек обе жизни прожил ради других и никогда не думал о собственной выгоде, так почему хватило одного спорного решения в деле, где до сих пор не все было ясно и понятно, и столько людей готовы осудить его, с радостью поливая грязью за спиной?

Похоже, так уж повелось с давних пор: люди готовы со слезами на глазах благодарить злодея за один хороший поступок и за малейшую ошибку разорвать на куски хорошего человека.

В прошлой жизни Тасянь-Цзюнь убил бесчисленное множество людей, но однажды, не ясно с какого перепоя, пожаловал каждому монаху буддийского храма Убэй по двадцать тысяч золотом. После этого люди на тысячи голосов начали петь ему хвалу, утверждая, что Наступающий на бессмертных Император раскаялся в своих преступлениях и встал на праведный путь[4]. В то время, совершив такой незначительный хороший поступок, в глазах народа Тасянь-Цзюнь тут же воссиял праведностью святого небожителя.

[4] 放下屠刀立地成佛 fàngxià túdāo lìdì chéng fó фанся тудао лиди чэн фо «положить нож и тотчас же стать буддой» — обр. в знач.: раскаяться в своих преступлениях, встать на праведный путь.

Ну а что Чу Ваньнин? Чу Ваньнин бесспорно является образцовым наставником, самым гуманным и добрым человеком в мире, но стоило ему один раз принять неверное решение, как все вокруг готовы приписать ему дурные намерения.

Сколько раз такое случалось?

Чу Ваньнин действует жестко и хладнокровно, люди сразу упрекают его в черствости и бесчувственности.

Чу Ваньнин пытается действовать мягко и гибко, тут же люди упрекают его в трусости и нерешительности.

Во время своих пятилетних странствований Мо Жань как-то услышал рассказ о происшествии с землевладельцем Чэнем из Цайде. Кто бы мог подумать, но рассказчик утверждал, что в погоне за славой и ради привлечения внимания к своей персоне Чу Ваньнин кнутом отхлестал своего нанимателя, нанеся вред простому человеку…

— Он просто бесчувственный чурбан без стыда и совести. Не верите? Вот скажите, парни, разве может быть, чтобы у хорошего человека не нашлось хотя бы трех преданных друзей? Посмотрите на этого Чу Ваньнина! Еще в пятнадцать лет он взбунтовался и покинул своего наставника Великого Мастера Хуайцзуя, а потом всегда держался особняком. Мир так велик, но кто захотел бы стать его сердечным другом?

Даже если тогда в Цайде хозяин Чэнь допустил ошибку, он все равно был заказчиком. В той истории Чу Ваньнин дважды оступился, ведь своими действиями он нанес удар не только по деловой репутации своего ордена, но и пренебрег кодексом поведения заклинателей. По-моему, из-за того, что он так долго был один, его душевное здоровье несколько пошатнулось.

Душевное здоровье пошатнулось?

В конце концов, надо еще посмотреть, у кого что пошатнулось.

После того, чем пожертвовал ради вас этот человек, неужели вам все еще недостаточно?

Неужели вы действительно хотите выжать из него всю кровь, пережевать его плоть и принести в жертву его кости? Только так он станет достаточно хорош для вас? Тогда он не посрамит землю и небеса и будет достоин присвоенного ему вами звания Уважаемый Наставник Чу?

Чтобы закрыть его уши, Мо Жаню пришлось поднять руки. Чу Ваньнин и правда был довольно высоким мужчиной, но когда они стояли рядом, его макушка едва достигала подбородка Мо Жаня. Чу Ваньнин вовсе не был хрупким и слабым человеком, но, глядя на него из-под полуопущенных ресниц, в этот момент Мо Жань остро чувствовал, как он уязвим. Не выдержав напора чувств, плотина в его сердце рухнула, и его вмиг затопило безграничной любовью и нежностью.

Еще никогда он так сильно не желал обнять этого человека.

И в этом не было никакой похоти, он хотел просто обнять его, согреть теплом своего тела, своей плотью и кровью защитить его от этого жестокого мира. Только это и ничего более.

Все те пафосные речи и разглагольствования, что только звучали, в стиле «если бы это был я, на его месте я бы уж точно…», Чу Ваньнин слышал не раз, и в отличие от Мо Жаня реагировал на них довольно спокойно, даже безразлично.

Тем временем воспоминание об эпизоде на озере Цзиньчэн закончилось, и этот фрагмент начал разрушаться. Чу Ваньнин отвел взгляд и увидел Наньгун Сы, который так и продолжал стоять на коленях спиной к нему, даже не пытаясь подняться.

Чу Ваньнин тихо вздохнул.

Хотя в глазах всего мира он не был учителем Наньгун Сы, на самом деле Чу Ваньнин всегда считал его своим учеником. Именно поэтому он до конца надеялся, что Наньгун Сы никогда не узнает правды, и всю жизнь проживет с верой в то, что по несчастливой случайности Жун Янь погибла в сражении с монстром. Но его надеждам не суждено было сбыться, и спустя столько лет пламя все же добралось до бумаги и превратило ее в пепел.

В глазах Чу Ваньнина стоящий на коленях взрослый Наньгун Сы и преклонивший колени перед гробом матери малыш из его воспоминаний вдруг наложились друг на друга.

Тот ребенок с большим трудом пытался по памяти декламировать текст из «Свободного скитания». Но взявшись за то, что было ему не под силу, он не смог запомнить все хорошо. Вытирая слезы, то и дело спотыкаясь, Наньгун Сы упрямо читал наизусть для своей матушки:

— В Северном океане обитает огромная рыба Кунь. Она может обернуться птицей Пэн, у которой спина длиннее, чем горный хребет… – всякий раз, когда он запинался, на его нежном детском личике отражалось такое глубокое горе, которое не должен знать такой малыш. — Если бы целый свет… хвалил… не загордился, весь свет… осуждал… он бы не… испугался. Покой… покой внутри и снаружи делится на…

Тонкий детский голос неожиданно оборвался. Похоже, он забыл следующую строку. Крохотное тело задрожало, как ветка ивы на ветру. В конце концов, он закрыл лицо руками и, не в состоянии больше сдерживаться, зарыдал в голос.

— Мама… я был не прав, Сы-эр виноват… Просыпайся... проснись, ладно? Мама… я больше никогда не буду баловаться… Как только ты проснешься, ты будешь снова учить меня, ладно?

Позже «Свободное скитание» стало той книгой, которую Наньгун Сы по памяти переписывал на каждом утреннем уроке. Она стала его неизменным спутником с детства до бурной юности молодого хозяина Духовной школы Жуфэн.

Госпожа Жун ушла, и больше никто не смог его обучать.

А вскоре и Чу Ваньнин ушел, не оглядываясь.

Наньгун Сы больше не принял ни одного постоянного наставника. Полагаясь лишь на отремонтированный ветхий колчан и опираясь на одну истину «жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство, грабеж — семь вещей, что недопустимы для благородного человека из ордена Жуфэн» в величайшей духовной школе в мире, где чужую душу не увидеть за льстивой улыбкой[5], в конце концов, он вырос хорошим человеком и настоящим героем, в корне отличающимся от своего отца.

[5] 人心隔肚皮 rénxīn gé dùpí жэньсинь гэ дупи «чужое сердце [нутро] за кожей живота не разглядеть» — обр. чужая душа - потемки.

Так прошло уже около пятнадцати лет с того дня, как умерла госпожа Жун.

Фрагменты призрачной иллюзии снова собрались вместе, и на этот раз перед глазами людей появились внутренние покои Наньгун Лю. В ночь полнолуния Наньгун Лю скрючился на занавешенной сверху летней циновкой плетеной кровати, мертвой хваткой вцепившись в плетеную бамбуковую подставку[6]. Несмотря на то, что на дворе было лето, и Наньгун Лю накинул на себя несколько толстых матрасов, его губы посинели, а тело била крупная дрожь.

[6] 竹夫人 zhúfūrén чжуфужэнь — бамбуковая жена: бамбуковая плетеная подставка для рук и ног — постельная принадлежность в жаркую погоду.

Чу Ваньнин похлопал Мо Жаня по руке:

— Отпусти, я тоже хочу наблюдать.

Мо Жань ответил:

— Вы можете и не смотреть, я все вам перескажу, — он все еще не хотел отнимать руки от ушей Чу Ваньнина, но когда Чу Ваньнин хлопнул его по ладоням, Мо Жань понял, что ему его не переспорить и неохотно опустил руки. Все еще недовольный, он мрачно оглянулся вокруг, про себя решив, что если еще хоть кто-нибудь осмелится сказать плохо о Чу Ваньнине, он обязательно запомнит этих людей, чтобы впоследствии разобраться с каждым по отдельности.

Тем временем в иллюзии Сюй Шуанлинь неспешно вошел в комнату и с ленцой поприветствовал Главу бледным подобием уважительного поклона. Но Наньгун Лю, похоже, уже давно привык к подобному небрежному обращению и не придал этому никакого значения. Уставившись на него налитыми кровью глазами, он дрожащим голосом спросил:

— Шуанлинь, лекарство? Где мое лекарство?

— Так уж получилось, что у меня ничего не вышло.

— А-а-а! — закричал Наньгун Лю. От гнева, боли и страха из его глаз брызнули слезы и потекли по искаженному лицу, смешиваясь со слезами и соплями. – Как… Как так…. Почему… ты же сказал, что это возможно… я больше не вынесу! Мои кости словно шипы раздирают мое тело! Скорее, помоги мне закрыть окно поплотнее, чтобы и лучик света ни проник сюда, чтобы ни один лучик…

— Оно уже очень плотно закрыто. Сегодня полнолуние, так что даже если ты не выйдешь наружу, все равно будешь чувствовать боль. Бесполезно, тебе этого не избежать, — ответил Сюй Шуанлинь.

— Нет… нет! Лекарство? — Наньгун Лю словно сошел с ума. — Лекарство! Что с лекарством!? Ты сказал, что сможешь подобрать нужный состав! Я ведь поверил тебе! Где мое лекарство?!

— Я заново пересмотрел все свитки. Это проклятие слишком сильное и от его ужасного яда нельзя избавиться, если не использовать одну вещь.

— Что за вещь? Я отдам тебе все, что хочешь! Только дай мне лекарство! Дай мне лекарство!

— Мне нужно духовное ядро того, кто наложил это проклятье, — ответил Сюй Шуанлинь.

— ..! — от лица Наньгун Лю вмиг отлила вся кровь.

— Духовное ядро… ты хочешь… ты хочешь его духовное ядро?

— А оно есть?

— Откуда же оно возьмется?! — взревел Наньгун Лю. От этого всплеска эмоций его волосы растрепались, а в уголках губ выступила слюна. — Ты ведь знаешь того, кто меня проклял! Мой «хороший» учитель, это ничтожество… благородный человек! Ло Фэнхуа! Он захватил мое место, так что, как только я занял пост Главы, сразу же приказал разорвать его труп на тысячи частей! После этого я взял его останки и бросил в самое проклятое место на земле, Кровавый Пруд[7], тем самым отправив его душу на Последний Круг Ада без права на перерождение! Ныне даже кости его сгнили и ничего не осталось! А ты хочешь, чтобы я отыскал его духовное ядро? Где мне его искать?! Как я его найду?!

[7] 血池 xuèchí сюэчи — пруд крови: будд. место для грешников в аду.

Сюй Шуанлинь промолчал. Дождавшись, пока Наньгун Лю закончит орать и начнет задыхаться от отчаяния и боли, он неспешно предложил:

— Я знаю еще один способ, но будет очень трудно воплотить его в жизнь. Хочешь услышать?

— Говори… говори, скорее, расскажи мне!

— Хотя Ло Фэнхуа и умер, ты должно быть знаешь, что в «Книге мертвых[8]» написано, что душа, попав на Последний Круг Ада, несмотря на то, что теряет возможность переродиться, все же может объединить все свои три души и семь духов[9], чтобы, сформировав дьявольский зародыш, внутри него воссоздать кости и плоть своего прижизненного облика. Чем более трагической и жестокой была смерть, тем сильнее будет порожденное душами дьявольское отродье, вплоть до того, что дьявольский зародыш может сформировать вокруг себя огромный скелет, который будет защищать души от рассеивания.

[8] 亡人录 wángrénlù ванжэньлу — записи/список мертвецов/пропащих душ.

[9] 三魂七魄 sānhúnqīpò саньхуньципо— даос. тройственное духовное (разумное) начало и семь нечистых (животных) духов (в теле человека); три бессмертных души и семь смертных форм в даосизме, противопоставляющие духовную и плотскую стороны человека.

— И что с того? Я же не могу отправиться на Последний Круг Ада, чтобы вскрыть его труп и…

— Ты не можешь пойти туда, но можно настойчиво пригласить его прийти сюда, — Сюй Шуанлинь улыбнулся. В свете свечи его лицо выглядело безмятежным, словно они обсуждали приглашение давнего друга на чаепитие. — Призрачный и смертный мир разделены барьером, но, если соединить пять чистейших душ пяти элементов, в нем можно проделать брешь прямо на Последний Круг Ада.

— Открыть…. дверь прямо на Последний Круг Ада?

Сюй Шуанлинь со смехом ответил:

— Верно! Проделав дыру в барьере, мы вызовем дьявольский зародыш Ло Фэнхуа сюда. Сформированное душами тело по всем параметрам, включая духовное ядро, будет таким же, каким оно было при жизни. Съешь плоть, выпьешь кровь, вытащишь из него духовное ядро и можешь забыть о своем проклятии, — он сделал небольшую паузу, прежде чем продолжил. — Вот только собрать сразу пять чистейших духовных сущностей будет тяжеловато. Нам нужно найти хотя бы одну совершенную душу с самой чистой и мощной духовной энергией… но ты не волнуйся раньше времени. Я подумаю и обязательно найду решение этой проблемы.

Наньгун Лю открыл рот, собираясь что-то сказать, но из горла его вырвался лишь ужасающий вой. Слезы и сопли хлынули с новой силой, он ничком упал на кровать и затрясся.

— Что, на самом деле так больно? — вздохнул Сюй Шуанлинь. — Наверняка, после того, как ты убил его, твой учитель возненавидел тебя еще больше. Надо же, смог наложить на кольцо такое жестокое, неснимаемое проклятье, что и Небеса заплачут, увидев тебя сейчас.

— У-у!..

— Ладно, потерпи, скоро рассвет, боль пройдет, — Сюй Шуанлинь забрался на кровать и, скрестив ноги, он одной рукой подпер рукой щеку, а другой почесал пятку. — Давай, я составлю тебе компанию. Буду болтать о том и сем, хоть немного отвлеку, и тебе будет не так больно.

Тяжело дыша, Наньгун Лю весь забился еще глубже под одеяло.

— Эй, о чем бы нам поговорить?.. А может поболтаем о Сы-эре? Этому ребенку тоже не повезло. Надо же было ему родиться с нестабильным яростным духовным ядром. Как я слышал, совершенствование с такой духовной основой нелегко контролировать и человек легко может впасть в безумие. Похоже, что это наследственный недуг рода Наньгун. У его прадеда, вроде ж, был тот же порок?

Сжавшийся под ватным одеялом Наньгун Лю, сглотнув слюну, ответил:

— Да.

— Ну и что ты планируешь с этим делать?

— Зачем мне что-то делать? — голос Наньгун Лю дрогнул. — Его недуг не идет ни в какое сравнение с моим, с ним легко можно справиться. Позже женится и… в конце концов, его духовный поток легко подавить при помощи совершенствования в паре. Ты все еще… лучше думай, как справиться с моим проклятием…

— Разве я постоянно не думаю о том, как справиться с твоим проклятьем? Однако, чем больше ты думаешь про свою болезнь, тем тебе же больнее, — Сюй Шуанлинь опять вернулся к прежней теме разговора. Ковыряясь между пальцами ног, он со смехом спросил, — но разве в его случае двойное совершенствование будет благоприятным для обоих? Я слышал, что прабабка Сы-эра умерла довольно рано.

— Ну и что, это все мелочи.

— Айя! Я то спросил просто наугад. Вот уж не думал, что она умерла из-за двойного совершенствования, — Сюй Шуанлинь сокрушенно вздохнул. — Воды Духовный школы Жуфэн действительно темный омут без дна. Кто мог подумать, что здесь Главы женятся исключительно с целью использовать жизни своих благородных супруг, чтобы справиться со своей бедой.

— Жизнь женщины… изначально… пустая трата.

— Настолько презираешь женщин, а? — рассмеялся Сюй Шуанлинь.

— Великий духовный глава давал нам именно такое наставление, но ты, похоже, ничего не понял.

— Я и правда не понял. Так что там говорил Великий Духовный Глава?

— Школу Жуфэн может возглавить только благородный человек высоких моральных качеств.

— Верно.

— А кто такой этот «благородный человек»? Это мужчина[10], понятно?

[10] От переводчика: в конфуцианской философии, и правда, женщине отводилось место чуть выше домашнего скота. Единственное ее предназначение было в продолжении рода и удовлетворении потребностей мужчины. Само понятие 君子 jūnzǐ «человек высоких моральных качеств», в конфуцианской трактовке изначально являлось определением для мужчины и не могло быть применено к женщине.

— …Пфф! Ты как-то очень однобоко и непочтительно истолковал его слова. Глава ордена, услышав эту извращенную трактовку, боюсь, как бы Великий Духовный Глава не восстал из своей могилы на Кургане Героев.

Продолжая трястись, Наньгун Лю ответил:

— Ты никогда не был женат, так что тебе не понять. Женщина, она… по сути своей бесполезна… и нужна лишь для продолжения рода, это... ее единственный долг. Бабушка была готова пожертвовать собой ради деда и с легким сердцем охотно согласилась на…

— С легким сердцем охотно согласилась? — с улыбкой переспросил Сюй Шуанлинь. — В таком случае, выходит, тебе всего-то и нужно найти для Сы-эра женщину, готовую с легким сердцем заняться с ним двойным совершенствованием и погибнуть за него?

— …Уже нашел…

От этого заявления Сюй Шуанлинь на миг окаменел:

— Что? Как? Кто это? — он выглядел настолько заинтригованным, что попытался сорвать одеяло и вытащить Наньгун Лю наружу из его кокона. — Какой успех! Неужели ты смог найти кандидатуру на роль жены молодого господина Духовной школы Жуфэн. Ну же, скорее расскажи мне, кто она!

Наньгун Лю поглубже зарылся в одеяло и медленно отполз в самый дальний угол кровати. Какое-то время молча терпя боль, он, наконец, хрипло сказал:

— Твоя названная дочь Е Ванси.

— !..

Глава 168 - Учитель, этот некто — оживший покойник

Внутри иллюзии глаза Сюй Шуанлиня вдруг расширились, так же как и у большинства людей, что, затаив дыхание, следили за происходящим.

У Мо Жаня же в этот момент появилось ощущение, что тут что-то не сходится.

С ним была память о двух прожитых жизнях, и если этот диалог имел место в его первой жизни, то это позволяло совсем иначе взглянуть на подоплеку и интригующие детали некоторых событий прошлого.

Он всегда знал, что Е Ванси и Наньгун Сы связывали глубокие чувства. На самом деле его уверенность была основана не только на том, что Е Ванси попросила его после смерти похоронить ее вместе с Наньгун Сы. В предыдущей жизни тот факт, что Е Ванси была женщиной, был обнародован значительно раньше, и случилось это именно потому, что глава Наньгун Лю выбрал ее будущей женой для Наньгун Сы.

Если посмотреть на это в свете открывшихся обстоятельств, выходит, что после того, как отец нашел для сына идеальный «плавильный котел[1]» и заключил брачный контракт, Наньгун Сы вдруг скоропостижно скончался, а Е Ванси получила шанс выжить… Мо Жань не мог не задуматься, а такой ли уж случайностью была смерть Наньгун Сы?

[1] 炉鼎 lúdǐng лудин «треножный котел» — оборудование алхимика; 双修的炉鼎 shuāngxiū de lúdǐng шуансю дэ лудин «треножный котел для двойного совершенствования» — метафора для обозначения человека (чаще всего женщины), используемого как источник духовной силы при двойном совершенствовании. В данном случае, совершенствование не равноценный союз, а донорство одной из сторон, которое может завершиться полным истощением и смертью донора.

Ему бы не хотелось, чтобы это было так.

Внутри иллюзии у Сюй Шуанлиня руки сжались в кулаки. Хотя на лице все так же сияла улыбка, тон его стал куда более прохладным:

— Ты хочешь, чтобы Листочек вышла замуж за А-Сы?

— Да, она лучше всех подходит.

— Чем подходит? — со смехом спросил Сюй Шуанлинь. — Сначала ты хотел сделать из нее начальника Тайной стражи, для чего сотворил из нее существо непонятного пола, а теперь решил выдать ее за А-Сы. Не боишься, что А-Сы ее отвергнет?

— Рад он точно не будет, но раньше они неплохо ладили. Я видел, что они часто подолгу разговаривали и смеялись, так что, думал, в итоге он ее примет. Впрочем, когда я заговорил с ним об этом браке, Сы-эр сильно разозлился и заявил, что ему никогда не нравилась Е Ванси, и заботился он о ней лишь потому, что знал, что девушке нелегко найти, с кем поговорить в Темном городе. В итоге он наотрез отказался от этого брака.

— … — Сюй Шуанлинь потерял дар речи.

— Но как я мог с этим согласиться? Тогда он сильно поссорился со мной, обвинил в том, что я не уважаю его выбор и пытаюсь принять вместо него важнейшее решение в жизни. Чем больше я настаивал, тем хуже было его отношение к Е Ванси. В итоге из-за того, что я слишком благоволю Е Ванси, он заподозрил меня черт знает в чем, — выругался Наньгун Лю, — может, его отвращает ее некрасивое лицо?

Сюй Шуанлинь был довольно беспристрастен:

— …Если бы тебя самого прежний глава заставил жениться на женщине, которая тебе не нравится, ты бы согласился? Я думаю, тут дело не во внешности, а в том, что ты не уважаешь его право самому решать, что для него лучше.

— Он такой поверхностный! Жениться надо на полезной и добродетельной женщине. А уж если ему так нравятся красавицы, то в будущем, после укрепления здоровья, неужто кто-то помешал бы ему взять наложницу? — вздохнув, сказал Наньгун Лю. — Тьфу! В этом есть доля моей вины… кхе-кхе, не смог… вовремя разглядеть чувства Е Ванси к Сы-эру. Если бы у нее была ее прежняя внешность, Сы-эру она бы понравилась.

— Ты слишком преувеличиваешь, — ответил Сюй Шуанлинь, — Сы-эр в любом случае не принял бы ее.

— Только если ему жизнь не дорога. При таком яростном неустойчивом ядре, как у него, партнер в процессе двойного совершенствования будет испытывать страшные мучения. Если он решит взять в жены обычную девушку… боюсь, что она просто не выдержит… — Наньгун Лю многозначительно вздохнул. — А Е Ванси любит его. Она сама согласилась, и, главное, могла бы это вынести.

— Как она могла согласиться на такое?!

— Я спросил ее.

— Что?!

— Я спросил ее и все без утайки рассказал об этом деле, — сказал Наньгун Лю. — Она больше боится, что Сы-эр может пострадать из-за своей болезни, чем за собственную жизнь.

Сюй Шуанлинь какое-то время просто молча сидел, опустив голову, напряженно размышляя о чем-то. В конце концов он все же сказал:

— Она, и правда, такая дура.

Увидев это, Мо Жань окончательно уверился... Наньгун Сы умер от внезапной неизлечимой болезни? Не смешите меня, почти наверняка именно Сюй Шуанлинь своими руками убил его.

Чтобы Е Ванси могла жить, Наньгун Сы должен был умереть.

Причина, по которой в этой жизни Наньгун Сы до сих пор не умер, скорее всего, именно в том, что он увлекся Сун Цютун. Как говорится, не целился, но попал в яблочко. Сун Цютун действительно была прекрасной костяной бабочкой, чье тело идеально подходило для двойного совершенствования. В такой ситуации их брак с Наньгун Сы, естественно, полностью устраивал его отца. Можно даже сказать, что эта женщина была куском пирога, упавшим с неба, так что Наньгун Лю вмиг и думать забыл об идее замужества Е Ванси с Наньгун Сы.

Так как брачного контракта между Е и Сы нет, Сюй Шуанлиню в этой жизни не нужно было вредить Наньгун Сы, и это многое объясняет. Однако Мо Жань все еще был весьма озадачен… Сегодня выяснилось, что Сюй Шуанлинь — настоящий безумец, демон во плоти. Так почему Е Ванси столь важна для него? Она всего лишь его приемная дочь и не больше… Этот коварный и страшный человек, что движет им, какой идеей он одержим?

Чего на самом деле он добивается?

Этот отрывок воспоминаний был совсем коротким. Призрачные образы вновь ярко вспыхнули и рассыпались, а потом собрались во фрагмент более раннего воспоминания.

Наньгун Лю выглядел заметно моложе и еще не растолстел. В руках он вертел переливающуюся изумрудным блеском мелкую вещицу, которая, при ближайшем рассмотрении, оказалась кольцом главы Духовной школы Жуфэн.

Надев этот перстень один раз, его невозможно было снять вплоть до самой смерти. Учитывая, что Наньгун Лю не надел кольцо, он еще не стал настоящим хозяином ордена Жуфэн.

В комнату вошел страж и опустился на колени, приветствуя Наньгун Лю, как господина. Судя по тому, что его одеяние было в пятнах крови, по-видимому, только что произошел кровавый переворот, а значит, это был фрагмент воспоминания о той ночи, когда Наньгун Лю убил своего учителя и вернул себе кольцо главы школы.

— Глава, как нам поступить с телом Ло Фэнхуа?

В глубоком раздумье Наньгун Лю покрутил кольцо:

— Похороните его в Кургане Героев. Так или иначе нас связывали отношения учителя и ученика, так что погребите его со всеми причитающимися почестями.

— Слушаюсь!

Страж, почтительно пятясь, ушел.

Мо Жань слегка нахмурился. Ему показалось немного странным, что события этого фрагмента не совпадали с тем, что они узнали ранее: Ло Фэнхуа, наставник братьев Наньгун, по приказу Наньгун Лю был разорван на части, останки его брошены в Кровавый пруд, а душа оказалась заключена на Последнем Круге Ада без права на перерождение.

Так почему же сейчас Наньгун Лю приказал достойно похоронить своего учителя в Кургане Героев?

В иллюзии Наньгун Лю поглаживал испускающий ярко-зеленое сияние перстень главы, отражавшийся в его глазах странным потусторонним блеском. Казалось, он был немного напуган и в то же время томится от неутолимой жажды.

Его кадык дернулся, когда он медленно поднял руку с сияющим в пламени свечей кольцом и торжественно надел его на большой палец.

Он рассматривал свою руку, вытягивая и поднося к глазам. Уголки его рта уже начали растягиваться в лучезарной счастливой улыбке, но вдруг по довольному лицу прошла рябь и недоулыбка так и застыла на его губах.

Наньгун Лю вдруг дико закричал, свалился со своего трона и забился в судорогах на полу.

— А-а-а!.. А-а-а!

— Глава?

— Глава, что с вами?

Люди из его свиты подбежали к нему, стараясь оказать помощь. Когда Наньгун Лю поднял голову, его лицо было в крови. Только что кожа выглядела идеально, но не прошло и секунды, как вся она покрылась многочисленными кровоточащими мелкими ранками, похожими на булавочные уколы, которые тут же зажили, а потом появились снова.

— Что это?! — в панике закричал Наньгун Лю. — Больно!.. Как больно!.. Как… это могло случиться со мной?! Что происходит?!

Послышался звук шагов.

В лунном сиянии в дверях главного зала появился мужчина. Легко и изящно ступая по холодным камням босыми ногами, он подошел к Наньгун Лю и, приподняв подол своего длинного одеяния, опустился перед ним на одно колено.

Этим человеком был не кто иной, как молодой Сюй Шуанлинь. Нагнувшись, он приподнял лицо Наньгун Лю и внимательно осмотрел его. Наньгун Лю из последних сил сдерживал вопли и тяжело дышал. Слезы и сопли смешивались с кровью на его лице. От этого неприглядного зрелища Сюй Шуанлинь, казалось, испытал приступ тошноты. Нахмурив брови, он спросил:

— Почему это вдруг произошло?

— Я не знаю… как… я не могу знать… советник Шуанлинь… советник[2], спаси! Помоги мне…

[2] 先生 xiānsheng сяньшэн — господин (вежливое обращение, используется отдельно или вместе с фамилией); наставник; ученый, мастер (о представителях профессий, требующих владения особыми навыками).

В то время Сюй Шуанлинь был только помощником Наньгун Лю, поэтому Наньгун Лю называл его советником, а не старейшиной.

После беглого осмотра Сюй Шуанлинь схватил правую руку Наньгун Лю, и, присмотревшись к ярко сверкающему кольцу, вдруг изменился в лице:

— Почему к нему прицеплено проклятье Десяти Тысяч Бедствий[3]?

[3] 万劫 wànjié ваньцзе — будд. десять тысяч кальп/бедствий/катастроф.

Столпившиеся вокруг придворные, слуги и личная стража, услышав его слова, отшатнулись, словно от Наньгун Лю повеяло могильным холодом. Сам же проклятый оказался на редкость неискушенным и ничего не знал о наложенном на него смертельном заклятии. Подняв заплаканное лицо, он непонимающе глядел на Сюй Шуанлиня. Вытекающие из его носа сопли, смешиваясь с кровью, продолжали капать на каменный пол.

— А что это такое?

— Смертельное проклятье.

Выражение лица Сюй Шуанлиня было очень смущенным.

— Похоже перед смертью Ло Фэнхуа через этот перстень наложил смертельное проклятие на того, кто наденет его. Теперь каждую ночь в лунном свете кожа проклятого им человека будет трескаться, как от мороза, а он -испытывать такую боль, что смерть станет милее подобной жизни...

— Что?!

— Это еще не все, — Сюй Шуанлинь погладил кольцо и закрыл глаза, чтобы почувствовать бушующий внутри духовный поток. — Каждое пятнадцатое полнолуние, даже если не выходить из дома и закрыться в четырех стенах в полной темноте, все равно испытаешь боль от тысячи порезов. Ты не сможешь этого избежать...

Он открыл глаза и, взглянув на сжавшегося на полу, потерявшего человеческий облик Наньгун Лю, закончил совсем тихо:

— ...До последнего вздоха.

Взгляд Наньгун Лю под залитыми кровью веками вдруг стал острее. Сейчас он был похож на прячущуюся в темноте большую крысу, которая вдруг увидела, как в ее нору пытается заползти гадюка.

Он смешно затрепыхался и пробормотал:

— До последнего вздоха?

— Да.

— Нельзя разрушить?

— Это проклятье нельзя сломать, — ответил Сюй Шуанлинь. — По крайней мере сейчас я не могу придумать, как это можно сделать… может быть, в будущем…

Он еще не договорил, как Наньгун Лю вырвал свою руку из его ладони и с безумным хохотом начал сползать по ступеням, оставляя на холодных, гладко отполированных плитах пола смазанный кровавый след. От его хриплых рыданий и безумного, переходящего на визг смеха многие из тех, кто следил за иллюзией, начали морщиться, а кто-то просто не выдержал и заткнул уши.

— Ха-ха-ха!.. На мне проклятье? Ты меня проклял? Ло Фэнхуа, ты украл место главы ордена Жуфэн, испокон веков принадлежавшее роду Наньгун. Я сместил тебя, но ведь сохранил твой труп в целости[4] и сохранности… поступил с тобой по-божески[5]! А ты вдруг проклял меня? Как можно быть таким жестоким… нет у тебя ни стыда, ни совести!.. Я ведь не забыл, как ты…. с добротой и любовью учил меня… поэтому я хотел похоронить тебя… похоронить в Кургане Героев… Ха! Курган Героев! А ты хотел, чтобы я страдал и каждую ночь у меня лопалась кожа… до последнего вздоха! — с яростным ревом он упрямо двигался к дверям главного зала, пока не смог спрятаться в густой тени больших окованных красной медью дверей. Его пальцы судорожно скрючились и он обессиленно осел на пол, отчаянно ударив ладонью по холодному камню. — До последнего вздоха! Как ты мог так поступить со мной?! Как можно быть таким жестоким… Скотина! Грязное животное! Ты разрушил мою жизнь!

[4] 全尸 quánshī «нетронутый труп» — труп, в котором сохранились все части тела. От переводчика: здесь опять отсылка к вере китайцев в то, что для будущей благополучной реинкарнации умершего необходимо, чтобы его тело было погребено в целости.

[5] 天经地义 tiānjīng dìyì «закон неба и принцип земли» — согласно с законами людскими и небесными; обр. непреложная истина; в соответствии с представлениями общества о правильности и порядочности.

— Глава… — люди из его окружения не могли не проникнуться жалостью к его страданиям и бросились к нему, чтобы помочь подняться, но Наньгун Лю яростно взревел и начал отбиваться, как сумасшедший.

Залитое кровью, обычно безвольное лицо слабака и труса, не способного на большие поступки, сейчас выглядело совсем иначе. В его глазах, как в зеркале, отражалась сжигающая его изнутри ненависть, похожая на огонь степного пожара, быстро распространявшийся по сухой траве.

Наньгун Лю истерически завопил:

— Слушайте… мой первый… приказ главы!..

Свита тут же почтительно опустилась на колени, ожидая его повеления.

— Прежний глава ордена Ло Фэнхуа совершил непростительное преступление… немыслимое зло… и нет ему прощения! Я приказываю его тело… изрубить на тысячу частей… а кости раздробить в песок!..

Сюй Шуанлинь тихо стоял в стороне и слушал, опустив взгляд. По выражению его лица сложно было понять, о чем он думает.

В это время Наньгун Лю накрыл новый приступ и он, не выдержав, рухнул на пол. Громко рыдая, он все же заставил себя подняться и, заливаясь слезами, поднялся на трон главы школы Жуфэн, откуда, сквозь зубы выдавливая каждое слово, завершил свой первый приказ:

— Прах бросьте… в Кровавый Пруд…

Ты проклял меня, чтобы до последнего вздоха я страдал, истекая кровью.

А я навечно запру тебя в Адском Чистилище без возможности перерождения.

В конце этого фрагмента воспоминания Наньгун Лю посмотрел куда-то вдаль пустым, невидящим взором, и голосом, что звучал сипло и тонко, как старая окарина, просипел:

— Ло Фэнхуа, ты животное… ты просто грязное животное…

Этот фрагмент памяти разлетелся хлопьями снега и на его месте начал формироваться новый. Открывающиеся один за другим самые отвратительные секреты Духовной школы Жуфэн были представлены на суд всем присутствующим. И если Е Ванси и Наньгун Сы просто не могли не смотреть, потому что все это затрагивало их напрямую, то основная часть зрителей испытывали своеобразное удовольствие, подсматривая за скрытыми пороками сильных мира сего.

Зависть — одно из самых уродливых чувств в этом мире. Сколько из этих людей, принявших приглашение на свадьбу Наньгун Сы, действительно искренне почитали Духовную школу Жуфэн? Многие ли из них, проходя мимо Тройных Башен[6] по земле выложенной духовными камнями, каждый из которых был на вес золота, своими глазами видя величие и красоту семидесяти двух городов Жуфэн, испытали лишь восхищение, без капли зависти?

[6] 三出阙 sānchūquē саньчуцюэ «три выдающихся дворца/башни» — легендарное здание, олицетворяющее власть императора; одна из самых высоких архитектурных форм в древнем Китае. Строили обычно две Тройные Башни (с двух сторон от главной дороги) напротив входа во дворец.

Чем выше был дом, тем больше зевак привлечет его обрушение, и вмиг кожура от тыквенных семечек и брызги слюны праздных зевак разлетятся по всей округе.

Чужие страдания — это ли не лучшая тема для разговоров на досуге?

Мо Жань не хотел бы видеть все это, но в этом дурно пахнущем деле было слишком много важных деталей, которые могли пролить свет на многие события его жизни. Несмотря на то, что, судя по воспоминаниям Сюй Шуанлиня, именно он убил и взял под контроль обитателей озера Цзиньчэн и юйминь в Персиковом Источнике, Мо Жань не мог отделаться от мысли, что где-то здесь кроется подвох.

Он нутром чуял, что с этими воспоминаниями что-то не так.

…Но что именно?

Нахмурив брови, он принялся напряженно размышлять.

Внезапно, боковым зрением он заметил мерцающий свет вдали. Но из-за того, что именно сейчас разворачивался новый фрагмент иллюзии, никто не смотрел в сторону леса и ничего не замечал.

Мо Жань на мгновение оцепенел от ужаса, а потом резко переменившись в лице, громко крикнул:

— Пламя Бедствия[7]!

[7] 劫火 jiéhuǒ цзехо — будд. огненная кальпа: всеобщий пожар при гибели мира.

Услышав его, люди начали поворачивать головы:

— Пламя бедствия? Откуда тут Пламя Бедствия?

— Там… В той стороне!

— Нет! С этой стороны тоже!

Никто и подумать не мог, что пока они смотрели воспоминания Сюй Шуанлиня, все семьдесят два города ордена Жуфэн охватит бушующее негасимое пламя. Огонь был еще далеко, а они находились в глубине густого леса и, не всматриваясь, конечно, не заметили зарево на горизонте.

Пламя бедствия — самый страшный пожар, который может потушить лишь благословенный ливень, посланный Небесами. В противном случае он будет гореть, пока не выжжет дотла всю округу.

От пожарища валил густой дым, стремительно распространяющийся огонь напоминал брызги воды на тонком шелке, что быстро расползались по всей ткани. Если присмотреться, можно было увидеть, как из городов Жуфэн вылетают крошечные сверкающие метеоры, но, если подумать, откуда тут метеоры? Конечно же это были последователи и ученики Духовной школы Жуфэн, которые на своих мечах пытались выбраться из моря огня.

Когда люди в лесу увидели это, многие из них смертельно побледнели и стали громко кричать:

— Что происходит?

Большинство же тут же бросились назад, к Дворцу Шилэ, выкрикивая имена своих оставшихся там родственником и товарищей. Сюэ Чжэнъюн спал с лица, ведь госпожа Ван осталась там, и она не умела летать на мече…

— А-Жань! Юйхэн! Позаботьтесь о Мэн-эре, я пойду искать жену…

Мо Жань тоже был очень встревожен, он кивнул и ответил:

— Дядя, поспеши, забери оттуда тетю, а мы останемся здесь. Я не допущу, чтобы с Сюэ Мэном что-то случилось.

Сюэ Чжэнъюн похлопал его по плечу и направился туда, где огонь уже подбирался к Дворцу Шилэ.

Спокойно наблюдавший со своего места за охватившей людей паникой Сюй Шуанлинь вдруг ослепительно улыбнулся и насмешливо прокомментировал:

— Какое прекрасное зрелище! Дерево падает и макаки разбегаются кто куда[8].

[8] 树倒猢狲散 shù dǎo húsūn sàn шу дао хусунь сань — посл. когда дерево падает, обезьяны (китайские макаки) разбегаются; обр. когда вожак теряет власть, разбегаются все его приспешники; крысы бегут с тонущего корабля.

Обернувшись, Мо Жань увидел, как Сюй Шуанлинь щелкнул пальцами и искрящиеся осколки похожих на снежинки воспоминаний собрались в центре его ладони.

Они снова оказались в реальности, в которой, куда ни кинь взгляд, их окружало безбрежное огненное море. Из по-прежнему открытых Адских Врат продолжала хлестать расплавленная лава, медленно заливая охотничьи угодья ордена Жуфэн.

Наблюдавший за Сюй Шуанлинем Мо Жань вдруг почувствовал, как у него мурашки по спине побежали.

Было в глазах этого человека что-то непостижимое и абсолютно безумное. И этот взгляд был слишком хорошо знаком ему…

В прошлой жизни, на Пике Сышэн в опустевшем после смерти Чу Ваньнина Дворце Ушань каждый раз, глядя в зеркало, он видел точно такую же пару внушающих ужас глаз…

Глаза, до предела наполненные кровавым безумием, жаждой саморазрушения и желанием забрать с собой в могилу весь мир.

— Ты ведь хочешь уничтожить Духовную школу Жуфэн?

Сюй Шуанлинь практически никак не отреагировал на вопрос Мо Жаня, только пальцы на его ноге потерлись один о другой.

Наконец, с легкой улыбкой он спросил:

— А почему нет? Я разрушаю свой собственный дом. Какое тебе до этого дело?

— Твой дом?..

Прямо по бурлящей лаве Сюй Шуанлинь неспешно подошел к Наньгун Лю и, схватив его за ворот, поднял с земли, после чего чуть подняв веки, ответил:

— Верно, мой дом.

Одной рукой Сюй Шуанлинь продолжал удерживать зависшего на пороге смерти благодаря плоду линчи, полуживого Наньгун Лю. Он заставил его посмотреть ему в лицо, а потом, используя вторую руку, медленно и неспешно, начиная с шеи, принялся медленно отрывать…

Шурх.

Именно с этим тихим звуком он снял маску из разрисованной истинным мастером шкуры столетнего змеиного демона, которая все это время полностью имитировала человеческую кожу, и из-под нее показалось совершенно другое, далеко не такое неувядающе прекрасное лицо.

Наньгун Лю был так потрясен, что сначала задрожал всем телом, а затем жалко съежился. Он висел на волоске от смерти, но все же смог выдавить из онемевшего горла несколько слов:

— Ты… это ты… ?! Ты… не… умер? Оказывается… ты… правда…

— Конечно, я не умер, ты ведь еще жив. Как я могу умереть раньше тебя? — с насмешкой ответил Сюй Шуанлинь. — Я всегда и во всем был лучше тебя и продолжительность жизни не исключение. Ты сгниешь в грязи, а я буду жить припеваючи. Но как же так, мы с тобой воссоединились после стольких лет разлуки, и ты от счастья в кои-то веки не знаешь, что сказать?

Он призвал огонь и небрежно сжег только что снятую маску. Пламя быстро распространилось по змеиной коже и обожгло кончики его пальцев, но он словно и не чувствовал боли. Взмахнув рукой, Сюй Шуанлинь прижал обгоревшие подушечки пальцев к губами Наньгун Лю и, чуть склонив голову, насмешливо сказал:

— Господин бессмертный глава, давно не виделись… Или мне все же следует называть тебя… старший брат?

Глава 169 - Учитель, это первая запретная техника

— Наньгун Сюй[1]!

[1] 南宫絮 nángōng xù наньгун сюй «грубый хлопок небесного дворца»; 絮 xù — старый хлопок, грубое волокно; вата; мямлить, надоедать.

Среди тех, кто еще не покинул берег озера, кто-то из людей старшего поколения громко крикнул:

— Это ведь он?!

— И правда, это Наньгун Сюй…

— Разве он не умер давным-давно?!

— Ло Фэнхуа убил его своими руками… так как же… как он смог выжить?

Е Ванси была потрясена больше всех. Изящное лицо побелело, губы беззвучно что-то шептали. Со слезами на глазах она неверяще покачала головой и попятилась:

— Отец…

Сюй Шуанлинь посмотрел на нее и с улыбкой позвал:

— Листочек, подойди к своему папе. Папа не причинит тебе вреда.

— Даже не думай еще раз дотронуться до нее! — вдруг выкрикнул кто-то и, схватив Е Ванси за руку, потянул ее прочь. Обернувшись, она увидела лицо Наньгун Сы, с налитыми кровью глазами, перекошенное от боли и ненависти. — Е Ванси, встань позади меня!

Фальшивый Сюй Шуанлинь рассмеялся:

— Мой замечательный племянник, по характеру ты ни капли не похож на своего отца, а скорее уж вылитая матушка.

— Закрой рот! Ты недостоин даже упоминать о моей матери!

— Почему это я не достоин? — медленно проговорил Сюй Шуанлинь. — Знаешь ли ты, что единственным мужчиной, которого она любила, был я, а вовсе не твой отец?

— ..!

Видя, как гнев и отвращение исказили лицо юноши, прочитав в его глазах боль на грани умопомешательства, Сюй Шуанлинь почувствовал настоящее наслаждение, словно чужие страдания питали его собственную ненависть, давно отравившую кости. Не скрывая радости, он довольно рассмеялся:

— Твой отец уничтожил мою репутацию, отнял у меня все, и что теперь? Духовная школа Жуфэн… Духовная школа Жуфэн под его руководством пришла к своему закату. Ненавидишь меня, Сы-эр? Ненавидишь меня… старший брат?! Ха-ха-ха… А ты-то ведь надеялся, что этот жалкий Наньгун Сюй просто возьмет и сдохнет? Думал, что я послушно лягу в могилу и с того света буду смотреть, как вы все живете долго и счастливо?

Его улыбающееся лицо исказилось в свирепой гримасе:

— Даже не мечтайте! — он зло сплюнул.

С этими словами он подошел к Наньгун Лю, который был грани смерти, но все никак не мог умереть, и, схватив своего старшего брата за грудки, поднял его словно испачканную грязью и тиной кучу тряпок.

— Что толку от блистательной Духовной школы Жуфэн, если она попала в руки такого отброса? И это глава школы… смешно! Занимая этот пост много лет, он был лишь послушной марионеткой в моих руках. Все это время ты, словно пес, бегал за мной и послушно исполнял все мои прихоти. Скажешь нет? — он со смехом похлопал по окровавленному лицу Наньгун Лю, но, несмотря на то, что на губах его играла самая доброжелательная улыбка, в глазах горел темный огонь. — Старший брат, какой же ты все-таки пиздабол, трусливая размазня, самый что ни на есть никчемный человечишка!

Стоявший чуть в стороне от остальных глава ордена Гу Юэе, Цзян Си, обратился к нему:

— Ваша светлость, неужели ваша единственная цель за один день разрушить вековое наследие Духовной школы Жуфэн?

Сюй Шуанлинь повернул голову и, озадаченно моргнув, ответил:

— Вековое наследие? Это такая ерунда! Если фундамент разрушен, можно возвести новое здание, если семьдесят два города сгорят дотла, можно построить их заново. Сердца людей сгорят и превратятся в пепел, ветер подует и развеет золу над полями, вот тогда я буду счастлив, — он сделал паузу, а потом ослепительно улыбнувшись, закончил, — я хочу сжечь все ваши сердца.

Эта исполненная неясной угрозы фраза, сказанная безумцем со счастливым выражением лица, заставила людей содрогнуться от ужаса. Никто еще не успел среагировать, а терпение Наньгун Сы уже подошло к концу.

Во взгляде его вспыхнул огонь преисподней, в глазах не осталось желания жить, лишь жажда мести, ненависть и безумие. Услышав призыв яшмового свистка, из леса с воем вылетел демонический волк размером в три человеческих роста и в пару прыжков приземлился рядом с хозяином. Наньгун Сы размытой тенью взлетел ему на спину.

— Призываю Маньто[2]! — и тут же в яркой вспышке у него в руках появилось его божественное оружие — лук. Привстав в стременах, он натянул тетиву и с бешеной ненавистью на лице послал сразу три стрелы, целясь в жизненно-важные точки на теле Сюй Шуанлиня.

[2] 曼陀 màntuó маньто — дурман индийский белый. От переводчика: оружие зовут так же, как и девушку, отшившую Сюэ Мэна.

— Сы-эр, какой ты непослушный, — со смехом сказал Сюй Шуанлинь, с легкостью уворачиваясь от двух стрел. Сообразив, что от третьей ему не уйти, он быстро схватил тело полумертвого старшего брата и прикрылся им от стрелы.

В конце концов, Наньгун Лю был родным отцом Наньгун Сы, и даже если он повел себя не лучшим образом, почтение к нему с детства отпечаталось на его костях. Не в силах сдержать свое оружие, он до крови прикусил себе губу и напрягся всем телом так, что в висках застучало, а рот наполнился кровью…

— Все еще хочешь поиграть со своим дядюшкой? — с ласковой издевкой спросил Сюй Шуанлинь, одарив его самой доброжелательной улыбкой. — Дядя рад составить тебе компанию.

— Наньгун Сюй, я убью тебя!

— Дитя, мы же одна семья, к чему эти угрозы? — речь этого доброго дядюшки была полна доброжелательности, однако руки его уже проворно плели заклинание, способное нанести серьезный вред духовной силе его племянника.

Хватило всего нескольких печатей, чтобы наблюдавшие за этим противостоянием заклинатели, оценив его мастерство, вытаращили глаза и раскрыли рты от изумления. Некоторые из них даже не смогли удержаться от мысли… неудивительно, что когда Наньгун Лю был избран отцом, чтобы возглавить орден Жуфэн, его младший брат потерял душевный покой… Ведь духовный потенциал и мастерство заклинательства этих двух братьев были как небо и земля, и, если уж судить по справедливости, старший брат младшему даже в подметки не годился[3].

[3] 提鞋 tíxié тисе «надевать другим ботинки» — обр. в знач.: быть никчемным, бездарным человеком; пренебрежительно о способностях другого человека.

— Невероятно!

— Но разве это не Наньгун Сюй тогда украл технику старшего брата? Как могло случиться, что он вдруг стал таким мастером?!

— Он практически на одном уровне с образцовыми наставниками…

Если сначала еще нашлось несколько заклинателей, которые кинулись на помощь Наньгун Сы, то сейчас они один за другим начали сдавать позиции и отступать. Когда стало понятно, что Духовную школу Жуфэн уже не спасти, те, кто был посметливее, решили воспользоваться ситуацией и сбежать под шумок. Такой настрой оказался заразным поветрием и очень скоро даже те, кто не планировал убегать, сочли за лучшее как можно быстрее покинуть это место и растворились в чаще леса, напрочь забыв о своих братьях, находящихся под воздействием техники Вэйци Чжэньлун.

В один миг сердце охотничьих угодий Жуфэн опустело. Мо Жань огляделся и увидел, что кроме него, Чу Ваньнина, Наньгун Сы и Е Ванси никого не осталось…

Хотя нет, с ними остался Цзян Си.

Это было довольно неожиданно. Цзян Си — самый удачливый делец своего времени, богатейший человек в мире, руководитель духовной школы Острова Линьлин и глава самого большого и влиятельного, после Духовной школы Жуфэн, ордена в мире. Было довольно неожиданно, что он захотел вмешаться в это безнадежное дело.

— Глава Цзян…

Вежливое обращение, произнесенное тихим дрожащим голосом, заставило Мо Жаня вздрогнуть от неожиданности. Он осмотрелся и только тогда заметил, что за мандариновым деревом стоит еще один человек. Хотя от страха его лицо приобрело пепельно-серый оттенок, а губы дрожали, он все же смог справиться с собой и не сбежал.

Ли Усинь?!

Это был руководитель одной из небольших духовных школ Верхнего Царства. На маслянисто-восковом лице цвета рисовой шелухи выступили капли пота, когда, сглотнув слюну, он неуверенно взглянул на тех немногих, кто не пустился в бега, и нерешительно спросил:

— Может, пойдем вместе?

Цзян Си ответил не сразу. Его взгляд быстро скользнул по остальным, прежде чем он решительно сказал:

— Хозяин[4] Ли, следуйте со мной. Я спасу этих спящих марионеток, а вы отвечаете за их переправку в безопасное место.

[4] 庄主 чжуанчжу zhuāngzhǔ — хозяин (владелец) хутора (фермы).

— Да, хорошо! Конечно!

— Что же касается образцового наставника Чу и образцового наставника Мо…

Тут Чу Ваньнин перебил его:

— Мо Жань, иди помоги Наньгун Сы, а я закрою Небесный Разлом и сразу же присоединюсь к тебе.

Этот Адский Разлом отличался от того, с которым им пришлось иметь дело в Цайде. Здесь не было тысяч свирепых демонов, только льющийся с неба золотисто-алый огненный поток, но сам разрыв был огромный и, стоило признать, что Чу Ваньнин справится с его закрытием быстрее и лучше всех.

Мо Жань отозвал Цзяньгуй и, как только Десять тысяч гробов «открылись», молодые заклинатели, используемые как черные камни Вэйци Чжэньлун, мягко упали на землю. Цзян Си взмахнул своими длинными рукавами, осыпав их многочисленными целебными порошками, которые должны были стабилизировать их состояние, после чего обернулся к Ли Усиню:

— Мне придется вас побеспокоить.

Ли Усинь кивнул и тут же в яркой изумрудной вспышке у него в руке появился богато украшенный тонкий дуэльный меч[5]. Ли Усинь мысленно прочел заклинание, и его меч, способный унести в лучшем случае трех человек, увеличился и удлинился метров на пять-шесть, зависнув в воздухе. Одного за другим Цзян Си перенес потерявших сознание людей и уложил их на меч, но когда очередь дошла до Сюэ Мэна, на оружии Ли Усиня для него не хватило места.

[5] 重剑 zhòngjiàn чжунцзянь — шпага: очень тонкий, длинный меч (лезвие до 110 см в длину и до 2,4 см в ширину), используется скорее как колющее оружие.

Ли Усинь сказал:

— Я не смогу за один раз увезти всех, поэтому решим, что с ним делать, когда вернусь.

Цзян Си бросил взгляд в ту сторону, где шел ожесточенный бой. Огненные искры летели в разные стороны, духовные потоки становились все более мощными и необузданными, иссушая и выворачивая с корнем мандариновые деревья. Он понимал, что если так и дальше пойдет, то очень скоро битва доберется до этого места.

Ничего не поделаешь, опустив голову, он с отвращением взглянул на Сюэ Мэна и сказал:

— Ладно, отправляйтесь, а оставшегося неудачника[6] я сам понесу.

[6] 废物 fèiwù фэйу — отброс, хлам, мусор; разг. ничтожество, дрянь, неудачник.

После чего громко крикнул:

— Призываю Сюэхуан[7]!

[7] 雪凰 xuěhuáng сюэхуан «снежный/серебристый феникс».

Под его ногами в тот же миг в синем сиянии появился серебряный литой меч[8]. «Снежный Феникс Сюэхуан» был исключительной красоты оружием с изысканно украшенной рукоятью и тонким лезвием. Со стороны казалось, что такой утонченный меч не сможет поднять даже своего хозяина, но, к счастью, вес двух человек он все-таки выдержал. Взяв на руки пребывавшего в забытьи Сюэ Мэна, Цзян Си вдруг вспомнил, как тот дерзил ему недавно, а также то, что он был сыном госпожи Ван и Сюэ Чжэнъюна, и не смог подавить отвращение, которое тут же ясно отразилось на его лице.

[8] 长剑 chángjiàn чанцзянь — длинный (обычно обоюдоострый) меч.

Ли Усинь: — …

Глядя сейчас на главу Цзян, можно было подумать... а может он только и ждет, чтобы на полпути подняться повыше и скинуть этого малолетнего господина с Пика Сышэн на скалы, превратив его в кровавый фарш?

— На что вы смотрите? Нужно быстрее отправляться в путь, чтобы успеть вернуться с подмогой, — с самым невозмутимым выражением лица отчитал его Цзян Си. — Мы не можем допустить, чтобы школа Жуфэн была уничтожена.

Два божественных оружия, под завязку нагруженные потерявшими сознание и лишенными духовных сил молодыми заклинателями, поймав ветер, поднялись к облакам и быстро скрылись вдали.

К тому времени Чу Ваньнину почти удалось запечатать Адские Врата, а ожесточенная схватка между Мо Жанем, Наньгун Сы и Сюй Шуанлинем достигла апогея. С одной стороны Мо Жань жестко напирал, используя всю свою духовную мощь, с другой — горящий жаждой убийства Наньгун Сы бросил все силы на то, чтобы уничтожить врага, так что, несмотря на свои непревзойденные боевые навыки, будучи зажатым между этими двумя, Сюй Шуанлись начал сдавать позиции.

Оказавшись в столь незавидном положении[9], он повернулся к Е Ванси и крикнул:

[9] 捉襟见肘 zhuōjīn jiànzhǒu чжоцзинь цзяньчжоу «потянешь за полу ― видны локти» ― обр. об остром недостатке чего-то; концы с концами не удается свести; куда ни кинь ― всюду клин.

— Листочек, ты что там стоишь столбом? Правда хочешь, чтобы у тебя на глазах твоего отца порешил кто-то другой? Хватит тупить, иди сюда и помоги мне!

Пальцы Е Ванси сжались в кулаки, на лице отразилось сильнейшее душевное страдание, все тело дрожало, но она не шагнула вперед, а, наоборот, шаг за шагом начала пятиться назад.

— В самом деле хочешь остаться в стороне[10]? Уже забыла, как я нашел тебя в мандариновой роще, забрал с собой, дал тебе имя, вырастил и выкормил?

[10] 袖手旁观 xiù shǒu páng guān сю шоу пан гуань «засунуть руки в рукава и наблюдать со стороны» — обр. быть безучастным зрителем (посторонним наблюдателем).

— ...Н-нет...

Она была близка к тому, чтобы сдаться, но так уж вышло, что с детства и глава, и этот старейшина воспитывали ее как благородного мужа, так что теперь, столкнувшись с подобным сложным выбором, она, по старой привычке, держалась стойко. Ее спина все еще была прямой, и пусть лицо залил лихорадочный румянец, оно не было мокрым от слез, что в такой ситуации было бы простительно для обычной девушки.

Однако внутренне она была совершенно изломана, и сейчас, казалось, хватило бы даже легкого ласкового прикосновения, чтобы ее тело рассыпалось в пыль и смешалось с грязью.

Заметив ее состояние, Сюй Шуанлинь мрачно выругался, но больше не стал принуждать ее вмешаться. Развернувшись к двум нападавшим, он еще яростнее бросился в бой.

Цзинь!

Клинок в его руке вдруг с режущим слух металлическим скрежетом разлетелся на части. Даже изготовленное Куньлуньским Дворцом Тасюэ высококачественное оружие в итоге не смогло выдержать натиск божественной лозы Мо Жаня. Обломки меча, жалобно звякнув, упали на землю.

Мо Жань холодно спросил:

— У тебя есть еще что-то, чем можно сражаться?

Сюй Шуанлинь понял, что дело принимает дурной оборот. В тот же миг у них над головами раздался рев, сменившийся характерным грохотом. Взглянув вверх, он убедился, что Чу Ваньнин уже полностью залатал Небесный Раскол, и ночное небо над охотничьими угодьями вернулось в нормальное состояние. Потеряв энергетическую подпитку из Призрачного Царства, адская лава вмиг превратилась в облако искр, разлетевшихся по округе несчетным множеством сверкающих светлячков.

И посреди этого фейерверка, словно ярчайшая звезда небосклона, Чу Ваньнин плавно спускался с небес на землю. Праздничное одеяние развевалось по ветру, оттеняя фарфоровую белизну лица и подчеркивая исключительной красоты брови и глаза.

Но даже эта красота не могла затмить ледяную ярость, исходящую от его облика.

— Проклятье! — Сюй Шуанлинь до скрежета стиснул зубы.

Одного Великого Мастера Мо было уже более, чем достаточно, а теперь еще этот образцовый наставник Чу? Если эта парочка объединит усилия, разве кто-то в этом мире сможет справиться с ними в одиночку?

Сюй Шуанлинь отступил на шаг назад и, достав нож, разрезал свою ладонь, после чего быстро нарисовал на собственном лбу магическую печать. Мысленно прочитав активирующее заклинание, он хрипло крикнул:

— Собираешься меня спасать?! До каких пор будешь тянуть с этим?!

После этого он поднял руку и провел скрюченными пальцами по воздуху. В тот же миг его ногти внезапно выросли на несколько десятков сантиметров и с отвратительным звуком разорвали грудь лежавшего на льду Ло Фэнхуа. Вытащив его окровавленное духовное ядро, он быстро втянул когти и сунул трофей себе за пазуху, после чего, отпрыгнув назад, схватил тело своего полумертвого старшего брата и, сняв барьер с озера, прыгнул прямо в полынью…

Только тогда Мо Жань, наконец, опомнился… ведь именно на дне находился использованный для открытия Адских Врат Бугуй!

Босоногий Сюй Шуанлинь плавал превосходно, так что, несмотря на то, что ему приходилось тащить за собой полутруп, он смог быстро достигнуть дна и схватить черный, как смоль, меч. Как только он вынырнул из воды, небо снова треснуло.

Чу Ваньнин изумленно вскинул брови:

— Небесный Раскол?

Голос его звучал неуверенно, потому что эта трещина была совсем небольшой, размером в рост высокого мужчины. Она не была похожа на Адский Раскол и из нее не просачивалась темная иньская энергия.

Сюй Шуанлинь отбросил в сторону прицепившиеся к нему водоросли и легко взмыл вверх, одной рукой поддерживая своего старшего брата, а другой вцепившись в Бугуй. Он яростно взмахнул мечом и волна темной энергии заставила троих его преследователей замешкаться. Воспользовавшись этой заминкой, он быстрее вихря взлетел еще выше. В этот момент из небесной трещины неожиданно показалась очень красивая рука и крепко ухватила Сюй Шуанлиня за запястье.

…Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти[11]!

[11] 时空生死门 shíkōng shēngsǐmén шикун шэнсымэнь — «пространственно-временной континуум врат жизни и смерти».

Чу Ваньнина словно молнией поразило, его глаза изумленно расширились. Он сохранял спокойствие и невозмутимость, даже когда увидел применение запретной техники Вэйци Чжэньлун, но сейчас от потрясения его лицо побелело, а пальцы, скрытые под длинными рукавами одежд, сжались в кулаки.

Мо Жаня же словно ударили пыльным мешком по голове, а потом еще и облили ледяной водой. Он, все еще не веря, поднял голову:

— Что?!

Как это возможно?!

Неужели, это и правда была самая мощная из трех запретных техник? Ходили слухи, что с ее помощью можно было разорвать время и пространство и сделать так, чтобы, вопреки воле небес и судьбе, человек находился в двух разных местах и временах одновременно. Эта давно утраченная запретная техника была самой сокровенной тайной и самым большим запретом мира заклинателей.

Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти!

Автору есть что сказать:

Обращаю внимание скрупулезных сестренок, что собака в прошлой жизни владела двумя запретными техниками. Единственное, чем не владел этот пес – это Возрождение из мертвых[12]. В таком случае, вы спросите, почему он так удивился, увидев разрыв пространства и времени (врата пустоты[13]) и даже не сразу смог поверить в их реальность? Нет, это не баг, чуть позже я дам все ответы. ~ Чмоки-чмоки~

[12] 重生术 chóngshēngshù чжуншэн «даосская техника/искусство возрождения/вечной жизни».

[13] 空门 kōngmén кунмэнь ― букв. врата пустоты.

Глава 170 - Учитель, не нужно смотреть, это слишком грязно 18+

[1] 污 wū у ― грязно, гнусно, распущенно, аморально.

В считанные секунды рука, показавшаяся из Врат Жизни и Смерти, ловко втянула Сюй Шуанлиня в другое пространство. Наньгун Сы хотел было последовать за ним, но не успел. Как только тело его дяди оказалось внутри, Небесный Разлом с грохотом захлопнулся.

В ночном небе не осталось и следа Сюй Шуанлиня, кроме небольшого клочка одежды, который не успел пройти Врата до того, как они закрылись. В мертвой тишине кусок белой ткани плавно опустился на гладь озера и быстро намок в воде…

— Как это возможно? —пробормотал Мо Жань. — Как вышло, что кто-то в этом мире смог в полной мере овладеть техникой Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти?

Ему, как Наступающему на бессмертных Императору, было прекрасно известно о существовании трех запретных техник:

Вэйци Чжэньлун, Возрождение и Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти.

Хотя первыми двумя было очень сложно овладеть, в мире совершенствования это не было каким-то неслыханным делом. Например, в предыдущей жизни этими двумя видами запретного магического искусства в той или иной мере овладели великий мастер Хуайцзуй, он сам, а может и кто-то еще.

Однако в истории мира совершенствования все упоминания о применении третьей запретной техники можно было пересчитать по пальцам. Последний случай, когда она была использована, произошел несколько тысяч лет назад. Тогда один образцовый наставник был настолько убит горем после смерти дочери, что решил использовать эту запретную технику и через Врата Жизни и Смерти проникнуть в то пространство и время, где его дочь была еще жива, чтобы забрать ее в свой мир.

Но его действия в том мире заметил он сам. Разве мог «тот» отец позволить отнять у него любимую дочь? В отчаянной битве между двумя версиями одного образцового наставника пространственно-временной проход начал изменяться и деформироваться и, в конце концов, затянутая в разлом их общая дочь оказалась раздавлена…

Сам образцовый наставник смог вернуться обратно невредимым, но вскоре умер. Свиток с запретной техникой был запечатан в священное дерево Яньди[2]. На протяжении нескольких тысяч лет этот неудачник оставался последним человеком, сумевшим открыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти.

[2] 炎帝神木 yándì shénmù яньди шэньму «священный столб/священное дерево огненного императора».

Эта запретная техника так долго была скрыта от людей, что большинство совершенствующихся считали ее не более чем красивой легендой и верили, что в этом мире не существует способа преодолеть пространство и время. Однако в прошлой жизни Мо Жань использовал свою власть и духовную силу, чтобы заполучить свиток с неполным описанием техники и, благодаря обретенным знаниям, даже смог пробить брешь в пространстве…

При этом все, чего ему удалось достичь, было разрывом пространства, но не времени, к тому же проход оказался очень нестабильным. Мо Жань решил бросить туда кролика и переместить его на несколько тысяч километров. Кролик и правда переместился, но в процессе перемещения его вывернуло наизнанку. Внутренние органы оказались снаружи, а шкура завернулась внутрь. Зверек превратился в кусок окровавленного мяса, но сердце его продолжало биться…

Впоследствии Мо Жань пробовал снова и снова, однако в пяти случаях из ста результат был самый что ни на есть тошнотворный: тело дробилось, выходило кусками, бывали случаи, когда сначала появлялась отрубленная голова, а через полчаса из разлома выпадало остальное тело…

Но даже этих его экспериментов было достаточно, чтобы вызвать большой общественный резонанс и бурю негодования в мире совершенствования. Практически все заклинатели искренне поверили в то, что Мо Жань полностью овладел запретной техникой Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти, вот только сам он не мог похвастаться такой уверенностью. Пусть ему не удалось своими глазами увидеть принцип ее работы тысячи лет назад, изучив все имеющиеся записи, он все же прекрасно понимал, что восстановленное им запретное искусство значительно отличается от изначальной запретной техники Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти.

Чу Ваньнин быстро спустился к водной глади озера и выловил плавающий на поверхности кусочек одежды Сюй Шуанлиня. Закрыв глаза, он внутренним взором внимательно изучил духовный отпечаток на ткани, после чего облегченно выдохнул, но потом начал мрачнеть на глазах.

Покачав головой, он сказал:

— Это не полная техника Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти. Похоже, этот человек получил только половину руководства. Исходя из духовного отпечатка на этой ткани, он смог открыть только проход в пространстве, а не пространственно-временные врата.

— Что это значит?

— Это значит, что используемое им заклинание очень сильно отличается от настоящей запретной техники, — ответил Чу Ваньнин. — Отпечаток на ткани указывает на то, что этот заклинатель проделал дыру только в нашем пространстве. Другими словами, он использовал этот разрыв, чтобы просто переместить Наньгун Сюя в другое место нашего мира.

Мо Жань не мог не подумать: «Разве это не та же недоработанная техника Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти, которую я освоил в прошлой жизни? Если это так, то в целом, ничего удивительно в случившемся нет».

Но тень, что легла на его сердце, было не так просто прогнать, поэтому он спросил:

— А если бы это была подлинная запретная техника? Что бы случилось при ее использовании?

Выражение лица Чу Ваньнина неуловимо изменилось, но Мо Жань так и не смог понять, о чем именно он подумал в этот момент. После небольшой паузы, Чу Ваньнин все же ответил:

— Будь это настоящей техникой Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти, последствия сложно было бы предсказать. Знаю только, что с ее помощью можно было бы разорвать ткань пространства и времени и отправить Наньгун Сюя в другую реальность.

Услышав эти слова, Мо Жань изменился в лице. Поджав губы, он больше не издал ни звука.

В прошлой жизни он не мог похвастаться глубокими познаниями, а собранные им обрывки записей не вызывали особого доверия. К тому же Мо Жань сомневался в правдивости истории об образцовом наставнике, который, разорвав пространство и время, переместился в другую версию реальности, чтобы забрать умершую дочь.

Теперь, когда он услышал подтверждение из уст Чу Ваньнина, Мо Жань, наконец, поверил в такую возможность, и от этого его тело бросило в холодный пот.

За те пять лет, что Чу Ваньнин отсутствовал в мире живых, Мо Жань прочел множество самых разных книг и, в глубине души, не мог не понимать, что его возрождение было тайной, которую было слишком сложно постичь и объяснить.

В прошлой жизни он никогда не видел практического применения запретной техники Возрождения и изначально полагал, что это примерно то же, что произошло с ним: в день смерти вернуться назад во времени и начать все сначала.

Но в этой жизни у него была возможность своими глазами увидеть, как великий мастер Хуайцзуй использовал запретную технику Возрождения, и это было совершенно не похоже на его случай. Сколько Мо Жань ни обдумывал это, он так и не смог найти ответа. Техника Возрождения великого мастера Хуайцзуя заключалась в том, чтобы вернуть все разумные души Чу Ваньнина из Загробного Мира и помочь им воссоединиться с телом, на котором не было смертельных повреждений и признаков гниения. После пробуждения Чу Ваньнин продолжил жить в этой же реальности безо всяких прыжков во времени.

Такое Возрождение было совсем не похоже на то, что пережил он сам.

Если бы в прошлой жизни после его смерти кто-то использовал для его возрождения ту же запретную технику, что и великий мастер Хуайцзуй, тогда он должен был вернуться во Дворец Ушань все тем же наводящим ужас Наступающим на бессмертных Императором, а Чу Ваньнин, Ши Мэй, дядя, тетя… все они по-прежнему были бы мертвы и никого из них не могло быть рядом с ним.

Тогда он предположил, что в этом мире может существовать еще одна техника Возрождения, поэтому его и Чу Ваньнина воскресили по-разному. Но в тот момент, когда Чу Ваньнин подтвердил, что все слухи о самой загадочной из трех великих запретных техник — Пространственно-временных Вратах Жизни и Смерти, являются чистой правдой, ему в голову вдруг пришла очень странная пугающая мысль…

Возможно ли, что сам он не просто переродился, но и испытал на себе технику Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти? Неужели злая душа, которая в искупление за свои преступления должна была страдать в той реальности, смогла разорвать пространство и время, чтобы вернуться в тот год, когда ничего непоправимого еще не произошло, и все можно было исправить?

Но если это так, разве тот человек не должен был пристально следить за каждым его шагом? Возможно ли, что все, включая его возрождение, было лишь частью его плана, и сейчас, притаившись в тени, он внимательно наблюдает за ним?

Внезапное прозрение заставило Мо Жаня содрогнуться от страха.

Но прежде, чем он успел обдумать эту мысль детально, в городе, где уже бушевал страшный пожар, что-то взорвалось. Звук был настолько сильным, что, казалось, раскололась земля и задрожал небосвод.

— Пойдем посмотрим, — сказал Чу Ваньнин.

Не успел он договорить, как пламя взметнулось до небес, охватив все семьдесят два города Духовной школы Жуфэн. Похоже, прежде чем покинуть орден, Сюй Шуанлинь заложил под каждым из городов сосуды, наполненные концентрированным «пламенем бедствия». Вырвавшись на волю, в один миг негасимый огонь поднялся на десятки метров ввысь, затмив все звезды Млечного Пути!

Даже если бы Мо Жань и Чу Ваньнин не бросились туда со всех ног, а находились за сотни километров от главных ворот Духовной школы Жуфэн, они смогли бы увидеть бушующее пламя, опалившее ночное небо.

Когда Сюэ Чжэнъюн вывел госпожу Ван из огненного моря, он обернулся назад и неожиданно обнаружил, что языки пламени свернулись и превратились в два сплетенных тела, одно из которых было мужским, а другое — женским. Сюэ Чжэнъюн был потрясен:

— Это ведь… что за дела?

Госпожа Ван была из благородной и богатой семьи, и в жизни видела немало чудесных артефактов. Переменившись в лице, она пояснила:

— Это своего рода запись воспоминаний, сделанная заранее на специальном свитке. Для того, чтобы показать их другим людям, не требуется применение магии, достаточно оставить свиток с записью в том месте, где вспыхнет пламя. Если поджечь такой свиток, все записанные на него фрагменты воспоминаний один за другим будут проявляться в огне до тех пор, пока пламя не потухнет.

— …Так и будут проявляться? — Сюэ Чжэнъюну, как главе ордена, было невыносимо смотреть, как пламя бедствия поглощает Духовную школу Жуфэн. В глазах его, вопреки всему, читалось сочувствие.

Вся подноготная ордена, свидетельские показания, вещественные доказательства и улики, все это уже было выставлено на суд толпы. Можно было бы сказать, что дело закрыто и закончить на этом!

Что не так с этим Сюй Шуанлинем? Этот сумасшедший собрал свои воспоминания, записал на магическом свитке и устроил грандиозный пожар, только для того, чтобы как можно больше людей смогли своими глазами увидеть грязные тайны его семьи и ордена. Используя бушующее огненное море в качестве холста, магию как краски, а воспоминания как кисть, он нарисовал порочную картину. О подобном разврате порядочные люди говорят лишь шепотом с глазу на глаз, а этот бесстыдник еще и применил заклинание для усиления звука, чтобы даже глухой мог услышать каждый стон.

— Черт возьми, что задумал этот Сюй Шуанлинь? — Сюэ Чжэнъюн сидел на увеличенном железном веере, меч госпожи Ван завис в воздухе рядом с ним. Бушующее пламя отбрасывало на его лицо причудливые блики, то затемняя, то высветляя резкие черты. — Неужели он раскрыл еще не все тайны ордена Жуфэн и собирается продолжить срывать покровы? — пробормотал он.

Госпожа Ван: — …

— Может, хватит уже? Он разорвал в клочья репутацию Духовной школы Жуфэн и превратил свой орден в посмешище всего мира совершенствования. Такие раны еще долго не заживут. Почему бы на этом не остановиться?..

Но когда из пламени раздался женский голос, все заклинатели, сбежавшие из огненного ада, а теперь с интересом наблюдавшие за развернувшимся перед их глазами пикантным представлением, ошеломленно замерли.

Сюэ Чжэнъюн тоже застыл от изумления.

— Братик Лю, мы с тобой уже не так молоды, а ты все еще такой бессовестный… ох…

Вслед за этим под аккомпанемент слабых стонов и вскриков две расплывчатые фигуры в море огня начали обретать очертания. В зареве пожара, захватившего все семьдесят два города Жуфэн, теперь можно было в деталях рассмотреть сплетенные в порыве страсти обнаженные тела. На белоснежном предплечье женщины была видна татуировка в виде собранных в единый орнамент пяти летучих мышей[3], которая тут же увеличилась до размеров павильона, так что теперь зрители могли разглядеть мельчайшие детали, вплоть до искусно прорисованных шерстинок на каждой из тотемных тварей.

[3] 五蝙衔 wǔbiānxián убяньсянь — узор летучих мышей: традиционный узор для привлечения удачи.

Зрители вытаращили глаза и открыли рты от изумления. Все взгляды тут же устремились на представителей Палаты Цзяндун[4] — одной из десяти великих духовных школ мира совершенствования.

[4] 江东堂 jiāngdōng táng цзяндун тан «школа к востоку от реки»; Цзяндун — историческое название левобережья (восточных областей) вдоль нижнего течения реки Янцзы (особенно с города Уху до Нанкина).

Ученики Школы Цзяндун были напуганы еще больше: глазами, похожими на круглые медные колокольчики, они шокировано уставились на женщину, которая была главой их ордена — Ци Лянцзи[5].

[5] 戚良姬 qī liáng jī ци лян цзи «секира/скорбь отличная любовница».

Лицо женщины, которая заняла пост главы совсем недавно, смертельно побледнело. Словно обдуваемая горячим ветром статуя, она неподвижно застыла на своем мече.

Украшавшая ее обнаженное предплечье татуировка из пяти летучих мышей тут же оказалась в центре всеобщего внимания…

Она и подумать не могла, что будет поймана на прелюбодеянии и ее тайная любовная связь с Наньгун Лю станет частью выставленных на всеобщее обозрение воспоминаний. Теперь, совершенно голая и беззащитная, она оказалась у всех на виду, а прикрыться было нечем…

Без прикрас и возможности оправдаться она была выставлена на суд толпы.

В смятении испуганная женщина застыла на месте.

Мо Жань был шокирован не меньше. Как только в небе появилось обнаженное тело главы Ци, он тут же плотно прикрыл ладонью глаза Чу Ваньнина.

— Не смотри.

Чу Ваньнин: — …

Он действовал почти неосознанно, ведь в отношении Чу Ваньнина Мо Жань всегда был жутким собственником. Однако, если раньше он жаждал обладать его телом, сорванным дыханием, стонами и криками, что прорывались сквозь упрямо стиснутые зубы, теперь для него стало жизненной необходимостью овладеть еще и целомудренным сердцем Чу Ваньнина.

— Не смотрите, это слишком грязно.

«Можно подумать, что теперь стало чище?» — подумал Чу Ваньнин. — «Что изменилось от того, что ты закрыл мне глаза? Я ведь прекрасно слышу, как совокупляются эти мужчина и женщина».

Чу Ваньнин промолчал, позволяя Мо Жаню закрыть ладонями весь обзор. Он старался сохранять спокойствие и ясность мыслей, но, вне зависимости от его желаний, щеки все равно опалило жаром.

— Ах… быстрей… еще быстрей… еще, еще… Ооо…

Мо Жань: — …

Чу Ваньнин: — …

Возможно, из-за того, что глаза были закрыты, все остальные чувства обострились. Высокий пленительный голос главы Ци, словно жесткое перышко, царапал и ласкал спину, и, взбираясь все выше по позвоночнику, рождал онемение, переходящее в невыносимый зуд разбуженного желания. Нарочно или нет, но каждый стон этой женщины сочился вожделением, а звуки агрессивного мужского вторжения проникали в разум, словно корни большого дерева в плодородную почву. Весенние воды порочных страстей, пройдя через эту хлюпающую жижу, пролились на головы людей грязным ливнем и наполнили все вокруг скверным запахом сырой рыбы[6].

[6] 腥气 xīngqì синци — скверный запах; запах сырой рыбы. От переводчика: считалось, что именно так пахнут физиологические жидкости человека, включая кровь и сперму.

Эти будоражащие кровь звуки очень нервировали Мо Жаня.

С одной стороны он собирался и дальше закрывать глаза Чу Ваньнина, с другой чувствовал насущную потребность закрыть ему еще и уши. Вот только, чтобы прикрыть уши Чу Ваньнина нужно было убрать руки от глаз, а этого он делать точно не собирался.

Хуже всего было то, что в этой сладострастной атмосфере чувства Мо Жаня вышли из-под контроля, а мысли сильно отклонились от потребности закрывать глаза и уши. Пробудившийся в сердце хищный зверь хрипло зарычал, провоцируя и подстрекая его к самым неприличным действиям.

Место и время было самым неподходящим, но Мо Жань вдруг осознал, что больше всего на свете ему хотелось прямо сейчас обнять ни о чем не подозревающего Чу Ваньнина, крепко сжать его в объятьях, ласково потереться о его спину, втянуть в рот мочку уха, чуть пососать, а потом, схватив его за подбородок, повернуть голову и, жестко удерживая, страстно поцеловать.

Потемневшим взглядом он уставился на Чу Ваньнина, который был слишком близко. Дыхание сбилось и теперь с каждым вздохом становилось все тяжелее.

Учитель, без сомнения, был сильным, неукротимым и свирепым противником, но учитывая разницу в телосложении, в рукопашной перевес определенно был бы на стороне его ученика. Решись Мо Жань в самом деле сотворить с ним что-то непотребное, у Чу Ваньнина, как и в прошлой жизни, не было бы ни единого шанса воспротивиться его желаниям. При подобном раскладе этому строптивому мужчине осталось бы только направить все свои выдающиеся силы на то, чтобы сдержать рвущиеся из груди стоны и крики.

Сопротивляться до последнего, но все равно быть покоренным, разбитым и полностью разжеванным его зубами — вот его судьба.

Человек, стоявший впереди него, понятия не имел о том, какие грязные желания терзают сейчас Мо Жаня. Видимо, для того, чтобы разрядить неловкую ситуацию, Чу Ваньнин принялся браниться вполголоса:

— Какое возмутительное бесстыдство!

— Хм, — у Мо Жаня в горле пересохло. Глядя на него влажными от желания глазами, он хрипло поддакнул, — и правда, очень постыдно.

— Эта Ци Лянцзи ведь замужняя женщина, ее муж умер совсем недавно и она заняла его пост главы Школы Цзяндун. Кто мог подумать, что она сразу же спутается с Наньгун Лю и попадет в такую ситуацию, — полным презрения голосом высказался Чу Ваньнин, после чего коротко резюмировал, — это отвратительно.

— Хм, — Мо Жаню никак не удавалось обуздать так некстати атаковавшее его желание. Он и сам не заметил, как его губы оказались слишком близко к шее Чу Ваньнина.— И правда, отвратительно, — рассеянно пробормотал он.

Мо Жань без интереса скользнул взглядом по озаренному пламенем небу, где Наньгун Лю и Ци Лянцзи продолжали страстно сношаться на глазах у всех.

Он смутно помнил, что Ци Лянцзи была значительно старше Наньгун Лю, а ее покойный муж приходился ему старшим названным братом[7]. Так что Наньгун Лю, согласно семейной иерархии, должен был звать ее невестка[8].

[7] 义兄 yìxiōng исюн — старший из названых братьев.

[8] 嫂子 sǎozi саоцзы — жена старшего брата; невестка.

Было довольно странно, что эти двое внешне добропорядочных людей вдруг оказались в одной постели.

Пока он обдумывал эту мысль, из пожара бедствия долетел глухой голос Наньгун Лю. Подняв глаза, он увидел, что двое бесстыдников сменили позу, и Наньгун Лю, полным соблазна голосом, сказал:

— Если хочешь еще, просто назови меня старший братик[9].

[9] 哥哥 gēge гэгэ «старший брат»; разг. мой парень, муженек, братец.

Кем? Мо Жань удивился не на шутку. Как… как такое возможно?

Эта женщина намного старше, так с чего ей называть его старший братик?

Но, похоже, Тасянь-Цзюнь сильно недооценил постельные навыки Наньгун Лю, а также слишком переоценил выдержку Ци Лянцзи. Потеряв голову, она даже не попыталась спорить и с придыханием простонала:

— Старший братик… братец… давай, не мучай меня… ну же… ааа!...

— … — даже лицо бесстыжего[10] Мо Жаня после такого залилось стыдливым румянцем.

[10] 厚如城墙的脸皮 hòu rú chéngqiáng de liǎnpí «кожа лица толще, чем городская стена». От переводчика: считалось, что тонкая кожа быстрее краснеет и чем более «толстокожий» человек, тем он более бесстыжий.

В этот самый момент мягкие длинные ресницы Чу Ваньнина под его ладонями слегка задрожали, рождая внутри невыносимый жар и зуд. Такой малости оказалось достаточно, чтобы сладкая истома в один миг захватила все его тело.

Нежные ресницы, словно пойманные бабочки, продолжали щекотать кожу ладони, отчего обжигающий зуд только усиливался. Мо Жань замер и уставился на обнаженную шею Чу Ваньнина. В ночи, окрашенной отблесками бушующего пламени, ему вдруг показалось, что бледная кожа Чу Ваньнина покраснела, напоминая цветы персика, раскрывшиеся навстречу луне.

Мо Жань моргнул, сердце его билось как боевой барабан.

Словно пойманный на чем-то неприличном, он поспешил опустить взгляд потемневших глаз, в которых продолжали тлеть раскаленные угли.

Страстный огонь не погас, а лишь затаился в ожидании, пока яростный ветер желания Чу Ваньнина раздует его, и он вырвется на волю, словно феникс из пепла, сжигая все на своем пути.

И на миг Мо Жань пожалел…

Почему в его прошлой жизни не было этого эпизода с бесстыжим Наньгун Лю?

Если бы он раньше видел подобные постельные игры, ему, определенно, захотелось бы поиграть в них с Чу Ваньнином. И тогда, Мо Вэйюй со всей страстью трахал бы этого недостижимого холодного мужчину, а тот так же низко стонал под ним, задыхался от страсти и севшим голосом звал его «старший брат».

И тут он вспомнил, что в этой жизни Чу Ваньнин уже называл его не просто братом или старшим братом, а братом-наставником.

Просто тогда он не знал, кто такой Ся Сыни, и в самом деле считал его своим младшим братишкой, а себя братом-наставником Маленького Учителя. Теперь, оглядываясь назад, он чувствовал нестерпимый жар в своем сердце.

Пусть его волчьи мечты были слишком дерзкими и порочными, даже зная, что это невозможно, он не мог не думать об этом.

Он представил раскинувшегося на сбитой постели Чу Ваньнина. На лбу испарина, несколько мокрых от пота прядей прилипли к коже. Чуть приоткрыв прекрасные глаза феникса, он бросает на Мо Жаня быстрый взгляд, в котором ясно читается обида и подавленное желание, однако вспыхнувший в его теле огонь в один миг сжигает все другие чувства, оставив после себя лишь молящие о снисхождении, влажные, чуть покрасневшие глаза.

Губы Чу Ваньнина чуть приоткрыты, он пытается закусить их, но в итоге, не в силах больше сдерживаться, влажно и хрипло стонет:

— Старший брат…

Мо Жань: — …

В какой-то момент его руки опустились. Мо Жань уже понял, что если он и дальше будет стоять так близко, прикрывая глаза Чу Ваньнина, то действительно может сорваться и совершить нечто возмутительное.

Любовь не то чувство, которое можно контролировать, тем более если ты уже распробовал ее вкус и познал наслаждение послевкусия.

Чу Ваньнин оглянулся и посмотрел на него. Его щеки немного покраснели и он подсознательно вскинул подбородок, придав своему лицу надменное выражение. Ясные и яркие глаза обдали Мо Жаня арктическим холодом:

— Что с тобой?

Мо Жань взглянул на его губы и, закашлявшись, поспешил отвести взгляд:

— Ничего.

— Относительно того дела, ты уже смогла узнать, как настроены эти старые нахлебники, старейшины? — поглаживая волосы Ци Лянцзи, с ленцой протянул удовлетворенный Наньгун Лю.

Ци Лянцзи открыла глаза и, кокетливо взглянув на него, спросила:

— Что за дело?

— Ну вот, посмотри на себя, ты ведь все поняла. Просто тебе нравится дразнить меня, уклоняясь от прямого ответа, — ответил Наньгун Лю. — Что еще это может быть? Разве в прошлом ты не говорила мне, что, как только займешь должность главы ордена, сразу же приступишь к объединению Школы Цзяндун с Духовной школой Жуфэн?

— Ах, ты об этом деле, — рассмеялась Ци Лянцзи. — Имей терпение, а? Я только добилась этого положения, кольцо главы даже еще согреться не успело.

— И все же тебе нужно поторопиться. Как только мы объединим два наших ордена в один, я сразу назначу тебя Первым Защитником[11] Духовной школы Жуфэн. Когда придет время, выше тебя в этом мире буду стоять только я[12]… — на этих словах Наньгун Лю, не удержавшись, провел рукой по ее тонкой талии.

[11] 护法 hùfǎ хуфа – будд. защитник буддийской веры, покровитель буддизма (второй человек при дворе после императора).

[12] 一人之下，万人之上 yī rén zhi xià, wàn rén zhi shàng и жэнь чжи ся，вань жэнь чжи шан «ниже Единственного (императора), над всеми прочими» – обр. о первом министре.

Но Ци Лянцзи не выглядела удовлетворенной. Хотя раскрасневшееся от вина лицо все еще было полно кокетства, она подняла руку, останавливая любовника.

— Я с таким трудом добилась положения главы, а ты не даешь мне насладиться им хотя бы несколько дней? Что хорошего в должности Защитника ордена? Ты ведь даже не собираешься жениться на мне и дать мне статус супруги-защитницы Духовной школы Жуфэн.

Наньгун Лю смутился:

— Ты ведь знаешь буйный нрав Сы-эра. Если я захочу жениться второй раз[13], он этого точно не примет. Более того, мы оба сейчас занимаем те позиции, когда женитьба уже не только наше личное дело. Если люди узнают об этом, боюсь, наши отношения станут пищей для пересудов и грязных сплетен.

[13] 续弦 xùxián сюйсянь «срастить струну» — обр. в знач.: вторично жениться после смерти жены. От переводчика: в древнем Китае 琴瑟 qínsè цинь и сэ использовалась в качестве метафоры для мужа и жены (символ супружеского согласия). Разорванная струна ассоциировалась со смертью супруги и, чтобы мужчина смог вновь играть, ему необходимо было заменить струну — взять новую жену.

— Грязных сплетен?! — в обращенных на него глазах Ци Лянцзи вспыхнуло пламя гнева. — Значит ты боишься людской молвы, а я не боюсь? Неужели ты забыл, как умер мой муж? Ты полагаешь, все это было только ради того, чтобы занять его место и стать главой Школы Цзяндун? Наньгун Лю, ты ведь знаешь, с самого детства я всегда ждала и любила только тебя!

— Ладно тебе, не сердись. Не стоит сразу выходить из себя.

— Как я могу не сердиться на тебя? Сперва, ради того, чтобы твой почивший батюшка сделал тебя наследником, ты женился на этой дряни Жун Янь! Я… мне пришлось оставить надежду и выйти замуж за моего старшего соученика. А теперь, когда с таким трудом нам удалось избавиться от этих двоих, ты думаешь будет достаточно, объединив наши два ордена, просто назначить меня Защитником?

— Лянцзи…

— Я не согласна! Пусть Защитником твоего ордена будет тот, кому это нравится, а я хочу быть твоей законной супругой! Что касается твоего сына, Наньгун Сы, то он такой же дерзкий, грубый и неукротимый, как эта тварь Жун Янь. Неужели ты действительно хочешь сделать его своим преемником? — забыв обо всем, распаленная Ци Лянцзи решила излить все, что было у нее на сердце. — Я не боюсь, что скажут люди, мы с тобой оба овдовели, так что с того, что теперь соединим наши жизни? Кто может нам помешать? Я не просто хочу за тебя замуж, а в будущем собираюсь родить тебе десяток сыновей. Наньгун Лю, неужели вместо меня и нашего общего ребенка ты выберешь щенка той подлой суки?

Глава 171 - Учитель, Духовная школа Жуфэн уничтожена

Под таким напором Наньгун Лю вынужден был отступить. Он попытался успокоить разъяренную женщину:

— Конечно, я горячо люблю тебя, но этот вопрос не решить за один день. Давай будем действовать согласно нашему плану. Став Главой, ты должна попросить покровительства у ордена Жуфэн, и уже после того, как наши школы объединятся, мы…

— Так не пойдет! — глаза Ци Лянцзи даже немного покраснели от гнева. — Когда я… в прошлом я уже доверилась тебе и что в итоге? Ты тут же отвернулся от меня и женился на Жун Янь… Но в этот раз все будет по-другому! Ты должен дать мне четкий ответ! Скажи мне, ты женишься на мне или нет?

— …

Увидев, что он колеблется, она рассердилась еще больше и закричала:

— Наньгун Лю, как долго ты собираешься вести себя как трус?! Ради нашей любви я смогла своими руками убить мужа… а что ты?! Даже не смеешь кивнуть головой?!

Что?!

Став свидетелями такого, люди были потрясены до глубины души.

Изумленный Сюэ Чжэнъюн шепотом обратился к госпоже Ван:

— Неужели она на самом деле убила прежнего главу Школы Цзяндун?

Пришло время и секретам Палаты Цзяндун стать достоянием общественности. Хотя прошлый глава умер, в школе по-прежнему было немало его старых приверженцев, не говоря уже о двух кровных братьях. Как только эти слова прозвучали, они, забыв обо всем, атаковали попытавшуюся улизнуть Ци Лянцзи.

— Ты убила старшего брата?

— Как ты могла? Пусть брат и был старше тебя на десяток лет, но он был добр к тебе, ты… не жена, а гадина[1]! Ты жизнью заплатишь за жизнь старшего брата!

[1] 蛇蝎 shéxiē шэсе «змея и скорпион» — обр. о жестоком, порочном, опасном человеке; бран. гадина.

Несмотря на разразившийся скандал, сожженный в бушующем пламени магический свиток продолжал раскрывать нелицеприятные детали прошлых событий. Так как теперь на общий суд было выставлено не только грязное белье Духовной школы Жуфэн, но и постыдные тайны, касающиеся других духовных школ Верхнего Царства, все больше людей начали всерьез беспокоиться за собственную репутацию. И не зря, потому что так или иначе, в итоге пострадали практически все знатные семьи, приглашенные в орден Жуфэн.

Вслед за Палатой Цзяндун настала очередь Храма Убэй, Дворца Хохуан[2] и Усадьбы Битань… оказался затронут даже отрешенный от мирской суеты Куньлуньский Дворец Тасюэ. Помимо воспоминаний Наньгун Сюя, здесь были воспоминания других людей, заботливо собранные этим страшным человеком за несколько десятилетий. Будь то прославленный ученик или уважаемый старейшина, все, кто был замешан в мерзких делах ордена Жуфэн, оказались разоблачены, а их неблаговидные поступки были выставлены на суд общественности.

[2] 火凰阁 huǒhuáng gé хохуан гэ «дворец огненного феникса».

Была там и запись, подтверждающая сговор Наньгун Лю с предыдущим наставником Храма Убэй — образцовым наставником Тяньчанем[3]…

[3] 天禅 tiānchán тяньчань «алтарь для жертвоприношения небесам».

— Образцовый наставник, завтра финал соревнования на горе Линшань. Победа очень важна для меня. Мой отец и так недоволен моими способностями, а если я и в этот раз потерплю поражение от меча моего младшего брата, боюсь, мне и правда… будет непросто занять пост главы.

— Не стоит переживать раньше времени, благодетель Наньгун. Вы выучили все, что было в тех свитках, что передал вам ранее этот старый монах?

— Выучил.

Образцовый наставник Тяньчань потеребил ус и с улыбкой сказал:

— В таком случае завтра вам не нужно бояться поражения. Просто используйте заклинания из свитка в указанном порядке и ваш младший брат не сможет сравниться с вами.

Наньгун Лю был озадачен:

— Этот младший[4] слишком глуп, пожалуйста, образцовый наставник, растолкуйте.

[4] 晚辈 wǎnbèi ваньбэй — о себе самом перед лицом более старшего по возрасту и званию человека.

— Техника из этого свитка — это секретная техника вашего младшего брата Наньгун Сюя. В результате собственных изысканий и упорных тренировок он создал ее, чтобы продемонстрировать свой талант на встрече в Линшане.

— О! — Наньгун Лю был очень удивлен. — Но если это создано братом Сюй… как я смогу победить, используя против него его собственную технику?

Образцовый наставник Тяньчань слегка улыбнулся:

— Наньгун Сюй человек нелюдимый и высокомерный. В процессе создания этой техники он скрывался в горах и ни с кем не общался, все время посвящая совершенствованию. Даже если он будет утверждать, что сам создал эту технику, кто ему поверит?

— …

— Вы совсем не похожи на него, благодетель Наньгун. Если я и Настоятель Сы из Дворца Тасюэ поручимся, что своими глазами видели, как вы упорно тренировались и старательно создавали эту технику, как бы хорошо ни был подвешен язык у вашего младшего брата, он не сможет доказать, что не крал ее у своего старшего брата, а это, как вы понимаете, непростительное деяние, заслуживающее наказания, — совершенно невозмутимо продолжил Тяньчань. — Если репутация запятнана, людская молва никогда не позволит ему отмыться от этой грязи. Какой толк тогда в его таланте и Первом месте на турнире?

— Так вот оно что… — Наньгун Лю широко открыл глаза, словно получив божественное просветление, и сложил руки в благодарственном жесте. — Большое спасибо, образцовый наставник, что указали мне правильный путь! После того, как этот младший займет пост главы, он оправдает ваше доверие и будет жить согласно вашим заветам. После успешного завершения этого дела Духовная школа Жуфэн и Храм Убэй… будут друзьями навек!

Сгорая в ночи, свиток воспоминаний продолжал раскрывать отвратительные секреты людей, которые обидели и несправедливо осудили Сюй Шуанлиня, срывая засохшую корку с зарубцевавшихся ран и выставляя напоказ все их преступления. Сейчас в зареве пожара заклинатели и простые люди, жившие в землях ордена Жуфэн, смогли своими глазами увидеть скрытую от чужих глаз за внешним лоском и красотой дорогих одежд вонь и копошащихся в грязи вшей.

Открыв Адский Разлом, Сюй Шуанлинь с улыбкой сказал: «Я хочу сжечь все ваши сердца», но только сейчас люди, наконец, поняли истинный смысл его слов.

Наньгун Сюй в течение многих лет скрывался под личиной уважаемого старейшины Духовной школы Жуфэн. Его план мести включал не только физическое разрушение семидесяти двух городов ордена Жуфэн и его векового духовного фундамента.

Он собирался уничтожить всех людей, которых ненавидел.

Всех, кто был ответственен за его промахи, кто загнал его в тупик и оклеветал ради личной или общественной выгоды.

Старший брат стал лишь первой мишенью и жертвой его мести. После того, как голова Наньгун Лю упала на землю, пришел черед глав духовных школ и старейшин…

Кем бы ни являлся человек, пробудивший гнев Сюй Шуанлиня, ему было не уйти от карающего огня на этом помосте для наказаний.

Глядя на зарево, осветившее эту бесконечно длинную ночь, Чу Ваньнин вдруг вспомнил рассказ Ло Сяньсянь об окровавленном мужчине, который с улыбкой произнес похожие слова:

«В Линьи есть великий герой, в двадцать сердцем уже мертвец[5]».

[5] 心已死 xīnyǐsǐ «сердце мертво»— обр. о потере иллюзий, полном разочаровании в жизни. От переводчика: «临沂有男儿，二十心已死» фраза про «Двадцать мертвых сердец мужчин/ы из Линьи» являлась загадкой для меня с 19 главы, но сейчас, исходя из контекста, я перевожу ее именно так.

С выдающимся молодым человеком, щедро наделенным от природы талантом к совершенствованию, обошлись несправедливо самые близкие люди. Они строили против него козни, погубили его репутацию, а потом лишили семьи и жизни. Не просто присвоили технику, в которую он вложил столько сил и души, но и указали на него как на вора.

Какая нелепая ошибка…

В двадцать сердцем уже мертвец.

У озера Цзиньчэн и в Персиковом Источнике Сюй Шуанлинь, разговаривая с ними через свои белые камни, как-то пошутил, что он демон, который выбрался из Преисподней и теперь собирается взыскать с этого мира долг, отбирая человеческие жизни.

Сейчас, куда бы ни упал взгляд Чу Ваньнина, он видел напуганных людей из всех крупных духовных школ Верхнего Царства. Вековое дерево ордена Жуфэн заполыхало и напуганные обезьяны не знали куда бежать.

Половину своей жизни Сюй Шуанлинь прожил как сухое дерево, чтобы в нужный час вспыхнуть и сжечь в огне мести всех своих обидчиков.

И в итоге он добился своего.

Бах!

Внезапно раздался оглушительный грохот и над Седьмым городом Духовной школы Жуфэн… прямо над цитаделью Тайной стражи в небо ударил ослепивший толпу столб фиолетового света.

Е Ванси нахмурила свои прямые как мечи брови:

— Плохо дело!

Она уже собиралась полететь в сторону Темного города, но Наньгун Сы успел перехватить ее. Его некогда дерзкий и высокомерный облик баловня судьбы за одну ночь был разбит вдребезги, но, несмотря на собственный душевный раздрай, он крепко схватил Е Ванси за плечо и хрипло сказал:

— Не ходи туда.

— Но под Пагодой Цзиньгу[6] заключены тысячи демонов. На протяжении всего своего существования Духовная школа Жуфэн использовала ее для заточения самой опасной нечисти и проклятых артефактов. Если печать будет разрушена, они вырвутся в смертный мир... — Е Ванси не смогла договорить, лишь лицо ее исказилось от ужаса.

[6] 金鼓塔 jīngǔ tǎ цзиньгу та «башня золотого барабана».

Наньгун Сы спросил:

— Что изменится от того, что ты пойдешь туда?

— Я…

— Е Ванси, ты и так сделала слишком много для ордена Жуфэн, — Наньгун Сы окинул ее пустым взглядом и потянулся к ее лицу. В какой-то момент показалось, что он хочет стереть золу с ее щеки, но пальцы дрогнули и рука его безвольно упала.

— Не стоит тратить силы впустую и обрекать себя на гибель — сказал он, — стабилизировать Пагоду Цзиньгу сможет лишь объединенная мощь десяти старейшин и главы школы.

— Я понимаю, что иду на смерть, но даже если я умру... — Е Ванси на миг замолкла, на ее лице отразилась подлинная мука, — даже если умру, я… не могу оставаться в стороне. Если Пагода Цзиньгу рухнет, тысячи демонов вырвутся в наш мир и Духовная школа Жуфэн подвергнется… подвергнется всеобщему осуждению… а ты…

— Думаешь, если Пагода Цзиньгу устоит, орден Жуфэн не будут осуждать? – Наньгун Сы криво улыбнулся. Кровь в уголках его губ уже запеклась и улыбка эта была полна безысходности. — Не дури, Духовной школе Жуфэн пришел конец, но ты-то ведь еще жива? Поэтому я, правда… — Наньгун Сы закрыл глаза, его ресницы задрожали, а горло перехватило от волнения. — Я правда не желаю, чтобы хоть кто-то еще умер за этот орден… Он того не стоит…

Е Ванси в изумлении смотрела на освещенного бушующим пламенем Наньгун Сы. Но прежде, чем она успела что-то сказать, еще более страшный взрыв потряс Темный город. С ужасающим грохотом вековая Пагода треснула. Повернув голову, Е Ванси увидела, как тысячи блестящих белых бликов метнулись в разные стороны от расколовшейся Пагоды Цзиньгу и исчезли в непроглядной мгле.

Е Ванси еще больше побледнела:

— Пагода Цзиньгу… вот-вот рухнет…

Бах!...

Земля содрогнулась и пошла трещинами, а затем в смертный мир вырвалось чудовище, больше сотни лет заточенное под Пагодой Цзиньгу. Монстр был похож на испускающую кроваво-алое сияние гигантскую рыбу с огромным хвостом, напоминающим гигантский пламенеющий лотос. Издав оглушительный рев, от которого задрожали листья на деревьях за тысячи километров от ордена Жуфэн, чудовище развернулось и, разрушив остатки стоявшей на ее пути Пагоды, устремилось в сторону Восточного моря. Стены величественного здания осыпались на землю тысячами мелких осколков кирпича и черепицы. Заклинатели, чьи мечи зависли в воздухе слишком близко от рухнувшей Пагоды, были сбиты с ног ударной волной, порожденной ревом демона. Упав в Пламя Бедствия, эти люди даже вскрикнуть не успели, как сгорели дотла.

— Что это такое?

— Гунь[7]!

[7] 鲧 gǔn гунь — миф. гунь: большая мифическая рыба из древнекитайской мифологии.

Заклинатель, с большим трудом удержавшийся на своем мече, громко возмутился:

— Что ты себе позволяешь? Почему это я должен сгинуть[8]?

[8] От переводчика: на китайском название этой мифической рыбы Гунь 鲧 на слух звучит также как 滚 gǔn гунь — катись, убирайся, выметайся.

— О чем ты вообще?! Я сказал, что это «гунь»!.. Один из древнейших мифических зверей!.. По легенде первый глава Духовной школы Жуфэн Наньгун Чанъин[9] смог подчинить себе живущего в Восточном море свирепого мифического зверя гуня и заключил его под построенной им Пагодой Цзиньгу… я... я и подумать не мог… что это правда!

[9] 南宫长英 nángōng chángyīng наньгун чанъин «достойнейший цветок/герой небесного дворца».

Вырвавшийся на волю мифический зверь слишком долго находился под давлением Пагоды и еще не восстановил свой изначальный магический потенциал. Все еще испытывая страх перед заклинателями, он не стал задерживаться и пустился в бега в направлении своего родного Восточного моря. Однако попутно монстр поднял такую воздушную волну, что она сама по себе стала огромным бедствием. Бушевавшее над орденом пламя взметнулось до небес и с удвоенной силой принялось завоевывать новые территории, распространяясь туда, где до этого было сравнительно безопасно.

Сюэ Чжэнъюн, который не раз смотрел опасности в лицо, мгновенно оценил положение и громко крикнул:

— Бегите!... Быстрее, все бегите!

Взрывная волна из песка и огня от обрушения Пагоды накрыла ошеломленных людей. Сюэ Чжэнъюн не стал ждать и, посадив на свой железный веер госпожу Ван, стремительно полетел прочь. Большинство заклинателей последовали его примеру, однако были и те, кто, как Ли Лянцзи и братья ее покойного мужа, были так поглощены внутренними распрями, что не обращали внимания ни на что и не пытались спастись. Даже когда их поглотила стена огня, глаза этих людей продолжали сиять непримиримой ненавистью…

Так они и сгорели, вместе обратившись в пепел.

Наньгун Сы быстро вскочил в седло Наобайцзиня и протянул руку Е Ванси:

— Скорее поднимайся! — после этого он повернул голову и посмотрел на Чу Ваньнина. — Образцовый наставник… вы тоже…

— Волк не сможет выдержать наш вес. Поезжайте первыми.

— Но…

Мо Жань тут же отреагировал и ответил Наньгун Сы:

— Быстрее, уходите! Учитель полетит на моем мече!

Увидев, что пожар с ужасной скоростью подбирается все ближе, Наньгун Сы мысленно выругался. Крепче обхватив Е Ванси, он пришпорил демонического волка и быстро растворился в непроглядной ночи.

Мандариновая роща с треском выгорала, под шквалом огня деревья падали одно за другим и ветер разносил по округе едкий дым с очень характерными цитрусовыми нотками. Мо Жань призвал свой меч и вместе с Чу Ваньнином переместился туда, куда еще не добрался пожар.

За их спиной величественная и прекрасная цитадель сотню лет возвышавшейся над Верхним Царством Духовной школы Жуфэн, вместе со всеми монументальными башнями, бесчисленными галереями, лугами и лесами охотничьих угодий, сгинула в пламени и исчезла в одночасье.

Глава 172 - Учитель не ест детей

Порожденная гунем воздушная волна подняла огненный вихрь, который в считанные часы выжег земли Линьи.

Прибывшие на праздник заклинатели пытались сбежать на мечах, но пламя жалило их спины и жгло пятки. Многие из тех, чья духовная мощь оказалась недостаточно сильна, потерпели поражение в борьбе с огнем и были поглощены им.

Те, кому удалось обогнать огненный вал, пролетали над деревнями и городами, что во времена процветания выросли вокруг Духовной школы Жуфэн.

Пребывавшие в неведении местные жители, увидев стену пламени, наступающую на них со стороны ордена, бросали дома и скарб и в панике бежали со всех ног. Но разве ноги из плоти и крови могут спасти от огненной лавины?

Повсюду звучали крики и плач:

— Отец!

— Папочка! Папа!

Сюэ Чжэнъюн, как и многие другие заклинатели, увеличил свое оружие до максимальных размеров, чтобы забрать как можно больше людей.

Госпожа Ван пыталась успокоить спасенных детей:

— Не плачьте, сидите тихо. Не делайте резких движений и держитесь друг за друга, чтобы не упасть.

К сожалению, железный веер не мог стать еще больше, а в городе под ними было слишком много людей, которых они не могли спасти. Сюэ Чжэнъюн опустился на колени и наклонился, чтобы поднять еще одного рыдающего малыша, но веер не выдержал и опасно накренился. Ему пришлось разжать пальцы, но до этого он успел увидеть заплаканное лицо и испуганные глаза, в которых на миг блеснул огонек надежды, прежде чем ребенок снова упал вниз.

Многое повидавший на своем веку несгибаемый воин с железными нервами не сдержался и расплакался как дитя:

— Почему? Почему все так? Неужели так много невинных должно погибнуть только потому, что с одним человеком поступили несправедливо? — у Сюэ Чжэнъюна перехватило дыхание от подступивших к горлу рыданий, по его щекам градом катились слезы. — Разве мало обрушившихся на этот мир бедствий? Столько человеческих жертв… неужели небесам все еще недостаточно?

Глаза госпожи Ван тоже покраснели. Она держала на руках двух спасенных детей. Родители этих малышей на вытянутых руках подняли их на железный веер, но сами взобраться не успели и погибли в огне. Дети плакали, и госпожа Ван гладила их по волосам, пытаясь утешить, но не знала, что сказать.

Она оглянулась и увидела позади несколько десятков заклинателей на мечах. Большую часть уже охватило пламя, были и те, кто полетел в другом направлении, но Чу Ваньнина и Мо Жаня среди них не было. Со слезами на глазах она мысленно вознесла молитву Небесам за этих двух дорогих ее сердцу людей.

Рядом с ними летел Цзян Си. Он продолжал держать на руках все еще не пришедшего в себя Сюэ Мэна. Пламя освещало его красивый профиль и сурово сжатые губы. К сожалению, его великолепный изящный клинок не подходил для перевозки тяжестей и теперь сердито гудел у него под ногами.

Цзян Си с отвращением взглянул на Сюэ Мэна. У него на лице было написано, что он думает о том, а не скинуть ли этого парня в бушующий под ними огонь, но встретив полный мольбы взгляд сидевшей на веере госпожи Ван, угрюмо нахмурился, поджал губы и не бросил.

Плачущий Сюэ Чжэнъюн попытался вытащить еще одного совсем маленького ребенка, надеясь на то, что духовное оружие выдержит, но каким бы большим ни было его сердце, железный веер не мог вместить всех.

Когда ему снова пришлось отпустить детскую руку, Сюэ Чжэнъюн сам чуть не упал вниз. Страдая от собственного бессилия, он стоял на коленях на краю веера, скрючившись словно от удара в живот… и вдруг его ослепила серебристо-алая вспышка. Это Цзян Си, взмахнув рукавом, при помощи духовной силы подтянул к себе девочку, которую до этого не смог удержать Сюэ Чжэнъюн.

Раздраженный гул его изысканного меча стал еще громче.

У Цзян Си всегда был плохой характер. Подняв ногу, он пнул Сюэхуан и прикрикнул на него:

— Что ты ноешь? Силенок не хватает, так садись и жди, пока не сгоришь.

Сюэхуан в самом деле тут же замолк и больше не гудел, бесшумно неся Цзян Си и двух других людей, но тонкая рукоять выглядела настолько утомленной, словно могла сломаться в любой момент.

Подлетев к Сюэ Чжэнъюну, Цзян Си взглянул на него с нескрываемым презрением и сделал ему выговор:

— Как мужчина может плакать? Не можешь спасти — значит не способен! И не надо рисоваться, берясь за то, что тебе не под силу!

— Брат… — поспешила вмешаться госпожа Ван.

— А разве я не прав? — ухмыльнулся Цзян Си. Несмотря на невероятную красоту, с этой кривой усмешкой его лицо выглядело отталкивающим и неприятным. — Если бы в прошлом ты не сбежала с ним, а осталась в Гуюэе, то сейчас не была бы такой слабой и никчемной! Даже мечом сама управлять не можешь! Так освободи место, чтобы твой добросердечный героический муженек смог спасти еще кого-нибудь.

Госпожу Ван будто ножом ударили. Она опустила голову, скрывая выражение глаз за занавесом ресниц, и больше не произнесла ни слова.

А где-то далеко от них, в совершенно противоположном направлении летел также значительно увеличившийся в размерах меч Мо Жаня, на котором теперь, кроме Чу Ваньнина, сидело множество спасенных простых жителей Верхнего Царства.

Многие тряслись и рыдали, глядя на то, как их родные дома исчезают в быстро наступающем море огня. Отблески пламени отражались в полных слез глазах, и людям оставалось только сомкнуть веки и горько плакать.

В этой атмосфере всеобщей скорби Мо Жань не проронил ни звука. В отличие от Сюэ Чжэнъюна он не тратил душевные силы на то, чего не мог изменить. Когда он понял, что его меч не сможет поднять больше людей, то просто перестал смотреть вниз и вслушиваться в рыдания и мольбы, доносившиеся из поселений, мимо которых они пролетали.

— Впереди море, — он слегка нахмурил брови, — Учитель, куда мы теперь?

— Ты сможешь продержаться до острова Фэйхуа[1]?

[1] 飞花岛 fēihuā dǎo фэйхуа дао «остров осыпавшихся цветов».

Так как остров Фэйхуа в Восточном море и правда был ближе всего к Линьи, Мо Жань кивнул:

— Выдержу, но я не знаком с Восточным морем и мне потребуется время, чтобы найти его. Учитель, присмотрите за людьми. Пусть уже приходят в себя. На мече слишком тесно, и если они заснут, боюсь, точно свалятся.

— Хорошо, — ответил Чу Ваньнин.

Мо Жань управлял мечом еще больше двух часов и только когда первые лучи поднявшегося на востоке солнца отразились от бескрайних бирюзовых вод, они вынырнули из облаков и увидели под собой небольшой остров в форме кольца[2].

[2] 环形岛 huánxíngdǎo хуаньсиндао «остров кольцеобразной формы» — атолл.

Наконец-то они нашли остров Фэйхуа.

Хотя формально остров находился под властью Духовной школы Жуфэн, из-за своей удаленности он был малонаселен. На острове проживала лишь небольшая община рыбаков, жизнь которых целиком и полностью зависела от даров моря. Жители острова видели, как среди ночи вспыхнуло небо над цитаделью ордена Жуфэн, а затем зарево пожара стало распространяться все дальше, заполнив собой весь горизонт за морем. Испуганные люди не знали, что случилось в Линьи, и не смели лечь спать, напряженно вглядываясь в небеса в страхе, что этот огонь обрушится и на них.

Когда забрезжил рассвет, зарево пожара так и не коснулось острова, и люди облегченно выдохнули, но тут из-за облаков появился огромный меч, несущий множество людей. Вильнув в сторону, он тяжело приземлился на влажную после отлива песчаную отмель. Группу прибывших возглавлял высокий красивый мужчина с пятнами крови на лице, который, казалось, прилетел к ним прямо с поля битвы.

На острове Фэйхуа жили простые люди, среди которых не было ни одного совершенствующегося. Увидев заклинателя, они были немного напуганы, ведь кто знает злой это человек или добрый, и зачем он явился сюда.

— Ах, почему у них такие черные лица? — прошептал кто-то, глядя на мужчин, женщин и детей за спиной у Мо Жаня.

— Выглядят так, словно они сбежали от пожара… неужели из Линьи?

Крепкий рыбак набрался смелости и, выйдя вперед, спросил:

— Вы... вы заклинатели из Духовной школы Жуфэн?

— С Пика Сышэн, — Мо Жань передал Чу Ваньнину ребенка, которого всю дорогу держал на руках, так как мальчик был слишком мал, чтобы самому устоять на мече. — Пламя Бедствия обрушилось на семьдесят два города Жуфэн. Это… это жители Линьи. Пожар распространялся слишком быстро, а грузоподъемность меча ограничена, поэтому вывезти больше не вышло и я...

Он осекся, когда, подняв глаза, увидел, что ошеломленные рыбаки испуганно глазеют на него. Кажется он говорил слишком быстро и непонятно. Откуда простым рыбакам с острова Фэйхуа знать о Пламени Бедствия и полетах на мече? Поэтому Мо Жань поджал губы и мягко сказал:

— Извините, но давайте я объясню вам все позже, — он оглянулся на группу измученных людей позади себя. — Не могли бы вы сначала дать им немного еды и воды?

Охваченный страхом малыш, потерявший родителей, испугавшись, обнял Мо Жаня за ногу и потянулся, пытаясь ухватиться за край его одежды.

Мо Жань положил руку ему на голову и успокаивающе погладил по волосам.

— Простите за беспокойство, — сказал он, обращаясь к рыбакам.

На острове Фэйхуа жили добрые люди, так что вскоре им принесли чай и легкие закуски. Мо Жань вкратце изложил события, после чего пораженные люди еще долго смотрели на огненное зарево, охватившее половину неба за морем.

— Орден Жуфэн... неужели все сгорело? — кто-то все еще не мог поверить.

— Неужели глава Наньгун погиб?

— Не погиб, — ответил Мо Жань. — Его заставили проглотить плод линчи и утащили в неизвестное нам место.

— А что такое плод линчи?

— Это…

Чу Ваньнин наблюдал, как Мо Жань пытается объясниться с рыбаками, но подходить не спешил.

Он выглядел слишком неприступным и холодным, так что вряд ли у него получилось бы договориться с деревенскими жителями лучше, чем у Мо Жаня.

Даже проснувшийся у него на руках ребенок, увидев нависшего над ним сурового незнакомца, заплакал, вместо того чтобы спокойно лежать, как до этого у Мо Жаня.

Чу Ваньнин растерянно оглянулся на своего ученика, но тот все еще был окружен жителями деревни и не замечал его затруднительного положения. Чувствуя себя совершенно беспомощным, он попытался успокоить ребенка:

— Не плачь, — холодно сказал он с привычным каменным выражением лица, но ребенок только зарыдал еще громче и начал кричать:

— Папа! Мамочка!.. Хочу к папе и маме!..

— Не плачь! — еще жестче потребовал Чу Ваньнин. — А ну-ка не плачь!

— А-а-а!.. Мама! Мама!

Стараясь удержать мальчика одной рукой, Чу Ваньнин попытался второй погладить его по волосам, но неожиданно ребенку совсем не понравилась эта идея и он начал вырываться из его рук. От громкого рева маленькое личико покраснело, из глаз потекли слезы, а из носа сопли:

— Я хочу к папе! Хочу к маме! Хочу домой!

Что тут можно было поделать? Чу Ваньнин и вправду не умел обращаться с детьми и совершенно не представлял, что еще в этой ситуации можно сделать или сказать, чтобы успокоить этого мальчишку. Раздумывая на эту тему, он и не заметил, как его брови грозно сошлись над переносицей, а равнодушное лицо стало похоже на покрытый инеем нож.

Малыш, который до этого громко рыдал и пинался, увидев, как изменился в лице Чу Ваньнин, вдруг испуганно замолк. Не смея произнести больше ни слова, он прикусил губу, а из его глаз, словно бусины с оборванной нити жемчуга, продолжили сыпаться слезы.

Тут Чу Ваньнин кое о чем вспомнил: развязав мешочек цянькунь, он достал из него конфету из сладкого клейкого риса, снял бумажную обертку и протянул ребенку.

Плачущий малыш при виде сладости смешно икнул, посмотрел на Чу Ваньнина, потом снова на конфету в его руке. С самого младенчества в воспитательных целях мама рассказывала ему страшные сказки о темных заклинателях, которые таким образом заманивают непослушных детей, чтобы сделать из них ингредиенты для приготовления своих зелий бессмертия.

Продолжая безмолвно плакать, ребенок с ужасом уставился на страшного человека.

Чу Ваньнин не знал, о чем думает мальчик и продолжал протягивать конфету, в упор глядя на него в ожидании реакции.

У Чу Ваньнина были вытянутые, чуть приподнятые к вискам, прекрасные глаза, но из-за их холодной красоты, даже когда он не улыбался, все равно казался высокомерным и надменным, а уж с этой натянутой улыбкой и вовсе выглядел так, словно замыслил нечто ужасное.

Не все могли спокойно терпеть чужое высокомерие и холодность, поэтому, хотя Чу Ваньнин и был красив, он не умел нравиться людям.

И особенно его не любили дети.

— Ешь.

Пока они летели на мече, Чу Ваньнин видел, как Мо Жань успокаивает детей, угощая их конфетами. Сейчас он делал то же самое и не мог понять, почему в его случае этот способ не работает.

Ребенок упрямо сжал губы и, дрожа всем телом, медленно покачал головой.

Он не хотел становиться ингредиентом для зелья бессмертия.

— Ты…

Прежде, чем он успел договорить, ужас ребенка достиг предела и, содрогнувшись всем телом, он громко зарыдал. Услышав этот душераздирающий рев, люди начали оглядываться на них.

Чу Ваньнин будто не замечая, что происходит, продолжал протягивать конфету, шепотом убеждая рыдающего малыша:

— Очень сладко.

Чу Ваньнин говорил о конфете, но ребенок соединил эти его слова с произнесенным до этого «ты» и решил, что этот страшный заклинатель сказал «ты очень сладкий». В маленькой головке тут же окончательно сложилась мысль, что злой бессмертный собирается сделать из него какое-нибудь очень сладкое зелье и от ужаса он заорал во все горло.

Чу Ваньнин застыл.

Автору есть, что сказать: сегодня наша маленькая театральная труппа возобновляет свою работу~

«Три диких экскурсовода[3]».

[3] 野导 yědǎo едао «деревенский/дикий/грубый гид — так называют непрофессиональных гидов, не имеющих лицензии на экскурсионную деятельность.

Мясной Пирожок: — Всем привет. Добро пожаловать на остров Фэйхуа. Давайте пригласим нашего провинциального гида Сюэ Мэнмэна рассказать нам немного об этих живописных местах и дать пару полезных советов по технике безопасности~

Сюэ Мэнмэн: — Блять, сама ты из деревни!

Мясной Пирожок: — Так как гид Сюэ оскорбил руководство, он отстранен от работы. Пожалуйста, позвольте господину Чу Ваньнину, нашему второму вольнонаемному гиду, объявить о мерах предосторожности и рассказать вам об этих живописных местах.

Чу Ваньнин: — Я отказываюсь что-либо рассказывать.

Мясной Пирожок: — Поскольку гид Чу отказался от сотрудничества с администрацией, он также отстранен от работы. Пожалуйста, третий нелицензированный гид Мо Жань, расскажи о мерах предосторожности и местных достопримечательностях.

Мо Жань: — Хотя все ждут от меня спойлеры предстоящего квеста.

Глава 173 - Учитель, кто-то хочет прогнать нас

Он как будто держал в руке горячую картошку и не знал, что с ней делать. Все больше людей оглядывались на него, и от такого излишнего внимания кончики его ушей покраснели от смущения. Наконец, в поле зрения появилась пара рук, которые забрали у него ребенка. Чу Ваньнин с облегчением вздохнул и обернулся:

— Мо Жань?

— Да, — Мо Жань усадил мальчика на сгиб локтя, а свободной рукой пригладил волосы Чу Ваньнина. Он выглядел спокойным, но стоило его взгляду упасть на пламенеющее небо над Линьи, как между бровей пролегла горькая морщинка. Когда Мо Жань снова посмотрел на Чу Ваньнина, он постарался приподнять уголки губ в подобии улыбки, пытаясь скрыть охватившее его сердце беспокойство. И пусть его улыбка не была такой лучезарной и очаровательной, как всегда, но от нее сразу же стало теплее на душе.

— Ты договорился с жителями острова?

— Ну, можно и так сказать.

— Пожар в Линьи, скорее всего, не потухнет еще дней пять. До тех пор нам придется оставаться на острове Фэйхуа, но тут совсем мало домов, а мы привели слишком много людей…

— Я спросил об этом у старосты. В тесноте, да не в обиде, если потесниться, сможем разместиться все.

Не было ничего плохого в том, чтобы позволить Мо Жаню решать такого рода вопросы. Он умел общаться с людьми, да и выглядел куда приятнее… достаточно вспомнить о том, как на него заглядывались девушки в деревне, где они помогали с уборкой риса. Определенно, Мо Жань привлекал их куда больше, чем он сам.

Думая об этом, Чу Ваньнин и сам не мог понять, что за эмоции у него вызывает этот факт. Наконец, кивнув, он сказал:

— Спасибо, что взял на себя этот тяжелый труд.

— Что вы такое говорите, это совсем не тяжело, — Мо Жань посмотрел на конфету в его руке и тут же все понял. Взглянув на затихшего у него на руках малыша, он подмигнул ему и с улыбкой спросил, — так почему ты плачешь?

— Я хочу к маме... и папе...

Мо Жань понимал, что едва научившийся ходить ребенок еще слишком мал, чтобы осознать, что его родители погибли в море огня и уже никогда не вернутся. Он больше не мог сдерживать грусть, поэтому просто потерся лбом о детскую щечку и утешающе прошептал:

— Мама и папа… отлучились по делам и еще какое-то время вы не сможете увидеться. Веди себя хорошо, чтобы они гордились тобой, когда вы снова встретитесь.

Какое-то время он обнимал и утешал ребенка, пока тот, наконец, не начал успокаиваться. Малыш все еще всхлипывал, но больше не кричал и не плакал навзрыд.

Опустив голову, Мо Жань смотрел на него сквозь влажные от слез ресницы, а все еще сжимающий в руке конфету Чу Ваньнин стоял рядом и молча наблюдал за ним.

У Мо Жаня были правильные черты и четко очерченный профиль. Если бы он взялся рисовать тушью его красивое лицо, то это были бы четкие, выразительные и сочные линии в стиле классиков каллиграфии[1]. Над жесткой линией скул, словно прекрасные бабочки порхали ресницы, скрывающие глаза, взгляд которых сейчас был нежнее первых весенних листьев.

[1] 颜筋柳骨yánjīn liǔgǔ яньцзинь люгу «мышцы Яня, а кости Лю» — обр. о твёрдом выразительном почерке; по именам знаменитых каллиграфов — Янь Чжэньцина и Лю Гунцюаня.

Увлеченный созерцанием Чу Ваньнин забыл обо всем и не сразу понял, что Мо Жань опустил голову, чтобы взять губами конфету из его пальцев. Чу Ваньнин резко сжал ладонь, глядя на него широко распахнутыми глазами, и испуганно спросил:

— Что ты делаешь?

Кусочек сладкого клейкого риса был настолько маленьким, что даже от такого легкого движения начал рассыпаться на кусочки и, пытаясь собрать их все, теплый и влажный кончик языка прошелся по ладони Чу Ваньнина, заставив все его тело тут же превратиться в камень. Этого мимолетного интимного прикосновения было достаточно, чтобы мурашки побежали по позвоночнику. Словно нежный росток разорвал оболочку зерна и вырвался из-под давящего на него глинистого грунта в мягкий чернозем...

Довольный Мо Жань чуть повернул голову и, продолжая зажимать сладкую нугу между губ, подмигнул ребенку, после чего, запрокинув голову, демонстративно проглотил:

— Видишь, это не противная пилюля, а просто сладкая конфета.

Чу Ваньнин: — …

Его мысли улетели куда-то очень далеко, и сейчас он совершенно не слышал, о чем Мо Жань разговаривает с этим ребенком.

Когда его душа наконец вернулась в тело, он увидел, что малыш робко смотрит на Мо Жаня. Расхрабрившись, мальчик удивленно переспросил:

— Ого! Правда конфетка?..

— Да, — с улыбкой ответил Мо Жань. — Этот бессмертный братишка очень добрый, зачем ему кормить тебя всякой магической гадостью?

Чу Ваньнин снова промолчал.

За прошлую ночь произошло столько событий, что Мо Жаню не хотелось спать. Когда ему, наконец, удалось разместить спасенных мужчин, женщин и детей, небо уже просветлело, и он в одиночестве отправился на берег. На рассвете начался отлив, обнаживший скрытый до этого под водой песчаный пляж.

Стоило ему остаться одному, как тяжелые мысли вырвались из клетки разума и тоскливая мгла затуманила взор.

Сняв обувь, он медленно пошел по кромке воды, оставляя за собой на мокром песке извилистую цепочку следов.

Если уж говорить о Сюй Шуанлине, было еще много вещей, которые он не мог понять. Например, почему этот парень так не любит обувь и предпочитает всегда и везде ходить босиком?

В прошлом Мо Жаня было слишком много людей, с которыми он обошелся несправедливо. Может поэтому он очень хорошо понимал Сюй Шуанлиня, который без колебаний бросил все силы на уничтожение Духовной школы Жуфэн и Школы Цзяндун, а также сделал все, чтобы внести разлад в умы заклинателей и перевернуть вверх дном Верхнее Царство.

Быть раздавленным и изгнанным — не самое мучительное.

Больнее всего, когда предают близкие люди, а ты ведь даже не сделал ничего плохого. Просто твоя кровь кипела от страстного желания добиться признания и стать лучшим в главном соревновании мира заклинателей в Линшане. Но именно там тысячи людей обвинили тебя в том, что уникальная техника, в создание которой ты вложил все силы и душу, украдена тобой у брата.

Под градом насмешек и презрительных взглядов у Наньгун Сюя уже тогда не было ни единого шанса вновь подняться.

Мо Жань понимал, что после того как осядет пепел, в омытом слезами невинных мире грядут большие перемены, но, в любом случае, духовные школы, морально и физически пострадавшие в этом бедствии, будут едины в том, что Сюй Шуанлинь просто безумец. И, может быть, только гуляющий в одиночестве по песчаному берегу Мо Жань, который и сам когда-то косил людей как траву и купался в чужой крови, будет пытаться понять...

Что вообще за человек Сюй Шуанлинь?

Опасный безумец, каким он был в юности? Возможно, тот юноша был полон надежд и энтузиазма, практикуясь с утра до ночи в мандариновой роще, а на закате усталый и довольный возвращался домой со сладким мандарином в рукаве, чтобы угостить им своего слишком ленивого брата?

В то время он и подумать не мог, что его бездарный и ни на что не способный старший брат, исключительно при помощи своего хорошо подвешенного языка сможет проложить дорогу на самую вершину мира совершенствования, а его сбросить на самое дно.

Хотя, кто знает, может быть этот безумец похоронил себя под горой старых свитков с магическими техниками, ломал голову над полустертыми письменами, мрачно хмурился, подолгу смотрел вдаль невидящим взглядом и лихорадочно делал пометки в минуты озарения, а потом раздраженно грыз перо и снова глубоко погружался в размышления?

Тогда он еще не знал, что все его старания в итоге обернутся потерей репутации и разбитыми надеждами.

Мо Жань закрыл глаза. Морской бриз обдувал лицо, а солнечные лучи пролились расплавленным золотом на ресницы.

Ему вспомнилась легенда о Дворе Трех Жизней[2], где испив суп забвения богини Мэнпо можно забыть все свои три жизни. Случайно ли Сюй Шуанлинь назвал так место, в котором прожил так много лет?

[2] 三生别院 sānshēng biéyuàn саньшэн бэйюань «Двор Трех жизней» — дом, где жили Сюй Шуанлинь и Е Ванси; от 三生 sānshēng — будд. три жизни (прошедшее, настоящее и будущее).

А есть ведь и прошлая жизнь, где Сюй Шуанлинь также скрывался в ордене Жуфэн и вряд ли его цели отличались от тех, что были этой жизни. Однако тогда он сгорел в огне войны: погиб, защищая Е Ванси...

Е Ванси[3].

[3] 叶忘昔 yè wàngxī «лист/век забывший о прошлом».

Если подумать, и ей это имя дал Сюй Шуанлинь.

О чем он предпочел бы не помнить?

Пытался ли он когда-нибудь забыть о годах несправедливых обвинений и потере репутации, былой ненависти, славе и позоре?

Была еще и загадка тела Ло Фэнхуа, которое Сюй Шуанлинь так стремился вытащить с Последнего Круга Ада.

Зачем ему этот труп?

В иллюзии Сюй Шуанлинь сказал Наньгун Лю, что снять проклятие с кольца главы можно только получив духовное ядро того, кто его проклял. Но, судя по конечному результату, вряд ли настоящей целью Сюй Шуанлиня была помощь Наньгун Лю.

Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, Вэйци Чжэньлун и Возрождение…

И, наконец, та рука из трещины.

Мо Жань хмурился все сильнее, подсознательно чувствуя, что упускает что-то важное...

Вдруг его глаза широко открылись.

Он вспомнил одну вещь….

Умирающий дракон Ванъюэ сказал ему, что таинственный злодей, получивший силы божественной Ивы озера Цзиньчэн, сумел выучить две запретные техники: Возрождение и Вэйци Чжэньлун.

Но он ни слова не сказал о Пространственно-временных Вратах Жизни и Смерти.

То есть все, что было важно для Сюй Шуанлиня, это овладеть техниками Возрождение и Вэйци Чжэньлун. Излишне говорить, что вторая запретная техника была нужна ему для того, чтобы управлять своими марионетками.

А Возрождение?

Кого он хотел возродить?

Если подумать, есть только два ответа: это Жун Янь или Ло Фэнхуа.

По словам Сюй Шуанлиня, Жун Янь когда-то любила его, но по неизвестным причинам порвала с ним и вышла замуж за его старшего брата.

Тщательно обдумав все, Мо Жань понял, что это не она.

Если Сюй Шуанлинь действительно любил Жун Янь и готов был сделать все возможное, чтобы вернуть ее к жизни, почему в прошлой жизни он убил ее единственного сына?

И, что важнее, надев маску старейшины Сюй Шуанлиня, он уже давно затаился рядом с Наньгун Лю. Если бы этот человек хотел использовать технику Возрождения, чтобы вернуть Жун Янь, то не проще ли было просто предотвратить принесение ее в жертву монстру из озера Цзиньчэн?

Нет, это точно не Жун Янь.

Мо Жань поднял голову и посмотрел на море, воды которого лучи восходящего солнца окрасили в красный цвет. Волны неспешно обмывали песчаный берег, каждый раз захватывая новые участки прибрежной косы. Вместе с поднявшимся на востоке солнцем, залившим расплавленным золотом все пространство между небом и землей, на остров пришел прилив.

Это Ло Фэнхуа.

Мо Жань был почти уверен, что человек, которого Наньгун Сюй хотел вернуть в мир живых — Ло Фэнхуа.

Эта Духовная школа Жуфэн не так проста, как кажется на первый взгляд. Даже с восходом солнца под алыми волнами морского прилива все еще скрыто слишком много разбитых остовов раковин и прекрасных, но очень опасных, морских звезд.

Море быстро поднялось, и волны размыли мелкий песок отмели, по которой он шел.

Ногам вдруг стало холодно. Мо Жань опустил голову, и в этот момент набежавшая волна омыла его щиколотки.

— Ох...

Он пошевелил замерзшими пальцами на ногах и хотел было вернуться на пляж за своей обувью, но, повернув голову, увидел, что из пламенеющих алых облаков к нему навстречу идет Чу Ваньнин. Он протянул Мо Жаню его обувь и носки, которые до этого он так небрежно бросил на песок.

— Почему в такой холодный день ты босиком?

Мо Жань поднялся на вершину песчаного склона, сел на один из гигантских валунов, разбросанных по краю пляжа и, стряхнув песок с ног, обулся. Он вдруг почувствовал облегчение. Пусть в этой жизни ему не суждено получить от Чу Ваньнина ту любовь, о которой он мечтал, у него как и прежде был лучший в мире Учитель, который волновался и заботился о нем. Было приятно знать, что заметив босого Мо Жаня, Чу Ваньнин забеспокоился о том, чтобы он не простудился...

— Думаешь о Жуфэн?

— Чувствую, там все не так просто.

— Полагаю, так и есть, — со вчерашнего вечера Чу Ваньнин почти все время хмурился. Даже сейчас, когда они получили небольшую передышку и могли, наконец, расслабиться, его брови все еще были тревожно сведены. Он убедился, что Мо Жань надел носки и обувь, после чего снова устремил взгляд на бескрайнее море.

Солнце поднялось из моря и окрасило горизонт всеми оттенками червонного золота. Теперь, когда это великолепное сияние переплелось с отсветом бушующего над Линьи пожара, их стало почти не отличить.

— После того, как кто-то утянул Сюй Шуанлиня в ту пространственную трещину, нам будет трудно его отыскать, — сказал Чу Ваньнин. — Если он не захочет, чтобы его заметили, боюсь, его не поймают даже за десяток лет.

Мо Жань покачал головой.

— Он не может ждать еще десяток лет. Как только его духовная энергия восстановится, обязательно начнет действовать.

— О чем ты?

Мо Жань не стал сдерживаться и озвучил свою догадку:

— Тело Ло Фэнхуа — не настоящая плоть, а созданный в чистилище сосуд. Вне Последнего Круга Ада без энергии инь он очень скоро начнет гнить и разлагаться. Так что, полагаю, даже если Сюй Шуанлинь не успеет подготовиться как следует, в ближайший год что-то произойдет.

Чу Ваньнин не издал ни звука.

Он всегда был осторожен в мыслях и поступках, и, учитывая недостаток информации, не стал бы как Мо Жань строить столь смелых предположений. С другой стороны, не было ничего зазорного в том, чтобы выслушать мнение Мо Жаня по этому вопросу.

— А как насчет той руки? — спросил Чу Ваньнин. — Рука, которая в последний момент вытащила Наньгун Сюя, что думаешь о ней?

Мо Жань, помолчав какое-то время, покачал головой:

— Это первая запретная техника, я слишком мало о ней знаю, чтобы строить догадки. Нет, на ее счет мне сказать нечего.

На самом деле, его слова не соответствовали действительности. Однако, хотя Мо Жань и не хотел снова лгать Чу Ваньнину, были вещи, о которых он действительно не мог говорить прямо.

Точнее не осмеливался.

Сколько он себя помнил, ему выпало слишком мало безмятежных дней. Если даже сложить две жизни, вряд ли больше года наберется.

А сейчас человека, десятилетиями скитающегося по свету в одиночестве, вдруг позвали к костру и дали ему в руки тыкву-горлянку с горячим чаем. Разве сможет он встать и уйти, своими руками разрушив этот прекрасный сон?

Поэтому ему оставалось только сказать: нет, я ничего не знаю.

Но на душе у Мо Жаня было неспокойно, ведь он был уверен, что загадочный хозяин красивой руки не так прост. Иначе, почему бы Сюй Шуанлиню в прошлой жизни не собрать пять духовных корней и, расколов Небеса, не устроить кровавую бойню? Кто, если не еще один переродившийся, научил его запретным техникам? Скорее всего, именно этот человек надоумил Сюй Шуанлиня нарушить естественный порядок вещей и вернуть Ло Фэнхуа из Ада...

Более того, на озере Цзиньчэн Белый Камень, тело которого контролировал Сюй Шуанлинь, сказал Чу Ваньнину: «Если думаешь, что я единственный в этом мире, кто знает три запретные техники, то, боюсь, долго ты не проживешь».

Мо Жань думал, что Сюй Шуанлинь знал, что в этот мир пришел кто-то, кого здесь быть не должно, и в то же время он чувствовал, что хотя Сюй Шуанлинь был знаком с кем-то из переродившихся, ему было неизвестно, что сам Мо Жань тоже переродился.

Иначе почему во время устроенного им большого разоблачения всех и вся, он не раскрыл его темную тайну? Если у Сюй Шуанлиня были воспоминания о прошлой жизни, он мог бы добавить в свой огненный свиток воспоминание о Мо Жане, и тогда, что бы он ни сделал, вряд ли Учитель захотел бы вновь принять такого ученика. Это был бы конец всех его надежд, после которого Мо Вэйюй больше не смог бы повернуть время вспять.

Так почему Сюй Шуанлинь не сделал этого?

Есть две причины:

Первая — он почему-то не мог этого сделать.

Вторая — он предпочел до поры придержать этот козырь в рукаве.

Но в любом случае с этим Мо Жань мало что мог сделать. У него на руках было слишком мало улик, и, пока противник ведет себя осторожно, ему останется только стоять на свету и ждать пока в его спину не вонзится холодный нож.

Мо Жань сжал губы, пряча тревогу в глазах за дрожащими густыми ресницами.

Есть вещи, которые ему не дано контролировать. Прошлую жизнь он прожил с ненавистью в сердце, думал только о личной выгоде и совершал безумные поступки. В этой жизни, независимо от того каким будет ее финал, каждый прожитый день он старался прожить так, чтобы отплатить тем, кому задолжал, и защитить Учителя, Ши Минцзина, Сюэ Мэна и Пик Сышэн.

Изо всех сил он старался сберечь каждое мгновение незаслуженно подаренного ему душевного тепла.

Мо Жань блуждал в своих мыслях, когда к ним подбежал рыбак и закричал:

— Беда, бессмертные господа, беда приключилась!

Оттолкнувшись рукой от земли, Мо Жань тут же вскочил на ноги и спросил:

— Что случилось?

— Хозяйка острова несколько дней назад ушла в море и вернулась только сегодня утром. Услышав новости от деревенского старосты, она разозлилась и приказала выгнать из домов всех людей, что вы привезли, включая стариков и детей, и сейчас все стоят на улице, — со слезами на глазах, добрый рыбак продолжил, — день такой холодный, а им даже не позволили взять теплую одежду и одеяла... Хозяйка острова сказала…

— Что она сказала? — мрачно спросил Чу Ваньнин, тоже поднимаясь на ноги.

— Она сказала, что люди из Линьи должны заплатить за еду и воду острова Фэйхуа… А если у них нет денег, то их... схватят и сделают рабами на острове... Если хотят остаться, то должны подчиняться...

Он еще не договорил, а Чу Ваньнин уже пришел в ярость и помчался к деревне. Белый как луна плащ развевался на ветру.

Автору есть, что сказать:

Сегодня болтала с одним моим дружком[4] и он предложил давать представлениям моего маленького театра более развернутые и радужные названия:

[4] 基友 jīyǒu цзию — гомоксексуалист, гей; шутл. близкий друг.

«Императора дома ждет маленькая сварливая жена»

«Властная жена Мирового Тирана»

«Отвергнутая молодая красавица-жена: Учитель, куда бежать?!»

После изучения этого вопроса, мне стало казаться, что весь мир затянуло радужными облаками Мэри Сью 23333333 (му-ха-ха-хи-хи-ха-ха).

Тогда я также решила внести маленький вклад и попробовать поиграть с названиями в стиле «知音: Закадычного друга[5]»~

[5] 知音 zhīyīn — знаток музыки; близкий (задушевный, интимный) друг. От переводчика:《知音》известный журнал, издаваемый провинции Хубэй. Стал именем нарицательным из-за систематического использования сенсационных заголовков для привлечения аудитории.

«После замужества я узнала, что мой муж любит мужчину: тайна кровавых слез Императрицы Сун».

«Неправильно выбрав истинную любовь, даже возродившись, останешься один».

«Ослепленный любовью безумец, почему ты ловишь в воде отражение упавших цветов?».

«О, праведный даос, откуда знать тебе, что у братца, что так любезно помыл тебя, сердце черного волка!».

Глава 174 - Парчовый мешочек Учителя

[1] 锦囊 jǐ

Хотя на острове Фэйхуа царила нищета, Хозяйка этой бесплодной земли умела зарабатывать и жила в роскоши.

На ней было атласное платье с вышитым золотой нитью орнаментом из летучих мышей и плотная накидка из снежного шелка Куньлуньского Дворца Тасюэ. Тронутые сединой густые волосы были собраны в высокую прическу, украшенную шпилькой с цветами, вырезанными из изумрудов. Брови были густо подведены черной тушью, на щеках лежал толстый слой пудры, жирно блестели накрашенные малиновой помадой губы, шею обвивало жемчужное ожерелье, а уши оттягивали тяжелые золотые серьги с рубинами, каждый из которых был размером с голубиное яйцо. Этой женщине было явно за пятьдесят, ее старое тело отличалось излишней тучностью, а лицо сплошь покрывали морщины. Вероятно, она думала, что дорогие вещи сделают ее краше, но, на самом деле, со всеми этими навешанными на нее побрякушками она выглядела как ярко разрисованная старая черепаха.

Старая черепаха владела половиной земель острова Фэйхуа, и в ее присутствии деревенский староста не смел даже рта открыть.

И вот, когда взошло солнце, разряженная в зелень листьев и цветы сафлора старая черепаха выползла на площадь и уселась перед беженцами из Линьи в заранее подготовленное для нее широкое кресло из красного палисандра.

— Зачем ты их принял? — она подняла тяжелые жирные веки и посмотрела на деревенского старосту. — Они не заплатили ни монеты, так почему ты пустил их на порог? Сколько они успели съесть?

— Совсем немного…. Только то, что осталось от ужина. Да почти ничего и не съели, — пробормотал староста.

Старая черепаха хмыкнула:

— За это им придется заплатить. Разве этот рис и пшеница не были выращены на земле третьей госпожи Сунь? Год выдался неурожайным, поэтому, чтобы помочь жителям деревни, я даже открыла свой амбар и выдала каждой семье на острове горшок масла и пять килограмм ячменной муки. Ваше дело, на что тратить вашу еду, но вы раздаете беженцам из Линьи еду третьей госпожи, а это весьма прискорбно, не так ли?

— Третья госпожа права, конечно, — староста расплылся в заискивающей улыбке. — Но вы же видите, большинство из них дети и старики, а на улице сегодня так холодно. У вас ведь сердце святой, может, просто забудем об этом?

Старая черепаха вытаращилась своими заплывшими жиром глазами:

— Как я могу забыть о таком? Денежки счет любят.

Деревенский староста не нашелся с ответом.

— Сколько еды им дала каждая семья? — спросила она. — Я ведь просила тебя все подсчитать, ты не забыл?

Старосте не осталось ничего другого, кроме как кивнуть:

— Не забыл и все подготовил.

Он поспешно передал записи. Когда эта старая черепаха, третья госпожа Сунь, подняла руку, чтобы взять лист, все смогли увидеть девять браслетов из золота, серебра, нефрита и драгоценных камней, закрывавших почти половину ее предплечья.

— Так, — она лениво просмотрела список, положила его в коробку с учетными книгами, потом что-то прикинула на пальцах и, наконец, сказала, — эти люди жрут как свиньи. Только прибыли и уже успели схарчить двадцать шесть наших паровых булочек, а ведь они довольно большие, так что девяносто серебряных за все — не слишком большая цена. Кроме того, выпили полбака пресной воды, которую я привезла из Линьи, где мне ее продали за три золотых. Учитывая дорожные расходы, выходит не меньше четырех золотых за бак, а за половину — два золотых. Итого, два золотых и девяносто серебряных. Кстати, сестрица Чжан?

Женщина с добрым лицом вздрогнула и поспешно подняла голову:

— Да, третья госпожа.

Третья госпожа Сунь с самодовольной улыбкой заявила:

— Твои булочки на пару самые лучшие, потому что ты добавляешь в них свиной жир, а за него они тоже должны заплатить.

— Но ведь… на десять булочек уходит всего горошинка сала. Как же такое посчитать?

— А что тут трудного? На десять булочек — кусочек сала размером с горошину, включая приготовление, взять медяк за все вполне приемлемо. Всего два золотых, девяносто серебряных и один медяк, — подытожила третья госпожа Сунь. — Кроме того, они спали в ваших домах. Дома не мои, но земля под ними принадлежит мне, и они проспали там полночи. Половина ночи будет стоить семьдесят медяков с человека.

Она повернула голову к мявшемуся рядом старосте и спросила:

— Сколько их?

— Отвечаю третьей госпоже, сорок девять.

— Погоди, разве раньше ты не говорил пятьдесят один? Где еще двое?

Прежде чем эхо последних слов затихло, внезапно раздался мрачный голос:

— Здесь.

Хотя Чу Ваньнин в этот раз вместо белого был одет в праздничное одеяние цвета серебристой поздней луны, он все еще выглядел как спустившийся на землю небожитель, от которого за версту веяло высокомерием. Надменный взгляд холодных глаз резанул жадную старуху как лезвие остро заточенного ножа.

Но, несмотря на то, что госпожа Сунь была обычным человеком, она не смутилась и не испугалась, даже увидев перед собой совершенствующегося..

Эта женщина занималась торговлей большую часть своей жизни, у нее в крови было торговаться[2] и считать каждый медяк, но все же нельзя было сказать, что в жизни она совершила что-то преступное или достойное всеобщего осуждения.

[2] 吹毛求疵 chuīmáo qiúcī чуймао цюцы «раздувать шерсть (животного), ища болячки» — обр. в знач.: выискивать недостатки, придираться к каждому пустяку.

Поэтому она, неспешно оглядев его, заявила:

— Оказывается, у нас тут еще и бессмертный господин! Тогда понятно, почему тебе не нужен сон. Ты ведь спас этих людей? Отлично, вовремя нарисовался! Поскорее заплати мне за них.

— Третья госпожа, эти двое бессмертных не из ордена Жуфэн, они с Пика Сышэн, не стоит вам... — прошептал староста.

— Неважно, из какого они ордена. Меня интересуют деньги, а не люди.

Чу Ваньнин посмотрел на сбившихся в кучу, дрожащих от холода беженцев и, подняв руку, создал вокруг них золотисто-алые согревающие чары, после чего повернулся к старой торгашке:

— Сколько ты хочешь?

— Два золотых, девяносто три серебряных и четыреста тридцать медяков.

Хотя третья госпожа Сунь была омерзительна, сейчас им некуда было идти. Чу Ваньнин понимал, что если ее обидеть, эта мелочная женщина отыграется на людях, которых они привезли, поэтому, сцепив зубы, он вытащил из мешка цянькунь кошель и бросил ей.

— Здесь около восьмидесяти золотых, — почти все его деньги остались у Сюэ Чжэнъюна, и сейчас он на самом деле был стеснен в средствах. — Мы проживем тут около семи дней. Посмотрите, достаточно ли этого.

— Недостаточно, — третья госпожа не собиралась снисходить до собственноручного пересчета денег, а просто бросила кошелек своим подчиненным, чтобы они все пересчитали. — Восьмидесяти золотых в лучшем случае хватит, чтобы вы все прожили тут три дня и это не считая еды.

— Ты!...

— Если бессмертный господин не верит, я могу сделать детальный расчет. Торговцы знают цену деньгам, так что я сумею обосновать каждую монету.

Тем временем подоспел Мо Жань, но и у него при себе почти ничего не было. Того, что они насобирали вдвоем с Чу Ваньнином едва хватило, чтобы оплатить еду и кров для пятидесяти человек на четыре дня.

Получив деньги, третья госпожа Сунь несколько смягчилась. Ее ярко накрашенные губы растянулись в довольной улыбке:

— Можете остаться на четыре дня. Но если после не будет денег, мне все равно, погаснет пожар или нет, вам придется немедленно покинуть остров.

Чтобы сэкономить, Чу Ваньнин не стал ужинать. Пытаясь связаться с Сюэ Чжэнъюном, он отправил через море передающий звук цветок крабовой яблони, после чего вернулся в свою временную хижину.

Это пристанище было еще более обветшалым чем то, в котором они жили в деревне Юйлян, когда помогали с уборкой урожая. На острове оказалось не так много домов, где можно было остановиться, и всем пришлось потесниться, но Чу Ваньнин не привык жить в одном помещении с незнакомцами, поэтому предпочел разделить жилье с Мо Жанем.

В обшарпанной комнате горел свет, но Мо Жаня там не было, и Чу Ваньнин не знал, куда тот мог пойти.

Он снял верхнюю одежду. Несмотря на дорогую ткань и модный крой, сейчас она выглядела не лучше, чем те белые одежды, которые он носил раньше: вся в саже, подпалинах и пятнах крови. Чу Ваньнин наполнил деревянное ведро горячей водой с печи, чтобы заняться стиркой, как вдруг дверь открылась.

Он поднял глаза и, прищурившись, взглянул на вошедшего:

— Куда ты ходил? Вернулся так поздно.

Мо Жань вошел в комнату, держа в руках закрытую плетеную бамбуковую корзинку. К ночи ветер усилился и стало очень холодно, поэтому всю дорогу он прижимал корзинку к груди. Посмотрев на него своими красивыми глазами, он вздернул покрасневший от холода нос и с улыбкой сказал:

— Ходил побираться[3] в дом третьей госпожи.

[3] 要饭 yàofàn яофань «просить рис» — побираться, собирать на пропитание; просить милостыню.

— Побираться? — ошеломленно переспросил Чу Ваньнин.

— Шучу, — ответил Мо Жань. — Но немного еды я принес.

— Что за еда?

— Булочки на пару, — немного смущенно ответил Мо Жань. — Еще немного ухи и свинины тушеной в соевом соусе, но, к сожалению, без десерта. Третья госпожа Сунь держит всю деревню в кулаке, местные ее боятся, так что никто не осмелился дать мне хоть что-нибудь. Пришлось пойти прямо к ней, чтобы обменять мой серебряный кинжал на еду.

Чу Ваньнин нахмурился:

— У этой женщины черная душа. Помню, в этот серебряный кинжал был вставлен духовный камень. Зачем ты поменял его на подобную ерунду?

— Зато я сторговался на пятьдесят два таких ужина для всех. Можете посмотреть на общей кухне, — улыбнулся Мо Жань. — Так что учителю не нужно беспокоиться за других. Будьте паинькой[4] и съешьте все.

[4] 乖乖 guāiguāi, guāiguai гуайгуай — дитятко, деточка, золотко (ласковое обращение к ребёнку); покорным, послушным.

Чу Ваньнин и вправду проголодался, так что послушно сел за стол, выпил пару глотков рыбного бульона, затем принялся за паровую булочку, а также съел небольшой кусок тушеной свинины. Скупая третья госпожа выделила им совсем мало мяса, и почти все оно было очень жирным и жилистым. Чу Ваньнин не любил такое, но если окунуть булочку в рыбный бульон, вкус получался весьма неплохой, поэтому он съел одну и сразу принялся за вторую.

Мо Жань заметил дымящееся ведро с водой и спросил:

— Учитель собирался стирать одежду?

— Да.

— Это ведь верхняя одежда, так что позвольте мне постирать ее для вас?

— Не нужно, я сам.

— Все в порядке, я ведь тоже собирался стирать, заодно и ваше простирну, — ответил Мо Жань. С этими словами он подошел к кровати, забрал вещи, которые снял до этого, взял бадью с водой и вышел.

Во дворе ярко светила луна. Мо Жань запрокинул голову, чтобы полюбоваться ее сиянием. Он тревожился за Сюэ Мэна и дядю, а также о том, куда теперь отправились Е Ванси и Наньгун Сы. Огонь по ту сторону моря так и не погас, на горизонте словно разлилось кровавое море, а в небо днем и ночью поднимались столбы пламени и дыма.

Сун Цютун и... тот человек.

Человек, которого он так ненавидел в прошлой жизни, что из-за него уничтожил весь орден Жуфэн.

Вероятно, что все они погребены в море огня.

Мо Жань вздохнул и больше не думал об этом. Он поставил деревянную бадью на землю, добавил в нее холодной воды, закатал рукава и принялся за стирку.

Чу Ваньнин был очень методичен и скрупулезен, если речь шла об изготовлении механизмов или написании книг, но когда дело касалось стирки или приготовления пищи, вечно умудрялся устроить бардак.

Например, прежде чем опустить одежду в воду, Мо Жань всегда проверял мешочек цянькунь и потайные карманы, чтобы при стирке ничего не испортить, а вот Чу Ваньнин часто забывал сделать это.

— ...

Разглядывая целую груду разнообразных мелочей, извлеченных из замоченной в бадье одежды Чу Ваньнина, Мо Жань лишился дара речи.

Зачем ему это все?

Носовой платок с вышитыми цветами яблони.

Ладно, с этим понятно.

Различные лечебные элексиры.

В этом тоже нет ничего плохого.

Молочные леденцы.

Приглядевшись, Мо Жань узнал конфеты, которые покупал для него в деревне Юйлян.

Надо же, все еще не съел?

Снова посмотрев вниз, он опешил...

…Взрывающаяся печать?

Лицо Мо Жаня едва не посинело от ужаса. Он осторожно приподнял размокший лист бумаги, с которого стекала вода.

Насколько же бесстрашен этот человек? Разве можно носить на теле подобные вещи да еще и без всякой защиты? Хоть вероятность того, что эта штука взорвется сама по себе, ничтожно мала, все равно слишком опасно. Это ведь не шутки!

Мо Жань нахмурился и еще раз осмотрел всю верхнюю одежду, в итоге вытащив из нее взрывающиеся и замораживающие печати, печати усмиряющие дух, и даже печать с нарисованным дракончиком для Заклятья Парящего Дракона, которую когда-то нарисовал Чу Ваньнин.

Если бы он не проверил, бумага бы точно намокла и большая часть этих печатей пришла в полную негодность. Чу Ваньнин и правда…

Мо Жань обреченно покачал головой и мысленно сделал пометку, больше никогда не позволять Чу Ваньнину самому заниматься стиркой.

Пока он думал об этом, из потайного кармана выскользнула какая-то маленькая пестрая вещица. Мо Жань равнодушно поднял ее, сначала решив, что это какой-то магический предмет, но присмотревшись, замер в изумлении.

Это был потрепанный парчовый мешочек. Вышитые на нем цветы со временем выцвели и поблекли, утратив прежнюю яркость.

Немного озадаченный, он не мог отделаться от ощущения, что эта вещь ему знакома. Должно быть, где-то и когда-то он видел ее, но это было слишком давно, чтобы так сразу вспомнить.

Нахмурясь, Мо Жань смотрел на этот маленький мешочек, и в его темных глазах разные эмоции сменяли друг друга как свет и тень. В стремительном потоке времени он пытался найти источник, где впервые увидел это цветение.

Легкая и прохладная на ощупь ткань, потускневшая с годами.

Он поднес ее к глазам и внимательно осмотрел, но так и не смог вспомнить. Волнуясь, что там может оказаться нечто опасное, вроде взрывающейся печати, он открыл мешочек, заглянул внутрь… и онемел.

Там оказалась прядь волос.

Хотя нет, если присмотреться, на самом деле, там было две пряди.

Связанные вместе, скрученные в жгут и плотно переплетенные между собой. Практически неотличимые по цвету, с годами они еще и спутались, так что теперь казались одним целым.

— Волосы? — изумился Мо Жань и тут же перед глазами вспыхнуло воспоминание... — Мешочек… Свадебный парчовый мешочек? — пробормотал он. На него нахлынули видения, от которых в сердце вспыхнуло пламя, быстро захватившее всю грудь. Широко распахнув глаза, он растерянно смотрел на вещь своих руках.

Призрачная Госпожа.

Он вспомнил.

Золотой мальчик и Нефритовая девочка, брачная чаша, что они разделили и клятва, что скрепила их вечный союз. Он все вспомнил...

Отныне двое пойдут под небесами и в смерти одинокие души никогда не расстанутся.

Он... вспомнил все это.

Он вспомнил!

Когда Призрачная Госпожа поженила их с Чу Ваньнином в городе Цайде, Золотая девочка и Нефритовый мальчик положили отрезанные у них пряди волос в мешочек и передали его Чу Ваньнину.

Этот тот самый парчовый мешочек.

— Как такое возможно? — от прилившей к голове крови загудело в ушах, в глазах потемнело. — Как это может быть?..

Он сжал мешочек в дрожащей руке. Внутри его широко открытых глаз сейчас всевозможные эмоции сменяли друг друга как в безумном калейдоскопе. Удивление, страх, недоверие, растерянность, дикий восторг, но также и горькая печаль.

Учитель… Чу Ваньнин…

Он… Почему он… Почему он сохранил это?

Автору есть что сказать:

Сукин сын, поздравляю с получением ключевого артефакта [Свадебный парчовый мешочек] x1.

Системная подсказка:

[Свадебный парчовый мешочек] Получен в арке Призрачной Свадьбы от Призрачной Госпожи. Спустя много лет цветочная вышивка немного выцвела. Внутри есть прядь… хотя нет, две пряди волос. По неизвестной причине все эти годы Чу Ваньнин носил этот мешочек возле сердца.

Игрок [Мо Жань], используя этот предмет, может получить 100 баллов Храбрости.

Для других игроков артефакт не имеет никакой пользы.

Сегодняшняя антреприза по-прежнему спонсируется моим дружком[5] 23333

[5] 基友 jīyǒu цзию — гомоксексуалист, гей; шутл. близкий друг.

Дружок: — Сукин Сын 2.0 и Белый Кот — это же воплощение недотраха[6].

[6] 梦露 mènglòu мэнлу «мечта о сладкой росе/дороге».

Я: — Почему?

Дружок: — Чу Ваньнин только мечтает прокатиться с ветерком, Мо Жань слишком крепко держится за руль, поэтому вечно пролетает. Один спит и во сне видит потрахаться, другой дрочит без сна и отдыха. Мечтатель и дрочер, дрочер и мечтатель. Все еще думаешь, это не ода недотраху? (закатывает глаза)

От переводчика: здесь сложная игра слов с отсылкой к сленгу, поэтому перевод очень приблизительный. Кататься на машине/вести машину [开车 kāichē кайчэ] = заниматься сексом/чем-то непристойным; кататься в одиночестве и тренировать выдержку [撸 lū лу] = дрочить; поэтому «мечта о сладкой росе/дороге» в данном случае можно интерпретировать как недотрах у обоих (один только мечтает (видит во сне), другой только «тренирует выдержку» и дрочит.

Глава 175 - Учитель, я тебе нравлюсь?

Чу Ваньнин как раз доел последнюю булочку, когда дверь у него за спиной открылась и вошел Мо Жань. В обеих руках он нес кучу мелких вещей, которые осторожно сгрузил на кровать.

— Учитель, в вашей верхней одежде было несколько обрывков бумажных талисманов, я положу их здесь.

Сказав это, он поспешно опустил голову и вышел.

Ему было стыдно и неудобно прямо спросить Чу Ваньнина о свадебном мешочке, ведь он чувствовал, что каким бы ни был ответ, для них обоих это будет очень неловко. Кроме того, что Чу Ваньнин очень ранимый, так еще и совершенно не умеет выражать свои мысли через рот. А что, если что-то пойдет не так и он расстроится?

Мо Жань поджал губы, его черные глаза ярко блестели от смущения и растерянности.

Вдруг в его голове родилась совершенно невероятная идея…

Возможно ли, что Чу Ваньнину… что он и вправду нравится Чу Ваньнину?

Эта дерзкая мысль поразила и испугала его самого. Он тряхнул головой и тихо пробормотал:

— Нет, не может такого быть…

Не зря говорят, что если живешь на горном склоне, сложно понять насколько велика гора[1].

[1] 不识庐山真面目 bù shí lú shān zhēn miànmù бу ши лу шань чжэнь мяньму «не знать истинного облика горы Лушань» — обр. не понимать истинного положения дел.

Найдись этот мешочек в одежде незнакомого человека, например, какой-нибудь заклинательницы, Мо Жань бы сразу понял, что у нее на сердце… Если тебе кто-то не нравится, зачем столько лет хранить свидетельство связи с ним? Казалось бы, все очень просто.

Но как только речь зашла о Чу Ваньнине, в мыслях Мо Жаня воцарился полный хаос. Чем больше волнуешься о человеке, тем глупее себя ведешь, когда дело касается чувств: ты не знаешь куда деваться, мысли путаются, от равнодушного взгляда на сердце остаются шрамы, а долгое молчание выбивает землю из-под ног.

Из-за этого даже очевидные вещи не казались такими уж простыми, и Мо Жань обдумывал все снова и снова, пытаясь найти обоснование и оправдание.

Он ошибся?

Неправильно понял? Надумал себе всякого?

Или Чу Ваньнин просто забыл выбросить этот мешочек?

Но все эти вопросы он мог задавать лишь пальцам на своих ногах, пока усиленно стирал одежду в деревянной бадье. Вода с каждым мгновением становилась все холоднее, а сердце — горячее.

Не выдержав, Мо Жань оглянулся на ветхий дом, где за оклеенным бумагой старым деревянным окном горел теплый золотистый огонь свечи. Отбрасывая неровные тени, пламя слегка колыхалось и дрожало, а вместе с ним трепетал молодой росток, проросший в груди Мо Жаня.

Если бы Чу Ваньнин и правда любил его…

Все было просто, когда он был грубым и бесстыжим Наступающим на бессмертных Императором, но… сейчас, стоило Мо Жаню просто подумать об этом, и его лицо тут же зарделось как маков цвет.

Он почувствовал жар и невыносимую жажду.

И единственный, кто мог утолить эту жажду, был сейчас в этой хижине совсем рядом с ним. Только испив сладость этого человека, он мог обрести утешение и покой. Человека, которого он поклялся лелеять, беречь и уважать...

Стоило ему подумать об «уважении», и он почувствовал себя так, словно на его раскаленную грудь выплеснули чашку воды. Раньше, когда Мо Жаня захлестывало страстное желание обладания Чу Ваньнином, он совершенно не мог контролировать себя и сейчас, вспоминая свое поведение в прошлом, он чувствовал жгучий стыд.

Но теперь все изменилось.

Этим вечером парчовый мешочек, словно охапка смолистых поленьев, упал на тлеющие угли в его сердце и разжег все спящие в нем порочные желания.

«Почитать его, уважать его».

Он снова и снова твердил эту очищающую сердце мантру, но выплеснутая на раскаленную плоть вода в одно мгновение превратилась в пар, что затуманивал глаза и мысли.

К своему величайшему изумлению, Мо Жань обнаружил, что в конечном итоге мантра «уважения и почитания» окончательно и бесповоротно… перестала действовать.

Тем временем внутри дома Чу Ваньнин, доев последнюю булочку, захотел вытереть пальцы, поэтому подошел к постели и взял свой расшитый цветами яблони платок из груды прочих выуженных из его одежды мелочей.

Печально вздохнув, он мысленно упрекнул себя за рассеянность. Надо же было забыть, что перед стиркой следовало вытащить из одежды вещи. Мо Жань наверняка внутренне посмеивался над ним…

— Хм? — он не закончил свою мысль и осекся, заметив торчащий из-под кипы талисманов красный шнурочек.

Сердце Чу Ваньнина дрогнуло, он протянул руку, чтобы вытянуть за веревочку скрытую под бумагой вещицу, но на полпути его пальцы замерли в воздухе, не смея двинуться дальше. После секундного колебания, его рука изменила направление и коснулась ткани нижней рубашки в районе сердца.

Одного прикосновения хватило, чтобы он смертельно побледнел.

Его парчового мешочка там не было!

На лице Чу Ваньнина появилась гримаса ужаса, когда он вспомнил… исподнее, пошитое по указанию Сюэ Чжэнъюна под праздничное одеяние, оказалось из слишком скользкого шелка, да и потайной карман в нем был слишком неглубоким, поэтому чтобы случайно не потерять обычно бережно хранимый у сердца свадебный парчовый мешочек, на этот раз он положил его в казавшийся более надежным потайной карман верхнего одеяния.

Приглядевшись к кучке вещей, он окаменел, чувствуя себя так, словно его поразила молния.

Сверху лежала всякая мелочь вроде конфет, ниже — бумажные талисманы и только мешочек был стыдливо прикрыт от посторонних глаз. Как будто тот, кто его спрятал под другими вещами, мучительно краснея, суетливо размахивал руками, пытаясь убедить его: «Я не видел! Я ничего не видел!»

— …

Наконец, собравшись с духом, Чу Ваньнин затаил дыхание и, все еще лелея безумную надежду, потянул за красную нить и вытащил мешочек из-под груды беспорядочно сваленной влажной бумаги.

И в самом деле… мешочек был завязан, но совсем не так, как обычно это делал он сам.

Чу Ваньнин попытался успокоиться, но кровь прилила к бледным щекам, а кончики ушей заполыхали так ярко, что казалось, вот-вот и они начнут кровоточить. Он развязал красную веревочку и заглянул внутрь. Две переплетенные пряди волос, которые так же, как и его желания, долгие годы таились в темноте, больше не могли спрятаться от мягкого золотистого света свечей.

Мо Жань видел их!

Еще и так явно показал это, демонстративно спрятав[2] улику под кучей мелочей!

[2] 此地无银三百两 cǐdì wú yín sānbǎi liǎng цыди у инь саньбай лян «здесь не зарыты 300 лянов серебра» — о ситуации, когда человек пытается что-то скрыть, но сам же себя и выдает своими действиями; аналог: шито белыми нитками.

Идиома основана на рассказе о человеке, который зарыл в землю деньги, а сверху, на всякий случай, написал «здесь не зарыты 300 лянов серебра». Его сосед, прочтя записку, деньги вырыл и приписал: «Сосед Ван не крал твои деньги».

От осознания этого кровь застучала в висках, сердце забилось еще чаще, а лицо стало красным и горячим, словно раскаленный уголь.

Что же делать?

А если Мо Жань узнает о его сокровенных мыслях?

Плохо дело!

Мо Жань любит Ши Минцзина. Если он поймет, что Чу Ваньнин испытывает к нему такие сильные чувства, то совершенно точно будет напуган. Тогда установившиеся между ними теплые и доверительные отношения будут разрушены... Охваченный паническим ужасом Чу Ваньнин снова и снова сжимал в руке многострадальный мешочек и потребовалось время, чтобы он все-таки смог взять себя в руки.

Чу Ваньнин все еще надеялся, что Мо Жань ничего не поймет и создаваемая годами репутация непорочного и бесстрастного человека выдержит это испытание и защитит его от подозрений… Говорят, если тот, кого ты тайно любишь, однажды узнает об этом, ты сможешь сбросить груз с сердца и почувствовать облегчение, но в случае Чу Ваньнина все было совсем иначе.

Ему тридцать два года, и он давно привык к одиночеству.

Совсем еще юные Мо Жань и Ши Мэй переживали лучшие годы жизни, время надежд и стремлений, а Чу Ваньнин давно уже миновал пору цветения. Ему уже за тридцать, поздно начинать отношения. То, что он чувствовал, несомненно было самой большой любовью его жизни, но он понимал, что эти отношения не могут закончиться ничем, кроме сокрушительного провала и новых душевных ран[3].

[3] 铩羽而归 shā yǔ ér guī ша юй эр гуй «вернуться домой с подбитым крылом» — обр. потерпеть поражение.

Чу Ваньнин снова завязал мешочек, несколько раз прошел туда-сюда по комнате, и, в конце концов, остановился перед бронзовым зеркалом.

Он поднял веки и посмотрел на свое отражение. Зеркалом давно не пользовались, его покрывал толстый серый слой пыли, сквозь который с трудом можно было разглядеть лишь мутный силуэт. Подняв руку, он протер зеркало, и под слоем пыли обнаружилось отражение далекого от идеала лица.

Царапина в углу беспристрастного бронзового зеркала пришлась прямо на уголок его глаза. Чу Ваньнин моргнул, разглядывая себя.

— Такой некрасивый, — он посмотрел на человека в отражении и вдруг почувствовал злость и досаду. — Как я мог... вырасти таким?..

Чу Ваньнин знал, что Мо Жаню нравятся красивые, нежные, изящные и деликатные юноши.

Он не подходил ни по одному пункту.

Хоть у него и не было морщин, ничто не могло скрыть тяжесть прожитых лет, что легла на его плечи. Чу Ваньнин уже не молод, сердцу его не хватает юношеского пыла и безрассудной храбрости, чтобы признаться в любви молодому человеку, который, помимо всего прочего, был его собственным учеником.

Если это выйдет наружу, он себе-то в глаза смотреть не сможет, не говоря уже о Мо Жане и людях с Пика Сышэн.

К тому же, за те пять лет, что он провел между жизнью и смертью, Ши Минцзин изо дня в день становился только краше. Вспомнить хотя бы эти прекрасные глаза: даже когда этот очаровательный юноша не улыбался, они манили сладостью сочных персиков… А теперь давайте взглянем на человека в зеркале: в его глазах нет ничего, кроме уродливого высокомерия и гордыни.

Если сравнивать их двоих, даже круглый дурак не выбрал бы его.

Чу Ваньнин снова взглянул в тусклое бронзовое зеркало и подумал, что если бы время повернуло вспять и этот уродливый человек в отражении встретил бы и полюбил кого-то в двадцать с небольшим, то, возможно, он и нашел бы в себе смелость безрассудно признаться в своих чувствах, даже если в итоге получит лишь неминуемый отказ и разбитое сердце.

Но сейчас Чу Ваньнин уже пару лет как перешагнул тридцатилетний рубеж. Он уже не юн, все, что ему осталось — стыд и страх, скрытая за язвительностью вечная бдительность и страшное лицо, при виде которого рыдают даже младенцы.

Мо Жань — молодой герой в самом расцвете сил, Ши Мэй — несравненный красавец, а он — просто уродливый старик, боявшийся чего-то пожелать или попросить, и мечтавший прямо сейчас провалиться сквозь землю.

Чу Ваньнин только хотел оставаться в своем безопасном коконе и не смел мечтать о взаимности. Ему было достаточно тайно и безответно любить, оставаясь в глазах Мо Жаня достойным человеком и хорошим учителем.

Он чувствовал, что может довольствоваться этим.

Этого более чем достаточно.

В этот момент сзади раздалось:

— Ой.

Чу Ваньнин не оглянулся. В отражении он видел, что в дом вошел Мо Жань с деревянной бадьей в руках.

Никто из них не спешил заговорить первым. В грязном зеркале Чу Ваньнин смог разглядеть только внушительную фигуру юноши, но не выражение его лица и скрытые за черными глазами тайные мысли.

Хотя он изо всех сил старался сохранять спокойствие и сотни раз убеждал себя не терять выдержку, сердце его тут же сорвалось в сумасшедший бег. Чу Ваньнин не хотел, чтобы Мо Жань заметил его смущение, поэтому быстро распустил свой высокий хвост и, прихватив губами ленту, склонил голову и сделал вид, что завязывает волосы перед зеркалом.

Он подумал, что поступил очень умно — если у него во рту лента, то, естественно, он не может разговаривать, так что...

Но вдруг чужая рука коснулась его уха. Чу Ваньнин содрогнулся всем телом. Хотя он пытался сдержаться, но все равно не смог подавить нервную дрожь.

Мало того, что он не привык, чтобы к нему прикасались, так еще и человеком, который так нагло потер мочку его уха, оказался Мо Жань. Грубые пальцы лишь слегка прошлись по нежной коже, а его спина тут же предательски онемела.

Чу Ваньнин упрямо не стал поднимать голову, ведь он был почти уверен в том, что если сделает это, то даже в тусклом и грязном бронзовом зеркале будет видно, как сильно он покраснел. Поэтому, пытаясь успокоиться, он только еще сильнее вцепился зубами в ленту и пробубнил:

— Ты закончил со стиркой?

— Да, — голос был низким и немного хриплым.

Чу Ваньнин чувствовал, что Мо Жань оказался как-то уж слишком близко. Его самого знобило, но горячее дыхание мужчины было сильнее ночного холода. У него закружилась голова, мысли стали медленными и тягучими, но он не смел повернуться.

Рука Мо Жаня скользнула по его распущенным волосам и замерла.

— Учитель, я просто хотел… — застенчиво начал он.

— ...

Что он мог сказать?

Чу Ваньнин только сильнее прикусил ленту для волос и опустил глаза. Сердце пропустило удар.

Вопрос был сложным и деликатным, так что Мо Жань, помявшись, решил отступиться от этой скользкой темы.

— Нет, ничего. Не поздно собирать волосы?

Чу Ваньнин не смог ответить. Сейчас он слишком остро ощущал жар тела позади себя.

Слишком горячо.

— Вы куда-то собираетесь?

— Нет, — ответил Чу Ваньнин, — просто выйду во двор, помою посуду.

— Я могу помочь?

— У меня есть руки и ноги, я справлюсь сам, — отрезал Чу Ваньнин.

Мо Жань у него за спиной улыбнулся. Осторожно подбирая слова, он с улыбкой попытался настоять на своем:

— Конечно, у Учителя есть руки и ноги, но в бытовых делах он бывает довольно неуклюж. Боюсь, как бы не пришлось нам платить за разбитую посуду.

От подобной наглости Чу Ваньнин лишился дара речи.

Увидев, что он молчит, Мо Жань подумал, что нечаянно обидел его, и поспешил отступить. С неизменной улыбкой, но серьезным тоном он сказал:

— На улице холодно, не забудьте одеться потеплей.

Чу Ваньнин в нос произнес что-то похожее на «гм» или «угу», но стоило этому приятному звуку достигнуть ушей Мо Жаня, как новые ростки плотского огня тут же пустили корни в его сердце и вонзили когти в его горящую грудь. Он тяжело сглотнул и потемневшим от желания взглядом уставился на бледную шею, заманчиво обнажившуюся в тот момент, когда Чу Ваньнин опустил голову.

Мо Жань чувствовал, как жажда с каждой секундой становится только сильнее. Он невольно сглотнул еще раз, стараясь сделать это как можно тише, чтобы Чу Ваньнин ничего не заметил.

Глубоко вздохнув, Мо Жань заставил себя широко улыбнуться:

— Зеркало такое мутное.

— Им просто давно не пользовались.

— Учителю ведь плохо видно. Давайте я помогу вам собрать волосы?

Чу Ваньнин держал бело-голубую ленту в зубах, и прежде, чем он успел отказаться, Мо Жань за нее дернул. Не мог же он вцепиться в ткань, как собака в кость, так что ему все же пришлось выпустить ленту изо рта. Пока Мо Жань собирал его волосы в высокий хвост, Чу Ваньнин тщательно изображал равнодушие, бурча себе под нос:

— Ты завязал? Если узел недостаточно тугой, придется все переделывать.

— Учитель, вы забыли? Я ведь уже заплетал вам волосы в Персиковом Источнике.

Чу Ваньнин потерял дар речи. Ся Сыни был его позорным прошлым, и он не хотел лишний раз о нем вспоминать, поэтому закрыл глаза и нахмурился, ожидая, пока Мо Жань расчешет его волосы.

Как назло, пальцы Мо Жаня все время задевали уши, отчего внутреннее беспокойство Чу Ваньнина только нарастало. Кожа на голове онемела, горло горело словно от нестерпимой жажды, а брови с каждым мгновением все сильнее сходились над переносицей.

— Почему еще не готово?

Мо Жань не смог сдержать легкую улыбку:

— Вы всегда так торопитесь. Не беспокойтесь, скоро закончу.

Голос Мо Жаня, казалось, стал звучать еще ближе, чем раньше. Когда его дыхание почти опалило уши Чу Ваньнина, он невольно сжал руки, спрятанные в длинных рукавах.

Может это было только его болезненное воображение, но в этот момент ему показалось, что Мо Жань дышит тяжелее, чем обычно, словно зверь, который после долгой погони загнал добычу и в любую секунду готов наброситься на нее и сожрать. У Чу Ваньнина вдруг возникло зудящее ощущение буравящего затылок чужого взгляда. Как будто за спиной был тигр, который вот-вот накинется на него, прижмет к бронзовому зеркалу, и, нетерпеливо разорвав горло, жадными глотками будет пить его бурлящую от возбуждения кровь.

Иногда интуиция людей куда прозорливее их разума. Однако Чу Ваньнин хоть и чувствовал что-то неладное, из-за своей заниженной самооценки просто не мог поверить, что может вызвать подобные сильные желания.

Откуда ему было знать, что если бы он осмелился поднять взгляд, то увидел бы в зеркале отражение дико сверкающих черных глаз, в которых в дыму от тысяч разорвавшихся фейерверков боролись разум и желание.

Сжимая в руке скользкую шелковую ленту, Мо Жань с большим трудом контролировал свое тело. Пока его руки аккуратно расчесывали волосы Чу Ваньнина, темная половина его души с тревогой твердила: «Что ты делаешь? Ты и правда хочешь завязать ленту на его волосах? А может лучше завязать ее на другом месте?!»

Он чувствовал, что должен грубо прижать Чу Ваньнина к старому сломанному зеркалу, завязать лентой его глаза, а потом сжать его подбородок и впиться в его губы голодным поцелуем, всосать мягкий кончик его языка, наконец, вкусив запретную сладость этого вожделенного рта. Он просто обязан потереться лицом об это покрасневшее ушко и облизать прячущуюся за ним крошечную алую родинку, а затем, тяжело дыша, прижаться губами к его уху и тихо шепнуть:

«Чу Ваньнин, мой добрый учитель, почему ты спрятал этот мешочек? Я... тебе... нравлюсь?»

Его страстное сердце разрывалось, кровь кипела, а покрасневшие глаза горели от желания.

Автору есть что сказать:

Ждете продолжение жаркой сцены в нашем маленьком театре? Мои нетерпеливые друзья, можете потерпеть еще пару дней? Не нужно суетиться и торопить события, и вы сможете своими глазами увидеть, как они рвут последний слой разделяющей их оконной бумаги~

Когда количество баллов Храбрости Мо Жаня достигнет 800, у него развяжется язык и он сможет, наконец, во всем признаться. Не спрашивайте меня, почему это 800, а не 500, 400, 1000 или 888! Я не по правилам играю! Смотрите набросок ниже 2333333 (мухахаха).

Ежедневно я рандомно добавляю баллы Храбрости. Сегодня, Мо Жань, ты получишь +...эээ... 100!

Количество баллов Храбрости игрока Мо Жань достигло отметки 200.

Психологическая подготовка игрока Чу Ваньнин завершена на 20%.

Маленький спектакль《Что каждый из героев носит с собой?》

Чу Ваньнин: —...У меня слишком много вещей, которые нельзя выбросить.

Мо Жань: — Мне обязательно нужно взять с собой деньги. Нет особых причин, просто с детства не люблю быть бедным.

Сюэ Мэн: — Я возьму с собой золотце[4]. Заткнись, сукин сын, мои шорты[5] не короче твоих!

[4] 宝贝 bǎobèi баобэй — прелесть; деточка, сокровище, золотко; сокровище; дорогая раковина.

[5] 东西短 dōngxīduǎn дунсидуань — короткие брюки западного образца/ короткий предмет/хуй.

От переводчика: главное золотце Эрхи — Чу Ваньнин. Это еще Четвертый Призрачный Князь сказал.

От переводчика: кто о чем, а Сюэ Мэн все никак не может смириться с «впечатляюще незаурядным».

Ши Мэй: — У меня с собой игла… Что ты делаешь? Она не для иглоукалывания.

Наньгун Сы: — Колчан.

Е Ванси: — Стрелы, потому что тот, кто отписался выше, помнит только о колчане, но вечно забывает о стрелах.

Мэй Ханьсюэ: — Множество залогов любви.

Мясной Пирожок: — Стальную каску. Боюсь быть избитой.

Глава 176 - Учитель, купите меня!

После того, как волосы Чу Ваньнина были собраны в конский хвост, он вышел на улицу, чтобы вымыть три тарелки, и очень долго не возвращался обратно в дом.

Сидящий на кровати Мо Жань уже начал беспокоиться. Он неосознанно расковыривал трещину в деревянном каркасе кровати, время от времени поглядывая на окно.

«Как же поступить?» — эта мысль крутилась в его голове снова и снова. — «Куда мне лечь сегодня ночью?»

Простой, по сути, вопрос на поверку оказался практически неразрешимой дилеммой.

Мало того, что Мо Жань сомневался в мыслях и чувствах Чу Ваньнина, в его собственном сердце человеческий эгоизм вел неравный бой с принципами[1], а страсть сошлась врукопашную с разумом.

[1] 天人交战 tiān rén jiāo zhàn тянь жэнь цзяо чжань «небо и человек вступили в бой» — обр. небесные принципы и эгоистичные желания столкнулись в сердце/разуме.

Наконец, теплый занавес приподнялся, и с порывом холодного воздуха Чу Ваньнин вошел в дом, неся в руках вымытые тарелки. Он посмотрел на сидящего на кровати Мо Жаня. В свете потрескивающей свечи тому показалось, что в глазах Чу Ваньнина скрыта какая-то тайна, но в следующий момент он опустил веки, не позволяя Мо Жаню увидеть больше. Повернувшись к нему спиной, он сел за стол.

— Учитель, вы не будете ложиться?

Стоило только этим словам вырваться наружу, и Мо Жань почувствовал, что допустил промах. Как ни крути, он повел себя как мужчина, который был настолько охвачен страстной жаждой, что принялся зазывать свою возлюбленную поскорее разделить с ним постель.

Не оборачиваясь, Чу Ваньнин холодно ответил:

— У меня еще остались дела. Если хочешь спать, ложись первым.

— Я тоже не хочу спать. Учитель, чем вы хотите заняться? Я могу помочь вам.

— Ты не сможешь мне помочь. Сегодня вечером я хочу сделать побольше передающих звук цветов яблони, — с этими словами Чу Ваньнин поднял руку. С кончиков его пальцев полился ровный поток духовной силы, из которой сформировался золотой яблоневый цветок, медленно опустившийся на край стола.

Цветок, созданный из духовной энергии Чу Ваньнина, обладал способностью записывать небольшие фразы, поэтому его можно было использовать для передачи сообщений на расстояние. Это была уникальная секретная техника, другие заклинатели и в самом деле не могли ее воспроизвести.

Озадаченный Мо Жань подошел к столу, отодвинул стул и сел. Подперев подбородок рукой, локтем он оперся на спинку стула и поинтересовался:

— Учитель, а зачем вы их делаете?

— Хочу продать.

— А?

Услышав удивление в голосе Мо Жаня, Чу Ваньнин поднял глаза и, обдав его холодным взглядом, ответил:

— Нам не хватит денег, чтобы остаться на острове Фэйхуа на все семь дней, но разве третья госпожа Сунь не торгашка? Я сделаю духовные цветы, которые будут сиять золотом круглый год. Учитывая, как эта женщина любит обвешиваться драгоценными побрякушками, думаю, она не удержится от покупки. Завтра пойду на местный рынок и попытаюсь продать их ей.

Мо Жань не смог сдержать смех:

— Учитель хочет... продавать цветы[2]?

[2] 卖花 màihuā майхуа «продавать цветы/красоту» — обр. в знач.: зарабатывать на проституции; продавать любовь за деньги.

Чу Ваньнин тут же переменился в лице. Конечно ему не понравилось сравнение с женщиной из борделя, что торгует невинностью[3], поэтому он резко ответил:

[3] 白兰花 báilánhuā байланьхуа «белая орхидея» — символ невинности.

— Цветы, созданные при помощи духовной энергии, нельзя сравнивать с теми «цветами».

— Тогда завтра будем вместе их продавать.

Чу Ваньнин предпочел не отвечать ему. Опустив голову, он сформировал еще пять цветков, и только после этого угрюмо сказал:

— Делай что хочешь, лишь бы потом тебе не было стыдно.

— А что в этом постыдного? — Мо Жань взял один из цветков и понюхал его. Запаха не было, но сияющие лепестки завораживали своей уникальной красотой и изяществом, а испускаемое ими золотое сияние отбрасывало причудливые блики на его привлекательное лицо и темные ресницы.

Мо Жань улыбнулся и сказал:

— Эта третья госпожа Сунь будет на коленях умолять вас продать их ей. Учитель, сколько вы планируете брать за каждый?

— Создание даже сотни таких цветов не потребует больших затрат духовной энергии. Как насчет трех медяков за штуку?

Мо Жань: — ...

Заметив его реакцию, Чу Ваньнин слегка нахмурился и с сомнением спросил:

— Слишком много?

Мо Жань лишь вздохнул. Он не стал комментировать много это или мало, а просто сказал:

— Учитель, завтра не назначайте цену — я все продам.

— Почему? Я и сам могу назначить цену на цветы.

— Три медных монеты? — Мо Жань выставил три пальца перед Чу Ваньнином и потряс ими перед его носом, — Учитель, вы — Юйхэн Ночного Неба, Бессмертный Бэйдоу! Это ваша секретная техника, которую не может повторить ни один заклинатель в мире, и вы собираетесь продавать эти духовные цветы по три медяка за штуку?!

— Но у меня никогда не спрашивали о них. Помимо красивого вида и способности передавать сообщения, эти цветы совершенно бесполезны, так что вряд ли они стоят дороже.

Мо Жань лишь рассмеялся:

— Тогда продайте их мне, ладно? Я отдам вам деньги прямо сейчас.

Чу Ваньнин отдернул руку и золотой лепесток, потеряв духовную подпитку, сорвался с кончиков его пальцев. Протянув раскрытую ладонь, он холодно сказал:

— По рукам.

— ...

В повисшей неловкой тишине Мо Жань потянулся за кошельком. Только тогда он вспомнил, что все их деньги были выжаты старой черепахой, и почувствовал себя немного сконфуженным.

Подняв глаза, Мо Жань увидел, что Чу Ваньнин с улыбкой смотрит на него, и смутился еще больше.

— Учитель знал, что у меня нет денег, поэтому… — обиженно пробормотал он себе под нос.

Чу Ваньнину это показалось очень забавным:

— Сам же бахвалился, что можешь купить меня.

— Я...

Мо Жань хотел было начать оправдываться, но замолк на полуслове.

Внезапно он понял, что слова, которые только что произнес Чу Ваньнин, прозвучали довольно двусмысленно.

На самом деле он хотел сказать «купить у меня цветы», но оговорился и все прозвучало так, словно вместо духовных цветов Мо Жань собирался купить его самого. От этой мысли у него перехватило дыхание, быстро забившееся сердце пропустило несколько ударов.

Он боялся смотреть в глаза Чу Ваньнину, опасаясь, что тот поймет, какие непристойные помыслы бродят у него в голове. Он просто пялился на его ладонь и тут внезапно осознал, что Чу Ваньнин так долго мыл посуду на улице, что горячая вода успела остыть и стала ледяной, так что кончики его пальцев покраснели от холода.

Не долго думая, Мо Жань просто крепко сжал эти холодные пальцы.

Чу Ваньнин был поражен и напуган. Изображая спокойствие и невозмутимость, он даже протянул руку, чтобы шутливо потребовать плату, но вместо этого попал в плен пары широких и теплых ладоней. Температура этих щедрых рук была очень приятной, но Чу Ваньнин отдернул пальцы, словно обжегшись о раскаленное железо.

— Что ты делаешь?!

— ...

У Мо Жаня изначально не было грязных мыслей, он просто хотел согреть Чу Ваньнина, ведь его сердце тревожилось за него. Столкнувшись с такой бурной реакцией, от неожиданности он ошеломленно замер.

В тусклом свете эти двое просто молча смотрели друг на друга, пока повисшую между ними тишину не нарушил треск оплывшей свечи.

Чу Ваньнин понимал, что повел себя слишком импульсивно и нужно как-то разрядить обстановку, но от неловкости только еще плотнее сжал губы и не смог проронить ни звука.

Мо Жань молча смотрел на него, чувствуя невыносимый зуд в груди. Невидимый росток, проросший в его сердце, начал набирать силу и стремительно расти, пытаясь вырваться наружу.

— Учитель...

— ...

— Возможно, вы...

Мо Жань умолк, так и не договорив. Кто знает, как все обернется, если он спросит. Его разум не дал ему сорваться в бездну[4], и он снова замолчал.

[4] 悬崖勒马 xuányá lèmǎ сюанья лэма «сдержать коня на самом краю пропасти» — обр. в знач.: одуматься пока не поздно, опомниться.

Однако, хотя Мо Жань и не закончил свой вопрос, Чу Ваньнин тут же отрезал:

— Нет.

Мо Жань даже опешил:

— Что «нет»?

— Что бы ты ни хотел у меня спросить, мой ответ — нет, — Чу Ваньнин нахмурил брови и напрягся, со стороны напоминая кота, который вздыбив шерсть и выпустив острые когти, не желает никого подпускать, защищая свою территорию. — Убери руки.

Мо Жань сразу отпустил его ладонь и тут же оперся локтями на спинку стула, всем видом демонстрируя невинность и послушание.

Чу Ваньнин вернулся к созданию цветов из духовной энергии, начав с оторванного лепестка. Внешне он выглядел очень холодным и неприступным, по привычке скрывая за гневом собственную беспомощность. Помолчав немного, Мо Жань сказал:

— Учитель, на самом деле я просто собирался спросить, не холодно ли вам и хотел... согреть ваши руки.

— Мне не холодно.

Ложь! Рука, которой он только что касался, была ледяной.

Чувствуя неловкость оттого, что они вот так сидели и молчали, Чу Ваньнин в итоге предложил:

— Если хочешь спать, ложись. Завтра я отведу тебя продавать цветы[5].

[5] 卖花 màihuā майхуа «продавать цветы» — обр. в знач.: продавать любовь за деньги; заниматься проституцией.

— ...

Обычно Чу Ваньнин говорил «отведу тебя практиковаться», «отведу тебя медитировать», «отведу тебя в библиотеку»...

А теперь он собирался отвести его «продавать цветы», и это звучало как-то...

Мо Жань изо всех сил пытался сдержать смех, но ему не удалось спрятать смешинки, бликами свечи прыгающие в его глазах. Он скрыл смешок за носовым «хм», но с места не двинулся.

— Иди спать.

Мо Жань бросил взгляд на кровать.

Он уже твердо решил, что не ляжет раньше Чу Ваньнина.

Дело в том, что Мо Жань так и не понял, ложиться ему спать на кровать или же на пол, поэтому он хотел принять решение исходя из выбора Чу Ваньнина. Если тот займет только одну половину кровати, оставив место и для него, значит, он сможет лечь рядом с ним.

А если Чу Ваньнин ляжет по центру, то... ничего не поделаешь, придется это принять.

От этой мысли лицо Мо Жаня залил стыдливый румянец.

— Я не хочу идти спать.

— Зачем сидеть здесь без дела? — нахмурился Чу Ваньнин.

Мо Жань поднял руку, соединив пять своих длинных красивых пальцев, и внезапно во вспышке духовной силы с них слетела огненно-красная бабочка[6].

[6] 蝴蝶 húdié худе — бабочка (дневная). От переводчика: бабочка является символом любви и верности. В Китае очень популярен перевод европейской пословицы: «любовь похожа на бабочку: сожмешь слишком сильно — она задохнется, отпустишь — и она улетит».

Чу Ваньнин: — ...

— Я просто продам ее, — Мо Жань засмеялся и щелкнул пальцами, после чего алая бабочка взлетела и села на отложенные Чу Ваньнином в сторону яблоневые цветы. Ее крылышки ярко вспыхнули, когда она пробралась в сердцевину золотого цветка и начала его опылять. — У меня нет ни стыда ни совести, так что я попрошу десять золотых за одну.

Чу Ваньнин внимательно следил, как такая же бесстыжая, как и ее хозяин бабочка порхает с цветка на цветок, слизывая с тычинок сладкий нектар.

Лицо его почернело.

— Мо Вэйюй!

— ...Что случилось?

Он был так зол, что не знал, что сказать.

В конце концов, Чу Ваньнин с трудом подавил свой гнев и хрипло выдавил:

— Ей красная цена три медяка, не больше.

Мо Жань расхохотался.

Насмеявшись всласть, он создал еще одну бабочку, которая на этот раз мягко приземлилась на яблоневый цветок, еще не покинувший кончики пальцев Чу Ваньнина.

— Другим людям я продам ее за десять золотых. Думаю, это хорошая цена.

Чу Ваньнин разозлился:

— Тогда давай ты продашь своих бабочек мне! — переведя дыхание, Чу Ваньнин жестко закончил. — А я перепродам их, потому что не могут они быть дороже моих цветов!

Поразмыслив немного, он дополнил свое деловое предложение:

— Но пока у меня нет денег, так что я заплачу тебе, когда мы вернемся на Пик Сышэн.

Создав третью бабочку, Мо Жань с улыбкой легонько подул на нее и огненная красавица запорхала вокруг Чу Ваньнина в причудливом танце. Сам же молодой человек, подперев голову загорелой рукой, мягко сказал:

— О чем вы?

— ...Не хочешь давать мне в долг?!

С надменным выражением лица Чу Ваньнин гордо вскинул подбородок и гневно свел брови. Про себя он решил, что если Мо Жань не даст ему в долг, то он разорвет их связь учителя и ученика, а потом преподаст урок этому невежественному и заносчивому нахалу.

Однако этот беспринципный наглец только широко улыбнулся, продемонстрировав ему свои сладкие ямочки, а потом вкрадчиво произнес:

— Нет, я хотел сказать...

И что же он хочет сказать?

Придав своему лицу еще более холодное и величественное выражение, Чу Ваньнин приготовился принять бой.

— Купите меня.

Намеренно или нет, но Мо Жань выразился так же двусмысленно, как сделал до этого Чу Ваньнин. Подперев щеку рукой, он серьезно посмотрел на него и, ласково улыбнувшись, сказал:

— Берите все, не нужно платы[7].

[7] От переводчика: в оригинале фраза звучит очень двусмысленно и ее можно интерпретировать как «я готов отдаться тебе целиком и бесплатно».

Он не ожидал подобного ответа.

Чу Ваньнин был поражен, на его лице тут же вспыхнул румянец.

Стояла уже глубокая ночь, когда бабочки и цветы яблони заполнили весь дом. Такого количества было более чем достаточно для продажи, но ни один из них не спешил укладываться спать.

Мотивация Мо Жаня была понятна, он просто хотел посмотреть, как поведет себя Чу Ваньнин, а потом действовать по обстоятельствам. И хотя Чу Ваньнин не знал о разработанном Мо Жанем хитром плане, он тоже не желал брать на себя ответственность, и собирался посмотреть, как поступит Мо Жань.

Он ляжет на пол... или на кровать?

Пусть рядом с этим молодым мужчиной Чу Ваньнин не чувствовал себя в безопасности, но если бы тот лег на кровать, он не стал бы его прогонять.

В сердце своем он таил надежду, что утомленный Мо Жань пробурчит под нос «спать хочу» и просто ляжет на кровать.

Почему он все еще не спит?!

Мо Жань и Чу Ваньнин продолжали создавать бабочек и цветы, с тревогой размышляя об одном и том же.

«Ну же, иди спать. Ложись на кровать, а потом и я…»

— Учитель.

— Что?

— Вы не устали? Уже слишком поздно, может, пора лечь отдохнуть?

— Нет, все в порядке, я могу долго не спать.

Так прошло еще два часа.

— Мо Жань.

— Да?

— Почему ты все еще здесь сидишь?

— Хочу сделать побольше бабочек. Если учитель хочет спать, то ложитесь первым, а я потом лягу.

Сцепив челюсти, Чу Ваньнин из последних сил боролся с зевотой. Он не спал уже две ночи подряд, его глаза покраснели от недосыпа, но он продолжал упорствовать:

— Я пока не хочу спать.

Мо Жань: — …

Сложно сказать, сколько еще прошло времени, но когда бабочки и цветы стали похожи на наполнивший дом сверкающий золотисто-алый океан, сонный Мо Жань с трудом поднял голову и ошеломленно замер.

Чу Ваньнин так сильно устал, что уснул прямо на столе.

На кончиках его пальцев застыл наполовину сформированный цветок яблони. Золотые лепестки трепетали от мерного дыхания крепко спящего человека. Мо Жань осторожно снял недоделанный цветок с кисти Чу Ваньнина, а затем поднял его на руки...

Автору есть что сказать:

Баллы Храбрости, начисленные Сукину Сыну — 200, шкала прогресса [400/800].

Психологическая подготовка Учителя завершена на [40/100].

Маленькая зарисовка «Продолжай писать!»

Продолжите последнее предложение сегодняшнего дня:

На кончиках его пальцев застыл наполовину сформированный цветок яблони. Золотые лепестки трепетали от дыхания спящего человека. Мо Жань осторожно снял недоделанный цветок с кисти Чу Ваньнина, а затем поднял его...

Начали!

Затем поднял его и бросил на пол.

Затем поднял его и с досадой бросил на кровать.

Затем поднял его и яростно бросил в море.

Затем поднял его, забросил на коня и пустился вскачь.

Затем поднял его и подбросил до потолка.

Затем поднял его и сломал себе руку.

Затем поднял его, и молния прошила его поясницу.

Затем поднял его и выпнул из дома, словно надувной мяч.

Затем поднял его! Да! Спортсмен под №10 Мо Вэйюй отлично справился с этим пасом. Даже не поскользнувшись, несмотря на коэффициент сложности 0.5, он очень плавно провел эту подачу и мастерски ушел от удара. Это большой шаг в спортивной карьере нашего игрока Мо Вэйюя!

Затем поднял его, снял верхнюю одежду (перья/шерсть), нижнее белье (кожу) и положил на кровать (тарелку)… О чем вы только думаете?! Посолил, поперчил, залил соевым соусом, оставил мариноваться на 15 минут, после чего поставил запекаться в духовке до хрустящей золотистой корочки! [Приятного аппетита!]

Глава 177 - Учитель притворяется спящим

Чу Ваньнин два дня до этого не смыкал глаз и уснул очень крепко. Движения Мо Жаня были нежными и осторожными, поэтому он не проснулся, даже когда тот поднял его и отнес на кровать.

Мо Жань положил Чу Ваньнина на середину кровати, осторожно придерживая под шею рукой, подложил под голову подушку и укрыл одеялом.

Покончив с этим, он как зачарованный уставился на умиротворенное лицо спящего, изучая каждый миллиметр кожи и каждую черточку красивого лица, от черных как смоль бровей до бледных тонких губ.

Такой красивый.

Его Учитель, его Ваньнин, как он может быть настолько красив?

Подобная красота может убить. От одного взгляда его сердце стало мягким, как масло, а нижняя часть тела твердой, как сталь.

Кожа на голове онемела, волосы на загривке встали дыбом, мысли смешались. Мо Жань прекрасно понимал, что это неправильно, но любимое лицо было так близко, а исходивший от тела тонкий, еле уловимый аромат яблони дразнил, царапая сердце множеством мягких когтистых лапок. Он страстно желал прямо сейчас наброситься на Чу Ваньнина, сорвать с него эту одежду и любить его нагое тело, переплетясь с ним на этой теплой постели.

Возможно из-за того, что кровь Мо Жаня вскипела и забурлила в венах, а сердце стучало так громко и сильно, как зовущий в бой барабан, или, может, его пылающий неудовлетворенной страстью взгляд был слишком обжигающим, но крепко спящий мужчина вдруг проснулся.

Чу Ваньнин открыл глаза, и сон вмиг слетел с него.

— …

Какое-то время оба молчали. Пойманный на месте преступления Мо Жань ошеломленно замер, а только что очнувшийся от сна Чу Ваньнин был растерян и напуган. Широко открытые глаза феникса встретились с пылающим взглядом Мо Жаня.

Наконец, сбросив оцепенение, Чу Ваньнин строго спросил:

— Что ты делаешь?

Выражение, которое он видел на лице этого внушающего трепет молодого мужчины сложно было описать словами. Когда тот начал медленно наклоняться и низко навис над ним, от испуга Чу Ваньнин забыл как двигаться и дышать.

— Ты…

Тело Мо Жаня склонялось все ниже и ближе…

Сердце билось все громче и быстрее... Бам-бам-бам.

Пшшш…

Стоявшая в изголовье кровати оплывшая свеча зашипела, и слабый свет померк, после чего напряжение между ними только усилилось, а атмосфера стала еще более неоднозначной.

Мо Жань еще немного наклонился и задернул плотный полог, затем выпрямился и пересел на край кровати.

Опустив голову, он исподлобья посмотрел на лежащего в кровати Чу Ваньнина, после чего низким и ровным голосом произнес:

— Я видел, что Учитель крепко уснул, и хотел задернуть полог, но не подумал, что могу разбудить вас.

Чу Ваньнин не издал ни звука. Используя подушку для опоры, он чуть наклонил голову и посмотрел на него.

Висящий на металлических кольцах темно-желтый полог тихо колыхался за спиной Мо Жаня. Пламя от горевшей на столе свечи, казалось размытым и отдаленным, словно она находилась за покрытым изморозью окном. Из-за полумрака красивое лицо сидевшего рядом молодого мужчины было почти не различить, и только черные глаза ярко блестели в темноте словно две падающие звезды.

Мо Жань вдруг позвал его:

— Учитель.

— А?

— Есть кое-что, о чем я хочу спросить вас.

— …

Похоже, под покровом темноты его ученик стал куда смелее.

Сердце Чу Ваньнина тревожно сжалось: неужели он хочет спросить о том парчовом мешочке?

На его спокойном как гладь пруда лице не отразилось ничего, но в груди поднялся девятый вал.

…Еще ведь не поздно притвориться спящим?

Но Мо Жань спросил:

— Где мне лечь спать?

Чу Ваньнин: — …

И пусть Мо Жань усердно трудился большую часть ночи, теперь ему нужно было принять тот факт, что в итоге придется довольствоваться подстилкой на полу…

— Хотя, кровать слишком маленькая, – на самом деле, он сразу же пожалел о своем вопросе. Учитывая то, что он был полон сил и желания, да еще и знал вкус тела Чу Ваньнина, ложиться вместе с ним было плохой идеей. Учителю лучше не знать, какой ужасной может быть его сорвавшаяся с поводка похоть. — Лучше уж посплю на полу.

— …У тебя есть, что постелить?

— Есть какая-то лежанка.

— Ты не замерзнешь?

— Нет, просто подложу побольше соломы.

Мо Жань тут же отправился за рисовой соломой и, вернувшись с целой охапкой, аккуратно разложил ее на полу. Окончательно проснувшийся Чу Ваньнин больше не хотел спать. Повернувшись на бок, он приподнял полог и тихо наблюдал, как молодой человек быстро и умело подготовил место для сна.

— …

— Спокойной ночи, Учитель, добрых снов.

Мо Жань, не раздеваясь, лег в свою импровизированную постель и укрылся тяжелым ватным одеялом. Черные глаза мягко и спокойно взглянули на лежащего в кровати Чу Ваньнина.

Чу Ваньнин прочистил горло:

— Кхм.

Глядя на Мо Жаня, который всем видом демонстрировал послушание, Чу Ваньнин внутренне облегченно выдохнул. Натянув на лицо привычное надменно-холодное выражение, он с показной небрежностью опустил полог и устроился поудобнее в своей постели.

Но вдруг Мо Жань опять поднял голову, а потом и сел.

— Что случилось?

— Нужно погасить свет.

Он встал и задул свечу.

Комната погрузилась в тишину. Терзаемые страхами и надеждами, учитель и ученик лежали каждый в своей кровати, наблюдая, как во мраке ночи тускло мерцают созданные ими бабочки и яблоневые цветы.

— Учитель.

— Что опять? Ты будешь спать или нет?

— Буду спать, — этой ночью тихий голос Мо Жаня был наполнен какой-то особенной кроткой нежностью. — Просто я вдруг понял, что мне нужно поговорить с вами кое о чем.

Чу Ваньнин сжал губы. Несмотря на то, что его испуг не был таким сильным как в первый раз, сердце забилось быстрее и в горле пересохло.

— Я тут подумал… Учитель, когда вы спите, всегда забиваетесь в самый угол. Не стоит так стеснять себя, ложитесь на середину кровати.

В низком, приятном слуху голосе чувствовалась едва заметная улыбка.

Чу Ваньнин поспешно отмахнулся:

— Я так привык.

— Почему?

— В моей комнате вечный беспорядок. Как-то я ворочался во сне, упал с кровати и поранился о валявшийся на полу напильник.

Выслушав его объяснение, Мо Жань долго не подавал голоса.

Не дождавшись ответа, Чу Ваньнин спросил сам:

— Что не так?

— Ничего, — ответил Мо Жань, но теперь его голос прозвучал гораздо ближе. Чу Ваньнин повернулся и сквозь полог в тусклом свете, который отбрасывали бабочки и цветы, разглядел, что тот подтаскивает свою подстилку ближе к его кровати.

Наконец, Мо Жань снова улегся и с улыбкой сказал:

— Пока я здесь, Учителю не о чем беспокоиться. Теперь вы точно не поранитесь, если упадете, — чуть помолчав, он добавил, — я буду здесь.

— …

После небольшой паузы Мо Жань услышал, как человек, лежащий на кровати, тихо фыркнул и пробормотал:

— У тебя такие твердые мышцы на руках, что если я свалюсь на тебя, вряд ли это будет лучше, чем упасть на напильник.

Мо Жань рассмеялся и ответил:

— У меня есть часть тела и пожестче, просто Учитель ее еще не видел.

Изначально он имел в виду свои грудные мышцы, но еще до того, как последнее слово слетело с его губ, он понял, насколько пошло[1] прозвучала эта фраза, оцепенел и тут же поспешил оправдаться:

[1] 浓浓腥膻味 nóngnóng xīng shān wèi нуннун син шань вэй «густой привкус сырого козлиного мяса» — дурновкусие; запах пошлости.

— Я не это имел в виду.

Услышав первое предложение, смущенный Чу Ваньнин просто промолчал, но когда прозвучала вторая фраза, между ними словно разверзлась пропасть неловкости.

Конечно, он знал, что у Мо Жаня есть невероятно твердое и обжигающее орудие, более устрашающее, чем рукоять огромного меча созданного им механического воина. Даже если не вспоминать об этом злополучном рейтинге размеров заклинателей мира совершенствования, он и сам смог убедиться в этом, прочувствовав его мощь даже через одежду. Неудивительно, что это грандиозное орудие страсти внушало людям страх и трепет.

Взволнованный Чу Ваньнин строго сказал:

— Спи!

— …Да…

Но как тут заснешь?

Страсть и любовь, подобно расплавленной лаве, терзали и томили этих двух человек в надежде излиться, ласково облизывая трещины в их сердцах. В комнате стало так тихо, что они слышали не только каждое движение, но и слабый звук дыхания друг друга.

Заложив руки за подушку под головой, Мо Жань широко открытыми глазами следил за огненно-красными бабочками, порхающими по комнате. Одна из них спланировала вниз и села на полог, осветив его мягким алым светом.

В этой звенящей тишине Мо Жань вдруг кое-что вспомнил…

Человек, спасший его в кошмарной иллюзии Чжайсинь Лю на озере Цзиньчэн, шепнул ему кое-что на ухо.

В тот момент его сознание было затуманено, и он не был уверен, что эти слова не пригрезились ему. Но теперь, хорошо все обдумав, Мо Жань был готов поверить, что, скорее всего, тогда он не ослышался.

Возможно, это правда… и он слышал, как Чу Ваньнин тогда сказал: «Я тоже люблю тебя».

Сердце Мо Жаня билось все быстрее и быстрее. Пробившийся росток в его груди превратился в нежную веточку, на которой появились первые листья и бутоны. Подпитываемая его волчьим сердцем, щедро политая его порочными желаниями очень быстро эта веточка выросла в пышное дерево, закрывшее небеса.

В голове загудело, перед глазами мелькали цветные круги. Чем больше он об этом думал, тем больше чувствовал, что что-то тут не так…

«Я тоже люблю тебя».

Я тоже люблю тебя…

Если он в самом деле тогда просто ослышался, почему, после того как они очнулись от кошмара озера Цзиньчэн, Чу Ваньнин отказался признаться в том, что именно он спас его?

Но, что если он все же не ослышался?!

Если Чу Ваньнин и правда сказал тогда именно это…

Мо Жань резко сел. Он был так взволнован, что не смог сдержаться и хрипло позвал:

— Учитель!

— …

Несмотря на то, что человек за пологом даже не шевельнулся, Мо Жань все же продолжил:

— Сегодня, когда стирал одежду, я нашел одну вещь. Это…

За пологом было тихо.

— Вы знаете, что это? — стоило ему произнести эти слова, и он сам испугался своей смелости. Надо же быть таким глупым, чтобы настолько бестактно спрашивать об этом Чу Ваньнина.

Но тот не отзывался.

Мо Жань помедлил в нерешительности. Не сводя с полога черных как смоль, влажных глаз, он снова позвал:

— Учитель, вы не спите?.. Вы слышите меня?..

На плетеной кровати, скрытой за плотным пологом, Чу Ваньнин не шевелился. Похоже, что он в самом деле уснул. Мо Жань долго не мог успокоиться и несколько раз протягивал руку, чтобы отодвинуть полог, но каждый раз замирал в нерешительности.

— Учитель, — одними губами сказал он и снова лег.

Очень тихо и ласково он прошептал:

— Позаботься обо мне.

Чу Ваньнин, естественно, проигнорировал его мольбу.

Он пришел в полное замешательство. Трезвый и ясный ум, которым он всегда так гордился, сейчас был словно в густом дыму. Он лежал на кровати, невидящим взглядом смотрел на спиральный орнамент на темном занавесе, и в его окаменевшем разуме медленно ворочалась одна мысль: «В конце концов, чего хочет Мо Жань?»

В процессе напряженного размышления на эту тему, в мозгу Чу Ваньнина рождались самые невероятные догадки, но он боялся и всячески избегал самого очевидного, казалось бы, предположения, что Мо Жань тоже любит его.

Он был похож на умирающего от голода человека, которому достался одуряюще вкусно пахнущий подрумяненный до хрустящей корочки мясной пирожок. Ему пришлось приложить много сил, чтобы добыть это лакомство, поэтому он был очень бережен и, обхватив его двумя руками, аккуратно съел тесто, но когда осталась лишь мясная начинка, он еще долго не мог решиться съесть и ее.

Чу Ваньнин прислушивался к ласковому и одновременно взволнованному бормотанию за занавесью.

Он тихонько подтянул одеяло до подбородка, потом прикрыл им всю нижнюю половину лица так, что снаружи осталась лишь пара ярко блестящих глаз, а в конечном итоге, спрятал и глаза, укрывшись с головой.

Конечно же он все слышал, но не знал, как ответить…

Сердце трепетало в груди, ладони вспотели.

Чувствуя себя загнанным в тупик, смущенный и злой, он страстно желал прямо сейчас сесть на постели и громко рыкнуть: «Да, блять, так и есть! Я втайне хранил тот парчовый мешок! Ты мне нравишься! Доволен? А теперь катись отсюда, дай мне спокойно поспать!»

Он томился и одновременно боялся, его сердце охватил нестерпимый зуд.

— Учитель?

— …

— Правда спишь?..

Спустя мгновение Чу Ваньнин услышал, как Мо Жань тихо вздохнул.

Спрятанное в темноте его взбудораженное сердце томилось и трепетало. Сладость и горечь, смешавшись со множеством других вкусов эмоций, переполнили его сознание, грозясь перелиться через край. Мысленно Чу Ваньнин убеждал себя успокоиться и взять эти чувства под контроль, но в итоге его щеки заполыхали еще ярче, и, не удержавшись, он все-таки пнул ногой одеяло.

Автору есть что сказать:

Баллы Храбрости, начисленные Сукину Сыну — 100, шкала прогресса [500/800]

Психологическая подготовка Учителя завершена на [60/100]

Маленькая зарисовка: «Если бы Мо Жань имел WeChat, как бы все были подписаны».

[WeChat Мо Жань 0.5]

Ши Мэй (самый талантливый красавец в мире).

Сюэ Мэн (мудила[2]).

[2] 鸟人 niǎorén няожэнь «человек-птица/член» — жарг. придурок, засранец; хуйло; пиздюк...

Чу Ваньнин (хе-хе-да[3]).

[3] 呵呵哒 hēhēdā хехеда — интернет-сленг: используется, когда человек хочет шутливо (а иногда и с презрительной насмешкой) поддразнить кого-то.

Сюэ Чжэнъюн (дядя по отцу).

Госпожа Ван (жена дяди по отцу).

Мэй Ханьсюэ (член банды мудилы).

Е Ванси (лучшая девица Духовной школы Жуфэн).

[WeChat Мо Жань 1.0]

Ши Мэй (мой лунный свет от полнолуния до новолуния).

Сюэ Мэн (тупой баклан).

Чу Ваньнин (Учитель).

Сюэ Чжэнъюн (дядя).

Госпожа Ван (тетя).

Мэй Ханьсюэ (председатель женской ассоциации).

Е Ванси (лучшая сестрица из Духовной школы Жуфэн).

[WeChat Мо Жань 2.0]

Ши Мэй (брат-наставник).

Сюэ Мэн (младший двоюродный брат).

Чу Ваньнин (маленькое золотце [баобэй-эр] [но это не для посторонних глаз]).

Сюэ Чжэнъюн (дядя).

Госпожа Ван (тетя).

Мэй Ханьсюэ (самый опытный игрок на поле профилактики венерических заболеваний).

Е Ванси (бедная девочка).

Наньгун Сы (наконец увидел его живым).

Глава 178 - Учитель продает цветы

Рано утром Чу Ваньнин поднялся с темными кругами под глазами. Он не выспался, поэтому его и без того вечно мрачное и холодное лицо теперь словно покрывала ледяная корка.

Он толкнул дверь, вышел наружу и увидел Мо Жаня, стирающего во дворе свою нижнюю одежду.

… И чего это он спозаранку надумал устроить стирку?

Разве вчера вечером уже все не перестирал?

Заметив, что он вышел из дома, Мо Жань вдруг проявил некоторое смущение. Поспешно стерев со щеки брызги мыльной пены, он, повернувшись к Чу Ваньнину, вежливо поприветствовал:

— Учитель.

— Да?

— Третья госпожа Сун, получив деньги, держит свое слово и с раннего утра прислала домашнюю еду нам и всем беженцам. Я поставил вашу порцию на маленький столик во дворе. Учитель, поешьте скорее.

— А ты?

— Я уже поел, — сильные руки Мо Жаня в мыльной воде привлекли его внимание. Разглядывая перекатывающиеся под медовой кожей крепкие мышцы, Чу Ваньнин никак не мог отвести взгляд. — Когда Учитель позавтракает, мы сразу же отправимся продавать бабочек и цветы.

Еда, которую передала третья госпожа Сун, была пресновата, но ее оказалось достаточно много, целых три булочки на пару.

Чу Ваньнин сидел в маленьком внутреннем дворике и неторопливо жевал выпечку. Свет восходящего солнца пробивался сквозь обвитую пожухлой виноградной лозой плетеную изгородь, отбрасывая на маленький столик узорчатые тени.

Обернувшись, Чу Ваньнин искоса взглянул на мощную фигуру стирающего Мо Жаня вдалеке, и в его сердце тут же поднялась волна спутавшего мысли темного жара.

Он яростно вгрызся в булочку, отхватив кусок побольше, и принялся остервенело его жевать.

На деревенском рынке острова Фэйхуа, где годами ничего не менялось, появление золотистых цветов яблони и алых духовных бабочек вызвало огромный ажиотаж. Даже рыбаки, которым уже пора было выходить в море, побросали лодки и поспешили на рынок, чтобы своими глазами увидеть это чудо…

— Смотри, какие цветы!

— И что в них такого удивительного? Я что, цветов раньше не видел?

— Это золотые цветы яблони! Они созданы из духовной силы и не вянут круглый год! А еще с их помощью можно передавать сообщения!

— Да ладно?! Где? Где?!

Толпа стала похожа на колышущееся море.

— Взгляни на этих бабочек!

— Красивые, но если они тебе так нравятся, то налови себе весной.

— Они алые! Созданы из духовной силы и могут отгонять мелкую нечисть! Мало того, что эти бабочки красивые, так еще и послушные: не сбегут и всегда будут летать рядом!

— Ого! Где? Где?!

На рынок накатила новая волна из любопытствующих.

Когда новость о необычном товаре дошла до третьей госпожи Сун, та, не зная чем себя занять, возлежала на высоких подушках в своем особняке. Прихватив с собой несколько слуг, женщина тут же направилась на рынок. Уже издалека она увидела золотое и алое сияние, видимое даже сквозь плотное кольцо столпившихся вокруг людей, которые непрерывно охали и ахали, выражая свое искреннее восхищение.

Внутри нее тут же все зачесалось от любопытства. Расталкивая селян, третья госпожа Сун начала протискиваться вперед лишь для того, чтобы увидеть, что в центре всеобщего внимания были двое прибывших вчера бессмертных. Один из них с ослепительной улыбкой на губах показывал фокусы с бабочками и громко зазывал покупателей, а другой, скрестив руки на груди, с каменным выражением лица молча стоял под деревом и безразлично наблюдал.

— Продаю бабочек, продаю бабочек… — улыбчивый красавец повернулся к мужчине с пресным лицом и со смехом сказал, — Учитель, почему вы не зазываете покупателей?

Чу Ваньнин не знал и знать не хотел, даже как пишется это слово. Зазывать? Нет уж, увольте. Не может же он как этот бесстыжий и невоспитанный Мо Вэйюй у всех на виду громко орать: «Продаю цветы[1], продаю яблоневые цветы!»

[1] 卖花 màihuā майхуа «продавать цветы/красоту» — обр. в знач.: продавать любовь за деньги.

Пусть выбросит из головы эту дурную идею!

— Сколько стоит бабочка? — думая, что такая магическая вещь должна быть очень дорогой, окружающие долго не решались узнать цену, но, в конце концов, кто-то набрался храбрости и спросил.

— Всего лишь десять золотых за одну, — ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин громко кашлянул за его спиной, и Мо Жань тут же поправился:

— Три медяка за одну.

— Так дешево? — люди были изумлены и один за другим стали выходить вперед, чтобы купить диковинку. Теперь обе руки Мо Жаня оказались заняты: левой он передавал бабочек, правой — цветы. Вдруг его взгляд случайно зацепился за одетую в лохмотья маленькую девочку, стоявшую в стороне от толпы. Малышка держала во рту палец и жадно смотрела на царившее вокруг них радостное оживление.

Улыбнувшись ей, Мо Жань, не говоря ни слова, сложил пять пальцев и создал очень красивую бабочку-парусника, похожую на маленького феникса. Он легко подул, и бабочка, вспорхнув над людским морем, перелетела толпу и опустилась девчушке на косу.

Она замерла, на лице отразилось недоверчивое изумление. В нерешительности малышка сделала несколько шагов, потом остановилась и покачала головой.

У нее не было денег…

Не было даже одной монетки, не говоря уж о трех медяках…

Мо Жань помахал ей рукой и беззвучно, но четко произнес «дарю тебе». Он широко улыбнулся, подмигнул изумленной девочке и, отвернувшись, продолжил усердно трудиться.

Третья госпожа Сун смотрела, как раскупаются эти сверкающие багрянцем и золотом чудесные вещи. Одна из модниц, купив цветок яблони, сразу же украсила им свою прическу, и в одно мгновение иссиня-черные волосы начали ярко сиять и переливаться, придавая ее облику неземное очарование. Конечно же, третья госпожа Сун тоже не смогла удержаться.

— Эти бабочки и цветы, я хочу купить их все.

Мо Жань поднял взгляд и все с той же лучезарной улыбкой ответил:

— А я-то думаю, кто тут такой большой и щедрый, а это третья госпожа Сун.

— Сколько еще осталось? Посчитайте, и я заберу их к себе домой.

— Так не пойдет, — рассмеялся Мо Жань. — У нас тут очередь. Эти люди пришли первыми, так что я не могу обслужить вас раньше них.

Оглядев столпившихся вокруг сельских жителей, третья госпожа Сун начала беспокоиться, что пока до нее дойдет очередь, все уже раскупят, поэтому решительно предложила:

— Тогда я повышаю цену.

— Я тут не хозяин, — ответил Мо Жань, — лишь помощник. Цену назначает мой наставник, вот у него и спросите.

Третья госпожа Сун отыскала заклинателя, который с каменным и высокомерным лицом продавал под деревьями цветы.

— Бессмертный, продай мне оптом всех бабочек и цветы. Уверена, как деловые люди мы сможем договориться о цене.

Чу Ваньнин холодно и невозмутимо ответил:

— Десять золотых за штуку.

Услышав это, Мо Жань прыснул со смеху. Обернувшись, он встретился взглядом с черными, как безлунная ночь, глазами феникса, и в тот же миг в его сердце расцвела нежность. Мо Жань невольно взъерошил волосы и улыбнулся так широко, что очаровательные ямочки[2] на его щеках стали еще глубже.

[2] 梨涡 líwō «грушевые омуты» — ямочки на щеках.

Третья госпожа Сун была очень богата, и подобная сумма являлась для нее мелочью, так что она сразу же распорядилась, чтобы слуги доставили всех бабочек и яблоневые цветы в ее дом.

Вернувшись, она немедленно зачесала волосы в высокий пучок, воткнула в прическу около пяти десятков золотых цветов и заставила всех бабочек порхать вокруг себя. Теперь издалека ее сияющая голова напоминала подтаявшую восковую свечку. Даже слуги сочли это очень смешным, но так как она была их хозяйкой, им пришлось изо всех сил бороться с приступами хохота. Они так старались удержаться и не рассмеяться в голос, что у некоторых начали болеть ребра.

Впрочем, радость третьей госпожи Сун длилась недолго. Очень скоро ей донесли, что те заклинатели на рынке опять продают чудесные вещи. Услышав это, она встревожилась не на шутку и, озаряя сиянием своей головы всю округу, в окружении роя бабочек помчалась на рынок.

— Бабочки!.. Продаю бабочек!..

Третья госпожа Сун пробралась сквозь толпу и уперев руки в боки взъярилась:

— Разве только что я не выкупила все? Как вышло, что осталось что-то еще на продажу?

С невинным выражением лица Мо Жань захлопал глазами:

— Это новые.

— Если можно наделать новых, то почему ты и твой наставник продали их мне по десять золотых за штуку?!

— Сама подумай, допустим, ты встала с утра пораньше и пошла купить жареные манты[3], а там большая очередь. Если ждать не желаешь и хочешь пролезть вперед, что бы сказал тебе на это хозяин лавки? Решила поесть раньше всех — заплати и ешь на здоровье. Думаешь, это неправильно?

[3] 生煎包子 shēng jiān bāozi шэн цзянь баоцзы — жареные пельмени (манты/пампушки) с сырым мясом.

Третья госпожа Сун гневно выдохнула:

— Ты! Ты — чертов спекулянт, ты…

Она обдумывала, как оспорить ошибочные рассуждения этого молодого человека, как вдруг заметила, что к ним приближается молчаливый господин, продающий цветы. На кончиках пальцев Чу Ваньнина вспыхнуло яркое золотое сияние, собравшееся в два яблоневых цветка, сидящих на одной цветоножке.

Забыв про свой гнев, третья госпожа Сун тут же жадно уставилась на диковинку:

— А это что такое? Почему он отличается от других?

— Этот яблоневый цветок обладает омолаживающими свойствами. Если перед сном положить его в изголовье кровати, он способен освежить лицо и сделать кожу сияющей. Эффект после применения сохраняется примерно пятнадцать дней, — Чу Ваньнин небрежно передал цветок Мо Жаню и распорядился, — продай его за сто золотых.

— Стой, — третья госпожа Сун опасалась, что промедли она еще минуту, и эти двое опять обвинят ее в попытке пролезть без очереди, чтобы потом содрать с нее побольше. И хотя на сердце кошки скребли, она все же сказала, — не нужно выставлять на продажу, я выкуплю его. Сколько таких ты еще сможешь сделать? Я хочу купить все!

Чу Ваньнин ответил:

— Я не люблю много раз использовать одну и ту же технику, поэтому создам всего три.

— Тогда держи за них триста золотых.

— Мо Жань, возьми деньги, — сказал Чу Ваньнин и, опустив голову, приступил к формированию пары цветков для третьей госпожи Сун, после чего, сосредоточившись, создал еще один…

Третья госпожа Сун раздраженно спросила:

— Разве ты не сказал, что сделаешь только три?

— В этот я добавил тайное заклинание Мяоинь[4], — холодно ответил Чу Ваньнин. — Если носить его при себе, такой цветок сможет сделать голос более красивым и мелодичным.

[4] 妙音 miàoyīn мяоинь — чудесные звуки; волшебная музыка.

— …

Третья госпожа Сун была жадной до денег, но куда больше она была жадна до вещей, что могли даровать молодость и красоту. Женщина алчно наблюдала, как этот страшный человек с Пика Сышэн один за другим создает яблоневые цветы. Ей оставалось только скрипя зубами от досады признать поражение:

— Ладно! Ладно! Я покупаю, покупаю!

Вернувшись вечером домой, учитель и ученик сели за стол и пересчитали выручку. Заработанного с лихвой хватало на то, чтобы кормить и поить всех людей, которых они привели с собой, до тех пор, пока на другой стороне не погаснет пламя. Чу Ваньнин подтолкнул половину серебра к Мо Жаню, а вторую часть оставил у себя.

— Перед самым отъездом оставшееся вернем третьей госпоже Сун.

Мо Жань удивился:

— Почему?

— Остров Фэйхуа находится далеко от Линьи, земли тут бедные, и, казалось бы, люди здесь должны жить впроголодь. Однако рыбаки на острове не только сыты, но и хорошо одеты. Тебе не показалось это странным?

— Хм, — он озвучил то, о чем Мо Жань и сам уже задумывался.

Чу Ваньнин продолжил:

— Стоило немного поговорить с людьми и все стало понятно. Сегодня, пока ты раскладывал товар, я нашел деревенского старосту и расспросил его немного. На самом деле третья госпожа Сун — уроженка Линьи и когда-то была ученицей Духовной школы Жуфэн. Природными талантами она не блистала, да и наставник в Жуфэн не особо занимался ее духовным развитием, поэтому за пять лет обучения ей удалось освоить лишь базовые навыки владения мечом.

Мо Жань изумился:

— Так она из Жуфэн? В таком случае Учитель, должно быть, когда-то встречал…

— Нет, — ответил Чу Ваньнин. — Деревенский староста рассказал мне, что, когда ей было семнадцать, она прилетела на остров Фэйхуа для отбора новых учеников вместе с другими членами Духовной школы Жуфэн, большая часть которых являлась выходцами из знатных семей Линьи. Оказавшись на отдаленном острове, населенном только простыми смертными, они начали притеснять и обижать местных жителей, не боясь, что их призовут к ответу за совершенные преступления. Понимая, что Жуфэн далеко и люди не смогут просить главу о справедливости, они ели и пили задаром, грабили средь бела дня, вплоть до того, что …

— Что?

— Насиловали девушек и юношей.

— …

— Третья госпожа Сун не совладала с гневом и повздорила со старшими соучениками. Хотя тогда она не отличалась внушительным телосложением и громким голосом, язык у нее был острым, а темперамент буйным, так что в итоге ученики ее же школы ополчились против нее. В конце концов все закончилось тем, что брат-наставник проткнул ее мечом и столкнул в море с утеса.

Мо Жань пробормотал:

— Вот оно как, выходит? Неудивительно, что, когда староста деревни пытался ее переубедить, он сказал, что мы не из Духовной школы Жуфэн. Кто бы мог подумать?.. Эх…

— Да, тогда ей очень повезло, что меч не задел жизненно важные органы. После того как она упала в море, ее заметил рыбак. У него когда-то было две дочери, но обе они рано умерли, так что, после того как он спас ее, девушка стала его приемной дочерью. Он научил ее ловить рыбу, охотиться и торговать, а после смерти приемного отца она унаследовала его дело и на этой основе постепенно создала самое процветающее хозяйство на острове Фэйхуа.

Помолчав, Чу Ваньнин продолжил:

— Ты сам слышал ее слова о том, что прошлый год на острове Фэйхуа был неурожайным, и поэтому она открыла свои хранилища, чтобы оказать помощь всем, кто живет на этих бесплодных землях. Хотя третья госпожа Сун — оборотистая торговка, тем не менее, сдирая втридорога с заклинателей, с жителей острова она берет совсем немного, а иногда помогает им и вовсе безвозмездно.

Мо Жань ничего не сказал, однако ему тут же вспомнилась та маленькая девочка на базаре, что так жадно смотрела на бабочек и яблоневые цветы.

Ее одежда была потрепанной, а личико — чумазым, так что сразу можно было сказать, что этот ребенок, скорее всего, сирота. Однако она не была худой, щечки были круглые, а глаза ясные и блестящие. Если бы ей никто не помогал, разве это дитя, живущее подаяниями, не выглядело бы изможденным и болезненным?

— Третья госпожа Сун не менее двадцати раз в год плавает на материк. Только на дорогу уходит по меньшей мере семь дней, так что можно сказать большую часть жизни она провела в море. Сам видишь, какой богатый у нее дом. Так зачем женщине, которой давно перевалил пятый десяток, отказавшись от комфорта, рисковать жизнью, плавая туда-сюда по беспокойному морю? Каждый год, не жалея времени и сил, она везет в Линьи произведенные здесь товары, чтобы потом купить и доставить на остров Фэйхуа воду и припасы, — продолжил Чу Ваньнин. — А ведь деньги ей явно не так уж и нужны.

— …Я понял, — после того, как Мо Жань выслушал его, ему стало не по себе. Он тут же встал и, забрав свою половину денег, собрался уйти, но Чу Ваньнин окликнул его:

— Куда это ты собрался?

— Хочу вернуть ей деньги, которые заработал.

— Сядь, — спокойно сказал Чу Ваньнин. — Почему ты такой глупый?

— А?

— Третья госпожа Сун — целеустремленная женщина с волевым характером, которая никогда не признает поражение. Больше всех в этом мире она ненавидит заклинателей… Если ты заявишься к ней в дом и попытаешься вернуть ей деньги, она прикажет побить тебя палками и вышвырнет за порог.

— …

При мысли об этом Мо Жань содрогнулся от фантомной боли в спине. Тяжело вздохнув, он спросил:

— Тогда как же мне поступить?

— Я побеседовал со старостой деревни и договорился, что перед отъездом мы отдадим ему остаток денег, а он потом найдет возможность передать их третьей госпоже Сун, — пояснил Чу Ваньнин. — К тому времени и мы, и люди, которых мы привезли, будем уже далеко, а эти деньги, в конце концов, позволят сделать жизнь на острове Фэйхуа чуть лучше. Думаю, это в интересах третьей госпожи Сун, так что она не откажется их принять.

Опустив глаза, Мо Жань немного подумал, а потом слегка кивнул:

— Это правильно. Сделаем так, как говорит Учитель.

Чу Ваньнин тихо вздохнул и сказал:

— В этом мире все не так просто, и слишком многое является не тем, чем кажется на первый взгляд. Не стоит принимать решения, не разобравшись, стремись лучше понять суть вещей, ведь часто истина скрыта куда глубже. Я постоянно напоминаю себе, что не должен судить о людях и событиях по первому впечатлению, и что нужно дважды подумать, прежде чем действовать, но иногда все равно ничего не могу с собой поделать.

От его слов у Мо Жаня стало тяжело на сердце.

Делать выводы, не разобравшись в сути вещей, судить о людях, исходя из первого впечатления, и на эмоциях выносить вердикт о том, что хорошо и плохо, что добро и зло... Разве это не то, что он когда-то сделал с Чу Ваньнином?

Впрочем не только он, но и большинство людей, живущих в смертном мире, попав в водоворот эмоций, не могут сохранить ясный ум и, спокойно обдумав все, увидеть истину, скрытую под песком и пылью.

Сам Мо Жань в отношении Чу Ваньнина, так же, как Наньгун Сы со своей мамой… ослепленные сильными чувствами, они не стали разбираться в сути и совершили роковую ошибку, которую нельзя исправить.

Пожалуй, только такой человек как Чу Ваньнин, со стороны казавшийся надменным и холодным, продолжал держаться за веру в то, что каждый имеет право на второй шанс, и старался не обвинять людей, не докопавшись до сути их дурных поступков. Чем больше Мо Жань узнавал о нем, тем яснее понимал, что бессердечный и вспыльчивый Бессмертный Бэйдоу обладал чистым сердцем, в котором не было места ненависти и жестокости.

За показным высокомерием и равнодушием его лица скрывалась душа, полная снисхождения и милосердия ко всем людям.

Теперь, когда он узнал о существовании этой души, Мо Жань еще больше любил и жалел Чу Ваньнина, всем сердцем желая всю жизнь защищать и оберегать его. Может быть именно из-за того, что его руки были по локоть в крови, а за спиной возвышались горы трупов, он так хорошо понимал, что в этом мире нет ничего более ценного, чем сердце, сохранившее детскую чистоту и искренность.

Это как услышать пение цянской флейты в смраде сражения или увидеть цветок, что расцвел в грязном окопе.

Поэтому, печально известный как главное бедствие мира совершенствования, Наступающий на бессмертных Император, оказавшись рядом с такой душой, мысленно пообещал себе…

Если наступит день, когда Учителю потребуется его помощь, даже если ему придется плакать кровавыми слезами, даже если он будет избит до смерти, даже если тело его будет разорвано на куски, прах развеян по ветру, даже если нужно будет пожертвовать своей головой и всеми тремя частями души, лишившись права на перерождение…

Он должен защитить этого чистого сердцем и душой Бессмертного Бэйдоу.

— О чем задумался?

— Э, да ни о чем, — Мо Жань слабо улыбнулся. — Просто задумался об одной мелочи.

— Мелочи?

Мо Жань поджал губы и тут очень кстати вспомнил о том, что, когда утром они собирались на рынок, Чу Ваньнин обмолвился, что хотел бы научиться технике управления летающим мечом, поэтому сказал:

— Учитель, пойдемте со мной.

Автору есть что сказать:

Баллы Храбрости, начисленные Сукину Сыну — 200, шкала прогресса [700/800]

Психологическая подготовка Учителя завершена на [90/100].

Оповещение об обновлениях.

Последние дни болят глаза. Завтра пойду в больницу на осмотр. Не решаюсь долго смотреть в экран компьютера или дисплей телефона. Мне пришлось сохранить и закодировать все черновики, чтобы ничего не потерять, поэтому вчера на комментарии не отвечала. Извините ~ чмоки-чмоки ~

Маленькая зарисовка: «Почему Мо Жань спозаранку стирает одежду?»

Мо Жань: — Исключительно из любви к чистоте.

Чу Ваньнин: — Что ж, это очень хорошая привычка (наивно поверив, кивает головой).

Сюй Мэн: — …Моя интуиция меня никогда не подводит, что-то тут не так.

Ши Мэй: *прицокивает языком*

Е Ванси: — ..? Я не особо знакома с вашим мужским миром.

Наньгун Сы: — Понять не могу, тебя собака облизала?

Мэй Ханьсюэ: (бьет себя по коленке, ржет как конь до желудочных колик) — Ха-ха-ха-ха-ха! А я знаю! Хотел бы я первым ответить на этот вопрос!

Глава 179 - Ваньнин

Двое подошли к краю утеса, возвышающегося над омывающими остров Фэйхуа бурными водами. Их окружали лишь отвесные скалы причудливой формы, молодой месяц и бескрайнее море, темные воды которого, ударяясь о камни, превращались в хлопья белоснежной пены.

Мо Жань призвал связанный с ним договором меч, после чего повернулся к Чу Ваньнину и спросил:

— Учитель, как так вышло, что вы не умеете управлять мечом?

— Не то чтобы не умею, — ответил Чу Ваньнин, — просто владею этим навыком недостаточно хорошо.

— Какой именно прием вам не дается?

Чу Ваньнин с надменным видом взмахнул рукавами, однако покрасневшие уши выдали его смущение:

— Я могу летать только низко над землей.

Мо Жань был немного удивлен. На самом деле, при управлении мечом не важно, на пару сантиметров ты взлетишь или на сотню метров, — расход духовной энергии все равно один и тот же. Раз уж Чу Ваньнин был способен оторваться от земли и летать на низких высотах, не существовало никаких объективных причин, по которым он не мог бы подняться выше.

— Учитель, давайте вы попробуете, а я посмотрю, — предложил он.

Однако Чу Ваньнин явно не спешил призывать меч, лишь с пресным видом заявил:

— Обычно я не люблю использовать меч подобным образом. В конце концов, любое оружие достойно уважения, и не подобает наступать на него ногами.

— ?..

Мо Жань не понял этого странного объяснения, но все же слегка кивнул головой в знак согласия.

— Может Учитель и прав, но… не можем же мы летать лежа на мече или повиснув на нем.

От этого заявления Чу Ваньнин на время лишился дара речи. Подняв голову, в свете луны он увидел озорную улыбку на лице Мо Жаня, и, не в силах сдержать раздражение, проворчал:

— Если дело по-настоящему срочное, я могу призвать дракона и полететь на нем.

Мо Жань обомлел:

— Того маленького дракончика?

— Он может стать больше, — ответил Чу Ваньнин. Казалось бы, ему удалось мало-мальски защитить свою репутацию, но он тут же опять смутился и неловко пояснил, — однако в той ситуации с пожаром в Жуфэн этот дракон был совершенно бесполезен: боится огня.

Тут Мо Жаня вдруг осенило:

— Так Учитель решил научиться управлять мечом, потому что хочет…

— На всякий случай.

Мо Жань не стал развивать эту тему. Захлестнувшее Линьи море огня поглотило слишком много жизней. В тот день Чу Ваньнин — самый выдающийся бессмертный своего времени, стоял на мече Мо Жаня и беспомощно смотрел, как под ними Пламя Бедствия забирает все новые жизни, превращая простых людей в дым и пепел. Не в силах увезти ни одного человека на своем мече, что он чувствовал тогда?

Неудивительно, что человек, который предпочитал вызвать извозчика и ехать в повозке, но не использовать свой меч, внезапно обратился с такой просьбой к своему ученику.

— Я все понял. Учитель, не беспокойтесь, конечно я хорошо обучу вас.

Выслушав его слова, Чу Ваньнин опустил взгляд, так ничего и не ответив. Было неясно, о чем сейчас думает этот человек, но, в конце концов, он все же вздохнул и поднял руку:

— Призываю Хуайша.

Золотой свет быстро сгустился в его руке, и в умиротворяющем и безмятежном свете луны Мо Жань вновь увидел то божественное оружие, с которым в прежней жизни встретился первый и последний раз, когда они с Чу Ваньнином сошлись в смертельном поединке не на жизнь, а на смерть.

Убийственный клинок Чу Ваньнина…

Хуайша.

Этот длинный меч на самом деле был очень похож на Чу Ваньнина, и вряд ли в этом мире нашелся бы человек, лучше подходивший на роль его хозяина. Скромно украшенная рукоять переходила в сверкающий расплавленным золотом клинок, затмивший своим сиянием все вокруг, словно осветивший мрак ночи залп фейерверка или струящийся мелкий белый песок.

— Это Хуайша, — оглядев меч, сказал Чу Ваньнин, — ты еще не знаком с ним. Он слишком агрессивный, поэтому я редко им пользуюсь.

При виде этого оружия Мо Жань испытал смешанные чувства. Чуть помедлив, он кивнул и тихо сказал:

— Хороший меч.

Когда подул ночной ветер, Мо Жань встал на свое оружие. Он чуть пошевелил стопой, и меч сразу же послушно поднялся, оторвавшись от земли на десяток сантиметров.

Мо Жань повернул голову к Чу Ваньнину и предложил:

— Учитель, вы тоже попробуйте.

Чу Ваньнин встал на свой меч, и Хуайша так же плавно оторвался от земли, зависнув на том же уровне.

— У вас ведь хорошо получается? — удивился Мо Жань. — Давайте попробуем подняться повыше, — с этими словами он поднялся на высоту в полтора метра, после чего, опустив голову, взглянул на Чу Ваньнина сверху и с улыбкой позвал, — поднимайтесь ко мне.

— …

Чу Ваньнин поджал губы и, не проронив ни звука, поднял Хуайша на один уровень с ним.

— Учитель, видите, все хорошо, не так ли? Давайте еще…

Он замолк на полуслове, заметив, как побледнел Чу Ваньнин. Выражение его лица было напряженным, опущенные ресницы дрожали, как трава на осеннем ветру. Все выглядело так, словно он изо всех сил пытается держать лицо и не выдать своего волнения.

Мо Жань посмотрел вниз и убедился, что они оторвались от земли не больше, чем на полтора метра.

Подняв глаза, он с сомнением посмотрел на Чу Ваньнина.

И тут ему в голову пришла невероятно абсурдная идея…

Неужели Учитель не может управлять мечом, потому что… боится высоты?!

Мо Жань: — …

С одной стороны, это было крайне неловко, с другой — просто уму непостижимо. Как человек, чей легендарный цингун находится на таком уровне, что он одним прыжком взлетает на несколько метров и в один миг взбирается на самое высокое здание, может бояться высоты? Но факт оставался фактом: лицо стоящего на мече Чу Ваньнина действительно выглядело очень бледно. Несмотря на то, что он изо всех сил пытался скрыть охватившую его панику, расфокусированный взгляд и сошедшиеся над переносицей брови выдавали его с головой.

Чтобы проверить свою догадку, Мо Жань осторожно окликнул:

— Учитель?

Реакция Чу Ваньнина оказалась слишком уж бурной. Он вздрогнул всем телом и резко вскинул голову. Усилившийся к ночи ветер растрепал его волосы, но он даже не поднял руку, чтобы убрать их с лица. В спрятавшихся за спутанными прядями глазах феникса словно брызги вспыхнувшего в небе фейерверка зажглось раздражение:

— Ну?!

— Кхэ… Пфф!

— Что тут смешного?!

— У меня в горле пересохло, и я закашлялся.

Мо Жань отчаянно пытался сдержать смех. Кто бы мог подумать, что Чу Ваньнин и правда боится высоты. Неудивительно, что он так оправдывался, из последних сил пытаясь сохранить лицо.

В таком случае, раз уж Учитель настолько опасается уронить свое достоинство, ученик, конечно же, должен помочь ему поднять его репутацию на самый высокий уровень.

Так что Мо Жань с самым честным выражением лица начал вдохновенно врать:

— На самом деле, чем больше высота, тем тяжелее управлять мечом. Я сначала тоже не мог подняться выше метра. Пришлось долго практиковаться, прежде чем у меня начало получаться.

— Ты раньше тоже не мог высоко подниматься?

— Да.

Мо Вэйюй, меч которого с первого раза взмыл на тридцать метров, серьезно кивнул головой и мягко продолжил:

— Поднявшись на полтора метра, я боялся взглянуть вниз. Забыл, но, кажется, я завис где-то… да, в метре над землей? В общем, помню, как Сюэ Мэн с легкостью спихнул меня с меча, а сам взмыл ввысь.

У Чу Ваньнина немного отлегло от сердца.

Он всегда стеснялся кому-то рассказать о том, что не может управлять мечом из-за боязни высоты, но вдруг оказалось, что такое бывает и стыдиться тут нечего.

— Учитель, по возможности старайтесь не смотреть вниз.

— А?

— Смотрите на меня, — сказал Мо Жань, зависнув над ним на своем мече. Чуть подумав, он все же спустился пониже. — Не думайте о том, насколько вы высоко, просто старайтесь подняться на один уровень со мной.

Стиснув зубы, Чу Ваньнин взлетел еще немного. Сейчас, когда у него под ногами было лишь тонкое и гладкое лезвие меча, поначалу казавшийся ласковым ночной бриз теперь холодной и липкой змеей заполз под полы его одежды, лишь усилив накативший на него приступ тошноты.

— Не смотрите вниз, не смотрите вниз, — терпеливо повторял Мо Жань, пытаясь помочь Чу Ваньнину справиться со страхом. Видя его состояние, он протянул ему ладонь. — Давайте, хватайтесь за мою руку.

Но Чу Ваньнин уже настроился на то, чтобы несмотря ни на что обучиться так долго не дававшейся ему технике, поэтому ответил:

— Не нужно, я смогу.

Мо Жань не стал настаивать, ведь ему был известен характер Чу Ваньнина. Он всегда все стремился делать сам, так что, если это был не жизненно важный вопрос, не стоило лезть к нему с непрошенной помощью.

Этот человек всю жизнь был огромным деревом, подпирающим небеса, и не привык полагаться на других людей.

Чтобы что-то изменить, Мо Жаню нужно только неотступно следовать за ним по пятам, всегда стоять плечом к плечу, чтобы со временем он привык к его обществу, расслабился и почувствовал себя свободно и комфортно.

Несмотря на все эти благие побуждения, в глубине души Мо Жань все еще хотел превратить Чу Ваньнина в лозу, что послушно обовьется вокруг его пальца, и податливую родниковую воду, что омоет его грубое тело. Он хотел раздавить его в своих объятьях, навеки став неразделимым с ним плотью и кровью. В этом он был похож на большинство мужчин, которые испытывали пугающую жажду обладания в отношении глубоко и искренне любимых людей.

Таков уж был инстинкт, заложенный в них природой.

Этот инстинкт собственника агрессивно подталкивал Мо Жаня к тому, чтобы запереть Чу Ваньнина под замок, а потом без сна и отдыха снова и снова переплетаться с ним и обладать им, неистово и пылко вбиваясь в его покорное тело.

Он страстно желал, чтобы Чу Ваньнин днями напролет возлежал на мягких подушках в тепле и уюте, среди роскоши и курящихся благовоний, и чтобы никто, кроме него, никогда не смог увидеть его.

Он жаждал, чтобы всю жизнь это тело вечно принадлежало только ему и грело лишь его одного.

Он мечтал, чтобы с этой кожи не сходили поставленные им засосы, и чтобы разбуженный в нем ненасытный зверь мог каждую ночь вгрызаться в эту сладкую плоть, наполняя нутро горячей любовью до тех пор, пока хотя бы немного не удовлетворит свой чувственный голод.

Однако любовь заставила Мо Жаня проникнуться состраданием.

Это чувство вынудило его считаться с желаниями Чу Ваньнина. Теперь он хотел видеть его воодушевленным и полным сил, верхом на легконогом скакуне или выступающим против суетного мира с мечом в руке, одним взмахом длинного рукава сметая облака, словно свежевыпавший снег.

Он был готов позволить ему вознестись до небес и, возвысившись над всеми деревьями в лесу, накрыть все живое тенью своей доброты и человеколюбия. Согласен потворствовать его стремлению раскинуть над миром свою пышную крону, и позволить ветру и дождю ломать его ветви и срывать листья.

Так любовь надела кандалы на его инстинкты и обуздала его животные желания. Заставила скромно опускать глаза и подавлять сжигающий сердце жар, впредь строго придерживаясь правил приличия.

В этой жизни он был согласен навеки запереть в клетку свою животную натуру и вырвать из ее пасти остро заточенные клыки.

Когда-то любовь сделала его собственником и эгоистом, теперь из-за любви он стал терпеливым и бескорыстным.

Ведь только так в итоге он не будет пытаться, как в прошлой жизни, связать и изменить Чу Ваньнина.

Эта запоздалая чистая любовь смогла заставить Наступающего на бессмертных Императора сдаться и по своей воле согласиться остаток жизни просто быть рядом с Чу Ваньнином.

Меч медленно поднялся, постепенно достигнув нужной высоты. Хотя Чу Ваньнин не смотрел вниз, но скрытые длинными рукавами кончики пальцев едва заметно дрожали, а кожа на голове онемела.

Заметив состояние Чу Ваньнина, Мо Жань попытался его успокоить:

— Не бойтесь, это ведь то же самое, что цингун.

— Это другое, — ответил Чу Ваньнин, — в цингуне все зависит только от тебя, а тут решает меч...

— Но мечом-то управляете именно вы.

— Мечом управляет душа меча! — сердито возразил Чу Ваньнин.

Мо Жань: — ...

Кажется, он начал понимать, почему его наставник, который был известен как непревзойденный мастер цингуна, боялся летать на мече. Просто в жизни Чу Ваньнин привык полагаться только на себя, поэтому мог оставаться спокойным, лишь используя собственные силы.

Осознание этого очень расстроило Мо Жаня и ранило его сердце.

— Все хорошо, Учитель, вам просто нужно довериться Хуайше.

Хотя лицо Чу Ваньнина казалось спокойным, но скрыть волнение и панику в глазах у него не получалось. Мо Жань видел, что его лоб покрыла испарина, а ноги дрожат. В таком нестабильном состоянии продолжать этот урок было опасно. Если Чу Ваньнин сейчас упадет с меча, есть вероятность, что его страх укоренится еще глубже, поэтому Мо Жань поспешил предложить:

— Давайте пока закончим.

Чу Ваньнина не пришлось упрашивать, и они тут же спустились. Оказавшись на земле, его наставник немного пришел в себя и сразу спросил:

— Как высоко мы поднялись?

Намеренно преувеличив его достижение, Мо Жань ответил:

— Выше пяти метров.

Чу Ваньнин от изумления широко раскрыл глаза:

— Так много?

— Так и есть! — Мо Жань широко улыбнулся, — Учитель, вы такой крутой, что в следующий раз с легкостью подниметесь выше ста пятидесяти метров.

— ...

Стоило Чу Ваньнину услышать про сто пятьдесят метров, и его побледневшее лицо стало совсем белым. Отмахнувшись, он отвел глаза и молча уставился на Хуайшу.

Немного погодя Мо Жань предложил:

— Учитель, чтобы привыкнуть к ощущению полета, давайте вместе пролетим один круг на моем мече.

— В этом нет необходимости. Не нужно.

— Но, Учитель, стоя на мече, вы ни разу так и не взглянули на землю.

Своими словами Мо Жань попал прямо в цель. Каждый раз, когда Чу Ваньнин летел с кем-то на мече, он смотрел в спину человека перед ним или в какую-нибудь другую точку, стараясь представить, что они все еще на земле.

Мо Жань снова призвал свой меч, специально расширил его чуть больше, чем было необходимо, после чего, наступив на него ногой, обернулся и мягко позвал:

— Давайте, идите ко мне.

Стиснув зубы, Чу Ваньнин собрался с силами и легко вскочил на зависший над землей меч.

— Займите устойчивое положение, — посоветовал Мо Жань.

Следуя его приказу, меч быстро взмыл в воздух и набрал высоту. Сначала Чу Ваньнин как обычно закрыл глаза, но, услышав смех Мо Жаня в своих ушах, пришел в себя и, набравшись храбрости, посмотрел вниз.

Казалось бы, ничего страшного, всего один взгляд, но все волосы на его теле тут же встали дыбом.

Этот сукин сын Мо Жань продолжал набирать скорость, взлетая все выше в небеса. Очень скоро остров Фэйхуа остался далеко позади. Шквальный ветер свистел в ушах и, быстро прокравшись под одежду, пробирал до костей. С единственной опорой в виде меча под своими ногами они летели над морем, черные воды которого этой ночью напоминали огромную пасть древнего гигантского монстра, готовую поглотить неосторожно упавших в нее глупых людишек.

Ресницы Чу Ваньнина задрожали, и он неосознанно снова закрыл глаза. В этот момент он услышал голос Мо Жаня за своей спиной:

— Не бойтесь, с вами ничего не случится.

— Я... не боюсь, — пробормотал Чу Ваньнин, лицо которого стало белее листа бумаги.

Мо Жань с улыбкой ответил:

— Отлично! Не боитесь, значит не боитесь. Тогда, если вам вдруг станет холодно или скучно, просто скажите, и я сразу же верну вас обратно на остров.

Чу Ваньнин ничего не ответил, ведь он прекрасно понимал, что Мо Жань просто дал ему возможность отступить, сохранив лицо.

В конце концов, дрожащий от холода уважаемый бессмертный несомненно выглядит куда лучше, чем уважаемый бессмертный, дрожащий от страха высоты.

Увидев, что несмотря на душевные страдания, этот гордец упрямо отказывается признаться в своей слабости, Мо Жань не выдержал и предложил:

— Я еще немного увеличу меч.

Он поднял руку и увеличил лезвие в несколько раз, так, чтобы можно было встать бок о бок с Чу Ваньнином.

— Учитель, через несколько дней пожар в Линьи потухнет. Мы просто вернемся на Пик Сышэн, но что делать с привезенными нами людьми? — Мо Жань специально завел этот разговор, чтобы отвлечь Чу Ваньнина и помочь ему немного расслабиться.

Несмотря на собственный душевный разлад, Чу Ваньнин смог собраться и спокойно ответить:

— Мы отвезем их в Шучжун.

— А?

— Им лучше будет там, чем в землях Линьи, которые после пожара превратятся в непригодное для жизни пепелище.

Мо Жань кивнул:

— Ладно.

Сердце его сжималось от боли, стоило ему взглянуть на побелевшего Чу Ваньнина. Не выдержав, он сам предложил:

— Может, вернемся?

— Нет, полетаем еще немного.

Мо Жань снова увеличил размер меча и попросил Чу Ваньнина сесть. В конце концов, сидеть и смотреть вниз легче, чем делать это стоя. После этого он принялся плести барьерное заклинание. Краем глаза заметив его действия, Чу Ваньнин повернулся к нему и спросил:

— Что ты делаешь?

— Это просто барьер, отгоняющий холод, — ответил Мо Жань, одарив его теплым и нежным взглядом, — на такой высоте слишком холодно.

Чу Ваньнин не стал с ним спорить.

Барьер Мо Жаня оказался очень похож на тот, что обычно создавал он сам, вплоть до проступивших на духовной сфере яблоневых цветов, только у Чу Ваньнина они сияли расплавленным золотом, а у Мо Жаня — алым огнем.

Под этим полупрозрачным барьером, который по сути спасал лишь от холода, он вдруг почувствовал себя под защитой и даже океан под ними уже не казался таким устрашающе темным. Напряженное тело Чу Ваньнина постепенно расслабилось, сбившееся дыхание стало более ровным и размеренным.

Сидящий рядом с ним Мо Жань с улыбкой сказал:

— Учитель, посмотрите вон туда.

— Куда?

— Там, видите?

— ...

Чу Ваньнин долго смотрел в том направлении, куда указывал Мо Жань, но ничего примечательно так и не увидел. Нахмурившись, он сказал:

— Кроме луны ничего там нет.

— Вот именно, это луна.

Удивленный Чу Ваньнин на миг замер, после чего спросил:

— И что в ней такого? С земли она выглядит точно так же.

Мо Жань улыбнулся:

— Это первый раз, когда я любуюсь луной вместе с учителем.

Чу Ваньнин ничего не сказал. Когда Мо Жань уже и не ждал ответа, Чу Ваньнин вдруг прошептал:

— На самом деле это не так. Мы с тобой уже смотрели на нее раньше.

— ...Что?

Сбитый с толку Мо Жань повернулся и удивленно уставился на него.

Бледное лицо Чу Ваньнина в свете луны было похоже на белые лепестки цветка, раскрывшегося навстречу луне. Густые ресницы прикрывали темные глаза, в глубине которых, словно на дне морском, скрывались неведомые ему воспоминания.

— Это было слишком давно, ты, должно быть, уже не помнишь, — сказал Чу Ваньнин, — а впрочем, это не так уж и важно.

Мо Жань не знал, что и сказать. В общей сложности он прожил дольше, чем сидевший рядом с ним Чу Ваньнин. Многие воспоминания сгладились и стерлись из его памяти, так что, возможно, Чу Ваньнин помнил и хранил вместо него в своем сердце то, что он давно забыл.

Сейчас, глядя на его профиль, он не мог не испытывать горькую вину, но был в ней и привкус медовой сладости. Внезапно память подбросила ему образ парчового мешочка, и Мо Жань вспомнил, о чем вчера хотел спросить Чу Ваньнина... почему он так бережно хранит их сплетенные волосы и воспоминания о минутах, проведенных с ним…

В городе Цайде и в озере Цзиньчэн...

Во время Небесного Раскола он пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти его.

Почему?

Раньше он не решался строить настолько смелые догадки, считая, что это было бы слишком дерзко и нагло с его стороны.

Но маленькие открытия последних двух дней раздули греховное пламя в его волчьем сердце.

Почему?

— Учитель.

— А?

Горячая кровь прилила к сердцу Мо Жаня, в горле пересохло от неутолимой жажды, а в глазах вспыхнуло обжигающее пламя желания. Внезапно ему захотелось прямо сейчас придвинуться ближе и поцеловать его, а потом, набравшись храбрости, задать всего один вопрос... я тебе нравлюсь?

В этот момент, когда на этом мече они зависли между небом и землей, он сам вдруг оказался в плену неясной иллюзии.

Словно им обоим удалось, наконец, избавиться от прошлой любви, ненависти, вражды, освободиться от оков этого мира и оказаться в новом — таком же светлом и чистом, как свет луны, пробивающийся сквозь легкие облака.

Мо Жань почувствовал, как нежный саженец в его груди превратился в огромное дерево и теперь, когда его толстые корни глубоко проникли в мертвую землю, воздух наполнился густым запахом плотского желания.

Заметив, что Мо Жань слишком долго молчит, Чу Ваньнин повернул к нему голову и спросил:

— Что случилось?

Мо Жань молчал. У него кружилась голова от невыносимой жажды обнять и поцеловать его, прямо сейчас завладев им целиком и полностью.

Он непроизвольно наклонился вперед и внезапно осознал, что, несмотря на благотворное влияние защитного барьера, Чу Ваньнин переменился в лице, а его плотно сжатые губы побледнели до синевы. Неосознанно скрестив руки на груди, он вцепился побелевшими пальцами в тонкую ткань одежды.

Даже напуганный Чу Ваньнин продолжал держаться и надеяться только на себя.

На мгновение Мо Жань словно окаменел.

Опасный огонь в его глазах погас, превратившись в тлеющие угольки, похожие на фонари рыбацких джонок в ночном море.

Осталась только нежность.

Изначально Мо Жань хотел просто схватить Чу Ваньнина за талию и, прижав к себе, впиться поцелуем в его сладкие губы, но вместо этого он только горько улыбнулся.

Он хотел бы схватить эти холодные руки и согреть их своим теплом, но после небольшой заминки лишь аккуратно накрыл своей ладонью руку Чу Ваньнина с тыльной стороны.

— Ты… — на бледном лице Чу Ваньнина тут же появился яркий румянец, но он быстро опомнился и, не теряя бдительности, хрипло спросил, — что ты делаешь?

Он хотел убрать руку, но Мо Жань не спешил ее отпускать. Чу Ваньнин почувствовал, как его ледяные пальцы утонули в уютном тепле этой горячей и широкой ладони.

— Не нужно всегда полагаться только на себя, — сказал Мо Жань. — Я рядом, и вы можете опереться на меня.

Даже если бы Чу Ваньнину удалось остаться спокойным и невозмутимым, он бы не смог проигнорировать теплоту и заботу, которые были вложены в эти слова.

А ведь были еще и эти смущающие сердце черные как смоль глаза, торжественно и серьезно смотревшие на него с нежностью и любовью. От охватившей его паники сердцебиение Чу Ваньнина стало похоже на капли обрушившегося на землю проливного дождя, что с каждой секундой становился все яростнее и сильнее.

Не осмеливаясь взглянуть в глаза Мо Жаню, он отвернулся и опустил голову.

Как же жарко.

Как может быть так жарко на высоте в тридцать пять метров над землей?

Чу Ваньнин всегда сохранял спокойствие и высоко держал голову, но сейчас, лишенный брони, с обрезанными когтями, он словно ступил на неизвестные земли. Столкнувшись лицом к лицу с открытостью Мо Жаня, он оказался застигнут врасплох и все его обычные способы защиты перестали работать.

Распахнув неприступную раковину моллюска, Мо Жань обнаружил дрожащую нежную плоть. Белый жемчуг и обнажившаяся мякоть оказались прямо перед его носом.

Лишившись своей раковины, этот надменный и сдержанный мужчина вдруг испытал панический страх и беспомощность.

Что же делать...

Что ему нужно сказать?

Он...

Чу Ваньнин вдруг четко осознал, что его ладонь все еще крепко сжимает рука Мо Жаня.

Он не знал, что делать, был слишком взволнован и растерян, чтобы мыслить ясно. Его глаза покраснели, и он инстинктивно попытался выдернуть захваченные в горячий плен кончики пальцев.

Но ничего не получилось, ведь Мо Жань даже не думал отпускать его.

Ладонь Чу Ваньнина стала влажной от пота.

— Не убирай.

— …

В хватке Мо Жаня было столько силы, настойчивости и отчаянного упорства, что в какой-то момент Чу Ваньнин вдруг всем сердцем ощутил скрытую в этих его словах горечь.

Не сводя с него лихорадочно горящих глаз, через какое-то время Мо Жань произнес своим сводящим с ума низким и хриплым голосом:

— Чу Ваньнин...

— ...Как ты меня назвал?

— ...Да, я был непочтителен.

Сердце грозилось прямо сейчас выскочить из груди Чу Ваньнина и пуститься в бега. Он так не нервничал, даже когда пытался взлететь, стоя на мече. Все эти эмоции были слишком непривычными и пугающими, но он все еще отчаянно боролся, бросив все силы на то, чтобы устоять и не упасть в эту бездну.

Спрятав глаза, ему удалось выдавить:

— Что ж, хотя ты и допустил ошибку, но все не настолько...

В этот момент сердце Мо Жаня достигло точки кипения и, отбросив все сомнения, он просто выпалил:

— Ваньнин.

«...безнадежно…[1]» — это последнее слово Чу Ваньнин так и не успел произнести.

[1] 无药可救 wú yào kě jiù у яо кэ цзю «нет спасительного средства (лекарства)» — обр. неизлечимый; неисправимый.

Стоило ему снова услышать этот бархатный голос, как в ушах загудело и в голове в один миг стало пусто.

Осталось только слово, что он так и не смог сказать.

Безнадежно.

Ему не спастись...

Они так долго барахтались в трясине своих эротических фантазий, что в итоге отяжелевшие сердца утянули их в темный омут, из которого им было не выбраться[2].

[2] 天罗地网 tiānluódìwǎng тяньлодиван «на небе силки и сети на земле» обр. в знач.: сети, из которых не вырваться.

Не сводя глаз с Чу Ваньнина, Мо Жань хрипло сказал:

— Ваньнин, на самом деле есть одна вещь, про которую я хотел спросить у тебя все эти дни.

— ...

Жар в сердце Мо Жаня стал нестерпимым. Он лишь еще сильнее сжал дрожащие пальцы Чу Ваньнина и продолжил:

— Хотя, нет, я не буду ни о чем спрашивать тебя.

Чу Ваньнин только вздохнул с облегчением, как услышал следующую фразу.

— Я не спрошу тебя ни о чем. Я просто сам все тебе расскажу.

Набравшись решимости, Мо Жань не собирался отступать.

На одном дыхании, исчерпав на этом всю свою храбрость, он выпалил:

— Я люблю тебя.

Казалось, еще немного и его сердце выпрыгнет из груди.

— Я люблю тебя, и это не та любовь, что испытывает ученик к своему учителю. Да... да, я дерзкий и наглый, но я... я люблю тебя.

Чу Ваньнин закрыл глаза. Согретые влажным теплом чужой ладони пальцы постепенно перестали дрожать.

Разве такое могло с ним случиться?

Это ведь невозможно?...

Должно быть, он просто ослышался. Он ведь такой некрасивый, жестокий, косноязычный, занудный, ни на что не годный дурак. Кто захочет полюбить его?

— Я люблю тебя.

Чу Ваньнин был настолько ошеломлен, что не знал, что сказать. Его разум был так потрясен случившимся, что все слова просто вылетели у него из головы. В этот момент он мог чувствовать только едкую горечь и панический страх. Он понимал, что сейчас правильнее всего было бы как обычно раздраженно взмахнуть рукавом и сказать «какая чушь» или «дурацкая шутка», но ни одно из этих слов так и не сорвалось с его губ.

После долгого молчания, все еще не пришедший в себя Чу Ваньнин бездумно хрипло пробормотал:

— ...У меня дурной характер.

— Ты очень добр ко мне.

— Я... я старше тебя.

— Но выглядишь моложе.

Взволнованный Чу Ваньнин от ощущения собственной беспомощности и убогости совсем пал духом:

— Я такой уродливый...

На этот раз настала очередь Мо Жаня остолбенеть от изумления. Широко открытыми глазами он уставился на невероятного мужчину перед собой. У него в голове не умещалось, как такой красивый человек может стыдиться себя?

Заметив, что он не проронил ни слова, Чу Ваньнин окончательно сник и, опустив голову, тихо сказал:

— Я некрасивый.

— ...

— Не так хорош собой, как ты.

Пока он бормотал эти слова себе под нос, внезапно его щеки ласково коснулась теплая ладонь Мо Жаня, а потом он услышал его тихий вздох, что был мягче, чем свет луны этой ночью:

— Можешь заглянуть мне в глаза?

— Тебе в глаза?..

Когда в его теплых и влажных глазах отразился человек в белых одеждах, Мо Жань спросил:

— Ты видишь? Это самый красивый человек в мире.

Чу Ваньнин пристально посмотрел на него. Хотя сейчас в его в сердце бушевал шторм, на застывшем лице не отразилось никаких эмоций.

Рука Мо Жаня, державшая его ладонь, стала влажной от пота, но он все равно тихо повторил:

— Я тебя люблю.

Чу Ваньнин выглядел так, словно его ударили ножом. Его пальцы задрожали, и он поспешно опустил голову. Когда это «я тебя люблю» острым клинком вонзилось в его сердце, так долго сдерживаемые желания, словно горячая кровь, окончательно вырвались из-под контроля. Глаза Чу Ваньнина покраснели от волнения. Он столько времени мечтал об этом признании, но оказался совершенно не готов к нему и теперь не знал, как реагировать и что сказать. Почти плача от волнения и переполнявших его чувств, он выдавил:

— Я скверный человек. Меня не... меня никто никогда не любил.

Меня никогда никто не любил.

Никто никогда не пытался добиться меня, не проявлял ко мне симпатию, не гордился и не дорожил мной.

Тридцать два года.

Никто не любил меня.

После этих слов Мо Жань будто впервые увидел человека перед собой. Наблюдая, как Чу Ваньнин низко опускает голову, пряча глаза, он внезапно почувствовал такую сильную боль, словно его сердце треснуло и раскололось на мелкие кусочки.

Безо всякого сомнения перед ним было настоящее сокровище, но оно половину жизни находилось под толстым слоем пыли.

Ему стало так больно за него, что он никак не мог подобрать правильные слова.

В конце концов, неловко сжимая руку Чу Ваньнина, он мог лишь твердить:

— Это неправда, все не так.

«Кто-то точно любит тебя. Я люблю тебя.

Для кого-то ты самый дорогой и желанный. Перестань так принижать себя! В этом мире нет никого лучше тебя, так что прекрати вести себя как идиот, утверждая, что ты и гроша ломаного не стоишь.

Чу Ваньнин, ты такой дурак!

Я люблю тебя!»

Завершив свою мысленную тираду, Мо Жань все же решился спросить:

— А что насчет тебя?

— ...Меня?

Потупив взгляд, Мо Жань поспешил скрыть свое смущение за опущенными ресницами:

— Я... я такой глупый, такой невежественный, такой безответственный, я... я совершил много поступков, за которые мне никогда не расплатиться.

Он сделал паузу, прежде чем очень тихо спросить:

— А ты любишь меня?

Чу Ваньнин только собрался с силами, чтобы поднять голову, но, услышав этот вопрос и столкнувшись взглядом с парой излучающих нежность темных глаз, снова впал в замешательство. Смущение придало ему сил и он, наконец, выдернул ладонь из руки Мо Жаня и отвернулся.

Он не кивнул и не покачал головой.

Не признался ни в чем, но и отрицать ничего не стал.

Однако Мо Жань совершенно ясно видел, как основание шеи и уши Чу Ваньнина заалели, словно цветы крабовой яблони на белом снегу.

— Тот парчовый мешочек...

— Молчи! — покрасневший Чу Ваньнин внезапно прервал его резким окриком. — Ничего не говори.

Мо Жань смотрел на Чу Ваньнина, который по привычке пытался прикрыть свое смущение гневом, и видел за отражением луны игру света и тени в темных водах его разума.

Он снова сел и, протянув руку, поймал кончики пальцев Чу Ваньнина.

Холодные пальцы Чу Ваньнина и горячие пальцы Мо Жаня одинаково дрожали, но Мо Жань упрямо сложил их вместе... как никогда раньше в этой жизни...

Их пальцы переплелись, ладони плотно прижались к друг другу.

В этот миг на покрасневшем лице Чу Ваньнина отразились все его эмоции, но на этот раз он даже не стал вырываться.

Так, крепко сжимая руку Чу Ваньнина, пусть и запоздало, Мо Жань понял, что только что получил ответ на вопрос, который тревожил его сердце.

Чу Ваньнин... тоже любит его.

Теперь он был уверен.

Автору есть что сказать:

Маленький спектакль:

«Нужно ли вам сегодня наше маленькое представление?»

Сюэ Мэн: — Эй, а кто будет задействован в сегодняшнем представлении?

Мясной Пирожок: — А ты угадай.

Сюэ Мэн: — Ебать[3]! А что насчет моего учителя?!

[3] mmp — из кит. интернет-сленга: то же, что и Fuck! на английском языке.

Мясной Пирожок: — Эй, полегче на поворотах! Хе-хе...

Сюэ Мэн: — ...

Милый юноша Мэй Ханьсюэ, продающий фастфуд на углу улицы: — Хватит преследовать своего учителя. Лучше сядь и съешь тарелку рисовой лапши с жареной свининой. Не нужно детям лезть во взрослые дела.

Сюэ Мэн: — ..?!

Глава 180 - Учитель, почему я подвел тебя?

Это было впервые и для Чу Ваньнина — так крепко сжимать ладонь Мо Жаня и переплетаться с ним пальцами.

[1] 辜负 gūfù гуфу «нести вину на плечах» — обмануть ожидания, не оправдать доверия; подвести.

Одно это уже оказалось слишком сильным потрясением. К счастью, Мо Жань не предпринимал попыток сблизиться еще больше, иначе Чу Ваньнин и в самом деле мог спрыгнуть с тридцатиметровой высоты и пуститься в бега.

Вот уж действительно, повезло так повезло.

Что касается Мо Жаня, то он был готов снова и снова поглаживать ладонь Чу Ваньнина, переплетая его пальцы со своими.

К сожалению, ему этого было недостаточно — слишком мало. Но, к счастью, он так и не решился на большее, ведь стоило ему поцеловать Чу Ваньнина, и он точно не удержался бы и попытался получить куда больше.

Вот уж действительно, не повезло так не повезло.

К тому же Мо Жань чувствовал, что, несмотря на его сдержанность, Чу Ваньнин был готов сорваться с места и бежать куда глаза глядят.

Как только меч опустился на землю, Чу Ваньнин, не сказав и пары слов, тут же развернулся и ринулся прочь, но сделав несколько шагов, осознал, что подобное поведение выглядит очень странно, и постарался отступить с достоинством.

Однако, стоило ему неспешно пройти еще немного, как он услышал, что Мо Жань догоняет его, и снова перешел на бег.

— …

Наблюдая за его стремительным бегством, Мо Жань почувствовал, как сердце его болезненно зудит и плавится от охватившего его жара.

Поэтому только в самый последний момент он заметил, что низко опустивший голову Чу Ваньнин не разбирая дороги идет прямо на большое дерево:

— Осторожно!..

Бах!

Несмотря на его предостережение, Чу Ваньнин врезался головой прямо в мощный ствол.

Мо Жань тут же бросился к нему:

— Больно? Дай мне взглянуть?

Но Чу Ваньнин молча прикрыл лоб рукой и снова пошел вперед.

Только Мо Жань хотел броситься за ним, как услышал:

— Не ходи за мной.

— Но я... тоже хочу вернуться в дом и поспать.

— Постой снаружи. Остуди свою горячую голову на холодном ветру. Когда замерзнешь, можешь зайти.

Когда замерзнешь?

Мо Жань улыбнулся. Разве он может замерзнуть?

После того как этой ночью он сжимал руку Чу Ваньнина, в сердце его вспыхнуло такое пламя, что какой-то прохладный ночной ветерок вряд ли мог его погасить.

Но, естественно, Мо Жань не стал перечить и послушно остановился. Стоя в холодном сиянии луны, он смотрел, как Чу Ваньнин уходит все дальше, пока его силуэт не скрылся за дверью дома. После чего подошел к дереву, в которое так неудачно врезался Чу Ваньнин, и с тихим вздохом уткнулся лбом в шероховатый ствол.

Закрыв глаза, он кожей ощутил всю грубость старой древесной коры.

Чу Ваньнин…

...любит его.

Лепестки цветов осыпаются дождем, на одинокий остров пришла весна.

Яркая луна высоко, легкие облака заслонили солнце.

Грохочет темный прилив, вода и небеса слились на горизонте.

Этот мир не может стать лучше, ведь Чу Ваньнин любит его.

Хотя Мо Жань никогда не умел красиво выражать свои мысли и был довольно невежественным, но сейчас, когда душа его готова была воспарить от счастья, ему захотелось изложить свои мысли и чувства в белом стихе. Любовь смогла изменить даже такого дикаря, как Мо Вэйюй, в один миг превратив неотесанного чурбана в поэта, и все потому, что теперь он знал: Чу Ваньнин любит его, Чу Ваньнин... Чу Ваньнин любит его!

Он потерся лбом о грубую кору, пытаясь «остудить горячую голову», ведь он и правда хотел взять себя в руки, хотел…

Нет, это просто невозможно!

Он не мог успокоиться, не мог ничего с собой поделать и остыть тоже не мог. Как погасить распирающий сердце жар? Его полуприкрытые веки слегка дрожали, но из-под длинных ресниц наружу все равно просачивались захватившие все его существо нежность и ликование. Уголки рта поневоле все сильнее изгибались в улыбке, отчего сладкие ямочки на щеках становились все глубже, расплескивая сладкий мед счастья, что переполнял его сердце.

Чу Ваньнин любит его.

Любит именно его.

Да... тот самый человек, которым он был так одержим, самый лучший мужчина в мире, которого он хочет держать в своих объятиях всю оставшуюся жизнь, Чу Ваньнин... его Чу Ваньнин…

Когда-то возвышавшийся над всем миром Наступающий на бессмертных Император, а теперь Уважаемый Мастер Мо, стоял на белом песке забытого богом острова у ствола огромного дерева. Слушая шелест листьев, он закрыл глаза и склонил голову, а потом, вздрогнув всем телом, рассмеялся в голос.

Теперь, когда он знал, что Чу Ваньнин любит его, холодный ветер казался нежным бризом, а шум волн — ласкающей слух мелодией.

Чу Ваньнин любит его.

Опустив взгляд, он улыбнулся, но, несмотря на счастливую улыбку на губах, слезы рекой лились из его глаз.

Он был похож на сумасшедшего, который смеялся и плакал, ведь невзирая на сладость момента, его сердце сжималось от боли.

Чу Ваньнин…

...любит его.

Еще с истории в городе Цайде он тайно хранил при себе тот свадебный парчовый мешочек с их связанными волосами.

Значит, любил уже тогда…

Внезапно для Мо Жаня стало крайне важно узнать, с каких пор Чу Ваньнин молча сопровождал его, как долго он стоял позади и ждал, когда он оглянется, заметит его и протянет руку.

Чу Ваньнин, как долго ты ждал меня?

В этой и прошлой жизни.

Если сложить их вместе, выйдет ведь не меньше двадцати лет?

Больше двадцати лет.

Пройдя сквозь пыль дорог и дым сражений, Мо Вэйюй точно знал, что самая бесценная вещь в этом мире — время.

Власть и могущество изменчивы, как луна, и неуловимы, как ветер. Все сокровища этого мира, сладкие речи и любовь красавиц словно прилив, что приходит и уходит. Лишь ушедшие годы и умершие люди подобны бурной реке, воды которой не повернуть вспять.

Если кто-то согласен обменять десять тысяч золотых на тебя, им движет лишь животная страсть.

Если же человек готов обменять на тебя свое светлое будущее[2] — это и есть истинная любовь.

[2] 前程似锦 qián chéng sì jǐn цянь чэн сы цзинь «жизненный путь словно вытканная парча» блестящие перспективы, светлое будущее.

Чу Ваньнин потратил больше двадцати лет жизни, свои лучшие годы, на то, чтобы ждать тебя.

Он ничего не сказал тебе и ни о чем не попросил.

Так наивно и глупо.

Это и в самом деле слишком глупо.

Желчь подступила к горлу Мо Жаня и от корня его языка распространилась выше, захлестнув его разум горькой мыслью:

«Чу Ваньнин, ты и правда такой... глупый!»

Зачем ты так? Как это возможно?

За какие такие заслуги я, Мо Вэйюй… мог позволить тебе стать таким?

Чу Ваньнин, ты — лучший человек на свете, а я?

Недостойный жалости убийца, чьи руки по локоть в крови. Монстр, недостойный перерождения, имя которого проклинают миллионы людей.

Я издевался над тобой, ненавидел, подвел и убил тебя.

Ты ведь не представляешь, что я натворил?..

Ты даже не представляешь!

Мо Жань еще сильнее вжался в дерево. Сорвавшийся с его губ сдавленный вскрик утонул в шуме морского прибоя. Что же он наделал?..

На глазах Чу Ваньнина он добивался любви другого человека.

На его глазах он умолял другого человека о взаимности.

В иллюзии озера Цзиньчэн он сказал Чу Ваньнину: «Ши Мэй, я люблю тебя».

Это было все равно, что взять нож и всадить ему в сердце!

Но что сделал Чу Ваньнин?

Безмолвный, как камень и спокойный, как озерная гладь, он без слов принял этот нож, продолжив после этого заботиться о нем, терпеть его нападки и следовать за ним.

До самого конца.

...До последнего вздоха.

Совсем один под ярко сияющей луной Мо Жань смеялся и горько плакал, и никто в этом мире не видел, как он сходит с ума.

Чу Ваньнин и две его жизни. Этот гордый несгибаемый человек дважды умер, но так и не открыл ему своего сердца. Он просто жертвовал собой, не прекращая любить его до самого конца.

Для него Чу Ваньнин сделал все, что мог, прекрасно понимая, что в сердце Мо Жаня ему нет места. Зная, что ему никогда не добиться взаимности, он решил отступить, не досаждать и не тревожить его, навсегда сохранив в тайне свои чувства.

Ради него, отбросив остатки достоинства, он сделал такой выбор.

В прошлой жизни перед смертью Чу Ваньнин произнес лишь одно: «В жизни и смерти я никогда не буду винить тебя».

В нынешней жизни этот прекрасный гордый мужчина сказал ему: «Я плохой. Меня никогда никто не любил».

Наступающий на бессмертных Император... Мо Вэйюй... что... ты наделал?..

Что ты наделал?!

Ты ослеп или сошел с ума?!

Почему ты не смог разглядеть правду и подвел самого важного человека в твоей жизни?!

Тем временем Чу Ваньнин лежал на кровати с задернутым пологом и смотрел на пробивавшийся сквозь его туманную дымку тусклый свет свечи.

Лицо горело, сердце билось все быстрее, мысли же, наоборот, словно замерзли и текли очень медленно.

По сравнению с человеком снаружи, который не мог насладиться сладостью момента из-за груза старых грехов, Чу Ваньнин был слишком искренним и чистым.

Он поднял руку к глазам и уставился на нее. Чуть позже, придя в себя, он обнаружил, что не заметил, как другой рукой прикрыл эту ладонь с тыльной стороны, совсем как раньше это сделал Мо Жань.

— …

Осознав, что он делает, Чу Ваньнин сначала оцепенел от изумления, а затем разозлился на себя за то, что из-за импульсивных действий этого дерзкого молокососа, душа его теперь мечется как стая обезьян, а мысли скачут словно кони.

Позорник[3]!

[3] 没起子 méi qǐzi мэйцицзы — бесполезный, ни на что не годный; размазня.79. Ваньнин

Он со злостью шлепнул левой ладонью по правой.

Внезапно дверь в дом со скрипом распахнулась, и полог над кроватью зашевелился от ворвавшегося в комнату ночного ветра.

Чу Ваньнин поспешно отвернулся, закрыл глаза и притворился спящим. Он услышал, как вошедший в комнату мужчина подошел к кровати, высокая фигура заслонила собой слабый свет свечи. Тень Мо Жаня, упавшая на него, давила на Чу Ваньнина, заставляя его задыхаться.

— Учитель, вы уже спите?

Словно пропитанный соленой горечью морской воды, голос Мо Жаня звучал очень ласково и немного хрипло.

Чу Ваньнин предпочел ничего не отвечать.

Постояв так какое-то время, Мо Жань очень тихо, стараясь не разбудить Чу Ваньнина, расстелил свою лежанку на прежнем месте, а потом задул свечу.

В один миг комната погрузилась во мрак, но на этот раз, без множества ярко сияющих духовных бабочек и цветов, темнота была какой-то уж слишком глубокой и возбуждающей. Она бередила чувства Чу Ваньнина, заставляя его одновременно бояться и с нетерпением ждать того, что может случиться этой темной ночью.

Вот только Мо Жань ничего не предпринимал. Этот пылкий человек, который когда-то прославился своим необузданным темпераментом и страстью к плотским утехам, внезапно стал косноязычным, осторожным, робким и очень почтительным.

Он даже спать лег полностью одетым.

Чу Ваньнин облегченно выдохнул, но в то же время его сердце кольнула легкая досада. Не успев устыдиться своих крамольных мыслей, он услышал, как Мо Жань поднялся с пола, а затем на цыпочках подошел к его кровати и отодвинул полог.

Сердце Чу Ваньнина тут же подскочило до самого горла. Свернувшись калачиком, он сохранял неподвижность. Притворяясь спящим, он изо всех сил старался успокоить сбившееся дыхание, надеясь лишь, что его обман не будет замечен.

Он не знал, зачем встал Мо Жань, и что он намерен предпринять.

Чу Ваньнин никогда ни с кем не встречался и не интересовался двойным совершенствованием. Все его познания об интимных отношениях были почерпнуты из тех постыдных снов.

Он был похож на человека, который никогда раньше не переходил реку вброд. Бурное течение слишком пугало его, и он предпочел бы сперва потренироваться в неглубокой заводи, прежде чем ступить в неизведанные воды. Столкнувшись лицом к лицу с непредсказуемой стихией он очень боялся оступиться и, оказавшись втянутым в водоворот, пойти ко дну.

Именно поэтому Чу Ваньнин в самом деле так опасался дальнейших действий Мо Жаня.

Возможно, Мо Жань заметил, как дрожит его тело или услышал, насколько громко бьется его сердце, но почему-то он вдруг замер на месте и какое-то время ничего не предпринимал. А затем наклонился и…

Он склонился так низко, что Чу Ваньнин почти чувствовал жар, исходящий от его груди, и обжигающее дыхание на своей коже.

Какое-то время Мо Жань просто смотрел на него, потом убрал за ухо выбившуюся из его прически прядь волос и бережно подоткнул одеяло.

Чу Ваньнин немного успокоился, ощущая одновременно удовлетворение и глухое раздражение. С чего это вдруг Мо Жань стал таким благородным и заботливым?..

Эхо мысли еще не замолкло в его голове, а этот «благородный человек» снова склонился над ним. Чу Ваньнин успел почувствовать только мягкое и теплое прикосновение к щеке. В голове словно что-то взорвалось и загудело. Он ощущал себя маленьким островом, на который налетел разрушительный шторм. Одна за другой огромные волны обрушивались на прибрежные камни, превращаясь в миллионы пенных брызг.

Запах Мо Жаня захватил его в плен и теперь обжигал, яростно терзая чувства.

Он поцеловал его в щеку.

Немногие способны просто смотреть на спящего любимого человека, не предпринимая иных действий, кроме как мысленно пожелать ему добрых снов и поправить одеяло.

На этом Мо Вэйюй исчерпал всю свою сдержанность и терпение. Пусть он опутал цепями свои порочные желания и даже смог на время обуздать своего внутреннего зверя, но, в конце концов, все же сорвался и украл этот полный тепла и ласки поцелуй.

Бедняга Юйхэн Ночного Неба, этот образец выдержки и невозмутимости, герой своего поколения и самый талантливый заклинатель в мире, от одного жаркого выдоха Мо Жаня вмиг растерял свой героизм. Кровь загрохотала в ушах, его бросило в пот, ладони вспотели.

На какое-то время Чу Ваньнин просто выпал из реальности: он не мог ни о чем думать и не хотел ничего понимать. Затаив дыхание, он слушал бешеный стук сердца, которое, казалось, больше не принадлежало ему, ведь в этот миг весь мир просто перестал существовать. В животе вдруг словно вспыхнул огромный костер, перед глазами все поплыло и засверкало ярким многоцветьем. Борясь с головокружением, с большим трудом он смог осознать лишь одну вещь:

Мо Жань поцеловал его.

Пусть даже в щеку.

Что касается деталей, например, как долго Мо Жань целовал его — у него просто не осталось сил думать об этом. Крепко сжав пальцы под одеялом, он весь покрылся горячим потом. Не выдержав напора эмоций, задрожали плотно смеженные веки и…

На его счастье, ночь была темной, и Мо Жань не заметил как трепещут его ресницы.

Лицо Чу Ваньнина было слишком горячим, а сам он был совершенно потерян в собственных эмоциях, поэтому, к счастью, он не почувствовал, как во время поцелуя одинокая слеза скатилась по щеке Мо Жаня и упала на его шею.

Автору есть что сказать:

Сукин Сын, наконец-то, узнал правду и теперь мучается угрызениями совести. Чтобы не смазывать впечатление, представлений нашего маленького театра сегодня не будет. Но мы не закрылись, ждите новых спектаклей ~Чмоки!

Глава 181 - Воспоминания Учителя

Утром следующего дня Чу Ваньнин проснулся очень рано.

Он не стал сразу подниматься и, взглянув для начала сквозь полог, обнаружил Мо Жаня, крепко спящего на своей подстилке рядом с его кроватью.

Через плотную ткань было плохо видно, поэтому, немного поколебавшись, Чу Ваньнин протянул руку, чтобы ее отодвинуть. Однако его решимость быстро улетучилась, и в итоге он лишь ухватил полог кончиками пальцев и слегка приоткрыл его, успокаивая себя тем, что если он заглянет в маленькую щелочку, это не будет считаться подглядыванием.

Лучи багряно-алого утреннего солнца просочились сквозь оконную бумагу[1] и золотыми солнечными зайчиками прыгали по полу и красивому лицу Мо Жаня.

[1] 窗户纸 chuānghuzhǐ чуанхучжи — бумага, используемая в древности вместо стекла.

Чу Ваньнин очень давно не видел умиротворенное лицо крепко спящего Мо Жаня и теперь не мог оторвать от него взгляда, долго и внимательно изучая его черты.

Пока он любовался своим учеником, ему вдруг вспомнился тот год, когда Сюэ Чжэнъюн привел Мо Жаня на Пик Сышэн. В его памяти вновь появился образ немного застенчивого подростка, который, однако, мог заразить своей жизнерадостностью и энтузиазмом всех вокруг, когда был счастлив. Непонятно почему, но ему с первого взгляда приглянулся Чу Ваньнин, поэтому, несмотря на отказ, юный Мо Жань продолжал настаивать на том, чтобы именно он стал его учителем.

Долгое время этот парень настойчиво преследовал его, не желая отступать.

Впервые встретив Мо Жаня перед башней Тунтянь, Чу Ваньнин категорически отказался принять его в качестве ученика, потому что считал, что обоснование «он выглядит самым нежным и нравится мне больше всех» является по сути своей нелепостью и не внушает никакого доверия.

По этой же причине две недели он просто игнорировал Мо Жаня.

Пытаясь найти к нему подход, Мо Жань пытался расспросить госпожу Ван, Ши Минцзина и даже Сюэ Мэна.

Неизвестно, кто подал ему плохую идею «смиренно ждать у дверей наставления[2]», но Мо Жань начал караулить Чу Ваньнина у входа в Павильон Алого Лотоса. Он почтительно приветствовал его и обращался с просьбой об ученичестве утром, когда Чу Ваньнин уходил, и снова с уважением кланялся и просил стать его учителем, когда тот возвращался к ночи. В любую погоду, невзирая на дождь и ветер, этот юноша словно капли воды точил камень его терпения.

[2] 程门立雪 chéngménlìxuě чэнмэньлисюэ «стоять на снегу у дверей [ученого] Чэна» обр. в знач.: почтительно ожидать наставлений; несмотря на трудности, всегда оказывать должное почтение учителю.

Но Чу Ваньнин был тверже гранитной скалы, и подобное поведение только раздражало его еще сильнее.

Ругаясь про себя последними словами, он делал вид, что в упор не замечает Мо Жаня, и проходил мимо.

Чу Ваньнин не любил, когда другие люди преследовали его словно одержимые. Сам он не был склонен к демонстрации эмоций и по жизни предпочитал иметь дело с такими же спокойными и пресными людьми.

Неизвестно, было ли это следствием полученных в детстве жизненных уроков, но Мо Жань хорошо умел читать по лицам и, почувствовав холодность Чу Ваньнина, по прошествии двух дней перестал преследовать его и навязываться в ученики.

Однако он продолжал каждый день приходить к Павильону Алого Лотоса, чтобы убрать с дорожки упавшие ветви и подмести опавшие листья.

Когда Чу Ваньнин вышел наружу, Мо Жань, смущенно почесав затылок спрятанной за спину метлой, с улыбкой поприветствовал его:

— Старейшина Юйхэн.

На рассвете он не желал ему доброго утра, поздно вечером не говорил «спокойной ночи».

Это всегда было только одно предложение — «старейшина Юйхэн» и милая улыбка.

Чу Ваньнин обычно даже не смотрел на него и просто шел по своим делам. Но слыша, как за спиной Мо Жань работает метлой, сметая с дорожки опавшие листья, он больше не чувствовал раздражения.

Так прошло десять дней. Однажды рано утром он как обычно вышел из павильона. Этой ночью в пруду распустилось больше десятка алых лотосов и, вдохнув полной грудью напоенный изысканным ароматом влажный воздух, Чу Ваньнин пришел в самое прекрасное расположение духа.

Толкнув дверь, он увидел длинную извилистую горную дорогу, на которой сидел юный Мо Жань. Низко склонив голову, он пытался вытащить из трещины в каменных ступенях лист, который, по всей видимости, до этого безуспешно пробовал вымести. В итоге это ему удалось, после чего он распрямил спину и уже хотел выбросить свою добычу в ближайшие кусты.

Подняв глаза, Мо Жань обнаружил, что Чу Ваньнин стоит рядом с ним около Горных Врат. Сначала он был ошеломлен этим внезапным появлением, но быстро пришел в себя и растянул губы в улыбке. Его рукава были закатаны, а в вытянутой руке зажат мертвый лист, который он не успел выбросить. Махнув Чу Ваньнину, он привычно сказал:

— Старейшина Юйхэн.

Чистый голос словно сладкий нектар наполнил уши Чу Ваньнина, и звонким эхом отразившись от горных пиков, затерялся средь белых облаков, пробивающихся сквозь них солнечных лучей и шелеста ветра в зарослях бамбука.

Чу Ваньнин застыл на месте. В лучах слепящего утреннего солнца его глаза были похожи на пронизанный светом темный янтарь. Прищурившись, он присмотрелся повнимательнее к этому юноше и в какой-то момент ему показалось, что даже мертвый лист в руке Мо Жаня словно ожил и заиграл новыми красками, став таким же ярким, как его лучезарная улыбка.

Натянув на лицо привычную маску спокойствия, Чу Ваньнин неспешно спустился по каменным ступенькам.

Мо Жань уже давно привык к подобному безразличию и просто отступил в сторону, почтительно пропуская его.

Конечно, старейшина Юйхэн как и всегда прошел мимо него.

Но потом вдруг слегка повернул лицо назад и, бросив на юношу мимолетный взгляд, голосом чистым, как горный родник, и спокойным, как озерная гладь, произнес лишь одно слово:

— Спасибо.

Мо Жань на миг даже немного обомлел, но тут же его глаза ярко вспыхнули и, небрежно отмахнувшись, он поспешил заявить:

— Не за что, это ведь обязанность каждого ученика.

Чу Ваньнин тут же охладил его радость:

— ...Я не собираюсь принимать тебя в ученики.

Однако его тон и выражение лица уже не были так тверды, как раньше.

После этого Чу Ваньнин развернулся и продолжил свой путь. Но уже через пару шагов, непонятно почему, возможно из чувства жалости, он не выдержал и снова обернулся.

И к своему удивлению обнаружил, что Мо Жаня совершенно не расстроил его отказ. Со счастливым выражением лица, буквально горя воодушевлением и неистощимой энергией, он продолжил подметать ступени.

...Неужели этот глупый мальчишка просто пропустил мимо ушей его последние слова и, запомнив только сказанное в самом начале «спасибо», теперь просто до неприличия счастлив?

Несколько дней спустя пошел дождь.

Он был не слишком сильный, а Чу Ваньнин всегда был чересчур ленив, чтобы брать с собой зонт или пользоваться барьером для защиты от непогоды. Вот и в этот раз он решил, что до Платформы Шаньэ идти не так уж и далеко, а если дождь усилится, и он все-таки вымокнет, то всегда можно высушить одежду при помощи заклинания.

Толкнув дверь, он вышел из павильона.

Мо Жань оказался на том же месте.

Но сегодня он не подметал дорожку, а, отложив метлу в сторону, сидел на корточках спиной к Чу Ваньнину, держа в руке зонтик из промасленной бумаги[3]. Все его внимание было сосредоточено на чем-то, лежащем на земле, спина напряжена и лишь узкие плечи иногда подрагивали. Этот юнец не отличался высоким ростом, а после того как присел, стал выглядеть совсем уж маленьким. Со стороны, с этим большим темно-коричневым зонтом он казался похожим на гриб, вылезший из-под земли после весеннего дождя.

[3] 油纸伞 yóuzhǐsǎn ючжисань — китайский бумажный зонтик из промасленной бумаги для защиты от солнца и дождя.

Чу Ваньнин едва заметно улыбнулся. Подойдя к нему сзади, он слегка откашлялся и спросил:

— Что ты делаешь?

— Ой... — юноша вздрогнул от неожиданности. Повернув голову, он посмотрел на него снизу вверх и произнес свою коронную первую фразу, — старейшина Юйхэн?

Прежде, чем Чу Ваньнин смог ответить, широко открыв глаза он произнес вторую фразу:

— А почему вы не укрылись под зонтом?

Перед тем, как он успел что-то сказать, Мо Жань вскочил на ноги и, поднявшись на цыпочки, поднял зонт повыше, припечатав его третьей фразой:

— Я отдам вам свой.

Но, в конце концов, он был слишком мал ростом, да еще и стоял на ступеньку ниже, поэтому, несмотря на все старания, ему с трудом удалось прикрыть зонтом макушку Чу Ваньнина. А вот держать зонтик ровно у Мо Жаня не получилось, и при первом же сильном порыве ветра его рука дрогнула, зонт накренился и капли воды словно прозрачные бусины посыпались на шею Чу Ваньнина, холодными змейками пробравшись под его воротник.

Опять не дав Чу Ваньнину и слова сказать, Мо Жань начал извиняться:

— Я виноват! Простите!

Чу Ваньнин: — ...

Когда Мо Жань произнес первую фразу, он хотел сказать: «Да».

Когда Мо Жань произнес вторую фразу, он хотел сказать: «Без надобности».

Когда Мо Жань произнес третью фразу, он хотел сказать: «Оставь себе».

Но когда в четвертой фразе Мо Жань принялся сбивчиво извиняться, Чу Ваньнин даже дар речи потерял. Он стоял, низко опустив голову, и по его лицу было не понять, раздражен он или ему просто все равно. В конце концов Чу Ваньнин со вздохом забрал у Мо Жаня доставлявший им обоим столько хлопот зонт.

Взглянув на юношу из-под полуопущенных век, он задумался на мгновение, а затем вернулся к исходному вопросу:

— Что ты делаешь?

— Спасаю дождевых червей.

Чу Ваньнин подумал, что неправильно расслышал, и, нахмурившись, переспросил:

— Что?

Мо Жань широко улыбнулся, отчего милые ямочки на щеках стали еще глубже, смущенно почесал затылок и снова присел на корточки:

— Спасаю… спасаю этого дождевого червя.

Чу Ваньнин опустил глаза, и его взгляд тут же упал на руку Мо Жаня, сжимающую мокрую ветку, которую тот, должно быть, только что поднял с земли. Присмотревшись внимательнее, он и правда заметил на каменных ступенях неуклюже пытающегося уползти полуживого дождевого червя.

— Когда дождь закончится, выбравшиеся на каменную дорожку черви высохнут и погибнут, — немного смущенно пояснил Мо Жань, — поэтому я хочу вернуть их всех на траву.

Все так же сухо Чу Ваньнин спросил:

— При помощи ветки?

— ...Ну да.

Заметив его холодность, Мо Жань испугался, что старейшина Юйхэн, сделав неверные выводы, начнет презирать его и поспешил пояснить:

— На самом деле я не боюсь брать их руками, но в детстве мама сказала мне, что дождевых червей нельзя трогать, иначе их кожа начнет гнить...

Чу Ваньнин покачал головой:

— Я говорю не об этом.

Сказав это, он немного поднял руку, слегка пошевелил пальцами, и из щели между длинными каменными ступенями показалась тоненькая золотая ивовая ветвь, которая аккуратно обвилась вокруг лежащего в луже дождевого червя и перенесла его в траву поблизости. Широко открыв глаза, Мо Жань искренне изумился:

— Что это?

— Тяньвэнь.

— Что такое Тяньвэнь?

Бросив на него один короткий взгляд, Чу Ваньнин пояснил:

— Это мое оружие.

Мо Жань удивился еще больше:

— Оружие старейшины... такое... такое...

— Такое маленькое? — договорил за него Чу Ваньнин.

Мо Жань смущенно хихикнул.

Холодно взглянув на него, Чу Ваньнин отряхнул рукав и холодно сказал:

— Естественно, у него есть и более свирепая форма.

— Тогда можно мне на нее посмотреть?

— Для тебя же будет лучше никогда ее не видеть.

В то время Мо Жань не понимал, что стоит за этими словами Чу Ваньнина. Повернув голову, он следил, как золотая лоза обыскивает трещины в камнях и переносит на траву всех обнаруженных дождевых червей. Постепенно в его восхищенном взгляде проявилась изрядная доля страстной жажды на грани белой зависти.

И тут Чу Ваньнин вдруг спросил его:

— Хочешь научиться?

Мо Жань остолбенел, глаза его широко распахнулись. От охватившего его волнения он потерял дар речи и, в конце концов, отчаянно закивал, выражая свое полное и безоговорочное согласие.

Взглянув на раскрасневшееся от смущения маленькое симпатичное личико, Чу Ваньнин сказал:

— Завтра после утренней медитации приходи в бамбуковую рощу за Платформой Шаньэ. Я буду ждать тебя там.

После этих слов белые шелковые туфли продолжили свой путь по мокрым каменным ступеням, а Мо Жань еще долго смотрел вслед медленно удаляющемуся силуэту под зонтом. Потребовалось время, чтобы до него, наконец, дошло, что именно сказал ему Чу Ваньнин, и в тот же миг глаза его просветлели, а на лице вспыхнул яркий румянец.

Не заботясь о лужах на земле, он тут же преклонил колени и, поклонившись до земли, с искренней радостью и нетерпением в голосе громко крикнул вслед удаляющейся фигуре в белом:

— Да, Учитель!

— ...

На этот раз Чу Ваньнин не стал ничего отрицать, хотя и согласия не выразил. Он просто остановился, постоял какое-то время, а затем, так и не обернувшись, продолжил путь. Капли дождя стучали по поверхности зонта, погружая мир вокруг в зыбкую туманную дымку.

Только когда его силуэт исчез из виду, Мо Жань поднялся с земли и сразу же заметил, что над его головой раскрылся защищающий его от ветра и дождя золотой полупрозрачный барьер с узором в виде цветов с пятью лепестками.

Чу Ваньнин помнил, как Сюэ Чжэнъюн, узнав о его решении, сначала облегченно выдохнул, а потом с любопытством поинтересовался:

— Юйхэн, почему ты согласился принять его?

В тот момент он сидел на своем почетном месте старейшины на Платформе Шаньэ и держал в руке бумажный зонтик, полученный от Мо Жаня. Повертев в длинных пальцах неудобную бамбуковую ручку зонта, он, наконец, холодно произнес:

— Хочу помочь ему спасать дождевых червей.

Леопардовые глаза Сюэ Чжэнъюна округлились, словно он и в самом деле был диким котом:

— Спасать кого?

Чу Ваньнин ничего не ответил. Он сделал вид, что внимательно рассматривает сделанные из зеленого бамбука спицы зонтика, но его губы растянулись, изобразив что-то, подозрительно напоминающее улыбку.

Как же давно это было. В мгновение ока пролетели годы.

Молодой человек, которого он тогда принял в ученики, когда-то был ребенком с кристально чистой душой. И хотя в какой-то момент он сбился с пути, но, к счастью, в конце концов, не разочаровал его: вырос честным человеком и стал уважаемым бессмертным.

Придерживая плотную ткань кончиками белых, как корень лотоса, пальцев, Чу Ваньнин продолжал разглядывать лицо спящего Мо Жаня через маленькую щелочку в пологе.

Милый юноша превратился в красивого и статного молодого человека. Со временем черты его лица стали более резкими и выразительными, в выражении глаз проявились спокойствие и сдержанность, свойственные зрелости.

Как и раньше, в пору юности, когда Мо Жань крепко спал, его брови были слегка нахмурены. Два ряда густых плотно сомкнутых ресниц казались наглухо закрытыми дверями в сердце, на котором лежал тяжкий груз памяти о прошлых ошибках.

Чу Ваньнин понимал, что его домыслы довольно смешны и нелепы. Откуда у прожившего не так много лет молодого человека, могут взяться настолько печальные воспоминания?

Не успел он закончить эту мысль, как длинные ресницы Мо Жаня дрогнули, и он открыл глаза.

— ...

Пальцы Чу Ваньнина сразу же напряглись, ему захотелось быстро отдернуть руку и притвориться спящим.

Но у Мо Жаня была особенность, свойственная скорее людям пожилым, а не юным лежебокам, что любят понежиться в теплой постели: он всегда очень быстро просыпался.

Казалось, что даже во сне Мо Жань остро чувствовал все изменения в окружающей обстановке, интуитивно ощущая опасность... словно каждый день своей жизни он ходил по тонкому льду, рискуя погибнуть от клинка наемного убийцы.

Так что, прежде чем Чу Ваньнин успел убрать кончики пальцев из щели в пологе, взгляд Мо Жаня упал именно на это место.

Чу Ваньнин: — ...

Незапятнанная репутация старейшины Юйхэна оказалась под угрозой. Но к счастью в этот момент его осенила идея. Он быстро перевернулся, и его расслабленная рука, как будто невзначай, раздвинула занавеску.

Теперь все выглядело так, словно он не приподнимал тайком полог, а просто неловко перевернулся во время сна и случайно отодвинул его рукой.

Как и следовало ожидать, Мо Жаню даже в голову не пришло, что такой серьезный человек, как Чу Ваньнин, мог морочить ему голову, поэтому он сразу же повелся на его уловку. Опасаясь разбудить своего наставника, Мо Жань очень тихо встал со своей лежанки.

Однако, вместо того, чтобы сразу уйти, он сначала поймал обнаженное запястье Чу Ваньнина и осторожно переместил обратно на постель.

Очень скоро послышался звук открывшейся двери и Мо Жань вышел.

Чу Ваньнин расслабился и открыл глаза. Медленно приходя в себя, он еще долго смотрел на полоску дневного света, проникшего в дом через приоткрытую дверь.

Возможно потому, что он никогда не думал, что сможет быть с Мо Жанем, и в мечтах своих не осмеливался представлять, как это могло бы быть, даже после того, что случилось ночью, Чу Ваньнин чувствовал себя так, словно ему все это только приснилось.

Он знал, что Мо Жаню всегда нравился Ши Минцзин. В конце концов, все это время он был рядом с ними и видел все своими глазами.

Он видел, как Мо Жань улыбался Ши Минцзину, как готовил лапшу по его вкусу, и каким счастливым был, когда втайне помогал Ши Мэю справиться с трудным уроком, искренне веря, что никто об этом не узнает.

На самом деле, Чу Ваньнин все видел и знал.

Из-за этого он ощущал зависть, ревность, печаль и неудовлетворенность.

Тогда он не желал мириться с этим и теперь, казалось бы, должен был почувствовать облегчение.

Но это оказалось не так просто, ведь в прошлом, даже зная, что его мечты бесплодны, он отказывался отступиться от своих чувств и уйти из жизни Мо Жаня.

На протяжении многих лет Чу Ваньнин не раз задавался вопросом, стоят ли того эти его безответные чувства и стоит ли так упорствовать, бесплодно ожидая невозможного? Но каждый раз терялся с ответом и откладывал решение на потом в надежде, что все разрешится само собой.

Чу Ваньнин всегда считал себя бесстрастным и холодным человеком. Со стороны наблюдая за страданиями влюбленных, он искренне не понимал, зачем так мучить себя, цепляясь за ненужные чувства, вместо того, чтобы просто отбросить то, что причиняет такую боль. Тогда, взирая свысока на людские слабости, ему было просто отрицать любовь, и только когда это адское пламя охватило его собственное сердце, он, наконец, осознал...

Глубокая привязанность и искренняя любовь слишком глубоко прорастают в сердце, становясь частью тебя самого.

И, если уж это произошло, это чувство можно только подавить, но вырвать невозможно.

Именно поэтому Чу Ваньнин, который не мог понять мысли и чувства Мо Жаня, оказался сбит с толку и начал сомневаться. Он не понимал, что заставило Мо Жаня отвести взгляд от прекрасного Ши Минцзина и переключиться на такого неинтересного и жалкого человека, как он.

Может это... из благодарности?

Из чувства вины?

Он хотел своим телом расплатиться за его доброту[4]?

[4] От переводчика: дословно 女鬼报恩花妖偿情 «как цветочный дух отплатить за благосклонность своим телом» — отсылка к китайской сказке об ученом, который спас цветочного демона (дух лотоса).

...Твою ж мать! Неужели он признался Ши Мэю в своих чувствах, а тот отверг его?..

Чу Ваньнин окаменел. В голове был полный хаос и ни одной умной мысли. Ему вдруг вспомнилась история о ветренном Чэнь Шимэе[5], который с такой же легкостью предал свою возлюбленную. Чем больше он думал об этом, тем больше злился. В конце концов, Чу Ваньнин поднялся с постели и, воспользовавшись тем, что его никто не видит, свирепо пнул лежащий на полу матрас Мо Жаня, на котором тот спал прошлой ночью.

[5] 陈世美 chén shìměi Чэнь Шимэй (персонаж китайского театра) — обр. вероломный муж; коварный изменник. В Китае это имя нарицательное для мужчины, который при повышении общественного положения бросает жену, чтобы устремиться на поиски новой молодой ее замены.

Автору есть, что сказать:

Вчера модератор признал новую главу «недостаточно чистой» и теперь она ожидает повторной проверки администратором. Если в итоге глава будет заблокирована, не волнуйтесь, я обязательно подам апелляцию.

Кроме того… как поцелуй в щеку может быть «недостаточно чистым»? Эта пизда[6] по-любому жопой читала!

[6] 小妹妹 xiǎomèimei сяомэймэй — младшая сестренка; разг. женский половой орган — вагина (рус. мат. пизда).

《Я слышал, что ты недостаточно чистый[7]》

[7] 不纯洁 bùchúnjié бучуньцзе не[достаточно] чистый/белоснежный/целомудренный.

Зарисовка, рожденная из-за негодования по поводу аудита 180 главы моего романа.

Аудитор: — Я слышала, что ты недостаточно чист. Заблокируем главу, где ты пере[па-па-па]пихиваешься.

0.5: — Только попробуй!

Аудитор: — Забудем, проверка пройдена.

Аудитор: — Я слышала, что ты недостаточно чист. Заблокируем главу, где ты хочешь перепихнуться.

1.0: (жутко ухмыляясь) — Эй, подруга, ты это серьезно?

Аудитор: — Ладно, на этот раз забудем, но чтобы больше такого не было.

Аудитор: — Я слышала, что ты недостаточно чист. Заблокируем главу, где ты перепихиваешься.

2.0: — Но у меня не было секса [па-па-па].

Аудитор: — Заблокируем главу, где ты дал волю чувствам и отпустил свою «птичку» полетать.

2.0: — Я держу свою «птичку» в клетке.

Аудитор: — Закроем главу, где ты целовался!

2.0: — … Я нецелованный.

Аудитор: — Ебать! Все равно я тебя забаню! Ну-ка, сознавайся, какие «добрые дела» ты творил?!

2.0: (вздыхает): — Я честный человек, только в щеку целовал.

Аудитор: (словно клад откопала) — Отлично! (стукнула кулаком по столу и вскочила с места) Вот оно! Ты без спросу целуешь людей! Позор тебе! Закроем главу с поцелуем в щеку! Я слежу за тобой!

Мораль сей сказки такова: даже если мы хотим быть вежливыми и честными как 2.0, иногда нам приходится вести себя как 0.5, ведь если ты будешь миролюбивым 2.0, над тобой точно будут издеваться.

(Эй-эй, не болтай ерунду!)

Глава 182 - Маленький Светоносный дракон Учителя

[1] 烛龙 zhúlóng миф. Чжулун — Светоносный Дракон: божество с головой человека и туловищем змеи. Согласно легенде, открывая глаза, дает миру свет, закрывая их, погружает землю во мрак.

Однако какой смысл гадать. Чу Ваньнин не хотел слишком много думать об этом и уж тем более делать преждевременные выводы и накручивать себя.

У него все еще оставались сомнения относительно внезапно вспыхнувших чувств Мо Жаня, поэтому, когда огонь в Линьи погас и настало время вместе с беженцами покинуть остров, Чу Ваньнин не пожелал снова путешествовать на его мече.

Конечно же, старейшина Юйхэн, который с трудом смог подняться на высоту в шесть метров, не собирался вставать на Хуайшу, чтобы пересечь бескрайнее море. И когда перед отбытием все собрались на пляже, в то время как Мо Жань увеличивал свой меч, Чу Ваньнин вместо клинка достал Драконий Талисман.

Стоило только капле крови с кончика его пальца упасть на нарисованную чешую, и оживший маленький скандальный дракон вспорхнул с бумаги. Сделав несколько кульбитов в воздухе, он громко закричал своему хозяину:

— Ох, Чу Ваньнин, мы столько лет с тобой не виделись! Я очень соскучился! Что ты попросишь меня сделать на этот раз?

— Перенеси меня на другую сторону моря.

— Эй! Этот достопочтенный — рожденный до сотворения мира первый и единственный Светоносный дракон, истинный владыка огня! Как можно использовать его в качестве мула и ездить на нем, словно на каком-то осле?!

На глазах у всех этот мелкий бумажный дракон гневно затряс головой и хвостом. Несмотря на тщедушное тельце, голос его оказался неожиданно громким. Некоторые детишки не смогли удержаться от смеха, слушая его напыщенные речи.

Чу Ваньнин нахмурился и поднял ладонь, в которой тут же вспыхнуло золотое пламя.

— Не перенесешь — сгоришь, — тихо предупредил он.

— ...

Разгневанный дракончик перевернулся в воздухе и упал на спину прямо на песчаный пляж. Оскалив зубы и выпустив когти, он сдул длинный ус и злобно вытаращился на хозяина-деспота:

— Как ты только умудряешься оставаться все таким же грубым, несговорчивым, бессердечным бесстыдником?! Неудивительно, что, сколько бы лет не прошло, каждый раз, когда ты призываешь меня, я вижу, что ты так и живешь один!

Услышав это, Мо Жань, казалось, хотел было возразить, но вспомнив о людях вокруг и о том, как для Чу Ваньнина важно в любой ситуации сохранить лицо, решил промолчать и лишь с улыбкой покачал головой.

Чу Ваньнин сердито прикрикнул:

— Ты слишком много болтаешь! — и, взмахнув ладонью, метнул огненный шар прямо в лежащего на земле дракончика. На самом деле он не собирался его сжигать, поэтому мощный огненный сгусток лишь опалил бумажный ус и, пролетев мимо, разбился о прибрежный риф. Издав испуганный вопль, маленький дракон с жалобным стоном приземлился на песок и стал ощупывать свою бородку толстой лапой.

— Хвост этого достопочтенного! Борода этого достопочтенного! Этого достопочтенного… мозги и голова! Уф, все на месте! Я все еще жив!

— Если будешь и дальше ныть, то это ненадолго, — сквозь зубы процедил Чу Ваньнин. С угрожающим шипением в его ладони начал формироваться новый огненный шар. — Увеличивайся!

— Авуууууу! — с притворным отчаянием возрыдал дракон, смахивая лапами несуществующие слезы, но встретив острый как нож взгляд Чу Ваньнина, вздрогнул и осекся, отчего его заунывный вой неожиданно закончился забавной икотой.

Вяло поднявшийся с земли дракон как никогда был похож на бумажную поделку без костей и плоти. Грустно понурив усы и бороденку, он снова икнул и обиженно сказал:

— Только на этот раз, чтобы больше такого не было.

— Договорились.

Вот только когда Чу Ваньнин обуздал его в прошлый раз, он сказал то же самое.

Бумажный дракон, словно разминаясь, вытянул четыре лапы, после чего, издав пронзительный крик, вспыхнул золотым светом, который с каждой секундой становился все ослепительнее и объемнее, пока сияние полностью не поглотило его маленькое тщедушное тельце.

— Хоу-у-у!!!

Неожиданно его тихий и звонкий крик превратился в мощный и устрашающий вой. От яркой вспышки стало больно глазам, и тут же налетел шквальный ветер, поднявший огромные волны. Собравшиеся на побережье люди, оказавшись в эпицентре шторма, пытались закрыть лица, прикрываясь рукавами.

Чу Ваньнин лишь слегка прищурился. Его собранные в хвост длинные волосы и свободная одежда трепетали под яростным натиском ветра. Когда золотой свет погас, люди осмотрелись по сторонам и обнаружили, что дракончик бесследно исчез. На берегу опять стало тихо и спокойно.

— Эй? Он пропал? — спросил какой-то храбрый ребенок. Прежде чем его голос затих, с небес на них обрушился рев, который, казалось, мог перевернуть небо, вскипятить море и разогнать грозовые тучи.

В мертвой тишине все запрокинули головы, и тут из густых облаков вынырнул могучий дракон. Его огромные глаза ярко сияли, острые когти были агрессивно выпущены, усы толщиной с вековое дерево воинственно топорщились. Словно хищник, выслеживающий добычу, он величественно парил в вышине. Сделав несколько кругов над ними, он вдруг заложил крутой вираж и камнем упал вниз!..

Всех снова накрыло порывом шквального ветра.

— Ой!..

— Папа!

Потерявший родителей ребенок был так напуган, что тут же заплакал и по привычке стал звать отца. Мо Жань взял малыша на руки и попытался шепотом успокоить его.

Чу Ваньнин не ожидал, что опять напугает это дитя, поэтому после минутного замешательства прикрикнул на летящего прямо на людей дракона:

— Не так быстро!

— А?

Услышав его приказ, огромный дракон глухо заворчал и с грохотом приземлился на каменистый берег, неспешно разместив на прибрежной косе свое впечатляющее тело.

Этот дракон был настолько громадным, что лететь сидя на нем было все равно что стоять на земле. Неудивительно, что Чу Ваньнин, который так не любил полеты на мече, хотел оседлать именно его.

Желая немного подбодрить Чу Ваньнина, Мо Жань поддразнил сидевшего у него на руках ребенка:

— Хочешь полететь на драконе вместе с вон тем старшим братом?

Однако малыш совершенно этого не желал и, уткнувшись лицом в его плечо, прошептал:

— Скажу тебе по секрету: он мне не нравится...

Так же тихо Мо Жань прошептал в ответ:

— Скажу по секрету только тебе — мне он очень нравится.

— А?.. — малыш был потрясен до глубины души, но, в конце концов, он был слишком мал и бесхитростен, чтобы понять смысл слов Мо Жаня, поэтому тихо спросил, — в самом деле?

— Тссс! Никому не говори.

Ребенок засмеялся и, прикрыв рот рукой, несколько раз кивнул.

— О чем вы там шепчетесь? Взлетать не планируете? — Чу Ваньнин не собирался лететь рядом с ними, поэтому, окинув их холодным взглядом, отдал приказ. Дракон тут же взмыл в небеса и, быстро набрав высоту, исчез в облаках.

Поскольку меч нес слишком много людей, быстро долететь не получилось, и они прибыли в город Учан в Шучжуне только вечером. Чу Ваньнин добрался раньше них и уже успел пообщаться с представителями нескольких больших местных семей. Учан процветал под защитой находившегося поблизости Пика Сышэн, поэтому люди здесь в меру своих сил пытались помогать заклинателям из ордена.

Благодаря этому беженцы из Линьи были быстро пристроены в дома самых зажиточных семей Учана. Малыш, которого Мо Жань держал на руках, перед тем как уйти неохотно помахал ему рукой:

— Еще увидимся, старший братик!

— Ну конечно увидимся, — с улыбкой откликнулся Мо Жань, наблюдая, как в лучах закатного солнца они уходят все дальше.

Чу Ваньнину никогда не нравились все эти затянутые сцены прощаний, поэтому, постояв немного, он развернулся и пошел прочь. Мо Жань тут же бросился следом за ним, и они вместе направились домой.

В тишине два человека добрались до горных ворот и шаг за шагом стали подниматься по лестнице. В наступивших сумерках склонившиеся под порывами ветра деревья отбрасывали на каменные ступени под их ногами причудливые тени. Мо Жань вдруг вспомнил, что когда-то, исчерпав свои духовные силы, Чу Ваньнин полз по ним, таща на себе его безжизненное тело. Наблюдая, как этот человек со спокойным лицом шел сейчас рядом с ним по тем же самым ступеням, Мо Жань испытал смешанные чувства.

Задыхаясь от этой сладкой горечи, он протянул руку и нежно обхватил кончики пальцев Чу Ваньнина.

— ...

Пусть даже раньше он уже держал его за руку, Чу Ваньнин все еще чувствовал себя скованно и неловко, не находя себе места от смущения. Он изо всех сил старался сохранять невозмутимое лицо, чтобы казаться равнодушным и уверенным в себе.

К сожалению, рядом с ним был именно Мо Жань.

Это был Мо Вэйюй, который видел Чу Ваньнина насквозь, с легкостью читал его сердце, а также точно знал, что пальцы у него на ногах постоянно мерзнут, а самая чувствительная точка на его теле — родинка за ухом.

Никто из них не проронил ни слова, но убедившись, что Чу Ваньнин не пытается убрать пальцы, Мо Жань обхватил ладонью всю его руку.

Впереди было еще очень много ступеней, и, с одной стороны, Мо Жань страстно жаждал, чтобы эта лестница была как можно длиннее, и он мог бы держать эту руку как можно дольше.

Но другой стороны, ему хотелось, чтобы этот путь был в несколько раз короче, ведь тогда в прошлом Чу Ваньнин страдал бы меньше, когда нес его на себе по этой бесконечной лестнице домой.

Добравшись до вершины, они, наконец, увидели впереди огромные Горные Врата.

Внезапно из тени дерева появилась длинная фигура в подбитом мехом серебристой лисицы плаще, и, прежде чем парочка смогла рассмотреть кто это, они услышали вскрик:

— Учитель?!

Испуганный Чу Ваньнин тут же выдернул руку из ладони Мо Жаня и спрятал ее в длинном рукаве. Только после этого он остановился и поднял голову.

Навстречу выскочил Ши Мэй и тут же побежал к ним вниз по лестнице. В последних лучах заходящего солнца его лицо казалось таким же чистым и свежим, как только что распустившийся лотос, а ярко сияющие глаза и прекрасная улыбка затмили своим сиянием даже закатные облака.

Этот мужчина в самом деле был потрясающе красив.

Скорее всего, Ши Мэй не увидел, что они шли, держась за руки. Было заметно, что он приятно удивлен этой встрече:

— Какое счастье! Наконец-то вы вернулись! — с улыбкой сказал он.

Все случилось слишком внезапно. Смущенный Мо Жань неловко спросил:

— Ши Мэй, ты куда-то уходишь?

— Да, я собирался спуститься в город, чтобы купить кое-что для главы, но и подумать не мог, что могу встретить тебя и Учителя. Несколько дней назад глава получил сообщение с цветком яблони, но вы все не возвращались, и я не мог не беспокоиться...

Чу Ваньнин вмешался:

— Я и Мо Жань живы и здоровы. Как насчет остальных?

— Все в порядке, — ответил Ши Мэй, — молодой господин попал под действие запретной техники, но, к счастью, воздействие было недолгим, и его духовное ядро не пострадало. Последние несколько дней старейшина Таньлан занимался его лечением, и сегодня утром он смог встать с постели и прогуляться.

Чу Ваньнин облегченно вздохнул:

— Это хорошо.

Ши Мэй улыбнулся, взглянул на Мо Жаня и, кротко потупив взор, сказал:

— Я был бы рад пообщаться подольше, но если не приду вовремя, чтобы забрать выписанные лекарства, человек Гу Юэе ждать не будет. Мне нужно идти. Учитель, Мо Жань, увидимся сегодня вечером.

— Да, иди, — ответил Чу Ваньнин, — обсудим все в другой раз.

Когда силуэт Ши Мэя растаял вдали, Чу Ваньнин тут же повернулся и взглянул на стоящего рядом мужчину. Хотя он понимал, что сам выдернул ладонь из руки Мо Жаня, но почему-то тут же почувствовал приступ злости именно на него. Полоснув Мо Вэйюя острым как нож ледяным взглядом, он с досадой тряхнул рукавами и, отвернувшись, пошел прочь.

Мо Жань: — ...

Когда они вместе, наконец, добрались до Зала Даньсинь, то от увиденного просто потеряли дар речи.

Главный зал Пика Сышэн от двери до кресла главы был заполнен золотом и серебром, парчой и шелком, кораллами и редчайшими духовными и драгоценными камнями. Чу Ваньнин даже дверь смог открыть только наполовину из-за того, что она оказалась блокирована кучей привратных духовных плит. Но еще удивительнее было то, что в зале находилось с три десятка очень взволнованных красавиц.

Что касается Сюэ Чжэнъюна, то он безуспешно пытался объясниться с мужчиной, который, судя по по пошиву и цвету ярко-алой форменной одежды, являлся учеником Дворца Хохуан.

— Нет, мы действительно не можем принять этот дар. Все остальное мы возьмем, но этих артисток[2], пожалуйста, заберите. Спасибо конечно, но мы здесь не любим слушать песни и смотреть на танцы.

[2] 歌姬 gējī гэцзи — певицы и/или танцовщицы, которых держали при императорском дворце; устар. артистка.

Стоило Мо Жаню войти вслед за Чу Ваньнином, он сразу же почувствовал исходивший от девушек густой запах пудры. Из-за своей чувствительности к этому аромату, он не смог сдержаться и несколько раз громко чихнул.

Сюэ Чжэнъюн тут же обернулся и, увидев их, засиял от радости.

— О! Мо Жань, Юйхэн! Наконец-то вы вернулись! Скорее, помогите мне убедить этого... эээ... этого посланника!

Чуть приподняв брови, Чу Ваньнин уточнил:

— Что за посланник?

Прежде чем Сюэ Чжэнъюн успел ответить, молодой человек в красном одеянии расплылся в широкой улыбке и, обернувшись к ним, очень страстно и истово объявил:

— Старший ученик Дворца Хохуан явился по поручению главы ордена, чтобы заключить союз с Пиком Сышэн.

Чу Ваньнин: — ...

Конечно, не стоило опрометчиво заключать подобные союзы со всеми, кто этого желал. Объединив силы, им с трудом удалось убедить в этом молодого человека и отослать его. Глядя в спину посланника, Сюэ Чжэнъюн тяжело вздохнул и вытер пот со лба:

— Вы не представляете, как много людей из больших и малых духовных школ со всего мира в последнее время заявились сюда с предложением о заключении дружеского союза с Пиком Сышэн. За исключением Куньлуньского Дворца Тасюэ раньше мало кто интересовался нашими делами, а теперь все поют нам хвалу и заваливают дарами, да так навязчиво, что я уже не знаю, как от них отделаться.

С каждым его словом Чу Ваньнин мрачнел все больше.

— Как теперь обстоят дела в Верхнем Царстве? — спросил он.

Сюэ Чжэнъюн вздохнул:

— Все течет, все меняется[3].

[3] 三十年河东，三十年河西 sān shí nián hé dōng, sān shí nián hé xī сань ши нянь хэ дун，сань ши нянь хэ си «тридцать лет на востоке от реки (Хуанхэ), тридцать лет — на западе»; река может изменить русло, и деревня, которая была на восточном берегу, может оказаться на западном — обр. жизнь полна взлетов и падений.

— А конкретнее?

— Хаос и паника, — ответил Сюэ Чжэнъюн. — Этот безумец Сюй Шуанлинь своим Свитком Памяти раскрыл слишком много секретов и породил очень много обид. Допустим, он хотел отомстить, но стоило ли это того? Излишне упоминать, что Духовная школа Жуфэн полностью уничтожена, но и в Палате Цзяндун теперь раскол, Гу Юэе и Дворец Тасюэ рассорились так, что их последователи при встрече готовы разорвать друг друга на части, да еще и Храм Убэй...

Сюэ Чжэнъюн осекся и замолчал, вспомнив, что в этом храме жил учитель Чу Ваньнина, Великий Мастер Хуайцзуй.

Однако Чу Ваньнин совершенно беспристрастно и холодно заметил:

— Хотя Храм Убэй считается обителью праведников, мой бывший учитель по своей воле был вовлечен в дело о переделе власти в ордене Жуфэн. Учитывая его злые намерения, он сам себя опорочил и разрушил свою репутацию.

— Хм...

Услышав из его уст такие безжалостные слова в адрес собственного учителя, Сюэ Чжэнъюн и Мо Жань посмотрели на Чу Ваньнина в некотором замешательстве.

Чу Ваньнин поджал губы и больше ничего не добавил. Помолчав немного, он спросил:

— А где Наньгун Сы?

— Не знаю. После пожара о нем и Е Ванси ничего не слышно... ох, то есть о молодой госпоже Е.

Мо Жань не смог удержать беспокойный вздох.

Может быть, после испытаний, что выпали на их долю в двух жизнях, эта пара благородных людей сможет прийти к счастливому финалу?

Увидев, что выражение его лица изменилось, а глаза затуманились, Сюэ Чжэнъюн спросил:

— Жань-эр, в чем дело?

Мо Жань не мог сказать правду, поэтому пришлось соврать:

— Я думал о том, что местонахождение Сюй Шуанлиня до сих пор не известно, а эти двое имеют с ним глубокую связь и могут пострадать.

— Не беспокойся, все духовные школы уже отправили своих людей, чтобы исследовать все странные события, что произошли в последнее время в мире совершенствования, — попытался успокоить его Сюэ Чжэнъюн. — Если Наньгун Сюй не задумал что-то из ряда вон выходящее, его обязательно обнаружат. Молодой господин Наньгун и госпожа Е могли оказаться заблокированы огнем далеко в горах. Возможно, они пока просто не могут связаться с нами.

— Надеюсь, что так и есть, — пробормотал Мо Жань.

Какое-то время они еще разговаривали о переменах, которые произошли в мире за последние несколько дней. Хотя Сюэ Чжэнъюн получил цветок яблони с сообщением Чу Ваньнина и знал, что они находились на острове Фэйхуа, осталось множество моментов, которые он хотел с ними обсудить. Чу Ваньнин подробно отвечал на все его вопросы за них обоих, когда же разговор заходил о чем-то, связанном с Мо Жанем, он делал паузу и намеренно менял тему.

Что касается Сюэ Чжэнъюна, то ему, естественно, даже в голову не могло прийти, что между Чу Ваньнином и Мо Жанем что-то происходит.

За исключением потрясающей внешности, эти двое совершенно не подходили друг другу.

Возраст, статус, темперамент. Даже цвет кожи, вкусы в еде и поза во время сна – совершенно ничего общего.

Сколько он был знаком с Чу Ваньнином, по жизни тот был чистым и возвышенным Юйхэном Ночного Неба, холодным и неприступным Бессмертным Бэйдоу. Уважаемый Наставник Чу не проявлял душевной теплоты к людям, был очень умерен в плотских желаниях и больше всего дорожил своей репутацией. Как такой человек мог вступить в отношения с собственным учеником?

Если бы Сюэ Чжэнъюн прочитал об этом в какой-нибудь бульварной книжонке или услышал подобную историю от уличного сказителя, то точно подавился бы семечками и расплескал по столу весь чай, после чего упал на пол и зашелся в гомерическом хохоте.

Но именно так и рождается любовь.

В темном забытом богом углу в тайне ото всех вырос этот прекрасный цветок. И пусть бутон еще не раскрылся, нежный и изысканный аромат уже начал распространяться по округе.

Вернувшись на Пик Сышэн, Чу Ваньнин тем же вечером отправился на ужин в Зал Мэнпо.

Распахнув дверь Павильона Алого Лотоса, он увидел человека, тихо стоявшего на усыпанных опавшими листьями бамбука каменных ступенях.

Услышав шорох, мужчина резко повернул голову, и лучи заходящего солнца, словно цветная тушь, золотыми брызгами рассыпались по его щекам, окружив голову сияющим огненным ореолом.

Широко улыбнувшись, он окликнул его:

— Учитель.

В тот же миг в голове Чу Ваньнина на реальность наложились воспоминания о том времени, когда в первый свой год на Пике Сышэн Мо Жань каждый день точно так же стоял перед его домом, наблюдая, как он уходит, и ожидая, когда он вернется.

Те годы ушли безвозвратно и уже не счесть, сколько раз с тех пор этот молодой человек называл его учителем. Теперь в этом почтительном обращении ему все чаще слышались нотки сдержанной страсти и почти открытой нежности.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду, чтобы поужинать вместе.

Чу Ваньнин бросил взгляд на короб с едой, который Мо Жань принес с собой, и сказал:

— Я собираюсь поесть в Зале Мэнпо. Давно там не был и вообще не хочу ужинать дома.

Мо Жань сначала замер в замешательстве, а затем, что-то сообразив, с улыбкой сказал:

— Учитель неправильно понял, этот короб пуст. Я просто отнес Сюэ Мэну немного еды. У него плохой аппетит, поэтому я приготовил для него чашку лапши.

Чу Ваньнин не ожидал, что Мо Жань будет носить еду Сюэ Мэну. Сколько он знал этих двоих, они вечно были не в ладах и, несмотря на свое родство, постоянно пытались перегрызть друг другу глотки.

Он многое пропустил и не заметил, что все изменилось. Но, возможно, за пять лет его беспробудного сна эти мальчишки просто повзрослели. Как бы там ни было, для Чу Ваньнина стал большим сюрпризом тот факт, что лед между братьями начал таять и их противостояние перестало быть настолько острым.

Хотя отношения этой парочки были далеки от братских или дружеских, но Сюэ Мэн все-таки не забыл слепить уродливую глиняную фигурку Мо Жаня, а Мо Жань сам приготовил миску лапши и отнес ее больному Сюэ Мэну.

Чу Ваньнин вздохнул:

— Как он? Когда я зашел навестить его сегодня, он все еще спал.

— Сюэ Мэн проснулся, съел лапшу и хотел выйти прогуляться, но он еще слишком слаб, так что я смог уговорить его снова лечь, — ответил Мо Жань. — Даже неглубокое воздействие Вэйци Чжэньлун не проходит бесследно. Потребуется время, чтобы он восстановился полностью.

— Хм.

Хотя Чу Ваньнин никак не прокомментировал его ответ, сердце опять начал грызть червячок сомнения.

...Пусть Мо Жань упомянул Вэйци Чжэньлун мельком, не углубляясь в детали, он вдруг смутно ощутил, что есть в этом что-то неправильное. Слишком уж хорошо Мо Жань знал слабые и сильные стороны этой запретной техники, да еще и говорил об этом так обыденно, как будто сталкивался с ней каждый день.

— Учитель?

Чу Ваньнин поднял голову, возвращаясь к реальности. Мо Жань с улыбкой спросил его:

— О чем вы задумались?

— ...Ни о чем.

Должно быть, он слишком цепляется к мелочам. В конце концов, Мо Жань — Уважаемый Мастер, так что нет ничего удивительного в том, что он обладает некоторыми познаниями в части запретных техник.

Успокоив себя, Чу Ваньнин отбросил сомнения и постарался сменить тему:

— Где мы будем есть? Я не хочу покидать орден.

— Я тоже не хочу спускаться в город, — Мо Жань потер нос и с нежной улыбкой сказал, — неважно где, я просто хочу поесть с тобой.

Чу Ваньнин никогда бы в этом не признался, но это интимное признание все же тронуло его сердце, и какое-то время он просто не мог поднять лицо и взглянуть в эти сияющие и ласковые темные глаза, в которых застыло его собственное отражение в золотых лучах закатного солнца.

Во взгляде Мо Жаня было столько искренности и теплоты, что Чу Ваньнин не смог придумать ни одной причины, чтобы отказать ему, поэтому в оживленный обеденный Зал Мэнпо они пришли вместе.

Может быть, тот тонкий слой оконной бумаги, который все это время был между ними, наконец порвался, но теперь Мо Жань без колебаний своими палочками подкладывал Чу Ваньнину в тарелку самые вкусные кусочки, а когда увидел, что уголок его губ испачкан супом, с улыбкой поднял руку и вытер за него это жирное пятнышко. С другой стороны, зная о серьезности чувств друг друга, под пристальным вниманием множества любопытных глаз, эти двое смущались и сгорали от стыда.

Завершив трапезу, Чу Ваньнин встал и хотел убрать поднос, но Мо Жань окликнул его:

— Учитель, подождите.

— Что случилось?

Мо Жань протянул ладонь, но, когда его пальцы почти коснулись лица Чу Ваньнина, рука так и застыла в воздухе.

Отдернув ее, он смущенно улыбнулся и кивнул в сторону губ Чу Ваньнина:

— У вас в уголке рта рисовое зернышко.

— ...

Чу Ваньнин на мгновение словно окаменел, затем поставил поднос на стол и с исключительно спокойным видом вытер рот платком, после чего, раздраженно поджав губы, прошептал:

— Что-нибудь еще?

Мо Жань с улыбкой ответил:

— Нет, теперь все очень чисто.

Чу Ваньнин снова взял поднос и ушел. Он был очень смущен, но также смутно чувствовал легкое разочарование, в котором не был готов признаться даже себе...

Когда Мо Жань поднял руку, а потом, вспомнив о приличиях, опустил ее, Чу Ваньнин почувствовал себя очень неуютно.

В том же духе он вел себя следующие несколько дней.

Мужчина, который раньше не ограничивал себя в плотских утехах, теперь стал похож на робкого юношу, который впервые влюбился. С Чу Ваньнином он был очень нежен и предупредителен, но не делал ничего выходящего за рамки допустимого. Казалось, Мо Жань боится испугать и оттолкнуть его, поэтому старается быть очень осторожным во всех своих словах и поступках. Иногда Чу Ваньнин ясно видел страсть, пылающую в его глазах, но мужчина быстро прятал ее за занавесом ресниц, и только широкая ладонь ласково сжимала пальцы Чу Ваньнина.

Когда Мо Жань снова поднимал голову и смотрел на него, желание во взгляде уже было полностью скрыто за всепоглощающей нежностью.

Эта нежность была настолько безбрежна, что у Чу Ваньнина появлялось странное ощущение…

Казалось, Мо Жань держит в ладонях глиняного человечка, которого до этого разбили, а потом склеили по кусочкам, и стоит ему нажать посильнее, как он рассыпется в пыль.

На самом деле Чу Ваньнина такое спокойное и неспешное развитие отношений вполне устраивало. Хотя эротические сны, полные безудержной страсти и огня, бередили его душу, но на такого рода вещи лучше смотреть со стороны, ведь неизвестно, смог бы он выдержать, стань они реальностью.

В любом случае, как бы влюбленные не сдерживали свои чувства, тщательно придерживаясь всех норм приличия, это не могло продолжаться долго.

В тот день Чу Ваньнин пообедал, встал с места и, прихватив с собой персик, собрался уйти. Но прежде чем он успел откусить хоть кусочек, его запястье оказалось поймано чужой рукой. Пораженный Чу Ваньнин поднял взгляд и, увидев Мо Жаня, внезапно осипшим голосом выдохнул:

— Что ты делаешь?!

Автору есть что сказать:

Маленький спектакль: «Все виды ответов на вопрос: что ты делаешь!?»

Чу Ваньнин: — Что ты делаешь? －－

Мо Жань: — Граблю тебя.

Чу Ваньнин: — Что ты делаешь? －－

Мо Жань: — Твой младший братишка весь истомился. У тебя есть зажигалка? Ну или спички хотя бы! Дай прикурить!

Чу Ваньнин: — Что ты делаешь? －－

Мо Жань: — Учитель, сегодня на уроке вы прямо блистали талантами. Уверены, что хотите сделать выговор моему отцу? А давайте вы, прежде, чем встретитесь с этим стариком[4], лучше познакомитесь с его сыном.

[4] 老子 lǎozi отец; я (гневно или шутливо о себе). От переводчика: контекст тут в том, что лучше Учителю встретиться с 1.0, чем с 0.5.

Чу Ваньнин: — Что ты делаешь? －－

Мо Жань: — Офицер Чу, ранее я предупреждал вас, что вы не должны вмешиваться в это дело и мешать расследованию. Однако вы продолжаете лезть и явно ищете неприятностей, так что не вините меня в том, что я помещаю вас под домашний арест. Вы вынудили меня!

Чу Ваньнин: — Что ты делаешь? －－

Мо Жань: — Братец такой замечательный. Ты во всем прав, а я на все согласен, так почему бы нам не пойти вон в тот дом, чтобы потрахаться? Не шевелись и не кричи. Ты же не хочешь, чтобы все эти люди увидели, как ты краснеешь от стыда?

Глава 183 - Учитель, я бросил есть острое

[1] 戒辣 jièlà цзела — воздерживаться от острого/секса/ярости, где 戒 jiè цзе — остерегаться; дать обет воздержания; отказаться от; 辣 là ла — острое/пряное; порок/секс; ярость/гнев.

Вокруг не было ни души. Мо Жань затолкнул Чу Ваньнина в переулок за залом Мэнпо, который оказался таким узким, что после того, как туда вошел Мо Жань, места почти не осталось.

Все еще державший в руке персик Чу Ваньнин удивленно уставился на него.

Видимо, длительное воздержание сложно давалось молодому мужчине в полном расцвете сил, и, в конце концов, самоконтроль Мо Жаня дал трещину. Его дыхание участилось, грудь часто вздымалась, ярко блестевшие черные глаза не отрываясь смотрели на Чу Ваньнина. Внезапно он протянул руки, чтобы обнять его.

— Мой персик!.. — вскрикнул Чу Ваньнин.

Но было слишком поздно стенать. Свежий, сочащийся сладким соком плод уже упал на землю и, ударившись о стену, остался лежать неподалеку от них.

— Учитель, — полное томления и неудовлетворенного желания горячее дыхание опалило ухо Чу Ваньнина. Мо Жаню пока еще удавалось держать себя в рамках допустимого и, хотя его голос был опален страстью, больше никаких действий он не предпринимал.

Удерживая Чу Ваньнина в кольце своих рук, он глухо прошептал:

— Я больше не могу это терпеть.

Чу Ваньнин широко открыл глаза:

— Что случилось, у тебя что-то болит?

Услышав его вопрос, Мо Жань поначалу замер от изумления, а потом рассмеялся в голос. Он перехватил руку Чу Ваньнина, которой тот пытался потрогать его лоб и, приложив к губам, нежно поцеловал.

Не на шутку встревоженный Чу Ваньнин нахмурил брови и строго сказал:

— Если ты плохо себя чувствуешь, я отведу тебя к старейшине Таньлану.

— Не нужен мне этот прокисший зимний разносол, — беспомощно пробормотал Мо Жань, — мне бы свежей капусткой похрустеть.

Только тут Чу Ваньнин сообразил, в чем дело. Изменившись в лице, он попытался скрыть смущение за вспышкой гнева:

— Кого ты капустой назвал?

Мо Жань рассмеялся:

— Виноват, исправлюсь.

Замолчав, он уставился на Чу Ваньнина влажными черными глазами.

— Но, Учитель, я так скучаю по тебе.

Он обнимал его так нежно и смотрел так ласково, что гнев Чу Ваньнина из-за глупого «капустного» прозвища вмиг улетучился, и на его месте осталось лишь смущение, осевшее нежным розовым румянцем на кончиках его ушей. Неловкая пауза затягивалась, и Чу Ваньнин пробормотал:

— ...Мы ведь только что ели за одним столом.

— Это не в счет.

— ...

— Учитель, я просто хочу побыть с тобой хотя бы еще чуть-чуть. Каждый раз, когда ты заканчиваешь есть, то сразу уходишь. А когда мы с тобой среди этой толпы людей, я даже не могу прикоснуться к тебе… — в голосе мужчины явно прозвучали нотки обиды. — Останься со мной подольше, не возвращайся домой прямо сейчас.

Щеки Чу Ваньнина вспыхнули от возбуждения. Сердце словно взбесилось, пытаясь вырваться из груди. Исходящие от тела Мо Жаня жар, страстная жажда и нетерпение оказались настолько заразительными, что даже когда он вжался в него всем телом, Чу Ваньнин не смог выдавить ни слова возражения.

Мо Жань пробормотал:

— Учитель, просто позволь мне пообнимать тебя вот так еще немного...

На Пике Сышэн им и правда оказалось очень сложно уединиться, и особенно очевидной эта проблема стала именно сейчас, когда в орден все чаще наведывались посланники различных духовных школ с предложениями о заключении союза. Сюэ Чжэнъюн постоянно утаскивал Чу Ваньнина посовещаться, поэтому времени на личные встречи становилось все меньше.

Во время еды они не могли сесть слишком близко друг к другу. Всегда приходилось помнить о толкущихся вокруг зорких учениках, которые из-за малейшей неосторожности могли заподозрить что-то неладное. Вот так и вышло, что после возвращения на Пик Сышэн им редко удавалось даже просто подержаться за руки.

Неудивительно, что после столь длительного воздержания Мо Жань не выдержал.

С наступлением темноты все больше и больше людей выходило из Зала Мэнпо. Несколько непоседливых учениц, проходя мимо переулка, натолкнулись на выращенную старейшиной Сюаньцзи огненную крысу. Крысеныш с огоньком на кончике хвоста воинственно запищал, вызвав шквал визга и смеха. От такой суеты Чу Ваньнину стало не по себе, и он оттолкнул Мо Жаня:

— Выходи!

— Еще немножечко...

— Сейчас опять кто-нибудь придет, выходи.

В конце концов, Чу Ваньнин всегда был человеком сдержанным и скромным. Даже если Мо Жаню удалось разбудить в нем желание, он все равно не терял голову от внезапно нахлынувшей страсти. Мо Жань тяжело вздохнул и, хотя ему этого совсем не хотелось, разжал руки. Чу Ваньнин тут же покинул погруженный в темноту узкий переулок, после чего выжидательно оглянулся на него.

— Почему ты все еще не вышел?

Пытаясь скрыть неловкость, Мо Жань смущенно кашлянул и предложил:

— Учитель, иди вперед, а я тут еще немного постою.

Озадаченный Чу Ваньнин собирался еще что-то сказать, но тут его взгляд скользнул по лицу Мо Жаня. Кожа цвета спелой пшеницы, казалось, слегка покраснела, а яркие черные глаза лихорадочно мерцали, словно звезды в ясную лунную ночь.

Старейшина Юйхэн начал догадываться, в чем тут может быть дело, и непроизвольно посмотрел вниз. В тот момент, когда Чу Ваньнин своими глазами увидел изменения определенной части тела Мо Вэйюя, он почувствовал себя так, словно его покусали ядовитые насекомые. От прилива крови к голове у него загудело в ушах, а сам он покраснел до кончиков волос.

— Ты... ты просто… — так и не закончив предложение, он сердито тряхнул рукавами и с самым мрачным видом ринулся прочь.

С того случая прошло десять дней. Хотя Мо Жань по-прежнему держал в клетке своего внутреннего волка, каким бы ласковым и послушным он ни казался, страстный огонь в его крови разгорался все сильнее и от надвигающейся бури было уже не спрятаться за потрескавшимися стенами уважения и воздержания. Каждое утро и каждый вечер он смотрел на восседающего на высоком помосте старейшину Юйхэна, и страстное желание в его глазах было уже невозможно скрывать. Хуже того, с каждым днем его жажда становилась все более явной и очевидной.

Когда ты одержим кем-то, то как ни старайся скрыть свою любовь, все равно не сможешь этого сделать.

Время от времени Сюэ Мэн случайно замечал странные взгляды, которые Мо Жань бросал на учителя во время их совместных занятий. В такие моменты он в шоке смотрел сначала на него, а потом на Чу Ваньнина, но, так как в своем нежелании видеть некоторые вещи юный феникс был упрямее осла, он даже представить не мог на какую кривую дорожку ступил его брат. Чем больше он смотрел, тем меньше понимал, что за странный огонь горел в глазах этого сукина сына.

Подсознательно Сюэ Мэн чувствовал душевный дискомфорт, но не мог понять, в чем его причина.

Однажды во время утренних занятий Сюэ Мэн воспользовался тем, что вокруг никого нет и, понизив голос, обратился к Мо Жаню:

— Эй, я хочу спросить тебя кое о чем.

— И о чем же?

— Учитель ведь болен?

Мо Жань испугался не на шутку:

— Почему ты это говоришь? Что с Учителем? Почему я ничего не знаю?

— Ты не знаешь? — озадаченный Сюэ Мэн потер подбородок. — Странно. Тогда почему в последнее время ты постоянно пристально смотришь на него и бесконечно окружаешь такой заботой?

— ...

После его слов Мо Жань прочистил горло и, опустив взгляд, пробормотал:

— О чем ты только думаешь. Не наговаривай на Учителя.

— Я не наговариваю, — помолчав, обиженно пробормотал совсем растерявшийся Сюэ Мэн, — тогда чего ты на него так пялишься?

— Ты что-то не то увидел.

— Я не слепой[2].

[2] 瞎 xiā ся — слепой, косоглазый; бестолковый; тупой.

— Ты слепой.

— Я слепой? Тогда ты псина!

Два здоровяка, которым давно перевалило за двадцать, ссорились, как малые дети. Сидевший на платформе Чу Ваньнин, услышав, что они опять лаются, бросил на них самый что ни на есть ледяной взгляд. Оба возмутителя спокойствия тут же послушно замолчали и, опустив головы, продолжили переписывать названия лекарственных трав, но под столом их локти втайне продолжили борьбу. В какой-то момент Мо Жань вдруг ослабил нажим и без предупреждения убрал руку.

Сюэ Мэн, который бросил все силы на то, чтобы перебороть Мо Жаня, вместе с опорой в виде чужого локтя потерял равновесие и с грохотом повалился прямо на него.

Довольный Мо Жань ударил по колену и радостно хохотнул:

— Ха-ха-ха-ха!

Сюэ Мэн так разъярился, что забыл, где находится, и в царящей вокруг умиротворяющей тишине раздался его громкий вопль:

— Ах ты наглец бесстыжий! Специально позоришь меня!

— Мо Вэйюй! Сюэ Цзымин! — увидев, что его собственные ученики в очередной раз ударили в грязь лицом, Чу Ваньнин рассердился. Подняв на них ледяной взгляд глаз феникса, он нахмурил брови и тихо сказал:

— Хотите подраться — выйдите вон! Не мешайте людям заниматься.

Мо Жань сразу же с самым серьезным и покорным видом ответил:

— Да, Учитель.

Сюэ Мэн с большой неохотой попытался успокоиться, но все еще испытывал злость и чувствовал себя униженным из-за этого нелепого падения. Подумав немного, он оторвал небольшой кусок бумаги и, написав на нем несколько слов, скомкал и бросил его в Мо Жаня.

Шух!

Он никак не думал, что бумажный комок пролетит над головой адресата и упадет между страницами чужой книги, где его и подберет изящная белая рука. Ши Мэй озадаченно развернул смятую записку и прочитал написанные на ней слова:

«Ты ведь не просто так пялишься на него! Тебе точно от него что-то нужно! Ты хочешь, чтобы учитель передал тебе свою секретную технику!»

Снизу была нарисована перечеркнутая черным крестом собака.

Ши Мэй: — ...

После утренних занятий Чу Ваньнина нашел Сюэ Чжэнъюн, сообщивший, что раз уж Пламя Бедствия выжгло земли Линьи и там нельзя будет жить как минимум лет пять, спасенных беженцев необходимо разместить по селениям, находящимся под защитой Пика Сышэн.

— Людей, которых мы привезли с собой, уже расселили в городе Учан, поселке Фэнхэ[3] и деревне Байшуй[4]. Как и тех, которых спасли вы с Мо Жанем, — сказал Сюэ Чжэнъюн. — Вот только в Учане все они не поместятся, так что, думаю, лучше отвезти половину вновь прибывших в деревню Юйлян, где как раз не хватает молодежи.

[3] 白水 báishuǐ байшуй «чистая вода».

[4] 丰禾 fēnghé фэнхэ «обильный колос».

— Да, думаю, Юйлян — хорошее место для того, чтобы начать новую жизнь, — согласился Чу Ваньнин.

Сюэ Чжэнъюн кивнул:

— Хотя Юйлян находится совсем рядом, лучше вам выехать пораньше. Нужно организовать переселение множества людей. Мэн-эр не уверен, что имеющихся там запасов риса, масла, соли и дров хватит, чтобы обеспечить всех беженцев. Я попрошу Ши Мэя отправиться с вами, чтобы оказать посильную помощь.

— ...Ладно, — ответил Чу Ваньнин.

Для жителей деревни Юйлян Чу Ваньнин и Мо Жань были старыми знакомыми. Староста деревни узнал об их прибытии за два дня из сообщения Сюэ Чжэнъюна, поэтому уже с самого утра ждал у ворот появления бессмертных господ с Пика Сышэн. Была там и Лин-эр, которая за это время расцвела и стала еще краше. Увидев Мо Жаня, она поспешила радушно приветствовать его.

Мо Жань даже немного растерялся от такой теплой встречи, но быстро пришел себя и с улыбкой спросил:

— Барышня не отправилась искать счастья в Верхнее Царство?

— Нет, к счастью, я не поехала туда. Если бы тогда я отправилась в Линьи, то, боюсь, лишилась бы даже жизни, — Лин-эр со страхом похлопала себя по своей привлекающей мужские взгляды полной груди. — В эти неспокойные времена лучше уж остаться в Нижнем Царстве. Учитывая, что творится в мире, деревенская жизнь с каждым днем становится все привлекательнее... Раньше мы все так хотели попасть в Верхнее Царство, а теперь вот видим, как люди оттуда переселяются к нам. Никогда такого не было. Никогда!

— Так и есть, — услышав слова девушки, кто-то из местных жителей решил поддержать ее, — все течет, все меняется[5]. С нашим главой Сюэ, кто знает, может, через десять или двадцать лет люди из Верхнего Царства будут мечтать переехать сюда?

[5] 山不转水转 shān bù zhuàn shu zhuàn шань бу чжуань шуй чжуань «нельзя повернуть гору, но реку повернуть можно» — только гору нельзя повернуть; все в мире меняется.

Ши Мэй тихо сказал:

— Нижнее Царство страдает уже сотню лет, но у любой реки есть другой берег и не существует бескрайнего моря, так что пришло время им терпеть лишения, а нам пожить хорошей жизнью.

Во время разговора он раздавал местным жителям переданную госпожой Ван травяную мазь. Приглядевшись, Мо Жань обнаружил на пломбе змеиный герб ордена Гуюэе и не смог сдержать изумленный возглас:

— Это же... лекарственная мазь, сделанная руками самого Великого Мастера Ханьлиня?

— Да, ее прислал глава Цзян несколько дней назад.

Услышав их, Чу Ваньнин сказал:

— В отличие от Дворца Хохуан Цзян Си прислал по-настоящему полезные вещи. В этих землях слишком много злых духов, демонов и прочей нечисти, поэтому наш глава не мог отказаться от такого щедрого дара и с благодарностью принял его.

— Вот оно что... — пробормотал Мо Жань. — Но присылать целебные эликсиры, созданные руками самого Мастера Ханьлиня, для лечения простых смертных — как-то слишком уж щедро. Эх!...

В воздухе так и осталась висеть не сказанная им фраза: «Эх, этот Цзян Си и в самом деле невероятно богат».

Когда-то на аукционе в Палате Сюаньюань Чу Ваньнин купил несколько флаконов Ароматной росы Тапира за два с половиной миллиона золотых, а теперь Цзян Си щедрым взмахом руки взял и отправил им в дар целый обоз не менее драгоценных снадобий.

Расстроенный Мо Жань сунул мазь в карман и мысленно вздохнул: «Раз уж духовной школе Жуфэн в самом деле пришел конец, ее место уж точно займет не Пик Сышэн, а орден Гуюэе. Потребуется не меньше сотни лет, чтобы Нижнее Царство могло хотя бы приблизиться к лидирующему положению в мире совершенствования».

После дня напряженной работы запасы провизии и одежды для беженцев из Линьи были распределены по пустующим домам, а сами дома подготовлены к заселению. Закончив с уборкой, учитель и его ученики собрались отправиться в обратный путь, но староста настоял на том, чтобы они остались на ужин. Не желая обидеть этих простых людей отказом, заклинатели последовали за стариком в храм предков[6] деревни Юйлян.

[6] 宗祠 zōngcí цзунцы [родовой] храм предков — место, где хранятся мемориальные доски умерших предков семьи, проводятся различные семейные церемонии или решаются семейные дела.

В этом храме местные жители собирались для празднования больших событий, например, на традиционный ужин в канун Нового года и большое представление на Фестиваль Фонарей. В этот день, чтобы радушно принять вынужденных переселенцев из Верхнего Царства, они расставили более тридцати банкетных столов, зарезали быка и с десяток овец, а также приготовили много риса и лапши.

Староста деревни с прошлого раза запомнил, что Чу Ваньнин не ест острую пищу, и специально для него подготовил постный стол, предложив сесть за него всем, кто не привык есть пряные блюда.

В основном это были те беженцы, которых Мо Жань и Чу Ваньнин спасли из Пламени Бедствия. Они уже успели познакомиться с холодным темпераментом Бессмертного Бэйдоу, поэтому, сидя с ним рядом, чувствовали себя не в своей тарелке. Из вежливости люди не могли пересесть в другое место, и в то время как за другими столами деревенские жители весело болтали и пили, за их столом воцарилась напряженная атмосфера всеобщей неловкости, когда все просто ели, боясь проронить лишнее слово.

Мо Жань, который прекрасно готовил, подрядился помогать на кухне и вышел в общий зал, только когда последнее блюдо было подано. Медовая кожа блестела от пота, глаза ярко сияли, а точеный профиль и молодецкая стать не могла не привлечь внимание женщин всех возрастов.

— Готовы манты с бульоном внутри[7]!.. — громко объявила дородная женщина, в руках которой была большая бамбуковая решетка для варки на пару. — На каждый стол по двенадцать штук: шесть с парным мясом и шесть с грибами-шиитаке и мясом! Ешьте, пока горячие!

[7] 灌汤包子 guàntāng bāozǐ гуаньтан баоцзы «баоцзы с бульоном внутри» — напоминают манты или большие пельмени с начинкой, которые варятся на пару.

Улыбающийся Мо Жань принялся помогать женщине разносить манты по столам.

— Спасибо, бессмертный Мо!

— Спасибо, бессмертный!

Малыш, который был хорошо знаком с Мо Жанем, громко закричал:

— Спасибо, братец Вэйюй!

Лин-эр внимательно наблюдала за каждым движением Мо Жаня, не в силах отвести от него горящего желанием взгляда. Хотя она уже знала, что не нравится ему и ей никак его не получить, но все равно не могла перестать глазеть...

Ох, ну и ладно, ничего страшного нет, если она просто на него посмотрит.

— Спасибо, бессмертный Мо, — томно шевеля алыми губами самым что ни на есть нежным голоском поблагодарила она, когда мужчина подошел к ее столу.

В ответ Мо Жань одарил ее искренней улыбкой, в которой не было и намека на интерес. Ослепленная и обезоруженная Лин-эр, которая изначально просто хотела привлечь к себе внимание этого красавца, сама оказалась смущена и поспешно опустила голову.

В итоге необслуженными остались два стола: за одним из них сидел Чу Ваньнин, а за другим – Ши Мэй, которые из-за разных пристрастий сели порознь. Сначала Мо Жань обслужил стол Чу Ваньнина. Увидев его, Учитель нахмурился и сделал ему выговор:

— Хватит уже хлопотать, еда стынет.

Когда он подошел к столу Ши Мэя, тот с улыбкой сказал:

— А-Жань, ты просто мастер на все руки, спасибо.

— Ха-ха, могло быть и лучше, к тому же я просто помогал тетушке.

После этих слов Мо Жань повернулся, чтобы уйти. Ши Мэй решил, что он хочет сходить за тарелкой для себя, поэтому подвинулся, освобождая ему место на скамейке, и предложил:

— Садись здесь. Я уже заказал еще одну чашку с мантами специально для тебя.

Сначала Мо Жань остолбенел от неожиданности, потом неловко почесал затылок и с улыбкой сказал:

— Я хочу сесть за стол Учителя.

— ...С каких пор ты перестал есть острую пищу? Там ведь сидят только те, кто не ест острое.

— Я бросил, — сказал Мо Жань.

Ши Мэй какое-то время молчал. На мгновение его взгляд опасно потемнел, но почти сразу он вновь широко улыбнулся и со смехом произнес:

— Я, конечно, слышал о людях, которые бросали пить и курить, но еще никогда не слышал, чтобы кто-то бросил есть острый перец.

— Не стоит сравнивать это с курением. Если долго не есть такую пищу, то потом не так уж и хочется, — махнув рукой, Мо Жань снова направился на кухню, с улыбкой напутствовав, — а ты давай ешь манты, а то бульон остынет и будет не так вкусно.

Автору есть что сказать:

Мо Жань: — Я собираюсь бросить есть острое.

Чу Ваньнин: — Зачем самому себе создавать проблемы.

Ши Мэймэй: — Ты не сможешь бросить есть острое. Это как научить Учителя есть полезные сладости, учитывая его дурное пристрастие к сладким извращениям[8].

[8] 变态甜 biàntài tián бяньтай тянь «сладкие извращения».

Сюэ Мэнмэн: — Вот не понимаю я вас, гомосеков! Хотите встречаться — зеленый свет! Но зачем вы вовлекаете в свои извращенские игры мой любимый перчик?

Перчик: — Уа-а-а! *безутешно рыдает*

Глава 184 - Учитель, я заставил тебя слишком долго ждать

Быстро сходив на кухню, Мо Жань вернулся с полной тарелкой риса и коробом для закусок и сел рядом с Чу Ваньнином.

Чу Ваньнин был несколько удивлен его выбором и с сомнением уточнил:

— Ты... не пойдешь к столу Ши Мэя?

Мо Жань удивленно воззрился на него:

— А зачем мне идти к его столу?

Услышав его ответ, Чу Ваньнин сразу же воспрял духом и его настроение значительно улучшилось. Опустив глаза, он несколько раз кашлянул и пробормотал:

— Я думал, еда с того стола тебе больше по вкусу.

Мо Жань посмотрел на порозовевшие кончики ушей и внезапно его осенило: неужели Чу Ваньнин ревнует? От этой мысли его сердце затрепетало в груди. С улыбкой он склонился к Чу Ваньнину и прошептал ему на ухо:

— Мне по вкусу быть там, где есть ты.

Уши Чу Ваньнина стали малиновыми от смущения.

Сначала он упирался коленями в ноги Мо Жаня, но теперь это прикосновение вдруг стало ощущаться как-то уж слишком остро, и он захотел отодвинуться. Однако Мо Жань не дал ему этого сделать и под прикрытием стола нагло схватил его за ногу.

— Ты!..

Его вскрик тут же привлек внимание сидевших за их столом людей:

— Господин бессмертный, что случилось?

Сообразив, что он повел себя недостойно, Чу Ваньнин заставил себя успокоиться и холодно ответил:

— Ничего.

Мо Жань спрятал улыбку, про себя решив, что ревнующий Чу Ваньнин ему очень даже нравится.

На самом деле он не собирался делать ничего безрассудного или развратного, ведь сейчас игра не стоила свеч[1], а просто хотел удержать его рядом.

[1] 杀敌五百自损一千 shādí wǔbǎi zì sǔnyīqiān шади убай цзы суньицянь «уничтожить пятьсот врагов, пожертвовав тысячей солдат».

Поэтому Мо Жань снова потянул Чу Ваньнина за ногу, по-детски навязчиво пытаясь уговорить его опереться о себя.

Тот опять попытался отодвинуться, и он снова вернул его назад.

В конце концов Чу Ваньнин не выдержал и пнул его под столом, но отодвигаться больше не стал.

Довольный Мо Жань весело рассмеялся, на что Чу Ваньнин проворчал:

— Ты просто ненормальный.

После чего они оба принялись за еду.

Мо Жань украдкой глянул в тарелку Чу Ваньнина и, как и ожидалось, там оказался лишь пучок зелени и кусок тофу. Похоже, манты с бульоном внутри уже съели сидевшие за столом не знающие меры и приличий дети.

Тогда Мо Жань вручил Чу Ваньнину принесенный им с кухни бамбуковый короб.

— Что это?

Склонившись, Мо Жань зашептал:

— Плетенка с мантами. Шесть с икрой[2] краба и шесть с мясом очищенных креветок. Я сделал их специально для тебя… Тсс, молчи и ешь быстрее. Так и знал, что ты лучше голодным сидеть будешь, чем начнешь соперничать за еду с другими людьми.

[2] 蟹黄 xièhuáng сехуан — «икра» краба: совокупность яичников c не выведенными яйцеклетками и пищеварительных желез самок краба, считается очень полезным для здоровья деликатесом.

— ...

Если бы он начал есть за общим столом приготовленные специально для него баоцзы, это точно не осталось бы без внимания, поэтому смущенный Чу Ваньнин в нерешительности замер на месте. Однако стоило ему взглянуть в сияющие искренностью и заботой глаза Мо Жаня, на его испачканную в муке щеку, и он не смог ему отказать.

Тем более, что сама эта фраза «я приготовил это специально для тебя» захватила в плен его сердце.

Все также молча Чу Ваньнин открыл короб и, используя палочки, застопорил крышку в вертикальном положении, чтобы спрятать от окружающих его содержимое. Но как бы он ни пытался скрыть очевидное, стоило ему откинуть крышку и по залу стал распространяться утонченный аромат запеченного в нежном тесте крабового мяса. Как только он вонзил зубы в нежное тонкое тесто, наваристый, обжигающий рот бульон брызнул на язык, согрев своим жаром не только тело, но и душу.

— Ну как, вкусно? — сгорая от нетерпения, Мо Жань внимательно следил за выражением его лица. В его глазах ясно читалась надежда получить похвалу.

Полностью вовлеченный в процесс Чу Ваньнин, не отрываясь от еды, сказал:

— Неплохо, ты тоже попробуй.

— Я не буду есть, это все для тебя, — со счастливой улыбкой на губах Мо Жань не сводил с него пронизанных теплом и светом черных глаз. — Если нравится, попробуй еще с мясом креветки?

Этот молодой человек так искренне и неотрывно смотрел только на него своими черными как смоль глазами, из-за муки на щеке казавшимися еще ярче, и выглядел таким уязвимым и очаровательным, что сердце Чу Ваньнина не могло не дрогнуть.

Он все еще не мог понять, почему Мо Жань оставил красавца Ши Мэя и обратил свой взор на него. Но сейчас в этом ясном и уверенном взгляде не было и намека на то, что в его сердце осталось место для кого-то другого, что не могло не вселить уверенность в сердце любого даже самого неуверенного в себе человека.

После ужина староста деревни пригласил всех пойти посмотреть представление труппы бродячих артистов, которое должно было пройти на установленном около реки деревянном помосте, откуда уже доносился звон цимбал и звуки хуциня[3]. На сцену вышли шуты, акробаты и актеры с выбеленными лицами[4]. Струящиеся рукава плыли по ветру, яркие маски сменяли друг друга, один из артистов под барабанную дробь поднял голову к небу и, убрав медную трубку изо рта, изрыгнул столб пламени. В огненной вспышке ярко засверкали бусы и заколки в волосах актеров и зрителей. Толпа ахнула и разразилась громкими аплодисментами.

[3] 胡琴 húqin хуцинь — китайский аналог скрипки: музыкальный инструмент со смычком, пропущенным между двумя его струнами.

[4] Здесь речь идет об артистах пекинской оперы (京剧 jīngjù цзинцзюй), которая очетает в себе музыку, вокальные партии, пантомиму, танцы и акробатику.

Чу Ваньнина никогда не интересовали подобные низкопробные трюки. Во-первых, уловки простых смертных выглядели слишком уж неловко, а так как он с первого взгляда мог раскрыть секрет их фокусов, то не испытывал никакого азарта, а значит и удовольствия. Во-вторых, во время таких представлений вокруг сцены яблоку было негде упасть, а ему никогда не нравились шум и суета.

Так как не только он, но и Ши Мэй оказались не заинтересованы, они без лишних слов собрались покинуть деревенский праздник. Мо Жань не стал возражать и просто молча пошел рядом с ними, лишь оглянувшись напоследок на ярко освещенную сцену.

Ши Мэй мягко напомнил ему:

— Пойдем, уже поздно. Глава, наверное, уже начал волноваться.

— Угу.

Мо Жань без лишних слов склонил голову и поспешил догнать своих спутников, но, пройдя всего несколько шагов, услышал, как Чу Ваньнин с деланным равнодушием спросил:

— Хочешь посмотреть?

— Это ведь «Ван Кай и Ши Чун состязаются в богатстве[5]». Довольно интересная постановка.

[5] 王恺和石崇斗富 «Ван Кай и Ши Чун состязаются в богатстве». Предание о хвастовстве и бахвальстве. В династию Цзинь (III – V вв.) сановники Ши Чун и Ван Кай, соперничая в роскоши, не знали меры в пышности одежд и колесниц, доходя в изощренности до пределов возможного, а цзиньский государь У-ди, доводившийся Ван Каю племянником, постоянно ему содействовал. Ван Кай однажды сделал полог из фиолетового шелка длиной в сорок ли, но Ши Чун решил перещеголять соперника и построил навес из пурпурной (королевской) парчи длиной в пятьдесят ли (25 километров). В связи с этой историей есть устоявшаяся фраза «Воздвигнуть парчовый навес длиною в пятьдесят ли» — сильно хвастаться богатством.

Он не признал, что хочет посмотреть на представление, но и не стал этого отрицать, поэтому Чу Ваньнин, выслушав его ответ, спокойно сказал:

— Тогда давай вернемся и посмотрим.

Ши Мэй застыл в растерянности:

— Учитель, мы уже задержались из-за ужина и не вернулись вовремя. Если еще и на представление останемся...

Чу Ваньнин прервал его:

— Просто посмотрим и сразу вернемся.

Ши Мэй кротко улыбнулся и мягко ответил:

— Хорошо, как скажете, Учитель.

Все трое вернулись и, протиснувшись сквозь оживленную толпу, пробрались поближе к сцене. Многие беженцы из Линьи никогда раньше не были в здешних местах и не видели традиционную сычуаньскую оперу. Порхающие в воздухе длинные струящиеся рукава, яркие костюмы и постоянно сменяющиеся гротескные театральные маски изумляли их. Многие цокали языками от восхищения. Чтобы маленькие дети могли видеть происходящее на сцене, взрослые сажали их себе на плечи.

— Государь пожаловал мне кораллы и дерево из яшмы. Эти бесценные сокровища ослепляют….

На сцене Ван Кай и Ши Чун пыжились изо всех сил, пытаясь показать кто из них богаче, краснея от гнева и пытаясь потеснить противника.

— Кто еще сможет выстлать обратный путь в пятьдесят ли* пурпурным шелком?

— Отлично! Ха-ха-ха, так принеси еще отрез!

Глаза всех, кто смотрел представление, ярко сияли, дети спешили набить рот пирожными, чтобы освободить руки и вместе со взрослыми громко хлопать в ладоши.

Это было не Верхнее Царство, где больше всего ценились хорошие манеры. Здесь люди все вместе с детским простодушием радовались зрелищу. Никто не сидел с невозмутимым лицом, потягивая жасминовый чай, пока слуга разминал ему спину, служанка обмахивала опахалом, а актеры, не чувствуя поддержки зрительного зала и не вкладывая душу, просто отрабатывали гонорар. Так уж вышло, что там, где всем правит богатство и изысканность манер, частенько царит атмосфера скуки и даже самая прекрасно исполненная ария «Князь расстается с наложницей[6]» звучит пресно и безвкусно.

[6] 霸王别姬 bà wáng bié jī ба ван бэй цзи «князь [баван] расстается с наложницей» ария из классической пекинской оперы; омофон: расставание черепахи (рогоносца) со сверчком.

Эти люди были простыми и бесхитростными, зато прямо-таки горели энтузиазмом. Дурно воспитанные и шумные, они толпились, наступая друг другу на ноги, громко аплодировали и еще громче кричали, распространяя вокруг себя живую энергию праздника. Качаясь на волнах всеобщего веселья, Чу Ваньнин почувствовал себя не в своей тарелке. Такой скучный человек, как он, скорее предпочел бы сидеть за чашкой чая в Верхнем Царстве, слушая заунывную арию «Князь расстается с наложницей», вместо того чтобы стоять в возбужденной толпе, наблюдая, как Ван Кай препирается с Ши Чуном.

Рядом с ним был еще один человек, которому тоже не нравилась эта шумная атмосфера деревенского праздника.

Он стойко терпел толкотню и шум, но от пения зурны и звона медных тарелок и колокольчиков у него очень скоро разболелась голова. Воспитание не позволяло этому вежливому мужчине проявлять недовольство, и он продолжал сохранять доброжелательное выражение лица ровно до того момента, когда на сцене с «разбитыми кораллами» стоящий рядом рослый детина вдруг резко подпрыгнул на месте и начал колотить в ладоши, да так интенсивно, что случайно опрокинул чайный напиток[7] стоявшего рядом с ним паренька прямо на Ши Мэя.

[7] 茶汤 chátāng «чайный отвар» — чай и компот, а также заваренный на чайной основе просяной суп; жидкая каша из просяной муки с сахаром и чаем.

— Ох! Виноват! Вы уж простите!

— Господин бессмертный! Как же неудобно-то вышло, я такой неуклюжий!

Ши Мэй поспешил успокоить их:

— Ничего страшного, это пустяк.

Но теперь на его одежде было большое неряшливое пятно. Вздохнув, он с сожалением сказал Чу Ваньнину:

— Учитель, давайте я отправлюсь обратно без вас. Как переоденусь, сразу доложу уважаемому главе, что поручение выполнено.

Чу Ваньнин спокойно напутствовал его:

— Хорошо, будь осторожен в пути.

Ши Мэй улыбнулся, попрощался с Мо Жанем и ушел. Про себя Чу Ваньнин решил, что использованная его учеником тактика отступления очень даже хороша. Может, ему самому поискать в толпе человека, который его толкнет? При удачном исходе у него появится прекрасный повод сбежать от этих восторженных людей. Пока он размышлял на эту тему, толпа вдруг взорвалась аплодисментами и подбадривающими криками. Подняв голову, он взглянул на сцену и увидел, что негодующий усатый Ван Кай начал изрыгать пламя.

Бах!...

Столб огня вырвался из его рта и взметнулся над речной гладью, на миг превратив темные воды в оранжево-алый поток.

Толпа пришла в дикий восторг.

— Ух ты!

— Давай еще! Сделай это еще раз!

— … — Чу Ваньнин не понимал, что в этом такого интересного... Приведите сюда Сюэ Мэна, и он устроит вам огненное шоу безо всяких приспособлений.

Окончательно потеряв интерес к представлению, он вдруг заметил совсем рядом улыбающегося Мо Жаня. Чтобы все отлично видеть такому высокому мужчине не нужно было вытягивать шею или, расталкивая людей, пробираться поближе к сцене. Огненная вспышка высветила красивое лицо, игривые ямочки на щеках, похожие на наполненные сладостью глубокие озера, и бездонные темные очи, в глубине которых за кротостью и нежностью, казалось, загадочно мерцали до поры сокрытые тайные надежды.

Словно почувствовав взгляд Чу Ваньнина, Мо Жань повернул голову и улыбнулся ему еще ярче. Теперь в этих влажных черных глазах он видел лишь собственное отражение.

— Когда я был маленьким, то часто бегал смотреть на уличные представления, но меня каждый раз прогонял управляющий, поэтому я так и не смог досмотреть этот спектакль до конца, — мягко и непринужденно пояснил Мо Жань. — Сегодня я впервые увидел всю постановку. Учитель, тебе понравилось?

— …

Чу Ваньнин посмотрел в его восторженно сияющие глаза и в итоге сказал:

— Ну, неплохо.

Улыбка Мо Жаня расцвела как яркий огненный цветок во мраке ночи. Внезапно со сцены послышалось тихое пение. Занавес опустился и, когда поднялся вновь, перед зрителями предстала новая героиня с густо подведенными черной тушью бровями, в одежде, украшенной множеством синих перьев. «Великий государь испустил дух. На кого в жизни теперь опереться его наложнице…»

— О, это же «Прощай, моя наложница», — Мо Жань с улыбкой посмотрел на Чу Ваньнина. — Пошли? Я, наконец, смог осуществить свою мечту досмотреть «Состязание в богатстве» и теперь можно возвращаться домой.

— Давай посмотрим еще немного.

— А?

— Эта постановка не такая уж и скучная, можно остаться и еще посмотреть.

Приятно удивленный Мо Жань приподнял брови, а затем одарил его сияющей улыбкой:

— Ладно.

«Прощание», «Храм Цзиньшань», «Расследование о двух гвоздях», «Сожаления об убийстве в башне»[8]….

[8] сюжеты-арии из традиционной сычуаньской (пекинской) оперы (всего их более 2000).

Одна ария сменяла другую, но, несмотря на поздний час, никто не расходился, даже наоборот, с наступлением ночи люди становились все более восторженными и воодушевленными.

Они продолжили смотреть представление, и люди вокруг совсем не уставали, а только все больше приходили в восторг.

Следом за Наложницей на сцене появился Мудрец, декламирующий:

— Доброе слово греет три зимы, злая речь ранит, как холод в июне…

Когда очередь дошла до ожесточенной схватки, в которой Сун Цзян[9] убивает Бао Ци[9], одобрительные возгласы и аплодисменты заглушили даже пение актеров на сцене. Охваченные весельем деревенские жители громко орали и хохотали, толкались и хлопали Чу Ваньнина по плечу. Как назло, он сам отрезал себе все пути к отступлению и от собственной беспомощности его накрыло очередным приступом гнева. Именно в этот сложный момент пара теплых рук легла на его плечи.

[9] Сун Цзян и Бао Цзи — персонажи из китайского классического романа XIV века «水浒传 Речные заводи», основанного на народных сказаниях о подвигах и приключениях 108 «благородных разбойников».

Оглянувшись, он встретился глазами с Мо Жанем. Чу Ваньнин и не заметил, когда тот оказался позади него. Широко улыбнувшись, Мо Жань притянул его к себе за талию и заслонил своим большим телом от раздражающих его людей.

На какое-то время громкий смех, крики, звон медных тарелок и бой барабанов стали очень далекими. От взгляда на Мо Жаня у него запылали уши, и Чу Ваньнин поспешно отвернулся, не желая больше пялиться на него.

Атмосфера за его спиной накалилась до предела. Обжигающее дыхание опалило шею, сильная грудь плотно прижалась к нему сзади, длинные сильные пальцы крепко сжали плечи. Барабаны били все быстрее, возвещая начало нового огненного шоу. Взгляды всех зрителей сейчас были прикованы к сцене. Люди кричали, свистели и хлопали в ладоши.

Чтобы не выказать своего волнения, Чу Ваньнин через силу хотел поаплодировать вместе со всеми. Но прежде чем успел поднять руки, он ощутил, что Мо Жань придвинулся к нему еще плотнее, буквально накрыв его своим телом. Возможно, он надеялся, что в этой толчее этого никто не заметит, или дело было в том, что толпа наседала слишком сильно, толкая его к сцене, а может, ему просто захотелось стать ближе к любимому человеку и, соединившись с ним плотью и кровью в единое целое, разделить этот момент всеобщего душевного подъема и безудержного веселья.

Какой бы ни была причина, Мо Жань опустил взгляд и уверенно заключил его в кольцо рук, после чего склонил голову и в тот миг, когда сцену осветил очередной сноп огня, поцеловал Чу Ваньнина в ухо.

Яркое пламя выхватило из темноты ярко разрисованное лицо актера и полностью захватило сердца и умы зрителей.

— Спасибо, что остался со мной, — нежно и чуть хрипло прошептал Мо Жань на ухо Чу Ваньнину, — я знаю, что на самом деле тебе это не нравится.

— ...Не надо надумывать, мне все нравится.

Мо Жань негромко рассмеялся и, закрыв эту тему, обнял еще крепче, уперевшись подбородком в изгиб его шеи.

Когда огонь снова вспыхнул в ночи, Чу Ваньнину вдруг захотелось спросить его об одной вещи. Он открыл рот и...

— Мо Жань, почему ты?..

— Ха-ха-ха! Здорово!

Чу Ваньнин говорил слишком тихо, и его голос просто утонул в гомоне толпы.

— Что? — переспросил Мо Жань.

— ...Неважно, — лицо Чу Ваньнина немного раскраснелось от охватившего его приступа гнева. Он не хотел повторять это дважды. За раз израсходовав все свои душевные силы, теперь он чувствовал лишь невыносимый стыд и точно не собирался еще раз открывать рот.

Мо Жань какое-то время молчал. Он действительно не расслышал вопрос Чу Ваньнина, но все же вдруг сказал:

— Человек, которого я люблю, — это всегда был ты.

— ...

Сердце подскочило в груди Чу Ваньнина и тут же перешло на бешеный бег.

— Это всегда был ты. Но раньше я был слишком глуп и не мог понять своих истинных чувств.

Тук-тук-тук! Грозясь выскочить из груди, сердце стучало в унисон с барабаном на сцене. Звон медных тарелок и колокольчиков звонким эхом резонировал в его теле, собираясь в районе груди.

— Прости.

— …

— Я заставил тебя слишком долго ждать.

Перед его глазами словно вспыхнул ослепительный фейерверк, в ушах загудело, земля ушла из-под ног, поменявшись местами с небом. Стало совершенно непонятно, стоит ли он на тверди земной или утопает в облаках. Сейчас только человек за его спиной был той несомненной реальностью, которая убеждала его, что это все не сон. Прежде ветер не имел формы и цвета, но теперь он превратился в обжигающее дыхание Мо Жаня.

На самом деле Чу Ваньнину и не нужны были долгие объяснения. Он хотел только, чтобы любимый человек просто признал, что тоже любит его. Теперь, когда это случилось, у него голова пошла кругом, весь мир потерял четкость и окрасился во все цвета радуги. Чу Ваньнин не мог думать, не мог шевелиться. С головой погрузившись в бурные волны людского моря, он тонул в ярких красках обрушившегося на него мира и, в конце концов, лишился возможности видеть, слышать, чувствовать вкус, цвет и запах.

Автору есть что сказать:

Не придавайте значения бессистемности выступлений моего маленького оперного театра. В конце концов, это все вымысел и издержки производства. Ха-ха-ха-ха.

Маленький спектакль: «Группа поддержки из деревни Юйлян».

Шимэй (сестренка-наставница): — Ух! Я прямо кожей чувствую, что эта деревня переполнена дурными намерениями в отношении меня.

Псина: — Откуда у тебя такие мысли?

Шимэй: — Ладно, забудем про подрывную деятельность персонажа по имени Лин-эр, в конце концов, дело прошлое. Но вот сейчас я стою себе, никому не мешаю, смотрю представление, и не пойми кто выплескивает на меня чайный отвар. Я так долго оставался в тени, наконец-то смог выйти на сцену и что в итоге? Неужели эта массовка не может быть ко мне подобрее?

Псина: — Ну… может на роли деревенских жителей пригласили людей из кошачье-собачьего фан-клуба (хохочет до слез).

Глава 185 - Учитель пойман с поличным на тайном свидании 18+

Когда сознание вернулось, Чу Ваньнин с большим трудом смог вспомнить, что делал все это время. Он не знал точно, в какой момент они выбрались из шумной толпы и, оказавшись в ближайшей роще, теперь жадно целовались, словно воду глотая обжигающее дыхание друг друга.

Однако эту жажду было не так просто утолить.

Они слишком давно и так отчаянно хотели друг друга, что теперь их страсть была похожа на безумие. Кадыки ходили ходуном, губы и зубы, сойдясь в яростном поцелуе, ранили до крови, но они ничего не замечали и не могли остановиться.

Мо Жань прижал Чу Ваньнина к дереву так сильно, что в его дрожащую спину впечаталась грубая кора. Откуда-то издалека доносилась тихая струнная музыка, но они не слышали ее, ведь в этот момент все звуки, далекие и близкие, рассыпались и рассеялись, оставив в целом мире только их учащенное дыхание.

Напрочь забыв о стыде и приличиях, их влажные губы и языки грубо терлись, спутывались и переплетались друг с другом.

Так бесстыдно и вульгарно…

Чу Ваньнин не желал признавать себя побежденным, но он слишком долго сдерживал свое желание и чувственную жажду, а вырвавшееся на волю пламя другого человека оказалось слишком ярким и пугающим. Страсть Мо Жаня была похожа на сорвавшегося с цепи дикого зверя, который хотел вцепиться ему в глотку, пожрать его плоть и выпить его кровь.

Впервые столкнувшись с такой яростной жаждой, Чу Ваньнин не понимал, что с ними происходит, правильно это или нет, и что теперь с этим делать.

Казалось, что прямо сейчас тот целомудренный, сдержанный и одинокий мужчина, который привык все просчитывать на сто шагов вперед, в один миг был разорван в клочья и полностью уничтожен.

Однако строптивость и упрямство так въелись в его кости, что, барахтаясь в этом бушующем море страстей, он цеплялся за них, как за спасительную корягу, отказываясь покориться и показать свою слабость. Пусть его спина давно уже онемела, а душа почти покинула тело, он все равно стремился проявить инициативу и получить перевес в их любовном поединке, вместо того чтобы расслабиться и, став мягкой глиной в более опытных руках, получать удовольствие от своего первого любовного опыта.

К сожалению, несмотря на большие амбиции, его навыки оставляли желать лучшего.

Все было настолько плохо, что он даже умудрился прикусить кончик языка Мо Жаня, отчего рот тут же наполнился сладковатым вкусом свежей крови. Из-за всех этих неудач его лицо раскраснелось от смущения, а дыхание сбилось.

В итоге наблюдая за его неуклюжими попытками проявить себя, Мо Жань с трудом сдерживал смех. По его мнению, Чу Ваньнин, который старанием пытался компенсировать отсутствие опыта, выглядел невероятно мило и так соблазнительно, что ему тут же захотелось со всей скопившейся в нем за годы воздержания страстью и нежностью преподать ему урок чувственной любви.

Льдинка, что он до сих пор носил в своем сердце, в этот миг окончательно растаяла и превратилась в чистые как слеза ласковые весенние воды, которые своей любовью и нежностью могли наполнить сотни ярко сверкающих расплавленным золотом бездонных озер.

Когда они разъединились, между их влажными ртами развратно и непристойно протянулась тонкая ниточка слюны. Покрасневшие от поцелуев губы припухли, глаза переполнились нежностью и желанием. Дыхание Мо Жаня стало тяжелым, прерывистым и влажным. Опустив голову, он пристально посмотрел в глаза Чу Ваньнина и грубыми подушечками пальцев нежно коснулся его щеки.

На самом деле Чу Ваньнин прекрасно знал, что его навыки на любовном поприще могут вызвать лишь презрительный смех, но одно дело понимать, а другое — принять и признать это. Угрожающе прищурившись, он грозно спросил:

— И над чем ты смеешься?

Увидев, что Мо Жань ничего не отвечает, но его глаза все ярче лучатся от едва сдерживаемого смеха, Чу Ваньнин рассердился еще больше.

— Я делаю что-то... не так, да?

Улыбка из глаз Мо Жаня окончательно перекочевала в уголки его губ. Стоя лицом к лицу с Чу Ваньнином, он снова крепко обнял его. Два подтянутых мужских тела тесно сплелись, и хотя это не было настолько же полно и плотно, как при слиянии мужского и женского тел, зато между ними так искрило, что казалось еще немного и они оба сгорят в огне неудовлетворенного желания.

— Что тут может быть не так? Все просто отлично, — Мо Жань ласково погладил его волосы, а потом, прижавшись виском к его виску, нежно шепнул на ухо, — мой Учитель лучше всех...

— Но ты ведь все еще смеешься!

Улыбка Мо Жаня с каждой секундой становилась все шире. Он чувствовал, что его грудь наполняется жаром, словно раскаленный камень, в то время как скрытое внутри нее сердце делается все мягче, нежнее и податливее.

— На самом деле моя реакция на тебя — нечто большее, чем просто смех!

Сначала Чу Ваньнин не понял скрытого смысла этих слов, но по мере того, как не только грудь Мо Жаня, но и нижняя часть его тела все настойчивее вжимались в него, он не мог не заметить свидетельства его яростного и неистового желания. Сбивчивое горячее дыхание Мо Жаня было таким возбуждающим, волнующим и дразнящим, что у Чу Ваньнина вмиг онемела кожа на голове, в горле пересохло, а тело прошила волна нервной дрожи.

Стоило ему сообразить в чем дело и Чу Ваньнина накрыло осознание, насколько агрессивным, диким и свирепым мог быть этот, казалось бы, нежный и ласковый мужчина, учитывая, что одна его конкретная часть, при желании, запросто могла убить его, просто разорвав внутренности.

Когда все волоски на теле Чу Ваньнина встали дыбом, он попытался оттолкнуть Мо Жаня, но прежде, чем смог поднять руки, обжигающе горячий рот снова впился в его губы, посасывая, облизывая и безжалостно терзая нежные девственные лепестки. Мо Жань тяжело дышал, его изнывающее от страсти тело, желание которого он чувствовал даже сквозь разделяющую их одежду, словно придавило его к земле. От такого напора Чу Ваньнин немного растерялся, чем тут же воспользовался горячий и наглый язык Мо Жаня, который тут же вторгся в его рот и движимый неутолимой жаждой, как одержимый, принялся сосать, тереться и облизывать, осваивая завоеванную территорию… Сознание Чу Ваньнина окончательно отключилось, его ноги обмякли и онемели…

Все его тело дрожало от возбуждения, неведомого ему ранее странного бессилия, приятного жара и сжигающей нутро болезненной страсти.

Чу Ваньнин не помнил, как тем вечером они вернулись на Пик Сышэн. Он был будто не в себе, весь путь находясь в каком-то странном благодатном забытьи. Единственным четким воспоминанием было то, что в тот момент, когда перед расставанием у Павильона Алого Лотоса они снова обнялись и слились в долгом и жадном поцелуе, его вдруг охватила страстная жажда вечно вот так держать любимого человека в своих руках, а еще лучше поглотить его, сделать частью себя... но нет, даже этого было бы недостаточно… слишком мало…

В памяти осталось, как между поцелуями Мо Жань шепотом умолял разрешить ему остаться на ночь в Павильоне Алого Лотоса. Ухватившись за ускользающее сознание, Чу Ваньнин перевел дыхание и, с трудом вспомнив, что он разумный взрослый мужчина, ничего не ответил.

Он сам не знал, почему не согласился — возможно из-за своей болезненной гордости, или оттого, что слишком долго был один и оказался не готов к такому быстрому развитию отношений. А может быть, все дело было в том, что он был слишком закостенелым в своих убеждениях и до обидного неопытным девственником. На краешке сознания Чу Ваньнина билась мысль, что все происходящее с ним сейчас, конечно, очень волнующе и бесконечно соблазнительно, но слишком уж абсурдно, не говоря уже о том, что настолько стремительный ход событий просто застиг его врасплох.

Насилу вырвавшись из объятий Мо Жаня, горящий в любовной лихорадке Чу Ваньнин толкнул дверь и ввалился внутрь своего надводного павильона. В этот момент впервые в своей жизни он понял истинное значение выражения «не смел и головы повернуть».

Сейчас его чувства были натянуты до предела, словно тетива лука, и казалось, если он не выдержит и повернет голову назад, то его желание прорвет плотину, и он уже не сможет оттолкнуть этого человека.

И тогда они оба просто сгорят дотла.

Когда, вернувшись домой, Чу Ваньнин захотел омыться и переодеться, то внезапно обнаружил, что его исподнее оказалось постыдно влажным. От витающего в воздухе сладковатого запаха он тут же покраснел до корней волос. Он был так растерян и смущен, что даже прикрытые веками ледяные глаза феникса в уголках стали розовыми, напоминая лепестки цветов крабовой яблони.

Чу Ваньнин замер на месте и еще долго стоял столбом, пытаясь понять, как такое могло случиться с ним? Как же так?

За всю свою жизнь он не терял контроль над своим телом и никогда не был настолько зависимым от кого-то.

Вот дерьмо! И что же ему теперь делать?

В прошлом, когда Чу Ваньнин сталкивался с какой-то сложной задачей, он просто шел искать решение в книгах. Учитывая, что с самого детства он очень много читал, его разум сам был похож на огромную библиотеку.

Это был первый раз, когда никакие книги не могли помочь ему найти ответ. Поэтому он пребывал в полной растерянности, не понимая, насколько уместно случившееся с ним, как должно быть, и как ему теперь себя вести.

К счастью, Мо Жань хорошо понимал его чувства и, получив отказ, не стал наседать и лезть напролом.

Однако близость между ними больше не ограничивалась держанием за руки. Теперь они часто страстно целовались в том самом переулке за Залом Мэнпо, а с наступлением ночи уединялись в роще. Мо Жань никогда не блистал красноречием и в разговоре с начитанным Учителем иногда ощущал себя грубым и косноязычным дураком, который, даже если захочет, не сможет облечь свои чувства в слова. Однако ярко сияющие глаза говорили о его любви лучше тысячи слов, и иногда Чу Ваньнину казалось, что он может запросто утонуть в их медовой сладости.

Так уж повелось, что его ученик всегда предпочитал действовать, а не говорить. При всем этом Чу Ваньнина не покидало ощущение, что Мо Жань очень хорошо чувствует его потребности и желания. Хотя они только начали встречаться, иногда у него возникало очень странное чувство, что они прожили вместе много лет.

Дни текли своим чередом, а их встречи, наполненные объятиями и поцелуями, становились все более продолжительными, а их жажда — еще более мучительной, ведь все эти страстные ласки не гасили жар в крови, лишь сильнее распаляя их. Теперь, расставаясь, оба чувствовали лишь раздражение и неудовлетворенность.

Если Чу Ваньнин, благодаря многолетней практике подавления порочных желаний, еще как-то мог сдерживать собственную похоть, то Мо Жаню приходилось совсем худо. В юности его ученик выбрал иной духовный путь и никогда не практиковал укрощение естественных потребностей тела, не говоря уже о том, что он был молодым человеком в полном расцвете физических сил, кровь которого кипела от неудовлетворенной страсти. Стоит ли удивляться, что по окончании их тайных свиданий, Мо Жань не мог сразу же встать и уйти.

Причина этого была совершенно ясна, ведь даже одежда не могла скрыть явное свидетельство его желания.

Было видно, что, пытаясь справиться с последствиями их любовных свиданий, он и правда очень страдал.

В тот день после ужина они снова уединились в пустынной роще на заднем склоне горы Хоу и почти час наслаждались обществом друг друга. Этим вечером планировалось собрание старейшин. Чувствуя, что время уже на исходе, Чу Ваньнин сказал, что ему пора. Однако, по подсчетам Мо Жаня, время у них еще было, поэтому он и не подумал его отпустить.

При этом его ученик не стал нарываться на грубость, пытаясь убедить его остаться, а просто набросился на него с поцелуями.

На этом участке леса было несколько живописных валунов, которые когда-то вытесали из скалы для постройки, а потом так здесь и бросили. Мо Жань сел на один из них, усадив Чу Ваньнина на колени к себе лицом. Обычно в этом положении тот, кто был снизу, оказывался чуть ниже того, кто сидел сверху, но из-за высокого роста Мо Жаня его голова была как раз вровень с головой Чу Ваньнина, что было очень удобно.

Влажные от поцелуев губы, снова жадно слились, заглушив любые возможные возражения. Распалив Чу Ваньнина, Мо Жань начал прокладывать дорожку из поцелуев по его шее, затем прикусил и немного пососал судорожно перекатывающийся кадык. Услышав в ответ низкий стон, он почувствовал, что еще немного, и его сердце не выдержит и превратится в обугленную головешку.

Чу Ваньнину тоже было невыносимо тяжело. Он хотел освободиться и уйти, но его тело обмякло, да и ноги совсем не слушались. Эта поза в последнее время особенно нравилась Мо Жаню, ведь так он мог крепко обнимать Чу Ваньнина и чувствовать ответную реакцию его напряженного тела. Что до самого Чу Ваньнина, то воскресив в памяти некоторые пикантные детали из своих снов, он даже представить не мог, какой ужасно развратной могла бы стать эта сцена, окажись они оба без одежды.

Возможно, они уже достигли точки невозврата, но даже самые яростные поцелуи не могли погасить горевшее в крови желание и лишь подливали масло в костер их страсти.

Когда Мо Жань, наконец, оторвал от него свои влажные красные губы, его пылающий взгляд обрушился на него, как морской прибой. Пытаясь восстановить сбившееся дыхание, он тяжело сглотнул, и его кадык очень волнующе дернулся прямо перед глазами Чу Ваньнина. Мо Жань не сводил с него глаз и, казалось, хотел что-то сказать, но, в конце концов, просто яростно впился в его губы зубами.

Хотя это был самый настоящий и довольно сильный укус, Чу Ваньнин почувствовал не только боль, но и сильнейшее возбуждение, которое отозвалось странной ломотой и дрожью в каждой чувствительной точке его тела.

В итоге любовь загнала Мо Жаня в ловушку, из которой самому ему было никак не выбраться. Подавив рвущийся из горла стон, он, горестно всхлипнув, еще крепче обнял сидящего у него на коленях любимого человека. Нежно гладя черный шелк волос, Мо Жань думал о том, что несмотря на то, что его Учитель такой прекрасный человек, он все равно не может заставить себя просто любить его и заботиться о нем. Такой соблазнительный и желанный, он сводил его с ума, пробуждая дикую жажду безжалостно наброситься на него и взять силой…

В безмятежной тишине хриплое дыхание двух возбужденных мужчин становилось все тяжелее. Запрокинув голову, Чу Ваньнин чуть прикрыл дрожащие веки. Это же просто невыносимо, вот так обниматься, целоваться и ничего больше. Его собственное терпение было на исходе, что уж говорить о держащем его на руках молодом мужчине.

Глаза Мо Жаня покраснели и слегка увлажнились. В его приглушенном хриплом голосе, помимо с трудом сдерживаемых эмоций, прозвучали нотки обиды:

— Учитель…

— …

— Умоляю, я больше не выдержу…

А если не выдержит, то что сделает? Чу Ваньнин вдруг вспомнил обрывки своих странных снов, и по его спине, от копчика до шейных позвонков, прошла волна неконтролируемой дрожи. Хотя Чу Ваньнин не издал ни звука, его уши ярко вспыхнули. Казалось, еще немного, и он сам не выдержит... и тогда... что ему делать с этим?..

Прежде чем Мо Жань снова приник к его алым от поцелуев губам, Чу Ваньнин еле слышно прошептал:

— Тогда... не здесь.

Не здесь, это ведь значит, что все возможно, но где-то в другом месте.

Сам не свой от удивления и радости, Мо Жань снова накинулся на него с поцелуями и даже попытался встать, удерживая Чу Ваньнина на руках.

До крайности смущенный Чу Ваньнин сердито прикрикнул на него:

— Ты! Отпусти меня сейчас же!

Мо Жань очень аккуратно поставил его на землю, не забыв поцеловать напоследок.

— Куда хочет пойти Учитель?

Прежде, чем Чу Ваньнин успел что-то ответить, неподалеку от них из-за поросшего травой валуна раздался подозрительный шорох. От потрясения сознание Чу Ваньнина тут же прояснилось, и он поспешно оттолкнул Мо Жаня…

Не успели они отскочить друг от друга, как из тени бамбуковой рощи вышел мужчина в развевающейся от ветра одежде, держащий в руке чуть покачивающийся при движении фонарь.

Подойдя ближе, этот человек еще какое-то время молчал, прежде чем они услышали его приглушенный голос, в котором были ясно слышны испуг и недоумение:

— Вы... почему вы здесь?

Автору есть что сказать:

зарисовка «Не воспринимайте это всерьез»

Некоторые друзья раньше язвили: мол, а почему продолжительность жизни ваших так называемых «бессмертных» все еще настолько коротка? На самом деле это повод еще раз перелистать «Историю Верхнего и Нижнего Царств мира совершенствования», обратив внимание на следующие прописанные там истины…

Давным-давно в смертном мире были люди, которые могли при жизни вознестись на Небеса, но для этого им нужно было последовательно пройти все стадии духовного развития – заложение фундамента, формирование золотого ядра, достижение бессмертия, прохождение через ниспосланное Небесами Бедствие (известное также, как Гнев Небес и Кальпа) и, наконец, вознесение. Согласно этой легенде, людям, достигшим стадии прохождения через бедствие, не нужна еда, а если они что и съедят, то даже пукают радугой. Так что, глядя на багровые облака на заре, знайте, это на Девятых Небесах бессмертные небожители очень плотно поужинали и к утру расцветили небо своими прекрасными испражнениями.

Так вот, на этапе прохождения через Гнев Небес достигшие бессмертия даосы могли подниматься на Девятый уровень Небес и время от времени даже спускались оттуда в смертный мир, чтобы рассказывать людям о том, как же прекрасно им там живется, но ни один окончательно вознесшийся бессмертный не вернулся на землю, чтобы рассказать о жизни бессмертных выше уровня Девятых Небес.

И все же нашелся один даос, который успешно пройдя через Бедствие, прорвался сквозь границу Девятых Небес и увидел вселенную за ее пределами и то, что предстало перед его глазами, разбило ему сердце…

Используя последние духовные силы, он смог передать свои последние слова на землю, и именно они и стали предисловием к «Летописи Верхнего и Нижнего Царств мира совершенствования».

«Не совершенствуйте свое духовное ядро, не становитесь небожителями, не возноситесь за пределы Девятых Небес! Здесь кругом только замерзшие трупы основателей ваших духовным школ! Наверху нечем дышать! Здесь нет кислорода! Нет… ту-ту-ту-ту...(гудки)!..»

Так умер последний вознесшийся бессмертный.

Источник: адаптация юмористической зарисовки «Кончился кислород».

Глава 186 - Учитель, мы смогли одурачить Сюэ Мэна! Ха-ха-ха!

Свет фонаря выхватил из темноты немного дерзкое, но несомненно красивое лицо с округлившимися от изумления глазами.

Сюэ Мэн.

На какое-то время Чу Ваньнин просто потерял дар речи. Он боялся подумать, как много Сюэ Мэн успел увидеть и услышать. Молчание затягивалось, и Мо Жань поспешил первым нарушить тишину:

— У меня дело, которое нужно обсудить с Учителем.

Сюэ Мэн слегка прищурился. Он просто шел по лесу и, услышав тихие вздохи в кустах, подумал, что это какая-то развратная парочка учеников устроила тайное свидание, укрывшись в роще на горе Хоу.

Стоит сказать, что Сюэ Мэн не был уполномочен пресекать такого рода инциденты. Из десяти великих духовных школ, только в Храме Убэй и Храме Шанцин[1] в уставе был прописан запрет на любовные отношения и двойное совершенствование. Хотя на Пике Сышэн ученики были освобождены от «обета целомудрия», внутренними правилами ордена все же запрещались «беспорядочные любовные связи», «посещение публичных домов», а также «любовные отношения, идущие вразрез с человеческой природой».

[1]上清 shàngqīng шанцин — даос. высшая чистота; одна из трех небесных сфер, райские кущи.

Но, в конце концов, разве это был не Сюэ Мэн?

Личный ученик и верный последователь Чу Ваньнина.

На протяжении многих лет для Сюэ Мэна именно Чу Ваньнин являлся образцом для подражания. Все слова и поступки Учителя были для него непреложной истиной, и раз уж Чу Ваньнин не одобрял, когда ученики слонялись без дела и зажимались по кустам, то он также яростно осуждал не только сексуальные практики в паре, но и любые проявления привязанности между соучениками.

По горе Хоу проходила граница между человеческим и призрачным миром. Учитывая насколько непрочен был барьер, каким дураком нужно быть, чтобы обжиматься и лобызаться в таком опасном месте? Охваченный праведным негодованием Сюэ Мэн поднял фонарь повыше и направился к кустам, чтобы пресечь это безобразие.

Но он и подумать не мог, что тусклый свет выхватит из тьмы именно этих двух людей.

Ошеломленный Сюэ Мэн пришел в полное замешательство[2]. Он даже забыл формально поприветствовать Чу Ваньнина, просто выпалив:

[2] Здесь автор использует игру слов, где имя 蒙 méng мэн — глупый, невежественный, одураченный, перекликается с омофоном 懵 měng мэн — одурманенный, одураченный, в смятении, в замешательстве.

— Вы что здесь делаете?

Барьер не был нарушен и в ремонте не нуждался. Вокруг не было цветущих растений и целебных трав, да и пейзаж был, мягко говоря, не для любования. В такую отдаленную глушь, просто праздно гуляя, не добрести.

Если бы Сюэ Мэна спросили:

— Вот представьте, в безлюдном захолустье в кромешной темноте и полной тишине в кустах прячутся два человека. Они не гуляют по освещенной ярким солнцем мощеной дорожке, не любуются красивыми видами, не вдыхают аромат цветов и не слушают щебет птиц. Молодой господин, что вы о них подумаете?

Конечно, в ответ Сюэ Мэн усмехнулся бы и, не раздумывая, ответил:

— Что тут думать? Уединившись в таком месте, чем еще можно заниматься? Это любовное свидание, без вариантов.

Если бы его снова спросили:

— А если оба они холостые мужчины, которые давно знают друг друга, внешне привлекательные и имеющие приблизительно один социальный статус. Молодой господин, как думаете, какие между ними могут быть отношения?

Сюэ Мэн, конечно, тут же закатил бы глаза и презрительно фыркнул:

— Какие у них могут быть отношения? Больные на голову педики, отрезанные рукава, вот они кто! Фу, как противно, меня сейчас стошнит!

Если бы после этого ему вдруг сказали:

— Ха-ха! Молодой господин, эти двое — учитель и ученик, так что впредь не стоит вам делать таких поспешных выводов…

Скорее всего Сюэ Мэн, даже не дослушав, вспылил бы и начал орать:

— Какое бесстыдство! Куда это годится?! Кто эти похотливые скоты?! Я прямо сейчас погоню их взашей с Пика Сышэн!

Однако достаточно было бы озвучить, что эти учитель и ученик — Мо Вэйюй и Чу Ваньнин, и Сюэ Мэн наверняка тут же замер бы словно громом пораженный. После того, как на его лице, будто в калейдоскопе, сменилось бы множество самых разных эмоций, схватившись за лоб, он бы сел на землю и заявил:

— В таком случае все, что я тут наговорил раньше, не считается. Ты… да, ты… просто задай мне все эти вопросы еще раз. Я уверен, что наверняка всему этому есть логичное объяснение.

...Вот именно так все и было бы.

В устоявшейся системе ценностей Сюэ Мэна имя Чу Ваньнина просто не могло быть связано с нарушением закона, дисциплины и морали. И уж тем более его Учитель не мог быть вовлечен в подобные грязные и противоестественные отношения, поэтому он, конечно же, сразу отбросил все крамольные мысли и решил, что что-то не так понял.

Но после первоначального шока Сюэ Мэн все еще чувствовал гулкую пустоту в голове и, услышав слова Мо Жаня, упрямо пробормотал себе под нос:

— Что за чушь! Что можно обсуждать в подобном месте?

Чу Ваньнин уже открыл рот, чтобы попытаться объяснить, но в этот момент под прикрытием длинных рукавов Мо Жань незаметно сжал его руку, подав ему знак молчать.

В конце концов, даже трехлетний ребенок лгал убедительнее, чем Чу Ваньнин, так что для них обоих будет лучше, если он возьмет этот разговор на себя.

— Вечером я встретил здесь новогодний пирог с османтусом[3], — начал он.

[3] 桂花糖年糕 guìhuā táng niángāo гуйхуа тан нянъао — новогодний пирог с сахаром и сладким ароматом османтуса.

Чу Ваньнин: — ...

Ошеломленный Сюэ Мэн переспросил:

— Что ты нашел?

— Всего лишь дух ароматного и очень сладкого новогоднего рисового пирога с османтусом, — с самым серьезным видом заявил Мо Жань. — Росточком чуть выше тридцати сантиметров, с листом лотоса на голове. Еще у него был хвост, на кончике которого горело синее пламя.

— Что за нечисть такая? В справочниках я ничего подобного не видел.

— Так и я не встречал, — с широкой улыбкой ответил Мо Жань. — Но раз уж удерживающая демонов Пагода ордена Жуфэн рухнула, освободилось множество нечисти, которая считалась давно вымершей. Вдруг этот дух один из них? Так что я решил позвать Учителя взглянуть на него.

Услышав это объяснение, Сюэ Мэн, наконец, смог выдохнуть с облегчением, а к его побледневшему лицу прилила краска. Он и сам не знал почему, но сейчас у него будто камень с души свалился. Он поднял фонарь повыше и, озираясь по сторонам, подошел к ним:

— Так вы нашли этого духа рисового пирога?

— Нет.

Сюэ Мэн зло зыркнул на него:

— Я Учителя спрашивал, а не тебя.

Чу Ваньнин ответил:

— ...Нет, не нашли.

Мо Жань рассмеялся:

— При виде Учителя этот сладкий рисовый пирожок так испугался быть съеденным на десерт, что тут же спрятался.

Возмущенный Чу Ваньнин сначала даже дар речи потерял, а потом сердито прикрикнул:

— Мо Вэйюй! Хочешь снова отправиться в библиотеку книги переписывать?!

Привычный обмен колкостями окончательно успокоил Сюэ Мэна. Мысленно он обругал себя: нет, правда, что на него нашло? Как он мог хотя бы на миг допустить, что между Учителем и Мо Жанем есть какая-то противоестественная связь... Это же просто смешно! Как такое может быть?

Учитель словно самая холодная святая вода в мире в его ладонях, и он никому не позволит даже прикоснуться к ней, не говоря уже о том, чтобы осквернить ее чистоту.

В это время Мо Жань спросил его:

— Я уже все тебе рассказал, теперь твоя очередь. Скажи-ка, сам-то ты что здесь забыл?

Сюэ Мэн пробормотал:

— Я ищу маминого Цайбао[4].

[4] 菜包 cài bāo цайбао — приготовленная на пару булочка с овощами.

Мо Жань приподнял брови:

— Это тот толстый кот, которого она подобрала недавно?

— Да.

— Рыжий, с узором на голове, похожим на корону? Он еще ест только рыбу, а мясо на дух не переносит?

— Да, все верно, ты его видел? — Сюэ Мэн жалобно вздохнул, всем видом демонстрируя свою беспомощность. — Он хоть и толстый, но бегает очень быстро. Я обошел всю гору вдоль и поперек, побывал даже там, где не ступала нога человека, но и следа его не нашел… — он осекся, словно в голову его пришла какая-то идея. Уставившись на Мо Жаня широко раскрытыми глазами, он испуганно воскликнул: — Ааа! А вдруг этот рисовый оборотень съел его?!

— …

Мо Жань хотел рассмеяться, но все же сдержался, сделав вид, что закашлялся:

— Насколько я могу судить, этот дух слишком мал, чтобы представлять угрозу для кого-либо. Думаю, если бы он столкнулся с Цайбао, беспокоиться нужно было бы не о коте, а о сладком рисовом пироге.

Сюэ Мэн потер подбородок и, мысленно прикинув габариты Цайбао, согласился:

— И то верно... ты прав...

Тут вмешался Чу Ваньнин:

— На горе Хоу слишком опасно. Не стоит тебе тут одному ходить. Я помогу с поисками.

Сюэ Мэн поспешно замахал руками:

— Разве я могу беспокоить Учителя.

Чу Ваньнин возразил:

— Все равно нам тут больше делать нечего, так что поможем тебе найти кота, а потом я пойду в Зал Даньсинь на собрание старейшин. Мо Жань, пошли, быстрее начнем — быстрее закончим.

Мо Жань: — ...

На самом деле он уже смирился с поразительной выдержкой Чу Ваньнина, который одним усилием воли смог потушить бушующий в крови пожар. Но неужели он в самом деле думает, что Мо Жань сможет прямо сейчас встать и пойти искать кота?.. Он так-то еще здесь не кончил!

Заметив, что, несмотря на слова Учителя, Мо Жань даже не шелохнулся, да еще и в лице как-то странно переменился, Сюэ Мэн участливо поинтересовался:

— Что с тобой?

Мо Жань ответил:

— Ничего, просто малость поплохело, как встал. Вы начинайте искать, а я нагоню вас чуть позже.

Чу Ваньнин окинул его внимательным взглядом и только тут до него дошло, что костюм Мо Жаня отличается от его собственного. Тот привык носить черную с золотом облегающую все тело одежду, которая выгодно подчеркивала его мощную фигуру и отлично подходила для того, чтобы практиковать боевые искусства, однако теперь недостатки подобного кроя стали более чем очевидны. Если не накинуть поверх свободный плащ, то изменения впечатляюще незаурядной нижней части вряд ли удастся скрыть.

— ...

Чу Ваньнин больше не проронил ни слова. Несмотря на ночную прохладу, скрытое мраком холодное лицо старейшины вдруг залилось ярким румянцем. Казалось, закатное зарево отразилось от покрытого льдом озера, и в момент слияния угасающего тепла и арктического холода родилось чистое, как горный хрусталь, завораживающее сияние.

С того дня Чу Ваньнин и слышать не хотел о тайных любовных свиданиях с Мо Жанем на территории Пика Сышэн.

Так уж совпало, что в это время ему и без этого было чем заняться. Так как во всех духовных школах теперь прекрасно понимали, что пока Сюй Шуанлинь разгуливает на свободе, ни один заклинатель не сможет спать спокойно, они обратились за помощью в Цитадель Тяньинь. Эта организация издавна являлась третейским судьей мира совершенствования и занималась не только расследованием преступлений заклинателей, но и наказанием отступников. Однако, Сюй Шуанлинь был слишком хитер и жесток, он смог полностью уничтожить все следы своих злодеяний, так что даже Настоятель Цитадели Тяньинь был вынужден признать свою беспомощность в расследовании этого вопроса.

В конце месяца, не выдержав неизвестности, Ли Усинь разослал во все крупные духовные школы открытое письмо с призывом к главам и старейшинам собраться для обсуждения этого вопроса в Линшане.

Естественно, Чу Ваньнин отправился туда вместе с Сюэ Чжэнъюном.

В последний раз эти признанные мастера собирались в Линшане, когда Сюэ Мэн и другие молодые герои соревновались между собой в искусстве боя. Но прошла всего пара лет, и мир совершенствования стал совершенно другим. Почетные места, занимаемые когда-то представителями ордена Жуфэн, были пусты. Дворец Хохуан тоже переживал не лучшие времена, так что заикающийся юноша, недавно назначенный главой этого ордена, затерявшись в толпе, боялся и слово сказать. Новый настоятель из Храма Убэй был крайне осторожен в словах и предложениях. После того, как старый глава оказался вовлечен в скандал, все адепты этого ордена предпочитали держать рот на замке…

С сожалением Сюэ Чжэнъюн вспомнил те благодатные времена, когда отважные мужи сходились здесь в дружеских поединках, а вокруг царила мирная атмосфера, полная радости и веселья. Сейчас ему казалось, что все это было очень давно, словно с тех пор миновали не годы, а века. Думая об этом, он не смог удержаться от печального вздоха.

На этот раз место председателя собрания, которое должно было тщательно расследовать дело Наньгун Сюя, занял Цзян Си. По темпераменту и манере поведения этот мужчина в корне отличался от занимавшего это место ранее Наньгун Лю. Прежний председатель вечно расточал улыбки, не любил обижать людей и был вежлив со всеми, невзирая на положение и статус.

А что же Цзян Си?

Как только главы проголосовали и, объявив результат, пригласили его возглавить совет, он без единого слова благодарности с совершенно холодным выражением лица бесцеремонно[5] занял место председателя, ранее принадлежавшее Наньгун Лю.

[5] От переводчика: особенность китайского этикета, прикидываясь скромным, сначала отказаться от предложенных благ, позволяя другим себя уговаривать.

Прежде чем занять этот пост, Наньгун Лю дважды скромно отказался и лишь на третий раз после долгих уговоров «неохотно» уступил, после чего еще почти час безбожно льстил и заискивал, благодаря всех присутствующих за оказанное доверие.

«Премного вам благодарен, милостивые государи, ваша поддержка и помощь нужны мне как воздух. Надеюсь, на вашу снисходительность к моим ошибкам и вашу помощь в их исправлении…» — Наньгун Лю так упивался своим красноречием, что слюна летела во все стороны.

Цзян Си же сказал всего три слова:

— Буду рад помочь.

К всеобщему удивлению, он сказал это так, как будто этот пост с самого начала должен был принадлежать именно ему.

Этот глава Цзян и правда был не просто состоятелен, а невероятно богат, не просто самонадеян, а заносчив без меры, а уж его дурной характер и беспрецедентная наглость давно стали притчей во языцех.

Вдруг кое-что припомнив, Сюэ Чжэнъюн тихо прошептал Чу Ваньнину:

— Он ведь раньше принципиально не посещал собрания в Линшане.

Чу Ваньнин, который мало что смыслил в тонкостях дипломатии и политических интригах, лишь чуть нахмурил свои черные брови:

— И что с того?

— Я о том, что с тех пор, как Наньгун Лю занял место председателя и орден Жуфэн был признан духовной школой номер один мира совершенствования, Цзян Си не участвовал ни в одном собрании глав десяти великих духовных школ…

Чу Ваньнин какое-то время внимательно смотрел на Цзян Си, прежде чем сказал:

— Этот человек слишком честолюбив. Вряд ли такой как он допустил бы, чтобы им руководил кто-то вроде этого ничтожества.

Сюэ Чжэнъюн обиженно возразил:

— Так-то я тоже не хотел быть под руководством этого отброса.

Чу Ваньнин холодно улыбнулся:

— Конечно, если уважаемый глава скрепя сердце терпел, это не значит, что он склонил голову.

Пока они разговаривали, к ним подошел юноша в одежде цветов ордена Гуюэе. Остановившись у их стола, он вежливо поклонился, после чего на вытянутых руках преподнес обитую парчой шкатулку.

Повернувшись к нему, Сюэ Чжэнъюн удивленно спросил:

— Что это?

Слуга покачал головой и указал пальцем на ухо и рот, давая понять, что он глухонемой и не может ни говорить, ни слышать.

Присмотревшись, Чу Ваньнин понял, что этот человек и правда не похож на обычных учеников школы Гуюэе. Подсказкой стал серебряный обруч в виде змеи на его шее.

— Великий мастер Ханьлинь?..

Заметив, что Чу Ваньнин смотрит на его шею, немой слуга кивнул и, поклонившись ему, снова почтительно протянул шкатулку.

На крышке был изображен изысканный герб в виде змеи, разглядев который, Сюэ Чжэнъюн тихо сказал Чу Ваньнину:

— Судя по всему, это личный слуга самого мастера Ханьлиня.

С этими словами он оглядел места, занятые представителями ордена Гуюэе, и в самом деле заметил лучшего целителя, аптекаря и мастера ядов своего времени, великого мастера Ханьлиня, в миру известного как Хуа Биньань[6]. На голове великого мастера была шляпа с вуалью, скрывавшая лицо так, что была видна только пара глаз, спокойно наблюдавших за ними.

[6] 华碧楠 huá bìnán “яркая/прекрасная/узорная яшмовая нань”, где 楠 nán нань или нанму — китайский лавр. В прошлом древесина этого дерева была настолько ценной, что только королевские семьи могли позволить себе вещи из нее. Особенно ценится в наполовину окаменевшем состоянии, тогда ее называют 烏木 wumu, или «черное (эбеновое) дерево». В текущий момент цена “черного дерева” на рынке превышает 10 000 долларов за кубометр.

Автору есть, что сказать:

вчера многие ваши вопросы в разделе комментариев остались без ответа, потому что с 9.00 до 16.00 выложенная глава была заблокирована. Прошу прощения, чмок…

Зарисовка «Блокировка».

Псина 2.0: — Почему вчера заблокировали 185 главу? Из-за поцелуя в губы?

Администратор: — Нет, потому что ты пощупал его за задницу.

Псина 2.0: — ….Посмотри на меня, я сама скромность! Дай срок, вот перекинусь в 0.5 и приду к тебе в сеть в этом модусе. Обещаю, что приложу все силы, чтобы не забить тебя до смерти.

Глава 187 - Учитель, ты мой фонарь

[1] 灯 dēng ден — лампа, фонарь; в буддизме считается, что фонарь/лампада может указывать путь во мраке (зле), потому что он используется как метафора дхармы (досл. «то, что удерживает и поддерживает»).

Казалось, что когда Хуа Биньань увидел, что Чу Ваньнин повернул голову, в его глазах промелькнула улыбка. Из-под рукава бирюзово-зеленых шелковых одежд показалась белоснежная изящная рука, указавшая на стоящую перед Чу Ваньнином драгоценную шкатулку.

Чу Ваньнин кивнул и сказал:

— Премного благодарен.

Удостоверившись, что он принял шкатулку, немой слуга низко поклонился и вернулся к своему господину.

Сюэ Чжэнъюн удивленно спросил:

— Юйхэн, ты знаешь великого мастера Ханьлиня?

— Нет, мы не знакомы, — Чу Ваньнин взглянул на шкатулку перед собой, — иначе мне не пришлось бы заплатить два с половиной миллиона золотых Палате Сюаньюань за изготовленную им Ароматную росу Тапира — Мосянлу.

— Тогда почему он дал тебе это?

— Я тоже не знаю, — ответил Чу Ваньнин, — Давайте просто откроем и посмотрим.

Открыв парчовую шкатулку, они увидели пять изящных флаконов с Ароматной росой Тапира и бумажное письмо.

Чу Ваньнин открыл послание, которое оказалось довольно простым и лаконичным: Хуа Биньань узнал, что когда-то в Палате Сюаньюань образцовый наставник Чу заплатил очень высокую цену за несколько флаконов Ароматной росы Тапира. Понимая, что произведенное им сонное зелье не стоит таких денег, он хотел предложить ему еще пять флаконов, но никак не мог найти удобного случая передать их ему лично. Теперь, когда волей судьбы они смогли встретиться в Линшане, ему хотелось бы преподнести этот дар в знак своего уважения и дружеского расположения.

Сюэ Чжэнъюн тут же прокомментировал:

— По-моему, он хочет подружиться с тобой.

— …

При такой подаче, отказ принять подарок нанес бы удар по достоинству дарителя, поэтому Чу Ваньнин кивком поблагодарил Хуа Биньаня, но саму шкатулку сразу же передал Сюэ Чжэнъюну.

Обрадовавшись как ребенок, тот переспросил:

— Отдаешь ее мне?

— ...Для старейшины Таньлана, — ответил Чу Ваньнин. — Меня не отпускает чувство, что этот Хуа Биньань немного странный. Каждый год Палата Сюаньюань продает с аукциона лекарства по завышенным, практически заоблачным ценам, и что? Он каждому покупателю компенсирует переплату?

Сюэ Чжэнъюн пробормотал:

— А я не думаю, что это странно. В конце концов, может там и высокие цены, но озвученная тобой действительно переходит все границы допустимого.

На лице Чу Ваньнина отразился гнев:

— Когда ты в чем-то нуждаешься, любые деньги отдашь. В общем, возьмите эти пять флаконов и передайте их старейшине Таньлану. Не думаю, что в них содержится какой-то яд, так что пусть он изучит и научится готовить Ароматную росу Тапира, чтобы впредь у нас не было лишних расходов.

— А разве тебе это больше не нужно?

— Мне…

Чу Ваньнин осекся на полуслове. Если подумать, в последнее время его и правда почти не тревожили эти странные, слишком уж похожие на реальность сны. Может, за исключением нескольких дней, когда они покинули орден Жуфэн, но даже тогда это были скорее разбитые на фрагменты отрывочные сцены, в остальные же ночи он спал глубоко и спокойно.

Было бы транжирством пить Ароматную росу Тапира без особой надобности, поэтому Чу Ваньнин решил, что при таком раскладе не стоит держать дополнительный запас при себе.

Пробыв несколько дней в Линшане, они вернулись на Пик Сышэн, но Мо Жаня там уже не было.

— Ушел укрощать нечисть, — сказал Сюэ Мэн.

Между бровями Чу Ваньнина пролегла едва заметная морщинка беспокойства:

— Снова демон? Уже девятнадцатый в этом месяце.

— Беглецы из Пагоды Цзиньгу, — Сюэ Мэн вздохнул, — хотя мы уже многих поймали и заперли в нашу пагоду Тунтянь, но она все же не такая вместительная, как та, что была в ордене Жуфэн, да и вмурованные в ее основание духовные камни и амулеты недостаточно сильны, чтобы удерживать такое количество нечисти, так что, боюсь, однажды она просто не выдержит и рухнет.

— В следующий раз, когда сюда снова наведается Ли Усинь, надо попросить, чтобы он забрал часть пойманных нами демонов в Пагоду Шэнлин[2] Усадьбы Битань, — предложил Сюэ Чжэнъюн.

[2] 圣灵 shènglíng шэнлин — «святой дух».

Сюэ Мэн улыбнулся:

— А это отличная идея.

Сюэ Чжэнъюн продолжил:

— И с Гуюэе тоже можно поделиться. Я слышал их Пагода Чжайсин[3] даже выше и мощнее, чем та, что была в Духовной школе Жуфэн...

[3] 摘星 zhāixīng чжайсин «собирать звезды».

Но на этот раз Сюэ Мэн и не думал соглашаться. Черные как смоль брови сошлись над переносицей, а голос вскипел от гнева:

— Нет!

— Но почему?

— Бесит меня этот пес Цзян! Отвратительный тип! Скорее Пагода Тунтянь лопнет, чем я отдам ему хотя бы одного демона, пойманного нашим орденом!

Чу Ваньнин покачал головой и, не желая больше слушать крики отца и сына, просто развернулся и ушел, не прощаясь.

Вернувшись в Павильон Алого Лотоса, он лег вздремнуть и в тот вечер снова спал очень хорошо без странных снов и видений. К тому времени, когда он снова открыл глаза, заходящее солнце залило небеса алым как кровь сиянием, и сумерки, как наступающий прилив, постепенно затягивали тьмой пылающий небосвод. Когда он встал с кровати, кровавый отпечаток заката превратился в тонкий росчерк на линии горизонта.

В этот час в Зале Мэнпо вряд ли осталось хоть что-то съестное, а он все же немного проголодался. Приведя в порядок одежду и волосы, Чу Ваньнин вышел из надводного павильона, собираясь прогуляться до Учана, чтобы там перекусить.

По счастливому совпадению, на выходе он встретил Мо Жаня, который вернулся с охоты за нечистью и как раз шел по лестнице, направляясь к Павильону Алого Лотоса.

Увидев его, Мо Жань широко улыбнулся:

— Учитель, дядя сказал, что ты, наверное, уже выспался, и я как раз шел разбудить тебя.

— У тебя какое-то дело?

— Нет, — ответил Мо Жань, — я просто хотел встретиться с тобой и немного прогуляться.

Он такого совпадения на сердце у Чу Ваньнина сразу потеплело. Как же приятно, что они так хорошо чувствуют и понимают друг друга. Одна эта мысль развеяла его тревоги лучше тысячи слов.

— Куда мы пойдем?

Одновременно сказали они.

Чу Ваньнин так же, как и Мо Жань на несколько секунд замер в растерянности, прежде чем решился предложить:

— Куда скажешь.

И опять они произнесли это вместе.

Покраснев от смущения, под прикрытием длинных рукавов Чу Ваньнин крепко сжал пальцы в кулаки. Хотя глаза его горели, а ладони вспотели, он тут же нацепил на лицо маску спокойствия и невозмутимо взглянул на своего ученика.

Наблюдавший за ним Мо Жань не мог сдержать понимающей улыбки:

— Везде хорошо.

На самом деле сейчас Чу Ваньнина переполняли эмоции, но по старой привычке он во что бы то ни стало старался сохранять холодное выражение лица, и его тихое счастье было похоже на чуть тронутые розовой дымкой белые цветы яблони.

— Тогда пошли в город, — сказал он, — там на месте осмотримся и где-нибудь перекусим.

Чу Ваньнин даже не спросил, как Мо Жань управился с демоном, впрочем, это было и не нужно, ведь теперь они понимали друг друга без слов. Еще у двери Павильона, стоило ему разглядеть слабо мерцающий в сумерках золотой узор на одежде Мо Жаня, он понял, что все прошло удачно, и вопросы отпали сами собой.

Они вместе вошли в город Учан.

За последние годы он разросся и расцвел. Раньше здесь было всего три продольные улицы, связанные тремя переулками, сейчас же улиц стало пять, а переулков шесть.

— Когда я впервые пришел на Пик Сышэн, в этом городе все двери закрывались еще до наступления темноты, дворы были усыпаны пеплом от сгоревших благовоний, на входе висели отражающие зло зеркала, а под карнизами — колокольчики для успокоения неупокоенных душ, — Чу Ваньнин смотрел на поток людей, который не иссякал, несмотря на то, что давно сгустились сумерки и зажглись фонари, — от тех времен у этого города осталось разве что название, а все остальное изменилось до неузнаваемости.

Мо Жань с улыбкой сказал:

— Теперь, с Пиком Сышэн под боком, здесь будет все лучше и лучше.

Они неспешно шли по главной улице, не так давно заново вымощенной серо-голубым известняком. Несмотря на поздний час, на их пути было множество лавок, торгующих сахарными леденцами в виде марионеток для театра теней и засахаренными фруктами на палочке. Тут же на открытом воздухе готовили горячие закуски и суп гудон. Яркое многоцветье и гул толпы создавали особую атмосферу праздника, которую дополняли развешанные рядами бумажные фонари.

Заприметив забегаловку, в которой он с Сюэ Мэном и Ся Сыни когда-то ел гудон, Мо Жань со смехом потянул Чу Ваньнина за собой:

— Учитель, давай тут поедим. Здесь даже есть твое любимое соевое молоко.

Они присели на маленькие скрипучие бамбуковые стулья. Хотя уже похолодало, но повару, похоже, было так жарко, что он даже снял рубашку. Утирая пот, он подошел к ним, чтобы принять заказ:

— Что желают бессмертные господа?

Чу Ваньнин озвучил свой заказ:

— Мне горшок «утка-мандаринка[4]».

[4] 鸳鸯锅 yuānyangguō юаньянго — букв. горшок «утка-мандаринка»: котел с подогревом снизу, разделенный на две секции: для острого и не острого бульона. Название достаточно романтичное: пара мандаринок по-китайски «юаньян» символизирует пару на всю жизнь и является символом верности.

Мо Жань сказал:

— Горшок грибного супа.

— ...Разве ты не хочешь чего-нибудь острого?

Мо Жань опустил глаза и, мягко улыбнувшись, тихо ответил:

— Собираюсь в будущем воздерживаться[5].

[5] От переводчика: автор обыгрывает два слова: 辣 là — острый; порочный/сексуальный и 戒 jiè — остерегаться; быть бдительным; поститься; воздерживаться. Т.е. Мо Жань решил не только бросить есть острое, но и воздерживаться от секса, в общем, устроил себе полный целибат.

Чу Ваньнин на мгновение растерялся. Он смутно догадывался, почему Мо Жань вдруг решил отказался от острого, и стоило ему вытащить эту мысль на поверхность, как его сердце, словно маленькую рыбку, попавшую в водоворот, начало бросать из стороны в сторону и качать на волнах.

— Тебе не нужно воздерживаться…

— Нет, мне это даже нравится.

— …

— Мне нравится воздерживаться, поэтому я буду воздерживаться, — он взглянул на Чу Ваньнина из-под завесы густых ресниц и, заметив, как порозовели кончики его ушей, улыбнулся.

На самом деле он не договорил...

Если есть из одного котла, можно погрузить туда одновременно две пары палочек. Это ведь куда интереснее, чем когда каждый ест из своей половины.

Мо Жань заказал еще несколько жареных блюд. К сожалению, в маленькой закусочной не готовили изысканных десертов, поэтому пришлось ограничиться тремя горшочками соевого молока. Сделав заказ, они стали терпеливо ждать в окружении мужчин и женщин, темноволосых детей и седовласых стариков, которые вместе ели и пили, спорили и смеялись, играли и били кулаками по столам. Слушая гомон толпы и вдыхая полной грудью витающий в воздухе запах молодого вина, растворившегося в облаках ароматного пара от бурлящих котелков, Мо Жань почувствовал, как медленно, но верно погружается в теплое море довольства и умиротворения.

Этот мир простых смертных был таким обыденным и заурядным, но полным жизни и радости.

До пятнадцати лет Мо Жань жил впроголодь и не мог позволить себе хорошее вино и вкусную еду.

Даже достигнув положения Наступающего на бессмертных Императора, возвышающегося над всеми этими людьми, он так и не смог почувствовать это умиротворение и безмятежность.

То, что он ощущал прямо сейчас.

Взметнулись языки пламени. Обнаженный по пояс повар бросил на раскаленную сковороду потроха и овощи. В причудливой игре света и тени его лоснящаяся от пота кожа, казалось, была покрыта золотым медом. Сильные руки с рельефными мышцами умело управлялись со сковородой, воздух над раскаленным металлом плавился и, закручиваясь, поднимался вверх. Кухонных дел мастер последовательно добавил масло, соль и уксус, ловко перемешал содержимое и, доведя до готовности, сбросил на тарелку так, что когда блюдо было подано на стол, масло еще шкворчало и пузырилось.

— Жареные потроха[6]! – громко объявил юный помощник повара.

[6] 油爆双脆 yóu bào shuāng cuì ю бао шуан цуй — жареные куриные/свиные потроха и верхняя часть желудка, жареные свиные почки.

В прошлой жизни Наступающего на бессмертных Императора не радовали даже самые изысканные деликатесы, но стоило ему услышать «Жареные потроха» и с его губ сорвался счастливый смех. Тонкие пальцы погладили гладкий подбородок, а затененные густыми ресницами блестящие глаза, казалось, вобрали в себя весь огонь мира, осветив мрак этой ночи.

Чу Ваньнин спросил:

— Почему ты смеешься?

— Не знаю, просто я очень счастлив.

Чу Ваньнин промолчал, но улыбка сидевшего напротив него красавца была такой очаровательной и заразительной, что его сердце затрепетало и забилось быстрее.

После еды удовлетворенный Мо Жань запрокинул голову к небесам и с удивлением осознал, что, кажется, скоро пойдет дождь, но похоже никто этого не замечал, и людской поток все так же тек по улицам, наполняя светом и звуком эту прекрасную ночь.

Когда они проходили мимо лавки, торгующей фонарями, Мо Жань внезапно остановился и замер, не сводя с них взгляд.

Проследив за его взглядом, Чу Ваньнин увидел старого мастера, который тщательно обклеивал бумагой светильник в виде пагоды. Рядом с ним стоял почти такой же полностью готовый фонарь, под которым была специальная подставка, позволяющая запустить его по течению реки[7].

[7] 河灯 hédēng хэдэн — pum. речные фонари: бумажные, пускаемые по воде 15-го числа седьмой луны на 中元节 zhōngyuánjié чжунюаньцзе Фестиваль [голодного] Призрака или Праздник полнолуния середины года, чтобы «осветить путь блуждающим духам».

— Дядюшка, пожалуйста, продайте мне этот фонарь-пагоду.

Чу Ваньнин вручил сидевшему на корточках старому мастеру золотой лист и без лишних слов передал покупку стоявшему позади него ученику.

— Возьми.

Пораженный, но счастливый Мо Жань, еще не до конца придя в себя, уточнил:

— Это мне?

Чу Ваньнин промолчал. Сжимая в руке прихваченный из закусочной недопитый кувшин с вином, он огляделся по сторонам и, обнаружив неподалеку небольшую речку, направился в ту сторону, откуда слышался плеск волн.

Огонь фонаря то ярко вспыхивал, то чуть затухал, отчего бумажная пагода выглядела еще реалистичнее и прекраснее.

Вцепившись обеими руками в речной фонарь, Мо Жань следовал за ним, бормоча себе под нос:

— Я с детства хотел запустить такой, но у меня каждый год не хватало денег.

— Ну конечно, — Чу Ваньнин скользнул по нему ничего не выражающим взглядом, — ты же у нас самый бедный.

Мо Жань лишь улыбнулся в ответ.

Река медленно и тихо несла свои воды куда-то вдаль. Чу Ваньнину не хотелось спускаться к воде по каменным ступеням, поэтому он просто лениво прислонился к перилам моста. Заклинатель в белом одеянии опирался спиной на почерневшую от времени опору и неспешно потягивал вино из перевязанного ярко-красной лентой глиняного кувшина. Запрокинув голову, он сделал глоток и, чуть повернув лицо, взглянул вниз. Свет удаляющегося фонаря осветил белоснежное, как нефрит, лицо, и, хотя на нем не отразилось никаких эмоций, взгляд темных глаз, провожающий счастливого мужчину, неуклюже спускающегося к реке с фонарем в руках, лучился теплом, которое было невозможно скрыть.

Вот дурак, с чего так радоваться?

Однако сам он, не моргая, наблюдал, как болтающий о чем-то с бумажной пагодой Мо Жань дошел до самой кромки воды, наклонился и очень осторожно опустил ее на воду. Слабое золотисто-алое свечение отразилось в водах неспешно текущей реки. Мо Жань дважды провел ладонью по воде, создавая волну, и отправил пагоду в дальний путь.

После этого Мо Жань еще долго стоял на погруженном во мрак берегу.

Сегодня был не праздничный день, поэтому никто, кроме него, не запускал фонари вниз по реке.

Лишь одинокий крохотный фонарик-пагода слабо, но упрямо светил во тьме, уплывая все дальше и дальше по холодной реке, пока не превратился в трепещущую искру, растворившуюся во мраке безбрежной ночи.

Мо Жань молча стоял на берегу, и никто не догадался бы, о чем он думал в этот момент.

На самом деле он видел конец пути.

На черной речной глади до самого горизонта больше не осталось света.

Накрапывал дождь, вот-вот должна была начаться гроза.

Дождевые капли быстро застучали по покрытой ряской воде, выбеленным стенам и черной черепице.

Люди вокруг них со смехом и криками начали разбегаться по домам. Редко когда по зиме вдруг прольется такой сильный ливень. Торговцы наперегонки бросились накрывать плотной промасленной холщевиной свой товар, кастрюли и сковороды и, толкая перед собой свои маленькие лотки на колесах, бежали кто куда, пытаясь найти укрытие от проливного дождя.

Чу Ваньнин тоже на миг почувствовал смутную тревогу. Конечно, весна уже близко, но и зима еще не кончилась, так откуда такой сильный дождь?

Он стоял под прикрытием моста, поэтому не промок, хотя задувающий ветер немного намочил подол его одежды. Зато бегущий под дождем Мо Жань вымок до нитки. На мокром лице, по которому стекали струйки воды, черные глаза сверкали как-то особенно ярко.

Окинув его нежным и немного смущенным взглядом, Чу Ваньнин с улыбкой сказал:

— Посмотри на себя. Используй заклинание и высушись.

— Угу.

Даже такой сильный ливень не мог помешать двум бессмертным господам, а уж тем более таким образцовым наставникам, как Мо Жань и Чу Ваньнин, сухими вернуться на Пик Сышэн, но никто из них даже не попытался поставить барьер. Вместо этого они просто стояли под опорой моста, ожидая, когда закончится дождь.

Однако ливень и не собирался утихать. Туманная дымка сшила небо и землю в единый холст, на котором цветная картина оживленного рынка расплылась, словно щедро смоченная водой акварель.

— Похоже, этот дождь и не думает заканчиваться, — наконец сказал Мо Жань.

— Льет как сумасшедший. Странный какой-то дождь, — прохладно отозвался Чу Ваньнин.

Мо Жань засмеялся и, повернув к нему голову, спросил:

— Что же делать? Мы не сможем вернуться.

— …

Чу Ваньнин понимал, что должен ответить что-то вроде: «Разве ты не совершенствующийся? Не можешь накрыть себя заклинанием?», ну или хотя бы: «Почему это мы не можем вернуться?»

Но он не проронил ни слова. Просто молча поднял голову, вглядываясь в пронизанную дождем ночь.

Его ладони вдруг стали очень горячими, а между сжатыми пальцами выступил пот.

Пока он лихорадочно думал, что ответить, Мо Жань схватил его за руку. Как только дрожащие, горячие и немного потные пальцы оказались в плену ладони Мо Жаня, все чувства Чу Ваньнина были тут же бесцеремонно обнажены и выставлены напоказ.

— Учитель, я... я хочу с тобой…

Слова вертелись на языке, но Мо Жань так и не смог произнести их вслух. Сердце подскочило в груди и комом встало в горле.

Чу Ваньнин видел, как глаза Мо Жаня вдруг стали очень глубокими и влажными. Безуспешно пытаясь скрыть под нежностью сжигающий его изнутри огонь желания и двусмысленность собственных слов, мужчина хрипло пробормотал:

— Я хочу сказать… дождь слишком сильный. Сегодня ночью лучше не возвращаться в орден. Идти далеко, можно и простудиться.

Чу Ваньнин так старательно пытался сделать вид, что ничего не понимает, что совершенно невпопад выпалил в ответ:

— Мне не холодно.

— Тогда, может, жарко?

— И не жарко…

Грудь Мо Жаня все быстрее поднималась и опускалась, дыхание участилось и стало почти обжигающим. Прежде, чем Чу Ваньнин договорил, он прижал его руку к своему бешено бьющемуся сердцу и прошептал:

— Мне жарко.

Капли дождя барабанили по воде и болотной ряске.

Чу Ваньнин смотрел в глаза мужчины перед собой и видел в них степной пожар и плавящий камень жар летнего полдня.

Этот молодой мужчина так сильно нервничал, что не мог не вызывать сочувствие напополам с умилением.

Осипшим от волнения голосом Мо Жань, наконец, нашел в себе силы спросить:

— Пойдем в ближайшую гостиницу, ладно? Давай, прямо сейчас?

Автору есть, что сказать:

Пес [смердячий]: перечитывая последнюю фразу, я почему-то чувствую себя как студент, который обманом заманил своего парня в гостиничный номер, чтобы, как последняя скотина, воспользоваться им…

Глава 188 - Учитель, я на самом деле очень люблю тебя 18+

Предупреждение: 18+ глава содержит детальное описание секса между мужчинами, в том числе при сомнительном согласии одного из партнеров.

Сердце Чу Ваньнина вдруг тревожно сжалось.

Что еще за «дождь слишком сильный»!? Для чего эти игры с «холодно-жарко»? Очевидно же, что они могут вернуться! Так нет, зачем-то нужно было придумывать такие несуразные причины, лишь бы затащить его в гостиницу.

Как бы туго Чу Ваньнин ни соображал, он прекрасно осознавал, к чему все идет.

Сейчас Мо Жань держал его за руку и мог узнать, о чем он думает по биению пульса.

Если, просто покачав головой, он выразит отказ, Мо Жань не станет его принуждать, но если ответит «да», значит согласится с ним…

С ним... что?

Чу Ваньнин не знал, а если и догадывался, то решительно не хотел думать об этом.

Он только чувствовал, как пылает его лицо, и этот жар не мог погасить даже самый сильный ливень.

Он сильно нервничал, не зная, что ответить, поэтому еще крепче вцепился в узкое горлышко винного кувшина и, запрокинув голову, попытался сделать глоток. К его разочарованию, внутри было почти пусто, и лишь несколько холодных капель «Белых цветов груши» смочили его пересохшее горло. Чу Ваньнин сглотнул и опустил голову. На контрасте с красной лентой на бутылочном горлышке его судорожно сжавшиеся пальцы казались еще более тонкими и белыми.

Он не произнес ни слова, но атмосфера почему-то стала еще более неловкой.

Мо Жань был не из тех людей, кто злоупотребляет алкоголем, но увидев, как Чу Ваньнин, запрокинув голову, жадно пьет вино, он внезапно спросил:

— Там есть еще?

— Больше нет.

— Ты такой нетерпеливый[1]. И пьешь так же быстро, — с этими словами Мо Жань склонил голову и нежно поцеловал его губы. — Тогда я... могу попробовать его только так.

[1] 急 jí цзи — быстрый, торопливый; нетерпеливый; страстный; горячий; вспыльчивый.

У «Белых цветов груши» был сладкий вкус с легким ароматом цветов османтуса.

В прошлой жизни Чу Ваньнин умер, когда Мо Жаню исполнилось тридцать. Той ночью он пил вино на крыше до тех пор, пока от вкуса не осталось лишь чувство горечи.

В дальнейшем, после своего перерождения, Мо Жань не хотел лишний раз прикасаться к вину.

Слишком уж горько.

Он осторожно поцеловал Чу Ваньнина. Сначала просто на миг слегка коснулся его прохладных губ своими, прежде чем снова нежно и очень бережно приникнуть к нему.

Шум дождя и мир вокруг — все растаяло и исчезло.

Перед галереей никого не было, а дождевая завеса скрывала их от посторонних глаз надежнее самого плотного полога. Потеряв счет времени, они обнимали и целовали друг друга, сталкиваясь зубами и яростно сплетаясь влажными языками. За шумом крови в ушах и биением собственного сердца Чу Ваньнин давно уже не слышал грохота дождя, остервенело бьющегося о поперечную балку и каменную брусчатку мостовой.

В отличие от холодных капель, дыхание Мо Жаня на его коже обжигало. Не переставая осыпать поцелуями его лицо, он неспешно переместился от губ к переносице, после чего, уделив внимание глазам и бровям, скользнул губами по виску и добрался до уха. Когда наглый влажный язык лизнул ушную раковину, тело Чу Ваньнина напряглось. Его охватило такое сильное волнение, что только до боли сжав пальцы в кулак, ему удалось сдержать рвущиеся из горла стоны.

Он пытался не дать Мо Жаню окончательно переплестись с ним шеями[2], но тот уже прихватил губами мочку и начал вылизывать крошечную родинку за его ухом…

[2] 交颈 jiāojǐng — переплетаться шеями, как утки-мандаринки; обр. о верной/супружеской любви/нежности.

Чувствуя, как Чу Ваньнин слегка дрожит в его руках, Мо Жань обнял его еще крепче, вдавив в себя так, словно хотел втереть в собственное тело, навечно сделав частью своей плоти и крови.

Севшим голосом он хрипло прошептал на ухо Чу Ваньнину:

— Учитель…

Несмотря на почтительное обращение, мятежные руки Мо Жаня в этот момент продолжали настойчиво ласкать тело Чу Ваньнина. Казалось, его страсть, слишком долго бурлившая в наглухо закрытом котле, только и ждала, когда он приоткроет крышку. Огонь неудовлетворенного желания, бушующий внутри этого молодого тела, словно кипящая вода, стремился вырваться наружу облаком пара, однако в костер под его котлом летели все новые дрова, только распаляя его еще больше.

Это бесконечное томление стало настоящей мукой для них обоих.

— Пойдем со мной!..

Возможно, Чу Ваньнин был одержим внутренним демоном, но в какой-то момент он крепко сжал руку Мо Жаня и, забыв обо всем, безрассудно помчался с ним куда-то под дождем.

Льющийся с неба дождь был ледяным, но их сгорающим от жара телам он казался кипятком. У них не было зонтика, и никто даже не попытался создать защитный барьер. Словно в один миг утратив духовную силу, спасаясь от разгулявшейся стихии, как простые смертные, они вбежали на постоялый двор с трепетавшим на ветру красным бумажным фонарем на входе.

Служащий гостиницы лениво позевывал, понимая, что в такой сильный ливень вряд ли появится какой-нибудь постоялец, поэтому, увидев на пороге двух промокших до нитки мужчин, был, мягко говоря, удивлен.

Рука Мо Жаня, все еще крепко сжимающая запястье Чу Ваньнина, была такой горячей, что казалось, еще немного — и от нее пойдет пар.

Смахнув другой рукой ручьем стекающую с его красивого лица воду, он взволнованно объявил:

— Мы заселяемся.

— А, хорошо, хорошо. Вот ключи от двух комнат наверху, всего…

— Что? — услышав о двух комнатах, Мо Жань разволновался еще больше. Его кадык судорожно дернулся, а тонкие пальцы сжались и нервно забарабанили по столешнице. — Нет, нам нужна только одна комната.

Ошеломленный слуга в замешательстве уставился на Мо Жаня, после чего неуверенно взглянул на Чу Ваньнина.

Чу Ваньнин повернул к нему свое пылающее от смущения лицо и, выдернув руку из мертвой хватки Мо Жаня, заявил:

— Две комнаты.

Служащий обдумал что-то и, чуть поколебавшись, предложил:

— Если вам не хватает денег, то можете взять одну.

— Берем две, — решительно отрезал Чу Ваньнин, одарив служащего взглядом, который мог запросто проделать в нем две дыры. Недоумевая, чем он так разгневал этого заклинателя в белом, испуганный слуга поспешил вручить им два ключа, взяв в оплату один серебряный слиток.

Чу Ваньнин изо всех сил старался восстановить дыхание и выглядеть спокойным и невозмутимым. К сожалению, он промок насквозь, и вода с его бровей в итоге залила глаза, повиснув каплями на длинных ресницах. Несколько раз моргнув, он натянул на лицо самое серьезное выражение и распорядился:

— Я пойду вперед, а ты сходи за имбирным чаем и полотенцем и поднимайся следом.

Отдав приказ, он с самым чопорным лицом взял латунный ключ из руки Мо Жаня и с важным видом начал подниматься вверх по лестнице. Разумеется, все это представление было разыграно исключительно для одного слишком любознательного служащего гостиницы.

Кто-то из них ведь должен был хотя бы попытаться сохранить видимость приличий.

Оставшийся позади Мо Жань никак не прокомментировал это выступление, но в глубине души нашел его довольно забавным. В конце концов, Чу Ваньнин всегда был слишком стыдливым, и для него было очень важно в любой ситуации сохранить лицо.

Чу Ваньнин зашел в комнату, в которой находилась узкая кровать, явно рассчитанная только на одного человека.

Стоило ему взглянуть на нее, как в горле тут же пересохло, а лицо так сильно покраснело, что он больше не осмеливался смотреть в ту сторону, и просто стоял посреди комнаты, не зажигая света и не зная, что ему делать дальше.

Мысли были словно в тумане, а происходящее казалось каким-то абсурдом. Все это свалилось на него слишком быстро, будто снег на голову.

Как такое могло случиться?..

Почему я стою здесь? Я сам прибежал сюда под дождем, чтобы развратничать. Как до такого дошло?..

Прежде, чем он успел закончить эту мысль, дверь за его спиной скрипнула, и в комнату вошел Мо Жань.

Чу Ваньнин напрягся и резко выпрямился. Под прикрытием длинных рукавов он сжал пальцы в кулак, изо всех сил стараясь унять мелкую дрожь во всем теле, но тщетно.

Впервые в жизни он ощущал себя настолько растерянным и беспомощным перед другим человеком, что готов был полностью уступить ему инициативу.

Из-за дождя или от пробившего его холодного пота, ладони стали влажными.

С характерным щелчком дверь закрылась на засов, и Чу Ваньнин тут же ощутил запах железа, словно в этот миг у его шеи оказался топор палача. А может, это был запах крови из оскаленной пасти загнавшего его в угол дикого зверя.

Неожиданно он испытал такой острый приступ паники, что чуть было не пустился в бега.

К счастью, из-за темноты никто не видел выражение его лица в этот момент.

Наконец, Мо Жань решился заговорить с ним. Несмотря на всю нежность и сдержанность, его голос звучал хрипло и напряженно:

— Почему ты не зажег свечу?

— ...Забыл.

Мо Жань поставил на стол деревянный поднос и подал Чу Ваньнину маленькую пиалу с чаем:

— Ты просил имбирный чай. Пей, пока горячий.

С этими словами он подошел к подсвечнику около западного окна и наклонился, чтобы зажечь свечу.

Снаружи выл ветер и лил дождь. Ставни были распахнуты, и сквозь украшенную орнаментом в виде виноградной лозы деревянную решетку можно было рассмотреть размытый тусклый свет от соседних домов.

Мо Жань стоял у открытого окна рядом с изящным медным подсвечником в виде журавля, и белая завеса дождя красиво обрамляла его стройный высокий силуэт с безупречно очерченным профилем. Когда он попытался высечь огонь, используя кремень и кресало, россыпь искр выхватила из тьмы его длинные ресницы, похожие на дрожащие крылья черных бабочек.

Он был заклинателем, и зажечь свечу при помощи духовной силы было бы проще всего, но сейчас Мо Жань собирался сделать это обычным способом, совсем как простой смертный. Ему хотелось увидеть, как рассеяв тишину и темноту, выбитая из камня искра превратится в тонкую пламенную прядь, и восковая свеча, раскрывшись огненным цветком, прольет первые алые слезы.

У него, наконец, получилось высечь искру, но когда он поднес тлеющий трут к фитилю, Чу Ваньнин вдруг сказал:

— Не зажигай ее.

Руки Мо Жаня застыли в воздухе. Оглянувшись, он спросил:

— Почему?

Чу Ваньнин не знал, что ответить, поэтому не терпящим возражений тоном повторил:

— Не нужно зажигать свечу.

Мо Жань замер в замешательстве, после чего внимательнее пригляделся к застывшему словно изваяние посреди темной комнаты Чу Ваньнину, и тут до него начало медленно доходить...

Если подумать, даже Юйхэн Ночного Неба может бояться неизвестности.

В прошлой жизни в постели Наступающего на бессмертных Императора побывало немало любовников. Будь то мужчина или женщина, каждый желал показаться перед ним во всей красе и никто никогда не просил погасить свет, предпочитая, чтобы красные свечи горели всю ночь, выгодно подчеркивая красоту их тел и мастерство в постели. Пытаясь снискать расположение императора, люди льстили и заискивали, всячески стараясь ему угодить, и, казалось бы, воспоминания об этом должны были греть его сердце…

Однако Мо Жань совсем не тосковал по тем временам.

Сначала Жун Цзю, потом Сун Цютун — странное дело, — если подумать, он держал этих людей рядом и всячески баловал их исключительно по той причине, что они напоминали ему Ши Мэя, любовь к которому стала своего рода навязчивой идеей.

Но ему никогда не нравилось смотреть на их лица в постели.

Он всегда просил любовников повернуться спиной, не целовал и не ласкал, а когда брал их тела, то просто тупо следовал инстинктам, сохраняя ясность разума.

Иногда он даже ловил себя на мысли, что все, что он с ними делает, так скучно и бессмысленно.

На самом деле, это и правда не имело никакого смысла.

Сейчас он даже не мог вспомнить те освещенные ярким светом свечей кокетливо улыбающиеся, исполненные подобострастия и вожделения, раскрасневшиеся от вина лица.

Теперь, размышляя об этом, Мо Жань понимал, что удовольствие в постели не имеет ничего общего с настоящей любовью. Наоборот, чем глубже он погружался в болото беспорядочных связей, тем более опустошенным и отчаявшимся становился. В конце концов он почти потерял веру в лучшее и страстно жаждал лишь одного — утопить в крови и грязи весь мир вокруг себя.

Погрузившись во тьму, он больше не смог бы тянуться к свету, надеясь на искупление, и уж точно не посмел бы пытаться удержать тот последний очищающий огонь в своих руках.

Идеальное завершение всего!

На самом деле, почему бы ему уже просто не выкинуть все это из головы?

Сколько бы он ни убеждал себя в том, что не испытывает ностальгии по тем временам, встал на путь исправления и ужасное прошлое больше не имеет власти над ним, но ему никогда не забыть, как во власти тоски и душевной боли он дрожащими пальцами обхватил шею Чу Ваньнина и прижал его к холодным как лед, золоченым каменным плитам Дворца Ушань.

Он делал это с ним на каменном столе в пустынном дворе, на сбитых простынях в спальне, в снегу, в горячем источнике, на императорском троне и даже в таком священном месте, как Храм Предков.

Осквернял его.

Вглядываясь в его лицо, целуя шею, щеки и губы, называя по имени...

Он просто изорвал его в клочья.

Только правда в том, что в то время Чу Ваньнин также жаждал этой тьмы и хотел погасить свет.

Он не нуждался даже в лучике света.

Но его Учитель отказывался говорить и об этом, он просто молча терпел и ни о чем не просил.

Если подумать, Чу Ваньнин был заточен в его Дворце целых восемь лет, но за все это время попросил его только о двух вещах, в самом начале и в конце.

В первый раз, когда Чу Ваньнин только вошел во Дворец Ушань, он попросил его освободить Сюэ Мэна.

Во второй, — прежде чем навеки покинуть этот мир, он попросил его отпустить самого себя.

Если это был не предсмертный бред, то что тогда…

Мо Жань долго молчал, продолжая сжимать в руках кресало и кремень.

Потребовалось время, чтобы Чу Ваньнин смог немного расслабиться. Когда Мо Жань, наконец, выпрямился, то услышал его тихий вопрос:

— Что-то случилось?

— ...Ничего.

Голос Мо Жаня, несмотря на мягкость, был каким-то слишком влажным с нотками затаенной горечи.

Он подошел и обнял одиноко стоящего в темноте мужчину. Мокрая от дождя одежда льнула к их телам, придавая особую интимность этим объятиям.

— Ваньнин, — тихо позвал Мо Жань, обнимая его еще крепче.

— …

В этот момент Мо Вэйюй был почти готов рассказать Учителю о своем грязном прошлом, но слова, словно рыбная кость, застряли у него в горле.

Он в самом деле не мог этого произнести.

После того, как ему с таким трудом удалось завоевать это тепло, правда станет слишком тяжелым испытанием не только для него, но и для Чу Ваньнина. Даже если он грешен и страдает от чувства вины, Мо Жань не хотел и не был готов говорить об этом.

Он не желал просыпаться.

Ему хотелось насладиться счастьем и погрузиться с головой в этот прекрасный сон.

Пусть даже на рассвете ему перережут горло.

В кромешной тьме без единого лучика света Мо Жань припал к губам Чу Ваньнина, затягивая его в долгий и неистовый поцелуй.

В комнате было очень тихо и даже шум дождя за окном не мог нарушить эту тишину. Они слышали дыхание и сердцебиение друг друга, касание губ и влажные звуки поцелуев.

Чу Ваньнин изо всех сил старался дышать как обычно, но все без толку: обжигающие поцелуи и прикосновения Мо Жаня заставляли его грудь вздыматься все чаще. Он был высоким и сильным мужчиной, но Мо Жань мог с легкостью сковать его движения, закрыв его как высокая и величественная горная вершина. Заключив Чу Ваньнина в кольцо горячих рук, он начал с почти невесомого поцелуя, постепенно становясь все более дерзким и настойчивым в своих ласках.

Проникнув влажным горячим языком в рот Чу Ваньнина, Мо Жань набросился на него с поцелуями, как изнывающий от жажды путник, приникнувший к сладкой росе. Он словно пытался набрать побольше воды, чтобы потушить пылающий внутри него огонь, но дыхание Чу Ваньнина оказалось вовсе не спасительной влагой, а тем сосновым маслом, которое с каждым глотком только усиливало пожар, бушующий в его крови.

Непонятно, кто был первым, но они начали стаскивать одежду друг с друга. Возможно, из-за порывисто сорванного пояса или от ощущения горячих пальцев на обнаженной коже, судорожный вздох и приглушенный стон смешались в непроглядной темноте дождливой ночи. Они слишком истосковались друг по другу, и теперь, когда взаимная жажда достигла предела, их движения стали излишне торопливыми и болезненно неловкими. В тишине темной комнаты изредка раздавались сдавленные стоны, но основным фоном оставалось хриплое дыхание двух сгорающих от страсти мужчин.

Прежде чем Чу Ваньнин успел привыкнуть к ощущению холода на обнаженной коже, он почувствовал, что Мо Жань целует его шею, неспешно спускаясь к ключице. Когда влажные горячие губы, наконец, добрались до его груди…

Чу Ваньнин тихо ахнул. Сгорая от стыда и возбуждения, он непроизвольно выгнулся и запрокинул голову назад.

Его лицо покраснело, но к счастью темнота скрывала его позор. Надеясь, что Мо Жань не видит, как пылает его лицо, он прошептал:

— Окно…

— Что?

В замешательстве Мо Жань поднял голову и встретился взглядом с влажными глазами[3] Чу Ваньнина.

[3] От переводчика: часто в описаниях сгорающих от страсти китайских мужчин фигурируют «влажные» глаза и «влажный» голос (и еще много чего «влажного» и «красного»). В Китае считается, что при сильном возбуждении глаза человека не только краснеют (в уголках, если что, а не как у циклопа), они еще и влажнеют. В какой-то мере можно считать это описание эквивалентом нашему «глаза с поволокой» и «голос с хрипотцой».

Сначала Мо Жань надеялся услышать ответ Чу Ваньнина, но одного взгляда хватило, чтобы кровь прилила к голове, и захватившее его страстное желание напрочь вышибло все разумные мысли. Не в силах сдержаться, он снова набросился на Чу Ваньнина, яростно целуя его губы и лаская тело. Потребовалось время, чтобы он смог оторваться от этого манящего рта и переспросить:

— Что?

— ...Окно... — сердце Чу Ваньнина билось очень быстро. Он не знал, как правильно дышать во время затяжного поцелуя, поэтому от недостатка воздуха у него закружилась голова, — ты все еще не закрыл окно.

Мо Жань с трудом оторвался от его тела, чтобы захлопнуть ставни.

Как только исчез единственный источник слабого света, в комнате воцарилась кромешная тьма. Теперь, когда больше не нужно было скрывать охватившее его вожделение, кровь вскипела в жилах Мо Жаня.

Спотыкаясь на каждом шагу, они добрались до старенькой кровати, жалостно скрипнувшей, когда они вдвоем рухнули на нее. Не дав Чу Ваньнину опомниться, Мо Жань прижал его к постели, срывая остатки одежды, которая после их бурной прелюдии уже была в самом плачевном состоянии.

Он чувствовал, как Чу Ваньнин дрожит под ним, совсем как в прошлой жизни, когда они занимались сексом в первый раз. Хотя на этот раз он старался быть сдержанным, его любимый человек все равно трепетал под ним, не в силах контролировать свой испуг.

Сердце Мо Жаня содрогнулось от любви и жалости, и, нежно обхватив ладонями лицо Чу Ваньнина, он принялся осыпать поцелуями его щеки, губы, глаза и подбородок.

— Не бойся… — хрипло шепнул он ему на ухо.

— Я не... Я не боюсь…

Мо Жань взял его за руку и, переплетя свои пальцы с дрожащими пальцами Чу Ваньнина, прошептал, обжигая горячим дыханием мочку его уха:

— Доверься мне… ладно? Все будет хорошо…

Чу Ваньнин хотел было сказать парочку «ласковых» слов этому самодовольному нахалу, но все мысли в тот же миг вылетели у него из головы.

Он только чувствовал, как огромное мощное тело Мо Жаня давит на него, мозолистые руки ласкают его талию и спину. Не выдержав этой сладкой муки, он невольно выгнулся всем телом, прильнув к обнаженной обжигающе горячей груди… Мо Жань уже давно избавился от одежды и теперь, прижавшись к его пышущему жаром торсу, Чу Ваньнин чувствовал себя железом, плавящимся в раскаленном горне.

Их сплетенные разгоряченные влажные от дождя и пота тела терлись друг о друга, так что теперь они могли каждым сантиметром кожи чувствовать обоюдное желание. Иссушенное страстной жаждой дыхание двух мужчин с каждой секундой становилось все более хриплым и тяжелым.

На самом деле какими бы страстными и глубокими ни были их поцелуи, они не могли утолить охватившую их жажду.

Голова Чу Ваньнина начала кружиться, перед глазами вдруг стали появляться нечеткие фрагменты сцен с переплетенными телами, дрожащими от слабости ногами, ярко-красными занавесями и простынями…

Внезапно он со всей ясностью осознал, что это сцена из его сна.

В этом видении Мо Жань, вцепившись в его талию, яростно вбивался в его тело. С неприлично громким звуком бедра этого Мо Жаня ударялись о его ягодицы, безжалостно разрывая тело, в попытке проникнуть как можно глубже в его нутро. Хотя молодой человек в его видении был так же красив, как и настоящий Мо Жань, у него были повадки дикого зверя и глаза атакующего жертву хищника.

Чу Ваньнин не мог понять, почему его подсознание подбросило ему это видение именно сейчас. Может быть, представлять себе что-то подобное в моменты сильнейшего сексуального возбуждения — это нормально и естественно для человеческой природы?

Но Мо Жань ничего не знал о его грешных мыслях. Он был уверен, что Чу Ваньнин не просто ничего не знает о плотских отношениях между мужчинами и женщинами, но и совершенно не представляет, что значит заниматься с кем-то любовью. Он боялся напугать и причинить ему боль в его первый раз, поэтому не спешил переходить от прелюдии к более решительным действиям. В этой жизни он не хотел, чтобы любимый человек терпел какое-то неудобство и пострадал от его необузданной страсти.

Чем больше они переплетались друг с другом, тем сильнее и невыносимее становилось желание Чу Ваньнина. Не в силах терпеть эту пытку, он одной рукой вцепился в Мо Жаня, а другой — в сбитые простыни. Ему хотелось опустить руку вниз и приласкать себя, чтобы хотя бы немного облегчить собственные страдания. От осознания этого его лицо залил стыдливый румянец. Нет, он совершенно точно не мог позволить себе делать такие постыдные вещи на глазах у любимого человека.

Но тот самый разгоряченный орган внизу его тела настолько увеличился, что теперь самым непристойным образом выпирал из его исподнего.

Чу Ваньнин с отчаянием осознал, что своими безуспешными попытками любой ценой сохранить лицо, причиняет себе лишь еще большие страдания.

Он хотел, страстно желал и жаждал прямо сейчас выплеснуться и получить облегчение, но исключительно из упрямства продолжал бороться с собой. Постепенно глаза феникса начали затуманиваться, а разум помутился...

Он перестал что-то понимать и о чем-то думать, бездумно отдавшись на волю собственных чувственных ощущений...

На самом деле Чу Ваньнин точно знал, как именно двое мужчин могут доставить друг другу удовольствие в постели. Его сердце переполняли любовь и желание, ведь он в самом деле любил этого мужчину и был готов пойти до конца, вместе с ним погрузившись в это бушующее море страстей и чувственных удовольствий.

Вдруг перед его глазами вновь задрожала размытая иллюзия.

Странно... почему это Пик Сышэн... Зал Даньсинь…

Лишь только эта мысль промелькнула в его голове, как его тут же затянуло в водоворот нового видения.

Чу Ваньнин увидел Мо Жаня, сидящего на большом троне на том месте, где раньше стояло кресло принимавшего высоких гостей главы ордена. Сам он сидел прямо на Мо Жане, лицом к лицу, и был совершенно нагим. Несмотря на то, что он был самым постыдным образом обнажен, одежда Мо Жаня была почти в идеальном порядке, за исключением приспущенных штанов, но даже так его срамное место было прикрыто ногами самого Чу Ваньнина.

Не сводя с него немигающего взгляда, Мо Жань еще глубже вошел в него и развязно подвигал бедрами.

— Приятно[4]? — насмешливо спросил он.

[4] 爽 shuǎng шуан — приятно, круто, удобно; жарг. заниматься сексом, разврат, пошлость.

Кажется, в этот момент, как будто страдая от сильной боли, он затряс головой.

Не обращая внимания на его стиснутые зубы, Мо Жань просунул палец ему в рот, силой пытаясь вырвать из него стон.

— Покричи! Кричи, я сказал!

Но он продолжал упорствовать, и из его горла вырвался лишь приглушенный всхлип.

Мо Жань перестал играть с ним и, обхватив его за талию, не сдерживаясь, насадил на себя до основания. После этого безжалостные руки неспешно соскользнули на ягодицы Чу Ваньнина и яростно сжали их до красных пятен.

— Кричи! — хриплым от ярости голосом приказал он.

— Нет...

Одной рукой обхватив его талию, а другой продолжая сжимать ягодицу, Мо Жань чуть приподнял его, а потом начал медленно натягивать на свой член до самого упора, внимательно следя за реакцией Чу Ваньнина. Убедившись в том, что несмотря на то, что его тело дрожит, тот продолжает упрямо молчать, он усилил нажим и сам начал двигать бедрами, еще сильнее углубляя проникновение, которое из-за невысокой амплитуды больше напоминало быстрое скольжение двух плотно пригнанных к друг другу деталей. Сходя с ума от этого трения, буквально нанизанный на его член Чу Ваньнин мог только тихо шептать:

— Нет, не надо...

— Разве это тебе решать? — мужчина на троне усмехнулся. Хотя он перестал двигаться, его горячая возбужденная плоть все еще находилась глубоко внутри тела Чу Ваньнина, пульсируя вместе с биением его сердца.

— Кроме того, разве тебе самому это не нравится? Смотри, здесь ты очень даже твердый.

Образы и звуки стали терять четкость, рассеиваясь клочьями серого тумана. Похоже, из-за сильного перевозбуждения его мозг в итоге породил эту безумную фантазию.

Совершенно потерянный Чу Ваньнин тупо лежал на кровати в номере гостиницы. Тело его сотрясала мелкая дрожь, член стал болезненно твердым.

Что с ним творится… и что ему теперь делать?..

Иллюзия становилось все более туманной, но он все еще видел, как сидевший на троне Мо Жань вышел из него почти полностью, но только чтобы снова одним рывком яростно насадить его на себя.

Это было невыносимо... возбуждающе…

И он не выдержал и, обессиленно упав на этого мужчину, простонал:

— А… а...

Тяжело дыша, Мо Жань продолжал вторгаться в его тело, безжалостно трахая его.

— Ты так развратно кричишь. Неужели не боишься, что люди тебя услышат?.. Блять... ты хочешь, чтобы я затрахал тебя до смерти?!

Видение Чу Ваньнина становилось все более размытым...

И, наконец, исчезло совсем...

Это иллюзия, обман зрения, подделка, ведь это совершенно точно не могло быть правдой.

Просто горячечный бред, наложившийся на бесконечно преследующий его кошмарный сон.

Однако почему-то, вопреки всем законам природы, ощущение того вторжения и обладания его телом все еще было слишком реальным.

Должен ли он... сделать это наяву?

Все еще не до конца придя в себя, Чу Ваньнин чуть прикрыл свои прекрасные глаза феникса и тихо сказал:

— Входи…

Мо Жань ошеломленно замер.

Чу Ваньнин знает, что нужно делать?

Откуда ему это знать?

Этот чистый, как белый лист, мужчина в жизни своей даже эротических рисунков не видел, так откуда у него вдруг такие познания?!

— Ну... это ведь… так делается? — пробормотал Чу Ваньнин.

Задав этот вопрос нависшему над ним мужчине, он покраснел так, что, казалось еще чуть-чуть, и он начнет истекать кровью.

— Откуда... откуда ты узнал об этом?

— …

Конечно Чу Ваньнину было очень неловко признаться в том, что он настолько распутный, что ему снятся такие развратные сны, поэтому он уклончиво ответил:

— Случайно увидел в одной книге в библиотеке… — и тут же поспешил добавить. — Кто-то свою книгу забыл.

Мо Жань, конечно, ни на секунду не усомнился в правдивости его слов. В глубине души он почувствовал облегчение и некоторый трепет.

Поцеловав уголки губ и кончик носа Чу Ваньнина, он сказал:

— Не спеши.

— ...!

Не спеши?

Да кто тут спешит-то?!

От злости и унижения дыхание Чу Ваньнина сбилось, и кровь прилила к лицу, но Мо Жань тут же заключил его в объятия, нежно прижал к своей груди и, ласково погладив по виску, мягко сказал:

— Будет больно.

— ...Тогда не нужно, — в последней попытке сохранить лицо, Чу Ваньнин решительно отрезал себе все пути.

Мо Жань едва заметно улыбнулся. Его тихий и мягкий голос с едва заметной хрипотцой ласкал слух:

— Этим вечером тебе не нужно заботиться обо мне… — звук его голоса затих.

— …

Чу Ваньнин моргнул.

Сегодня вечером, что?

Он в изумлении наблюдал, как нависший над ним Мо Жань, оперевшись на руки с двух сторон от его тела, начал медленно спускаться вниз.

Такого в своих снах Чу Ваньнин еще не видел. Что это он собирается делать?

— Сегодня вечером я просто хочу, чтобы тебе было хорошо, — сказал Мо Жань, склоняясь над ним. Прежде, чем Чу Ваньнин успел среагировать, он распустил завязки на его исподнем, высвобождая возбужденную плоть, после чего, обласкав ее самым жарким взглядом, открыл рот и…

— Ах!.. — застонал Чу Ваньнин. Волна неконтролируемой дрожи прошила его позвоночник. Что это за ощущение?

Как... Как такое может быть?.. Это же так грязно…

Он испытывал необыкновенное чувство, ощущая свою плоть внутри теплого рта возлюбленного.

Что касается самого Мо Жаня, то он обнаружил, что чувствовать тепло разбухшего от желания члена любимого человека в своем рту оказалось неожиданно приятно. Стараясь не ранить зубами, он вбирал его все глубже. Услышав, как участилось дыхание Чу Ваньнина, он поднял глаза, чтобы одарить его нежным и немного снисходительным взглядом.

Наступающий на бессмертных Император…

Он никогда не делал ничего подобного и даже не думал, что способен на такое.

Однако сейчас он сам истово и страстно желал и даже был счастлив делать это.

— Ты же не хочешь... Как ты можешь?.. Вытащи! Вытащи его изо рта немедленно! — казалось, лицо Чу Ваньнина раскраснелось как никогда ранее. Закусив губу, он остервенело тряс головой. Внутри холодных глаз, там где раньше были только ледяные ножи, сейчас плескались весенние воды желания и смущения.

Какой же он милый.

Когда Мо Жань вобрал его член глубоко в глотку, от наплыва новых ощущений Чу Ваньнин обессиленно откинулся на кровати. Словно выброшенная на берег рыба, он жадно хватал ртом воздух, перед глазами все плыло, и ему никак не удавалось сфокусироваться хоть на чем-то.

Мо Жань еще несколько раз заглотил его член до основания, прежде чем отстранился и, окинув его жадным взглядом, произнес влажным от следов его похоти ртом:

— Золотце[5], тебе хорошо?

[5] 宝贝 bǎobèi баобэй — прелесть; деточка, сокровище, золотко; сокровище; дорогая раковина.

Чу Ваньнин чувствовал себя так, словно у него в голове взорвался фейерверк. Пребывая в полубессознательном состоянии, он даже не сразу понял, как назвал его Мо Жань. Сейчас он чувствовал только сладость и стыд, и когда они достигли предела, его тело, казалось, превратилось в желе. Но все же, как он мог произнести это вслух? Как он мог?..

Он ведь его учитель, да еще и такой старый. Он – Бессмертный Бэйдоу. Он…

— Ах...

Тихий хриплый стон снова прозвучал в погруженной во мрак притихшей комнате.

Мо Жань снова принялся облизывать его жаждущий ласки член, умело лаская шершавым языком все те потаенные местечки, к которым сам Чу Ваньнин прикасался крайне редко. От такой интенсивной стимуляции, на глазах у него выступили слезы. Так же как и в прошлой жизни, он до последнего продолжал отрицать свои желания и боролся со своей природой, но правда была в том, что несмотря на его сопротивление, он всегда хотел, чтобы Мо Жань принял его и занялся с ним любовью. И Чу Ваньнин сдался: его горло судорожно сжалось и из него вырвался хриплый вздох.

Он бессознательно прикрыл затуманенные похотью глаза, а Мо Жань, стараясь доставить ему еще большее удовольствие, начал ритмично двигать головой вперед-назад, каждый раз стараясь принять его член как можно глубже в свое горло. Не в силах терпеть, Чу Ваньнин протянул руку и, погрузив все пять тонких пальцев в темные волосы на его макушке, предприняв последнюю слабую попытку оттолкнуть его.

— Не... не делай этого... это грязно... ах...

Но Мо Жань лишь поднял на него свои горящие вожделением черные глаза и сказал:

— Я люблю тебя и хочу доставить тебе удовольствие... Как это может быть грязным?

Он мягко поцеловал налившуюся кровью головку его члена, на котором от напряжения выступили вены, и нежно добавил:

— В тебе все идеально.

После этих слов, он снова обхватил его плоть губами и с еще большим энтузиазмом принялся ласкать, лизать и сосать его. Это был первый любовный опыт Чу Ваньнина. Разве мог такой добродетельный и неопытный в вопросах телесной любви человек долго выдержать такой напор? Когда его возбуждение достигло пика, и он кончил, его член еще несколько раз рефлекторно толкнулся в горло Мо Жаня.

Мо Жань... должно быть, ему было очень неприятно?

Воспарив на крыльях сильнейшего в его жизни оргазма, Чу Ваньнин словно завис между небом и землей. Он никогда и подумать не мог, что сможет испытать настолько сильное чувственное удовольствие.

Но даже с головой погрузившись в море наслаждения, Чу Ваньнин продолжал мучиться угрызениями совести за то, что только что сделал. Он хотел сесть, вытереть уголки губ Мо Жаня, ласкать его и целовать, чтобы хоть как-то выразить свою благодарность.

Но его поясница обмякла, ноги и ступни совсем онемели.

У него не вышло даже подняться.

Пока Чу Ваньнин стыдливо прятал взгляд под опущенными ресницами, Мо Жань проглотил мутную жидкость, которую исторгло его тело. Осознав это, Чу Ваньнин совсем потерял присутствие духа. Его сознание опустело, шея онемела, и только яремная вена судорожно пульсировала, выдавая бешеный бег его сердца.

Наконец, Мо Жань нежно коснулся его лица и накрыл его безвольное тело своей раскаленной плотью. В отличие от обмякшего во всех местах Чу Ваньнина, нижняя часть, прижавшаяся к его животу, была жесткой и обжигающей. В глазах Мо Жаня все еще горел яростный огонь неудовлетворенного желания, а от тела исходил запах разгоряченного похотью дикого зверя, но, невзирая на это, он смотрел на него с той же любовью и нежностью.

— Я люблю тебя.

Я и правда, искренне и очень сильно люблю тебя.

Человек с волчьим сердцем, вернувшийся на праведный путь блудный сын, несмотря на неподъемный груз вины на душе, не готовый сдаться и отступить. Эгоистично, отчаянно, пылко и жадно...

Я люблю тебя.

Глава 189 - Учитель, ты правда очень милый 18+

[1] 好 hǎo хао — хороший; милый; красивый; добрый; порядочный.

В комнате было так тихо, что они ясно слышали каждый судорожный вздох и биение сердец друг друга. Воздух наполнился сладковатым запахом похоти.

Лежавший рядом с ним на кровати Мо Жань чуть изменил позу: притянув Чу Ваньнина ближе, он обнял его сзади, потом нежно поцеловал уголок его глаза и припал губами к шее.

Их разгоряченные потные тела, такие липкие и грязные, словно склеились, продолжая тереться и запутываться друг в друге. Перед глазами Чу Ваньнина все еще плыли радужные круги. Он не осмеливался даже думать о том, что они только что сотворили, настолько все это было нереально и даже абсурдно.

К этому времени теплое сердце Мо Жаня уже раскалилось добела и согретая его огненным жаром кровь хлынула вниз, стремясь вырваться наружу. И тут вдруг человек в его объятиях тихо спросил:

— А как же ты?

На миг Мо Жань ошеломленно замер.

— Что я?

Смущенно кашлянув, Чу Ваньнин пробормотал:

— Ты…

Больше он ничего не сказал, просто обернулся, и в кромешной тьме пара ярко сияющих глаз заглянула в глаза Мо Жаня. Несмотря на то, что видимость была ограничена, тому показалось, что он видит румянец, пылающий на щеках Чу Ваньнина.

— Ты ведь все еще... — Чу Ваньнин заколебался, не в силах выговорить это пошлое слово. Наконец, спрятав глаза за ресницами, он пробормотал, — Я хочу помочь тебе.

Когда Мо Жань все понял, его сердце сжалось от печали и сладости. Нежно обняв Чу Ваньнина, он пробормотал:

— Почему ты такой глупый[2]? Не так уж это и важно. Если хочешь, когда-нибудь мы вернемся к этому вопросу.

[2] 傻 shǎ ша — глупый, неразумный; идущий напролом; упертый.

— ...И вовсе я не глупец! — жестко отрезал Чу Ваньнин. Ему не нравилось, когда его называли подобным образом. — Разве не ты тут упертый дурак? Ты так и... разве ты не чувствуешь дискомфорт?

— Ах, это? Я просто подожду пока ты уснешь, а потом схожу обольюсь холодной водой...

Однако Чу Ваньнин не собирался отступать:

— Я помогу тебе.

— Не нужно! — воскликнул Мо Жань, пытаясь остановить его благой порыв.

— …

Чу Ваньнин больше ничего не сказал. Похоже, из-за своей неопытности он и без того чувствовал неловкость и неуверенность в собственных силах, поэтому подумал, что, скорее всего, Мо Жань просто не хочет его обидеть прямым отказом и сказал, что примет душ, на самом деле подразумевая, что уж лучше удовлетворит себя своими руками, чем примет его неуклюжую помощь.

Пока Чу Ваньнин размышлял об этом, румянец сошел с его горящего от стыда лица. Он даже нашел в себе силы холодно сказать:

— Если не хочешь, просто забудь об этом.

Услышав нотки недовольства в его голосе, Мо Жань был слегка удивлен. После только что пережитого оргазма Чу Ваньнин уже не так безупречно контролировал голос, и, судя по тому, что Мо Жань слышал сейчас, было совершенно очевидно, что тот был недоволен и обижен его ответом.

Почему этот человек такой глупый?

Как он может не хотеть его? Все, о чем он сейчас мечтал, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, этот дождь лил вечно, и он мог жить и умереть[3] вот так, в объятиях Чу Ваньнина, полностью поглотив его и слившись с ним телом и душой.

[3] 醉生梦死 zuìshēng mèngsǐ цзуйшэн мэнсы «жить как во хмелю, умереть как во сне» — обр. в знач.: жить сегодняшним днем; забыв обо всем, срывать цветы удовольствия.

Он хотел жестко трахать его и видеть, как Чу Ваньнин задыхается и плачет под ним, а также пометить своим запахом каждый сантиметр его тела, однако ему приходилось сдерживать себя и терпеть.

Когда в прошлой жизни Мо Жань проделал это с Чу Ваньнином в первый раз, того лихорадило несколько дней. Его бледное лицо с потрескавшимися губами навсегда врезалось в память Мо Жаня.

Теперь он хотел сделать все без спешки. В конце концов, можно же и потерпеть ради того, чтобы в свой первый раз Чу Ваньнин не чувствовал боли и отвращения. Зато впоследствии, занимаясь с ним любовью, он не будет бояться полностью отдаться страсти и разделить с Мо Жанем удовольствие телесной близости.

Однако, похоже, Чу Ваньнин все не так понял.

Мо Жань поцеловал его в лоб и тихо сказал:

— Почему это я не хочу? Что ты себе надумал?

— ...

— Разве ты не видишь, что со мной, — горячее дыхание коснулось виска Чу Ваньнина, влажный голос с хрипотцой прошелся по нервам. — Посмотри, как я возбужден. Неужели после этого ты все еще думаешь, что я не хочу тебя... дурачок?

Чу Ваньнин тут же взвился:

— Еще раз назовешь меня дурачком, я снесу тебе голову! Ты… ты...

Мо Жань поймал его за руку и положил ее на то самое «говорящее» место, после чего все гневные слова просто вылетели у Чу Ваньнина из головы, а перед глазами все поплыло, словно его хватил солнечный удар.

— Вот так, и это все из-за тебя.

В темноте Мо Жань поцеловал его веки, затем опустился к губам и, охваченный восхитительным опьянением, долго упоенно покусывал и облизывал их, не в силах остановиться.

С каждым поцелуем это обоюдное желание становилось все более неудержимым. Их губы и ноги переплелись, тела терлись друг о друга так, что возбуждение нарастало, заполнив сексуальным напряжением всю комнату. Утонув в собственном вожделении, Мо Жань далеко не сразу заметил, что покрасневший Чу Ваньнин упрямо бормочет себе под нос:

— Я тоже хочу... сделать тебе приятно…

Последние слова зависли в воздухе, растворившись в захлестнувшем Чу Ваньнина приступе стыдливости. Мо Жаню показалось, что его душа вот-вот воспарит от счастья, а тело разорвется от неудовлетворенного желания.

Чу Ваньнин все еще держал руку на напряженном члене Мо Жаня. Невольно он почувствовал, как заключенное в нем неутоленное желание распространяется от его ладони по позвоночнику к вмиг онемевшей голове.

Наконец, у него появилась прекрасная возможность воочию оценить свирепость, мощь и величие, заключенные в этом пылающем «орудии убийства», по праву возглавившем мировой Рейтинг*. Какой же он огромный, твердый, обжигающе горячий, напряженный до предела, так что тонкая ткань исподнего с трудом сдерживала его неистовый напор. Теперь Чу Ваньнин был практически уверен, что никогда не сможет вместить в себя нечто подобное...

Кто бы мог подумать, что телесная близость с этим мужчиной способна запросто лишить человека жизни.

Теперь-то до него дошло, что предупреждение Мо Жаня о том, что ему будет больно не просто проявление излишней заботы. Совершенно очевидно, если в него засунуть такую штуку, его просто разорвет.

Но стоило ему подумать о мучениях Мо Жаня, которые он мог бы облегчить, как Чу Ваньнин вдруг почувствовал приступ безрассудной храбрости. Впрочем, возможно, дело было в том, что он являлся одним из тех людей, которые готовы поступиться своим комфортом и терпеть боль ради того, чтобы доставить удовольствие любимому человеку.

Мо Жаня же захлестнуло волной паники. Ему и так трудно было сохранять ясность рассудка, а если еще и Чу Ваньнин будет настаивать на том, чтобы принять его в себя, то вся сдержанность просто сгорит в огне страсти.

Ему ли не знать, что охваченный похотью мужчина — свирепый зверь, не чувствующий меры и не слышащий доводов рассудка, жаждущий только доминировать и обладать.

Крепко прижав к себе Чу Ваньнина, он прохрипел:

— Не делай этого, Ваньнин, ты... ты...

— Ничего страшного, я просто повторю то, что делал ты...

— Нет, — Мо Жаню казалось, что его горло ошпарили кипятком. Еле ворочая языком, он признался, — я не смогу сдержаться.

Чу Ваньнин не понял, что он имел в виду, и удивленно переспросил:

— Почему не сможешь?

Мо Жань мысленно выругался. Он в самом деле больше не мог терпеть. Дыхание на его коже, тихий голос и это тело совсем рядом — все это медленно, но верно плавило цепь, на которую он когда-то посадил свои грешные желания, и грозило спалить дотла его самого.

Низко застонав, он вдруг приподнялся и, прежде, чем Чу Ваньнин успел что-то понять, быстро перевернул его и прижал к постели. Чу Ваньнин чувствовал, как вжимающееся в него сильное, разгоряченное тело Мо Жаня словно обволакивает его сзади, заключив в теплый кокон.

Сквозь тонкий слой разделяющей их ткани, Чу Ваньнин ощутил, как все еще зачехленное внушающее трепет непревзойденное «оружие» Мо Жаня яростно толкнулось ему в промежность.

От неожиданности он тихо ахнул, и голос его в этот момент прозвучал непристойно тонко и мягко, что стало неожиданностью для него самого. Лицо тут же залила краска стыда, пальцы крепко вцепились в простыню, а губы плотно сжались, чтобы не пропустить больше ни одного позорного вздоха или стона.

Что значит «не могу сдержаться»?

Кажется, теперь Чу Ваньнин начал понимать смысл этой фразы, особенно когда Мо Жань так интенсивно терся об него возбужденной плотью, да еще и хрипло нашептывал:

— Я с таким трудом сдерживаюсь. Просто с ума схожу, настолько хочу войти в тебя и трахнуть... как ты не можешь этого понять?..

Горячее дыхание обдало его ухо, одна сильная рука опиралась на кровать, поддерживая тело на весу, а другая крепко сжимала его талию. Несколько раз ударившись о него своей нижней частью, не почувствовавший никакого облегчения Мо Жань вдруг похлопал его по ягодицам и хрипло сказал:

— Сожми ноги.

Чу Ваньнин настолько растерялся, что неосознанно сделал так, как сказал Мо Жань, и уже собирался повернуть голову, чтобы посмотреть, что он задумал, как вдруг между его бедрами вклинилось огромное обжигающе горячее «смертельное орудие». Задохнувшийся от неожиданности Чу Ваньнин испуганно замер. От волнения все поплыло перед глазами, а кожа на голове вмиг онемела.

Стоило Мо Жаню стянуть исподнее, и огромный член, сбросив оковы, пришел в полную боевую готовность. Как только темный ствол с налившейся кровью, истекающей смазкой головкой оказался зажат между теплыми и нежными бедрами Чу Ваньнина, он испустил вздох облегчения и, обняв его за талию, начал двигаться, имитируя половой акт.

— Ах...

Раньше Чу Ваньнин и подумать не мог, что это может происходить так. Толстый, истекающий смазкой член яростно терся о внутреннюю сторону его бедер, а его собственное тело, охваченное негой, совсем размякло, спина словно онемела, а глаза заволокло туманной дымкой вожделения. Смущенный Чу Ваньнин совсем утратил связь с реальностью, испытывая сильнейшее возбуждение оттого, что его любимый мужчина так самозабвенно и страстно трется об него. Повернув голову набок, он уткнулся лицом в зазор между матрасом и подушкой, по которой в беспорядке разметались его волосы...

Член Мо Жаня несколько раз прошелся в опасной близости к входу в его тело, словно намереваясь, полностью погрузившись в распластавшегося под ним мужчину, раз и навсегда взять над ним верх и подчинить себе своего строптивого учителя. Ощущение опасности вкупе с яростными толчками подстегнуло поутихшее желание Чу Ваньнина, и его возбуждение вновь начало стремительно нарастать.

Промежность Мо Жаня яростно и пылко, безумно и жадно снова и снова билась об его бедра.

Быстрые шлепки, с которыми встречались их тела, были отчетливо слышны в тишине комнаты, густые и жесткие волосы щекотали его ягодицы, от пота и смазки кожа на бедрах становилась все более липкой, горячей и раздраженной.

— Учитель, сожми еще немного... А-а-ах!..

В хриплом голосе Мо Жаня было столько страсти и желания, что Чу Ваньнин без лишних вопросов сделал то, о чем он его просил.

— Да!.. Вот так... Еще сильнее… Ох, блять!..

Вожделение нарастало, разум затуманивался. Постепенно дикая животная похоть почти полностью захватила страстно совокупляющихся мужчин. Мо Жань запрокинул голову и тяжело сглотнул, отчего его кадык сексуально заходил ходуном.

— Учитель... золотце... ты такой горячий внутри… О... да!..

С членом, зажатым между бедрами, слушая, как под аккомпанемент влажных звуков столкновения их тел Мо Жань сыплет грязными словечками, Чу Ваньнин почему-то вовсе не ощущал себя испорченным и грязным. Жадно вслушиваясь в хриплое дыхание Мо Жаня, он чувствовал, что сам сошел с ума, иначе почему, несмотря на полное жара сердце, сорвавшееся на дикий бег, он тихо спросил:

— Тебе хорошо?

— Хорошо… — Мо Жань чуть приоткрыл глаза. Во влажном взгляде ясно читались охватившие его смятение и замешательство.

Он наклонился над Чу Ваньнином, заключил его в кольцо своих сильных рук и прижал к кровати так, что они полностью переплелись телами в единое целое, буквально склеившись до пояса, в то время как нижняя часть Мо Жаня с каждым ударом затягивала их обоих все глубже в водоворот влажного жаркого безумия.

Обхватив рукой подбородок Чу Ваньнина, Мо Жань быстро нашел его рот, вовлекая в жадный страстный поцелуй и еще теснее переплетаясь с ним влажными и липкими губами и языками.

Член Мо Жаня энергично двигался между бедер Чу Ваньнина, терся о его сдвинутые ляжки, настойчиво пытаясь протолкнуться все глубже. От сильных толчков хлипкая кровать под ними ходила ходуном, упирающиеся в матрас пальцы ног Чу Ваньнина побелели от напряжения. Все это так подействовало на него, что в какой-то момент ему начало казаться, что Мо Жань в самом деле вторгается в его тело.

Подняв голову, он сам яростно поцеловал Мо Жаня. Когда под покровом ночи в нем вдруг проснулись звериные инстинкты и совершенно животное бесстыдство, переполняющая его любовь вылилась в этот полный соблазна безрассудный порыв.

Поцелуй вышел таким интенсивным и всепоглощающим, что от учащенного сердцебиения и недостатка воздуха у Чу Ваньнина закружилась голова, и перед глазами вдруг появился еще один осколок из его обрывочного сна...

Чу Ваньнин не знал, где это было, но он точно так же лежал на кровати, только застелена она была ярко-красным постельным бельем.

Там также были переплетенные ноги и ступни, сбившееся дыхание и хриплые стоны, стекающий по коже горячий пот и неутолимая жажда.

Это была та же поза: Мо Жань вторгался в него со спины, одновременно пытаясь повернуть его лицо, чтобы поцеловать. Огромный полностью эрегированный член яростно входил и выходил из его хорошо растянутого тела. Он не был уверен, как много раз он уже принял его в себя, кроме того, похоже, они использовали какую-то смазку, поэтому это оказалось не так уж и больно, зато очень жарко и влажно. Ощущение огромного члена, до упора вбивающегося в его растраханный вход, порождало во всем теле волны неконтролируемой дрожи.

— Ах... Ах…

Он услышал, как кто-то кричит, задыхается и стонет. Этот слабый и тихий голос, чей он?

Неужели это он сам?

Казалось, Мо Жань бесконечно долго играл с его телом, постепенно становясь все более неудержимым и яростным, как будто одержимый смертельно опасным стремлением проткнуть его насквозь. Удивительно, но тело Чу Ваньнина плавилось от удовольствия, словно после множества тренировок оно давно пристрастилось к такому полному обладанию и жестокости. Более того, когда Мо Жань толкался в его обмякшее тело, он двигался ему навстречу, желая усилить и углубить вторжение.

Все выглядело так, словно внутри его тела паразитировал плотоядный цветок, накормить который можно было только яростно совокупляясь с другим человеком.

Это напоминало воздействие сильнейшего в мире наркотического афродизиака, который мог разрушить личность даже самого несгибаемого человека.

Чтобы получить краткое облегчение, жертва была готова падать все ниже, пресмыкаться и хрипло молить о снисхождении.

Кто это?..

Какое любопытное зрелище... Какой странный сон... Иллюзия... или реальность... что же это?

— Чу Ваньнин, тебе ведь нравится, когда я тебя трахаю?..

Посмотри, как низко ты пал…

Расслабься немного, ты слишком тугой, зачем так сильно втягивать меня?..

Сейчас я кончу, вот-вот кончу в тебя... ах!..

Это так грязно, неразборчиво и неясно, но так похоже.

Что за дела?!

Это и правда очень похоже на звук голоса Мо Жаня, и все же не совсем то же самое.

Мо Жань никогда не говорил таким странно искаженным голосом, никогда…

Не глотал слова... Должно быть, это просто подделка…

Грязь какая!

Этот разврат совсем спутал его мысли.

Позади него задыхающийся Мо Жань все более необузданно и грубо бился о его тело. Ноги расползались, побелевшие пальцы ног из последних сил упирались в матрас, подушка и простыни были безнадежно сбиты. Пытаясь получить желанную разрядку, Мо Жань долго и яростно двигался туда-сюда, затем вздрогнул всем телом и со вздохом крепко обнял его, прижавшись еще сильнее. Сейчас со стороны они, должно быть, были похожи на двух спаривающихся животных, жаждущих долгих глубоких поцелуев сверху и влажного быстрого совокупления снизу.

— Ваньнин... Учитель…

Приближаясь к своему пику, задыхающийся Мо Жань продолжал хрипло звать его.

— Золотце…

Одной рукой придерживая Чу Ваньнина за талию, Мо Жань продолжал пощипывать и растирать его полные ягодицы. В горле пересохло, кадык ходил ходуном. Когда он почти достиг критической точки, его глаза опасно сверкнули, и он настолько обезумел, что в последнем свирепом рывке чуть не сломал Чу Ваньнина пополам, после чего сгреб его в объятия и принялся зацеловывать, покусывая мочку уха и шею.

Его грудь прижималась к горячей и влажной спине, а разум был почти полностью уничтожен. Придерживая рукой твердый как камень и отчаянно рвущийся в бой член, не в силах сдержаться, он приставил его к входу в тело Чу Ваньнина.

Заметив, каким диким и неудержимым было желание Мо Жаня, на этот раз Чу Ваньнин и правда запаниковал. Несмотря на сковавший его тело страх, он попытался остановить его:

— Ты ведь говорил, что не будешь входить, ты… подожди...

Хватая воздух, Мо Жань поцеловал его загривок и, тяжело сглотнув, наклонился, чтобы прильнуть губами к щеке Чу Ваньнина.

— Не бойся, я не буду входить, но... я очень хочу кончить сюда.

Когда влажная головка уперлась в сжавшееся колечко мышц, Мо Жаню пришлось приложить все силы, чтобы сдержать свою порочную натуру. Мысленно выругавшись, он начал яростно и нетерпеливо тереться членом между ягодицами Чу Ваньнина, доводя себя до оргазма и наконец... после последнего особенно сильного толчка, он плотно прижал член к его входу и с тихим рычанием бурно излился. Сперма потекла по внутренней стороне бедер Чу Ваньнина, пачкая постель и наполняя воздух непристойным запахом греха.

В этот момент по дрожащему телу Чу Ваньнина прошла судорога.

Быстро сообразив в чем дело, Мо Жань вытянул руку и, обхватив ладонью его член, с воодушевлением принялся помогать ему достигнуть разрядки.

Раздавленный своим позором, покрасневший Чу Ваньнин тихо пробормотал:

— Не надо… не нужно его трогать... Я ведь только что уже…

Не сводя с него сияющих счастьем и обожанием глаз, Мо Жань пробормотал:

— Да, я знаю, что до этого ты уже кончил.

В уголках глаз Чу Ваньнина выступили злые слезы. Чувствуя себя втоптанным в грязь и ужасно униженным, он гневно отрезал:

— Ты… не смей говорить это слово.

— Какое?

— …

— О! — Мо Жань удивленно приподнял брови, а потом что-то сообразив, натянуто улыбнулся. — Ладно.

Он нежно поцеловал его, но в движениях его рук не было ни капли почтения:

— Но, Учитель, я все равно хочу снова увидеть, как выглядит твой оргазм[4].

[4] 高潮 gāocháo гаочао «высокий прилив» — кульминация, оргазм.

— Хм…

Руки этого молодого мужчины и правда оказались очень опытными и умелыми. Стоявший колом член Чу Ваньнина оказался послушной игрушкой в его ладонях, и очень скоро, достигнув нового пика возбуждения, он бурно излился второй раз. Впрочем, разве мог такой невинный человек, как Чу Ваньнин, устоять перед натиском рук, не понаслышке знающих, что такое разврат и потворствование плотским желаниям? Кроме того, в самый ответственный момент его разум затуманился, перед глазами замелькали какие-то расплывчатые тени, а в ушах зазвучали неясные голоса. Он почувствовал сонливость и давящую усталость…

— Ваньнин.

Он услышал, как за его спиной полный нежности и любви голос Мо Жаня так интимно и ласково зовет его по имени.

После того, как они смогли дать выход своей страсти, их дыхание выровнялось, и тела охватила сладкая истома. Какое-то время благодарный Мо Жань нежно гладил и целовал расслабленное тело Чу Ваньнина, а после всю ночь держал в своих объятиях, защищая и сторожа, словно бесценное сокровище.

Чу Ваньнин лежал в забытьи, прислонившись голой спиной к пышущей жаром груди Мо Жаня. Какое-то время он еще бодрствовал, зависнув между сном и явью, прежде чем закрыть глаза и крепко уснуть.

Когда Чу Ваньнин проснулся, то сквозь щель в окне пробивался свет нового дня, и, судя по звуку барабанящих по черепице дождевых капель, дождь и не думал заканчиваться.

Он почувствовал легкую головную боль: осколки воспоминаний о вчерашней ночи были похожи на плавающие в чане рыбьи чешуйки, ярко поблескивающие каждый раз, когда липкий свет падал на них.

Чу Ваньнин хотел вспомнить побольше деталей, но чешуйки опускались все глубже и глубже, пока наконец полностью не исчезли в темноте его памяти.

А потом он просто вмиг вспомнил, чем занимался с Мо Жанем прошлой ночью, и все его тело напряглось, а лицо мгновенно залил стыдливый румянец. Он хотел было встать, но сильная рука все еще обнимала его, а мерно вздымающаяся и опускающаяся широкая грудь все также плотно прижималась к его спине.

Мо Жань еще не проснулся.

И он стал ждать. В полумраке спальни сложно было определить как много времени прошло, но ему казалось, что его ожидание слишком уж затянулось.

Затянулось настолько, что у него онемела рука.

Затянулось настолько, что стремительный бег его сердца замедлился.

Затянулось настолько, что он перестал чувствовать неловкость.

Наконец, Чу Ваньнин перевернулся и посмотрел в лицо спящему Мо Жаню.

Невероятно, даже можно сказать, уникально красивый. Каждой черточкой, будь то брови, нос или губы, Мо Жань, вне всякого сомнения, был самым прекрасным мужчиной в мире.

Только лоб слегка нахмурен, словно внутри его головы были скрыты какие-то тяжелые думы, которые не давали ему расслабиться даже во сне.

Лежа так, лицом к лицу, не проронивший ни слова Чу Ваньнин еще очень долго изучал его черты.

Но это бесконечное ожидание затянулось настолько, что он не сдержался: в первый раз в своей жизни Чу Ваньнин взял на себя инициативу и сам нежно поцеловал губы Мо Жаня.

В конце концов, он осторожно убрал его руку со своего тела, сел на край кровати, надел нижнее белье и потянулся за своим белым одеянием. Одежда была безнадежно помята, и сколько бы Чу Ваньнин ни пытался разгладить складки, у него так и не вышло привести ее в подобающий вид.

Ему оставалось просто смириться, втайне надеясь, что по дороге домой они не встретят никого с Пика Сышэн. Размышляя на эту тему, он начал одеваться, надеясь идеальным внешним видом компенсировать плачевное состояние своего костюма.

Внезапно кто-то обнял его сзади.

Чу Ваньнин внутренне вздрогнул, хотя внешне это выглядело всего лишь как небольшая заминка в его выверенных движениях.

Погрузившись в свои мысли, он пропустил момент, когда Мо Жань проснулся, поднялся, обнял его и поцеловал в мочку уха.

— Учитель…

Чу Ваньнин просто не знал, что сказать. Впервые в жизни он так открылся перед кем-то и теперь был растерян и смущен. Кроме того, вопреки ожиданиям, Мо Жань начал вести себя как застенчивый молодожен, робеющий перед женой после первой брачной ночи. Потребовалось время, чтобы он нашел в себе силы мягко сказать:

— Доброе утро…

— Для доброго утра уже слишком поздно, — Чу Ваньнин даже не обернулся, продолжая одеваться.

Мо Жань улыбнулся и, тихо фыркнув, протянул руку, чтобы заправить под одежду висевший на его шее кулон.

— Чтобы он отгонял холод, его нужно держать ближе к телу, иначе он бесполезен.

Тут Чу Ваньнин, казалось, о чем-то вспомнил и, повернув голову, взглянул на него.

Когда ночью они занимались любовью, Чу Ваньнин почувствовал, что на шее Мо Жаня что-то болтается, но в тот момент его разум был настолько ослеплен страстью, что он просто не заострил на этом внимание. Присмотревшись сейчас, он понял, что на самом деле это был кулон из драконьей крови, парный к тому, что носил он сам.

— Ты... — Чу Ваньнин был поражен. – Разве во время нашего пребывания в Духовной школе Жуфэн ты не говорил, что мой кулон был последним и других нет? Как?..

Он тут же закрыл рот.

Чтобы все понять, ему хватило одного взгляда на Мо Жаня. С нежностью в глазах тот смотрел на него и улыбался так, что озорные ямочки на его щеках буквально источали ласковую сладость и самодовольство.

От осознания того, какие эгоистичные желания двигали Мо Жанем уже тогда, его бросило в жар. Не желая больше говорить, Чу Ваньнин демонстративно отвернулся и сделал вид, что полностью поглощен процессом одевания.

— Давай вернемся пораньше, — произнося эти слова, он так и не осмелился взглянуть на Мо Жаня. — Если задержимся, боюсь, кто-нибудь может что-то заподозрить.

Мо Жань послушно откликнулся:

— Я во всем буду слушать Учителя.

Однако его эгоистичные желания остались неудовлетворенными, а кровь все также кипела в жилах, поэтому когда Чу Ваньнин надел сапоги и собрался подняться с постели, он наклонился и поцеловал его в губы.

— Не сердись, когда мы вернемся, мне придется сдерживаться, и сейчас я просто хочу запечатлеть этот момент в памяти, — с улыбкой Мо Жань приложил палец к губам хотевшего что-то сказать Чу Ваньнина. — Учитель, ты, правда, очень милый.

После этого «ты очень милый» Чу Ваньнин всю дорогу до главных ворот Пика Сышэн был как в тумане.

Он чувствовал, что если кого-то из них можно назвать милым, то это точно будет не он, а Мо Жань.

Этот талантливый и добрый красавец так фанатично и преданно любит его. Иногда Чу Ваньнину казалось, что все это иллюзия, и он не мог поверить, как такой совершенный человек может принадлежать косноязычному сухарю вроде него. Он ведь даже трех слов связать не может, не то что найти правильные слова для любовного признания.

Но когда Мо Жань так пристально и серьезно смотрел на него, в этих сияющих любовью черных глазах не было ни капли фальши. Когда он целовал Чу Ваньнина, его возбуждение было неподдельным, а сбивчивое дыхание полностью принадлежало и контролировалось самим Чу Ваньнином.

Несмотря на то, что прошлой ночью он был неловким, косноязычным и рассеянным…

Мо Жань не выглядел разочарованным и, проснувшись утром, все еще захотел поцеловать его и сказать: «ты, правда, очень милый».

— Учитель.

— А?

Когда он пришел в себя, то увидел, что Мо Жань развернул над ними алый барьер, украшенный яблоневыми цветами, и теперь с улыбкой машет перед ним рукой:

— Куда мы идем? Если идти этой дорогой, то придем в Павильон Алого Лотоса... Давайте сначала поедим в Зале Мэнпо, а потом можно будет вернуться.

В Зале Мэнпо царили привычные шум и суета. Хотя учитель и ученик привычно сели за один стол, у них не получалось вести себя так же легко и непринужденно, как раньше.

Пока они, низко опустив головы, поглощали содержимое своих тарелок, группа учеников, которые любили делать ставки на все, что касалось Чу Ваньнина, не могли удержаться от перешептываний.

— Почему старейшина Юйхэн сегодня не разговаривает с братом-наставником Мо?

— Он не только ничего не говорит ему, но даже не смотрит на него.

— Странное дело, брат-наставник Мо больше не кормит старейшину Юйхэна. Разве обычно он не старается ему всячески угодить?.. Что между ними произошло? Неужели поссорились?

— Если бы ты поссорился со своим учителем, продолжил бы сидеть с ним за одним столом?

— Ха-ха, и то верно.

Пока они шептались друг с другом, Чу Ваньнин поднялся со своего места и направился к раздаче, чтобы добавить в тарелку еще немного каши. Когда мимо юных сплетников прошелестели развевающиеся белые одежды, они тут же примолкли и, почтительно опустив головы, с похвальным рвением принялись поедать паровые булочки, но стоило Чу Ваньнину вернуться на свое место, как обсуждение возобновилось с новой силой…

— Вам не кажется, что старейшина Юйхэн сегодня немного странный?

Тут же кто-то кивнул:

— Точно! Просто не могу пока точно сказать, что с ним не так. Может это из-за одежды?

После того как пять пар глаз некоторое время самым внимательным образом изучали «объект», самый младший из учеников вдруг громко прищелкнул языком и заявил:

— Кажется, она выглядит слишком помято, не так аккуратно, как обычно.

Стоило ему это озвучить, и все поняли, что это правда, но даже так никто не заподозрил ничего дурного. После длительного обсуждения, они сошлись на том, что старейшина Юйхэн, должно быть, опять ходил в запретную зону на горе Хоу, чтобы залатать прорехи в барьере между мирами, ну или что-то там еще.

Эти ученики привыкли восхищаться старейшиной Юйхэном, смотреть на него снизу вверх, кто-то мог даже счесть его весьма занятным типом, но ни один из них не относился к нему как к живому человеку из плоти и крови, у которого могут быть свои желания и привязанности. Поэтому, как бы сильно ни наследили Мо Жань и Чу Ваньнин, сколько бы улик они не оставили, никто так ничего и не заметил.

Когда люди возносят какого-то человека на алтарь, у того не остается иного выбора, кроме как стать безмолвным, неподвижным, отбросившим все эмоции и желания холодным камнем. Любая его попытка отклониться от этого совершенного образа будет считаться святотатством и подвергнется общественному осуждению.

Поэтому, когда отношения между Мо Жанем и Чу Ваньнином стали достоянием общественности, почувствовав, что их боги пали со своих пьедесталов, многие испытали гнев и отвращение, не в силах это понять и принять.

Только они забыли, что сами вознесли этих людей на пьедестал для поклонения, тем самым обязав их стать идеальными с головы до пят и жить в соответствии с ожиданиями и требованиям каждого, отказывая себе в любых эгоистичных желаниях и страстях. Заставлять человека жить чужой жизнью — не только слишком трудная задача, но и самая безжалостная жестокость.

Автору есть, что сказать:

Маленькая зарисовка: «Учитель и его ученики на борту любовной лодки»

Сукин Сын: в какой бы версии не был, в плавании ругается как последний матрос.

Учитель: полон решимости не брать на себя инициативу и старается даже мельком не упоминать о возможности вдвоем прокатиться на лодочке, но стоит отчалить и его не остановить: тут же сметает все съестное на борту.

Сюэ Мэн: на самом деле очень хочет попробовать, но не знает с кем. Даже найдя идеального кандидата, конечно, такого же неопытного, как он сам, начинает испытывать страх не оправдать ожидания, впадает в буйство, начинает грести не туда, весло падает и... в итоге мысль о па-па-па-гребле внушает ему только панический ужас. QAQ.

Ши Мэй: из тех, кто, отправляясь в ночной круиз с попутчиками на час, постоянно страдает от того, что гости его домогаются, принимая за самого опытного на судне морского волка.

Глава 190 - Учитель снова в уединении

[1] 闭关 bìguān бигуань — будд. уходить в затвор, уединяться для молитвы (созерцания); ретрит: практика в уединении.

С того дня у Чу Ваньнина и Мо Жаня не было ни единого шанса встретиться наедине.

Накрывший Сычуань ливень не прекращался много дней. В селениях на побережье Янцзы стало появляться все больше разных чудовищ, а к стенам Байди[2] бурлящий поток принес большое количество дохлой рыбы и мертвых раков. Многочисленные свирепые твари выходили из воды и атаковали людей, поэтому почти все старейшины и ученики Пика Сышэн были немедленно направлены в прибрежные города и поселки бороться с лютующей нечистью. В подобной критической ситуации присутствие таких могущественных заклинателей, как Чу Ваньнин и Мо Жань, в одном и том же нуждающемся в помощи районе было бы нерациональным, поэтому один отправился в порт Санься[3], а второй — в Инчжоу[4].

[2] 白帝 báidì байди — один из пяти небесных императоров, бог Запада; название древнего города в устье ущелья Дунцутан провинции Сычуань.

[3] 三峡 sānxiá санься — Три ущелья: три порога на р. Янцзы; собирательное название Ущелья Кутанг, Ущелья У и Ущелья Силин в верховьях реки Янцзы в провинциях Сычуань и Хубэй.

[4] 益州 yìzhōu — ист. Инчжоу: древнее царство в районе Чэнду, существовавшее «с незапамятных времен до династии Цинь».

За сотню лет Духовная школа Жуфэн заточила бессчетное множество всевозможных существ в Пагоде Цзиньгу, поэтому ее разрушение неизбежно породило хаос в смертном мире.

Не только в Сычуани, но и за ее пределами — в Янчжоу, Лэйчжоу и Сюйчжоу, считавшихся ранее мирными и процветающими областями Верхнего Царства, все чаще стали появляться демоны-каннибалы. Случаи массовых убийств простых людей вынудили духовные школы бросить все силы на уничтожение распоясавшейся нечисти, поэтому поиски Сюй Шуанлиня замедлились еще больше.

За годы тренировок потрясающая духовная мощь Мо Жаня не только увеличилась, но и стала более стабильной, поэтому ему понадобилось всего четыре дня, чтобы решить проблемы в Инчжоу. Возвратившись на Пик Сышэн, он узнал, что Чу Ваньнин тоже вернулся. Забыв об отдыхе, обрадованный Мо Жань тут же собрался в Павильон Алого Лотоса, но главные ворота надводного павильона оказались закрыты. Когда Мо Жань спросил об этом Сюэ Чжэнъюна, тот удивленно ответил:

— Он в уединении. Разве Юйхэн не предупредил тебя?

— Опять в уединении? — на лице Мо Жаня отразился неподдельный испуг. — Учитель ранен?

— С чего ты взял, что Юйхэн ранен? Разве он не посвящал тебя ранее в особенности своего духовного пути[5]? Каждые семь лет он уходит в уединение для духовной медитации. В прошлый раз, когда Юйхэн затворялся, ты ведь присматривал за ним, забыл?

[5] 心法 xīnfǎ синьфа «законы сердца» — будд.: духовное наставление (помимо сутр); профессиональный секрет, передаваемый учителем ученикам; даос.: название духовного пути. Даосское учение о «законах сердца/ума» позволяет выявлять перебои и искажения в протекании процессов в пространстве сердца-ума-духа и предлагает духовные практики и медитации для исправления искажений энергетических потоков.

Как только Сюэ Чжэнъюн сказал об этом, Мо Жань тут же вспомнил, что действительно, было такое дело… Тогда он только стал учеником Чу Ваньнина и вот, по прошествии полугода, его Учитель объявил: в юности он был слишком усерден в постижении духовного наставления по совершенствованию сердца[6] и его тело пострадало. Хотя эта застарелая болезнь не слишком опасна, но каждые семь лет ему нужно затворяться на десять дней для специальной медитации.

[6] 炼心 liànxīn ляньсинь — даос. культивация сердца, совершенствование сознания, концентрация внимания в начале.

На протяжении этих десяти дней дух Великого Мастера Чу ослабевал настолько, что он почти превращался в простого смертного, и ему необходимо было усиленно медитировать, чтобы восстановить свое тело и духовную основу. В течение этого периода у него был всего один час в день, когда он мог восстановить свое сознание для того, чтобы попить воды и что-нибудь съесть, а все остальное время никто не должен был его тревожить и тем более наносить ему какую-либо травму. Осознавая собственную уязвимость, Чу Ваньнин возвел вокруг Павильона Алого Лотоса мощный защитный барьер, пропускавший лишь Сюэ Чжэнъюна, Сюэ Мэна, Ши Мэя и Мо Жаня, которые должны были помочь ему пережить это испытание.

Незадолго до того, как в прошлый раз Учитель ушел в уединение, у них с Мо Жанем произошел конфликт из-за «сорванных цветов[7]». После того, как Чу Ваньнин наказал его, Мо Жань был очень обижен, поэтому, когда Учитель уединился для медитации, в назначенный ему день он не пошел присматривать за ним, а вместо этого сбежал помогать дяде наводить порядок в архиве.

[7] 摘花 zhāihuā чжайхуа — срывать цветы; дефлорация: лишение невинности.

Вспомнив сейчас тот случай, Мо Жань почувствовал, как его сердце тревожно сжалось, и тут же сказал:

— Я схожу его навестить.

— Тебе незачем идти. Перед тем как затвориться, он сказал, что, как и в прошлый раз, будет достаточно, если за ним будет присматривать кто-то один. Первые три дня его оберегает Сюэ Мэн, следующие три — Ши Мэй, а ты проведешь с ним последние четыре дня.

— Я просто хотел пойти… взглянуть на него одним глазком…

— На что там смотреть? — со смехом сказал Сюэ Чжэнъюн. — В прошлый раз ведь за ним также присматривали Мэн-эр и Ши Мэй, так к чему это излишнее беспокойство? Кроме того, если ты наведаешься туда и Мэн-эр тебя заметит, вы же тут же зацепитесь языками и своими криками побеспокоите Юйхэна.

Поразмыслив, Мо Жань был вынужден признать, что это здравая мысль, поэтому согласился никуда не ходить. Однако ночью он никак не мог заснуть, все время думая о том, что сейчас в Павильоне Алого Лотоса Сюэ Мэн находится наедине с Чу Ваньнином. Эта мысль отравляла душу кислым привкусом ревности, только усугубляя его терзания.

Конечно, он знал, что Сюэ Мэн чист и непорочен как младенец, к тому же совершенно не интересуется мужчинами, но ему все равно было не по себе. Половину ночи он проворочался с боку на бок, уснув только когда уже начало светать, и в итоге проспал не больше пары часов.

Проснувшись, Мо Жань понял, что так дальше продолжаться не может.

Он ничего не мог с собой поделать — ему было просто жизненно необходимо увидеть Чу Ваньнина хотя бы издали.

Пусть ворота Павильона Алого Лотоса были закрыты, а по всему периметру стояла магическая защита, но Мо Жань был учеником Чу Ваньнина, и этот защитный барьер, конечно, не мог остановить его. Что касается самих ворот из изумрудно-зеленых побегов молодого бамбука, они служили скорее украшением, чем были реальной преградой. С его навыками цингуна Мо Жань просто перемахнул их одним прыжком, плавно и бесшумно приземлившись во дворе. Каждый раз, когда Чу Ваньнин медитировал и совершенствовался, он предпочитал делать это в беседке из зеленого бамбука в самой дальней части пруда с лотосами, так что и в этот раз его стоило поискать именно там.

И правда, в висевшей над водной гладью туманной дымке он рассмотрел возвышающуюся над зеленым морем из листьев лотоса, со всех сторон занавешенную колышущейся кисеей изысканную бамбуковую беседку, в центре которой, на циновке медитировал одетый в ослепительно белые одежды Чу Ваньнин.

Конечно, Сюэ Мэн стоял рядом с ним. Заметив, что снаружи пригревает утреннее солнышко, он приподнял и подвязал кисейную занавеску с одной стороны, чтобы Учитель тоже мог погреться. Зимнее солнце тут же прокралось в беседку, немного осветив бледное лицо Чу Ваньнина. По-видимому, даже погруженный в глубокую медитацию Учитель все же почувствовал это приятное тепло, и очень скоро его лицо даже немного порозовело.

Через некоторое время из-за усилившейся циркуляции внутренней энергии[8] на его лбу выступила испарина. Сюэ Мэн сразу же схватил белоснежный платок и промокнул его лицо. Что-то почувствовав, он поднял голову и, осмотревшись, тихо пробубнил себе под нос:

[8] 周天 zhōutiān чжоутянь «небесный круг» — циркуляция ци по энергетическим каналам; кит. мед.: суточный оборот внутренней энергии «ци».

— Странно. Почему я чувствую, что кто-то следит за мной?..

Тем временем Мо Жань не просто следил за ним, он не спускал с него глаз.

Хотя внешне он выглядел спокойным, но в сердце его уже поднимался яростный шторм.

Ему казалось, что Сюэ Мэн слишком долго вытирает лоб Чу Ваньнина своим носовым платком, стоит ближе, чем это необходимо, и глаза его как-то уж очень странно затуманились... в общем, обрушив на Сюэ Мэна множество совершенно беспочвенных обвинений, Мо Жань почувствовал себя еще более расстроенным и подавленным.

С каждой секундой он все глубже погружался в пучины собственной паранойи. Понимая, что смотреть на это все стало невыносимым испытанием для его психики, и не желая дальше мучить себя, он уже собрался развернуться и уйти, но настолько потерялся в своих внутренних переживаниях, что перестал контролировать бесшумность собственной поступи.

В ту же секунду Сюэ Мэн замахнулся и бросил в него холодно сверкнувший на солнце духовный дротик в виде цветка сливы.

— Кто?! — строго крикнул он.

Цветочный духовный дротик — это мелочь, Мо Жань поймал его голой рукой, но вот от этого окрика его сердце подскочило до горла. Он поспешил выйти из укрывавшей его бамбуковой рощи и, пробежав цингуном по поверхности лотосового пруда, легко запрыгнул в бамбуковую беседку.

Сюэ Мэн, который, широко открыв глаза, молча наблюдал за его передвижениями, удивленно спросил:

— Ты… но как?..

— Как-как, осторожно и на цыпочках, — Мо Жань поспешил заткнуть ему рот рукой и, понизив голос, спросил, — ты чего так орешь?

— Ву-ву-ву… Ву! — побагровевший Сюэ Мэн яростно мычал и вырывался до тех пор, пока ему не удалось сбросить руку Мо Жаня. Пригладив растрепавшиеся волосы, он зыркнул в его сторону и, не скрывая злости, фыркнул: — Ты еще будешь мне нотации читать? Кто словно вор прятался в кустах? Что ты там высматривал?

— …Я боялся, что ты начнешь орать, как сейчас.

— Я могу кричать, сколько захочу, Учителю все равно это не помешает! — сердито отрезал Сюэ Мэн. — На нем заклинание безмолвия[9]. Ты что ослеп, раз не видишь, что он наложил на себя заглушающее звук заклинание? Пока ты его не разрушишь, можешь орать прямо в ухо, он все равно ничего не услышит…

[9] 泯音咒 mǐnyīn zhòu миньинь чжоу «заглушающая звук мантра».

Пока он болтал без умолку, Мо Жань стоял в оцепенении:

— Заклинание подавления звука? В таком случае, почему дядя сказал, что боится, что мы будем шуметь, если я приду сюда?

— Папа наверняка видел, что ты вернулся из Инчжоу уставшим, и хотел, чтобы ты сначала отдохнул, — помолчав, Сюэ Мэн предложил, — если не веришь мне, просто сам пораскинь мозгами. Учитель ведь не первый раз здесь уединяется и в первую очередь всегда накладывает заклинание подавления звука, чтобы мы могли свободно себя чувствовать рядом с ним. Ты что-то совсем не шевелишь извилинами и наверняка когда-нибудь сдохнешь из-за своей тупости.

Мо Жань: — …

Увидев, что старший братец собирается усесться на пол беседки, Сюэ Мэн схватил его под руку и попытался выпроводить:

— Эй, ты что делаешь?

— Раз так, я тоже останусь здесь, — заявил Мо Жань.

— Кто хочет, чтобы ты тут остался, а? Договорились же, что первые три дня я за ним присматриваю. Так и скажи, что хочешь подлизаться к Учителю? Проваливай, не пытайся отнять мою работу.

— Ты точно сможешь хорошо о нем позаботиться?

— Почему это я не смогу хорошо позаботиться об Учителе? Я ведь не первый раз присматриваю за ним во время медитации.

Видя раздражение Сюэ Мэна, Мо Жань не знал, что еще добавить. Помявшись, он уже собирался уйти, как вдруг заметил на столе чашку чая. Оценив крупные темные листья и легкий свежий аромат, он как бы между прочим спросил:

— Это же «Холодный и ароматный снег[10]», выращенный в горах Куньлунь?

[10] 雪地冷香 xuě dì lěng xiāng сюэ дилэн сян «ароматный чай, словно запорошенное снегом поле» – речь идет о первоклассном чае, который сам по себе является эталоном. Имеет слегка горьковатый освежающий вкус, применяется в китайской традиционной медицине: снимает жар, утоляет жажду, освежает и успокаивает разум.

— О! А ты-то откуда знаешь?

— …

Как он мог не знать? Это был любимый чай Сюэ Мэна. Этот парень как всегда горел желанием поделиться с Учителем самыми любимыми вещами, но при этом ни на секунду не задумывался о том, подходят ли они Чу Ваньнину и нравятся ли они ему.

— «Холодный и ароматный снег» имеет свежий аромат и обладает охлаждающим эффектом. Учитывая тот факт, что тело Учителя по природе своей уязвимо для холода, ты уверен, что ему будет приятно пить такой чай?

Сюэ Мэн растерялся и, залившись краской стыда, попытался оправдаться:

— Я даже не подумал об этом. Просто решил, что это ведь очень хороший чай, и я…

— Поменяй его на чай с бутонами розы, добавь в него две ложки меда и держи подогретым, чтобы Учитель, как очнется, сразу его выпил. Я схожу на кухню, приготовлю немного легких закусок и принесу их тебе попозже.

Пытаясь сохранить остатки достоинства, Сюэ Мэн поспешил возразить:

— Ему не следует есть сладкое, тем более, что эти десять дней он хотел поститься.

— Я знаю, но дядя сказал, что немного поесть он может, — отмахнулся Мо Жань, после чего покинул бамбуковую беседку и направился к выходу с территории надводного павильона. — До встречи.

Некоторое время Сюэ Мэн ошеломленно смотрел вслед удаляющемуся силуэту.

Когда Мо Жань отошел подальше, он опустил голову и не смог удержаться, чтобы еще раз не взглянуть на шею своего Учителя… вчера совершенно случайно он заметил на ней бледный след синяка.

В лучах солнечного света стало еще очевиднее, что это не был след от укуса насекомого или какого-то старого ранения. Сюэ Мэну давно уже было не пять и не четырнадцать, и пусть в некоторых вещах у него не было личного опыта, это не значит, что он не знал, что это может быть, так что эта маленькая отметина на шее Чу Ваньнина очень беспокоила его.

Сюэ Мэн вспомнил все мелкие детали, особенно случившееся в тот день, когда он услышал странные звуки на заднем склоне горы Хоу.

Он постоянно убеждал сам себя в том, что тогда это был просто шелест листьев и шум ветра, но неясная дымка подозрения вновь заволокла его сердце, нависнув над его чистым разумом темными тучами. Иногда за этим непроглядным клубившимся туманом проступало что-то странное, с каждым появлением обретая все более отчетливые и пугающие очертания.

Так и сейчас, в этот теплый солнечный день, Сюэ Мэну почему-то вдруг стало неуютно и холодно, он невольно вздрогнул словно от озноба и нахмурился.

Из-за этой тревоги, на шестой день затворения Чу Ваньнина Сюэ Мэн принял решение…

Он должен тайно проследить за Мо Жанем.

Это был последний день, когда Ши Мэй присматривал за Чу Ваньнином. Мо Жань должен был сменить его только в полночь, но поужинав пораньше в Зале Мэнпо, он набил корзинку легкими закусками и направился прямиком к Павильону Алого Лотоса. Следивший за ним Сюэ Мэн оказался застигнут врасплох решением Мо Жаня сменить Ши Мэя раньше времени, поэтому, так и не доев свой ужин, он тут же тайно проследовал за ним к надводному павильону. Когда тот спокойно вошел через главный вход, помедлив немного, Сюэ Мэн, точно так же, как когда-то Мо Жань, перемахнул через ограду.

В это время солнце еще не зашло, но уже можно было увидеть слабую тень народившегося месяца. Казалось, небо только что смыло с лица яркий дневной грим и лишь в уголках его усталых глаз еще лежали ярко-алые росчерки вечерней зари. Постепенно, вместе с жирными белилами, липкими румянами и пудрой эти яркие тени были смыты темной водой сумерек с ярко сверкающими каплями звезд со дна угасшего дня.

Когда с корзинкой в руках Мо Жань подошел к Павильону Алого Лотоса, он еще издали увидел в беседке Ши Мэя, но тот не заметил его прихода, так как стоял к нему спиной.

Когда Ши Мэй почтительно опустился на колени перед Чу Ваньнином, улыбающийся Мо Жань хотел окликнуть его, но тут заметил, как в руке того холодно блеснул металл. Что бы это ни было, оно нацелилось прямо на медитирующего Чу Ваньнина. Мо Жань окаменел от ужаса, в голове словно что-то ярко вспыхнуло, и он вдруг громко крикнул:

— Ши Мэй!

Спина стала мокрой от выступившего холодного пота, все волосы на теле встали дыбом.

За обе свои жизни Мо Жань не раз оказывался на краю гибели и давно привык жить в ожидании нападения, так что теперь даже шелест ветра в траве и ветвях воспринимался им как нападение вражеской армии[11]. Не зря говорят «однажды укушенный змеей, десять лет боится колодезной веревки[12]». Когда-то эта беседка в Павильоне Алого Лотоса уже хранила труп Чу Ваньнина, который пролежал здесь целых два года, вплоть до дня его собственной смерти.

[11] 草木皆兵 cǎo mù jiē bīng цао му цзе бин «трава и деревья кажутся [вражескими] солдатами» — обр. в знач.: впасть в панику, жить в постоянном страхе.

[12] 一朝被蛇咬，十年怕井绳 yī zhāo bèi shé yǎo, shí nián pà jǐng shéng «однажды укушенный змеей, десять лет боится колодезной веревки» — ср. обжегшись на молоке, станешь дуть и на воду.

На самом деле ему не очень нравилось это место. Каждый раз, ступая в беседку на воде, он сразу вспоминал последние годы своей прошлой жизни и лежащего среди этих лотосов с навечно закрытыми глазами мертвого Чу Ваньнина.

Подсознательно он всегда чувствовал, что Павильон Алого Лотоса — несчастливое место: бездонная глотка, способная в любой момент поглотить последний огонь жизни в этом мире.

Ши Мэй обернулся, чуть согнул кисть и сверкнувший серебром предмет скрылся в его рукаве:

— А-Жань?.. Ты зачем пришел?

— Я…

Сердце колотилось так сильно, что несколько секунд он не мог сделать вдох, но, несмотря на это, Мо Жань все же нашел в себе силы и, нахмурив брови, сказал:

— У тебя в руке…

— В руке?

Ши Мэй на мгновение растерялся, а затем снова поднял руку, и Мо Жань увидел, что в ней он держит отлитый из чистого серебра гребень с ручкой, инкрустированной мелкими духовными камнями, улучшающими циркуляцию духовной энергии.

Мо Жань запнулся. Потребовалось время, чтобы он смог выдавить из себя:

— Ты… расчесывал волосы Учителя?

— …А? Что случилось? — Ши Мэй окинул его испытующим взглядом, потом чуть приподнял свои красивые брови. — У тебя такое странное выражение лица, снаружи что-то произошло?

— Нет, я просто…

Он замолк, так и не договорив. Побелевшее лицо залил яркий румянец и только благодаря сгустившимся сумеркам это осталось незамеченным Ши Мэем. Мо Жань поспешил опустить голову, скрывая за кашлем свое смущение:

— Ничего.

Ши Мэй по-прежнему молча смотрел на него, а затем, видимо, что-то понял и на его лице отразилось потрясение. Поколебавшись немного, он все же сказал:

— Неужели ты подумал…

Мо Жань тут же поспешно выпалил:

— Я так не думаю!

В конце концов, Ши Мэй всегда прекрасно относился к нему, и он правда считал его родным человеком. Мо Жань был шокирован своим поведением и из-за этого недоразумения почувствовал себя очень виноватым перед Ши Мэем, поэтому, не подумав, брякнул это: «я так не думаю».

После долгого молчания Ши Мэй сказал:

— А-Жань.

— А?

— Я ведь даже не договорил, — Ши Мэй тихо вздохнул, — а ты сразу начал отпираться.

Как только эти слова прозвучали, стало совершенно ясно, что Ши Мэй уже понял, что до этого Мо Жань ошибочно принял серебряный гребень в его руке за кинжал убийцы.

Хотя причиной его бурной реакции был страх в этой жизни тоже потерять Чу Ваньнина, и он точно также испугался бы, будь это Сюэ Мэн или Сюэ Чжэнъюн, но оказавшись перед несправедливо обвиненным Ши Мэем, Мо Жань почувствовал себя очень неловко.

Потупившись, он выдавил:

— …Прости.

На его памяти Ши Мэй в любой ситуации был ласков и терпелив. Очень редко он бывал холоден или прямо обвинял кого-то. Однако этой ночью возле лотосового пруда Ши Мэй очень долго просто молча смотрел на Мо Жаня.

Поднявшийся ветер закрутил лежащие на воде зеленые листья, игриво вовлекая алые лотосы в свой танец.

Ши Мэй, наконец, тихо сказал:

— Люди меняются, и мы уже не так близки, как прежде. Однако, А-Жань, ты знаешь меня десять лет, как же дошло до того, что в своем сердце ты считаешь меня настолько ужасным человеком?

Его голос был мягким и спокойным, не напряженным от гнева и не плаксивым из-за нанесенной ему обиды. Мо Жань взглянул в прозрачные и чистые, как ключевая вода, глаза Ши Мэя, которые, казалось, ясно видели его сердце, и у него пропало всякое желание отпираться и болтать попусту.

Ши Мэй вложил в руку Мо Жаня ярко сверкающий серебряный гребень и холодно сказал:

— В последний раз, прежде, чем закрыть глаза для медитации, Учитель разрешил мне заплести ему косу. Раз ты уже пришел, передаю это тебе.

— Ши Мэй…

Однако высокий и статный красавец, отодвинув его плечом, неспешно прошел мимо и, так ни разу не обернувшись, в одиночестве покинул вечно погруженный в уныние Павильон Алого Лотоса.

Автору есть что сказать:

Маленький спектакль: «Как быть, если кто-то злится?»

Вопрос: Что делать, когда злится Чу Ваньнин?

Мо Жань 0.5: — Что значит злится? Какое право он имеет злиться? Только этот достопочтенный может злиться, потому что вечно от него в постели слова доброго не дождешься. Смех да и только!

Мо Жань 1.0: — Быстро хватать Ши Мэя и валить куда подальше. Как еще можно выжить, если Чу Ваньнин разозлится по-настоящему?

Мо Жань 2.0: — Я не могу позволить Учителю тратить жизненные силы на гнев.

Сюэ Мэн: — Плохо дело!.. Я... должно быть, я в чем то ошибся? Я… я сейчас же все исправлю.

Ши Мэй: — Я тоже не могу позволить Учителю тратить жизненные силы на гнев.

Что делать, когда злится Мо Жань?

Чу Ваньнин: — …Мне кажется, он не умеет злиться.

0.5: — ????? Тебе наебнуть? Ты что, забыл о моем существовании?

Сюэ Мэн: — Обложить трехэтажным матом этого сукина сына.

Ши Мэй: — Просто задобрить его, вести себя как с маленьким ребенком.

Что делать, когда злится Сюэ Мэн?

Чу Ваньнин: — Он ведь постоянно злится?

Мо Жань: — Эй, он ведь постоянно злится?

Ши Мэй: — Пфф, он ведь постоянно злится?

Что делать, если разозлится Ши Мэй?

Чу Ваньнин: — Он умеет злиться?

Сюэ Мэн: — А он умеет злиться?

Мо Жань: — Да… он умеет злиться... Честно говоря, сегодня я умудрился разозлить его и теперь не знаю, что делать. Жаль, что я никогда не был силен в искусстве задабривания людей...

Глава 191 - Учитель, я и Сюэ Мэн…

В этом мире после Чу Ваньнина самым важным для Мо Жаня человеком был Ши Мэй.

Когда-то Мо Жань верил, что влюблен в Ши Мэя. Хотя впоследствии понял, что это не так, это никак не сказалось на его намерении хорошо относиться к нему и заботиться о его благополучии.

Пусть даже он чувствовал, что постепенно Ши Мэй отдаляется и становится ему чужим, он все равно считал этого высокого и элегантного мужчину своим другом. Теперь он знал, что ту чашу с пельмешками он принес ему по распоряжению Чу Ваньнина, однако разве от этого Ши Минцзин перестал быть Ши Минцзином?..

Это был все тот же верный друг, улыбка которого поддерживала его в самые темные времена, всегда готовый протянуть ему руку помощи. Когда он был одинок и отвержен, Ши Мэй стал для него старшим братом, который утешал его и заботился о нем.

Ему пришло в голову, что вообще-то Ши Мэй тоже сирота и во всем мире у него больше нет близких людей. Тот же Сюэ Мэн слишком надменен и заносчив, и хотя они дружат уже много лет, за все эти годы Ши Мэй так и не начал обращаться к нему по имени, продолжая называть его «молодой господин».

Выходит, единственным человеком, которого Ши Мэй мог назвать своим другом, был он сам.

А в итоге именно он ранил его в самое сердце.

Прячущийся в бамбуковой роще Сюэ Мэн, скрестив руки на груди, долго наблюдал, как Мо Жань абсолютно неподвижно сидит и вертит в руках серебряный гребень, словно глубоко задумавшись о чем-то.

Прождав еще полчаса, Сюэ Мэн так и не увидел никаких подвижек и начал чувствовать себя идиотом…

Как ему вообще в голову взбрело, что у Учителя могут быть какие-то особые отношения с Мо Жанем? У него в голове что-то переклинило или что?.. Чем больше он топтался на месте, тем более ужасно и неловко себя чувствовал. В конце концов, собираясь уйти, он развернулся на месте и совершил ту же ошибку, что до этого Мо Жань.

Расслабившись на мгновение, он перестал контролировать звук своих шагов.

Мо Жань тут же вскочил на ноги и, отодвинув занавес, крикнул:

— Кто?

— …

Под серебристым светом луны сконфуженный Сюэ Мэн с напускным безразличием неспешно вышел из тени бамбуковой рощи и, пряча глаза, негромко кашлянул.

Мо Жань даже на миг остолбенел:

— Ты что здесь делаешь?

— Окружному начальнику можно даже пожары устраивать, а простому человеку и лампы зажечь нельзя[1]? — Сюэ Мэн все еще отводил взгляд, не решаясь взглянуть на Мо Жаня, и хотя за словом в карман он не лез, покрасневшее лицо выдавало его с головой. — Я тоже просто захотел проведать Учителя.

[1] 只许州官放火，不许百姓点灯 zhǐxǔ zhōuguān fànghuǒ, bùxǔ bǎixìng diǎndēng «окружному начальнику можно даже пожары устраивать, простому же люду и лампы зажечь нельзя» — ср. что позволено Юпитеру, не позволено быку; о двойных стандартах.

Мо Жань нутром чуял, что Сюэ Мэн, скорее всего, зачем-то следил за ним. От этой мысли его лицо невольно помрачнело, однако, прежде чем Сюэ Мэн что-то заметил, он быстро взял себя в руки и натянул маску невозмутимости.

— Раз уж пришел, то проходи, посиди немного.

Сюэ Мэн отказываться не стал и сразу направился к бамбуковой беседке.

— Что пить будешь? Чай или что покрепче? — спросил Мо Жань.

— Чай, — ответил Сюэ Мэн, — от любой выпивки я быстро пьянею.

На столе стояли чай и вино. Когда Мо Жань разжигал маленькую глиняную плитку, вспыхнувший в ночи огонек выхватил из темноты черты его лица и силуэт. Он бросил в чайник ингредиенты для приготовления «Восьми сокровищ» и поставил на плиту. Два брата, один — сидя на скамье, другой — оперевшись спиной на столб беседки, какое-то время молча ждали, пока вскипит чайник.

— Почему ты здесь так рано? Ведь Ши Мэй должен был оставаться на страже до полуночи, — наконец, спросил Сюэ Мэн.

— Мне нечем было себя занять, вот я и пришел пораньше, – ответил Мо Жань, а потом с улыбкой добавил, — а ты разве здесь не по той же причине?

Сюэ Мэн подумал, что, похоже, все так и есть.

Мо Жань, должно быть, так же как и он сам, всего лишь хотел позаботиться об Учителе и ничего более. В конце концов, после той битвы во время первого Небесного Раскола, Мо Жань постепенно начал меняться к лучшему и теперь, по прошествии многих лет, сильно отличается от того мелочного скупердяя, которого он знал когда-то. Ценой своей жизни Чу Ваньнин смог спасти своего ученика, и со временем тот вырос уважаемым, порядочным и приличным человеком.

Опустив ресницы, Сюэ Мэн на миг задумался, а потом вдруг рассмеялся.

— Ты чего? — спросил Мо Жань.

— Ничего, просто вспомнил последнее затворение Учителя. В то время ты еще не помирился с ним и за все десять дней лишь раз пришел повидаться. Даже не взглянув на него, ты сразу же заявил, что тебе недостает умений, поэтому у тебя не выйдет хорошо присматривать за ним во время медитации, и убежал помогать отцу приводить в порядок архив. Тогда в глубине души я был очень зол на тебя и даже подумать не мог, что спустя семь лет ты так изменишься.

Помолчав, Мо Жань ответил:

— Люди меняются.

— Появись у тебя шанс вернуться на семь лет назад, ты бы остался или снова сбежал?

— А ты как думаешь?

Сюэ Мэн всерьез задумался об этом, а потом сказал:

— Боюсь, что все те десять дней и десять ночей тебя было бы не отогнать от Учителя.

Мо Жань тихо рассмеялся.

— Хм, и чего ты ржешь? — Сюэ Мэн изменил положение: поставил на бамбуковую скамейку одну ногу, лениво оперся на нее локтем и, запрокинув голову, уставился на своего двоюродного брата сияющими глазами. — Сейчас мы с тобой одинаково тепло относимся к Учителю, и теперь мне кажется, что наши мысли и намерения не должны сильно разниться.

Мо Жань опустил глаза:

— Хм.

Сюэ Мэн отвел взгляд и, изучая ветряные колокольчики, висящие на коньке крыши, сказал:

— Это хорошо. Изначально, когда Учитель умер, я ненавидел сам факт того, что он обменял свою жизнь на твою, но сегодня мне кажется, что ты не такой уж пропащий и бессовестный.

Мо Жань не знал, что тут можно сказать, поэтому снова ограничился неопределенным:

— Хм.

Ветряные колокольчики тихо зазвенели под порывом ветра.

После нескольких минут тишины Сюэ Мэн не сдержался и с нескрываемым интересом в глазах внезапно обратился к нему:

— Кхе-кхе, на самом деле есть кое-что, о чем я хочу тебя спросить.

— Ну так спрашивай.

— Скажи мне честно, тогда на горе Хоу, вы двое…

На самом деле Мо Жань знал, что Сюэ Мэн все это время хотел поговорить об этом.

Он долго обходил этот неудобный вопрос[2], но так и не смог его избежать, поэтому теперь ему оставалось только ждать, что скажет ему Сюэ Мэн.

[2] 七弯八绕 qī wān bā rào циваньбажао «семь изгибов и восемь поворотов» — сгибаться во многих местах и постоянно менять направление, обр. непростая задача, требующая изворотливости (идиома из китайского комикса 1981 г.в. «Похищение звезд в сентябре»).

Но Сюэ Мэн только шевелил губами, не в силах выговорить крамольные слова. Его лицо то краснело, то бледнело, то краснело опять, и, в конце концов, в упор глядя на Мо Жаня, он сказал совсем не то, что собирался изначально:

— Вы двое на самом деле… искали там дух новогоднего рисового пирога с османтусом, а?

Вода начала закипать. Тонкие нити пара, сплетаясь и закручиваясь, поднимались над чайником, растворяясь во мраке холодной ночи.

Их взгляды встретились. Полыхающие жаром глаза Сюэ Мэна были полны тревоги и томительного ожидания, черные зрачки Мо Жаня — бесстрастны и спокойны, как вода в древних бездонных колодцах.

— Пей свой чай.

Сюэ Мэн внезапно схватил его за запястье и, уставившись на него в упор, повторил:

— Вы двое правда искали там дух новогоднего пирога?!

— …

Чуть замешкавшись, Мо Жань высвободил руку из его хватки и, подойдя к столу, взял черный как смоль чугунный чайник, чтобы наполнить до краев две чашки.

Только после этого он поднял взгляд и сказал:

— Если мы не искали дух новогоднего пирога, что еще мы могли там делать?

— Ты…

— Без веской причины Учитель никогда не стал бы обманывать тебя. Если не веришь мне, во всяком случае ему-то ты должен верить.

Казалось, Сюэ Мэн окончательно зашел в тупик[3]. Его рука слегка сжалась на колене, затем он низко склонил голову и сказал:

[3] 捏住了七寸 niē zhùle qī cùn не чжулэ ци цунь «схватить змею на семь цунь» — обр. ситуация, когда любое действие может привести к неблагоприятным последствиям. Истоки идиомы: считается, что если схватить змею на семь цунь (23,3 см) от головы, то можно ее полностью обездвижить, однако это очень рискованно, ведь если схватить ее чуть ниже, то она сможет поднять голову и укусить, а если выше, это может убить ее, а ловцу змей она обычно нужна живой.

— Я не могу не верить ему.

— Тогда пей чай, — вздохнул Мо Жань. — Зачем тебе вообще столько думать, если по итогу в голове один мусор.

Он опустил голову и подул на поднимающийся над чашкой пар. В клубящейся дымке его лицо было затуманенным и неясным, словно отражение луны в воде, которое, даже если захочешь, не ухватить и не рассмотреть.

Теплый чай «Восемь Сокровищ» имел солоноватый вкус выдержанного вина. Сюэ Мэн неспешно сделал несколько глотков, чувствуя, как это ласковое тепло успокаивает его бешено колотящееся сердце. Он выпил весь чай, но от сохранившей тепло чашки все еще шел пар.

Сюэ Мэн потупился и с совершенно растерянным выражением лица вдруг произнес так, что было непонятно, обращается он к Мо Жаню или разговаривает сам с собой:

— Я на самом деле слишком беспокоюсь за него и поэтому так много надумываю. Малейшее дуновение ветра и я уже…

— Знаю, — ответил Мо Жань, — ведь я такой же.

Сюэ Мэн повернул голову и посмотрел на него.

Мо Жань стоял, опираясь спиной на столб беседки. Чай в его чашке еще не закончился, и он, сделав глоток, сказал:

— Только что из-за этого я несправедливо обидел Ши Мэя. Ты, по крайней мере, лучше меня, не настолько импульсивный.

Сюэ Мэн немного удивился:

— Неудивительно, что он перебросился с тобой парой слов и сразу ушел. Что за кошка между вами пробежала?

— …Давай не будем об этом, — Мо Жань горько усмехнулся, — я еще больший фантазер, чем ты.

Сюэ Мэн наморщил нос:

— Его судьба достойна жалости. В голодный год, когда семьи обменивались детьми, чтобы съесть их, если бы папа не спас его, он бы точно оказался в общем котле… Ши Мэй всегда относится к тебе лучше всех, так что ты не должен его обижать.

— Да, я знаю. Тогда я просто погорячился[4], такого больше не повторится.

[4] 一时激动 yīshí jīdòng иши цзыдун — минутная горячность; сиюминутный порыв.

Так, вдвоем охраняя медитирующего в беседке Чу Ваньнина, они еще долго болтали о том о сем и ни о чем.

Это было очень странное чувство. Мо Жань смотрел на подсвеченное луной надменное и красивое лицо Сюэ Мэна и думал о том, что именно этот человек в прошлой жизни пробил дыру в его груди, и в дальнейшем каждая их новая встреча сопровождалась слезами и кровопролитием.

Тогда он и подумать не мог, что они все еще смогут вот так заваривать чай и греть вино, ведя долгие беседы под луной у пруда с лотосами.

Кстати, о подогретом вине.

Чай закончился, а Сюэ Мэн и не думал уходить, так что Мо Жань подогрел чайник вина, и они распили несколько чашек, не столько для того, чтобы напиться, а скорее чтобы поддержать беседу, не нарушая приличий.

Однако, кажется, он все-таки переоценил умение Сюэ Мэна пить.

Если говорить об устойчивости к алкоголю, лучшим среди них был Учитель, который мог запросто выпить тысячу чарок. Сам он почти не уступал Учителю, Ши Мэй значительно отставал от них обоих, но самым безнадежным, конечно же, был Сюэ Мэн.

Хватило и пары чарок «Белых Цветов Груши», чтобы у него все поплыло перед глазами, а язык начал заплетаться.

Заметив его состояние и опасаясь навлечь беду на свою голову, Мо Жань поторопился убрать вино от греха подальше.

Пусть сознание Сюэ Мэна было неясным, но он еще не полностью его утратил. Понимая к чему все идет, он улыбнулся и, покраснев от смущения, сказал:

— Убери его, хорошо? Я… я больше не могу пить.

— Ну да, — отозвался Мо Жань. — Тебе бы вернуться к себе и отдохнуть. Сам сможешь дойти? Я не могу уйти, но могу позвать дядю, чтобы пришел и помог тебе.

— А? Мгм… незачем ему приходить, не надо его звать, – Сюэ Мэн, улыбаясь во весь рот, замахал руками. — Сам смогу вернуться, я ведь все еще помню дорогу.

Ничуть не успокоенный этим заявлением, Мо Жань выставил палец перед его лицом:

— Сколько?

— Один.

Он показал на Чу Ваньнина:

— Это кто?

Сюэ Мэн улыбнулся:

— Старший братик-небожитель.

— …Скажи нормально.

— Ха-ха-ха, это Учитель, конечно, я его узнал, — со смехом сказал Сюэ Мэн, обнимая столб беседки.

Мо Жань нахмурился, мысленно браня Сюэ Мэна последними словами. Почему с каждым годом проблема с алкоголем у этого парня только усугубляется? Так как его ответы на предыдущие вопросы Мо Жаня совсем не успокоили, он спросил:

— Тогда скажи, кто я? Только давай без шуток! Так кто я такой?

Несколько секунд Сюэ Мэн просто тупо пялился на него.

Казалось, что на этот момент наложились тени их общего прошлого, когда в канун Нового года в Зале Мэнпо Сюэ Мэн точно так же напился и с трудом смог узнать Ши Мэя, Чу Ваньнина назвал старшим братиком-небожителем, а потом захихикал и обозвал Мо Жаня «псиной».

Мо Жань спокойно смотрел на него, подготовившись к тому, что как только Сюэ Мэн откроет рот и назовет его псиной, он сначала по-тихому накостыляет ему, а потом позовет Сюэ Чжэнъюна, чтобы тот забрал этого пьянчужку недоделанного домой.

Однако Сюэ Мэн с очень странным выражением лица в оцепенении тупо уставился на него. В конце концов, он чуть открыл рот, и его губы сложились так, словно он собирался произнести слово «псина».

Мо Жань уже приготовился протянуть руку и закрыть ему рот ладонью…

— С-старший брат[5]…

[5] От переводчика: дело в том, что 狗 gǒu гоу «собака» и признесенное Сюэ Мэном 哥 gē гэ «старший брат» начинаются с одного звука, а значит изначальное положение губ будет одно и то же.

Поднятая рука так и застыла в воздухе. Сюэ Мэн с трудом сфокусировал на нем затуманенный алкоголем взгляд и снова тихо выдохнул:

— Брат.

Мо Жань на миг оцепенел. Казалось, его ужалила пчела и от места укуса яд начал распространяться по телу, разъедая его сердце жгучей и ноющей болью. В горле встал ком, так что, даже если бы он захотел, все равно не смог бы ничего выговорить. Застыв на месте, он просто тупо смотрел на исполненное врожденного высокомерия юное лицо Сюэ Мэна, на котором, словно в открытой книге, читались все его чувства и эмоции.

На этом лице Мо Жань уже привык видеть ненависть, возмущение и презрение, но он никогда не видел его таким, как в этот момент.

Сюэ Мэн ласково погладил висевший у него на поясе Лунчэн. В конце концов, это Мо Жань обезглавил тысячелетнего монстра, а хранящийся в нем редчайший духовный камень отправил на Пик Сышэн, чтобы его вставили в этот меч.

Если бы не Лунчэн, возможно, он и не смог бы стать лучшим на встрече в Линшане. Пожалуй, без этого клинка его ждала судьба никому не известного заклинателя средней руки, по жизни несущего на своих плечах груз несбывшихся надежд и нереализованных амбиций[6].

[6] 背负仲永之伤 «нести на плечах скорбь Чжунъюна». Чжунъюн — имя нарицательное из рассказа Ван Аньши (1021 — 1086) «Скорбь Чжунъюна». Фан Чжунъюн в детстве прославился своим поэтическим даром, но ему пришлось вести жизнь обычного человека, так как из-за запрета отца у него не было возможности получить должное образование.

Когда Сюэ Мэн был в трезвом уме, он из гордости и желания сохранить лицо не мог заставить себя сказать Мо Жаню слова благодарности, хотя на самом деле все это время чувствовал себя очень неудобно... Каждый день, начищая Лунчэн, он думал об этом, и от этих мыслей его грудь переполняли весьма противоречивые чувства.

После того как Сюэ Мэн, вернувшись из ордена Жуфэн, узнал о том, что именно Мо Жань спас его от Сюй Шуанлиня, его моральные страдания усилились многократно, а когда он услышал, что о Чу Ваньнине и Мо Жане по-прежнему нет никаких вестей, то просто разрыдался в голос. Все решили, что молодой господин плачет только из-за беспокойства за своего Учителя, но лишь сам Сюэ Цзымин знал, что той ночью, лежа на больничной койке, глядя в темноту невидящим взглядом, крепко сжав в руках свой Лунчэн, он хрипло сказал:

— Брат, прости меня...

Где ты?.. С тобой и Учителем… все в порядке?..

Мо Жань лишился дара речи, и не в состоянии сделать даже шаг, замер на месте словно деревянный истукан.

Прошлые события, подобно бурному потоку, стремительно проносились у него перед глазами.

Он вспомнил, как в прошлой жизни Сюэ Мэн в одиночку поднялся на Пик Сышэн и, стоя посреди холодного и обезлюдевшего Дворца Ушань, с покрасневшими глазами допрашивал его о местонахождении Чу Ваньнина.

Сюэ Мэн сказал ему тогда:

— Мо Вэйюй, обернись назад…

Мо Жань вспомнил о том времени, когда он стал Наступающим на бессмертных Императором, и Сюэ Мэн с Мэй Ханьсюэ совершили покушение на его жизнь. Тогда, среди белого дня Мэй Ханьсюэ преградил ему путь, а Сюэ Мэн, с перекошенным от ярости лицом и проклятиями на губах, вонзил в его грудь свою саблю, подняв кровавую бурю.

Тогда Сюэ Мэн крикнул ему:

— Мо Вэйюй, никто не спасет тебя. В этом мире нет тебе места!

Воскрешая в памяти дела давно минувших дней, Мо Жань вспоминал те ненависть, гнев и пыл, с которыми он и Сюэ Мэн танцевали свой танец дракона и змеи[7].

[7] 龙蛇 lóngshé «дракон и змея» росчерки и извивы (в кит. скорописи); будд. совершенномудрый и (или) заурядный, мудрец и (или) глупец. От переводчика: может использоваться как метафора для описания людей, вышедших из одного круга/семьи, один из которых — выдающийся (китайский дракон очень похож на змею и является символом императорской власти), а другой — заурядный (змея, что, как водится, рождена ползать и летать не может).

Он вспомнил и тот день, когда Чу Ваньнин умер. Тогда Сюэ Мэн вскочил и, взревев, будто смертельно раненый бык, бросился на него и придавил к стене. От ярости и боли вены вздулись на его шее, и он взвыл словно загнанный зверь:

— Как ты можешь говорить, что он не спас бы тебя?!.. Как можешь говорить, что он не спас?!

Это был лишь миг — в яркой вспышке света все эти воспоминания промелькнули перед его глазами.

Может быть, Мо Жань так глубоко ушел в себя, что эта ситуация вдруг напомнила ему о самом раннем, затерявшемся с годами в лабиринтах памяти, неясном воспоминании.

Он увидел двух подростков. Один из них был ужасно тощим, съежившимся от страха, словно привыкшая к побоям бродячая собака. Испуганно забравшись с ногами на стул, он сидел, обхватив руками колени, и боялся лишний раз двинуться. Конечно же, это был он сам.

Вторым был юноша с лицом как снежно-белый нефрит, прелестный, несмотря на всю свою надменность, похожий на гордого и ослепительно прекрасного маленького павлина с ярким оперением. С изумительной красоты саблей за поясом, одной ногой опираясь на соседний стул, он стоял перед ним, не сводя с него пристального взгляда круглых, как пуговицы, черных глаз.

— Мама сказала, что я должен навестить тебя, — проворчал юный Сюэ Мэн. — Говорят, ты и есть мой двоюродный старший брат?.. Однако выглядишь ты как-то уж слишком убого.

Мо Жань не издал ни звука, только наклонил голову еще ниже. Он не привык к тому, чтобы кто-то так пристально вглядывался ему в лицо.

Сюэ Мэн спросил:

— Эй, как тебя зовут? Мо… как-то там... Мо... как тебя? Просто скажи мне, я не помню.

— …

— Я же тебя спрашиваю, почему молчишь?

— …

— Ты что, немой?!

Задав вопрос третий раз и не получив никакого ответа, юный Сюэ Мэн зло рассмеялся:

— Должен сказать, что меня вполне устраивает, что мой двоюродный старший брат молчаливый и такой покорный, что слова поперек не скажет, но что ж ты такой худой и мелкий? Ветер дунет и тебя унесет, а мне потом позориться, что у меня двоюродный старший брат такой слабак. Смех да и только!

Мо Жань опустил голову еще ниже, не желая обращать на него внимания.

И тогда, в тишине перед его глазами вдруг замаячило что-то ярко-красное. Грубиян, всучивший ему этот яркий предмет, практически воткнул его ему прямо в нос. Ошарашенный Мо Жань окаменел от неожиданности, а потом до него дошло, что испугавшей его вещью была связка танхулу[8].

[8] 糖葫芦 tánghúlu танхулу — засахаренные плоды и ягоды на бамбуковой шпажке: боярышник, яблоки, дольки мандарина, клубника и др.

— Это тебе, — сказал Сюэ Мэн. — Все равно я столько не съем.

Кроме засахаренного боярышника Сюэ Мэн принес с собой еще коробку сладостей и небрежно оставил ее на столе, словно бросив подаяние нищему. Но Мо Жань с глупым видом смотрел на это богатство, про себя думая, какой же этот парень щедрый и великодушный. Прежде, даже когда он, стоя на коленях, просил милостыню, никто не хотел подавать ему так много всего и сразу.

— Я… это…

— Что? — Сюэ Мэн недовольно нахмурился, — Что «яэто»? Что ты хочешь сказать этим своим «яэто»?

— Я могу съесть всю эту связку?

— А?

— Вообще-то мне хватит и одной… или можешь сначала поесть ты, а я потом…

— Ты ненормальный? Считаешь себя собакой, раз готов подъедать чужие объедки? — Глаза Сюэ Мэна стали совсем круглыми, словно он не мог поверить, что такое вообще возможно. — Конечно это все тебе! Вся эта связка и вся коробка — все твое!

Лакированная деревянная коробка для лакомств была настоящим произведением искусства: на крышке золотой краской был нарисован парящий среди облаков журавль. Прежде Мо Жань никогда не видел таких красивых и изысканных вещей.

Он не осмеливался протянуть руку, но его черные глаза буквально пожирали этот прекрасный ларец. От его странной реакции Сюэ Мэн пришел в замешательство и немного раздраженно сам открыл коробку с лакомствами. Сильный аромат молока, фруктов и сладкой клейкой бобовой пасты заполнил комнату. В шкатулке лежало девять пирожных: три ряда поперек и три вдоль. Подрумяненные и хрустящие, словно изысканный и блестящий золотой жемчуг, а также матовые и мягкие с просвечивающей через тончайшее тесто алой бобовой пастой, которые, казалось, порвутся, стоит лишь немного подуть на них.

Юный Сюэ Мэн даже не взглянул на прекрасные лакомства, а просто подтолкнул всю коробку к нему и не терпящим возражения тоном сказал:

— Ешь скорее. Если не хватит, у меня еще есть. Я все равно на них уже смотреть не могу. Хорошо, что теперь можно поделиться с тобой.

Этот маленький господин имел дурные манеры, тон его речей был полон нескрываемого высокомерия, круглые глаза презрительно взирали на него сверху вниз, а нос был задран так высоко, что все его милосердие выглядело не более, чем оскорбительной подачкой.

Но пирожные и засахаренные фрукты, что он дал ему, были невероятно ароматными, сладкими, нежными и мягкими.

После двух жизней, наполненных едкой горечью и кровавой солью, тот полузабытый сладкий вкус, казалось, вновь вернулся на кончик его языка. В сиянии луны Мо Жань смотрел в лицо захмелевшему Сюэ Мэну, а Сюэ Мэн точно так же не сводил с него прищуренных глаз. Через некоторое время Сюэ Мэн широко улыбнулся, но в этот момент он был настолько пьян, что сам не знал, почему ему так хочется смеяться.

Он отпустил столб, за который держался, и, похоже, хотел дружески похлопать Мо Жаня по плечу, но не устоял на ногах и, сделав шаг, споткнулся, упав прямо в объятия Мо Жаня.

— Ты… старший брат…

Мо Жань застыл как громом пораженный. Он медленно опустил взгляд и легонько похлопал Сюэ Мэна по спине. Усилившийся ночной ветер обдувал их, растрепав волосы Мо Жаня так, что они закрыли половину его лица, надежно скрыв все эмоции, что отразились на нем в это мгновение. Сюэ Мэн никогда не умел пить, поэтому очень скоро так и уснул в его объятьях, и только тогда Мо Жань хрипло произнес…

— Сюэ Мэн, прости меня. Я недостоин быть твоим старшим братом…

Автору есть что сказать:

Маленькая зарисовка «Одна правдивая история».

Сегодня я получила от подруги торт, на котором она написала «Чу Ваньнин — самый красивый».

Я очень расстроилась и попыталась сделать ей внушение, что правильнее было бы дописать «...но Псина еще красивее», в конце концов, он актив и главный герой, и возражения не принимаются!

Она продолжила спорить со мной:

— Неужто надо было было написать «Сукин Сын — самый красивый»?

Я: — …

Она: — Или написать «Мо Жань — самый красивый»?

Я: — А почему нет-то?

Она: — Да ладно, я с начальной школы не видела у протагониста такого дурацкого имени... Я, конечно, не хотела говорить тебе это, чтобы ты, как его создатель, могла сохранить лицо.

…Тьфу ты!

Ну как же я жить-то буду без ее одобрения! Ладно, а теперь давайте раскроем первое имя (псевдоним) из ее анкеты:

Чжуан Фа… «Здоровые волосы» (пол: женский).

И она не меняла это имя, пока не пошла в среднюю школу.

После этого, есть ли у нее моральное право насмехаться над кличкой моей собаки?!

Глава 192 - Учитель дал мне жизнь

В тот день, когда затворничество Чу Ваньнина подошло к концу, на Пик Сышэн явился незваный гость.

Тук-тук-тук.

Ранним утром в ворота Павильона Алого Лотоса настойчиво постучали.

Мо Жань как раз помогал Чу Ваньнину переодеться. После десяти дней медитации тот еще не совсем пришел в себя, поэтому, услышав стук в дверь, довольно холодно отозвался:

— Войдите.

— Пфф! — фыркнул Мо Жань.

— …И над чем ты смеешься?

— Учитель, вы же сами наложили защитные чары на ворота — кто еще, кроме меня и Сюэ Мэна, сможет войти?

Только теперь Чу Ваньнин вспомнил об этом и, подняв руку, снял барьер. Снаружи оказался прибывший с докладом, провонявший винными парами ученик, который, сгорая от беспокойства, метался перед воротами словно безголовая муха[1]:

[1] 没头苍蝇 meí toú cāng ying мэй тоу цан ин «муха с отрезанной головой» — обр.: о людях, которые бесцельно мечутся, не зная, что делать.

— Старейшина Юйхэн, беда! Сильный демон явился к воротам Зала Даньсинь!

Переглянувшись, учитель и ученик немедленно отправились к месту событий.

Уже на подходе Мо Жань заметил огромную тыкву-горлянку[2], катающуюся по площади перед Залом Даньсинь, и столпившихся поодаль учеников и старейшин, которые ошеломленно наблюдали за ее перемещениями.

[2] 葫芦 húlu хулу — лагенария обыкновенная (Lagenaria siceraria), тыква-горлянка.

Мо Жань не мог поверить своим глазам:

— …Сильный демон?

Огромная тыква:

— Бур-бур-бур-бо!

Заметив, что пришли Чу Ваньнин с Мо Жанем, растроенный Сюэ Чжэнъюн заметно взбодрился и, хлопнув себя по ляжке, громко крикнул:

— А, Юйхэн! Как вовремя ты проснулся! Теперь мы спасены! Скорее иди сюда! Выручай!

Чу Ваньнин все еще пребывал в некой растерянности, однако из-за природной холодности и бесстрастности, даже когда он был ошеломлен, его лицо все так же сохраняло невозмутимое выражение, и было совершенно непонятно, о чем он думает:

— Хм?

— Это еще один монстр, сбежавший из Пагоды Цзиньгу, — Сюэ Чжэнъюн горестно насупил брови. По его лицу было не понять — то ли он злится, то ли веселится от души. — Принесла же нелегкая, а теперь и не выгонишь эту… Разгульную[3] Тыкву.

[3] 酒色 jiǔsè цзюсэ — вино и женщины/цвет; пьянство и разврат.

Подняв глаза, Чу Ваньнин смог в полной мере оценить размер бедствия — огромная тыква, величиной с двух рослых мужчин, каталась по каменной мостовой как сумасшедшая. Все ее тело источало перламутровый блеск, из открывающегося то тут, то там отверстия, похожего на рот, время от времени вырывалась тонкая струйка бледно-розового дыма, а иногда и фонтанчик булькающего красного вина. Судя по всему, это и правда был легендарный демонический дух Разгульной Тыквы.

— Но ведь эта нечисть не вредит людям, — сказал Чу Ваньнин.

— Но она их спаивает!

Это была истинная правда. Каждый раз, догнав кого-то из учеников, Разгульная Тыква трескалась и из открытого «рта» начинала извергать на него вино с уже знакомым:

— Бур-бур-бур-бо[4]!

[4] 咕噜 gūlu гулу — журчать, булькать (о воде); бурчать (в животе); 啵 bō бо — целовать, чмок. От переводчика: «Буль-бур-буль-чмок».

Чу Ваньнин: — …

— Я слышал, что усмирить эту Разгульную Тыкву сможет только тот, кто ее перепьет, — с надеждой глядя на Чу Ваньнина, сказал Сюэ Чжэнъюн. — Юйхэн, по-твоему…

У Чу Ваньнина внезапно разболелась голова. Приложив руку к виску, он отошел в сторону и, призвав Тяньвэнь, взмахнул ей перед Разгульной Тыквой.

— Хватит бегать, — строго сказал он. — Я выпью с тобой.

Толстая тыква от радости закачалась из стороны в сторону, тут же треснула и из отверстия в лицо Чу Ваньнина брызнула струя вина. Неожиданно он легко увернулся, запросто избежав винного душа. Мало кто успел заметить яркую золотую вспышку, но уже мгновение спустя Разгульная Тыква была крепко-накрепко связана Тяньвэнь.

— Давай-ка изменим способ возлияния. Может, у тебя где-то чарка припасена?

— Бур-бо! — из трещины выпала половинка маленькой тыквы-горлянки, наполненная кристально-прозрачным крепким вином. — Бо!

Под пристальными взглядами множества людей Чу Ваньнин невозмутимо уселся и неспешно начал распивать вино с Разгульной Тыквой.

— Бур-бо-бо-бо-бо!

— Да, давай еще по чарке.

— Бо!

— А «Белые Цветы Груши» у тебя есть?

— Бо-бо-бо!

Сюэ Чжэнъюн изумленно спросил:

— Юйхэн, ты как будто понимаешь, что она говорит?

— Ну да, — ответил Чу Ваньнин. — Нечисть этого вида легко понять.

— Бо-бо-бо, — пробубнила Разгульная Тыква.

Мо Жань со смехом спросил:

— Учитель, а сейчас она что сказала?

— Ведет со мной застольную беседу. Говорит, что уже очень давно не сушилась на солнышке.

Пьяная тыква выглядела очень довольной. Кажется, она даже поняла слова Чу Ваньнина и, панибратски перекатившись поближе, по-дружески плеснула в его тыквенную чарку вина до самых краев.

— На этот раз это «Белые Цветы Груши»?

— Бо!

— Я не люблю «Свадьбу дочери».

— Бо... — разгульная тыква поспешила выплеснуть вино, заменив его на другое.

Наблюдавшая за этим толпа людей изумленно притихла. Никто не мог даже слова вымолвить.

Нет, вы только посмотрите — человек и демон как ни в чем не бывало спокойно пьют с утра до полудня, при этом человек не пьянеет, а демон радуется как дитя. У многих от такого зрелища глаза на лоб полезли и челюсти поотвисали. У входа в Зал Даньсинь собиралось все больше и больше народа.

Пришли и Сюэ Мэн с Ши Мэем.

Увидев Ши Мэя, Мо Жань тут же вспомнил о недоразумении между ними и, почувствовав угрызения совести, хотел было сам подойти и принести извинения, но Ши Мэй, краем глаза заметив его перемещения, развернулся и сразу же ушел.

Выглянувший из зала Даньсинь Сюэ Мэн толкнул Мо Жаня локтем и сказал:

— Похоже, он все еще сердится на тебя за то недоразумение.

Мо Жань с тоской спросил:

— Так что же мне теперь делать?

— Поговори с ним. А то из-за вас я тоже мечусь как между двух огней, — отозвался Сюэ Мэн. — Давай, иди уже, так или иначе, тут и без тебя все под контролем.

Мо Жань бросил взгляд на спаивающего Разгульную Тыкву Чу Ваньнина и, решив, что в ближайшее время вряд ли стоит ждать каких-то сюрпризов, сказал Сюэ Мэну:

— Тогда я пойду, разыщу его, а ты останься, присмотри за Учителем. Если что-то пойдет не так, сразу же сообщи мне.

Найти Ши Мэя не составило никакого труда. Догнав его около площадки для тренировок по фехтованию, Мо Жань позвал:

— Ши Мэй!

— …

— Ши Мэй!

Ши Мэй остановился, обернулся и спокойно посмотрел на него:

— А-Жань, у тебя ко мне какое-то дело?

— Нет…. — Мо Жань поспешно замахал руками и, нахмурив брови, сказал, — я пришел сказать тебе, что в прошлый раз повел себя очень неправильно.

— О каком конкретно случае ты сейчас говоришь?

У застывшего в изумлении Мо Жаня даже глаза округлились:

— Что?

Выражение лица Ши Мэя по-прежнему было кротким и нежным, поднявшийся ветер ласково растрепал волосы на его висках:

— Это когда в Павильоне Алого Лотоса ты решил, что я хочу причинить вред Учителю? А может, речь о деревне Юйлян, когда ни один из вас не сел со мной за стол? Или, возможно, о том, что случилось еще раньше: когда Учитель очнулся, я принес вам двоим вино, а ты за весь ужин не сказал мне даже пары слов? Так какой из этих случаев ты имеешь в виду?

Совершенно не ожидавший, что ему вдруг припомнят такие давние дела, Мо Жань совсем растерялся. Потребовалось время, чтобы он смог собраться с мыслями и выдавить:

— Ты… ты уже так давно злишься на меня?

Ши Мэй покачал головой:

— На самом деле я не злюсь, но все же это меня задело.

— …

— А-Жань, с тех пор как Учитель возродился, ты сознательно стараешься отдалиться от меня.

Мо Жань не знал, что сказать. Все это время он действительно старался держаться подальше от Ши Мэя. Прежде они были слишком близки, и Чу Ваньнин, конечно, не мог этого не замечать.

Со времен своей юности Мо Жань всегда чувствовал, что в их отношениях с Ши Мэем чего-то не хватает, но спустя годы так и не решился порвать этот плотный слой оконной бумаги между ними. Когда же он, наконец-то, смог осознать свои истинные чувства, то понял, что совершенно не представляет, как теперь ему вести себя с Ши Мэем, и что делать с их отношениями…

Мо Жань уже думал открыто поговорить с Ши Мэем, но в итоге решил, что это будет неуместно. Он ведь никогда не признавался в своих чувствах и не знал, что испытывает по отношению к нему сам Ши Мэй, так что, заяви он сейчас о разрыве их отношений, это прозвучало бы излишне резко и самоуверенно.

Поэтому в итоге Мо Жань решил просто потихоньку деликатно исчезнуть из его жизни.

Ши Мэй пристально смотрел на него, но так и не дождавшись ответа, сказал:

— Когда ты только появился на Пике Сышэн, мы с тобой договорились, что раз я тоже сирота и у меня не так уж много друзей, с этих пор мы всегда будем членами одной семьи.

— …Да…

— Почему ты так переменился?

На сердце Мо Жаня словно лег камень, а его разум охватило смятение, ведь, если подумать, он и сам не мог объяснить, почему вдруг решил вот так резко отдалиться от Ши Мэя.

Получается, что после своего возвращения из Призрачного Царства, он не сказал Ши Мэю и сотни фраз? С тех пор два человека, которые раньше были неразлучны, с каждым днем становились все дальше и дальше друг от друга. В глубине души Мо Жань не мог не усомниться в правильности своего решения отойти в сторону. Похоже, желая сделать как лучше, в итоге он слишком далеко зашел.

— Я виноват, прости меня, — сказал он.

— …Ерунда, не о чем тут сожалеть, — Ши Мэй отвел взгляд. — Ладно, просто забудь, вот и все.

— Не сердись. Когда ты злишься… мне тоже от этого плохо. Ты всегда был очень добр ко мне.

Ши Мэй, наконец, слабо улыбнулся:

— Я был очень добр к тебе. А если сравнить с Учителем?

— Это не одно и то же, — ответил Мо Жань.

Глядя на возвышающиеся вдали иссиня-черные горные вершины, Ши Мэй сказал:

— Я помню, прежде ты говорил мне, что я хорошо отношусь к тебе и согреваю тебя своим душевным теплом. А что насчет Учителя?

— Он дал[5] мне жизнь, — ответил Мо Жань.

[5] 给 gěi гэй — давать; даровать.

Ши Мэй очень долго молчал, прежде чем тяжело вздохнуть:

— Не сравнить.

Видя его таким, Мо Жань почувствовал, что камень, лежавший на его сердце, стал еще тяжелее:

— Это в принципе нельзя сравнивать. Все люди разные, так же как и отношения между людьми, а ты…

Ши Мэй не стал ждать, пока он договорит. Повернув голову навстречу ветру, стоя в профиль к Мо Жаню, он похлопал его по груди и сказал:

— Ладно, тебе незачем это говорить. Я знаю, что ты хочешь сказать. Я тоже слишком придирался к тебе. На самом деле, я не такой мелочный человек, но ты опять все неправильно понял, и это действительно очень огорчило меня.

— Э…

— Давай покончим с этим сейчас и больше не будем вспоминать об этом.

Черные глаза Мо Жаня наполнились нежностью. Чуть кивнув головой, он с благодарностью сказал:

— Хорошо.

Ши Мэй привалился своим стройным телом к каменным перилам ограды, которой была обнесена тренировочная площадка. Опустив голову, он смотрел на раскинувшийся под их ногами горный лес и слушал шелест листьев. Спустя какое-то время…

— Давай вернемся.

— Что ты хотел сказать в том году?

Они заговорили почти одновременно. Совсем растерявшийся Мо Жань удивленно переспросил:

— В каком году?

— В том году, когда небо раскололось, — ответил Ши Мэй.

Мо Жань только сейчас вспомнил, как во время Небесного Раскола над Цайде, его невысказанное признание так и замерзло у него на губах…

— Тогда ты не договорил, и я так и не узнал, что именно ты хотел сказать мне. Могу я спросить об этом сейчас?

Мо Жань только хотел ответить, как вдруг за его спиной, как раз со стороны Зала Даньсинь, раздался страшный грохот.

Они оба вмиг переменились в лице.

— Там ведь Учитель! — крикнул Мо Жань. И Ши Мэй, не тратя время на болтовню, твердо сказал:

— Нужно вернуться и посмотреть!

Они вместе бросились к главному дворцу, только чтобы обнаружить на площади около Зала Даньсинь вторую гигантскую тыкву.

Мо Жань в шоке спросил:

— Это еще что?!

Закрыв лицо рукой, Сюэ Чжэнъюн пробормотал:

— Разгульная тыква.

— Сколько их вообще?!

— Только две. Одна для вина, а вторая для распутства. Они как два цветка лотоса на одном стебле, двойня, одним словом, — казалось, Сюэ Чжэнъюн вот-вот взорвется от гнева. — Пока младший брат пытался перепить Юйхэна, сюда заявился еще и старший.

Потребовалось время, чтобы Мо Жань осознал сказанное, а когда это случилось, его бровь нервно дернулась:

— Если Пьяная Тыква любит спаивать людей, тогда Распутная… — он переменился в лице и, резко обернувшись, зло уставился на кружащую по полю огромную тыкву нежно-розового цвета.

Сюэ Чжэнъюн сконфуженно договорил:

— Распутная Тыква способна ввести в соблазн кого угодно, и укротить ее может только самый целомудренный человек.

Мо Жань тут же завертел головой, громко крича:

— Сюэ Мэн!

— Ха! — воскликнул Ши Мэй, после чего тоже поинтересовался: — А где Сюэ Мэн? Куда он делся?

— …Он уже проходит испытание в этой тыкве. Сказал, что хочет разделить заботы Юйхэна, — ответил Сюэ Чжэнъюн, указав на катающуюся по площади Распутную Тыкву.

Мо Жань облегченно выдохнул:

— Тогда все в порядке. Если Сюэ Мэн не самый целомудренный человек в этом мире, то на всем белом свете больше не осталось непорочных людей.

Как только звук его голоса затих, раздался грохот и «Бах!» — из горлышка Распутной Тыквы вылетело тело Сюэ Мэна, упав прямо посреди толпы. Из-за этого громкого звука все взгляды устремились прямо на него, и даже выпивавший с Пьяной Тыквой Чу Ваньнин оторвался от чарки и повернул голову.

— Что случилось? — спросил изумленный Ши Мэй.

Кто-то испуганно сказал:

— Неужели даже молодой господин не…

— Кхе-кхе! — залившийся румянцем Сюэ Мэн, пошатываясь, поднялся на ноги. В глазах его смешались гнев и стыд. Повернувшись к Распутной Тыкве, он заорал: — Ты… ты развратное чудовище! Ты... ты… ты бесстыжая нечисть!

Мо Жань осмотрел Сюэ Мэна с ног до головы. Непонятно, когда тот успел переодеться в шитые золотом алые свадебные одежды и украсить затейливую прическу дорогими украшениями, но в любом случае смотрелось все это на нем очень забавно и интересно:

— Что тут все-таки происходит?

Не найдя цензурных слов, Сюэ Чжэнъюн просто закрыл лицо всей пятерней.

— Я слышал, что Распутная Тыква не так уж и похотлива, — сказал Ши Мэй. — На самом деле, она хочет найти самого чистого и романтичного человека, сердце которого еще никем не занято, чтобы вступить с ним в брак. Говорят, поглощенные ей люди оказываются в комнате для новобрачных…

— …И что потом?

— А потом Дух Распутной Тыквы превращается в невесту или жениха, лицо которого, вне зависимости от пола, прикрыто вуалью, и нужно, чтобы поглощенный ей человек сам ее поднял.

— Подняв вуаль, он увидит истинное обличье Распутной Тыквы? — уточнил Мо Жань.

— Естественно, нет. Каждый увидит что-то свое: если у тебя есть любимый, то ты увидишь именно этого человека, а если никто тебе не мил, но ты похотлив, то, говорят, сможешь увидеть… — Ши Мэй смущенно кашлянул и сконфуженно закончил, — …абсолютно обнаженного несравненной красоты человека, мужчину или женщину. Только человек, чья душа кристально чиста, может увидеть истинный облик Распутной Тыквы.

Мо Жань обернулся и с недоверием взглянул на дымящегося от ярости Сюэ Мэна:

— В таком случае, кого же там увидел Сюэ Мэн?

Он правда не мог поверить, что в сердце Сюэ Мэна может поселиться хоть кто-то, и уж тем более, что ему в грезах может явиться какая-нибудь голая красавица или красавец.

Но факт остается фактом: Сюэ Мэна действительно выкинуло из Распутной Тыквы. К тому же теперь довольная тыква очень весело и задорно каталась по площади, так что всем было совершенно очевидно, что она наслаждается шуткой, которую сыграла с ним.

Жалостливый Ши Мэй не выдержал и подошел поддержать Сюэ Мэна:

— Возможно, Распутная Тыква просто что-то не так поняла…

Прежде чем он договорил, Сюэ Мэн вытащил Лунчэн и, направив его на Распутную Тыкву, яростно заорал:

— Блядина, ты специально превратилась в меня, чтобы сбить с толку! Еще и посмела обрядить меня в это женское тряпье! Сучара тыквоголовая! Протухшая бахча! Как ты посмела так опозорить меня!

— … — ученики Пика Сышэн, включая Мо Жаня, замолкли, изо всех сил пытаясь сдержаться, но это было совершенно невозможно, и пару секунд спустя все уже хохотали как сумасшедшие.

Удивительное дело, но даже для самовлюбленного Сюэ Цзымина, этого распускающего хвост павлина, нарцисса, что часами мог любоваться своим отражением, Распутная Тыква подобрала подходящую невесту. Когда Сюэ Мэн поднял вуаль, то увидел свое собственное ярко накрашенное лицо…

— В общем-то, это логично, — заметил Мо Жань, который изо всех сил сдерживал гомерический хохот. Ухмыльнувшись, он чуть кивнул головой и метко добавил, — из Сюэ Мэна должна была выйти очень красивая девица.

Не успев насладиться собственной шуткой, он услышал, что Сюэ Чжэнъюн, который выглядел так, словно страдает от головной боли, громко крикнул:

— Юйхэн, как насчет того, чтобы оставить Пьяную Тыкву на десерт, и сначала помочь нам укротить эту Распутную Тыкву?

Автору есть что сказать:

Маленький спектакль «К разговору о смене пола Сюэ Мэна»:

fem!версия, полный ООС, не принимайте всерьез.

Требования барышни Сюэ Мэнмэн к будущему мужу:

Мужчина. Сила и боевые навыки не ниже моих, «индекс привлекательности[7]» не меньше моего. Принимая во внимание, что в моей семье есть княгиня[8], как ее прямая наследница, я могу позволить себе быть разборчивой. Рассчитываю, что месячный доход моего избранника составит не менее миллиона, чтобы он мог позволить себе приобрести апартаменты в районе второго кольца имперской столицы, построить трубопровод по перекачке духовной энергии из Духовной школы Жуфэн на мою кухню, отрезать голову этой собаке Цзян Си, а так же почитал и уважал моих родителей. Кроме того, я рассчитываю на достойное содержание после свадьбы. На Новый год супруг обязан дарить мне 99999 красных конвертов с внушительной суммой (и на праздник Цинмин также) и желательно налом, чтобы я могла их сфотографировать, разослать фото своим друзьям в WeChat на зависть моему двоюродному брату Мо Вэйюю.

[7] 颜值 yánzhí яньчжи «номинальная стоимость» — инт.-сленг: «индекс привлекательности»: числовое значение (сумма баллов), для оценки привлекательности человеческого лица (исходя из общепринятого эталона);

[8] отсылка к госпоже Ван: 王 wáng ван — князь; царь, король.

Но самое главное, я надеюсь найти честного человека, который понравится моей маме. Заранее спасибо.

А теперь о реакции главных героев, прочитавших требования барышни Сюэ к будущему мужу:

Мо Жань: — Неужели на гетеросексуальном брачном рынке такие мародерские требования? Какое счастье, что я гей*.

Чу Ваньнин: — Какое счастье, что и я гей.

Ши Мэй: — Какое счастье, что я тоже гей.

Наньгун Сы: — Почему опять появилась эта сумасшедшая женщина, которая в прошлый раз обвиняла меня в «звездной болезни»?

Е Ванси: — Какое счастье, что я женщина.

Мэй Ханьсюэ: — Какое счастье… э, еще ведь не поздно стать геем[9]?

[9] Везде, вместо приличного слова гей (да, есть несколько приличных значений), употреблено жаргонное слово 搞基 gǎojī гаоцзи — жарг. заниматься мужеложеством, долбиться в очко; пидорас.

Глава 193 - Учитель, ты женился на мне?

На Пике Сышэн было только три одиноких и непорочных человека.

Сюэ Мэн.

Старейшина Таньлан.

Чу Ваньнин.

Сюэ Мэна Распутная Тыква уже выплюнула. Старейшина Таньлан в прошлом был женат и целомудренным не являлся. Его жена была слишком слаба телом и умерла вскоре после свадьбы. По слухам, он начал изучать медицину именно потому, что больше не хотел видеть, как кто-то у него на глазах угасает от затяжной болезни.

Оставался только Чу Ваньнин.

— Старейшина Юйхэн, несомненно, сможет все уладить.

— Да-да, раз уж молодой господин не справился, мы можем рассчитывать только на его наставника.

Услышав это, Мо Жань занервничал еще больше, но что он мог поделать в данной ситуации?

В отчаянии, сходя с ума от беспокойства и совершенно не подумав, он обратился к Сюэ Чженъюну:

— А если я попробую?

Оглядев его с ног до головы, Сюэ Чжэнъюн очень мягко и тактично ответил:

— Жань-эр, первое требование к человеку, который хочет укротить Развратную Тыкву — это никогда не иметь любовных связей.

Мо Жань: — …

Тем временем у выпивавшей с Чу Ваньнином Пьяной Тыквы «голова», наконец-то, пошла кругом, и, потеряв равновесие, она упала на землю и лопнула. Когда густой зеленый дым развеялся, на камнях осталась лежать маленькая бледно-розовая тыковка из яшмы. Быстро засунув ее в свой мешок цянькунь, довольный Сюэ Чжэнъюн заявил:

— Ха-ха, вот это я понимаю, наш Юйхэн! Давай, теперь раскатай эту Распутную Тыкву.

Несмотря на невозмутимое выражение лица, Чу Ваньнин опустил взгляд, словно не желая смотреть в глаза Сюэ Чжэнъюну:

— Не буду.

Не только Сюэ Чжэнъюн, но и все ученики и старейшины застыли от удивления.

— А... почему?

— …Перепил и устал.

Сюэ Чжэнъюн был не глуп. Уж он-то знал, что даже тысяча чарок не свалит с ног Чу Ваньнина, а значит, все это не более чем отговорки.

Он так пристально уставился на невозмутимого мужчину в белых одеждах, что под его настойчивым взглядом Чу Ваньнин не выдержал и, взмахнув рукавом, отвернулся. Внезапно Сюэ Чжэнъюна осенило и, пораженный этой идеей, он бездумно брякнул:

— Юйхэн, неужели ты…

Уши Чу Ваньнина неожиданно покраснели. Вспыхнув от гнева, он резко повернулся и пронзил его мечущими молнии глазами феникса:

— Что за вздор?!

Сюэ Чжэнъюн тут же словно онемел, так и не произнеся вертящееся у него на языке «неужели ты женат». Всю жизнь следуя по пути укрощения сердечных желаний, разве мог такой человек, как Чу Ваньнин пойти на это?

Ярчайшая звезда ночного неба Юйхэн, почитаемый всеми святой Бессмертный Бэйдоу имеет с кем-то любовную интрижку? Да кто в это поверит?

Встревоженный не на шутку Сюэ Чжэнъюн хлопнул рукой по ноге и потребовал:

— Ты должен хотя бы попробовать, иначе эта тыква так и будет бродить здесь. Пусть напрямую она людям не вредит, но в итоге допечет нас всех до смерти. Кроме того, эта наглая тыква такая толстокожая, что нам и за пять лет с нее кожуру не снять.

— …

Чу Ваньнин бегло осмотрел толпу учеников: во всех обращенных на него взглядах не было даже тени сомнения в его репутации и способности победить Распутную Тыкву, и лишь в глазах Мо Жаня он прочел угрызения совести. Заметив румянец, проступивший на его щеках, Чу Ваньнин мрачно выругался про себя. Как идти вперед, так и отступать было одинаково плохим решением, однако, если сейчас прикинуться разгневанным и покинуть площадь, то в будущем вряд ли удастся избежать пересудов. В итоге он решился:

— Тогда я попробую.

Распутная Тыква в мгновение ока перенесла Чу Ваньнина в свое нутро и удовлетворенно завертелась на месте. Все ученики Пика Сышэн были уверены, что стоит Чу Ваньнину попасть внутрь, и он очень быстро укротит бесстыжего демона, и только Мо Жань знал…

Самый целомудренный бессмертный этого мира, теперь был не так уж и чист. Совсем недавно, той самой дождливой ночью в городке Учан, в сумраке маленького гостиничного номера, их губы, зубы и тела, сплетались на сбитой постели так, что не разорвать...

Тогда он своими руками испачкал его.

Чу Ваньнин открыл глаза.

В чреве тыквы оказался совсем иной мир, чем-то похожий на один из его навязчивых снов.

Как и говорилось в легендах, внутри Распутной Тыквы горели алые свадебные свечи, а стены были задрапированы красными полотнами с начертанными на них традиционными пожеланиями «двойного счастья» молодоженам. Пройдя вперед, он увидел огромную кровать из красного палисандра, покрытую толстым одеялом, на столике рядом стояли чаши с красными финиками и арахисом. От алых занавесок до постельного белья — все здесь было идеально подготовлено для первой брачной ночи.

Прислуживала новобрачным лишь одна служанка, которая, возможно, и была воплощением Духа Распутной Тыквы. Превратившись в старушку с волосами болотного цвета, она стояла у входа и приветствовала его широкой улыбкой, обнажив зубы, цветом напоминающие голубовато-зеленый нефрит.

Чу Ваньнин прекрасно понимал, что не сможет подчинить себе Распутную Тыкву, поэтому, не желая тратить время на пустую болтовню, шагнул вперед и сказал:

— Бабуля, просто дай мне уйти. Не нужно просить меня поднимать вуаль.

Старушка с самым доброжелательным выражением лица пробубнила:

— Угу-угу.

— …

Он никак не ожидал, что прислужница окажется неспособной воспринимать человеческую речь и мозгов у нее будет меньше, чем у Пьяной Тыквы. Похоже, она не могла понять просьбу Чу Ваньнина, так что ему ничего не оставалось, как, скрепя сердце, с тяжелым вздохом подойти к кровати.

В изголовье кровати, расправив плечи и выпрямив спину, сидел человек. Его верхняя одежда черного цвета была украшена весьма мрачным орнаментом с изображением дракона, а багряные нижние одежды — золотой вышивкой перьев феникса, на ногах алые туфли[1] на высокой деревянной платформе, голова покрыта шелковой вуалью, через которую нельзя было разглядеть лицо.

[1] 舃 xì си — обувь на толстых многослойных деревянных подошвах; также алые «си» были частью официального одеяния императора.

Ковыляя, старушка неспешно подошла к Чу Ваньнину. Из облачка дыма в ее руках появился жезл-жуи[2] из зеленого нефрита. Передав его Чу Ваньнину, она сделала приглашающий жест.

[2] 如意 rúyì жуи будд. жезл «жуи», изогнутый жезл с резьбой или инкрустацией, символ исполнения желаний и счастья.

Несмотря на то, что Чу Ваньнин вовсе не жаждал увидеть разодетого, словно невеста, Мо Жаня и ему было тошнотворно даже думать об этом, он, припомнив, как когда-то в Цайде ему пришлось носить одежду невесты для посмертного брака, решил, что будет неплохо, если и Мо Жань примерит на себя это дурацкое платье.

— …

Все правильно! Око за око, унижение за унижение.

Постояв немного, Чу Ваньнин сделал глубокий вдох и решительно шагнул вперед.

Старуха поторопила его:

— Угу-угу.

— Да понял я, имей терпение.

Стоило ему жезлом-жуи сдернуть с головы «невесты» красный шелк, и глаза Чу Ваньнина широко распахнулись от изумления:

— Это ты?..

Когда шелковая вуаль спала, в свете красных свечей Чу Ваньнин увидел мужчину в императорском венце с девятью жемчужными нитями[3]. Он поднял голову, свет и тени от жемчужной завесы заиграли на его бледном и красивом лице. Черные глаза взглянули на Чу Ваньнина с нескрываемой иронией и ехидством. Чуть вздернув подбородок, этот человек одарил Чу Ваньнина насмешливой улыбкой… и тот невольно оцепенел...

[3] 九旒珠冕 jiǔ liú zhū miǎn цзю лю чжу мянь «венец/тиара с девятью жемчужными нитями».

Это в самом деле был Мо Жань, но с каким-то уж слишком нездорово-бледным цветом лица и совершенно больными глазами. Если подумать, на всем облике этого Мо Жаня лежал отпечаток какой-то неправильности на грани ненормальности.

— Ну надо же, похоже в глубине своего сердца Чу Ваньнин так и не смог забыть этого достопочтенного, – увидев его оцепенение, мужчина внезапно схватил его за запястье холодными как лед пальцами и уставился на него свирепым и безжалостным взглядом завидевшего добычу стервятника. Красивые губы искривились в усмешке, однако то, что видел Чу Ваньнин было скорее уж хищным оскалом, чем теплой улыбкой.

— Этот достопочтенный очень доволен.

…Что за ерунда?!

Чу Ваньнин почувствовал острый приступ раздражения и одновременно ему стало очень смешно при мысли, что, похоже, пока эта Распутная Тыква сидела в заточении в Пагоде Цзиньгу, она совсем сдурела. Иначе как объяснить, что она подсунула ему такую странную версию его избранника?

— Пусти.

Но Мо Жань и не думал разжимать руку.

Чу Ваньнин повернул голову к зеленоволосой старушке и сказал:

— Пусть он отпустит.

Не успел он договорить, как «новобрачная» вскочила на ноги, и Чу Ваньнин лишь успел заметить, как взметнулись жемчужные нити на императорском венце, а уже в следующий момент сильные руки крепко обхватили его талию и перед глазами все закружилось. Когда он опомнился, Мо Жань уже толкнул его на застеленную алым покрывалом кровать и, склонившись над ним, придавил так сильно, словно и в самом деле собрался обесчестить.

— Похоже, ты и правда получаешь удовольствие от незабываемых ощущений, которые дарит тебе этот достопочтенный? — жаркое дыхание мужчины опалило его шею. — Даже забыв обо всем, ты не забыл меня…

Нахмурив брови, Чу Ваньнин попытался вывернуться, мысленно браня эту Распутную Тыкву с ее абсурдными разговорами.

Мо Жань всегда вел себя очень прилично, был послушен и ласков с ним. Разве мог он обращаться к нему подобным образом? Ему самому было и стыдно, и смешно слушать этот бред. Разрываясь между злостью и растерянностью, Чу Ваньнин бросил все силы, чтобы вырваться из цепких объятий, все сильнее сминая постель.

Внезапно перед его глазами яркой вспышкой мелькнуло воспоминание. Прищурившись, он вгляделся в ярко-алое расшитое золотом парчовое одеяло и внезапно кое-что понял…

Сон.

На мгновение он словно окаменел.

Затем его лицо залил ярко-алый румянец.

Это… это ведь один из его снов.

В его снах Мо Жань вел себя именно так: его губы произносили похожие резкие слова и возбуждающие гадости, да и вел он себя с ним точно так же грубо и бесцеремонно.

Значит, Распутная Тыква не создала этот образ, а просто воплотила в реальность его собственные постыдные желания? Эта мысль была настолько позорной и так смутила его самого, что кончики ушей Чу Ваньнина ярко запылали от стыда.

— Золотце…

Неожиданно тело его бросило в жар и пот. Воспользовавшись тем, что Чу Ваньнин отвлекся, «Мо Жань» поцеловал его мочку уха, после чего засунул язык ему в ушную раковину.

— Ах…

Застигнутый врасплох Чу Ваньнин не ожидал, что это простое действие вызовет настолько бурный отклик в его теле, и уж тем более не думал, что вырвавшийся из его горла стон будет таким хриплым и влажным, насквозь пропитанным похотью и страстной жаждой.

Из-за этого нечаянного стона его буквально накрыло новой волной унижения и почти невыносимого стыда.

Он и сам не знал, почему эта сцена вдруг оказалась такой реальной, но сейчас ему казалось, что когда-то, очень давно и при похожих обстоятельствах, Мо Жань точно так же прижимал его к кровати, запутываясь с ним телами, грубо, резко и стремительно покрывая его шею, щеки и уши жадными поцелуями.

В итоге Чу Ваньнин так разнервничался и разозлился, что уголки его глаз покраснели, и хотя он прилагал все силы, чтобы оказать сопротивление, ему никак не удавалось вырваться. Только когда губы этого «Мо Жаня» потянулись к его губам…

Бах!

Словно что-то почувствовав, «Мо Жань» внезапно замер и с недоверием уставился на Чу Ваньнина.

Воспользовавшись этим замешательством, Чу Ваньнин наконец оттолкнул его. Собрав в руке золотое сияние концентрированных духовных сил, он призвал Тяньвэнь и полоснул плетью по этому псевдо-Мо Жаню.

Увидев свечение Тяньвэнь, шокированный «Мо Жань» в изумлении выпалил:

— Оказывается вы… вы и правда…

Ивовая лоза безжалостно опустилась, рассыпая вокруг золотые брызги.

Несмотря на боль, «Мо Жань» безропотно вынес удар. Широко распахнув от изумления глаза, через несколько секунд он превратился в тонкую струйку дыма.

Вместе с призрачным «Мо Жанем» исчезла и зеленоволосая старушка.

Под полотном с пожеланиями счастья молодоженам на коленях стоял очень красивый мужчина неопределенного возраста с заостренными ушами и зелеными волосами.

Все еще кипящий от злости Чу Ваньнин сел на кровати. Поправив распахнутый ворот и полы одежды, он бросил рассерженный взгляд на этого бесстыжего малого и, с трудом обуздав свой гнев, чуть понизив голос, рыкнул сквозь зубы:

— Мерзкое отродье.

Этот парень, прославившийся когда-то как очень могущественный Дух «Распутной Тыквы», не отрываясь смотрел на Чу Ваньнина, и лицо его постепенно растеряло всю краску:

— Это вы…

Раздраженный Чу Ваньнин повернул голову и, пристально вглядываясь его лицо, спросил:

— Я — что? Что еще за «это вы»?

Задрожав от охватившего его ужаса Дух Распутной Тыквы начал биться головой о землю, низко кланяясь Чу Ваньнину:

— Этот младший не знал… — казалось, он панически боится произнести имя Чу Ваньнина, как заведенный продолжая кланяться до земли и трястись как осиновый лист. — Виноват! Прошу, бессмертный господин, пожалуйста, простите мой грех!

— …

Прежде Чу Ваньнин укротил немало нечисти, не счесть тех демонов и оборотней, которые, благодаря ему, простились с жизнью, да и имя «Тяньвэнь» в среде этих отвратительных чудовищ[4] было очень хорошо известно... так стоит ли удивляться, что многие мелкие демоны, завидев ее, боялись шелохнуться от страха.

[4] 牛鬼蛇神 niúguǐ shéshén «бычий демон и змеиный дух» — обр. в знач.: нечисть; низкий человек.

Однако, кто мог предположить, что этот могущественный Дух Распутной Тыквы при виде Тяньвэнь выкажет такое же малодушие.

Отозвав Тяньвэнь, Чу Ваньнин с самым холодным выражением лица спокойно встал с кровати и какое-то время мрачно смотрел сверху вниз на валяющегося у него в ногах молодого демонического духа. Наконец, он приказал:

— Выпусти меня.

— Да, конечно!

Не осмелившись пренебречь прямым приказом, Дух Распутной Тыквы быстро прочитал заклинание, и тут же с громким хлопком все вокруг заволокло зеленым дымом. Какое-то время Чу Ваньнин не мог ничего рассмотреть сквозь этот плотный туман, но когда мгла развеялась, он увидел, что снова стоит на площади перед Залом Даньсинь.

Его тут же обступили люди.

— Учитель, все в порядке?

— Юйхэн, ты отлично справился!

— Учитель! Учитель, вы не ранены?!

Клочья дыма пахли протухшей тыквой и от этого запаха у Чу Ваньнина немного закружилась голова. Потребовалось время, чтобы он пришел в себя и, оглядевшись, заметил, что Распутная Тыква исчезла, а перед ним на плите из серо-голубого известняка лежит крохотная тыковка персикового цвета.

На мгновение Чу Ваньнин задумался о том, что случилось с ним в демонической иллюзии. Ему все еще было очень стыдно и, конечно, не было никакого желания обсуждать случившееся с кем бы то ни было, поэтому с нечитаемым выражением лица он обратился к Сюэ Чжэнъюну:

— Заприте обе демонические тыквы в подавляющей зло пагоде.

— Хорошо… ээм… — как-то очень уж нерешительно ответил Сюэ Чжэнъюн. Его взгляд скользнул по фигуре Чу Ваньнина, потом в явном смятении заметался вверх-вниз…

Внутренне сжавшись от нехорошего предчувствия, Чу Ваньнин строго взглянул на него:

— Что-то не так?

— …Да ничего такого.

Но выражение лица Сюэ Чжэнъюна вовсе не говорило о том, что там «ничего такого». К тому же Чу Ваньнин вдруг обнаружил, что окружившие его ученики с затаенным любопытством и веселым блеском в глазах тайком поглядывают в его сторону. Чу Ваньнин резко повернул голову, только чтобы обнаружить, что даже Мо Жань смотрит на него со смущением, а на его лице цвета спелой пшеницы проступает слишком уж подозрительный румянец.

— Что?..

На этот раз, еще не закончив вопрос, Чу Ваньнин уже понял причину повышенного внимания окружающих.

Опустив голову, он, наконец, увидел свою одежду.

Неизвестно в какой момент, но, скорее всего, когда он только попал внутрь Распутной Тыквы, его белое одеяние и простой головной убор сменились на алое с черно-белой вышивкой и золотой венец, похожие на те, что были на Сюэ Мэне. Именно такую одежду было принято надевать для свадебной церемонии, поэтому неудивительно, что обнаружив ее на себе, Чу Ваньнин просто дар речи потерял.

Очень скоро история о том, как, облачившись в свадебные одежды, старейшина Юйхэн укротил развратную нечисть, стала самой горячей темой для пересудов на Пике Сышэн.

Главным же вопросом, который все ученики горели желанием обсудить, был: «Интересно, на ком же в конце концов женился старейшина Юйхэн, пока находился в чреве тыквы».

Те, кому жизнь была не слишком дорога, с воодушевлением предполагали:

— Несомненно, это прекраснейшая из небожительниц!

Те, кто искал смерти, играя бровями и подмигивая, возражали:

— А может это был богоподобный небожитель?

Но обычно среди них находился тот, кто очень высоко ценил свою жизнь и на тот свет не слишком торопился. Этот человек с самым серьезным видом объяснял всем:

— Подняв свадебную вуаль, старейшина увидел самого Духа Распутной Тыквы. Если бы он увидел кого-то другого, то вряд ли Распутная Тыква была удовлетворена настолько, что дала себя укротить.

Но общественность не слишком любила разумные утверждения этого влюбленного в жизнь прагматика. Услышав подобные скучные рассуждения, все качали головами и тут же расходились.

И все же на Пике Сышэн нашелся доблестный герой, что не убоялся мучительной смерти…

В этот день с утра стояла пасмурная погода, и раз уж утренние тренировки было решено перенести, Мо Жань надумал воспользоваться тем, что в кои-то веки люди оставили в покое Чу Ваньнина, поэтому на рассвете, прихватив с собой легкие закуски, проник в Павильон Алого Лотоса с самыми грязными намерениями.

На пару с Учителем поедая рис с пряностями, тот, кто был прославлен людской молвой как «прекраснейшая небожительница» и «богоподобный небожитель», посмеиваясь, схватил Чу Ваньнина за руку и, притянув к своей груди, спросил:

— Учитель, внутри Распутной Тыквы ты правда женился на мне?

Автору есть, что сказать:

Маленький спектакль «Вот вечно все так, сначала покупаем машину[5], а потом... кхе-кхе-кхе… жалуемся»

[5] От переводчика: напоминаю, что кататься на машине/вести машину [开车 kāichē кайчэ] - заниматься сексом/чем-то непристойным, соответственно, «купить машину» можно интерпретировать как «завязать отношения/жениться».

0.5 – Ты считаешь меня скотиной[6]?

[6] 不是人 bùshì rén бушижэнь «не человек». Из «Сон в Красном Тереме»: люди без моральных принципов не могут называться «людьми».

2.0 — …Но ты и правда скотина.

0.5 — Ну и ладно! Все равно этот достопочтенный презирает тебя и подобных тебе мужчин, которые в отношениях только и могут, что подержать любимого человека за руку. Посмотри, этот достопочтенный лишь на пару секунд показался на сцене, а вон как все подтолкнул. Если бы это была не иллюзия, наша «машина» сразу же приехала бы куда надо.

2.0 — Купи педаль тормоза и про номерной знак «2.0» не забудь. Можно немного притормозить на этапе ухаживаний, чтобы в решающий момент дать по газам и доехать без происшествий.

0.5 — Купи педаль газа и наклейку «Наезжающий на бессмертных Император» на свой номер. Не нужно тратить время на пустую болтовню, хочешь «наехать» на кого-то, просто дави на газ.

Глава 194 - Учитель, разве я не твоя любимая зажигательная сестричка Жань

[1] 燃妹 rán mèi жань мэй «зажигательная/пылающая младшая сестра».

Чу Ваньнин чуть едой не подавился.

— Женился, что значит женился? — сердито спросил он. — Ты же взрослый мужчина, как тебе не стыдно говорить такие вещи…

Не обращая внимания на его гнев, Мо Жань улыбнулся еще шире:

— Раз уж ты не женился на мне, тогда может это я женился на тебе?

Чу Ваньнин разозлился еще больше. Хотя, если уж быть откровенным, сейчас он был не столько зол, сколько пристыжен.

Хоть убейте, но он никогда не признался бы, что в своей иллюзии Распутная Тыква обратила Мо Жаня в бледнокожую версию из его эротических снов. И уж совершенно точно не осмелился бы рассказать ему, как в этих снах разгоряченные и потные они яростно и неистово занимались любовью.

Не зря говорят: честь человеку нужна так же как кора дереву[2]. Одной из важнейших вещей в жизни старейшины Юйхэна было его честное имя, поэтому он с досадой сказал:

[2]人要脸树要皮 rén yào liǎn shù yào pí жэнь яо лянь шу яо пи «честь для человека как кора для дерева».

— Если продолжишь нести чушь, то уходи сейчас же. Я не позволю тебе здесь оставаться.

На этот раз Мо Жань действительно притих и, несмотря на то, что судя по его поджатым губам, все же немного обиделся, постарался вести себя самым примерным образом. Взглянув на Чу Ваньнина своими влажными черными глазами, он ласково и немного кокетливо потерся кончиком носа о его щеку:

— Ну, Учитель, я больше не буду ни о чем тебя спрашивать, только не прогоняй меня.

— Что, Учитель-Учитель, не притворяйся паинькой, — сердце Чу Ваньнина дрогнуло и начало таять как масло на раскаленной сковороде. Не в силах сопротивляться, он все же оттолкнул тершуюся об него голову и с каменным лицом сказал:

— Хватит звать меня без повода[3].

[3] 乱叫 luànjiào луаньцзяо «беспричинно звать/кричать» — обр. в знач.: «скулить/лаять».

— Но ведь Учитель и правда звучит как-то недостаточно интимно.

— О чем ты?

Услышав его вопрос, Мо Жань охотно начал излагать:

— Вот смотри, при посторонних я называю тебя Учитель, и когда мы наедине, я тоже называю тебя Учитель. Не думаешь, что это как-то очень скучно?

Чу Ваньнин не собирался покупаться на его уловки:

— Не думаю.

— … — так как эта хитрость не сработала, Мо Жань тут же изменил тактику и, притянув к себе Чу Ваньнина, начал повторять на все лады, — Учитель, Учитель, Учитель, — при этом с каждым разом его голос звучал все приторнее и сальнее, отчего волоски на спине Чу Ваньнина поднялись дыбом. В конце концов его терпение лопнуло и, схватив лежащий рядом свиток, он шлепнул Мо Жаня по щеке.

— Замолчи.

Свиток был очень толстый, да и шлепнул он слегка и совсем не больно.

Улыбающийся Мо Жань отвел от своего лица руку со свитком, открыв прекрасный вид на свою исключительно красивую физиономию:

— Боюсь, что настолько привыкну называть Учителя подобным образом, что могу случайно забыться и позвать так при посторонних. Поэтому я просто вынужден настаивать на том, чтобы придумать для нас с тобой отдельное обращение.

Сдвинув брови, Чу Ваньнин спросил:

— Но если ты придумаешь другое обращение, неужто по привычке не назовешь меня им перед чужими людьми?

Мо Жань лишь тяжело вздохнул:

— Почему ты не хочешь заглотить ни один из моих крючков?

— … — подобная метафора не слишком обрадовала Чу Ваньнина и, придя в еще более дурное расположение, он опустил голову и принялся читать свой свиток, не обращая никакого внимания на лежавшего на его столе ученика, то и дело игриво сдувающего со своего лба растрепанную челку.

Так, в относительном мире и согласии, они просидели ровно минуту, прежде чем неугомонный Мо Жань жалобно протянул:

— Я хотел попросить Учителя о милости.

— Хм?

— Ши Мэй и Сюэ Мэн, да и все остальные называют тебя Учителем. Я тоже называю тебя Учителем. Нет никакой разницы. А я… я ведь не так уж много и прошу, просто какое-то другое обращение… чтобы только я мог так тебя называть.

Чу Ваньнин опустил руку, сжимающую свиток и, распрямив плечи, строго взглянул на него.

— Я не буду слишком часто тебя так звать, — густые и длинные ресницы Мо Жаня опустились, отбрасывая тонкие тени на его нос, — Только изредка… неужели это тоже нельзя?

— …

— Ну раз нельзя, так нельзя, — с каждым словом Мо Жань выглядел все более несчастным. — Тогда я не буду просить, больше не буду.

В конце концов, Чу Ваньнин не выдержал и сдался.

Пусть он был старше Мо Жаня почти на десять лет, но перед «мягкой силой[4]» этого ласкового попрошайки весь его жизненный опыт в итоге оказался совершенно бессилен.

[4] 软磨硬泡 ruǎn mó yìng pào жуань мо ин пао «уговаривать и уламывать» — использовать все методы для достижения цели; не мытьем, так катаньем.

После того как он чуть кивнул головой, этот талантливый красавец расцвел настолько ослепительной улыбкой, что в какой-то момент Чу Ваньнин почувствовал себя немного обманутым…

Со стороны казалось, что на любое предложение он свирепо скалил зубы и выпускал когти, но в конечном итоге именно Чу Ваньнин практически всегда шел на компромисс с Мо Жанем, во всем потакая его желаниям.

Он и правда был похож на рыбку, которая очень долго петляет вокруг да около, но в какой-то момент у нее мутится в голове, и она все равно заглатывает этот блестящий крючок по имени Мо Жань.

— Хорошо, как я должен к тебе обращаться? — спросил «крючок».

Чу Ваньнин спокойно ответил:

— Как хочешь.

— Как это «как хочу». Не будь таким небрежным, это ведь очень важный вопрос.

Мо Жань надолго задумался, вот только особой тактичностью он никогда не отличался, и на то, чтобы придумать что-то оригинальное и красивое ему просто не хватало ума, поэтому оставался только один подходящий вариант:

— Золотце?

Чу Ваньнин сразу же вспомнил ту самую иллюзию и торопливо сказал:

— Что-то другое.

— Дорогой[5] Чу?

[5] 郎 láng лан — молодой человек (при обращении); сударь, господин (напр. слуга к хозяину); муженек/ненаглядный/возлюбленный (жена ласково о муже или любовнике).

Чу Ваньнина действительно чуть не стошнило от такого обращения. С самым мрачным выражением лица он спросил:

— …Тогда, может, мне стоит называть тебя сестричка[6] Жань?

[6] 燃妹 rán mèi жань мэй «зажигательная/пылающая младшая сестра». От переводчика: так как «муженек Чу» - обращение жены/любовницы к мужу/любовнику, Чу Ваньнин называет Мо Жаня «сестричка Жань» или «зажигательная сестричка».

— Ха-ха-ха, действительно, как-то не очень хорошо звучит, — Мо Жань со смехом почесал в затылке и опять нахмурил брови, усердно размышляя. Но чем более напряженно он думал, тем хуже это у него получалось, — маленькое драгоценное золотце Чу?

Договорив, он и сам пришел в ужас от того, что сказал и, обхватив голову руками, совсем пригорюнился.

Наблюдая за его плачевным состоянием, Чу Ваньнин не смог удержаться от смеха:

— Все же не надо тебе много думать. Какой смысл голову ломать, если результата все равно нет? В итоге неловко нам обоим.

Хотя Мо Жань понимал, что он прав, но все же не мог так просто смириться и со смехом ответил:

— Просто подожди, вот сейчас я еще хорошенько поразмыслю и точно придумаю самое подходящее тебе прозвище.

После этого, схватив Чу Ваньнина за загривок, он подтянул его ближе и, усадив к себе на колени, начал пялиться на него, да так усердно, что тому стало неловко:

— Зачем ты это делаешь?..

Мо Жань лишь вздохнул и пробормотал:

— Сколько бы я ни смотрел, все равно не могу сдержаться.

— Что за бардак… ты…

Прежде чем он успел договорить, теплые и влажные губы Мо Жаня закрыли его рот, наполнив его ароматом медовой свежести. Крепко обняв сидящего на его коленях Чу Ваньнина, Мо Жань вовлек его в долгий глубокий поцелуй, а шум дождя снаружи заглушили смущающие и влажные звуки от соприкосновения и сплетения их губ и языков.

Когда они разделились, Чу Ваньнин медленно открыл увлажнившиеся глаза, внутренне разрываясь между желанием посмотреть на Мо Жаня и одновременно не осмеливаясь взглянуть на него.

Мо Жань улыбнулся, ведь ему было хорошо известно, что, несмотря на то, что Чу Ваньнин очень стеснительный, стоило ему обнять его, их сердца начинали биться в унисон, и он ничего не мог с собой поделать, самозабвенно отвечая на все его ласки и поцелуи.

— На самом деле, никакое прозвище не сможет отразить, насколько ты замечательный.

— Хм?

— Не важно, — Мо Жань рассмеялся и, в конце концов, огласил единственное, что подходило идеально, — Учитель самый лучший.

Чу Ваньнин прислонился к его плечу, и его захлестнула такая приторная сладость[7], что он просто не знал, что делать со своими чувствами.

[7] 甜腻 tiá

Оседлав колени Мо Жаня, даже сквозь одежду он ясно мог почувствовать его твердый и горячий член и этого было более чем достаточно, чтобы у него дым из ушей начал валить.

Спустя какое-то время Чу Ваньнин не выдержал и прошептал:

— Почему ты снова?..

— Ох, да ничего страшного.

— Давай… я помогу тебе… — после этого предложения лицо Чу Ваньнина тут же вспыхнуло от смущения.

Мо Жань сразу же попытался его отговорить:

— Не нужно. Учителю ведь надо идти на Совет старейшин.

Чу Ваньнин искоса взглянул на песочные часы:

— У нас есть еще минут пятнадцать, так что…

Совершенно сконфуженный Мо Жань пробормотал:

— Этого не хватит.

— А?

— …Не успею довести дело до конца.

На мгновение Чу Ваньнин замер, а когда до него дошел весь смысл этой фразы, зарделся еще сильнее, чем раньше.

Он тут же соскочил с коленей Мо Жаня и отступил на шаг.

Впрочем, очень скоро Чу Ваньнин почувствовал досаду на себя. Пожалуй, его поспешное бегство выглядело как признак слабости, поэтому, чтобы реабилитировать себя, он сделал шаг вперед.

Мо Жань с улыбкой наблюдал за его перемещениями. Он все так же сидел на стуле и даже не пытался скрыть свидетельство своего желания. Хотя одежда прикрывала его, та самая выдающаяся часть все еще выглядела внушающим ужас орудием убийства, способным отнять жизнь у простого человека.

— Обещаю больше не дразнить тебя, — Мо Жань опять крепко схватил его за запястье, притягивая ближе. Изначально он планировал снова усадить его на себя и осыпать поцелуями, но, вспомнив насколько соблазнителен вкус распаленного Чу Ваньнина, испугался, что не сможет сдержаться и ограничился тем, что просто взял его за руку.

Не отрывая взгляда от Чу Ваньнина, он поднес его руку к губам и, скрыв горящие желанием глаза за длинными ресницами, поцеловал. Очень нежно, даже благоговейно.

Но под конец не удержался и лизнул тыльную сторону ладони.

— Учитель такой сладкий.

Дождь, который с небольшими перерывами шел в Сычуани полмесяца, в этот день, наконец, прекратился, небо прояснилось, и выглянуло солнце.

Минуя бамбуковую рощу, Мо Жань бесстрашно шлепал по глубоким лужам. Сегодня возобновились утренние практики, но Чу Ваньнин на них не пришел. По слухам, он отправился на гору Хоу обучать глупых учеников Сюаньцзи метать дротики мэйхуа[8].

[8] 梅花镖 méihuā biāo мэйхуа бяо — восьмиконечный дротик в виде цветка сливы (сюрикен).

Уже на подходе к тренировочному полю он услышал спокойный холодный голос Чу Ваньнина:

— Рука расслаблена, мэйхуа зажат между указательным и безымянным пальцем. Духовная сила спокойно течет из кончиков пальцев в оружие, и когда край дротика засветится золотым, бросайте его в цель.

— Ша…

Просто вслушавшись в звук, Мо Жань понял, что несколько учеников опять промазали и теперь печально вздыхали и сетовали:

— Пресвятые небеса, как же это трудно.

— Старейшина, вы можете повторить, чтобы мы еще разок посмотрели?

Чу Ваньнин ответил:

— Когда сияние распространится на дротик, он станет немного горячим. Не нужно смотреть на него, просто прислушайтесь к своим ощущениям.

— Но разве можно, не глядя, попасть в цель?

Чу Ваньнин только открыл рот, чтобы ответить, как услышал за спиной насмешливый голос:

— Конечно, можно и метко бросить, и в цель попасть.

Чу Ваньнин обернулся:

— Почему ты пришел?

— Брат-наставник Мо, — дружно поприветствовала его группа новых учеников.

Среди них была и прелестная младшая ученица. Стоило ей увидеть Мо Жаня, девушка тут же зарделась и неловко путаясь в руках и ногах поприветствовала его малым поклоном.

Не обращая внимания на учеников Сюаньцзи, Мо Жань сразу же подошел к Чу Ваньнину и предложил:

— Учитель, почему бы просто не показать им, как можно метать дротики с закрытыми глазами?

— …Ладно.

Получив разрешение, Мо Жань снял со своей головы сиреневую повязку в три пальца шириной и завязал Чу Ваньнину глаза. Похожая на текущую воду шелковая ткань прильнула к коже, а ее концы тут же подхватил игривый ветер.

— Дротики мэйхуа, — распорядился Чу Ваньнин.

Один из младших учеников старейшины Сюаньцзи подошел к Чу Ваньнину и вручил ему свой дротик.

— Три, — сказал Чу Ваньнин.

— А? — хотя юный ученик был озадачен этим требованием, но все же достал из своей сумки еще два дротика мейхуа и передал их ему. Тонкие белые пальцы Чу Ваньнина нежно погладили холодный металл. Не проронив ни слова, он поджал губы и без промедления молниеносно метнул дротики в цель…

Цзинь!.. Дон!

Отчетливо просвистело и дважды звякнуло.

— Ого, попал! Прямо в яблочко! Но почему только один?

Чу Ваньнин промолчал, Мо Жань же холодно заметил:

— Еще два в мишенях у вас за спинами.

Эти ученики были новичками на Пике Сышэн, поэтому, услышав его слова, они не сразу поверили, однако стоило им повернуть головы, и они затрепетали от священного ужаса. Оставшиеся два дротика и правда глубоко вошли в самую сердцевину мишеней, стоявших в противоположных концах поля.

В лучах утреннего солнца шумела бамбуковая роща, пораженные ученики старейшины Сюаньцзы от потрясения онемели. Чу Ваньнин стянул с глаз сиреневую шелковую повязку, уголки его глаз феникса приподнялись, затрепетали освобожденные из плена ресницы.

Он вернул повязку Мо Жаню со словами:

— Первый звук, что вы слышали, был от столкновения двух из трех дротиков мэйхуа в воздухе. Умело контролируя свою духовную силу, можно заставить дротики столкнуться в воздухе так, чтобы они полетели по заданной траектории в противоположные стороны. Если вы сможете освоить этот способ метания, за счет элемента неожиданности это может дать вам значительное преимущество в бою.

Ученики переглянулись, и тут самый юный из них с надеждой воскликнул:

— Старейшина, как этому научиться? Может, есть какой-то секрет?

Чу Ваньнин ответил:

— Мо Жань, покажи им свои руки.

Посмеиваясь, Мо Жань послушно вытянул руки. Ученики поспешили обступить его, стремясь первыми заметить секрет, скрытый в ладонях брата-наставника Мо, но, сколько бы они ни смотрели, ничего примечательного обнаружить так и не смогли. И все же при виде этих рук глаза одной юной заклинательницы влажно заблестели, а девичье сердечко забилось, как у испуганного олененка.

Вместе с несколькими сестрами, только что вступившими в орден, эта девушка все еще не могла угомониться и часто выбиралась в городок у подножия горы, чтобы купить развлекательные книжки, среди которых был и «Бестолковый список», с которым когда-то столкнулся и Чу Ваньнин. Ознакомившись с «Рейтингом размеров» девушки были поражены и смущены. Уединившись в комнате общежития для учениц ордена, посмеиваясь друг над другом, они не раз обсуждали эту пикантную тему.

— Я слышала, что чем длиннее пальцы у мужчины, тем более выдающееся у него то самое место, — утверждала одна из ее храбрых старших сестер с большой грудью и не меньшей дерзостью, — в следующий раз, когда я пойду пообедать в Зал Мэнпо, обязательно на раздаче встану рядом со старшим братом-наставником Мо и посмотрю, так ли длинны его пальцы.

Впоследствии эта старшая сестра действительно пролезла без очереди, чтобы встать позади Мо Жаня, но так торопилась, что в спешке опрокинула суповую тарелку, вылив на него половину горячего бульона.

Девушка испуганно замерла, от неловкости и смущения маленький ротик открылся, а взгляд заметался из стороны в сторону. Она просто не знала, что теперь делать, и в этот момент в поле ее зрения появилась большая красивая рука, которая забрала у нее полупустую чашу с горячим бульоном и, поставив ее обратно на столешницу, вручила ей новую полную тарелку.

— Не пролей снова. Нехорошо разбрасываться едой.

Услышав этот полный животного магнетизма низкий голос, старшая сестрица не посмела даже голову поднять. Ее лицо тут же залил яркий румянец, а голова задымилась, как обжигающе горячий бульон в миске.

Впрочем, это не помешало ей тайком бросить взгляд на тонкую талию Мо Жаня, оценить линию его плеч и широкую грудь, высмотреть скрытые за полами одежды мощные бедра и, конечно, в деталях рассмотреть его руки…

— Лучше не бывает.

Вернувшись, она долго не могла подобрать слова, чтобы описать свое восхищение, и в итоге на ум ей пришли только эти слова.

Тогда жадно внимавшие ей младшие сестры лишь завистливо поджимали губы, с горячим сердцем предаваясь мечтам и восхитительным домыслам.

Внезапно холодный голос выдернул девушку из ее воспоминаний…

— И что это вы там так долго разглядываете?

Кто-то из учеников сказал:

— Старейшина простите, но этот ученик слишком глуп и не может ничего увидеть.

— Возможно, дело в том, что руки брата-наставника Мо очень сильные?

Ученики один за другим высказывали свои предположения, и когда очередь дошла до нее, девушка, покраснев еще больше, забылась от волнения и выпалила:

— Пальцы очень длинные.

— ..?

Мо Жань даже на миг остолбенел от неожиданности. Он тоже не понимал, к чему это детальное изучение его рук, поэтому, наконец, просто убрал их и, почесав в затылке, оглянулся на Чу Ваньнина.

Хотя Чу Ваньнин не знал, что могут означать длинные пальцы, но он не был глуп. Взглянув на эту прелестную, смущенную донельзя юную ученицу, он интуитивно догадался, что ничего хорошего это все не предвещает и, потемнев лицом, с досадой взмахнул рукавом и холодно сказал:

— Зачем смотреть так долго, если вы все равно ничего не видите?

Увидев как раздраженно сошлись его брови, ученики вздрогнули от страха и, опустив головы, поспешно отступили.

Мо Жань не хотел, чтобы Чу Ваньнин выглядел в глазах учеников жестоким и бессердечным, поэтому, почувствовав как накалилась атмосфера, решил разрядить обстановку и со смехом пояснил:

— Все дело в мозолях!

Сказав это, он снова искоса взглянул на Чу Ваньнина и продолжил:

— После длительных тренировок кончики пальцев стираются и грубеют, появляются мозоли. Если вы будете усердно практиковаться, то после сотни повторений у вас тоже появятся мозоли, зато со временем вы научитесь контролировать силу броска и вкладываемую в оружие духовную энергию. На пути к мастерству не ищите коротких путей.

Так, на пару, они вели занятия до полудня. Когда большинство из учеников усвоили основы метания дротиков, Чу Ваньнин не стал их задерживать. Даже если чужие ученики нуждались в его наставлениях, если бы он слишком яро взялся за их обучение, старейшина Сюаньцзи мог почувствовать себя некомфортно. В конце концов, Чу Ваньнин больше не был тем пятнадцатилетним идеалистом, который только покинул родной храм на горе. С годами он понабрался житейской мудрости и стал понимать, как выстраиваются отношения между людьми в смертном мире.

В сопровождении Мо Жаня он неспешно миновал бамбуковую рощу и подошел к мосту Найхэ.

Они шли плечом к плечу, так что под ниспадающими рукавами тыльные стороны ладоней то и дело касались друг друга, заставляя их замирать от тепла, нежной истомы и чувств, что словно весенние цветы проросли в их сердцах и дали первые бутоны.

Вокруг не было ни души и, воспользовавшись этим, Мо Жань, наконец, обхватил и чуть сжал пальцы Чу Ваньнина. Несмотря на то, что он почти сразу же отпустил его руку, кончики ушей у обоих покраснели, а в горле пересохло.

Честно говоря, после той близости дождливой ночью в городке Учан, шансов уединиться у них было до слез мало.

Даже за закрытыми дверями Павильона Алого Лотоса им постоянно нужно было беспокоиться о внезапном визите Сюэ Чжэнъюна. Поэтому стоит ли говорить, что даже этого мимолетного соприкосновения пальцев хватило, чтобы зажечь в груди Мо Жаня жаркое пламя желания. Не сдержавшись, он тихо сказал:

— Учитель, сегодня вечером мы можем пойти…

Не успел он договорить, как в поле их зрения появился бегущий к ним человек. Мо Жань тут же поджал губы и встал прямо рядом с Чу Ваньнином, молча ожидая развития событий. Не заметив ничего необычного, посланник вежливо поклонился:

— Старейшина Юйхэн, срочное дело. Уважаемый Глава приглашает вас как можно скорее посетить Зал Даньсинь.

— Что случилось? — спросил Чу Ваньнин.

— Прибыли гости с важными известиями, касающимися Сюй Шуанлиня. Глава Сюэ не может единолично принять решение и еще с утра созвал всех старейшин, только вас не смогли найти.

Услышав имя Сюй Шуанлиня, Чу Ваньнин, забыв о желании передохнуть, тут же помчался в Зал Даньсинь.

Мо Жань бросился следом, крича на ходу:

— Подожди меня, я ведь тоже сталкивался с Сюй Шуанлинем, может смогу чем-нибудь помочь.

Используя цингун, они очень быстро оказались перед дверями Зала Даньсинь и поспешили зайти внутрь. Кроме Сюэ Чжэнъюна и старейшин, они увидели двух залитых кровью людей.

Взгляд Мо Жаня упал на ножны меча за спиной одного из них. Эта вещь показалась ему знакомой, и после небольшой заминки он широко распахнул глаза и резко переменился в лице:

— Е Ванси?!

Автору есть что сказать:

Маленький спектакль «Я передумал».

Чу Ваньнин: — Зачем влюбленные придумывают друг для друга эти мерзкие пошлые прозвища? Это просто невыносимо!

Мо Жань: +1

Чу Ваньнин: — Учитель и есть учитель. Если тебе неловко, можно ведь просто называть человека по имени, зачем придумывать какие-то прозвища?

Мо Жань: — Согласен.

Чу Ваньнин: — …Ты правда согласен?

Мо Жань: — Да, я передумал. Мне даже нравится говорить: «Учитель, ты такой тугой», «Учитель, тебе нравится, как я тебя ебу?», «Учитель, ты такой влажный». Все-таки что-то в этом есть!

Чу Ваньнин: — …

Глава 195 - Учитель самый крутой

Услышав, что кто-то зовет ее, Е Ванси обернулась. Несмотря на изможденный вид, ее душевное и физическое состояние были не такими уж плачевными, как можно было подумать с первого взгляда.

Увидев Мо Жаня, Е Ванси опустила взгляд и, следуя этикету, поприветствовала его по-мужски... похоже, она так и не смогла избавиться от этой привычки:

— Молодой господин Мо.

Мо Жань перевел взгляд с нее на стоящего рядом Наньгун Сы и не смог удержаться от вопроса:

— Вы… откуда вы пришли? Почему с ног до головы в крови?..

— По пути из Линьи нам встретилось много нечисти. Было сложно сохранить опрятный вид, прошу прощения, — ответила Е Ванси.

Мо Жань как раз хотел еще что-то спросить, но его опередил Сюэ Чжэнъюн:

— Жань-эр, ты тоже здесь? Хорошо, заходите оба, есть разговор.

Как только Чу Ваньнин вошел в зал, он больше ни разу не взглянул на Мо Жаня, и, сев на свое место рядом с главой, поправил одежду и посмотрел на Наньгун Сы.

Пусть между ними не было связи учителя и ученика, однако он все же был первым наставником Наньгун Сы. Одного взгляда хватило, чтобы сердце Чу Ваньнина сжалось от боли за него, однако вслух он произнес всего лишь одну простую фразу:

— …Выглядите не слишком хорошо. Вы в порядке?

Со дня гибели Духовной школы Жуфэн он был первым и единственным, кто, увидев их, спросил, все ли с ними в порядке.

Глаза Наньгун Сы немного покраснели. Он резко опустил голову, сжал кулаки и закрыл глаза, стараясь подавить желание заплакать при Чу Ваньнине. Потребовалось время, чтобы он взял себя в руки и хрипло ответил:

— Все в порядке. Терпимо.

В ответ Чу Ваньнин лишь тихо вздохнул и опустил глаза, больше ничего не спросив.

На самом деле, он ни на минуту не поверил словам Наньгун Сы. Вряд ли долгую дорогу двух молодых людей, которым пришлось пробиваться сквозь заполненный нечистью Линьи, можно было назвать легкой прогулкой. Разве могли они на этом пути не столкнуться с лишениями и невзгодами?

Сердце Сюэ Чжэнъюна тоже болело от жалости за этих двоих, поэтому он решил не мучить их повторным пересказом и быстро изложил суть:

— Юйхэн, пока тебя не было, молодой господин Наньгун и барышня Е рассказали, что нашли кое-какие улики и специально приехали, чтобы ввести нас в курс дела.

— Слышал, что это как-то связано с Сюй Шуанлинем?

— Да.

— Сначала присядьте, а потом расскажите все, — сказал Чу Ваньнин.

Мо Жань тут же придвинул к ним стулья, но после долгой дороги Наньгун Сы и Е Ванси чувствовали себя слишком грязными и вонючими, поэтому не захотели марать дорогую обивку. Чу Ваньнин не стал настаивать и, помолчав немного, спросил:

— В тот день, когда мы расстались в Линьи, куда вы направились?

— Мы с Е Ванси были вынуждены спрятаться от пожара за рекой на горе Вэйшань, — ответил Наньгун Сы и после паузы продолжил, — так как эта гора расположена вдалеке от обитаемых мест, нам было сложно кому-то отправить оттуда весточку. Е Ванси получила ранение, поэтому после того, как пожар потух, нам пришлось задержаться и немного передохнуть, прежде чем… вернуться в Духовную школу Жуфэн.

Услышав, как Наньгун Сы упомянул орден, к которому он присоединился впервые спустившись с храмовой горы, Чу Ваньнин невольно подумал о том, как быстро все меняется в этом мире. Не в силах разобраться в собственных противоречивых чувствах, он со вздохом сказал:

— Там, должно быть, и травинки не осталось.

— Образцовый наставник совершенно прав, действительно, теперь это совершенно бесплодные земли, но из руин, тем не менее, кое-что выползло...

Чу Ваньнин, пристально взглянув на него, спросил:

— Что?

— Вот эти насекомые.

Наньгун Сы приоткрыл лежащий перед ним окровавленный мешок и все увидели, что внутри копошатся и жужжат множество насекомых с пахнувшим кровью раздвоенным хвостом. На зеленых надкрыльях у каждой твари было по пять черных пятен: три больших и два маленьких. Похоже, эти насекомые боялись света, поэтому большинство из них не спешило покидать мешок, но несколько все же вылетело наружу, и все увидели, что они, расползаясь по колоннам и стенам Зала Даньсинь, оставляют за собой кровавые следы.

Мо Жань сразу опознал жуков-шихунь[1].

[1] 噬魂虫 shìhún chóng шихунь чун «насекомое пожиратель души».

Подобные жуки водились только в Кровавом Пруду, который находился в окрестностях Духовной школы Жуфэн. Этих тварей, что питались плотью и душами людей, нельзя было назвать ни живыми, ни мертвыми.

Практически все старейшины сочли этих жуков омерзительными. Старейшина Луцунь даже прикрыл платком рот и нос, не в силах вынести исходившей от них вони.

— Мы обнаружили этих жуков-шихунь среди руин, — пояснил Наньгун Сы. — Сначала я думал, что привлеченные несчастьем они прилетели поживиться туда из Кровавого Пруда, который находился не так уж далеко, но позже понял, что это не так.

— Почему?

— Их слишком много. Вместе с Е Ванси мы обошли все семьдесят два города Жуфэн и везде: в кирпичной кладке, в грязи и золе, мы нашли несчетное множество жуков-шихунь. Почувствовав, что здесь что-то не так, мы тщательно все проверили и обнаружили не только взрослых особей, но и личинок… Образцовый наставник, вы ведь понимаете, что это может значить?

Чу Ваньнин не слишком хорошо разбирался в ядовитых насекомых и сначала даже растерялся от его вопроса, но, тщательно все обдумав, быстро понял, в чем дело.

Кровавый Пруд находился недалеко от горы Вэйшань и был отделен от прочих земель Линьи широкой рекой. Хотя крылья жуков-шихунь были слабы, взрослые особи, почуяв запах смерти, могли добраться до ордена Жуфэн. Но откуда там взялись личинки?

Не могли же они отрастить ноги, чтобы, переплыв реку и обойдя гору, добраться до пепелища Духовной школы Жуфэн?

Чу Ваньнин нахмурился:

— Кто-то заранее принес их туда?

— Да, я так и подумал.

И тут сидящего рядом с ним старейшину Таньлана осенило:

— Пожирая души, жуки-шихунь способны накапливать духовную энергию. После подобной страшной катастрофы в Линьи появилось множество неупокоенных душ, несущих в себе энергию обиды за несправедливую раннюю смерть. Если подумать, среди погибших было множество заклинателей — носителей всех энергетических элементалей, пожирая души которых, жуки-шихунь могли аккумулировать в себе их энергию практически без потери качества. Используя тысячи этих жуков как источник духовной энергии, даже не полагаясь на собственные силы, можно создать и управлять магической формацией любой сложности.

Так кто же мог заранее выпустить этих насекомых? Кто заранее знал о бедствии, что обрушится на Линьи? Кому так нужна была чужая духовная сила?

Никто не озвучил это вслух, но ответ был для всех очевиден.

Только главному виновнику и зачинщику — Сюй Шуанлиню, хотя правильнее было бы назвать его Наньгун Сюем — именем, данным при рождении.

— Все это время в Верхнем и Нижнем Царстве мы искали следы магии Сюй Шуанлиня, но что если все это время для своих темных дел он использовал не собственные силы, а накопленную жуками-шихунь духовную энергию? — спросил Сюэ Чжэнъюн.

— Да, все так и есть! — ответил Наньгун Сы.

Сюэ Чжэнъюн застонал:

— Ох… все верно, поисковые заклинания эффективны только для обнаружения людей, нечисть и этих тварей они не заметят. Если бы Сюй Шуанлинь действительно использовал этот метод, то на самом деле мог бы скрывать следы использования магии все это время.

После чего спросил Таньлана:

— Можем ли мы отследить по этим насекомым местонахождение Сюй Шуанлиня?

— Невыполнимо — ответил Таньлан, — поглотив души, жуки-шихунь спускаются в Преисподнюю, чтобы переварить съеденное, а после еще долго прячутся под землей, и отследить их перемещения нет никакой возможности.

Услышав это, Сюэ Чжэнъюн вдруг вспомнил кое о чем и сказал:

— Раз уж они направляются в Преисподнюю, почему бы нам не расспросить о них великого мастера Хуайцзуя? Никто не знает о Призрачном Царстве больше, чем он.

Но Чу Ваньнин тут же отверг эту идею:

— Не нужно его ни о чем спрашивать.

— Почему?

— Искать встречи с ним совершенно бессмысленно, — ответил Чу Ваньнин, — он не желает вмешиваться в дела смертных, так что все равно ничего вам не скажет.

Когда-то Чу Ваньнин был личным учеником великого мастера Хуайцзуя, а теперь он так категорично выразил свое мнение по этому вопросу, что совершенно сбитым с толку старейшинам стало неудобно обсуждать это дальше, и в главном зале снова воцарилась тишина.

Спустя некоторое время Сюэ Чжэнъюн все же пробурчал:

— И что же тогда делать? Раз уж Сюй Шуанлинь может использовать собранную этими ядовитыми тварями духовную силу, чтобы скрыться от наших поисковых заклинаний, не стоит и пытаться его найти? Неужто опустим руки и дадим ему улизнуть?

Чу Ваньнин предложил:

— А может стоит полностью поменять сам подход к его поиску?

— Это как?

— Уважаемый глава, спасаясь бегством, Сюй Шуанлинь взял с собой три вещи. Помните, что это было?

Сюэ Чжэнъюн начал перечислять:

— Золотое ядро Ло Фэнхуа, Наньгун… — он быстро взглянул на Наньгун Сы и, чуть смягчив тон, поправился, — главу Наньгуна и еще божественное оружие.

— Что ж, этот человек явно преследовал какую-то цель и даже во время поспешного бегства сделал все, чтобы утащить за собой эти три вещи, так что вряд ли это было спонтанной прихотью. Итак, по мнению главы, зачем Сюй Шуанлинь забрал с собой старшего брата? — спросил Чу Ваньнин.

— Э… отомстить?

— Тогда зачем он прихватил божественное оружие?

Немного подумав, Сюэ Чжэнъюн ответил:

— Опираясь на пять мощных источников кристально-чистой духовной энергии разных типов, можно открыть проход в Призрачное Царство.

— Но ведь он уже создал такой проход, чтобы получить золотое ядро Ло Фэнхуа, — возразил Чу Ваньнин. — Ему не нужно делать это еще раз.

— Тогда зачем?

— Я думаю, что, возможно, он планирует использовать технику Возрождения мертвых.

Сюэ Чжэнъюн в миг остолбенел:

— Техника Возрождения мертвых… Но разве для нее нужно использовать пять типов элементалей кристально-чистой духовной энергии? Ведь великому мастеру Хуайцзую это не требовалось?

Чу Ваньнин покачал головой:

— Хуайцзуй когда-то сказал, что в этом мире есть разные техники Возрождения, поэтому Уважаемому главе не стоит ориентироваться на ту, которую он применил.

Услышав его слова, старейшина Таньлан усмехнулся:

— Старейшине Юйхэну нечего сказать, поэтому он решил заболтать нас. На чем строится это абсурдное предположение, что Сюй Шуанлинь провернул все это только ради использования техники Возрождения?

— Оно строится на том, что в итоге он забрал с собой золотое ядро Ло Фэнхуа, — ответил Чу Ваньнин.

В большом зале чуть приглушенный голос Чу Ваньнина звучал спокойно и ровно.

— Много лет назад во время расследования в городке Цайде я столкнулся с призраком безвинно погибшей девушки. В детстве она встретила окровавленного безумца, который насильно скормил ей мандарин и сказал, что ее глаза очень напоминают ему о старом друге, а потом добавил еще одну странную фразу... «в Линьи есть великий герой, в двадцать сердцем уже мертвец».

Ну конечно, именно в двадцатилетнем возрасте Наньгун Сюй пострадал от наговора и подвергся всеобщему осуждению, навсегда лишившись права на достойную жизнь.

В тот год, на собрании в Линшане, он был горячим, напористым и честолюбивым юнцом, который верил, что полагаясь на талант и усердие, только своими силами честно и открыто сможет добиться заслуженной славы и признания.

Но в конечном итоге, хотя он и выложился полностью, наградой ему стали лишь позор и дурная слава.

С острым клинком в руке и честолюбивыми стремлениями в сердце, в конце концов, он оказался бессилен перед хорошо подвешенным языком и льстивой натурой своего старшего брата.

И он возненавидел.

Ненависть переполнила его сердце, но в мире, где все издевались и насмехались над ним, осуждали и с презрением отвергали его, ему некуда было ее излить.

В итоге живой человек стал мертвецом, а мертвец превратился в одержимого местью злого духа.

Отравленный ненавистью злой дух смог выбраться из-под кровавой горы, вознамерившись получить воздаяние и справедливость, которую он заслужил так же, как и все несправедливо обиженные честные люди в этом мире.

— Если допустить, что тем безумцем был Сюй Шуанлинь, то кто же тогда этот старый друг, чьи глаза так похожи на глаза Ло Сяньсянь?

— Они похожи внешне и оба носили фамилию Ло… — изумился Сюэ Чжэнъюн, — неужели это Ло Фэнхуа?

— Я думаю, что, скорее всего, это был Ло Фэнхуа, — подтвердил Чу Ваньнин. — На дне озера Цзиньчэн Сюй Шуанлинь опробовал сразу две запретные техники: Вэйци Чжэньлун и Возрождение. Допустим, техника Вэйци Чжэньлун была необходима ради того, чтобы контролировать других людей, но для чего тогда Возрождение? Он забрал с собой тело главы Наньгуна и золотое ядро Ло Фэнхуа, однако совершенно очевидно, что эта техника нужна ему не для воскрешения главы Наньгуна...

— Но зачем ему воскрешать Ло Фэнхуа? — пробормотал Сюэ Чжэнъюн. — Разве не Ло Фэнхуа когда-то навлек на него беду?

— Чужая душа — потемки, так что не стоит судить поверхностно, — сказал Чу Ваньнин. — Однако, учитывая, что он унес с собой сердце Ло Фэнхуа, я не вижу другой причины для этого, кроме его Воскрешения.

Все в зале замолчали. Тщательно обдумав его слова, большинство не могло не отметить, что анализ, проведенный Чу Ваньнином, на самом деле весьма неплох, хотя и строится исключительно на одних предположениях без каких-либо доказательств. Говоря по существу, в конце концов, все это были лишь его умозаключения и, к сожалению, только неизвестно где скрывающийся Сюй Шуанлинь мог бы прояснить ситуацию.

После собрания Мо Жань еще очень долго размышлял обо всем этом, и вечером того же дня он отправился в теплый флигель, примыкающий к главному залу, чтобы поговорить с Сюэ Чжэнъюном.

Сюэ Чжэнъюн просматривал древние рукописи, в которых упоминались «жуки-шихунь», надеясь нащупать зацепку, которая помогла бы им отследить местонахождение Сюй Шуанлиня.

— Дядя.

— Жань-эр? Уже так поздно, почему ты все еще не спишь?

— Я не смог заснуть, к тому же мне нужно кое-что спросить у тебя.

Сюэ Чжэнъюн махнул головой, приглашая его сесть. Мо Жань также не стал тратить время на пустые разговоры и сразу перешел к делу, прямо спросив:

— Дядя, возможно, ты помнишь… Ло Фэнхуа… учитель Сюй Шуанлиня, что он был за человек?

— Ло Фэнхуа? — Сюэ Чжэнъюн нахмурил брови. Поразмыслив какое-то время, он покачал головой. — Я очень мало с ним общался, поэтому вряд ли смогу рассказать что-то конкретное… Честный, стойкий, справедливый, говорил мало, но, на самом деле, характер у него был хороший. Решительный и храбрый, никогда не увиливал от ответственности и не откладывал дела на потом. Когда он был главой Духовной школы Жуфэн, то посылал учеников в Нижнее Царство истреблять нечисть.

— Другими словами, не считая узурпации изначально принадлежавшего выходцам из семьи Наньгун места главы ордена, в остальном его не за что упрекнуть, так? — подытожил Мо Жань.

Сюэ Чжэнъюн вздохнул:

— Да, все верно, больше его осуждать не за что. Изначально он и правда был очень хорошим малым. Я все еще не могу понять, что должно было случиться, чтобы этот добросердечный человек наложил на своего ученика такое невероятно жестокое проклятие.

Поколебавшись немного, Мо Жань все же спросил:

— Дядя, а ты не думаешь, что твое описание Ло Фэнхуа напоминает описание другого человека?

Сюэ Чжэнъюн на мгновение потрясенно замер:

— Ты имеешь в виду Юйхэна?.. Да ладно тебе, у Юйхэна не лучший характер.

— Нет, другого человека.

— И кого же?

— Е Ванси, — сказал Мо Жань.

— А... — протянул Сюэ Чжэнъюн. Широко открыв глаза, он словно мысленно еще раз несколько раз «пережевал» это имя, прежде чем повторил его вслух, — Е Ванси…

Этот человек был добрым, стойким, выносливым и твердым в своих убеждениях и, если подумать, действительно напоминал Ло Фэнхуа, которого знал Сюэ Чжэнъюн, когда тот, пусть и недолго, был главой Духовной школы Жуфэн.

— Похож?

— …Похож... — чем больше Сюэ Чжэнъюн думал, тем больше изумлялся. Поскольку Е Ванси и Ло Фэнхуа были разного пола, да еще и имели довольно большую разницу в возрасте и статусе в ордене Жуфэн, раньше ему и в голову не приходило сравнивать их. Но сейчас, когда Мо Жань упомянул об этом, он внезапно осознал, что эти два человека словно были отлиты по одному лекалу и похожи как две капли воды.

Стоило это осознать, и покрытые пылью времени воспоминания стали всплывать в его памяти одно за другим. Он вспомнил даже то, что в то время, когда Ло Фэнхуа был лишь приглашенным наставником ордена Жуфэн, он одевался в таком же стиле, практически в такую же одежду, что и Е Ванси.

А еще у этих двоих была одинаковая манера речи и поведения.

Даже то, как они натягивали тетиву лука…

В молодости ему довелось увидеть, как Ло Фэнхуа стреляет из лука. Это случилось на празднике в честь дня рождения Наньгун Лю, куда в числе прочих гостей были приглашены оба брата Сюэ. Сюэ Чжэнъюн помнил, как, не обращая внимания на закрывшую небо и землю снежную вуаль, Ло Фэнхуа, чуть оттопырив мизинец, туго натянул тетиву тремя пальцами, и в следующий миг стрела пронзила похожие на вату хлопья снега и со ста шагов поразила демонического снежного зайца.

Все вокруг наперебой принялись расхваливать его мастерство лучника, сам же Ло Фэнхуа лишь мягко улыбнулся и небрежно закинул лук на сгиб левой руки, почти непроизвольно погладив тетиву кончиками пальцев правой.

Это были очень плавные движения, исполненные грации и безмятежности, да и сам финал отличался от грубого стиля большинства лучников каким-то особым сочетанием мощи и скромной элегантности.

Это так поразило и запало в сердце, что даже годы спустя Сюэ Чжэнъюн сохранил в памяти этот момент.

Сейчас ему пришло в голову, что во время боя за Небесный раскол Е Ванси и Наньгун Сы также использовали лук и стрелы. Хотя техника Наньгун Сы отличалась яростью и мощью, и его стрелы разили противника наповал, он не произвел на Сюэ Чжэнъюна особого впечатления. Куда больше его заинтересовали очереди из стрел, которые выпускала из своего лука Е Ванси. Каждый такой выстрел заканчивался тем самым привычным жестом, когда она перекидывала лук на сгиб левой руки, а другой рукой бессознательно поглаживала тетиву.

Еще тогда он интуитивно заострил на этом внимание, пытаясь вспомнить, кого именно ему так напоминает эта полная естественной грации, непринужденная манера стрельбы из лука.

Он вдруг хлопнул себя по лбу:

— Ох, и правда…. Точно, все так и есть! Прямо как две капли воды!

Приподняв брови, Мо Жань уточнил:

— Как две капли воды?

— То, как они стреляют из лука. В этом Ло Фэнхуа как две капли воды похож на Е Ванси! Ну просто точь-в-точь!

Наблюдая, как восторженно охает и ахает изумленный своим открытием Сюэ Чжэнъюн, Мо Жань невольно улыбнулся, но не удержался от того, чтобы поправить его:

— И все же кое в чем дядя ошибся.

— А? Что не так?

— Неверно указал причину и следствие[2], — ответил Мо Жань.

[2] 因果 yīnguǒ иньго «причина и следствие» — будд. (в теории перерождений) соответствие следствий причинам (воздаяний деяниям); карма.

— Причину и следствие?

— Да, это не Ло Фэнхуа похож на Е Ванси, — со вздохом сказал Мо Жань, — а Е Ванси похожа на Ло Фэнхуа, — на этих словах его глаза ярко вспыхнули, ведь в этот момент он окончательно убедился, что его первоначальная догадка была верна: техника Воскрешения Сюй Шуанлиня действительно предназначалась для возрождения Ло Фэнхуа.

Хотя Мо Жань не был в курсе старых дел Духовной школы Жуфэн и всех тайн, что были похоронены под руинами этого ордена, но за две свои жизни он все же кое-что узнал: в прошлой жизни Сюй Шуанлинь принял смерть за Е Ванси, а в этой был готов мириться с ненавистным ему орденом Жуфэн только чтобы не разочаровать ее, почему?

Он не мог поверить, что Сюй Шуанлинь поступал так исключительно потому, что она его приемная дочь и именно из-за нее так долго тянул с воплощением своего плана.

Этот Сюй Шуанлинь был тем самым безумцем, что так беспечно когда-то сказал «в Линьи есть великий герой, в двадцать сердцем уже мертвец», тем, кто назвал свой дом «Двор Трех Жизней», тем, кто хотел обратить прошлое в прах и вытоптать заложенное в нем природой доброе начало. На этом пути он зашел так далеко, что дал своей приемной дочери имя, стирающее все и обнажившее все.

Ванси — «забыть прошлое».

Забыть прежнего себя, старого друга, всю ненависть и любовь прошлого.

Возможно, совершенно неосознанно Сюй Шуанлинь вырастил и воспитал из брошенной сироты Е Ванси отражение совершенно другого человека.

Этот человек так искренне старался забыть свое прошлое, но, пожалуй, от начала и до конца продолжал жить в этом грязном болоте из воспоминаний.

К этому времени Мо Жань уже начал понимать, что именно потому, что его собственный разум когда-то точно так же был потерян во тьме безумия, он лучше чем другие люди мог понять и предсказать поведение и мотивы Сюй Шуанлиня. Однако именно поэтому Мо Жаню было сложно поделиться этими мыслями с кем-то еще, и все, что ему оставалось — это строить догадки и наблюдать за развитием событий.

Без особого результата просмотрев множество древних текстов, на следующий день Сюэ Чжэнъюн опять созвал Совет старейшин и объявил:

— Ядовитые твари и экзотические насекомые — это сильная сторона Гуюэе. Поскольку жуки-шихунь были обнаружены на месте разрушенного ордена Жуфэн, правильнее было бы уведомить об этом Цзян Си.

Сюаньцзи поддержал его:

— Не имеющий себе равных в целительстве мастер Ханьлинь находится в прямом подчинении у Цзян Си. Не будет вреда, если мы обратимся к нему за помощью в расследовании этого дела.

Нахмурившись, Чу Ваньнин спросил у Е Ванси:

— Барышня Е, вы когда-нибудь видели, чтобы ваш приемный отец занимался разведением насекомых?

— Никогда.

— Пытался ли он приручать диких тварей или, может, использовал их в целительстве? Хотя бы поверхностно, как любитель.

— Он… у него был только попугай. Он боялся взять в дом даже обычного щенка, не говоря уже о редких тварях и демонах, а способностей целителя у него практически и не было...

Выслушав ее, Чу Ваньнин сказал Сюэ Чжэнъюну:

— Лучше пока не извещать Гуюэе о жуках-шихунь.

— Почему?

— Раз Сюй Шуанлинь был не силен во врачевании и приручении живности, скорее всего, выкармливал и занимался ядовитыми тварями вовсе не он, а тот, кто протянул ему руку из трещины в небесах.

— Ты в самом деле подозреваешь Гуюэе?..

— Не стоит торопиться с выводами, — ответил Чу Ваньнин, — но и осторожность тут точно не повредит.

Автору есть, что сказать:

Маленький спектакль: «Кто злодейский boss №2?»

Сюй Шуанлинь: — Всем привет! Для начала хочу представиться: я злодейский босс номер один этой истории. Теперь, когда мы знакомы, предлагаю сыграть в викторину чисто на интерес. И вот мой вопрос: кто босс номер 2 и как с ним бороться?

Мо Жань: — Готов биться об заклад, что boss №2 — это твой учитель. Раз уж все говорят, что у него хороший характер, то я точно смогу победить его, используя свое прокачанное ниндзюцу злой иронии[3].

[3] 嘴遁忍术 zuǐdùn rěnshù цзуйдунь жэньшу — секретный язык ниндзя (злая ирония, резкие слова): китайский мем из аниме «Наруто».

Чу Ваньнин: — Я готов побиться об заклад, что boss №2 — это 0.5. У него такой плохой характер, что я планирую без жалости бросить его на землю и хорошенько отмутузить.

Сюэ Мэн: — Я… я готов побиться об заклад, что boss №2 это… это Цзян Си? Он так трясется над своим богатством, что достаточно украсть и обнулить его карту, чтобы он был повержен.

Ши Мэй: — Тогда готов побиться об заклад, что boss №2 — это, ну ладно, это я сам. Ай, как могло случиться, что человеческая жизнь так трудна, даже коробку еды[4] из забегаловки на углу спокойно не получить QAQ

[4] 领盒饭 lǐnghéfàn линхэфань «получить коробку для еды» — интернет сленг: умереть (обычно о персонаже в сериале или фильме).

Мэй Ханьсюэ: — Товарищи[5], посторонитесь, вот твоя тележка ланч-боксов, все как договаривались.

[5] 同志 tóngzhì тунчжи — единомышленник, товарищ; разг. гомосексуал, гей.

Глава 196 - Учитель, ты хочешь искупаться 18+

Таким образом, так как они не могли положиться на Гуюэе, после собрания Сюэ Чжэнъюн попросил старейшину Таньлана отправиться вместе с ним в оранжерею, чтобы найти госпожу Ван и вместе обсудить способы выслеживания жуков-шихунь. Чу Ваньнин не был специалистом в этой области, и помочь им он был не в силах, поэтому с чистой совестью какое-то время мог позволить себе предаваться безделью.

В надвигающихся сумерках в Павильоне Алого Лотоса он стоял на понтонном мосту и наблюдал за резвящимися в пруду рыбками, когда в ворота постучали. Чу Ваньнин отозвался:

— Входи.

Лунный свет осветил молодое лицо посетителя, которым оказался не кто иной, как Наньгун Сы.

— Образцовый наставник, вы звали меня?

— Я слышал, что уже послезавтра ты вместе с Е Ванси собираешься покинуть Пик Сышэн. Куда вы планируете пойти?

Наньгун Сы опустил ресницы:

— Мы хотели отправиться на гору Цзяо[1].

[1] 蛟山 jiāoshān цзяошань «гора водяного дракона». От переводчика: Цзяошань (или гора Цзяо) — реальный горный массив, по которому проходит часть Великой Китайской стены, также там находятся буддийские храмовые комплексы: храм Фуциан, храм Шанцин, храм Юанмин и самый знаменитый храм Юйцин.

Гора Цзяо была цитаделью Духовной школы Жуфэн, находившейся за пределами Линьи, и являлась очень важным для этого ордена местом. По легенде, основатель и первый Глава Духовной школы Жуфэн заключил соглашение с водным драконом. После смерти кости водного дракона превратились в гору и впоследствии всех выдающихся личностей ордена Жуфэн хоронили именно здесь. Сама горная вершина из поколения в поколение охранялась духами погибших героев школы Жуфэн, и если находились люди, что движимые жаждой наживы пытались пробраться в эту цитадель, гора сама карала их так, что после и целого трупа было не найти. Каждый год, во время зимнего солнцестояния на Цинмин, действующий Глава Духовной школы Жуфэн приходил туда, чтобы совершить жертвоприношения и поклониться духам предков, поэтому смело можно сказать, что гора Цзяо была родовым храмом предков для ордена Жуфэн.

— Мой отец… — взгляд Наньгун Сы на миг потускнел, но он взял себя в руки и продолжил, — мой отец говорил мне, что на горе Цзяо, в родовом храме, хранятся сокровища, оставленные Главами прошлых поколений для нужд потомков на случай крайней нужды. Думаю, настало время достать их.

Он настолько доверял Чу Ваньнину, что вот так, безо всяких опасений, доверил ему информацию о местонахождении главной сокровищницы своей семьи. Пусть, по сравнению с тем же Сюэ Мэном и другими учениками старейшины Юйхэна, их отношения с Чу Ваньнином не были настолько близкими и доверительными, но все равно жизни этих двоих были неразрывно связаны, ведь только лишь из-за несчастливого стечения обстоятельств Наньгун Сы не стал его первым учеником.

Время от времени Наньгун Сы размышлял: что если бы в прошлом на озере Цзиньчэн не произошел этот безжалостный обмен и его мама осталась жива? Разве не называл бы он сейчас Чу Ваньнина «учитель»?

— Долог путь до горы Цзяо, — сказал Чу Ваньнин, — я слышал, для того, чтобы выразить почтение, перед восхождением необходимо поститься десять дней, иначе дух водного дракона отвергнет просителя и не пустит на гору. Если уж вы двое хотите идти, то не лучше ли закончить очищение постом на Пике Сышэн, а после трогаться в путь?

Наньгун Сы покачал головой:

— Сейчас в мире совершенствования мало кто не затаил обиду на меня и Е Ванси. Вряд ли нам когда-нибудь удастся избавиться от этого клейма. Если мы задержимся здесь надолго, пойдет молва, и это наверняка повредит Главе Сюэ, так что мы не можем остаться.

— Что за чушь ты несешь?!

— …

— Поститься десять дней довольно тяжело, а если в это время враги найдут вас? — попытался убедить его Чу Ваньнин. — Кроме того, Глава Сюэ — очень великодушный человек, он не позволит вам двоим вот так уйти. Послушай меня, не спеши уходить.

После всех тех трудностей, что им пришлось пройти, Наньгун Сы был изнурен до крайности, и сейчас, услышав слова Чу Ваньнина, на тот камень, что давно лежал у него на сердце, словно пролилась кислота, а к глазам подступили слезы.

Быстро опустив голову, он сказал:

— Образцовый наставник, Наньгун Сы никогда не забудет вашей милости.

— Да перестань, я прошу остаться на несколько дней, о какой милости тут может идти речь? — отмахнулся Чу Ваньнин. — Кроме того, я попросил тебя прийти, потому что есть одно дело, которое нам нужно обсудить.

— Образцовый наставник, говорите.

— Я слышал, как Сюй Шуанлинь говорил, что твое золотое ядро развивается по пути насилия[2] и в своем развитии склонно к отклонению духовного потока вплоть до одержимости и безумия[3]. С этой болезнью тебе стоит обратиться к госпоже Ван, чтобы она тебя осмотрела и помогла тебе.

[2] 霸道 bàdào бадао — кит. филос.: путь насилия; тирания, деспотизм, жестокость.

[3] 走火入魔 zǒuhuǒ rùmó цзоухо жумо «воспламенившись, воспылать порочной страстью» — помешательство, одержимость, сумасшествие.

Наньгун Сы на миг оцепенел, а затем, горько усмехнувшись, ответил:

— Этот порок семьи Наньгун передается из поколения в поколение. Отец уже приглашал Мастера Ханьлиня из Гуюэе, но после осмотра он сказал, что эту болезнь невозможно подавить, и с годами она будет лишь прогрессировать. Если лучший целитель нашего мира опустил руки, разве сможет госпожа Ван найти лучший метод лечения?

— Мастер Ханьлинь тоже человек подневольный и, вероятно, дело не в том, что он не может тебя вылечить, а просто не хочет этого делать, — пояснил Чу Ваньнин. — Между духовными школами накопилось слишком много застарелых обид, и, возможно, столкнувшись с конфликтом интересов, даже прославленному целителю пришлось отступить от некоторых своих принципов. Что же касается госпожи Ван… она действительно обладает очень глубокими познаниями в области подавления одержимого яростью духовного ядра. Пожалуйста, разреши ей помочь тебе.

Наньгун Сы был немного озадачен:

— Но с чего вдруг она взялась изучать этот вопрос?

— …Это просто совпадение. Не задавай лишних вопросов, а просто иди к ней.

После того как, многократно поблагодарив его, Наньгун Сы покинул Павильон Алого Лотоса, Чу Ваньнин не смог удержаться от печального вздоха и еще долго смотрел ему вслед.

Чу Ваньнин не мог не вспомнить того блестящего юношу, который, несмотря на свою дерзость и заносчивость, в хорошем настроении любил посмеяться и делал это так искренне и заразительно, что, казалось, глаза его сияли ярче утренней зари, освещая сердца людей.

Он не знал, когда еще сможет увидеть его таким.

Когда Чу Ваньнин собрался вернуться в дом, неожиданно в ворота опять постучали. Решив, что это Наньгун Сы что-то забыл ему сказать, он сразу сказал:

— Входи.

Двери надводного павильона открылись, но вошел не Наньгун, а Мо Жань с деревянной бадьей в руках. Он чуть замялся на входе, видимо боясь показаться слишком наглым и грубым, после чего, прочистив горло, позвал:

— Учитель.

Слегка удивленный его поведением, Чу Ваньнин спросил:

— Ты по делу?

— Ничего важного. Просто хотел спросить, не хочешь вместе искупаться?

От неожиданности Чу Ваньнин даже поперхнулся. Справившись с кашлем, он удивленно уставился на него и уточнил:

— Где?

Помявшись еще немного, Мо Жань нерешительно предложил:

— В купальне Мяоинь.

— …

В купальне Мяоинь мало того что было множество укромных уголков, так еще из-за поднимающегося от воды густого пара было сложно различить пальцы на вытянутой руке. Можно сказать, что это было идеальное место, чтобы уединиться, делать что угодно и при этом никто ничего не заметит и не заподозрит.

Теперь, когда Мо Жань позвал его пойти туда, чтобы вместе искупаться, Чу Ваньнин не только напрягся, но и подумал, что все-таки этот парень — настоящий бесстыдник.

Между тем потерявший стыд и совесть Мо Жань продолжил:

— Сюэ Мэн только что вернулся оттуда и сказал, что в купальне Мяоинь почти никого… — во время его убедительной речи щеки мужчины немного покраснели. Видимо, почувствовав, что у него на лице написаны все его намерения, он поспешил немного сместить акценты. — Сегодня слишком холодно. Я подумал, что если Учитель решит искупаться в пруду, то может простудиться…

Конечно же, его учитель не мог бы простудиться. Если бы Чу Ваньнин захотел, он бы мог согреть воду в месте купания тепловым магическим барьером, и Мо Жань знал это не хуже него самого.

Несмотря на это, он все равно пригласил Чу Ваньнина вместе пойти в купальню Мяоинь. Ясно как белый день, какие амбициозные планы[4] он строил на этот счет, но каким же надо быть бесстыжим наглецом, чтобы оправдать это заботой о том, что Чу Ваньнину может быть холодно[5].

[4] 司马昭之心 sīmǎ zhāozhī xīn сыма чжао чжисинь «сердце Сыма Чжао» — метафора для очень амбициозного человека по имени Сыма Чжао, генерала эпохи Трех Царств, который сознательно узурпировал трон и фактически стал правителем страны при марионеточном государе.

[5] 冷 lěng — мерзнуть; холодный; одинокий, забытый; никому не нужный.

Бесстыжий Мо Жань, глядя на него своими черными как смоль бархатными глазами, спросил:

— Учитель пойдет со мной?

— …

Чу Ваньнин понимал, что если он даже просто кивнет, это будет говорить о том, что он прекрасно понял желания этого волка и по своей воле готов залезть к нему пасть.

В пасть…

Подумав об этом, он вдруг вспомнил ту безумную ночь в гостинице, когда Мо Жань без колебаний отбросил всякое достоинство и заставил его утонуть в наслаждении, которого он никогда раньше не испытывал.

Сейчас, когда затуманенные влажным паром любовного желания, полные жара и ласки глаза так жадно и страстно смотрели на него, вопреки здравому смыслу и воле, сердце вмиг стало мягче масла, и все разумные мысли просто вылетели из головы.

— Просто составь мне компанию, проводи меня.

— …Тебе пять лет?

Затаив в сердце дурные помыслы, красавец перед ним широко улыбнулся и взмолился:

— Да, скоро стемнеет, а я боюсь призраков. Только если старший братец Ваньнин проводит меня, я осмелюсь куда-то пойти.

Тьфу ты! И правда настоящий бесстыдник!

Но в итоге Чу Ваньнин все равно пошел с ним.

Большинство учеников Пика Сышэн предпочитали омываться после вечерних занятий, поэтому в это время в купальне Мяоинь в самом деле почти никого не было.

Откинув тонкий занавес на входе, Мо Жань ступил своими стройными голыми ногами на дорожку из разноцветной гальки, ведущую к бассейну. Чуть наклонив голову, он улыбнулся Чу Ваньнину и, показав направление, пошел вперед.

Чу Ваньнин лишь мысленно усмехнулся: «Разве ты не боишься призраков? Вон как резво бежишь впереди меня».

Купальня Мяоинь была разделена на две большие секции — пруд с лотосами и пруд с дикой сливой. Берег у бассейнов с горячей водой был засажен духовной травой и переполнен духовной энергией. Большинство учеников предпочитали нежиться в этих двух больших водоемах, но кроме них в глубинах купальни было скрыто несколько безымянных бассейнов, которые не пользовались особой популярностью. Мало кто хотел в них купаться, и здесь можно было встретить кого-то, только если два основных пруда были переполнены.

Старейшина Юйхэн с холодным и отстраненным выражением лица в одиночестве шел по галечной тропинке. Краем глаза он заметил в большой купальне несколько неясных силуэтов. Из-за густого пара он не смог разглядеть лиц, но, судя по звонким голосам и бессмысленной болтовне, это были припозднившиеся ученики.

Чем ближе Чу Ваньнин подходил к пруду с дикой сливой, тем гуще становился пар, и очень скоро он уже не мог разглядеть даже пальцы на своейй вытянутой руке.

Вдруг из туманного марева показалась большая рука, которая обняла его сзади, и в следующий миг спина Чу Ваньнина будто приклеилась к раскаленной и крепкой груди Мо Жаня. Возможно, потому что на нем было слишком мало одежды, а объятия были очень крепки, Чу Ваньнин смог ясно прочувствовать, как растет желание Мо Жаня.

Испуганный его напором Чу Ваньнин поспешил сказать:

— Что ты делаешь? Перестань безобразничать.

Мо Жань наклонился к его уху и, прижавшись к нему губами, с улыбкой сказал:

— Братик Ваньнин, не уходи больше, я чувствую, что там, впереди, прячется призрак.

— …

Несколько секунд Чу Ваньнин колебался между фразами «засунь своего «призрака» себе в задницу» и «засунь своего «братика» себе в задницу», но, в конце концов, ограничился простым:

— Отпусти!

Даже не собираясь его слушаться, Мо Жань рассмеялся и еще кокетливее продолжил:

— Это слишком тяжело, боюсь, мне не под силу.

— Ты болен?

— Ну, можно сказать, что я и правда болен, — голос Мо Жаня звучал все тише и ниже, — если не веришь, сам посмотри.

Хотя кончики ушей Чу Ваньнина предательски покраснели, его голос звучал твердо и решительно:

— Не буду я смотреть.

Мо Жань рассмеялся и очень хрипло произнес:

— Тоже неплохо, будь по-твоему.

Несмотря на то, что на словах он был сама кротость и покорность, руки Мо Жаня словно жили своей жизнью и творили, что хотели. Шершавые и грубые, как галька, подушечки пальцев погладили горло Чу Ваньнина, после чего медленно скользнули вверх, чтобы ущипнуть его за подбородок.

— Хватит… распутничать!

Из-за того, что он ничего не видел в этом тумане, остальные чувства обострились до предела. Чу Ваньнин чувствовал, как Мо Жань наклонил голову и его горячее и влажное дыхание опалило его затылок и шею, породив в теле невольную дрожь возбуждения.

— Братец Ваньнин, почему ты дрожишь? Неужели тоже боишься призраков?

— Хватит болтать без толку!

Мо Жань мягко рассмеялся, ласково обняв его сзади, поцеловал в шею и с намеком на ложную почтительность откликнулся:

— Как скажете, без толку болтать не буду. Тогда… Уважаемый Учитель, Вы же позволите вашему ученику прислуживать вам при омовении и переодевании?

— …

Казалось бы, куда еще хуже…

Чу Ваньнин больше не мог это терпеть: казалось, что поднимающийся от горячего источника пар обжигал не только его тело, но и разум. Ни с того ни с сего он вдруг ощутил себя ужасно неловко. От смущения и внезапно нахлынувших унижения и обиды, уголки его глаз предательски покраснели, и он вдруг заявил:

— Не буду мыться, я ухожу.

Зная о его стыдливости и застенчивости, Мо Жань сразу же понял, что Чу Ваньнин просто боится не устоять и пытается сбежать с поля боя до того, как началось сражение[6]. Это было так мило и забавно, что Мо Жань не смог удержаться от вопроса:

[6] 打退堂鼓 dǎ tuìtánggǔ да туйтангу «бить отступление в большой барабан» — идти на попятную; испугавшись трудностей, бросать дело на полпути; в древнем Китае уход чиновника из зала для собраний министров сопровождался боем в барабан.

— Учитель, как ты сейчас можешь уйти? А что мне делать, если кто-нибудь случайно натолкнется на меня?

Чу Ваньнин с невозмутимым лицом ответил:

— Натолкнется и натолкнется, по мне, так лучше быть укушенным собакой, чем потакать твоему распутству.

— Значит «укушенным собакой»?

— …Да, и что?

Черные глаза его ученика потемнели от желания. Сейчас их хищный блеск не был похож на то ровное ласковое сияние, к которому Чу Ваньнин так привык. Оскалив ровные белые зубы в широкой улыбке, Мо Жань опасно наклонился, почти приникнув к его уху.

Чу Ваньнин ждал, что сейчас он скажет что-то очень грязное и пошлое, и уже приготовился разозлиться, и под этим предлогом сбежать, но неожиданно этот невозможный мужчина тихо, но крайне угрожающе взвыл:

— У-у… ву-у-у.

— …И что это значит?

— Разве не похоже? — было видно, что Мо Жань даже немного огорчился. — Раньше у меня был щенок с синими глазами и узором на лбу в виде трех языков пламени, и выл он именно так.

Чу Ваньнин даже дар речи потерял:

— Никогда такого не слышал. Кроме того, зачем ты вообще пытаешься выть как собака?

Мо Жань опять улыбнулся и самодовольно спросил:

— А ты как думаешь?

— …. — на этот раз Чу Ваньнин решил его просто проигнорировать.

Мо Жань поцеловал его в ухо, а потом наклонился и начал лизать его шею, хрипло приговаривая:

— Я завыл, потому что Учитель сказал, что предпочел бы, чтобы его укусила собака.

Чу Ваньнин задеревенел. Все тело обдало жаркой волной. Он ясно слышал громкий стук сердца в своих ушах: бум-бум-бум.

А этот бесстыжий мужчина еще и добавил:

— Теперь я могу тебя укусить, Учитель? — и, не дожидаясь ответа, впился в его губы яростным поцелуем.

Переплетясь с ним телами, ухо к уху, висок к виску, изначально Мо Жань хотел лишь ощутить этот сладкий вкус и сразу остановиться, однако он и подумать не мог, что поцелуй только усугубит его мучения. Это все равно что пытаться утолить жажду отравленным вином[7], ведь для него Чу Ваньнин всегда был и ядом, и лекарством: в один миг этот человек мог разрушить все его здравомыслие и разжечь степной пожар в его крови.

[7] 饮鸩止渴 yǐnzhèn zhǐkě иньчжэнь чжикэ «утолять жажду отравленным вином» — обр. предпринять отчаянный шаг, не думая о последствиях; руководствоваться сиюминутными интересами, в итоге усугубив ситуацию.

Его «ощутить и сразу остановиться» превратилось в «не могу насытиться», «не могу насытиться» переплавилось в «даже если захочу, не смогу отступиться», а потом это «даже если захочу, не смогу отступиться» стало потонувшим в обжигающем дыхании «не хочу отступаться».

Когда они разомкнули губы, взгляд Чу Ваньнина все еще был затуманен желанием, но он все же не окончательно потерял разум и тут же напомнил распаленному Мо Жаню о цели их прихода сюда:

— Я здесь, чтобы искупаться. Давай сначала помоемся…

Мо Жань в ответ тихо промычал что-то вроде «гм» или «хм». К величайшему сожалению Чу Ваньнина, у него был настолько сексуально-хриплый голос, что, услышав эти возбуждающие звуки у своего уха, он и сам вынужден был признать тщетность всех его слабых попыток сопротивляться этой магии. Позвоночник тут же словно прошило молнией, а в глазах вспыхнул жаркий огонь неудовлетворенного желания.

Ладонь Мо Жаня опустилась на его запястье, и он повел его за собой вглубь горячего источника. Грохот водопада заглушал звук участившегося дыхания двух возбужденных мужчин.

Чу Ваньнин все еще чувствовал себя неуютно, и когда Мо Жань попытался снова поцеловать его, вытянул руку, останавливая его порыв:

— Тут точно никого?

— Никого, я все осмотрел, — низкий, чуть хриплый голос Мо Жаня обжигал сильнее, чем вода в горячем источнике, заставлял кипеть кровь и грозил выжечь его от сердца до желудка.

— Учитель потрогай меня там. Может, я правда болен? Иначе почему он такой горячий… и такой... твердый?

— …

Щеки Чу Ваньнина вспыхнули от стыда, который, кажется, в этот момент, достиг предела, но Мо Жань так крепко сжимал его руку, что ему никак не удавалось высвободиться. Он несколько раз дернулся, пытаясь вырваться из этой мертвой хватки, а потом в его голове словно что-то взорвалось: бах! Тело онемело, рука Мо Жаня сжалась на его запястье так сильно, что, казалось, еще немного, и он просто раздробит ему все кости.

Дыхание молодого мужчины стало частым и обжигающе-горячим. Подобное проявление желания в отношении него не могло не тронуть сердце Чу Ваньнина. В густых клубах пара, где все выглядело каким-то слишком иллюзорным и размытым, реальным было лишь это красивое лицо с черными как смоль, влажными и горящими от возбуждения глазами.

Тяжело сглотнув, Мо Жань умоляюще уставился на Чу Ваньнина и вновь произнес своим осипшим от желания, завораживающим голосом:

— Учитель, помоги мне…

После чего снова впился в чуть приоткрытые губы Чу Ваньнина.

Похоть подобна маслу: стоит ее плеснуть в бушующее пламя страсти, и простой водой благоразумия его уже не потушить. В один миг накатит огненный шторм и сожжет лес добрых намерений дотла, обратив его в золу и пепел.

Языки, сплетаясь в поцелуях, скользили вглубь, чтобы напиться дыханием друг друга, но этого было слишком мало[8] для удовлетворения их потребности в близости, и с каждой секундой огонь возбуждения разгорался все ярче.

[8] 隔靴搔痒 géxuē sāoyǎng гэсюэ саоян — «чесать [ногу] через сапог» — делать впустую; напрасно, бесполезно.

Мо Жань увлек Чу Ваньнина вглубь горячего источника, туда, где вода лишь немного не доходила до пояса. Прижав его к гладкому, скользкому камню стены, он, словно одержимый, тут же набросился на него с поцелуями, попутно пытаясь стянуть с Чу Ваньнина тонкое нижнее одеяние, которое так и не было снято из-за слишком поспешного вхождения в воду.

Бурный поток бился о камни, создавая похожую на тонкую кисею водяную дымку, уши заполнил грохот водопада, за которым было толком ничего не расслышать.

Чу Ваньнин и глазом не успел моргнуть, как был прижат к отвесной скале и осыпан поцелуями. Его одежда оказалась распахнута и спущена на локти так, что его руки оказались буквально связаны ей.

— Ты… ты не…

Однако стыд и волнение от осознания того, что он был связан, неожиданно сделали Чу Ваньнина еще более чувствительным. Он задыхался под жадными поцелуями Мо Жаня, его соски под дерзкими ласками шершавого языка быстро набухли и покраснели. Прямые брови сошлись над переносицей в страдальческой гримасе, обычно полное достоинства благородное лицо растеряло всю свою невозмутимость, и вожделение исказило бесстрастные черты. Чу Ваньнин сопротивлялся из последних сил, но в ожесточенной внутренней борьбе между разумом и похотью, в конце концов, был повержен собственной страстью и совершенно потерял голову.

— Полегче, чуть полегче…

В горле пересохло. Задыхаясь от этого грубого напора, не в силах больше сдерживаться, он запрокинул голову и прикрыл свои раскосые глаза феникса.

Рассеянная водяная дымка скрыла все вокруг.

Когда Мо Жань развернул его, Чу Ваньнин почувствовал, как под водой крепкие бедра Мо Жаня плотно прижались к его ягодицам. Вжимаясь лицом в прохладную скалу, он ощущал, как температура внизу росла с огромной скоростью, заставляя его крепко смежить веки от стыда. Разве мог он когда-то представить, что однажды будет сбит с праведного пути собственным учеником и дойдет до такой степени бесстыдства, что будет предаваться с ним разврату в купальне Мяоинь, куда в любой момент мог заглянуть кто угодно.

Стыд, растерянность, желание, возбуждение — от наплыва всех этих чувств его взгляд начал терять фокус.

В этот момент он ясно почувствовал, как что-то толстое, длинное и обжигающе-горячее уперлось ему между ног и заскользило между его ягодицами. От неожиданности его дыхание сорвалось и он невольно выдохнул:

— Ах…

Мужчина за его спиной на миг замер. Кажется этот вздох еще больше возбудил его, потому что в следующий миг он еще крепче обхватил Чу Ваньнина за талию и с силой толкнулся в него под водой.

Хотя Мо Жань не вошел в его тело, а лишь вколачивался между его ног, он был очень сильно возбужден, ведь под ним был Чу Ваньнин — самый сильный афродизиак его жизни.

Он так сильно вжался в его тело, что казалось, при каждом его толчке водная гладь с плывущими по ней цветами лотоса лишь слегка колышется, в то время как под водой горячего источника толстый и длинный член терся о внутреннюю часть бедер Чу Ваньнина, упорно и жадно, несколько раз скользнув по тому самому потайному любовному гнездышку[9]. Голова Мо Жаня была как в тумане. Охваченный вожделением, он был на грани того, чтобы, забыв обо всем, задрать бедра Чу Ваньнина и, удерживая его на руках, ворваться в него, позволив тому уютному местечку, что в прошлой жизни столько раз щедро одаривало его наслаждением, поглотить его, плотно обхватить и засосать. Ему хотелось крепко обнять Чу Ваньнина и прижать его к себе так сильно, чтобы войти до конца, разом и полностью овладев им. Он жаждал позволить бедрам Чу Ваньнина до боли сжимать его талию, пока вытраханный и рыдающий от наслаждения, он будет кончать под ним.

[9] 温柔乡 wēnróuxiāng вэньжоусян «теплое и ласковое место» — царство нежности и ласки, уютное гнездышко.

— Ваньнин…

Из онемевшего горла вырвался влажный хриплый стон.

Глаза Мо Жаня потемнели, ритмичный шорох накатывающих волн слишком уж напоминал звуки их совокуплений из прошлой жизни. Ощущения от горячей воды в источнике в сочетании с трением о бедра Чу Ваньнина неизбежно привели к тому, что он почти потерял разум.

Боясь сотворить что-нибудь еще более безумное, он с хриплым стоном повернул Чу Ваньнина и прижался грудью к его груди. Водопад похоти застлал им глаза и лишил разума, горячие брызги падали на опьяненные любовной страстью лица. Мо Жань неистово приник к его подбородку, потом яростными поцелуями по линии челюсти добрался до рта, чтобы жадно и деспотично впиться в губы Чу Ваньнина.

Другая рука скользнула вниз, чтобы, обхватив средоточие болезненного желания Чу Ваньнина, прижать его к своему стоящему колом члену.

Чу Ваньнин и подумать не мог, что такое возможно. Усилившееся возбуждение от трения их половых органов друг об друга привело к тому, что обессиленно прикрыв глаза, он запрокинул голову и хрипло застонал:

— Мо… Мо Жань…

Он успел только невнятно простонать его имя, так как следующий сорвавшийся с его губ звук был запечатан чужим ртом. Обхватив вместе их члены, Мо Жань быстро и яростно двигал рукой, надрачивая и даря головокружительное удовольствие им обоим. Крепко обнимая своего Учителя, он чувствовал, как тот едва уловимо дрожит в его объятиях. Эта дрожь, которую Чу Ваньнин не мог контролировать, породила в сердце Мо Жаня безграничную нежность, желание оберегать и любить его, но в то же время она грозила свести его с ума и делала совершенно одержимым.

Когда поцелуй закончился и их губы с трудом разъединились, охваченный этой дикой кипящей страстью Чу Ваньнин почти неосознанно открыл глаза и посмотрел вниз, туда, где их тела неистово терлись друг об друга.

Хватило одного взгляда, чтобы кожа на его голове онемела.

Впервые он так ясно видел член Мо Жаня, и это, в самом деле, оказался смертоносный клинок из плоти и крови: толстый и крепкий, исполненный мощи и угрозы. От сексуального возбуждения на огромном половом органе выступили вены, влажная и липкая от предэякулята головка ритмично и плавно скользила и терлась о живот Чу Ваньнина.

Чу Ваньнин поспешил крепко сомкнуть веки. Все его тело тряслось словно в лихорадке, в голове воцарился полный хаос.

«Как он может быть таким огромным?.. Как такое может войти в меня? Пожалуй, я даже в рот его взять не смогу, меня просто сразу же вырвет. Как можно такое…»

Ему было очень стыдно, его глаза покраснели, словно в них насыпали песок.

«Если такую штуку вставить в меня, я ведь, наверное, умру?»

Выходит, все те его порочные сны на самом деле не имеют ничего общего с реальностью. Щеки Чу Ваньнина вспыхнули от стыда. Если подумать, разве такое вообще возможно?..

Разве мог бы он сам встать на колени и выдерживать подобное жестокое вторжение? Разве мог бы по своей воле принять в себя такой член и после этого, словно охваченное похотью животное, еще и бесстыже подмахивать и стонать, умоляя трахнуть его еще жестче, сильнее и глубже?

Как можно при этом чувствовать удовольствие? Как можно от такого вторжения кончить?..

Как это возможно?!

Чем больше он об этом думал, тем более нереальным, унизительным и обидным все это ему казалось, вплоть до того, что в душе его родилось презрение к самому себе. К счастью, Мо Жань не дал ему времени на самоуничижение.

Обхватившая сразу два члена большая ладонь прекрасно знала, что нужно делать, чтобы удовлетворить их обоих.

Возбуждение постепенно нарастало, вены на шее вздулись, тело дрожало, словно в лихорадке. В конце концов, Чу Ваньнин не выдержал и стон удовольствия почти сорвался с его губ.

— Не кричи. Сквозь туман не видно лиц, но голоса хорошо слышны, — Мо Жань поспешил зажать ему рот и нос незанятой рукой.

Он так крепко зажимал ему рот, что в этом горячем тумане Чу Ваньнин оказался на грани смерти от сильнейшего приступа удушья. Его руки были все еще скованы наполовину снятым одеянием, рот жестко заткнут, а член полностью во власти Мо Жаня. Неожиданно для себя Чу Ваньнин испытал болезненное, но невероятно сильное возбуждение от ощущения собственной беспомощности.

— Ох…

Но все же это давление оказалось слишком мучительным, и очень скоро в уголках глаз у него выступили слезы.

Он был похож на погибающего журавля, когда откинувшись назад, запрокинул голову, обнажив тонкую белую шею, и беспомощно замотал головой… словно на самом деле приготовился умереть. Но Мо Жань не собирался выпускать его из своих рук и, воспользовавшись ситуацией, начал жадно целовать и покусывать его шею и кадык. Только после этого, подняв взгляд, он увидел полное страдания выражение лица Чу Ваньнина и его болезненно нахмуренные брови, напоминающие об умирающем мученике перед вознесением.

— Учитель… — пробормотал он, и не в силах устоять, убрал руку, прикрывающую рот Чу Ваньнина, но только чтобы впиться в его губы яростным поцелуем.

Будоражащие предательские звуки поглотил рокот водопада.

Мо Жань целовал Чу Ваньнина так долго и неистово, что тот начал задыхаться от нехватки воздуха, губы его распухли, а взгляд затуманился.

Мо Жань крепко обнял его и зарылся лицом в его шею. Скрытые от чужих глаз туманом горячего источника, они долго потакали своим тайным желаниям, и когда, задыхающиеся и мокрые от пота, наконец, подошли к финалу, переплетясь шеями, словно пара совокупляющихся диких животных, они сожалели лишь о том, что не могут стать еще ближе, слиться в единое целое, став плотью и кровью друг друга.

— Не надо… я правда не хочу… — даже в этот момент дрожащий от страха и наслаждения Чу Ваньнин продолжал сопротивляться собственным желаниям. — Не делай этого больше, я не буду…

Стоило Мо Жаню услышать тихое бормотание Чу Ваньнина, его глаза еще больше потемнели. Он нежно поцеловал его в щеку и, с трудом справившись со сбившимся дыханием, хрипло прошептал:

— Золотце, подожди немного, давай вместе…

Он начал наращивать скорость, все быстрее работая рукой, и Чу Ваньнин принялся неосознанно двигать бедрами, подстраиваясь под заданный Мо Жанем темп. Очень скоро эти двое просто перестали думать о чем-то, кроме друг друга и насущной потребности выплеснуть сжигающие их страсть и любовь.

— А… Ах…

Удовольствие от разрядки оказалось слишком острым, а может дело было в магии купальни Мяоинь[10], но во время оргазма совершенно потерявшийся в наслаждении Чу Ваньнин не смог сдержаться и хрипло ахнул, напрочь забыв понизить голос.

[10] 妙音 miàoyīn мяоинь — чудесные звуки; волшебная музыка.

Оба они тяжело дышали. Грубость и ласка, грязь и чистота — все смешалось и стерлось сейчас, когда в глазах отражалось лишь лицо другого человека, то самое, одно-единственное лицо… Еще один поцелуй, затянувшийся и влажный, как легкая рябь на воде от только что пережитой кульминации.

— Ты так обильно кончил… — пробормотал Мо Жань хриплым от похоти голосом. Его глаза потемнели. Показав руку, наполненную их любовными соками, он наклонился и вытер ее о живот Чу Ваньнина, после чего неспешно прошелся ладонью по каменным мышцам идеального пресса и размазал остатки по напряженной груди.

Из-за пережитого оргазма и нервного перенапряжения Чу Ваньнин продолжал трястись как осиновый лист на ветру и, к сожалению, как бы он ни пытался взять себя в руки, ему никак не удавалось унять эту дрожь. Нежно удерживая его в своих объятиях, Мо Жань ласково погладил его по спине и прошептал ему на ухо:

— Ведь хорошо было?

— …

— В следующий раз… если ты будешь готов… — прильнув к Чу Ваньнину влажным от пота телом, Мо Жань поцеловал его, — мы сделаем это по-настоящему, ладно?

Несмотря на то, что Чу Ваньнин давно уже был готов услышать эти слова, но после того, как сегодня он своими глазами увидел это внушающее трепет устрашающе огромное оружие, его тело вмиг напряглось, а спина онемела от страха.

Заметив охватившее его напряжение, Мо Жань тут же принялся нежно зацеловывать его, ласково нашептывая:

— Я не дам тебе страдать от слишком сильной боли и смогу сделать так, что тебе будет приятно…

Возбуждение еще не отпустило, они все еще были скрыты за водопадом, в самой глубине горячего источника, а Мо Жань продолжал умолять, используя против него свой пропитанный любовью и животной похотью низкий голос:

— Тебе понравится, правда… Может быть, будет немного больно, когда он войдет, но совсем чуть-чуть, ведь я буду все держать под контролем…

Слушая его, Чу Ваньнин чувствовал лишь невыносимый стыд. Он хотел было просто развернуться и уйти, но после всего случившегося ноги его ослабли и занемели.

— Прекрати говорить об этом…

Видимо, заметив, что его слова не вызывают в нем особого отвращения, Мо Жань в очередной раз проявил непослушание и, приникнув влажными губами к мочке уха Чу Ваньнина, продолжил искушать его:

— Я все сделаю очень хорошо… Учитель, если боишься, то можно использовать специальное средство. Я куплю его для тебя… просто доверься мне. Когда тело привыкнет, тебе будет очень хорошо.

«Я ведь еще помню, как в прошлой жизни я трахал тебя, заставляя сходить с ума от наслаждения. Но тогда я делал это, потому что ненавидел тебя и хотел наказать. В этой жизни я хочу обнимать тебя, стать с тобой единым душой и телом и больше никогда не разлучаться. Я хочу любить тебя так, чтобы и тебе это нравилось, так, чтобы ты никогда не смог забыть меня».

Хватило поцелуя, чтобы в его глазах снова затлел огонек желания, и пары ласковых фраз, чтобы прикрыть похотливую вонь чистым ароматом искренности и завернуть собственную кровожадность в нежный шелк обоюдного желания.

Но если первая половина его следующей просьбы была полна почтительности, то вторая выходила за все рамки приличий:

— Мой любимый Учитель, может ты позволишь мне себя выебать и кончить в тебя?

Автору есть что сказать:

Маленький спектакль: «Кто из этих двоих перебарщивает: 0.5 или 2.0?»

ООС, современность и древние времена перепутаны, так что прошу, не воспринимайте это всерьез…

Цайбао [Овощная паровая булочка] госпожи Ван (все верно, это всего лишь тот самый жирненький кот): — Старейшина Юйхэн, как вы думаете, кто больше заставляет вас испытывать стыд и вообще перегибает палку в отношениях: 0.5 или 2.0, мяу?

Чу Ваньнин: — 2.0.

Цай Бао: — Почему, мяу? Разве он не прислушивается ко всем вашим желаниям?

Чу Ваньнин: — 0.5 никогда ни о чем меня не спрашивает, а просто берет и делает. Хотя его слова иногда звучат слишком грязно, но я не вижу в этом такой уж большой проблемы. А 2.0?!

Цайбао: — А что же 2.0, мяу?..

Чу Ваньнин: (в дикой ярости) — Он вообще думает о моих чувствах, когда с этим своим подобострастным уважением спрашивает о таких вещах?! Он ждет, чтобы я кивнул и сказал: «ну конечно, входи, только не забудь надеть презерватив и добро пожаловать»?

Цайбао: — Похоже на то, мяу, мур-ха-ха-ха…

Чу Ваньнин: — Вот 0.5 никогда не спрашивает о моих ощущениях и пожеланиях, он просто и без лишних слов сделает свое дело и также молча уйдет на работу. 2.0 же просто жизненно необходимо после секса взять двухчасовое интервью о том, что у меня на душе… Может в будущем мне нужно будет еще и опросник по качеству оказанных услуг каждый раз заполнять?

Цайбао: — Мур-ха-ха-ха-ха-ха-ха-гав! Рассмешили до собачьих колик!

В тот же день, после того как Цайбао вернулся на гору, он написал тематическую статью, ставшую невероятно популярной среди всех кошек Пика Сышэн: «Хочешь быть боссом или верным псом».

Цайбао: — Наш старший братец старейшина Юйхэн заявил, что встречаться с 0.5 — это как быть первоклассным жиголо, которого крышующий его босс имеет нахаляву, мяу!

Жоубао [Мясной пирожок с мясом]: — Наш старший братец старейшина Юйхэн заявил, встречаться с 2.0 — это как самому быть дотошным преступным боссом, которому придется изрядно потратиться, чтобы купить первоклассного жиголо, мяу!

На следующий день все кошки Пика Сышэн были лишены кошачьего корма…

Глава 197 - Учитель не лис-искуситель

[1] 狐狸精 húlijīng хулицзин «лиса-оборотень» — обр. обольститель/ница, искуситель/ница.

Из-за этих слов Мо Жаня Чу Ваньнин чуть не сгорел от стыда. Больше не обращая на него никакого внимания, он поспешно выбрался из купальни Мяоинь и ушел не оглядываясь.

Добродетель нужна человеку, как дереву кора, так почему этот бесстыдник посмел говорить такие постыдные вещи, совершенно не заботясь о сохранении его достоинства?.. Неужели Мо Жань действительно рассчитывал, что он кивнет головой и согласится?

Если хочешь чего-то, то просто сделай и все, зачем о таком спрашивать?!

На следующий день заболел старейшина, преподающий историю и литературу[2], и Сюэ Чжэнъюн попросил Чу Ваньнина провести занятие вместо него и проверить качество усвоенных учениками знаний. Лекции по изучению канонических текстов посещало огромное количество учеников, поэтому он предложил Мо Жаню помочь Чу Ваньнину контролировать дисциплину и разъяснять неясные моменты.

[2] 经史 jīngshǐ цзинши — канонические книги и исторические сочинения.

У Чу Ваньнина было три ученика, и все они были очень занятыми людьми, так что, выбирая между Ши Мэем и Мо Жанем, Глава руководствовался очень простым принципом «наименьшей привлекательности»: Ши Мэй был очень утонченным и красивым, Мо Жань прослыл дружелюбным и отважным героем. Оба они были очень популярны среди младших учениц, вот только Ши Мэй, который из хилого юноши с годами превратился в настоящего красавца с нежным голосом, длинными ногами, тонкой талией, удивительно красивым лицом и очень мягким и уступчивым характером, в равной мере нравился не только женщинам, но и мужчинам.

Несмотря на свою невосприимчивость к женским чарам, Мо Жань, попавший в толпу восторженных поклонниц, оказался не способен из нее выбраться.

— Брат-наставник Мо, брат-наставник Мо, я не понимаю это предложение, можешь мне объяснить?

— Старший брат Мо, я не понимаю разницу между этими двумя заклинаниями, брат-наставник может научить меня?

— Брат-наставник Мо…

После того, как Мо Жань закончил объяснять расплывшейся в улыбке девятой по счету младшей ученице, почему мантра «Десять тысяч волн, обращенных вспять» должна быть начертана именно так, как она нарисована в канонической книге ее создателем, Чу Ваньнин, наконец, не выдержал. Нахмурив брови, он через несколько рядов сидящих учеников бросил на Мо Жаня самый что ни на есть мрачный и холодный взгляд.

Мо Жань, которого со вчерашнего дня он всячески избегал, на самом деле, в глубине души чувствовал себя немного обиженным.

В прошлой жизни он вел себя с Чу Ваньнином очень грубо, поэтому в этой старался быть с ним очень бережным и заботливым. Теперь каждый раз, делая шаг в отношениях, он хотел убедиться, что Чу Ваньнин всем доволен, поэтому сейчас не мог понять, что же он сделал не так. Неужели вчера ему не стоило задавать тот вопрос?

А может все дело в неправильном обращении? Возможно, вместо «Мой любимый Учитель, в следующий раз можно мне войти?» ему нужно было сказать: «Мое любимое золотце*, в следующий раз можно мне войти?»

И вот, после целого дня отчуждения, поймав обращенный на него свирепый взгляд Чу Ваньнина, Мо Жань моментально ожил и расцвел яркой улыбкой, подобно молодой китайской капусте, политой чистой водой в жаркий день.

— …

Он и правда не понимал, с чего вдруг у этой толпы красивых девушек[3] так много вопросов именно к нему.

[3] 莺莺燕燕 yīngyīng yànyàn инин яньянь «иволги и ласточки» — обр. весенний пейзаж; скопление красивых девушек.

Они что действительно такие глупые? Если им и в самом деле что-то непонятно в этой мантре, то создатель «Десяти тысяч волн, обращенных вспять» прямо здесь. Почему бы просто не спросить у Чу Ваньнина, вместо того, чтобы виться вокруг него, громко призывая на помощь «брата-наставника Мо»?

Чу Ваньнин был недоволен, но ничего не сказал. Он лишь молча, но многозначительно взглянул на Мо Жаня.

Заметив этот взгляд, Мо Жань сразу понял, что что-то пошло не так, но по стечению обстоятельств именно в этот момент десятая младшая ученица замахала руками, пламенно призывая его на помощь:

— Старший брат Мо!..

— Прости, сейчас я несколько занят, — с улыбкой сказал Мо Жань и, указав на Сюэ Мэна, добавил, — спроси у брата-наставника Сюэ.

После чего он сразу направился к Чу Ваньнину, оставив эту, совсем юную[4], младшую ученицу разочарованно кусать перо и тяжело вздыхать.

[4] От переводчика: в оригинале «младшая ученица, которая только начала собирать волосы в пучок»: до 15-16 лет у девочек могла быть какая угодно прическа, в т.ч. распущенные волосы, с 16 лет девушки начинали собирать все волосы или их часть в пучок и закреплять заколкой, что считалось признаком совершеннолетия.

— Учитель, что случилось? Похоже, вы чем-то недовольны?

Чу Ваньнин поджал губы, но так как он не мог сказать напрямик, что именно ему не нравится, то, чуть поколебавшись, ответил:

— Я немного устал. Пусть Сюэ Мэн следит за той частью зала, а ты помоги мне присмотреть за этой.

Мо Жань ни капли не усомнился в сказанном и, чуть кивнув головой, тут же принялся добросовестно исполнять свой долг, следуя за Чу Ваньнином по рядам. Удивительное дело, но пока он находился рядом с Чу Ваньнином, гораздо меньше девиц стремилось задавать ему вопросы. Неужели в этой части аудитории собрались более умные ученики?

Теперь, когда Чу Ваньнин не слышал этого надоедливого «брат-наставник Мо» или еще более раздражающего «старший брат Мо», настроение его немного улучшилось. Все с тем же каменным лицом он неспешно расхаживал между рядами учеников, декламирующих канонические писания, как вдруг краем уха услышал разговор двух младших учеников:

— Старший соученик, старший соученик, сейчас я тебе кое-что расскажу. В купальне Мяоинь объявилась лиса-оборотень!

— А? Что ты сказал?

— Вчера, когда я уже заканчивал мыться в купальне с дикой сливой и собирался вернуться, то вдруг вдалеке услышал такой… э-э-э… звук… определенного рода движений…

Его старший соученик выглядел по-настоящему изумленным. Он несколько раз открыл рот, прежде чем все-таки решился спросить:

— Может, это была какая-то пара безрассудных учеников?

— Кто бы мог быть настолько смелым? Это совершенно невозможно! Одно дело — заниматься подобным наедине, укрывшись от чужих глаз, а другое — прийти в купальню Мяоинь. Если старейшина Юйхэн или старейшина Таньлан поймают за таким, они ведь тут же все ноги переломают! Это абсолютно точно не могли быть ученики из нашей школы!

— Ой, и то правда.

— Это несомненно лиса-оборотень, что отбирала ян, чтобы восполнить инь[5]. Сегодня вечером я позову с собой несколько учеников, чтобы устроить облаву на эту хитрую лисицу. Поймать этого демона было бы большой заслугой, ведь неправильно смотреть сквозь пальцы на то, как она соблазняет наших соучеников, верно?

[5] 采阳补阴 cǎi yáng bǔ yīn цай ян бу инь «отбирать ян и восполнять инь». В древнем Китае считалось, что демоны-инкубы (в т.ч. лисы-оборотни) могут продлевать свою жизнь, восполняя свою иньскую (водную/разрушительную энергию) за счет питания янской (огненной/созидательной) энергией мужчин через поглощение их спермы во время процесса совокупления.

— Ну, в целом ты конечно прав, но видел ли ты, кого из наших соучеников она соблазнила вчера вечером?

— …В купальне Мяоинь такой густой туман, чтобы рассмотреть лица мне пришлось бы подойти к ним вплотную. Я ведь еще девственник, а вдруг приглянулся бы этой похотливой лисице, и она затащила бы меня заниматься двойным совершенствованием, — смущенный младший ученик болтал и болтал, как вдруг, подняв глаза, заметил, что у его собеседника какое-то очень уж странное выражение лица. Протянув руку, он подергал его за рукав:

— Что случилось? Что у тебя с лицом?

— …

Младший ученик, наконец, почувствовал холодок за своей спиной и, медленно повернувшись, увидел старейшину Юйхэна, который с непостижимым выражением на лице смотрел прямо на него. Ощутив исходящую от него ледяную ауру, юноша испуганно ойкнул и поспешил извиниться:

— Простите, старейшина!

— Ты пришел сюда изучать канонические писания, значит изучай канонические писания. Какого черта ты тут болтаешь о призрачном наваждении, демоническом соблазнителе и двойном совершенствовании? — мрачно отчитал его Чу Ваньнин. — Считаешь, что это очень увлекательно? Читай книгу, а если услышу, что ты снова несешь чепуху — накажу, — закончив свою пламенную речь, он раздраженно взмахнул рукавами и ушел.

Мо Жань, который слышал весь этот разговор от начала и до конца, хотел рассмеяться, но не осмелился. Не спуская сияющих любовью глаз со спины Чу Ваньнина, он не мог не задаться вопросом: как ему удалось понравиться этому праведному и серьезному человеку? Как вышло, что Чу Ваньнин сам захотел быть с ним вместе?..

В его груди разлилось тепло и горечь, и этот кисло-сладкий вкус рассеялся, лишь когда после занятий в Зале Циншу[6] он, не в силах больше сдерживаться, крепко обнял и нежно поцеловал перебиравшего свитки Чу Ваньнина.

[6] 青书殿 qīngshū diàn циншу дянь «зал голубого слова»; «циншу» — это общее название даосской классики.

Раздраженный Чу Ваньнин хлопнул его бамбуковыми дощечками по голове и начал отчитывать:

— Это все твоя «хорошая идея»! После этой истории в купальне Мяоинь... кем по твоей прихоти я теперь стал?

С трудом сдерживая смех, Мо Жань потерся кончиком носа о край его уха и, прикинувшись святой невинностью, ласково промурлыкал:

— И кем же стал Учитель?

Глаза Чу Ваньнина широко раскрылись от изумления, ведь он и подумать не мог, что после всего случившегося по его вине, Мо Жань поведет себя как последний бесстыдник:

— Ты!..

Ямочки на щеках Мо Жаня словно наполнились медом. Он снова поцеловал Чу Ваньнина и со смехом сказал:

— Что там эти маленькие братишки болтали о лисе-искусительнице? Отбирал… что?.. А-ха-ха, отбирал ян и восполнял инь?

— Если еще раз скажешь это, я тебя убью, — Чу Ваньнин почти засунул бамбуковые дощечки ему в рот.

— У-бу-бу… Можно я хотя бы выберу, как умереть? — продолжал веселиться Мо Жань. — Тогда пусть в купальне Мяоинь лиса-искусительница отбирает мой ян, пока я не умру от истощения? Какой же прекрасный способ…

— Мо Вэйюй!

С той поры Чу Ваньнин больше никогда не соглашался мыться в купальне Мяоинь вместе с Мо Жанем.

Через несколько дней, перед завтраком, госпожа Ван отозвала Мо Жаня в сторону, чтобы поговорить с ним об одном деле.

— Жань-эр, во время своих странствий, несколько лет назад, ты не встречал в Ущелье Сюэ[7] одну странную барышню?

[7] 雪谷 xuě gǔ сюэ гу «снежная долина/ущелье».

— Что за барышню? И в каком смысле странную?

— Белокожая, без единой кровинки в лице, любит одеваться в красные одежды, с собой всегда носит корзину и иногда заговаривает с путниками, посетившими Ущелье Сюэ…

— А, тетушка, наверное, говорит о барышне Сюэ Цяньцзинь[8]? — с улыбкой сказал Мо Жань.

[8] 雪千金 xuě qiānjīn сюэ цяньцзинь «снежное сокровище/дочь снегов».

Госпожа Ван сначала удивилась, а потом обрадовалась:

— Ты знаешь о Сюэ Цяньцзинь? Этот призрак не слишком известен, я думала, что ты даже не читал про него и мне придется дать подробное описание, а ты… кто бы мог подумать…

— Оно есть в заметках Учителя, а я просто прочел его записи, — ответил Мо Жань. — Зачем тетя спрашивает меня о Сюэ Цяньцзинь?

— Несколько дней назад молодой господин Наньгун обратился ко мне за советом. Прощупав его пульс, я пришла к выводу, что его бьющую через край огненную духовную энергию все же можно взять под контроль и подавить. Однако нужные для создания лекарства ингредиенты очень редки, и сложнее всего достать рыбу-сосульку из корзинки Сюэ Цяньцзинь, — госпожа Ван печально вздохнула. — Молодой господин Наньгун из того же поколения, что и Мэн-эр, и сейчас, когда он лишился статуса и положения, у меня болит сердце за него. Я бы хотела сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ему, но встретить Сюэ Цяньцзинь очень трудно. Последний раз ее видели в Ущелье Сюэ двадцать лет назад, а до этого в архивных записях Куньлуньского Дворца Тасюэ есть упоминание о встрече с ней сотню лет назад. Поэтому я хотела попросить тебя попытать удачу.

Услышав это, Мо Жань почувствовал одновременно и радость, и печаль. Радость оттого, что огненное ядро Наньгун Сы можно умиротворить, ведь став обычным заклинателем, этот парень без опаски сможет жениться на Е Ванси, которая питала к нему самые искренние чувства.

А печаль — потому что за год странствий по долине Сюэ ему так и не удалось найти мифическую Сюэ Цяньцзинь. В смятенных чувствах, он ответил госпоже Ван:

— После того, как вопрос с Сюй Шуанлинем будет решен, я лично отправлюсь в Ущелье Сюэ и обыщу окружающие его горы от подножия до вершины.

Пообещав это, Мо Жань почувствовал такое воодушевление, что решил немедленно сообщить обо всем Наньгун Сы. Госпожа Ван только и успела сказать ему вслед:

— Ох, Жань-эр, не надо так торопиться, я уже все объяснила молодому господину Наньгуну. Тебе незачем опять…

Но Мо Жань уже убежал довольно далеко и не услышал ее слов.

Обыскав всю округу, он, наконец, обнаружил Наньгун Сы около моста Найхэ. Мо Жань уже собирался подойти, но в этот момент заметил, что с другой стороны моста приближается человек. Присмотревшись, он узнал Е Ванси и нутром почуял, что сейчас не время окликать Наньгун Сы, а лучше остаться в стороне, издали наблюдая за ними.

Е Ванси все еще выглядела как красивый парень[9], в лице которого было очень сложно отыскать девичьи черты. Ее тренировки, духовные практики и обучение сделали из нее настоящего мужчину, и если бы все эти годы в своем сердце она не лелеяла тайную любовь к Наньгун Сы, то, пожалуй, и сама бы давно позабыла о своей женской природе.

[9] 英俊 yīngjùn инцзюнь — выдающийся/талантливый красавец.

Заметив ее, Наньгун Сы слегка закашлялся и поспешно отвел взгляд, вглядываясь в речную гладь.

— Молодой господин, вы звали меня?

— ...Э — Наньгун Сы выглядел очень смущенным. Не зная куда деть руки, он сложил их на голове украшающего мост каменного льва. Потребовалось довольно много времени, чтобы ему удалось выдавить из себя «хм».

— Что-то случилось?

— И да и нет, — ответил Наньгун Сы. Не решаясь взглянуть на Е Ванси, он продолжал поглаживать пальцами гриву каменного льва, — Просто… есть вещь, которую я хочу отдать тебе.

Растерявшаяся Е Ванси спросила:

— Что?

Опустив голову, Наньгун Сы медленно начал отвязывать от пояса со стороны, которую не видела Е Ванси, нефритовую подвеску. Провозившись дольше, чем нужно, он, наконец, смог отцепить украшение и, положив его в ладонь Е Ванси, откашлявшись, сказал:

— Спасибо тебе за все эти годы… Ай, ладно, я не знаю, как это правильно сказать. Сейчас у меня нет ничего по-настоящему ценного, и я могу дать тебе только эту подвеску. Она была со мной много лет, нефрит, конечно, не самый лучший, но…

Он замолк и быстро опустил веки, пряча взгляд. Все его лицо вмиг залилось краской смущения.

Наньгун Сы так и не осмелился взглянуть на Е Ванси, и когда спустя минуту сообразил, что она тоже молчит, никак не реагируя на его подарок, вдруг очень огорчился и смутился, осознав, что повел себя излишне грубо и нагло. Красный от стыда и неловкости, он попытался забрать подвеску в виде нефритового феникса из рук Е Ванси, бормоча под нос:

— Да, я знаю, она некрасивая... раз тебе не нравится, тогда… верни ее мне. Все в порядке, я все понимаю… после возрождения Духовной школы Жуфэн я найду для тебя лучшую из лучших, я…

Обомлевшая Е Ванси, наконец, пришла в себя и улыбнулась. В это мгновение в ее сияющих глазах промелькнуло что-то от той нежной и красивой девочки, которой она могла бы стать, а на щеках, которых никогда не касались румяна и пудра, появился слабый румянец.

Ее мозолистая, покрытая шрамами рука, совсем не похожая на руку изнеженной барышни, крепко сжала нефритовую подвеску. Порыв ветра растревожил бамбуковую рощу. Под унылый шелест листьев Е Ванси сказала:

— Этого более чем достаточно, молодой господин. Спасибо.

Лицо Наньгун Сы покраснело еще больше, и он смущенно промямлил:

— Ну, раз тебе нравится, это хорошо… мне тоже… ай… я не знаю, что сказать.

Мо Жань: — …

Спрятавшись в бамбуковой роще, он слышал каждое слово, и теперь все, чего ему хотелось — это выйти, схватить Наньгун Сы за голову и хорошенько приложить о каменного льва.

Кроме как выкармливать маленьких волчат, этот человек хоть что-то умеет? Как вышло, что после того как он полдня ходил вокруг да около, вместо признания, все закончилось этим «я не знаю, что сказать»?

Вдруг, непонятно зачем, Наньгун Сы добавил:

— Госпожа Ван сказала, что злую энергию моего духовного ядра можно подавить и, возможно, для этого мне даже не понадобится заниматься двойным совершенствованием.

Е Ванси замерла. Решив, что до этого, вероятно, неправильно поняла его жест, она тихо ответила «вот как» и, спрятав взгляд за опущенными ресницами, надолго замолчала.

Если больше нет необходимости в двойном совершенствовании, Наньгун Сы может выбрать себе кого угодно. Пожалуй, у нее теперь нет причин нагло и бесстыже навязывать ему свое общество, следуя за ним по пятам. У нее тоже есть чувство собственного достоинства, и она не собирается умолять его о любви и жалости. Скорее всего, Наньгун Сы просто решил использовать этот кусок нефрита, чтобы поставить точку в их отношениях, оставив ей что-нибудь на память.

— Ты ведь понимаешь, да?.. Ты же поняла, о чем я?

— …Да.

Услышав ее ответ, Наньгун Сы воодушевился и продолжил неловкие попытки поговорить с ней о своих чувствах:

— Тогда, если согласна… на самом деле… в будущем ты можешь звать меня как в детстве, я… я думаю, что так будет лучше всего… ой, извини… я правда не знаю, что сказать… Ох!..

Он пару раз тяжело вздохнул и, в конце концов, не сдержавшись, закрыл ладонью глаза и совершенно несчастным голосом посетовал:

— Боже, что я несу?

На этот раз пришла очередь Е Ванси растеряться. Все еще не понимая, о чем речь, она вскинула голову, а потом до нее, наконец, дошло, что Наньгун Сы только что сказал. Ее глаза широко открылись, а щеки залил очень яркий румянец.

Листья кружили над мостом Найхэ, ее свободные одежды развевались на ветру, теплый нефрит грел руку, подхваченные ветром красные кисточки бечевки порхали словно алые бабочки.

Потребовалось время, чтобы Е Ванси смогла справиться со смущением и попробовала тихо позвать его:

— А-Сы?

Возможно, это была только иллюзия, но в этот момент Наньгун Сы вдруг показалось, что ее навеки измененный заклинанием голос, вопреки ожиданиям, прозвучал по-женски мягко и нежно.

Он резко вскинул голову и взглянул в лицо Е Ванси. На фоне алой зари, заткавшей небо алой парчой облаков, он видел все то же знакомое честное и открытое лицо, и лишь внутри чуть прищуренных глаз появился странный мерцающий блеск. В конце концов, Е Ванси не сдержалась, и слезы покатились по ее сияющему улыбкой лицу.

Вглядываясь в эти блестящие от слез глаза, Наньгун Сы почувствовал как туманные детские воспоминания одно за другим всплывают перед его глазами.

И конечно, там была маленькая девочка, незрелая и неопытная, с румяными щечками, очень длинными ресницами и услаждающим взгляд милым личиком.

В то время Е Ванси еще не была отправлена Наньгун Лю в Темный город и не совершенствовала свое тело и духовное ядро, используя секретные техники ордена. После того, как ее нашел и приютил Сюй Шуанлинь, днями напролет она следовала по пятам за Наньгун Сы, постигая основы магии.

В тот день Наньгун Лю для тренировки отправил их вместе в самую простую иллюзию, созданную приглашенным мастером Духовной школы Жуфэн, чтобы они могли испытать свои силы в реальном бою. Испытание, заложенное в этой иллюзии было очень легким, но все же немного пугающим. Они оказались в окружении призраков безвинно убиенных людей, которые бродили вокруг жалобно плача и стеная. В своих рваных одеждах, со всклокоченными волосами, выглядели эти духи весьма неприглядно.

Изначально Наньгун Сы не собирался обращать внимания на Е Ванси, а просто хотел по-быстрому найти и уничтожить прячущихся среди призраков демонов. Он и подумать не мог, что на этот раз Е Ванси не сможет поспеть за ним. Обернувшись, он увидел, что девочка свернулась калачиком на полу разрушенного храма, не осмеливаясь даже пошевелиться.

Презрительно взглянув на нее, он фыркнул и уже собирался развернуться и уйти, как неожиданно увидел, что за ее спиной возник призрак висельника. Вытянув свой ярко-красный длинный язык, демон потянулся им к нежной маленькой шее, собираясь задушить…

— А!..

Е Ванси слишком поздно заметила его и так испугалась, что смогла только закричать. Вцепившись в свой меч, она не использовала его для защиты, а лишь закрыла глаза и отвернулась.

Но ничего не произошло.

Когда Е Ванси робко открыла глаза, то обнаружила стоящего перед ней Наньгун Сы, который уже вогнал в атаковавшего ее призрака висельника меч, и наклеил заклинание призыва грома и молний на душу умершего. После того, как демон исчез в похожей на взорвавшийся фейерверк вспышке, юноша опустил голову, чтобы посмотреть на нее. Сначала он хотел отругать ее, но эта девчушка была похожа на испуганную маленькую кошку, глядящую на него круглыми от страха глазами, из которых безудержно текли слезы.

Ошарашенный Наньгун Сы замер, но, быстро взяв себя в руки, сказал ей:

— Ты! Как можно быть такой никчемной? Даже призраков боишься…

— Но это же был призрак! — разрыдалась Е Ванси. — Чего мне еще бояться, если не призраков?

Наньгун Сы фыркнул:

— … Почему все девчонки такие бесполезные?

— Я тоже хочу быть полезной! — громко возразила ему эта прелестная девочка, продолжая рыдать в три ручья и размазывая сопли по милому личику. — Кто желает быть тебе обузой?.. Я ведь тоже хочу помочь, но ты так быстро ходишь и меня не ждешь… а я… я просто боюсь призраков и все!..

— Эх...

Наньгун Сы ничего не оставалось, как присесть на корточки рядом с ней, но, не зная как правильно утешать плачущих девушек, он просто сидел и смотрел, как она плачет. Тогда Е Ванси еще не прошла сквозь жесткие тренировки в Темном городе и была самой обычной мягкой и нежной девочкой, которая могла проливать слезы из-за пустяка.

Давясь рыданиями, она сказала:

— На что ты смотришь?

— …Жду, пока ты перестанешь реветь.

— …

— Когда перестанешь реветь, мы пойдем вместе. Кто сможет устоять перед такой плаксой, — Наньгун Сы тяжело вздохнул и, подняв руку, легонько щелкнул по белому лбу. — Следуй за мной, я защищу тебя.

Утреннее солнце поднималось все выше над клубящимися розовыми облаками, щедро даря земле и небу свое золотое сияние. Теперь, когда он вспомнил о прошлом, Наньгун Сы внезапно осознал, что с того случая в иллюзорном мире это был второй раз, когда он видел, что Е Ванси проливает слезы, как самая обычная девушка.

Впоследствии она заковала свое сердце в железо и лед, и всегда держала под контролем все свои чувства, скрывая их за маской невозмутимости.

Е Ванси так загнала вглубь себя свое истинное «я», что не только Наньгун Сы, но и она сама уже забыла, каким человеком была изначально. Однако в ее памяти навсегда запечатлелся силуэт юного наследника ордена Жуфэн, за которым она всегда следовала. От мальчика до юноши, а потом и до молодого хозяина духовной школы — они прошли этот путь вместе, и не так уж важно, что где-то на этой дороге девичья краса навсегда покинула ее.

Без слез и жалоб, не мешая ему и не задерживая его, она молча следовала за ним все эти двадцать лет.

Автору есть что сказать:

«Как изменить судьбу Е Ванси? Очень просто… изменить натуру Наньгун Сы». Серьезный ООС! Ешьте осторожно!

Призрак из мира иллюзий: — Верни меня… Отдай мне жизнь…

Наньгун Сы: — Ой, мамочки, да здесь дьявольское логово, спасайся кто может! (убегает, обгоняя пыль, так, что только пятки сверкают)

Е Ванси: — …

Призрак из мира иллюзий: — Верни меня… Отдай мне жизнь…

Наньгун Сы: — Посмотри что я умею! Секретная техника моего рода! Лучшие мастера Жуфэн научили меня мацать сисечки*!

Е Ванси: — …

Призрак из мира иллюзий: — Верни меня… Отдай мне жизнь…

Наньгун Сы: — Пу…

Е Ванси: — Фу! Почему так воняет?

Наньгун Сы: — А это мой фамильный пердеж, может выкуривать даже самых свирепых призраков.

Е Ванси: — …

Глава 198 - Учитель отправляется на гору Хуан

После десятидневного поста Наньгун Сы и Е Ванси смогли отправиться в путь. Ранее Наобайцзинь получил ранение, сильно повредившее его духовную сущность, поэтому в предстоящем им долгом путешествии не мог нести своего хозяина. Огромный демонический волк превратился в щенка размером с ладонь, которого Наньгун Сы поместил в свой колчан для стрел. И теперь, высунув наружу маленькую пушистую мордочку, он внимательно следил оттуда за окружающей обстановкой.

Проводив их до ворот ордена, Мо Жань дотронулся до гривы одной из ожидавших их лошадей и с улыбкой сказал:

— Путь до горы Цзяо неблизкий, а управление мечом требует много энергии, поэтому возьмите этих лошадей. Они выращены на духовной траве и домчат вас быстрее ветра. Конечно, им не сравниться с Наобайцзинем, но как временное средство передвижения они вполне сгодятся.

Поблагодарив Мо Жаня, Наньгун Сы и Е Ванси сели на коней и, сложив руки в малом поклоне, уважительно попрощались:

— Большое спасибо, дорогой друг Мо. Не стоит нас провожать. Мы обязательно встретимся снова!

— Да, берегите себя в пути.

Стоя под аркой ворот, Мо Жань еще долго смотрел, как их силуэты постепенно исчезают вдали. Когда он собрался уходить, то вдруг услышал, как из рощи слева послышался треск, словно сухая ветка обломилась и упала на землю.

— Мяуууу…

Чуть прищурившись, Мо Жань удивленно осмотрелся и пробормотал:

— Кошка?

Тем временем Е Ванси и Наньгун Сы бок о бок выехали из горных врат. От Пика Сышэн до городка Учан через перелесок вела утоптанная пустынная дорожка. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви и листья деревьев, копыта лошадей, мерно цокая, наступали на эти пестрые осколки света, превращая их в облачка пылинок.

Наньгун Сы то и дело искоса поглядывал на Е Ванси, и как раз в тот миг, когда он решился заговорить, Наобайцзинь, прятавшийся в колчане со стрелами, вдруг уцепился за его край белоснежными лапками со сверкающими золотыми когтями, высунул голову и дважды провыл: «у-у-у… у-у-у!». Наньгун Сы вздрогнул и тут же осадил лошадь, громко крикнув:

— Берегись!

Не успел его голос затихнуть, как со всех сторон на них обрушился дождь из игл. Благородные скакуны испуганно заржали, Наньгун Сы с Е Ванси почти одновременно вытащили свои мечи. Эти двое с детства вместе обучались искусству боя и понимали друг друга без слов, поэтому Наньгун Сы блокировал атаку слева, а Е Ванси — справа. Отраженные их мечами ядовитые иглы-линхуа[1] со звоном упали на землю. Выбрав момент, Е Ванси привела в действие бумажный талисман и перед ними тут же вырос магический барьер, заключивший их в защитный периметр.

[1] 梨花针 líhuā zhēn линхуа чжэнь «иглы цветов груши». Оружие из 27 серебряных игл впервые упоминается в романе 《楚留香传奇》.

Наньгун Сы крикнул:

— Кто вы такие?!

Падающий на дорожку солнечный свет померк, но закрыло его не набежавшее облако, а фигура стоящего на тонкой ветке мужчины. В просторном одеянии с длинными рукавами, с бородой и усами, развевающимися по ветру, этот человек стоял, заслонив просвет неба, и с ненавистью смотрел на них сверху вниз…

Это был старший двоюродный брат бывшего главы Палаты Цзяндун — Хуан Сяоюэ[2].

[2] 黄啸月 huáng xiàoyuè хуан сяоюэ «золото/желторотое дитя воет на луну».

C видом святого даоса, он, не таясь, стоял на верхушке дерева и холодно смотрел в лицо Е Ванси. Тут же лес вокруг них зашумел и из него выскочило более ста человек из ордена его младшего брата. У каждого на голове была повязка с ярко-алым кольцом на лбу, что указывало на то, что эти люди были лучшими учениками Палаты Цзяндун.

Хуан Сяоюэ потеребил бороду и заявил:

— Вы двое, похоже, хорошо проводили время на Пике Сышэн? Прятались внутри десять дней и ночей, даже носа наружу не показывали. На самом деле, непозволительно заставлять этого старика так долго ждать.

Наньгун Сы тут же вспылил:

— Хуан Сяоюэ, опять ты?!

— Да, я, и что с того? — холодно парировал Хуан Сяоюэ. — Палата Цзяндун и Духовная школа Жуфэн теперь враги, и ты это прекрасно знаешь.

Наньгун Сы процедил сквозь стиснутые зубы:

— От Линьи до Сычуани мы отбили уже четыре нападения твоих прихлебателей, а ты все никак не успокоишься? Откуда это желание отомстить любой ценой? Это Сюй Шуанлинь раскрыл правду о том, что твоего младшего брата убила его жена, но ты снова и снова приходишь выставлять счет нам. Где твоя совесть?!

— Совесть? Этот старик и правда презирает потерявшего честь и совесть юнца вроде тебя, — мрачно ответил Хуан Сяоюэ. — Всем очевидно, что именно твой орден Жуфэн нанес непоправимый вред Палате Цзяндун, из-за чего в итоге наш орден развалился на части. Неужто посмеешь это отрицать?

— Почтенный, если у вас есть претензии к Духовной школе Жуфэн, разве не стоит открыто и честно вынести их на всеобщее обсуждение, вместо того, чтобы втайне организовывать убийство на дороге? — вмешалась Е Ванси.

— Наглая девчонка, закрой рот, когда мужчины разговаривают. Будешь открывать его, когда тебя спросят, невежественная прислуга[3], — с досадой отмахнулся Хуан Сяоюэ. — Думаешь, если твой оскотинившийся папаша растил тебя как мужчину, то ты и яйца отрастила? Желторотой соплячке* никогда не стать настоящим воином. Место женщины — на кухне, готовить овощи и рис. Разве имеет право глупая баба бряцать оружием перед уважаемым старцем?

[3] 黄毛丫头 huángmáo yātou хуанмао ятоу «прислуга с желтыми волосами» — сопливая девчонка, невежественная девица.

Наньгун Сы в гневе воскликнул:

— Хуан Сяоюэ, должна же в тебе остаться хоть капля разума!

— Очень хорошо, тогда этот почтенный старец будет говорить с тобой разумно и подведет общий итог счетов между нами, — Хуан Сяоюэ сделал многозначительную паузу, после чего, зло уставившись на Наньгун Сы, продолжил, — твой отец, отбросив стыд и совесть, вступил в связь с замужней женщиной. Более того, именно он подстрекал эту гадюку отравить моего младшего двоюродного брата и захватить власть в ордене. Что же касается человека рядом с тобой… — он перевел пылающий яростью взгляд на Е Ванси, — она дочь этой скотины. Это ее приемный отец выставил на всеобщее обозрение личные дела нашей семьи, чем запятнал репутацию Палаты Цзяндун и тем самым нанес ей непоправимый вред. Сегодня я лично возглавил самых талантливых учеников нашей духовной школы, чтобы впредь разбойники вроде вас не могли свободно разгуливать по нашему миру. Мы сделаем это ради Палаты Цзяндун и во имя справедливости!

Он взмахнул рукой и сотня зло взиравших на них учеников тут же атаковала. Никто не ожидал, что как только они выскочат из леса, с неба на нападавших обрушится огненный смерч, и взрывной волной всех учеников Палаты Цзяндун откинет на несколько метров назад.

Изумленный Наньгун Сы спросил:

— Брат Мо?

Нежданным «гостем» и впрямь оказался Мо Жань. Сжимая в руке полыхающую алым огнем ивовую лозу, он стоял на верхушке дерева напротив Хуан Сяоюэ и очень пристально смотрел на него не предвещавшим ничего хорошего холодным взглядом.

Не ожидавший появления Мо Жаня Хуан Сяоюэ переменился в лице. Ему потребовалось довольно много времени, чтобы собраться с мыслями и произнести, растягивая слова:

— Почему образцовый наставник Мо спустился с горы? Неужели, чтобы посмотреть на наше веселое состязание?

— Об этом вам лучше спросить не этого образцового наставника Мо, а своих учеников. Хорошие люди не будут прятаться в лесу и мяукать, чтобы скрыть свое присутствие.

Лицо Хуан Сяоюэ помрачнело еще больше, а кожа от прилива желчи стала такой же желтой, как его фамилия[4]:

[4] 黄 huáng хуан «желтый».

— Что образцовый наставник Мо имеет в виду? — возмущенно воскликнул он.

— Может, лучше почтенный Хуан сам расскажет, что я имею в виду, — ответил Мо Жань. — Атакуя гостей Пика Сышэн на его территории, почтенный Хуан считает, что дорога, ведущая к воротам нашего ордена, слишком спокойная и чистая, поэтому решил нарушить покой этих земель и пролить тут немного крови?

— Раз уж все происходит за воротами вашего ордена, то вас это никак не касается. Я здесь ради мести за погибшего брата, и образцовому наставнику Мо не стоит вмешиваться!

— Почтенный Хуан, конечно, прав, за нашим порогом ваши личные обиды действительно не касаются Пика Сышэн, — сказал Мо Жань.

Хуан Сяоюэ надменно хмыкнул:

— Так почему образцовый наставник все еще стоит у нас на пути?

Мо Жань даже не подумал уходить и лишь повыше поднял еще ярче заполыхавший Цзяньгуй. Исходившее от божественного оружия сияние с каждой секундой становилось все более насыщенным, каждый листочек на ивовой лозе, казалось, налился кровью и трепетал от предвкушения:

— Но что, если я сам хочу вмешаться? — спросил Мо Жань.

— Ты!..

Хуан Сяоюэ не мог не слышать о мощной духовной силе Мо Жаня, но так жаждал воздаяния, что не в силах был смириться и отступить, поэтому ему оставалось только злиться и сыпать угрозами:

— Неужели образцовый наставник Мо и в самом деле решил стать врагом Палаты Цзяндун?

— У меня нет такого намерения. Я лишь хочу расчистить дорогу, чтобы уважаемые гости нашей школы могли благополучно покинуть Сычуань, и мне абсолютно безразлично, кто встанет у меня на пути — Палата Цзяндун или Палата Цзянси.

Хуан Сяоюэ прищурился. В этот момент в его карих глазах было столько ненависти, что если бы это яростное пламя могло вырваться наружу, то оно вмиг сожгло бы дотла Мо Жаня вместе с зеленым кипарисом, на котором тот стоял.

— Вы намерены до конца покрывать этих недобитков ордена Жуфэн?

— Что еще за недобитки? — холодно спросил Мо Жань. — Я хочу задать вопрос почтенному старшему Палаты Цзяндун: разве в том досадном инциденте с вашим орденом были замешаны барышня Е и молодой господин Наньгун?

— …

— Это они устроили переворот в Палате Цзяндун? А может, они распускали скандальные слухи о вашем ордене? — Мо Жань в упор посмотрел на Хуан Сяоюэ. — Возможно, это они убили предыдущего главу или спланировали его убийство?

— Нет, и что с того?! — гневно закричал Хуан Сяоюэ. — Долг отца переходит на сына! Это непреложная истина[5]!

[5] 天经地义 tiānjīng dìyì тяньцзин дии «закон неба и принцип земли» — обр. в знач.: непреложная/святая истина, само собой разумеющееся.

— Вот как? Значит «непреложная истина»?! — холодно сказал Мо Жань. — Ладно, по-моему, нет никакого смысла дальше что-то обсуждать с почтенным Хуаном, пусть за нас говорит наше оружие. Нападайте!

Разозленный Хуан Сяоюэ вспыхнул в бессильной ярости:

— Мо Вэйюй! Ты совершенно безрассудный!

— Интересно, кто это тут безрассудный? — дерзкий голос донесся до них из леса, после чего на горную тропинку вышел Сюэ Мэн, в руке которого сиял обнаженный Лунчэн. Отражаясь от лезвия его сабли, солнечный свет так слепил глаза, что некоторые из нападавших были вынуждены прищуриться. — Явились под двери моей семьи, чтобы устроить разборки и кровавую резню? А может в Палате Цзяндун решили, что Пик Сышэн вымер? Смерти ищете?

Пока Мо Жань был один, Хуан Сяоюэ планировал, воспользовавшись численным перевесом, отвлечь его, чтобы выбрать момент и убить своими руками. Но сейчас, когда появился этот Маленький Феникс Сюэ Мэн, ситуация в корне поменялась. В конце концов, это ведь был Любимец Небес, тот самый легендарный фехтовальщик, который выиграл соревнования в Линшане. Кто же не знает, как смертельно опасен обнаженный Лунчэн в его руках?

Сейчас, когда оба брата плечом к плечу встали перед горными вратами своего ордена, так явно намереваясь защищать Наньгун Сы и Е Ванси даже ценой своей жизни, Хуан Сяоюэ не смог бы изловчиться и найти лазейку в их обороне.

Лицо Мо Жаня, увидевшего Сюэ Мэна, наоборот, вдруг стало очень серьезным. Вместо приветствия, он сказал:

— Возвращайся.

— Давай я помогу тебе...

— Это дело никак не касается Пика Сышэн — это мое личное желание помочь, так что тебе не нужно вмешиваться, — Мо Жань нахмурился, мысленно проворчав: «и почему этот мелкий хуй[6] такой дурень?». Несмотря на то, что Палата Цзяндун уже не так сильна, в конце концов, худой верблюд выносливее лошади, и это все еще одна из девяти крупнейших школ Верхнего Царства. Кроме того, племянница бывшего главы Палаты Цзяндун является даосским партнером старшего наставника Дворца Хохуан, так что эти два ордена довольно близки. Если Сюэ Мэн сейчас вмешается и поможет ему, то это однозначно будет расценено как вмешательство Пика Сышэн и публичный разрыв отношений сразу с двумя крупнейшими духовными школами мира совершенствования.

[6] 弟弟 dìdi диди — младший брат; разг., шутл.: половой член.

Конечно, нельзя было допустить, чтобы до этого дошло, поэтому Мо Жань повторил:

— Возвращайся сейчас же.

Но Сюэ Мэн был настолько простодушным человеком, что не мог разобраться в этих деликатных политических нюансах, наоборот, он тут же задохнулся от гнева из-за того, что Мо Жань отказался от его помощи, однако даже с места не сдвинулся. Вдруг вдалеке показались клубы пыли, а потом в поле их зрения появился белоснежный рысак, который нес всадника в белых одеждах с четырехструнной лютней[7] за спиной. Когда конь поравнялся с ними, стало понятно, что это прекрасная бессмертная дева[8] из Куньлуньского Дворца Тасюэ.

[7] 琵琶 pípa пипа — китайский 4-струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни.

[8] 仙姑 xiāngū сяньгу — божественная дева; красавица; заклинательница.

— Срочное донесение! Срочное донесение!.. — громко и отчетливо выкрикивала бессмертная и, хмуря тонкие изогнутые брови, плетью подгоняла своего быстроногого скакуна.

Выскочив из-за поворота горной тропинки, она внезапно наткнулась на изготовившихся к бою людей и, резко натянув поводья, застыла, недоуменно моргая.

— Срочное... вы... эй... вы что здесь делаете?

В итоге из-за прибытия заклинательницы с приказом из Дворца Тасюэ битва Мо Жаня с Хуан Сяоюэ не только не состоялась, но Хуан Сяоюэ даже был приглашен Сюэ Чжэнъюном на Пик Сышэн. Пришлось вернуться и Е Ванси с Наньгун Сы.

Бессмертная дева из дворца Тасюэ вышла на середину Зала Даньсинь, быстро произнесла формальные слова приветствия, после чего сразу перешла к делу:

— Срочное донесение: обнаружено возможное местонахождение Сюй Шуанлиня.

Стоило Е Ванси услышать эти слова, как она переменилась в лице и побелела как полотно.

— Наш орден выпустил больше десяти тысяч яшмовых бабочек[9], чтобы найти магический след Сюй Шуанлиня. Этим утром, наконец, две из них вернулись. Было обнаружено, что на горе Хуан[10] установлен необычный магический барьер. Глава Дворца[11] считает, что именно там может скрываться Сюй Шуанлинь, поэтому нам было приказано передать это донесение во все крупные духовные школы, чтобы позже обсудить план совместных действий.

[9] 玉蝶 yù dié юй де «яшмовая/нефритовая бабочка».

[10] 凰山 huángshān хуаншань «гора феникса»; 凰 huán миф. — самка феникса.

[11] 宫主 гунчжу «господин/хозяин дворца» — настоятель/ница даосской духовной школы/храма.

Удивленный Сюэ Чжэнъюн радостно переспросил:

— В конце концов нашли его?

Бессмертная дева ответила:

— Полной уверенности нет, но яшмовые бабочки донесли, что вокруг горы Хуан воздух пропитан темными миазмами, и кровавая аура не рассеивается ни ночью, ни днем. Это довольно странное явление, поэтому, скорее всего, он именно там.

Воодушевленный Сюэ Чжэнъюн вскочил с места:

— Прекрасно! Раз уж удалось уцепиться за нить, лучше побыстрее распутать этот клубок, на войне главное — стремительность. Какой план у главы Дворца?

— Глава Дворца и глава Пика имеют схожие взгляды, она также считает, что дело не терпит отлагательств и нужно как можно скорее отправить разведывательную миссию.

— Превосходно! — сказал Сюэ Чжэнъюн и повернулся к Хуан Сяоюэ, — Даос[12] Хуан, не желаете отправиться вместе с нами? Если на сей раз нам удастся схватить истинного зачинщика Сюй Шуанлиня, вы сможете отомстить за убийство своего младшего брата.

[12] 道长 dàozhǎng даочжан — обращение к служителю даосского храма/монаху.

На сердце Хуан Сяоюэ словно положили тяжелый камень. Он ведь прекрасно знал, что с его силами у него практически нет шансов убить Сюй Шуанлиня, а его так называемая месть изначально была лишь прикрытием для совсем иных намерений.

На самом деле и правда, какое отношение имели эти два юнца к смерти его двоюродного младшего брата?

За всеми его громкими заявлениями о мести за почившего родственника с самого начала скрывался корыстный расчет, а на уме был хитроумный план. После всего случившегося Палата Цзяндун пришла в упадок, однако он когда-то слышал про припрятанные орденом Жуфэн несметные богатства, которые могли бы существенно поправить положение их духовной школы. Устроив облаву на Е Ванси и Наньгун Сы, Хуан Сяоюэ планировал одним выстрелом убить двух зайцев: избавиться от претендентов на клад и, вынудив их выдать местонахождение фамильной сокровищницы, обогатиться за чужой счет.

Спрятав сжатые кулаки под широкими рукавами свободной одежды, Хуан Сяоюэ постарался трезво обдумать ситуацию, после чего, изобразив на своем, похожем на сморщенный мандарин, желтом лице доброжелательную улыбку, заявил:

— Доподлинно неизвестно, находится ли Сюй Шуанлинь на горе Хуан, кроме того, отношения между Палатой Цзяндун и Духовной школой Жуфэн слишком запутанны. Сейчас на кону не только моя личная месть, но и репутация всей школы, так что этот серьезный вопрос мы должны всесторонне обсудить.

— Тоже верно, — сказал Сюэ Чжэнъюн. — В таком случае как насчет того, чтобы сначала отыскать Сюй Шуанлиня и свершить вашу личную месть, а потом посетить Духовную школу Жуфэн, чтобы разрешить оставшиеся недоразумения?

— Странные речи вы ведете, глава Сюэ. Духовная школа Жуфэн теперь выжженная земля, с кого мне прикажете взыскать долги перед нашим орденом?

— Это я хотел спросить у даоса Хуан Сяоюэ, — с самой доброжелательной улыбкой ответил Сюэ Чжэнъюн, — учитывая тот факт, что от ордена Жуфэн осталась лишь гора битого кирпича и черепицы, почему вы так торопитесь уничтожить выживших юных наследников этой духовной школы?

— Вы!.. — заорал Хуан Сяоюэ и с досадой тряхнул рукавами. — Это личное дело семьи Хуан.

Расплывшись в улыбке, Сюэ Мэн не преминул заметить:

— Только что это было вопросом репутации всего ордена, а теперь вдруг опять стало личным делом семьи даоса Хуана. Палата Цзяндун входит в девятку крупнейших духовных школ Верхнего Царства, как можно настолько несерьезно подходить к подобным вопросам?

Хуан Сяоюэ и сам понимал, что его позиция не выдерживает никакой критики, поэтому решил просто промолчать и отступить. Бросив свирепый взгляд на Сюэ Чжэнъюна, он с досадой махнул рукавом и во главе учеников Палаты Цзяндун с недовольным видом покинул Пик Сышэн. Решив перехватить инициативу, он призвал меч и, встав на него, со своим отрядом направился в сторону горы Хуан.

Испытывая угрызения совести, Е Ванси попыталась извиниться перед Сюэ Чжэнъюном:

— Глава Сюэ, простите, мне очень жаль, мы…

— На попавшего в сеть птенца даже у охотника рука не поднимется, — Сюэ Чжэнъюн проводил взглядом Хуан Сяоюэ и его последователей, после чего доброжелательная улыбка вмиг слетела с его лица, а в глазах появился стальной блеск. — Люди из Палаты Цзяндун слишком лживы.

Он посмотрел на пробивающийся из открытых дверей дневной свет и нахмурился так сильно, что между его бровей пролегла глубокая складка. После долгих размышлений Сюэ Чжэнъюн глубоко вздохнул и объявил:

— Давайте вместе отправимся на гору Хуан.

Путь до горы Хуан был долгим, и поэтому каждый добирался на своем мече. Когда они прибыли на место, у подножия горы уже собралось множество совершенствующихся изо всех крупных духовных школ Верхнего Царства, и люди продолжали прибывать. Подобно косяку карасей[13], множество заклинателей сновали туда-сюда, но, несмотря на раздутые щеки и важные лица, было видно, что никто из них не понимает, что нужно делать.

[13] 过江之鲫 guò jiāng zhī jì го цзян чжи цзи «караси пересекают реку» — множество толкущихся без дела людей, которые, следуя моде, желают поучаствовать в каком-то знаковом событии. Источник метафоры: после основания династии Восточная Цзинь на юг стали массово перебираться обеспеченные люди и аристократия с севера, в то время было принято говорить, что в Цзянси было больше знаменитостей, чем карася в реке.

В их группе Чу Ваньнин был первым, кто спустился с меча. Его поступь была немного неровной, а лицо болезненно-белым. К счастью, этот мужчина всегда выглядел слишком бледным, а его лицо и раньше не могло похвастаться здоровым румянцем, поэтому никто, кроме Мо Жаня, не заметил ничего подозрительного. Воспользовавшись тем, что на них не обращают внимания, он подошел и нежно погладил тыльную сторону ладони Чу Ваньнина.

— Учитель, сегодня ты очень хорошо управлял мечом.

— Да?

— Правда-правда, — с улыбкой ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин смущенно кашлянул и отвел глаза.

Чуть осмотревшись, он убедился, что над вершиной горы Хуан в самом деле оказалось скопление миазмов злой духовной энергии такой плотности, что его практически можно было разглядеть невооруженным глазом. Главы всех прибывших раньше них восьми духовных школ уже стояли у подножия и пытались пробить закрывший гору защитный барьер, вливая в него свои духовные силы. Сюэ Чжэнъюн поспешил присоединиться к ним, чтобы оказать посильную помощь в общем деле.

Тем временем начали подтягиваться люди с Пика Сышэн, прибыл и Сюэ Мэн. Приземлившись рядом с Мо Жанем и Чу Ваньнином, он быстро оценил ситуацию и нахмурился:

— Как вышло, что мы все еще здесь? Почему не поднимаемся на гору?

Повернувшись к нему, Мо Жань ответил:

— Мы не то что подняться, даже войти не можем.

Сюэ Мэн был сбит с толку:

— Почему?

— Гора Хуан — одна из Четырех Великих Дьявольских Гор[14] мира совершенствования, — пояснил Чу Ваньнин. — Это очень необычная гора, не так просто пробиться на нее.

[14] 四大邪山 sì dà xié shān сы да се шань «четыре горы великого зла».

Сюэ Мэн был поражен:

— Я слышал, что существуют Четыре Великие Священные Горы, неужели есть еще и Четыре Дьявольские? И какие вершины входят в эту четверку?

Чу Ваньнин ответил:

— Гора Цзяо, гора Цзя[15]…

[15] 甲 jiǎ цзя — первый, доспех, панцирь; латник (воин в доспехах).

Сюэ Мэн остолбенел:

— Гора Цзя[16]?

[16] 假 jiǎ цзя — ложный; поддельный, фальшивый. От переводчика: опять путаница с омофонами.

— …Цзя, как латник Сюань-У.

— Ох, конечно, — Сюэ Мэн покраснел от стыда. — Да.

— Гора Ляо[17] и гора Хуан, которая сейчас прямо перед нами.

[17] 獠 liáo — [ночная] охота; бран. мерзость, дрянь.

После небольшой паузы Чу Ваньнин все же продолжил:

— Это кровавое прошлое мира совершенствования, о котором не принято говорить. Ныне практически не осталось тех, кто мог бы рассказать о произошедших тогда событиях. Конечно, если тебе будет интересно, то в старых рукописях еще можно найти записи о Четырех Великих Дьявольских горах.

— А почему вообще существует такая дрянь, как эти Дьявольские горы?

Чу Ваньнин не дал прямого ответа на этот вопрос, а вместо этого сам спросил Сюэ Мэна:

— Ты еще помнишь историю о том, как первый глава Духовной школы Жуфэн подчинил себе водяного дракона?

— Помню, — ответил Сюэ Мэн. — В Восточном море мутил воду зловредный водный дракон. Основатель ордена Жуфэн победил демона и заточил его в Пагоде Цзиньгу, а позднее заключил с ним кровный контракт, чтобы использовать его в личных целях. После смерти первого главы Духовной школы Жуфэн демонический водный дракон обратился в могильный курган. Драконьи жилы превратились в пещеры, кровь — в реку, кости — в скалы, а чешуя стала лесом. Эта гора на протяжении множества поколений охраняет могилы самых выдающихся последователей ордена Жуфэн, поэтому ее называют «Курган Героев» или же просто гора Цзяо.

Чу Ваньнин кивнул:

— Все верно. Дело в том, что Гора Цзяо — место упокоения земного воплощения злого духа зеленого дракона Цин-луна. Как известно, есть четыре созвездия священных зверей: зеленый дракон Цин-лун, феникс Чжу-Цюэ, белый тигр Бай-Ху и черепаха-змея Сюань-У[18]. Однако эти четыре благоприятных созвездия на земле могут породить злых потомков, что принесут хаос в наш мир.

[18] 瑞兽 ruìshòu жуйшоу — миф. благовещий/священный зверь.

От переводчика: четыре мифологических зверя, охраняющие четыре стороны света, в китайской астрономии каждый из них отвечает за одну четверть зодиакальной полосы неба и одно время года (подробнее см. визуализации).

До Сюэ Мэна пусть и медленно, но начало доходить:

— Выходит эти четыре горы — усмиренные духи священных зверей, и гора Цзяо — одна из них?

— Да.

Сюэ Мэн продолжил развивать мысль:

— Тогда гора Хуан… это Чжу-Цюэ?

Он резко запрокинул голову, чтобы совсем по-другому взглянуть на покрытую туманной мглой горную вершину. В самом деле, при внимательном рассмотрении оказалось, что эта гора напоминает вытянувшего шею огненного феникса.

— Верно, — подтвердил его догадку Чу Ваньнин. — Кроме того, каждая из этих четырех демонических гор охраняется собственной, присущей только ей, черной магией. Например, гора Цзяо пропускает только тех, кого ведет за собой потомок Духовной школы Жуфэн. Если же посторонние вторгнутся на ее территорию, то сухожилия водяного дракона станут лозой, которая обовьет нарушителя и заживо похоронит в камне. На горе Хуан тоже имеется нечто подобное.

— Это очень странно, — повернув голову, Сюэ Мэн посмотрел на пытавшихся пробить барьер глав всех ведущих духовных школ мира, среди которых был и его отец. — Всем известно, что гора Цзяо — это гора Духовной школы Жуфэн, но кому принадлежит гора Хуан? Не проще ли просто найти потомка той школы, предок которой подчинил злой дух Чжу-Цюэ, чтобы он стал нашим проводником?

И тут Мо Жань, который вплоть до этого момента не проронил ни слова, сказал:

— Этот человек недавно умер. Если бы она была жива, то действительно, смогла бы провести нас.

Сюэ Мэн удивленно воззрился на него:

— Тебе известно, кто это?

— Да, — бесстрастно ответил Мо Жань. — Это женщина, которую мы все знаем.

Автору есть что сказать:

«Кто умрет завтра?»

Мо Жань: — Для разогрева перед завтрашней решающей битвой кто-то должен умереть.

Сюэ Мэн: — Я точно не умру.

Наньгун Сы: — Ключевые персонажи не могут умереть просто так.

Е Ванси: — Наверное это тот статист, имя которого никто из нас уже и не помнит.

Чу Ваньнин: — Простите, но тот статист мне не очень-то и нравился. Да, конечно, с моей стороны это неправильно, не стоит судить о людях поверхностно, так что я виноват, простите.

Сюэ Чжэнъюн: — Думаю, никто из присутствующих по этому человеку плакать не будет.

Госпожа Ван: — В конце концов, у этого человека реплик было еще меньше, чем у меня.

Мэй Ханьсюэ: — …Сначала я не хотел вмешиваться в ваше обсуждение, но, увидев последнее сообщение, почувствовал, что просто обязан уточнить: тот человек с маленьким количеством реплик — это ведь не я?

Глава 199 - Первый ученик Учителя

— Эй, и кто это? Почему только она может открыть гору Хуан? А как же прочие потомки того, кому покорился дух Чжу-Цюэ?

Мо Жань не ответил прямо, а вместо этого сказал:

— Много веков назад дух Чжу-Цюэ был покорен Сун Цяо[1], более известным по второму имени Синъи[2].

[1] 宋乔 sòng qiáo сун цяо «возвышенная песня», где 乔 qiáo высокий/фальшивый/подлый.

[2] 星移 xīngyí синъи «двигать звезды».

Сюэ Мэн побледнел, с языка невольно сорвалось:

— Неужели речь идет о потомке прославленного героя[3] Сун Синъи?!

[3] 化碧 huàbì хуаби «[кровь] превращенная в яшму» — уважительное обращение к истинным патриотам, готовым умереть за отечество.

— Да.

— Это ведь Сун Синъи был последним из племени «прекрасных костяных бабочек», кто смог подняться до звания образцового наставника?

С нечитаемым выражением лица Мо Жань ответил:

— Именно так. А последний человек, который мог бы открыть доступ на гору Хуан, погиб в поглотившем Духовную школу Жуфэн огненном море. Это Сун Цютун.

Сюэ Мэн невольно открыл от изумления рот, но только он собрался что-то сказать, как в отдалении вдруг началась странная суматоха. Группа учеников в темно-зеленых одеждах Усадьбы Битань поспешно окружила место, где главы духовных школ пытались прорваться сквозь магический барьер горы Хуан.

— Глава Ли!

— Глава!

Чу Ваньнин нахмурился и направился к скоплению людей. Пробравшись сквозь толпу, он увидел Ли Усиня, которого поддерживали под руки его ученики. Лицо его было белее листа бумаги, изо рта шла кровь, пачкая седую бороду окровавленной слюной. Губы старика посинели до мертвенной белизны, глаза закатились, сознание помутилось, и голос дрожал:

— Это самое главное… это… самое главное…

Когда духовная сила Ли Усиня иссякла, отдача от магического барьера стала еще сильнее, и давление на оставшихся глав усилилось. Временно занимающий должность главы Палаты Цзяндун Хуан Сяоюэ был значительно слабее остальных глав, и подобное магическое воздействие стало для него слишком трудным испытанием. Он держался из последних сил и даже не смог повернуться, чтобы посмотреть, что случилось. В отличие от него, Цзян Си, лицо которого тоже побелело от напряжения, все же сумел повернуть голову, чтобы оценить состояние Ли Усиня и процедить:

— Он поражен Кошмаром Феникса[4].

[4] 凤凰梦魇 fènghuáng mèngyǎn фэнхуан мэнъянь «кошмарный сон феникса».

К магической защите горы Хуан было прицеплено проклятье, и если заклинатель пытался прорваться, то, открывшись для удара по барьеру, он очень легко мог быть поглощен Кошмаром Феникса.

Это было похоже на иллюзию, созданную Чжайсинь Лю в озере Цзиньчэн, но из Кошмара Феникса было куда труднее выбраться, и пораженный им человек практически не имел шансов проснуться.

Видя состояние своего главы, ученики из Усадьбы Битань опустились на колени и начали громко звать его:

— Глава! Очнитесь, глава!..

Все глубже погружаясь в иллюзию, Ли Усинь вскоре начал безумно хохотать и бредить. Высвободившись из рук поддерживающего его Чжэнь Цунмина, он упал на спину и принялся размахивать руками и ногами, громко хохоча:

— Самое главное... смогу забрать его!.. Самое главное!.. Самое главное!!!

Ученики из других школ, стоявшие чуть поодаль, начали тихо перешептываться:

— Что за «самое главное»?..

Ли Усинь, конечно, не мог им ответить. В своем кошмаре он радостно улыбался, обнажив два ряда липких от кровавой слюны зубов. Он буквально упивался какой-то ему одному известной победой, но спустя минуту в видении что-то изменилось, и его морщинистое и сухое, как древесная кора, лицо застыло, а потом на нем вдруг проявилось негодование.

— Нет!.. Так нельзя! Вы не можете так поступить! Мы же условились, что вы вернете мне свитки с описанием тайной техники фехтования Усадьбы Битань! Вы не можете отказаться от своего слова!

Через мгновение на его лице появилась скорбная маска.

Эти метаморфозы не могли не пугать. Ли Усинь был даосом старой закалки, который больше всего заботился о поддержании своей незапятнанной репутации, не говоря уже о том, что он был главой известной в мире совершенствования духовной школы. Никогда еще люди не видели его таким жалким…

Сейчас он не был похож ни на главу духовной школы, ни на уважаемого даоса.

Да что там, теперь он и на взрослого мужчину похож не был.

Пуская слюни, старик скорбно щурился, словно пытаясь удержать в этих старческих морщинах остатки утерянного достоинства, и жалобно умолял:

— Восемь миллиардов золотом — это слишком много. Это тайное руководство по технике владения мечом изначально принадлежало Усадьбе Битань и моему почтенному наставнику. Да, все верно, когда наша духовная школа была в упадке, нам и правда пришлось продать его вам… Глава… умоляю вас… сбросьте цену…

Услышав его слова, люди начали переглядываться.

Восемь миллиардов золотом?

Руководство по технике владения мечом?

Тут вдруг кто-то вспомнил, что бывший глава Усадьбы Битань обладал вспыльчивым нравом и повышенным чувством справедливости, поэтому часто говорил без обиняков, не щадя чувства других людей, и умудрился настроить против себя всех руководителей духовных школ Верхнего Царства. Когда его орден столкнулся с великим бедствием, никто не захотел протянуть ему руку помощи, и Усадьба Битань быстро стала терять свои позиции. Дошло до того, что этот некогда великий орден три года не мог платить ежемесячное обеспечение своим ученикам. Впоследствии непонятно каким образом этот орден вдруг снова разбогател, но, странное дело, техника Отрезающего воду меча Усадьбы Битань, что столетиями внушала трепет заклинателям всего мира, перестала быть настолько впечатляющей, и ученики, что позднее пытались изучить это тайное искусство, так и не смогли достигнуть уровня предшествующего поколения.

По этой причине люди начали высмеивать Ли Усиня как никчемного учителя, обвиняя его в том, что орден, который раньше негласно называли Усадьбой Непревзойденного меча, по уровню боевых навыков своих учеников скатился на последнее место среди Десяти Великих духовных школ.

Но теперь, услышав произнесенные в бреду слова Ли Усиня, люди начали понимать, что все было не так просто, как казалось на первый взгляд... Неужели для того, чтобы преодолеть кризис после великого бедствия, Усадьбе Битань пришлось продать свою главную ценность — тайное руководство по искусству владения мечом?

Кто же этот мародер? Кто воспользовался чужой бедой, чтобы получить выгоду[5]? Были те, кто сразу заподозрил Гуюэе. Множество косых взглядов тут же обратилось в сторону Цзян Си.

[5] 趁火打劫 chènhuǒdǎjié чэньходацзе «пользуясь пожаром, заняться грабежом» — обр. в знач.: извлекать выгоду из чужих затруднений.

— Неужто это Гуюэе?..

— Может ли это быть отец-наставник главы Цзяна?..

Охваченный душевной болью Ли Усинь продолжал кататься по земле, так что даже Чжэнь Цунмин уже не мог удержать его. Он то рыдал в голос, то громко выл и кричал, потом вдруг поднялся на четвереньки и начал бить земные поклоны, пачкая свежей кровью и соплями все вокруг.

— Верните его мне. Я копил всю жизнь и смог собрать только пять миллиардов сто миллионов золотом, — причитал Ли Усянь, — только пять миллиардов и сто миллионов… Я правда старался изо всех сил, но не смог скопить столько, сколько вы просите. Вы ведь понимаете, что я не могу убивать и грабить людей, чтобы собрать нужную сумму?! Ваш орден каждый день зарабатывает миллионы, а Усадьба Битань никогда не могла похвастаться достатком… я умоляю вас…

После этого «ваш орден каждый день зарабатывает миллионы» даже те, кто изначально не подумал на Цзян Си, посмотрели на него. Торговая Палата Сюаньюань находилась под полным контролем Цзян Си и была крупнейшим черным рынком в мире совершенствования. Если не он, то кто еще это мог быть?

Юный ученик Усадьбы Битань, не совладав с собой, поднял на Цзян Си покрасневшие от гнева глаза и закричал:

— Глава Цзян, значит, три завершающих свитка «Руководства Отрезающего воду меча», жизненно необходимые всем ученикам ордена Битань, на самом деле все это время были в Гуюэе?! Запросить за них восемь миллиардов золотом… Как можно быть таким бесстыжим?!

Цзян Си не успел ответить, как слева от него послышался хриплый голос:

— До выяснения всех обстоятельств, как ты смеешь без доказательств обвинять главу Цзяна?

К всеобщему удивлению, эти слова произнес Хуан Сяоюэ, который, казалось бы, только что едва мог перевести дыхание.

Руки даоса тряслись от напряжения, но все же он бросил последние силы на то, чтобы выразить свою преданность Цзян Си. Впрочем, причины такой внезапной «лояльности» были вполне очевидны для всех присутствующих.

Юноша из усадьбы Битань настолько разозлился, что был готов наброситься на Хуан Сяоюэ, но товарищи по ордену поспешили удержать его от опрометчивого поступка:

— Чжэнь Фу[6], не связывайся с ними.

[6] 甄复 zhēnfù чжэнь фу «воплощенное самообладание».

Мо Жань слегка растерялся.

Услышь он это имя раньше, то так же, как и в случае с Чжэнь Цунмином[7], не смог бы удержаться от смеха, но сейчас, глядя на несчастного обезумевшего старика, который, стоя по колено в грязи, продолжал кланяться, он вдруг почувствовал сильную горечь.

[7] 甄淙明 zhēn cóngmíng чжэнь цунмин — «воплощение ясного взгляда/благоразумия» звучит так же, как и 真聪明 «истинно одаренный умом». От переводчика: имена этих учеников полностью противоположны их поведению.

Ему было совсем не до смеха.

— Пять миллиардов не устроит? Тогда… тогда пять миллиардов и пятьсот миллионов? — Ли Усинь плакал в голос, утирая слезы длинным рукавом. — Пять миллиардов и пятьсот миллионов. Если я отправлюсь в Инчжоу, займусь перепродажей кистей и чернил, а также продам несколько родовых артефактов и духовных камней, то смогу набрать пять миллиардов и пятьсот миллионов… Глава, сделайте доброе дело, будьте милосердны… верните нашему ордену Руководство по искусству владения мечом.

Кланяясь, он так сильно бился головой о землю, что, в конце концов, разбил лоб в кровь.

— Техника Отрезающего воду меча — это душа Усадьбы Битань… — тихо всхлипывал он. — С тех пор, как я возглавил наш орден, моей единственной целью было вернуть наследие, оставленное Первым Учителем. Я положил на это всю свою жизнь, отдал все силы… От черных до седых волос я умолял вашего отца, так же, как прошу сейчас вас… я даже обращался с просьбой к Ло Фэнхуа…

— А?!

Лица многих людей в толпе побледнели.

Ло Фэнхуа?!

Ли Усинь умолял Ло Фэнхуа?!

Так значит это не Гуюэе… это… это…

Люди начали переглядываться. Хотя никто не сдвинулся с места, но все головы в тот же миг повернулись туда, где в стороне от всех стояли Наньгун Сы и Е Ванси.

— Точно! Это Духовная школа Жуфэн!

На этот раз не нужно было следить за словами и понижать голос — и вот уже кто-то громко крикнул:

— Какой позор!

— Теперь понятно, почему за последние десятилетия в школе Жуфэн так стремительно улучшилась техника владения мечом! Они просто присвоили наследие Усадьбы Битань! Скоты!

— На последнем собрании в Линшане Наньгун Сы занял третье место! Разве можно называть человека мастером клинка, если для победы он использовал ворованную технику!

— Как же это отвратительно!

Наньгун Сы застыл на месте, на лице его ясно читалась растерянность и непонимание. Конечно, он ничего не знал о злодеяниях и грязных тайнах своих предшественников. Искупать зло, сотворенное его отцом и дедом, должны были все семьдесят два города Духовной школы Жуфэн, но сейчас весь груз ответственности за былые неблаговидные деяния обрушился на его плечи.

Кровь отхлынула от его лица, но он не пытался сбежать и не проронил ни слова в свое оправдание.

Е Ванси взяла его за руку и потянула прочь, но Наньгун Сы осторожно высвободился и встал перед ней, заслонив от толпы своим телом.

— Надо же, у него оказывается есть совесть…

— Думаешь, у такой скотины, как его папаша, сын — порядочный человек?

Ученики Усадьбы Битань возмущались громче всех:

— Убирайся! Почему ты все еще здесь?!

— Духовная школа Жуфэн уже вылетела из Десятки Великих орденов! Нечего тут прохлаждаться! Убирайтесь оба!

— Псы бесстыжие, ни стыда ни совести!

Со всех сторон слышались возбужденные крики, брань и проклятья, на каждом обращенном к Наньгун Сы лице отчетливо читалась ненависть.

Тут кто-то из толпы вырвался вперед. Взметнулись полы бирюзового одеяния, и один из учеников Усадьбы Битань схватил Наньгун Сы за грудки.

— А-Сы! — испуганно вскрикнула Е Ванси. Наньгун Сы успел оттолкнуть ее в сторону, прежде чем ученик Усадьбы Битань повалил его на землю и начал осыпать градом ударов. Он бил его по лицу, по ребрам, в живот, и хотя этот парень не использовал духовную силу, но, охваченный бешенством, вкладывал в каждый удар всю свою силу и ярость.

В этот момент вдруг раздался холодный голос, который строго приказал:

— Прекрати.

Кулак, который должен был разбить лицо Наньгун Сы, замер на полпути. Лежавший в грязи обессиленный наследник ордена Жуфэн закашлялся и отхаркнул кровавую слюну.

Разгневанный ученик замахнулся, чтобы добить его, но его рука была перехвачена на полпути.

В гневе юноша повернул голову и рявкнул:

— Ах ты тварь! Не стоило тебе…

И замолк, так и не договорив.

Потому что перед ним стоял самый сильный заклинатель мира совершенствования — образцовый наставник Чу Ваньнин.

— Прекрати.

Глаза Чу Ваньнина, словно два омута с ледяной водой, смотрели на него сверху вниз. Выражение лица образцового наставника в этот миг было сложно описать словами: казалось, на нем не дрогнул ни один мускул, но в то же время отразилось очень много самых противоречивых эмоций.

Чу Ваньнин еще крепче сжал руку разгневанного ученика Ли Усиня и, поджав губы, добавил:

— Хватит бить.

Наньгун Сы опять закашлялся и отхаркнул кровавый сгусток. Е Ванси бросилась к нему на помощь, но он отмахнулся от нее:

— Не вмешивайся. Я должен взять ответственность за деяния Духовной школы Жуфэн и ответить за все вместо моего отца.

Услышав это, вспыльчивый ученик Усадьбы Битань еще больше разозлился и попытался высвободить руку из пальцев Чу Ваньнина, чтобы продолжить драку.

Чу Ваньнин нахмурился еще сильнее:

— Хватит драться.

— Не нужно вам в это вмешиваться! Вы человек с Пика Сышэн, и это дело вас никак не касается! — юнец настолько обезумел, что, повернувшись к Чу Ваньнину, на глазах у всех начал орать на него. — Как они могли так поступить с моим наставником?! Как же так?! Отчего такое отношение к Усадьбе Битань? Сколько лет наш орден для Жуфэн был и коровой, и лошадью!! Как же так?.. За что они так с нами?!

Он вскочил на ноги и завыл в голос, а позади него стенал Ли Усинь.

В бреду глава Усадьбы Битань продолжал униженно молить о снисхождении существующего только в его пораженном кошмаром сознании Наньгун Лю:

— Ло Фэнхуа сказал, что хотел бы выменять для меня руководство по владению мечом… но он не знает, где оно находится… Вы обещали мне… Глава… вы мне обещали!.. В этом году мне исполнится семьдесят девять лет, возможно, жить мне осталось совсем недолго. Я столько лет совершенствовался, но так и не смог пройти последнюю ступень до бессмертия. Это значит, сбросив бренную оболочку, я не вознесусь на Небеса и не смогу вновь увидеть моего наставника… Единственное дело, что он поручил мне перед уходом... я так и не смог его выполнить, — каждое слово Ли Усиня падало в толпу, словно выхарканный им сгусток крови. — Я не имею права не выполнить его волю, глава!.. — громко взвыл он. — Верните его мне… верните то, что принадлежит Усадьбе Битань… отдайте этому старику!.. Я умоляю вас!..

Ученика Усадьбы Битань била нервная дрожь, рука Чу Ваньнина также немного дрожала.

В глазах юноши, полных ненависти и непонимания, стояли слезы.

Несмотря на все попытки, он так и не смог вырваться и, в конце концов, не сдержавшись, плюнул на щеку Чу Ваньнина со словами:

— Разве так поступает образцовый наставник? Все вы — бездушные звери!

— Учитель!

— Мо Жань, стой на месте! Не подходи!

Чу Ваньнин разжал руку, освобождая юношу, который тут же снова бросился с кулаками на раненого Наньгун Сы. Но внезапно перед ним вспыхнул золотой свет, и магический барьер с цветами яблони накрыл Наньгун Сы и Е Ванси, надежно защитив их от толпы разъяренных людей.

Стоявший на коленях Чу Ваньнин медленно поднялся с земли и посмотрел на мешанину из лиц разгоряченных и громко галдящих людей.

На одной стороне стоял он, на другой — лил кровавые слезы скорбящий Ли Усинь.

Словно ветка, сломавшаяся в морозный день, старческий голос Ли Усиня пронзил небесный свод:

— Пять миллиардов пятьсот миллионов по-прежнему недостаточно?..

В своем кошмаре старик все еще пытался торговаться с Наньгун Лю.

Униженный до смерти.

Такой невыносимо жалкий.

Потерявший достоинство несчастный старик, опустившийся на самое дно.

— Пять миллиардов восемьсот миллионов?

Услышав его дрожащий голос, Чу Ваньнин закрыл глаза. Под широкими рукавами его подрагивающие пальцы сжались в кулаки.

В конце концов, внятно и четко выговаривая каждое слово, он сказал:

— В прошлом мы были дружны с Жун Янь. Наньгун Сы — сын госпожи Жун.

У подножия горы Хуан более тысячи человек затихли, слушая безумный вой Ли Усиня и холодный голос Чу Ваньнина.

С одной стороны бредил Ли Усинь:

— Пять миллиардов восемьсот миллионов золотом! Глава, этого хватит? Это ведь всего три свитка «Руководства Отрезающего воду меча»!..

С другой — звучал глубокий и ясный голос Чу Ваньнина:

— Когда я покинул храмовую гору и спустился в смертный мир, у меня не было денег, и я не знал, как их заработать. Благодаря милости госпожи Жун мне было дозволено временно остаться в Духовной школе Жуфэн.

Он сделал паузу. Какое-то время в воцарившейся тишине были слышны лишь тихие всхлипы Ли Усиня.

— Однажды госпожа Жун попросила меня взять ее сына Наньгун Сы в ученики. Тогда я был очень молод и побоялся не справиться с такой ответственностью, поэтому не дал ей прямого ответа. И все же в тот год…

Чу Ваньнин повернул голову, чтобы взглянуть на лежащего на земле Наньгун Сы, после чего медленно, слово за словом, обнародовал правду, которую Наньгун Сы успел забыть:

— В тот год госпожа Жун привела своего маленького сына и вместе с ним три раза поклонилась мне в храме предков, совершив обряд передачи Наньгун Сы мне в ученики. Если бы я решил остаться в Духовной школе Жуфэн, подросший Наньгун Сы должен был стать моим личным учеником и почитать меня как своего наставника.

Чу Ваньнин поднял взгляд и во всеуслышание объявил:

— Наньгун Сы — мой ученик.

При этих словах Сюэ Мэн побелел как полотно!

Мо Жань и Ши Мэй тоже переменились в лице, но, не проронив ни звука, просто продолжали смотреть на Чу Ваньнина.

— Всем известно, что долг отца ложится на сына, но также говорят, что учитель на один день — второй отец на всю жизнь. Раз уж я принял три церемониальных поклона от Наньгун Сы, значит он имеет право называть меня отцом-наставником, — объявил Чу Ваньнин. — Теперь, зная, что его отец-наставник все еще здесь, если вы ищете мести, желаете и дальше бить и бранить моего ученика… я стою перед вами, и я не буду сопротивляться.

— Учитель!

— Учитель!..

Мо Жань, Сюэ Мэн и Ши Мэй одновременно упали на колени, Наньгун Сы тоже попытался приподняться. Из его рта продолжала течь кровь, из-за чего он мог лишь невнятно бормотать:

— Нет… я не кланялся… Я не кланялся… у меня нет отца-наставника… у меня нет учителя…

В это же время Ли Усинь вдруг испустил протяжный крик. Его усы и борода взметнулись подобно метели, когда, запрокинув голову к небесам, он широко открыл глаза, из которых потекли кровавые слезы и, задыхаясь, провыл:

— Пять миллиардов девятьсот миллионов, столько хватит? Глава Наньгун… Пять миллиардов девятьсот миллионов… это ведь очень много… Пожалей старика! Оставь мне хотя бы пару монет на гроб… ладно? Ладно?!

Он запрокинул голову так, что, казалось, еще немного — и вздувшиеся на его шее вены лопнут и она оторвется:

— Ладно!

После третьего «ладно» из горла Ли Усиня фонтаном хлынула кровь, и он умер.

Мертвое тело с глухим стуком упало на землю.

Уважаемый глава самого слабого из Десяти Великих орденов. При жизни, чтобы снискать расположение других духовных школ, он старался угождать всем, чем заслужил репутацию шута и навязчивого старикашки. Чтобы вернуть своему ордену три свитка «Руководства Отрезающего воду меча», он был обречен вести заурядную жизнь без особых свершений и, вот ирония, даже так не смог его выкупить.

Отброс и неудачник, полная посредственность.

Вот так, широко распахнув глаза, человек, что жил как пыль, упал в пыль и смешался с грязью.

Он умер.

Когда поднялся ветер, на лицах людей отразились самые разные эмоции, но никто не посмел нарушить тишину.

Мо Жань вдруг вспомнил, что на горе Цзяо спрятаны несметные сокровища, которые смогли бы возродить из пепла любую духовную школу. В конце концов, об этом знали даже в Палате Цзяндун, и Усадьба Битань, которая всегда была так близка к Духовной школе Жуфэн, не могла не понимать, что это значит.

После смерти Наньгун Лю большие и малые духовные школы пытались схватить Наньгун Сы и Е Ванси, и хотя все они утверждали, что ими движет чувство справедливой мести, было очевидно, что единственной их целью были несметные богатства горы Цзяо.

И только Усадьба Битань не включилась в эту гонку.

Все, что пыталась сделать Усадьба Битань, чтобы приспособиться к резко изменившемуся миру — это неловко и неуклюже, подчас используя самые глупые методы, подружиться с Пиком Сышэн и Гуюэе, надеясь, что в будущем они будут взаимно поддерживать друг друга.

Ли Усинь даже и не подумал о возможности прибрать к рукам все сокровища Духовной школы Жуфэн, а ведь было совершенно очевидно, что всю жизнь главы Ли этот орден унижал и эксплуатировал его и Усадьбу Битань.

Может, из-за того, что долгие годы его притесняли и использовали, этот старикан в глубине души понял, что, конечно, нужно стремиться к богатству, но не стоит ради него поступаться честью и совестью.

Мо Жань издали посмотрел на лежащего в пыли Ли Усиня, — на этого грязного, жалкого и даже в чем-то смешного старика — и внезапно осознал, почему в тот ужасный день, когда рухнула Духовная школа Жуфэн, он поменял к нему свое отношение. Когда охваченные паникой люди, думая лишь о сохранении своей жизни, пустились в бега, этот старикан тоже боялся и хотел сбежать, но, несмотря на свой страх, остался, чтобы помочь.

Совершенно очевидно, в той ситуации с его навыками он был почти бесполезен, но все же скрепя сердце он остался вместе с ними посреди бушующего моря пламени.

Именно его меч спас десятки человеческих жизней, которые, в общем-то, не имели к нему никакого отношения.

Говорят, что основатель Усадьбы Битань, овладев искусством Отрезающего воду меча, мог заставить расступиться воды реки и открыть дверь в небеса, поэтому в историю он вошел как Великий мастер клинка.

Ли Усиню не хватало всего трех свитков Руководства, чтобы овладеть этой изумительно прекрасной техникой и стать мастером клинка.

Все, что смог сделать этот человек — просто увеличить свой меч и вывезти из бушующего моря огня совершенно незнакомых ему людей, среди которых были и ученики ордена Жуфэн. Одного за другим он смог вырвать их из всепоглощающего пламени и вернуть в мир живых.

Автору есть что сказать:

сегодня вечером представления не будет.

Не имеет значения, умер главный персонаж или второстепенный, неважно, положительный он герой или отрицательный — пока он сохраняет остатки человечности, я буду следовать старому правилу и не позволю моему маленькому театру испортить атмосферу. Всех целую ~

Глава 200 - Учитель, гора Хуан открыта

Ученики Усадьбы Битань и представить не могли, что, даже не начавшись, битва у горы Хуан убьет их лидера.

Хотя Ли Усинь был в годах и в его движениях уже чувствовалась свойственная старости усталость, если бы в результате насланного на него горой Кошмара Феникса энергия в его меридианах не начала циркулировать в обратном направлении, он бы не скончался так внезапно.

В полной тишине ученики в зеленых одеждах Усадьбы Битань один за другим опустились на колени.

Скорбный вой разорвал небесный свод и ранил сердца людей. Ученик, который хотел свести счеты с Наньгун Сы, забыв обо всем, подполз к своему старому учителю и не в силах сдержать свое горе, зарыдал в голос, размазывая длинным рукавом слезы по заплаканному лицу.

Внезапно огромный барьер, закрывавший гору Хуан, загудел так, что уши заложило. Цзян Си переменился в лице и сурово прикрикнул:

— Кто-нибудь, займите место Ли Усиня, иначе сегодня мы все тут погибнем!

Сюэ Чжэнъюн просто повернул голову и позвал:

— Юйхэн! Скорее иди сюда! Помоги нам!

Чу Ваньнина не нужно было просить дважды, ведь лучшим его навыком было именно искусство работы с магическими барьерами. Звук, что они слышали, был криком злого духа феникса, а значит они все же смогли пробиться до внутреннего слоя проклятья и очень скоро смогут прорваться сквозь барьер. Однако, если сейчас они не справятся, второй попытки у них не будет, ведь отдача от этого проклятия может перевернуть горы и высушить реки. По разрушительности оно может превзойти даже поглотившее орден Жуфэн Пламя Бедствия, вот только убежать от него будет куда труднее.

Вспоров барьер острым, как меч, взглядом, Чу Ваньнин одним прыжком переместился к нему и, взмахнув рукавами, нанес удар по бреши, образовавшейся после падения Ли Усиня.

Стоило Чу Ваньнину подключиться к барьеру, как он в потрясении повернул голову и изумленно воззрился на стоящего рядом Хуан Сяоюэ:

— …

Он видел, что лицо Хуан Сяоюэ раскраснелось и покрылось испариной, тело дрожит. Со стороны казалось, что он прикладывает нечеловеческие усилия для прорыва барьера, и, очевидно, прочие главы даже не сомневались в том, что так оно и есть.

Хотя Хуан Сяоюэ мог одурачить других, но обмануть такого признанного мастера магических барьеров, как Чу Ваньнин, ему было не под силу.

Перехватив бремя Ли Усиня, Чу Ваньнин тут же почувствовал в этом месте излишне сконцентрированный напор убийственной магии, словно Ли Усинь с самого начала в одиночку боролся с потоком темной энергии, который должны были сдерживать двое. При создании заклинателями атакующей формации, удар должен распределиться более-менее равномерно между всеми включенными в нее. Подобная концентрация разрушительной энергии в одной точке довольно редкое явление, возникающее только в одном случае — тот, кто стоял рядом, вообще не прикладывал никаких сил...

На самом деле, Хуан Сяоюэ все это время только притворялся!

Чу Ваньнин пришел в ярость. Нахмурив свои черные брови, он окинул этого лицемера холодным взглядом и строго прикрикнул:

— Ты… как ты смеешь! Думаешь, это детская забава?!

— Ч… что?.. — Хуан Сяоюэ тяжело дышал, и голос его звучал не громче, чем писк комара. Казалось, еще немного — и его хватит сердечный приступ. Те главы, у которых еще остались силы, услышав шум, с трудом повернули головы.

— О чем вы, образцовый наставник… какие еще забавы?..

— Сам знаешь, какие! Почему бы тебе просто не убраться отсюда?!

Не отрываясь от барьера, Сюэ Чжэнъюн крикнул:

— Юйхэн, что ты набросился на даоса Хуана? По-твоему, сейчас время выяснять отношения? Если у тебя есть к нему вопросы, давай сначала пробьем барьер, а потом вы снова поговорите!

Взгляд Хуан Сяоюэ заметался и замер, споткнувшись об острый, как лезвие меча, взгляд Чу Ваньнина. Сердце его похолодело от страха.

С самого начала у него не было духовной силы, необходимой для участия в формации, созданной для открытия барьера горы Хуан, но ради сохранения лица он все равно вызвался помочь. Ему просто хотелось, чтобы впоследствии все в Верхнем Царстве знали, что Палата Цзяндун все так же сильна, а Хуан Сяоюэ все еще великий мастер.

Кто мог подумать, что такой рохля, как Ли Усинь, в одиночку примет на себя демоническую энергию, которой должны были противостоять они вдвоем, и пораженный проклятием так трагически скончается на глазах у всех. И, казалось бы, умер и умер, бог с ним, но нет же в итоге на его место встал Чу Ваньнин…

Этого образцового наставника Чу следовало бы изрубить на тысячу кусков!

Хуан Сяоюэ больше не нужно было ничего изображать, потому что его жирное лицо на самом деле от страха покрылось холодным потом.

Он напряженно думал: что же ему теперь делать?

Навредить себе — вот ключ к решению проблемы. Хуан Сяоюэ прикусил язык, чтобы кровь, смешавшись со слюной, выступила в уголках его губ.

— Образцовый наставник… на самом деле, вы неправильно поняли этого старика… после того как Ли Усинь упал, я правда не мог… не мог больше… больше…

Он демонстративно сильно закашлялся так, чтобы кровавые брызги разлетелись в разные стороны.

— Этот старик действительно не мог больше терпеть…

Но разве мог он обмануть Чу Ваньнина?

Духовно Ли Усинь был сильнее Хуан Сяоюэ, так что, если бы они оба старались изо всех сил, разве мог Ли Усинь упасть первым?

Он яростно взмахнул рукой и, используя призванную Тяньвэнь, отбросил Хуан Сяоюэ на три метра в сторону от барьера.

— Убирайся!

— Ой!

Перепуганные ученики Палаты Цзяндун плотным кольцом окружили своего старшего.

Многие из тех, кто стал свидетелем этой сцены, гневно уставились на Чу Ваньнина:

— Как может образцовый наставник Чу вести себя так неразумно?

— Даос Хуан отдал все силы на общее дело! С чего вдруг этот человек начал плетью махать?! Нашел время показывать людям свой дурной нрав!

— Разве правильно, пользуясь своей силой, обижать и запугивать тех, кто слабее?!

Эту брань Чу Ваньнин просто пропустил мимо ушей. Его грудь распирало от клокочущего внутри гнева, в похожих на льдинки глазах феникса горел злой огонь. Возможно, это было лишь отражение подсвеченного алым магического барьера, но в этот момент казалось, что в его зрачках пылает адское пламя.

— Я сказал, пошел вон, — его голос звучал очень тихо, но угрожающе.

Любой человек, кто хотя бы немного знал Чу Ваньнина, понимал, что если он громко кричит и ругается, то еще есть шанс его переубедить и договориться, но если он становится холодным и сдержанным, никто не сможет его остановить. Мало того, тот кто попытается вмешаться и сам может попасть под горячую руку и расстаться с жизнью под ударами не знающей жалости Тяньвэнь.

Сюэ Чжэнъюн пробормотал:

— Юйхэн… в конце концов, что случилось?..

— Хуан Сяоюэ, ты вообще использовал хоть каплю своих духовных сил, чтобы пробить барьер горы Хуан? — от возмущения на руке Чу Ваньнина, лежащей на барьере, вздулись вены. — Когда рядом с тобой Ли Усинь уже не мог в одиночку нести эту ношу, ты поделился с ним хотя бы толикой своей духовной силы?!

— Что вы такое говорите?! — возмущенно закричала младшая ученица Палаты Цзяндун. — Нашего мастера Хуана все еще рвет кровью, а вы смеете утверждать, что он недостаточно старался? Успокоитесь, только если увидите, что он умер от перенапряжения так же, как глава Ли?

Черные брови Чу Ваньнина еще сильнее сошлись над переносицей. Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент огромный барьер яростно затрясся и пошел волнами. Ладони всех глав окутало ярко-алое сияние.

Цзян Си поспешил скомандовать:

— Сконцентрируйтесь! Это последний слой! Скоро прорвемся!

— …

У Чу Ваньнина не было желания продолжать препираться с этой толпой умалишенных. Отвернувшись, он сосредоточился и, начертав заклинание прорыва, положил ладони на колеблющийся магический барьер, влив в образовавшуюся трещину всю свою духовную мощь, похожую на ослепительный поток бушующего пламени.

Загрохотало и загудело.

Содрогнулась земная твердь.

В магическом барьере горы Хуан появилась огромная брешь в два с половиной метра высотой и такая широкая, что в нее одновременно плечом к плечу могли войти пять человек.

Сюэ Чжэнъюн радостно воскликнул:

— Открылся! Мы взломали барьер!

Он стоял к трещине ближе всех и сразу же попытался заглянуть внутрь, но тут же ему в нос ударила вонь от проникших в брешь темно-красных ядовитых испарений. Невольно отшатнувшись, глава Сюэ изумленно закричал:

— Почему так воняет?!

Стоило появиться новому зрелищу, и людям сразу же перестали быть интересны препирательства Усадьбы Битань и Палаты Цзяндун. Заклинатели всех школ столпились вокруг открывшейся бреши, разглядывая проход.

Из-за исповедуемого его орденом пути совершенствования, настоятель Храма Убэй Сюаньцзин[1] оказался наиболее чувствителен к такому явлению. Перебирая четки, он торжественно объявил:

[1] 玄镜 xuánjìng сюаньцзин «черное зеркало».

— Это место от подножия до вершины завалено телами невинно убиенных людей. Боюсь, одержимых обидой и ненавистью трупов на горе Хуан намного больше, чем мы могли предположить.

Потемнев лицом, Цзян Си сказал:

— Похоже, эта шустрая крыса[2] Сюй Шуанлинь действительно свила гнездо на этой дьявольской горе, — и повернувшись к толпе, объявил: — Слушайте все! Раненые, трусливые, бесполезные и симулянты… — на слове «симулянты» его полный безбрежного холода темный взгляд остановился на лежащем на земле Хуан Сяоюэ, после чего с едва заметной усмешкой он продолжил, — все эти люди остаются у подножья горы, остальные следом за мной поднимутся на гору.

[2] 过街老鼠 guòjiēlǎoshǔ гоцзелаошу «крыса, перебегающая улицу» — обр. в знач.: предмет всеобщего осуждения; объект всенародного гнева; сокращение от 老鼠过街, 人人喊打! когда крыса перебегает улицу, каждый кричит: «Бей ее!».

Увидев, что Чу Ваньнин вошел в проем, Сюэ Мэн, не желая отставать, сразу хотел последовать за ним, но обнаружил, что Мо Жаня нет рядом. Оглянувшись, он увидел, что рядом с Наньгун Сы опять поднялась суматоха. Оказывается, что как только скорбь немного поутихла, ученики Усадьбы Битань преисполнились ненависти и решили, что пришло время свести счеты с Наньгун Сы. Несмотря на то, что Чу Ваньнин огородил его защитным магическим барьером, Наньгун Сы все еще был окружен людским стадом с искаженными бессильной злобой лицами, изрыгающими в его адрес брань и проклятья.

Сюэ Мэн с тревогой позвал:

— Мо Жань, почему ты все еще там? Все уже поднимаются в гору, поторапливайся!

— Иди вперед. Прикрой Учителя и Ши Мэя, и если что-то пойдет не так, сразу отправь мне сообщение с парящим цветком.

У Сюэ Мэна не было выбора, кроме как уйти без него.

К этому времени у подножья горы остались лишь люди из Усадьбы Битань и Палаты Цзяндун. Мо Жань проводил взглядом спину уходящего Сюэ Мэна, после чего обернулся и сказал:

— Я могу понять ваши чувства, господа, но Наньгун Сы не замешан в истории с Руководством «Отрезающего воду меча». Если господа хотят свести счеты, то, по крайней мере, стоит дождаться, пока будет пойман Сюй Шуанлинь и тогда вернуться к решению этого вопроса.

— Это совершенно разные вещи! Неважно, Сюй Шуанлинь или Наньгун Сы — ни один из них не сбежит!

— Верно! Оба должны заплатить!

Среди этих людей единственным, кто еще не окончательно утратил разум, был Чжэнь Цунмин. Пристально глядя на Мо Жаня покрасневшими от слез глазами, он спросил:

— Образцовый наставник Мо, вас и вашего учителя люди называют «образцовыми наставниками». Разве правильно, что два образцовых наставника, злоупотребляя своим статусом и положением, ради личной корысти выгораживают преступника?

— Я лишь считаю, господа, что все должно быть по закону, и если вы, в самом деле, честно хотите решить все по справедливости, то должны усмирить эмоции и согласно правилам мира совершенствования доставить Сюй Шуанлиня и прочих подозреваемых в Цитадель Тяньинь, чтобы Десять Великих орденов беспристрастно разобрались во всем и вынесли совместное решение. Разве правильно, что сейчас без суда и следствия вы стремитесь разорвать на части человека, который не имеет намерения сопротивляться? — ответил Мо Жань.

Чжэнь Цунмин: — …

Кто-то выкрикнул:

— Каких еще десять школ? Девять! Разве Жуфэн теперь можно считать духовной школой?

Чжэнь Цунмин внезапно сказал:

— Восемь, — после того, как он попытался очистить кожу своего наставника, а потом, вытирая слезы, размазал его кровь по себе, измазанное лицо этого юноши выглядело особенно потерянно и скорбно. — Осталось только восемь духовных школ… В Усадьбе Битань тоже нет главы.

— Брат-наставник…

Не обращая внимания на рыдания и стенания младших учеников, он повернул голову, чтобы взглянуть на Мо Жаня, и сказал:

— После битвы за Небесный Раскол Учитель сказал мне, что Пик Сышэн можно считать честной школой. Теперь я вижу, что, похоже, он ошибся на ваш счет.

Мо Жань: — …

— Мастер Мо, неужели вам так необходимо защищать этих двух скотов из школы Жуфэн? — спросил Чжэнь Цунмин.

Прежде, чем Мо Жань успел ответить, послышался хриплый голос Наньгун Сы:

— Мо Жань, уходи.

Е Ванси встала на одно колено рядом с Наньгун Сы, чтобы помочь ему подняться. Хотя это было по-настоящему тяжело для них, они не выглядели испуганными и растерянными, только лишь голос Наньгун Сы прозвучал чуть глуше, чем обычно:

— Молодой господин Мо, поднимайтесь на гору, это дело вас никак не касается.

Мо Жань покосился на эту парочку и сказал:

— Когда-то ты три раза поклонился моему наставнику, как своему учителю, неужто для тебя это ничего не значит? Раз уж мы оба его ученики, как это может не иметь ко мне отношения?

Пораженный Наньгун Сы выдохнул:

— Ты…

Мо Жань повернул голову и снова взглянул в лицо Чжэнь Цунмина. К этому времени вокруг него собрались не только люди из Усадьбы Битань, но и ученики Палаты Цзяндун. Словно хищные звери, почуявшие запах крови, они подходили ближе, пытаясь взять его, Наньгун Сы и Е Ванси в кольцо.

Поддерживаемый с двух сторон под руки ученицами, задыхаясь и картинно закатывая глаза, вперед выступил Хуан Сяоюэ. Зло уставившись на Мо Жаня, он оттолкнул поддерживающих его девушек и, ткнув в его сторону сухим, как сучок, пальцем, завопил:

— Этот старик с пеленок проникся принципами справедливости мира совершенствования! Как я могу безучастно наблюдать за твоими неблаговидными деяниями!

Мо Жань холодно ответил:

— Почтенный Хуан и правда пример для подражания для всего мира совершенствования. Только что он был на последнем издыхании, но не прошло и пятнадцати минут, как этот храбрый даос вновь полон сил и готов вершить справедливость. Просто восхитительно!

— Ты… кхе-кхе! — разгневанный его выпадом Хуан Сяоюэ демонстративно схватился за грудь и закашлялся так, словно в самом деле вот-вот потеряет сознание. Хотя эта сцена была сыграна превосходно, Мо Жань не удостоил ее даже взглядом.

Ученики в зеленых одеждах Усадьбы Битань объединились с одетыми в фиолетовую форму людьми Палаты Цзяндун и плотным кольцом окружили трех человек. Шаг за шагом они подступали все ближе, все еще не осмеливаясь первыми вступить в бой.

Все понимали — если сейчас не получится удачно разыграть козырь с численным перевесом, потом будет сложно что-то переиграть[3].

[3] 覆水难收 fù shuǐ nán shōu фу шуй нань шоу «разлитую воду трудно собрать» — обр. в знач.: сделанного не воротишь; то, что сделано, сделано и не может быть отменено.

Нахмурившись, Чжэнь Цунмин хрипло сказал:

— Образцовый наставник Мо, в последний раз спрашиваю: вы правда не уступите?

— А-а-а!

Прежде чем Мо Жань успел ответить, до них долетел пронзительный женский крик. Неизвестно, кто из заклинательниц так завопил, но причина стала ясна почти сразу, когда из трещины в магическом барьере горы Хуан хлынул поток непонятной темно-серой грязи.

Хуан Сяоюэ испуганно спросил:

— Что это? Оползень?

Мо Жань прищурился.

Нет, это точно не оползень.

Присмотревшись, люди похолодели от ужаса.

Из проема наружу хлынула волна обгоревших тел! Руки этих трупов пригорели к телу, остатки плоти болтались на костях, как ветхая одежда, сквозь ошметки кожи почти невозможно было разглядеть прижизненный облик.

— У-у… — кто-то не выдержал и, согнувшись, начал блевать.

— Твою мать, это слишком мерзко…

— Неужто на горе скопилось так много этой дряни?

— Это ж сколько тут мертвецов?..

Увидев этот поток мерзости, Мо Жань тоже встревожился. В это время в воздухе раздался гул и стенки открытой совместными усилиями всех глав бреши в барьере задрожали, как будто намереваясь вновь сомкнуться…

Удивительное дело, но, похоже, этот барьер имел способность к самовосстановлению! Потребовалось совсем немного времени, чтобы пробоина начала закрываться, грозясь запереть внутри всех, кто успел войти!

— Сначала поднимемся на гору, а о мести и справедливости поговорим потом, — предложил не на шутку обеспокоенный Мо Жань. — Сюй Шуанлинь сейчас где-то на вершине, так почему бы вам не озаботиться тем, чтобы поймать главного виновника?

Люди Усадьбы Битань заколебались в нерешительности, но Хуан Сяоюэ, потеребив бороду, с холодной усмешкой ответил:

— Главы самых сильных духовных школ уже поднимаются на эту гору, так что нет причин сомневаться в том, что Сюй Шуанлинь будет пойман. Но если оставить без надзора этих скользких юнцов из ордена Жуфэн, они могут и ускользнуть от нас. Если по недосмотру упустим их сейчас, то, кто знает, когда еще представится случай их поймать.

— Хуан Сяоюэ! — Мо Жань так разозлился, что в его руке алым огнем заполыхал явившийся на его зов Цзяньгуй. — Все тебе мало?!

Увидев, что он призвал божественное оружие, больше сотни человек вытащили из ножен и направили на него свои мечи, настороженно ожидая его дальнейших действий.

Мо Жань понимал, что ему вряд ли удастся избежать жестокой битвы, впрочем, это не слишком волновало его. Куда больше он был обеспокоен тем, что многие посчитают эту бойню началом противостояния со всем Пиком Сышэн…

Однако в этот момент за спиной он услышал лишенный интонаций низкий голос:

— Господа, поднимайтесь на гору. Наньгун Сы никуда не сбежит и будет ждать вас здесь.

Хуан Сяоюэ тут же ответил:

— С какой стати нам верить твоему слову, юнец? Или ты можешь заключить себя в магический круг, из которого не сможешь выйти[4]?

[4] 画地为牢 huà dì wéi láo хуа ди вэй лао «начертить на земле круг в качестве тюрьмы» — установить жесткие рамки, наложить ограничения; по преданию внутри такого круга в древности помещали преступника, чтобы устыдить его.

Холодно взглянув на него, Наньгун Сы поднялся на ноги и внезапно вытолкнул Е Ванси из магического барьера, установленного Чу Ваньнином.

— А-Сы!

Снаружи никто не мог проникнуть внутрь этого барьера, но те, кто были внутри, могли в любой момент покинуть его.

Оставшись один внутри защитной сферы, Наньгун Сы медленно достал из ножен свой меч. Отраженный лезвием свет высветил исполненное решительности лицо.

Подбородок, губы, нос.

Полные решимости глаза.

Сообразив, что он собирается сделать, Е Ванси с криком начала биться о сомкнувшийся перед ней барьер:

— Не делай глупостей!

— Предки, что основали нашу духовную школу, оставили потомкам наставление: «жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство, грабеж — семь табу благородного человека» — вымолвил Наньгун Сы. — Отринув добродетель, мой отец жил вопреки этому учению. Однако, несмотря на мое высокомерие, за двадцать шесть лет жизни я никогда не действовал опрометчиво и в части соблюдения этих семи заповедей моя совесть чиста.

Словно струя проточной воды, меч с тихим звоном полностью вышел из ножен.

— Не надо!

Мо Жань тоже понял, что он собирается сделать и постарался ослабить барьер. Однако созданная Чу Ваньнином магическая преграда была слишком прочной, чтобы ему удалось быстро справиться с ней.

Он пробормотал:

— Наньгун…

Однако Наньгун Сы не взглянул даже на Е Ванси и уж тем более не обратил внимания на Мо Жаня. Он сказал:

— Господа, раз уж сегодня вы отказываетесь поверить мне на слово, у меня нет другого выхода. К счастью, когда-то я овладел искусством наложения пут, и прямо сейчас сам заточу себя здесь. Пожалуйста, не впутывайте в это дело невиновных. Я, Наньгун Сы, запру себя в магическом круге и буду ждать вашего возвращения.

— Наньгун!

Прежде, чем этот крик затих, пролилась кровь.

Меч Наньгун Сы вонзился в землю, но между лезвием и земной твердью оказалось еще кое-что. То, что он так безжалостно пригвоздил к земле, оказалось его левой рукой…

Он в самом деле без всякой жалости, словно змею на семь цунь[5], прибил свою руку к земле. Молнии зазмеились по мечу, активируя заклинание заточения.

[5] Отсылка к идиоме *捏住了七寸 niē zhùle qī cùn не чжулэ ци цунь «схватить змею на семь цунь» — обр. ситуация, когда любое действие может привести к неблагоприятным последствиям. Считается, что если схватить змею на семь цунь (23,3 см) от головы, то можно ее полностью обездвижить, однако это очень рискованно, ведь если схватить ее чуть ниже, то она сможет поднять голову и укусить, а если выше, это может убить ее, а ловцу змей она обычно нужна живой.

Е Ванси преклонила колени перед барьером.

Кровь Наньгун Сы струилась из-под эфеса меча, окрашивая землю в алый цвет.

Е Ванси так низко опустила голову, что никто не смог разглядеть выражение ее лица, лишь только пальцы рук с побелевшими костяшками судорожно цеплялись за струящийся барьер.

Этим заклятием, прибивая к земле, укрощали свирепых зверей, злых духов и домашнюю скотину. В Верхнем Царстве не было заклинателя, который не знал бы, как им пользоваться.

Наньгун Сы использовал этот метод магического связывания, чтобы пригвоздить себя.

От пронизывающей боли его губы посинели и затряслись, но он не проронил ни слезинки. Какое-то время спустя, он поднял на столпившихся у барьера людей покрасневшие глаза, чтобы четко и внятно сказать:

— Идите.

— … — в двух своих жизнях Мо Жань очень редко встречал людей, которые могли настолько поразить его, что он лишился бы дара речи.

В прошлой жизни это удалось только Е Ванси.

Сейчас это случилось, когда он смог по-настоящему разглядеть суть человека, которого Е Ванси любила.

Когда-то он был сбит с толку: как Е Ванси могла полюбить этого незрелого юнца, который влюбился в смазливую мордашку, за внешней красотой не заметив истинной сути девушки? Разве достоин этот безмозглый «золотой мальчик» ее искренней привязанности?

Однако в эту минуту он смог посмотреть на него глазами Е Ванси.

Стоящий на коленях в грязи, истекающий кровью, но непоколебимый в своих убеждениях.

Наньгун Сы.

— Уходите! — яростно взревел Наньгун Сы. — О чем вам еще волноваться?! Или мне нужно еще и ноги к земле прибить?! Уходите!

Чжэнь Цунмин развернулся первым.

Он вернулся к телу Ли Усиня, поправил одежду, придав ему достойный вид, после чего поднял труп и пошел прочь.

— Старший брат!

— Старший брат, ты не останешься?

— Старший брат, мы что, так и уйдем? Ты собираешься спустить им все?..

— Зачем здесь оставаться? — ответил Чжэнь Цунмин. — Неизвестно, сколько продлится битва на этой горе. Думаешь, наш глава все это время должен лежать тут в грязи без приличного гроба и ждать погребения?!

Переглянувшись между собой, ученики Усадьбы Битань низко опустили головы и промолчали.

Поравнявшись с Мо Жанем, Чжэнь Цунмин нарочно задел его плечом и тихо сказал:

— Образцовый наставник Мо, запомни свои слова. После этой битвы увидимся в Цитадели Тяньинь.

— К счастью, в этом мире все еще есть Цитадель Тяньинь, которая восстановит справедливость, — тот ученик, который до этого плюнул в лицо Чу Ваньнина, шел за своим братом-наставником. Взглянув на Мо Жаня полными ненависти покрасневшими глазами, он глухо добавил, — Настоятель Цитадели, конечно, рассудит по справедливости, чтобы наш учитель мог упокоиться с миром. Мо Жань, Наньгун Сы… оба вы одним миром мазаны! Злодеи, подождите и получите по заслугам! Ждите смерти!

Автору есть что сказать:

завтра будут воспоминания 0.5 на ранней стадии почернения. На этот раз обойдется без графичного описания насилия, но чтобы сохранить остатки достоинства 0.5, я все же должна вас заранее предупредить ==

0.5: — Кто здесь достопочтенный? Этот достопочтенный даже на раннем этапе почернения был довольно опасен! Разве можно сравнивать мое величество даже с пятью глупыми юнцами, вроде 2.0? *холодная ухмылка.pgj*

Сун Цютун: — Ваше Величество, это ведь… jpg?

2.0: — Ой, он ведь безграмотный. Неуч и есть.

«Цитадель Тяньинь»

Храм для публичного суда мира совершенствования, который старше любой из Десяти Великих духовных школ.

Чтобы держать нейтралитет, обычно не принимает участия в делах мира совершенствования, оставаясь в стороне от суетного мира. Когда возникают резонансные дела, затрагивающие интересы многих духовных школ, задерживает преступников и организует справедливый суд.

Цитадель Тяньинь обладает непререкаемым авторитетом среди заклинательских школ, и для этого есть три причины: во-первых, это старейшая организация мира совершенствования, которая существует более тысячи лет. Во-вторых — Настоятель Цитадели является прямым потомком богов и людей. Ради сохранения и защиты чистоты крови должность эта передается по наследству. И в-третьих, для судейства и вынесения приговора Цитадель Тяньинь использует инструмент, оставленный богами — небесные весы. Именно поэтому заклинатели всего мира глубоко чтят этих бессмертных пророков и благоговеют перед ними.

Несколько тысяч лет духовные школы переживали расцвет и упадок, но Цитадель Тяньинь существовала всегда.

Глава 201 - Учитель, как я могу унизить тебя?

Теперь, когда люди из Усадьбы Битань ушли, у Хуан Сяоюэ не было причин оставаться. Так что, хочешь не хочешь, но ему пришлось подниматься на гору.

Надеясь побыстрее нагнать передовой отряд, Мо Жань первым бросился в брешь в барьере горы Хуан, а люди из Палаты Цзяндун последовали за ним. В целом Мо Жань был готов к тому, что ждало их внутри, но ученики Палаты Цзяндун принялись визжать как резаные…

Там были трупы.

Мертвые люди повсюду.

Они облепили стволы деревьев, свешивались с ветвей, лежали и ползали по земле. Все обозримое пространство вокруг было покрыто телами. Очень медленно они шевелились, извивались и ползли, пытаясь добраться до живых людей.

В конечном итоге гора Хуан превратилась в гору Мертвецов!

Оценив положение, Хуан Сяоюэ достал метелку[1] и, сделав внезапный выпад, за раз снес головы четырем живым мертвецам. Мо Жань никак не ожидал от старика подобной прыти. Прежде чем он успел сообразить, с чего вдруг этот старый пройдоха стал таким смелым, до его ушей донесся жалобный всхлип, после чего даос Хуан закатил глаза и, кашляя кровью, картинно повалился наземь.

[1] 拂尘 fúchén фучэнь — стар. метелка, мухогонка — кроме прямого назначения по отгонке мух и комаров, использовалась даосами как оружие.

Мо Жань: — …

Ученики Палаты Цзяндун тут же захлопотали вокруг него:

— Старший Хуан…

— Старший…

— Ничего страшного, хотя этот старик ранен, он еще может послужить общему делу, — Хуан Сяоюэ попытался подняться, но после двух безуспешных попыток его колени обмякли, и он, задыхаясь, снова упал на землю.

Ученики Палаты Цзяндун взволнованно заголосили:

— Старшему нужно выйти наружу и отдохнуть. Здесь слишком много злых чар. Это может навредить вашему сердцу.

— Да! Точно!

Хотя Хуан Сяоюэ рвало кровью, смешанной с вязкой слюной, он всячески отказывался от помощи. После третьего раунда увещеваний, с видом, выражавшим величайшее сожаление, Хуан Сяоюэ в сопровождении учеников Палаты Цзяндун покинул пределы магического барьера горы Хуан.

Этот барьер мешал людям войти, но не преграждал путь к бегству, так что очень скоро из всех адептов Палаты Цзяндун осталось лишь несколько человек. Тем временем они заметили молодого человека, который спускался с вершины к подножию. У этого заклинателя были золотистые длинные волосы, глубокие сине-зеленые глаза и холодный взгляд.

Увидев с Мо Жанем друг друга, они оба немного растерялись.

Первым пришел в себя Мо Жань:

— …Старший брат Мэй?

Мэй Ханьсюэ вежливо кивнул, продолжая хранить ледяное молчание.

Мо Жань же нетерпеливо спросил:

— Там, наверху, как там мой Учитель и остальные?

— Они ушли вперед, — в это время за спиной Мэй Ханьсюэ, пошатываясь, поднялся оживший мертвец. Мо Жань хотел было предупредить его, но в этот момент ярко сверкнул меч и Мэй Ханьсюэ, не оборачиваясь, нанес им удар, проделав в груди трупа дыру.

Когда Мэй Ханьсюэ выдернул меч, по нему стекала черная зловонная жижа. С невозмутимым выражением на лице, этот человек спокойно очистил лезвие и продолжил как ни в чем не бывало:

— Идите в гору, сначала прямо, на первой развилке повернете налево. Там очень много мертвецов, так что все сейчас заняты тем, что расчищают дорогу.

Мо Жань поблагодарил его и хотел уже броситься вперед, чтобы быстрее нагнать основную группу, как Мэй Ханьсюэ окликнул его.

— Подождите.

— У старшего брата Мэя какое-то дело ко мне?

— Глава Дворца и госпожа Жун — давние знакомые. На сердце у нашей главы неспокойно, поэтому она приказала мне вернуться и присмотреть за той парой из Духовной школы Жуфэн. Как они? Все еще ждут снаружи?

Мо Жань облегченно выдохнул:

— Да, они ждут снаружи. Наньгун Сы наложил на себя связывающее заклятие, но Хуан Сяоюэ тоже вернулся, и, боюсь, он снова может попытаться усложнить их положение. Прошу, позаботьтесь о них.

Мэй Ханьсюэ поджал губы и, не тратя время на разговоры, развернулся на носках и исчез за магическим барьером.

Не мешкая более, Мо Жань также устремился догонять основную группу.

По дороге ему бросилась в глаза одна странность: изначально он ожидал увидеть тела погибших в бою заклинателей, но повсюду были только изрубленные мертвецы, отвратительная до тошноты гниющая плоть, но ни одного «свежего» тела.

Неужели это потому, что все, кого привели с собой главы духовных школ, являются выдающимися талантами?

Так как Мо Жань спешил присоединиться к сражению, у него не было времени все хорошенько обдумать, потому, добравшись до основной группы, он ринулся в самую гущу сражения и занялся расчисткой подножья горы. Однако, странное дело: допустим, трупы, которые ему встретились по дороге были обессилены после столкновения с передовым отрядом, но теперь-то что не так? Стоило ему вступить в бой, и ощущение неправильности происходящего усилилось.

Слишком просто.

Такое чувство, что он сражается не с одержимыми жаждой крови свирепыми мертвецами, а убивает не способных оказать сопротивление простых людей.

Эта ситуация все больше тревожила его, и постепенно в голове Мо Жаня зародилась ужасная догадка…

— Пить, кхе-кхе…

Внезапно с ветки большого дерева, прямо перед ним, свесился труп с растрепанными спутанными волосами и, протянув руку, попытался схватить его за шею. Мо Жань шарахнулся в сторону, но мертвяк не унимался. Медленно повернув голову, он втянул воздух ноздрями и все-таки схватил его за плечо, после чего попытался приблизить к нему свое оскалившееся сгнившее лицо.

Хотя Мо Жаня тошнило, воспользовавшись ситуацией, он внимательно рассмотрел навязчивого мертвеца и только потом безжалостно пнул его ногой в толпу трупов, которые пытались к нему подобраться, сбив нескольких из них с ног.

— Мо Жань!

Сюэ Мэн пробился к нему и встал с ним спина к спине. Он тяжело дышал, на щеках его были брызги черной крови, глаза метали молнии:

— В чем дело? — отдышавшись, спросил он. — Эти трупы с нами шутки шутят? Хотят задавить нас числом? Почему они все такие слабые?!

Взгляд Мо Жаня помертвел, казалось, могильный холод поселился в его глазах. В прошлой жизни Наступающий на бессмертных Император был увлечен изучением черной магии. Благодаря тем познаниям, у него уже появилась смутная догадка, но сейчас все еще было слишком мало нитей, чтобы он мог уверенно связать их в единое целое.

Сквозь сцепленные зубы он процедил:

— Это не мертвые заклинатели. Это трупы обычных людей.

— Что? — изумился Сюэ Мэн, повернувшись к нему вполоборота. — Черт тебя раздери, эти мертвецы обгорели дочерна, как ты можешь определить, заклинатели они или нет? Блять, да тут даже мужчину от женщины не отличить!

Мо Жань не ответил прямо, а вместо этого спросил:

— Если бы мы с тобой дрались, я не успел увернуться и ты схватил меня за плечо, как бы ты поступил?

— …Как ты вообще мог позволить схватить себя за плечо? В рукопашной это то место, которое необходимо оберегать в первую очередь. Даже ученик-первогодка не допустит такого промаха!

— А почему его нельзя касаться?

— Духовное ядро слишком близко! Схватить за плечо — все равно что схватить половину ядра. Если после этого мне вздумается ударить в середину груди, можешь сразу попрощаться с жизнью!

— Допустим, — сказал Мо Жань. — Только что этот зомби таким же образом схватил меня…

Сюэ Мэн испугался не на шутку:

— Ты почему такой неосторожный? Жить надоело?!

Мо Жань поспешил вклиниться в его тираду:

— И он пальцем не шевельнул.

— А?

— С такого близкого расстояния он даже не подумал использовать вторую руку, чтобы нанести удар по моему духовному ядру. Для совершенствующихся защита своего ядра и атака на духовное ядро другого человека — привычка, въевшаяся в костный мозг. Ты верно подметил, даже ученик-первогодка духовной школы не допустил бы такой промах. И превратившись в живого мертвеца, в рукопашном бою он сражался бы так, как его научили, но этот труп не сделал ничего.

Мо Жань помолчал, затем мрачно продолжил:

— Почему он не воспользовался этой возможностью? Есть два варианта. Он не додумался или просто не мог.

Сюэ Мэн: — …

Мо Жань продолжил развивать свою мысль:

— Руки-ноги целы, и такой шанс, который просто невозможно упустить. Поэтому, скорее всего, он не подумал о такой возможности… Боюсь, именно потому, что при жизни большинство из этих людей были простыми смертными, после гибели они не могут быть достойными противниками собравшимся здесь заклинателям, и именно поэтому среди нас до сих пор нет ни одного раненого.

Ошарашенный его предположением, Сюэ Мэн переспросил:

— Но как так вышло? Зачем Сюй Шуанлиню заваливать гору Хуан трупами простых людей? Почему с его способностями он не попытался взять под контроль заклинателей?

— Также одно из двух: он либо не мог, либо просто не додумался.

— Как он мог не додуматься?!

— Раз так, остается одно: он не мог, — взгляд Мо Жаня потяжелел. Искрящийся Цзяньгуй отразился в его черных глазах, словно жидкий металл, льющийся в безбрежный океан сгустившихся сумерек. — Духовных сил Сюй Шуанлиня недостаточно, чтобы управлять таким количеством заклинателей при помощи техники Вэйци Чжэньлун.

— Если управлять этими слизняками — все, на что он способен, разве он не слабак?

Отступив на шаг, Сюэ Мэн пнул слишком близко подобравшегося мертвяка в толпу напирающих трупов и растерянно спросил:

— Так что делать-то? Как это остановить?

Мо Жань промолчал, но то, что было смутной догадкой стало обретать все большую ясность.

Понаблюдав за сражением заклинателей с трупами, вскоре он заметил нечто необычное: как только у мертвеца были отсечены руки, ноги, голова, он падал на землю, и в тот же миг из-под земли появлялись тонкие ростки лозы. Вонзаясь в мертвое тело, с чавкающим звуком они вырывали из его груди то, что когда-то было сердцем, и вместе с ним скрывались под землей.

Это было не так трудно заметить, но в хаосе битвы вряд ли кто-то обратил внимание на эти мелкие и тонкие нити. Их можно было обнаружить, только если замереть рядом и наблюдать.

— Мо Жань? — окликнул его Сюэ Мэн, но Мо Жань не обратил на него внимания.

Вдруг он стремительно рванулся вперед и схватил за шею одного из мертвяков. Вытащив другой рукой скрытый в рукаве маленький кинжал, он вонзил его прямо в сердце трупа.

Черная кровь брызнула ему на лицо!

Широко разинув рот, изумленный Сюэ Мэн отступил на пару шагов, буквально лишившись дара речи.

Сначала он подумал, что Мо Жань, похоже, сошел с ума…

Он видел лишь его точеный профиль, когда тот быстро вскрыл грудную клетку трупа и, достав оттуда грязно-серое сердце, раздавил его. Внутри гниющей плоти оказалась скрыта маленькая круглая шашка — камень для вэйци.

Удивляться тут было нечему: все трупы на горе Хуан явно находились под контролем техники Вэйци Чжэньлун, но Мо Жаня интересовал вовсе не этот черный камень… Невзирая на нестерпимую вонь, он продолжил тщательно копаться в месиве из гниющей плоти и крови.

Сюэ Мэн не выдержал и, согнувшись пополам, проблевался.

— Ты! Ты ненормальный?.. Это так омерзительно… оу…

Не обращая на него внимания, Мо Жань тщательно перебирал сгустки крови, пока, в конце концов, не нашел то, что искал.

Осмотрев камень, он обнаружил присосавшееся к нему багряно-красное насекомое... пожирающего души жука-шихунь.

В тот же миг из земли вдруг вырвались десятки тонких отростков ползучей лозы и устремились к окровавленным рукам Мо Жаня! Он начал быстро уклоняться, но плети лозы продолжали настойчиво следовать за ним, словно утянуть под землю эту шашку вместе с жуком для них было вопросом жизни и смерти.

Теперь Мо Жань полностью осознал замысел Сюй Шуанлиня и способ, которым он планировал его реализовать.

Волосы на его теле встали дыбом, кровь застыла в венах…

Потому что за исключением Наступающего на бессмертных Императора, никто в мире не мог додуматься применить эту темную секретную технику подобным образом!

Так же как Чу Ваньнин когда-то изобрел «Десять тысяч волн, обращенных вспять», эти черные камни, жуки-шихунь и толпа зомби были частью хорошо знакомого Мо Жаню боевого построения «Формирование Единого сердца», которое было создано им в прошлой жизни!

Если прежде это были всего лишь догадки, то воссоздание этого формирования было для него равносильно удару пыльным мешком по голове. Исходя из этого, еще два его предположения можно было принять как свершившийся факт:

Во-первых, в этом мире, кроме него, есть как минимум еще один возрожденный.

Во-вторых, этот возрожденный очень хорошо знаком с техниками Наступающего на бессмертных Императора из прошлой жизни.

У Мо Жаня затряслись руки. Он еще крепче сжал в ладони черный камень с присосавшимся к нему красным жуком. Просачиваясь между пальцев, вонючая кровь капала на землю.

Он автоматически уворачивался от атакующих его со всех сторон тонких лоз, но в голове у него царил полный хаос.

Вместе с волной панического ужаса в его памяти всплыли обрывки воспоминаний из прошлой жизни…

Тогда ему было всего лишь девятнадцать.

К тому времени Небесный Разлом, ведущий в Призрачное Царство, был закрыт, Ши Мэй похоронен, а он уже полгода втайне ото всех практиковал технику Вэйци Чжэньлун. Правда, на этом пути его пока преследовало невезение, и он снова и снова терпел неудачи.

Вплоть до того дня.

Сидевший в позе лотоса девятнадцатилетний Мо Вэйюй медленно открыл глаза. Он развел сложенные руки и увидел, что в центре бледной ладони лежат две черных как смоль шашки вэйци... Это был первый раз в его жизни, когда в результате усердной работы ему удалось создать два черных камня Вэйци Чжэньлун.

До этого он перепробовал тысячи самых разных методов, однако все его попытки окончились неудачей. Мо Жань раздобыл очень старый свиток с описанием запретной техники, но записи там были слишком сложны для понимания, а попросить совета у Чу Ваньнина он, конечно, не мог. На самом деле, в то время он уже не очень-то и хотел с ним разговаривать. Смерть Ши Мэя пролегла между ними пропастью, которую невозможно было заполнить.

Фактически от их отношений учителя и ученика осталась одна видимость. С тех пор, как он встал на темную стезю и обнажил свою дьявольскую натуру, иногда ему встречался мужчина, одетый в белое. Всякий раз, повстречав его на пути, он проходил мимо, не проронив ни слова, словно и не видел вовсе.

На самом деле, несколько раз, когда они расходились на мосту Найхэ, Мо Жань боковым зрением подмечал, что Чу Ваньнин, казалось, хотел что-то сказать ему. К сожалению, обостренное чувство собственного достоинства не позволяло Чу Ваньнину проявить инициативу и первому заговорить со своим учеником. Что до Мо Жаня, то он не собирался давать ему ни единого шанса, поэтому, заметив его колебания, еще больше ускорял шаг и уходил, не оглядываясь.

В конечном итоге эта ошибка легла неподъемным грузом на их плечи.

Так как не было никого, кто мог бы помочь ему, Мо Жань потратил очень много времени на то, чтобы более или менее понять суть техники, изложенной в тайном свитке, самым главным в которой было: все камни для Вэйци Чжэньлун, — неважно черные или более мощные, способные на создание эмпатической связи, белые шашки вэйци, — должны быть созданы из концентрированной духовной силы «игрока».

Чтобы сделать одну шашку, необходимо было потратить колоссальное количество духовной энергии. К примеру, на создание одного черного камня требовалось столько же духовной силы, сколько хватило бы на сотню сильнейших атак, а для создания белого нужно было в один миг израсходовать запас духовной энергии мастера уровня Чу Ваньнина.

Другими словами, даже если человек обладал незаурядным умом и достиг совершенства в понимании сути техники Вэйци Чжэньлун, но не имел достаточного запаса духовной энергии, все это было совершенно бесполезной тратой сил, и ему оставалось только мечтать, да разглагольствовать. Хотя Мо Жань был невероятно духовно одарен от природы, в конце концов, в то время он был всего лишь юношей, которому не исполнилось и двадцати, поэтому, несмотря на то, что он прикладывал все силы, его очень долго преследовали неудачи, и в итоге ему удалось создать лишь два черных камня, которые, наконец-то, лежали у него на ладони.

В свете единственной свечи, едва освещающей его лицо, в лихорадочно блестевших глазах Мо Жаня отразились две черные шашки вэйци.

Он все-таки смог сделать это!

В этот момент его совершенно не волновало количество камней. Уже то, что у него получилось создать из своей духовной энергии камни для техники Вэйци Чжэньлун, приводило его в восторг. Он сделал это!

Его красивые черты внезапно исказились, и он вдруг стал похож на свирепого хищного зверя.

Когда Мо Жань вышел из комнаты, где практиковал секретную технику, у него закружилась голова — наполовину от блаженства, а наполовину оттого, что изготовление этих двух черных камней истощило все его духовные силы. Оказавшись на улице, он был ослеплен ярким солнечным светом, в глазах зарябило, и дыхание сбилось. Его лицо покраснело, затем побелело, все поплыло перед глазами. Заметив вдали два размытых силуэта приближающихся учеников Пика Сышэн, Мо Жань собрал силы на то, чтобы спрятать камни в своем мешке цянькунь, после чего упал на землю и потерял сознание.

Пребывая в полузабытьи, он знал, что его перенесли обратно в его комнату в общежитии и положили на узкую кровать. С трудом приоткрыв глаза, он увидел, что рядом с ним кто-то сидит.

У него был жар, болела голова, и никак не получалось рассмотреть лицо посетителя. Он только смутно чувствовал, что его глаза смотрят на него с искренним участием и беспокойством…

— Ши[2]…

[2] Ши Мэй и Шицзунь (Учитель), начинаются с одного иероглифа 师 «ши».

Его губы шевелились, но голос пропал. Не в силах договорить, он не смог сдержать слезы, которые беззвучно полились из его глаз.

Человек в белом молча смотрел на него, а потом Мо Жань почувствовал, как теплая рука нежно коснулась его лица, вытирая слезы. Вздохнув, он очень тихо сказал:

— Ну что ты плачешь?

— …

«Ши Мэй, ты ведь вернулся?

Ты можешь не уходить?.. Не умирай… не бросай меня одного…

С тех пор как мама покинула меня, в целом мире никто, кроме тебя, не был ласков и добр со мной. Все остальные лишь презирали и отвергали меня, никто не хотел оставаться со мной рядом…

Ши Мэй, не уходи…»

Даже если бы захотел, Мо Жань не смог бы остановить эти потоки горячей соленой влаги, льющиеся из его глаз. Пусть он чувствовал себя слабаком и размазней, но продолжал рыдать в голос, и даже во сне слезы продолжали течь по его щекам.

Все это время молчаливый гость тихо сидел на краю его кровати и просто держал его за руку. И пусть он не проронил ни слова и его поддержка выглядела неловкой, но он не покидал его ни на минуту и постоянно был рядом.

Мо Жань вдруг вспомнил о лежащих в его мешке цянькунь двух черных камнях вэйци, каждый из которых, несомненно, был источником и семенем зла. Но также они были его выстраданным козырем в борьбе против воли Небес.

Чтобы создать камень для Вэйци Чжэньлун мало было истратить огромное количество духовной энергии, в конце требовалось принести жертву, которой должна была стать его чистая душа.

Взгляд Мо Жаня под мокрыми от слез ресницами затуманился. Взглянув на призрак Ши Мэя, он пробормотал:

— Прости… если бы ты был жив, я тоже…

Я тоже не захотел бы пойти по этому пути.

У него не осталось сил и, так и не договорив, он крепко заснул, а когда проснулся, человек в белом уже ушел. Конечно, первой мыслью было, что все это ему только приснилось, однако он помнил, что в его комнате была зажжена курильница с благовониями, которую ему дал Сюэ Чжэнъюн. Хотя ароматный дым успокаивал и умиротворял, ему не нравился этот запах.

Благовония погасли, хотя длинная ароматическая спираль еще не догорела, а значит ее потушили.

Кто-то заходил сюда?

Мо Жань сел и тупо уставился на курильницу. Если честно, ему просто не хотелось думать об этом. Он увидел свою одежду, перевязь, божественный меч, которые были аккуратно разложены на столе. Там же лежал его мешок цянькунь.

Он вдруг очнулся и босиком бросился его проверять.

Раскрыв мешок, он убедился, что, к счастью, все три сложных узла, которые он завязал, прежде чем упасть в обморок, были на месте.

Мо Жань вздохнул с облегчением и, перетряхнув мешок, обнаружил на дне две иссиня-черных шашки для партии Вэйци Чжэньлун. Словно два замысливших зло демонических глаза, они безмолвно взирали из темноты, выжидая возможность, чтобы пожрать его с потрохами.

Он замер, какое-то время неотрывно глядя на эти черные камни.

Похоже, это и правда была его судьба… Если бы тогда Чу Ваньнин перевернул мешок цянькунь Мо Жаня… все изменилось бы.

Но Чу Ваньнин никогда не стал бы рыться в чужих вещах. Он даже в открытую перед ним торбу не заглянул бы дважды.

Мо Жань зажал в ладони свои черные шашки. В горле пересохло, кадык заходил ходуном, а сердце застучало, как барабан.

И что ему делать? Как теперь использовать эти два камня?..

Теперь, когда ему наконец удалось создать такое совершенное оружие, Мо Жаню не терпелось его опробовать... Вот только на ком? Словно удар молнии, в его голове вспыхнула совершенно безумная идея.

Чу Ваньнин.

Мо Жань хотел загнать этот камень в Чу Ваньнина.

После того как он поместит его в этого бездушного и черствого лицемера, станет ли тот послушным его воле? А если он прикажет ему опуститься на колени, сможет ли устоять на ногах?

Интересно, а получится ли у него приказать Чу Ваньнину встать перед ним на колени, валяться у него в ногах и молить о прощении? Он мог бы даже заставить Учителя называть его хозяином, изводить, колоть, кусать и рвать его в клочья!

От этих мыслей глаза перевозбужденного Мо Жаня лихорадочно заблестели.

Да, он сможет изводить его…

Что будет самым болезненным для этого вознесшегося над смертными богоподобного небожителя? Что станет для него самым большим унижением?

Ему нужно опорочить его…

Мо Жань крепко сжал камни в кулаке. Во рту пересохло, горло горело огнем, и эта неутолимая жажда лишь усиливалась. Охваченный сильнейшим возбуждением и тревогой, в предвкушении Мо Жань снова и снова облизывал потрескавшиеся губы, мечтая поскорее увидеть, как Чу Ваньнин покорно склонит перед ним свою белую шею. Он представил, как протянет руку и прикоснется к ней, чтобы почувствовать этот приятный трепет страха перед ним, и потом…

Сжать пальцы и сломать ему шею? Раскрошить его кости в порошок?

Мо Жань понял, что это не доставит ему удовольствия.

Без всякой видимой причины он вдруг ощутил себя опустошенным и неудовлетворенным.

Если Чу Ваньнин просто умрет, это будет как-то слишком скучно и бессмысленно. Даже фантазировать об этом нисколько не хотелось. Он хотел увидеть, как сломленный и раздавленный Чу Ваньнин плачет и ползает у его ног, желал наблюдать, как сгорая от стыда и гнева, он мечтает о смерти, но продолжает жить.

Даже тогда Мо Жань интуитивно чувствовал, что есть лучший способ излить на него свой гнев.

Он приложил к губам шашку вэйци и, ощутив губами холод ее острого края, хрипло пробормотал:

— Ты не сможешь удержать меня, Чу Ваньнин. Очень скоро настанет тот день, когда я прикажу тебе…

Прикажу тебе что?

В то время он еще не осознал, что именно так яростно хочет получить, и не смог понять, что в тот момент над всеми прочими его желаниями преобладали жажда подчинить Чу Ваньнина и сексуальная тяга к нему.

Но уже тогда многими его действиями управлял пробудившийся в нем звериный половой инстинкт самца. Движимый этой животной жаждой обладания, он страстно желал первое же изготовленное им семя зла вложить именно в Чу Ваньнина. Он хотел испачкать его!

Повинуясь порыву, Мо Жань встал, толкнул дверь и вышел наружу…

Автору есть что сказать:

Сегодня слишком много дел, не успела разобраться с сообщениями и тегнуть запись. Все оставляю на завтра Q_Q Прошу прощения, просто пашу, как лошадь. Постановку для своего маленького театра тоже не придумала. Кажется, еще немного — и бездыханной рухну на пол.

0.5: — Хочешь маленький театр? Этот достопочтенный сам по себе театральная студия.

2.0: — Забудь, ты театр, работающий в ночную смену.

0.5: — Вчера ты сказал, что я неграмотный, и я это стерпел. Но сегодня ты называешь мою театральную студию порнографической! Лжец, где твоя совесть?!

Глава 202 - Учитель впервые встретился с демоном

Однако, потоптавшись в нерешительности возле Павильона Алого Лотоса, Мо Жань немного успокоился и не совершил ничего безумного.

Это было слишком опасно.

Мо Жань впервые создал камни для Вэйци Чжэньлун и еще не разобрался в их действии. Если бы он опрометчиво взялся проверять свою недоработанную технику на мастере уровня образцового наставника, ему вряд ли удалось бы надолго задержаться в мире живых.

Так, после долгих колебаний, Мо Жань обуздал свой первый порыв и покинул Павильон Алого Лотоса. Всесторонне все обдумав, он решил поместить два черных камня Вэйци Чжэньлун в тела двух младших учеников Пика Сышэн. В будущем ему нужно будет провести множество опытов, чтобы разобраться во всех аспектах запретной техники, поэтому юные ученики с нестабильным духовным фундаментом в данном случае были самым верным выбором.

Это был прохладный вечер, когда сумерки уже накрыли вершины гор. Мо Жань быстро вскинул руку, готовясь вживить свои черные камни в выбранных жертв. Он неотрывно смотрел на двоих ребят, которые на берегу реки устроили шутливое соревнование по запусканию камешков по воде. От напряжения его рука тряслась, а зрачки сузились до размеров булавочной головки. Лунный свет высветил из тьмы его безжизненное и очень бледное лицо, когда, упрямо поджав губы, он вышел вперед и легким движением пальцев совершил бросок.

Это был первый раз, когда Мо Жань использовал эту чудовищную запретную технику, да еще и на живых людях, поэтому он был взволнован и напряжен до предела.

— Хм…

Обе его жертвы вдруг упали на колени. Мо Жань же, как птица, испуганная натянутым луком, или злодей, что, совершая идеальное убийство, боится даже легкого дуновения ветерка, тут же спрятался в ближайших кустах. От волнения его быстро бьющееся сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из глотки.

Тук-тук-тук.

После того как он убедился, что даже несколько минут спустя эти двое, пребывая в полной прострации, так и стоят на коленях, его бешено колотящееся сердце наконец начало замедлять свой бег.

Нижние одежды Мо Жаня промокли от холодного пота, а кожа на голове онемела, но он набрался смелости и вылез из кустов.

Теперь он вновь стоял в полный рост под серебристым светом луны на покрытой галькой речной отмели. Хотя внешне Мо Жань выглядел почти невозмутимым, но по-прежнему не осмеливался дышать полной грудью и двигался так же тихо и осторожно, как молодая змея, выползшая в сумерках на охоту.

Остановившись около своих жертв, он склонил голову, рассматривая этих двух младших учеников.

Только что они шумно играли, а сейчас со спокойными, словно стоячая вода, бледными лицами застыли перед ним, как две коленопреклоненные статуи. Мо Жань беззастенчиво изучал их, а они даже головы не подняли, замерев в одной позе.

— …

Он пошевелил пальцем, пытаясь с помощью тайной техники заставить их сдвинуться с места.

Ударившись друг о друга, ученики медленно встали. В их черных остекленевших глазах Мо Жань видел лишь свое собственное отражение.

Оно не было очень четким, но, непонятно почему, Мо Жаню казалось, что он смотрится в идеальные зеркала, которые отражают его во всех деталях, вплоть до прилипшего к рукаву волоса. В этих глазах на фоне полной луны он увидел демона с бледным лицом и сияющими алым огнем глазами.

Словно со стороны Мо Жань услышал свой дрожащий голос, который хрипло приказал:

— Назовите свое имя.

Ответом ему стали два лишенных эмоций звонких голоса, которые в унисон произнесли:

— Имя не зависит от меня.

Сердце Мо Жаня снова забилось быстрее, кровь понеслась по венам, как пущенные во весь опор кони, кадык судорожно дернулся, прежде чем он с трудом выдавил следующий вопрос:

— Где ты находишься?

— Место не зависит от меня.

— Какой сегодня день?

— Время не зависит от меня.

Черные камни, являясь самой низшей шашкой на доске Вэйци Чжэньлун, не могли дать ответа на три эти вопроса: они не знали своего имени, а также где и в каком времени они находятся.

…Все определял их хозяин.

И это полностью соответствовало тому, что он прочитал в древнем свитке.

Мо Жань содрогнулся всем телом. Как ни странно, осознав, что он своими руками смог создать два полноценных черных камня, он трепетал не от восторга, а от панического ужаса.

Чего он боялся? Он и сам не понимал, но сердце и душа его пребывали в хаосе и смятении.

Он только знал, что сейчас стоит на краю пропасти… Нет, он уже падает в эту бездну — туда, где его ждет лишь тьма и непроглядная чернота, где нет смерти, нет света, нет цели и нет дна.

Ему казалось, что в этот миг его душа, обливаясь кровавыми слезами, вопила от боли, но, на его счастье, эта агония не длилась долго. В конце концов, его душа раскололась, разбилась вдребезги и рассыпалась на мельчайшие осколки, разлетевшиеся по белу свету мельчайшей пылью.

Мо Жань протянул дрожащую руку и коснулся щеки одной из своих марионеток.

Он тяжело сглотнул, но во рту не было слюны, сухие губы потрескались, а красивое юное лицо исказилось в уродливой гримасе. Уставившись на этого младшего ученика, он задал последний вопрос:

— Чего ты хочешь?

— Я хочу без сожаления пожертвовать жизнью ради хозяина этого камня.

— …

Мо Жаня перестало трясти.

В один миг весь мир затих, успокоился и стал холоднее льда.

Он создал два камня и использовал их, чтобы превратить этих младших братьев, имен которых он даже не знал, в послушных его воле безвольных марионеток. Если он скажет им идти на восток — они не смогут пойти на запад, если захочет, чтобы убили друг друга — они не сумеют ослушаться.

Он и правда их хозяин.

На доске Вэйци Чжэньлун легче всего управлять мертвецами, а самых больших затрат духовных сил требует контроль над живыми людьми.

Но Мо Жань от рождения обладал невероятно сильной и подавляющей духовной энергией, поэтому, благодаря своему природному таланту, он с первого раза смог создать камни Вэйци Чжэньлун, способные управлять двумя живыми заклинателями, пусть даже это были зеленые юнцы, только вставшие на путь совершенствования.

Справившись с первым испугом, Мо Жань вдруг почувствовал возбуждение и невероятный душевный подъем. Казалось, перед его глазами начал разворачиваться свиток с грандиозными замыслами, наполненный яркими красками чувственных удовольствий: песнями, женщинами, вином, сиянием золота, серебра и парчи. Теперь, чего бы он ни пожелал в этом мире — все было в его руках.

Все что любил, он теперь мог крепко сжать в кулаке и не выпускать.

Все, что ненавидел, он мог растереть в порошок.

Мо Жань был так взволнован, что его сердце забилось еще быстрее, но уже не из-за панического страха, а от восторга, в который привела его удивительная техника Вэйци Чжэньлун! Третья запретная техника!

В тайне ото всех он изучал ее и из-за своего невежества терпел поражение несметное количество раз, но, в конце концов, все-таки смог… наконец-то ему удалось… он отлично справился!

Весь мир теперь у него в кармане!

Имея в распоряжении эти черные шашки, он сможет сделать даже то, о чем раньше не мог и мечтать, заполнив все земли от Великой Пустыни до заречья Цзяннани[2] своими верными приспешниками[3]!

[2] Мобэй 漠北 mòběi — земли на севере: устаревшее название пустыни Гоби в Монголии, Цзяннань 江南 jiāngnán — земли на юге: правобережье реки Янцзы.

[3] 爪牙 zhǎoyá чжаоя «когти и клыки» — приспешники, прихвостни, агентура.

Перед глазами все переливалось яркими красками и радужными узорами.

Казалось, теперь он может сделать что угодно, он…

— Мо Жань.

Внезапно хорошо знакомый холодный голос обрушился на его радужные мечты.

На него словно вылили ведро холодной воды. В один миг все его величественные башни и белокаменные дворцы рассыпались песком, а сам он рухнул с небес на землю, прямо в грязь удручающей реальности.

Мо Жань медленно обернулся. Его горящий алым огнем хищный взгляд упал на бесстрастного человека в белом, стоящего на освещенной лунным сиянием галечной отмели.

— …

Вряд ли Мо Жань смог бы припомнить момент, когда он хотел видеть Чу Ваньнина меньше, чем сейчас.

— Что ты здесь делаешь?

Мо Жань стиснул зубы, его руки невольно сжались в кулаки. Он совершенно точно не был готов дать ответ на этот вопрос, ведь за его спиной все еще стояли далеко не идеальные первые черные шашки Вэйци Чжэньлун. Он понимал, что если Чу Ваньнин подойдет поближе и присмотрится повнимательнее, то, конечно же, сразу заметит странность в их поведении, и тогда все его планы пойдут прахом.

Учитывая крутой нрав Чу Ваньнина, он наверняка вытянет из него все жилы, переломает ноги, уничтожит его духовное ядро, а потом спалит все те записи, которые он скопировал в запретной секции библиотеки.

Увидев, что он молчит, Чу Ваньнин чуть нахмурился и своими белыми шелковыми сапогами ступил на песок, сделав первый шаг в его направлении.

Но на самом деле это был лишь один шаг — только шаг и все. Сразу же остановившись, Чу Ваньнин посмотрел на юных учеников, стоящих у Мо Жаня за спиной.

Не оглядываясь, Мо Жань чуть-чуть пошевелил мизинцем. В этот момент он вложил все свои духовные силы, чтобы мысленно выкрикнуть команды своим черным шашкам, и в итоге все-таки смог заставить этих младших учеников действовать так, как ему было нужно.

Один из них со смехом сказал:

— У тебя недолет! Только что я совершенно точно бросил дальше тебя.

— Надуть меня хочешь! В любом случае ты… Ох, старейшина Юйхэн!

Эти двое вели себя как обычные ученики, застигнутые в разгар веселой забавы. Увидев Чу Ваньнина, они сначала испуганно замерли, после чего поспешно поприветствовали его... Однако, глядя в их глаза, Чу Ваньнин чувствовал, что в них есть что-то неправильное, хотя и не мог точно сказать, что именно его так смущает.

— Приветствую старейшину.

— Приветствую старейшину Юйхэна.

Оба ученика растянули губы в вежливых улыбках и, должным образом поприветствовав Чу Ваньнина, попытались по-быстрому сбежать.

Все еще хмурясь, Чу Ваньнин внимательно наблюдал, как две марионетки Мо Жаня спокойно идут по отмели в направлении бамбуковой рощи, то и дело задевая друг друга плечами… Проводив их взглядом, он обернулся, чтобы снова пристально посмотреть на Мо Жаня. В этот момент тот почувствовал настолько сильное облегчение, что не сдержался и глубоко вздохнул. Но не успел он выдохнуть, как Чу Ваньнин вдруг скомандовал:

— Стойте.

— …

Лицо Мо Жаня немного напряглось. Он впился ногтями в ладонь так, что остались красные следы, но не проронил ни звука, с нарочитым спокойствием наблюдая за каждым движением Чу Ваньнина и мельчайшими изменениями в выражении его лица.

— Вернитесь, — приказал Чу Ваньнин застывшим в ступоре марионеткам.

У Мо Жаня не было иного выхода, кроме как, сцепив зубы, позволить своим пешкам подчиняться чужим приказам и, медленно вернувшись от опушки бамбуковой рощи, встать перед Чу Ваньнином.

Полная луна выплыла из-за маленького облака.

В ярком лунном свете Чу Ваньнин пристально вглядывался в лица этих учеников и вдруг, подняв руку, приложил кончики пальцев к шее одного из них.

Мо Жань не сводил с него глаз. Несмотря на внешнюю безмятежность, в этот момент его сердце сорвалось на бешеный бег.

Он понял, что Чу Ваньнин почувствовал, что дело нечисто, и решил проверить пульс. Конечно, его Учитель не хуже Мо Жаня знал, что осваивающие Вэйци Чжэньлун новички обычно могли взять под контроль только мертвое тело. Хотя эти две марионетки были изготовлены из живых людей, Мо Жань не был до конца уверен в совершенстве своей техники и не знал точно, убил он или нет этих юнцов, когда забивал в их сердца камни.

— …

Неизвестно, сколько времени длился этот напряженный момент, но в конце концов Чу Ваньнин опустил руку и, с досадой взмахнув рукавом, сказал:

— Идите.

Мо Жань чувствовал себя так, словно к его шее прижали острый нож и теперь, наконец, убрали… хорошо еще, что Чу Ваньнин ничего не заметил. Все-таки есть высшая справедливость, и на этот раз Небеса позволили ему прямо под носом у Чу Ваньнина украсть чужие жизни.

Дождавшись, когда ученики скроются в роще, Чу Ваньнин заглянул ему в глаза и спросил:

— Уже очень поздно. Почему ты здесь?

— Просто мимо шел, — с вызовом ответил Мо Жань. На самом деле, он не пытался спровоцировать конфликт, скорее наоборот, специально выбрал этот наглый тон, чтобы не вызвать лишних подозрений, ведь их отношения с Чу Ваньнином давно нельзя было назвать теплыми. Может быть, именно из-за его холодной непочтительности, изначально преисполненный сомнениями Чу Ваньнин неодобрительно поджал губы и так и не нашелся, что сказать.

Что до Мо Жаня, он ни минутой дольше не хотел оставаться с ним наедине, поэтому поспешно отвел глаза и пошел прочь. Но когда он собирался пройти мимо Чу Ваньнина, их плечи столкнулись, и тот внезапно произнес одну фразу, которая заставила Мо Жаня напрячься и замереть.

— Недавно кто-то прокрался в запретную секцию библиотеки.

— … — Мо Жань не обернулся, но в этот миг его глаза опасно сверкнули.

— Тебе должно быть известно, что там хранятся несколько древних книг из тех, что распределили между собой Десять Великих орденов. В них содержатся записи о запретных техниках...

Мо Жань остановился и спокойно ответил:

— Я знаю.

— На самой важной из этих книг есть явные следы того, что кто-то ее перелистывал.

— А причем тут я? — с холодной усмешкой спросил Мо Жань.

Он держался из последних сил, прекрасно понимая, что стоит сияющей золотом Тяньвэнь явить себя миру и устроить ему Небесный Допрос, как взращенный в его душе внутренний демон и все его преступные замыслы окажутся перед Чу Ваньнином как на ладони.

Тогда всем великим мечтам и амбициозным планам Мо Вэйюя сразу придет конец.

После продолжительной паузы Чу Ваньнин сказал:

— Мо Жань, до каких пор ты будешь упрямиться?

В его тихом голосе явно слышались нотки печали и удрученности.

— … — Мо Жань не ответил, но мысленно уже представил, что будет дальше.

Наверняка сейчас расплавленным золотом вспыхнет в ночи и обовьет его Тяньвэнь, и Чу Ваньнин, в полном соответствии с так лелеемым им образом благородного человека, задаст свой первый вопрос: как такая подлая тварь, как он, которую даже с безвинным животным сравнить стыдно, посмела сотворить подобную мерзость? Так или иначе, в глазах Чу Ваньнина он всегда был именно такой бездушной тварью…

— Ты что, не понимаешь, насколько это опасно?

Это прозвучало как-то совсем неправильно.

Мо Жань отстраненно обдумал эту странную фразу.

А потом в некоторой растерянности повернул голову и наконец посмотрел в освещенное ярким светом луны лицо Чу Ваньнина.

Лицо Учителя выглядело бледнее, чем обычно, за морщинкой между чуть нахмуренными бровями скрывалось явное беспокойство, ясные глаза внимательно изучали Мо Жаня, словно пытаясь прочесть его мысли, но на самом деле не видели ничего.

— Если кто-то в ордене практикует это запретное искусство, то он будет убивать людей. Ты не спишь по ночам и гуляешь один в глуши, неужто тебе жизнь не дорога?

— …

Практически сквозь зубы Чу Ваньнин приглушенно и мрачно произнес:

— После того, как ты своими глазами видел, сколько людей погибло во время битвы при Небесном Расколе, почему ты так и не научился дорожить своей жизнью? Теперь, когда ты знаешь, что запретная техника кем-то украдена, как ты можешь вести себя столь неосмотрительно?!

Мо Жань безмолвствовал. Его черные как смоль глаза безотрывно смотрели на человека напротив.

До этого на его лбу выступила испарина, и теперь, по мере того как он успокаивался, под порывами холодного ветра его разгоряченное тело начало остывать. В тот момент, когда Мо Жань окончательно расслабился, его сердце вдруг затопило странное чувство, которое он и сам не мог точно определить, а на губах расцвела едва заметная улыбка:

— Учитель…

Когда он произнес это, обращенные на него глаза Чу Ваньнина странно замерцали.

После смерти Ши Мэя Мо Жань ни разу не улыбался ему и очень редко называл Учителем.

— Так вы заботитесь обо мне? — с едва заметной улыбкой спросил Мо Жань.

— …

Постепенно эта улыбка становилась все более яркой.

Яркой, как лезвие ножа.

Сверкающий в лунном свете белый нож этой улыбки вошел в грудь Чу Ваньнина и в следующий миг вышел кроваво-красным с алым жемчугом на лезвии.

Мо Жань медленно расплылся в дьявольской усмешке и, обнажив звериный оскал, словно скорпион занес свой ядовитый хвост для удара.

— Битва при Небесном Расколе… — он рассмеялся. — Просто замечательно, что Учитель решил вспомнить битву при Небесном Расколе. На самом деле совсем неважно, чему та битва научила меня, главное, что Учитель научился болеть сердцем за других людей! Да?!

Чу Ваньнин вздрогнул, в его глазах отразилось смятение, но он уже не мог отступить и увильнуть от этого разговора.

Улыбка на лице Мо Жаня становилась все более и более гротескной, безрассудной и жестокой.

Наконец-то он мог наброситься на Чу Ваньнина, кусать и рвать его плоть, вцепиться в горло и переломать кости. Внезапно он почувствовал такое воодушевление и восторг, что не смог сдержать свое ликование и рассмеялся в голос:

— Ха-ха-ха, отлично, просто превосходно. Какая отличная сделка: один безымянный ученик в обмен на совесть образцового наставника Чу. Неужели образцовый наставник Чу научился беспокоиться о жизни окружающих его людей? Учитель, сегодня я наконец-то почувствовал, что Ши Мэй умер не зря!

Хотя Чу Ваньнину удавалось сохранить внешнюю холодность и невозмутимость, услышав этот хохот, что закружил вокруг него, словно стервятник над жертвой, он невольно вздрогнул.

— Мо Жань…

— Это ведь даже хорошо, что Ши Мэй умер! Его смерть в обмен на ваши принципы и чувство долга! Выходит, он отдал жизнь за благородное дело!

— Мо Жань, ты…

Перестань смеяться.

Не нужно говорить это все снова.

Но он действительно не мог произнести ни слова. Чу Ваньнин просто не мог… не мог принести извинения и молить о понимании, так же, как не мог снисходительно упрекать этого ученика, который чуть не сошел с ума от горя. Не мог сказать: ты ошибаешься, дело не в том, что я не хотел спасать его, просто тогда у меня в самом деле больше не оставалось духовных сил.

Моя рана была такой же тяжелой как у него, и если бы я потратил еще хоть каплю духовной силы, то стал бы основанием могильного кургана из тысяч павших по моей вине людей и жалким прислужником в Призрачном Царстве.

Но Чу Ваньнин стеснялся произнести это вслух.

Возможно, потому что ему казалось, что это будет жалким признанием его слабости.

Или, возможно, он чувствовал, что в сердце Мо Жаня нет для него места, и его смерть в самом деле ничего не значит в сравнении с гибелью нежного и доброго Ши Минцзина.

Поэтому, в конце концов, Чу Ваньнин старательно подавил дрожь в голосе и с трудом, слово за словом, тихо выдавил:

— Мо Вэйюй, как долго ты собираешься сходить с ума?

— …

— Давай вернемся.

Но воспоминание о пережитом горе уже раздуло пламя гнева. Горло Мо Жаня горело от соленой горечи, которая искала выхода.

— Ши Мэй отдал свою жизнь не ради спасения такого безумца, как ты!

— Слова Учителя неверны, — с безумным смешком ответил Мо Жань. — Разве Ши Мэй пожертвовал своей жизнью ради меня?

Как змея, скорпион, пчела и муравей — каждым словом он кусал его, наполняя сердце ядом.

— Ведь совершенно очевидно, что человек, вместо которого он умер — это вы, Учитель!

Жало глубоко вошло в плоть.

При виде того, как побледнело лицо Чу Ваньнина, сердце Мо Жаня наполнилось болезненным удовольствием. Он хотел пронзить его ядовитыми шипами, язвить и насмехаться над ним, чтобы он также страдал от раздирающей внутренности боли и мечтал о смерти.

Отлично!

Пусть они вместе отправятся в Ад.

— Я тоже хотел бы вернуться, — как ни в чем не бывало продолжил Мо Жань, одарив Чу Ваньнина такой широкой улыбкой, что глубокие ямочки на щеках, казалось, наполнились отравленным вином. — Я тоже не хочу бродить один среди ночи, но моя комната напротив ЕГО.

Мо Жаню не нужно было говорить, кого он подразумевал под этим «его».

Эта ненамеренная интимность причинила Чу Ваньнину еще большую боль.

— Но в его комнате больше никто не зажжет лампу.

Чу Ваньнин закрыл глаза.

Широкая улыбка Мо Жаня, по мере того как он успокаивался, начала сходить на нет:

— Я хотел бы зайти к нему в комнату и попросить его приготовить для меня чашу пельмешек в остром соусе, но теперь это невозможно.

На какое-то мгновение ресницы Чу Ваньнина задрожали, а губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать.

Однако Мо Жань не дал ему ни единого шанса набраться смелости и высказаться в свое оправдание, язвительной насмешкой погасив этот отчаянный порыв:

— Учитель, вы знаете, что лучшие пельмешки делают люди из Сычуани, потому что в соус они добавляют то самое красное чили-масло и острый сычуаньский перец, которые вы так ненавидите. Я могу понять ваше желание приготовить для меня тарелку пельменей, но мне не нужно пробовать их, чтобы парой слов описать вкус того, что вы делаете.

Чу Ваньнин, так и не открыв глаза, немного нахмурился.

Можно подумать, так он мог спрятаться от острых, как меч, слов, слетавших с губ Мо Жаня.

— Я не слишком начитан, но несколько дней назад я слышал, как Сюэ Мэн сказал одну фразу. Думаю, она очень подходит, чтобы описать пельмешки Учителя.

Что это?

Напрасные хлопоты?

Пустая трата?

Пытаясь выстроить оборону вокруг своего сердца, Чу Ваньнин судорожно искал в своем подсознании самое отвратительное и неприятное оскорбление, чтобы морально подготовиться и не чувствовать себя таким жалким и униженным.

Грош цена?

Мо Жань все еще молчал, словно смакуя эти слова во рту.

Верно — не стоящий и медяка!

Чу Ваньнин почти поверил, что не найти сравнения, которое сможет ранить его сердце сильнее, чем это.

Но его спокойствие длилось лишь до тех пор, пока Мо Жань не произнес очень тихо и спокойно:

— Жалкая подделка[4].

[4] 东施效颦 dōng shī xiào pín дун ши сяо пинь «Дун-ши хмурит брови в подражание [красавице Си-ши]» — жалкое подражание. По легенде из «Чжуан-цзы»: женщина уродливой внешности Дун-ши нахмурилась, чтобы придать своему лицу очарование опечаленной красавицы Си-ши, но вызвала лишь отвращение соседей.

Чу Ваньнин так растерялся, что почти бездумно распахнул глаза.

Все-таки он совсем не ожидал, что Мо Жань может быть настолько ядовитым. Скрытые под широкими рукавами, его руки задрожали.

Замесить тесто, растереть начинку со специями и приправами…

Руководствуясь досконально изученными им «Рецептами древнесычуаньской кухни», с испачканными в муке руками и лицом, он учился заворачивать пельмешки, пока из кривых и косых уродцев у него не получились симпатичные круглые пухляши.

Он тщательно изучил теорию и очень старался сделать все идеально.

А взамен получил эти два слова.

Жалкая подделка.

Поздней ночью, на залитой серебристым светом луны речной отмели, Мо Жань с ненавистью смотрел на него. Еще несколько бесконечных мгновений Чу Ваньнин стоял на месте как вкопанный, а потом вдруг, не проронив ни слова, развернулся и пошел прочь.

Неизвестно почему, но в тот день Мо Жаню показалось, что он ушел слишком поспешно. Кроме того, в его походке не было обычного спокойного достоинства, скорее уж это было похоже на поспешное бегство с поля боя после разгромного поражения.

По непонятной причине в его душе в этот момент зародилось странное чувство. Нахмурившись, Мо Жань смотрел в спину уходящему Чу Ваньнину, и, когда его силуэт почти растаял вдали, он все же крикнул:

— Подождите!

Автору есть что сказать:

Если вы хотите побить Сукина Сына, то помните об осторожности, ведь сила его атаки велика. Предлагаю организовать команду и вместе его отметелить!

Сегодня я много писала и не осталось времени ответить на ваши комментарии. Сначала я написала 6000 иероглифов, но потом сократила написанное до 4000 иероглифов… Сколько ни пишу — все не нравится. Я устала, голова раскалывается, сил нет. Похоже, я качусь по наклонной и плыву против течения.

0.5: — Мне кажется, или Вэйци Чжэньлун похожа на одну очень популярную онлайн-игру?

2.0: — А если поподробнее?

0.5: — Ну… собираешь самых разных людей и зверушек, а потом играешь с ними в семью[5]...

[5] От переводчика L.: уж не на «Sims» ли Тасянь намекает?

2.0: …Хахахаха! Чего еще ожидать от дурака и задрота, который неделями не вылазит из дома и играет в онлайн-игрушки? Неудивительно, что ты ниже меня на 3 см!

Глава 203 - Учитель по ошибке отпустил демона

Но Чу Ваньнин не остановился и не обернулся.

Просто не мог оглянуться.

Хоть он и сцепил зубы, чтобы сдержаться, но слезы все равно текли из глаз.

Чу Ваньнин действительно был очень обижен.

Но даже если его несправедливо обидели, что он мог сделать?

Оправдываться?

Гневно укорять?

Разве он не упустил тот момент, когда еще можно было рассказать Мо Жаню правду и сохранить лицо? Неужели теперь он должен говорить это под градом его насмешек, глядя в горящие ненавистью глаза? Он же не хочет добиться того, чтобы вместо «подсовываешь жалкую подделку» услышать «приписываешь себе чужие заслуги[1]»?

[1] 鸠占鹊巢 jiū zhàn què cháo цзю чжань цюэ чао «голубь занял гнездо сороки» — прийти на готовое, приписать себе чужие заслуги.

Поэтому он просто ушел.

Интересно, когда той ночью, стоя рядом с мостом Найхэ, в том самом месте, где вешние воды впадают в реку мертвых, учитель и ученик упомянули одного усопшего человека, осознавали ли они, что их слова с бурным потоком пронесутся по горам и долинам, и вместе с желтыми водами двух великих рек устремятся в Преисподнюю? Думали ли они о том, что если тот нежный, как цветущий лотос, юноша в загробном мире услышит их разговор, вероятно, ему будет очень грустно оттого, что между его собратом по обучению и учителем теперь разлад.

Какое-то время Мо Жань просто стоял в одиночестве на берегу реки. Ему вдруг подумалось, что это, возможно, был знак судьбы.

…Чу Ваньнин не доверял другим людям, однако ни на секунду не усомнился в нем.

Было ли это еще одним знаком свыше, но в тот день, перед тем как встретить Мо Жаня, во время патрулирования горы Хоу Чу Ваньнин столкнулся с мелким призраком. Чтобы связать его, он воспользовался Тяньвэнь, после чего заткнул плеть за пояс.

Золотая Тяньвэнь ярко сияла на фоне белых одеяний, способная по первому же его слову допросить любого подозрительного ученика и в зародыше задушить будущего Наступающего на бессмертных Императора.

Но Чу Ваньнин не снял ее с пояса, он не стал никого допрашивать.

Избежавший допроса Тяньвэнь Мо Жань неспешно направился к шелестящей под усилившимся ночным ветром бамбуковой роще. Устремившись в самые густые заросли, он очень быстро растворился в ночи и был окончательно поглощен мраком.

С тех пор Мо Вэйюй начал втайне изготавливать черные камни: сначала по две штуки, потом по четыре, а потом и по десять в день.

С каждым разом все больше и больше.

Одну за другой он подсаживал черные шашки в тела учеников Пика Сышэн, превращая их в свои глаза и уши, приспешников и тайное оружие.

После первоначальной эйфории Мо Жань постепенно начинал чувствовать раздражение и неудовлетворенность. С каждым днем он становился все более несдержанным и вечно недовольным.

Слишком медленно.

Досадно мало.

Он боялся, что Чу Ваньнин что-то заподозрит, поэтому не решался как в первый раз вкладывать всю имеющуюся в его распоряжении духовную энергию в изготовление шашек для Вэйци Чжэньлун. За раз он создавал по одному камню, сберегая половину сил. Также, чтобы усыпить бдительность Учителя, он сделал вид, что зарыл топор войны и, спрятав когти и зубы, как верный пес вернулся к ногам Чу Ваньнина, чтобы следовать за ним по пути совершенствования духа.

На самом деле, Мо Жанем двигал трезвый расчет. Ведь если Чу Ваньнин поможет ускорить повышение его духовного уровня, то это позволит ему значительно быстрее вымостить лестницу из человеческих костей и подняться на вершину человеческого мира. Так с чего бы ему отказываться от того, что плывет прямо в руки?

В тот день, стоя на верхушке дерева, он так усердно практиковался, что, переусердствовав, потерял равновесие и упал вниз.

В тот же миг перед ним мелькнули белые одежды Чу Ваньнина, когда тот в стремительном прыжке подхватил и обнял его. Но он так спешил, что не успел создать барьер, и в итоге они вместе упали с дерева на землю. Придавленный телом своего ученика Чу Ваньнин глухо застонал от боли. Открыв глаза, Мо Жань увидел, что рука Чу Ваньнина была распорота веткой, и из открытой раны вовсю хлещет кровь.

Мо Жань пристально смотрел на рваную рану на руке Учителя, и в его душе поднималось совершенно не имеющее ничего общего с состраданием звериное возбуждение. К этому времени его натура исказилась настолько, что в тот момент он не ощутил ни вины, ни благодарности, а лишь думал, что кровь Чу Ваньнина выглядит действительно красиво, так пусть потечет еще чуть-чуть.

Но разумом Мо Жань, конечно, понимал, что еще не пришло время снять маску и показать свое истинное лицо жестокого демона, поэтому помог Чу Ваньнину очистить и перевязать рану.

Оба молчали, каждый был поглощен своими тайными мыслями. Белая ткань обернула руку в несколько слоев.

Наконец Мо Жань многозначительно произнес:

— Учитель, благодарю вас!

Слова благодарности, да еще произнесенные таким благожелательным тоном, застали Чу Ваньнина врасплох. Вскинув глаза, он в упор посмотрел на Мо Жаня. Проникающий сквозь крону солнечный свет отбрасывал блики на юное лицо, отчего от природы смуглая кожа казалась очень бледной, почти прозрачной.

В это время Мо Жаню и правда было очень любопытно, что думает Чу Ваньнин о его благодарности.

Наконец-то блудный сын вернулся?

Наконец-то он смягчился?

Но Чу Ваньнин ничего не сказал, только опустил ресницы и одернул рукав.

Поднялся ветер, и солнца было в самый раз.

В прошлой жизни Мо Вэйюй не мог читать мысли Учителя, но и Учитель в итоге неправильно понял его.

В дальнейшем духовная сила Мо Жаня стала стремительно расти. Он был удивительно талантлив от природы, и теперь половины его духовной энергии хватало на создание не одного, а двух, а вскоре и четырех черных камней за раз.

Но и этого ему было недостаточно.

Ему нужна была стотысячная армия послушных его воле солдат, способная одним махом захватить Пик Сышэн, мощная сила, которая могла бы растоптать и бросить к его ногам даже такого талантливого заклинателя как Чу Ваньнин.

Арифметика относилась к тем наукам, которые никак не давались Мо Жаню. Человек, который очень скоро станет Наступающим на бессмертных Императором, часто часами просиживал за столом со счетами в руках, тупо перебирая костяшки.

Как-то Сюэ Мэн пришел навестить его и случайно наткнулся на это зрелище. Он тут же склонился над столом и с интересом спросил:

— Эй, что ты делаешь?

— Считаю.

— Что считаешь?

Мо Жань поднял на него потемневший взгляд и с улыбкой предложил:

— Угадай.

— Не могу угадать, — Сюэ Мэн взял лежащую перед Мо Жанем счетную книгу и начал внимательно изучать ее, бормоча под нос, — одна штука… триста шестьдесят пять дней… триста шестьдесят пять штук… четыре штуки... триста шестьдесят пять дней... что это за чепуха?

— Я хочу купить конфет, — с преспокойным видом ответил Мо Жань.

— Конфет?

— Лучшая конфетка «Юэшэнчжая[2]» стоит медяк. Если каждый день откладывать по медяку, то за триста шестьдесят пять дней можно накопить на триста шестьдесят пять штук. А если каждый день откладывать по четыре медяка, можно будет… — Мо Жань низко наклонил голову и опять сосредоточился на счетах, передвигая костяшки. Как ни крути, а он все еще не был уверен в результате своих расчетов. — Это будет тысяча…

[2] 月晟斋 yuèshèngzhāi юэшэнчжай «яркая луна в пост».

Сюэ Мэн даже без счетов посчитал в уме быстрее него и сразу же ответил:

— …Тысяча четыреста шестьдесят конфет.

Мо Жань поднял голову и, после небольшой паузы, осклабился:

— А ты и правда быстро считаешь.

Мо Жань редко хвалил Сюэ Мэна, поэтому на несколько секунд тот просто ошеломленно замер. Справившись с удивлением, он со смехом сказал:

— Разумеется! В конце концов, я с детства помогаю маме взвешивать лекарства.

Немного подумав, Мо Жань с улыбкой сказал:

— Так или иначе, считаю я неважно. Может, сделаешь доброе дело и поможешь мне сосчитать?

Мо Жань не вел себя так спокойно и доброжелательно со дня смерти Ши Мэя. Глядя на его силуэт на фоне бьющего из окна солнца, Сюэ Мэн вдруг почувствовал какую-то жалость в сердце.

В конце концов, чуть кивнув, он пододвинул стул и сел рядом с Мо Жанем:

— Давай, говори, что нужно.

— Если откладывать каждый день на десять конфет, сколько у меня получится накопить за год? — с теплом в голосе спросил Мо Жань.

— Три тысячи шестьсот пятьдесят. Это даже считать не нужно — слишком просто.

Мо Жань только вздохнул:

— А если добавить немного: пятнадцать в день… — поразмыслив, он все же понял, что изготовление такого количества камней в день превысит его предел, поэтому тут же поправился. — Двенадцать в день. За год это сколько?

— Четыре тысячи… Четыре тысячи триста восемьдесят.

— Я хочу пять тысяч штук, сколько дней мне еще нужно копить?

— Нужно… — Сюэ Мэн взъерошил волосы, старательно считая в уме, а потом вдруг спросил, — а зачем тебе так много конфет? Все равно столько не съешь.

Мо Жань опустил глаза и, скрыв темноту внутри за длинными ресницами, ответил:

— В будущем году Пик Сышэн будет праздновать тридцать лет с момента основания. Если я хочу подарить конфеты каждому ученику, нужно начинать экономить уже сейчас.

Сюэ Мэн застыл от удивления:

— У тебя в самом деле такие планы?..

— Ага, — с улыбкой сказал Мо Жань. — Удивлен? Тебя тоже не обделю.

— Да мне и не надо, — Сюэ Мэн махнул рукой. — Можешь даже съесть мои жевательные мармеладки. Давай лучше я помогу тебе посчитать за сколько ты сможешь накопить на пять тысяч конфет.

Сюэ Мэн сразу взял в руки счеты и, сидя на фоне цветущих за окном деревьев, самым добросовестным образом помог ему сделать нужные расчеты. Все это время Мо Жань, подперев щеку, сидел рядом, глядя на него со странным блеском в глазах. Какое-то время спустя он с улыбкой сказал:

— Спасибо большое.

Всецело поглощенный подсчетами, Сюэ Мэн буркнул что-то себе под нос и даже головы не поднял.

Сейчас в его круглых черных глазах словно в зеркале отражались гладкие костяшки счет. Один, два… они и правда были очень похожи на черные камни для вэйци, количество которых стремительно увеличивалось.

В то время Сюэ Мэн и подумать не мог, что считает не конфеты, а человеческие жизни. Жизни людей, которые однажды уничтожат Пик Сышэн.

Также он не мог знать, что, по всей вероятности, его предложение помочь и тонкий силуэт на фоне окна затронули последнюю хрупкую струну доброты, еще остававшуюся тогда в сердце Мо Вэйюя.

Поэтому, приняв во внимание старую дружбу, Мо Жань не выделил ему ни одного из тех пяти тысяч черных камней Вэйци Чжэньлун.

— Это займет так много времени? — глядя на окончательную цифру, рассчитанную Сюэ Мэном, Мо Жань возмущенно тряхнул головой. — Слишком долго.

— Хочешь, я одолжу тебе денег? — предложил Сюэ Мэн.

— Не надо, — засмеялся Мо Жань.

Тем вечером Мо Жань изготовил десять черных камней. Все они имели изъяны, ведь для его плана не было смысла стараться изо всех сил. Такие шашки не смогли бы взять под контроль не только живых людей, но даже обладающие мощной духовной силой трупы.

Взяв эти десять камней, Мо Жань спустился с горы. Напевая под нос веселую песенку, он направился в пригород Учана, в место, известное как Склон Хэгуй — «склон, откуда журавли отправляются в обратный путь[3]».

[3] 鹤归坡 hèguī pō хэгуй по «склон, откуда отправляются в обратный путь журавли».

От переводчика: 鹤 hè хэ журавль: птица, на которой летают небожители; также является символом бессмертных небожителей.

Считалось, что после смерти человек садится на журавля, который переносит его на Девятое Небо. Это была красивая выдумка для простых смертных, а по факту на этом склоне располагалось кладбище, на котором хоронили всех умерших в городке Учан.

Не мешкая, Мо Жань пошел мимо рядов многочисленных могил. Скользя взглядом по надгробиям, он очень быстро обнаружил захоронение со свежей надписью на плите. Земля еще не поросла травой, а на погребальном камне лежали свежие фрукты и паровые булочки. Он поднял руку над могильным холмом и, сжав пять пальцев, нарисовал спиральную печать. Земля с грохотом разверзлась, и под песком обнаружился самый простой гроб.

Поскольку из-за полученного в детстве жизненного опыта Мо Жань совсем не боялся мертвецов и не испытывал священного трепета перед бренными останками, он просто спрыгнул в могилу и, призвав меч, выломал гвозди, после чего одним ударом ноги выбил тонкую крышку гроба.

Лунный свет осветил лицо трупа. Мо Жань схватил его голову и повернул, после чего придирчиво оглядел тело, словно оценивая качество свинины перед покупкой.

Это был старый хрыч, совсем недавно завернутый в саван и опущенный в могилу. У него было сморщенное лицо и впалые щеки. Судя по всему, у его семьи было не так много средств на захоронение, поэтому в могиле не было ничего, что могло бы предохранить труп от порчи, так что гроб вовсю «благоухал» трупной вонью, а кожа и плоть мертвеца уже начали гнить, став благодатной почвой для личинок мух.

Морщась от невыносимого зловония, Мо Жань аккуратно надел железные перчатки и, схватив мертвого старика за шею, неспешно вытащил его из гроба. Голова мертвеца безжизненно повисла. Взгляд Мо Жаня заледенел, в руке ярко вспыхнул черный камень Вэйци Чжэньлун и в следующую секунду он одним ударом легко вбил его в грудь трупа.

— Вот и ладненько, какой послушный покойничек, — сначала Мо Жань ласково погладил лицо мертвеца, а потом вдруг отвесил ему хлесткую оплеуху и со смехом сказал, — Ты чего такой вялый? Не в настроении? Встань прямо, мое маленькое золотце[4]. Моя послушная деточка.

[4] От переводчика: Тасянь-Цзюнь (Мо Жань 0.5) в самом деле называет этого своего первого зомби 宝贝 bǎobèi «золотце», т.е. точно так же как Мо Жань 2.0 ласково называет Чу Ваньнина.

Хотя для оживления этого трупа он использовал камень с дефектом, который не смог бы удержать под контролем сильного мертвеца, но его силы оказалось более чем достаточно, чтобы поднять на ноги немощного старика.

Труп, хрустя окоченевшими суставами, выпрямился. Плотно смеженные веки приподнялись, обнажив подернутые серой пленкой мутные глаза.

— Назови свое имя, — приказал Мо Жань.

— Имя не зависит от меня.

— Где ты находишься?

— Место не зависит от меня.

— Какой сегодня день?

— Время не зависит от меня.

Мо Жань, прищурившись, взвесил в руке оставшиеся девять дефектных камней. А ведь и правда… если контролируешь мертвое тело, то не нужно расходовать так много духовной энергии и изготавливать идеальный черный камень.

Он улыбнулся так широко, что на его щеках появились ослепительно красивые глубокие ямочки, и медленно задал последний вопрос:

— Чего ты хочешь?

— Я хочу ради хозяина камня без сожаления растереть свои кости в пыль, — хрипло ответил старик.

Очень довольный результатом Мо Жань весело расхохотался. Подняв еще девять тел умерших, он вбил в них оставшиеся камни. Конечно, он старался выбирать трупы посвежее, которые совсем недавно были опущены в могилу и сохранили хотя бы остатки несъеденной червями кожи и плоти.

Эти тела при жизни принадлежали старым и больным людям, которые были настолько немощны, что падали от легчайшего дуновения ветра, но обращенные на них глаза Мо Жаня сияли не только безумием, но и восторженным ликованием.

Наконец, он спокойно достал из своего мешка цянькунь десять коробочек и раскрыл одну из них. На дне лежали два кроваво-красных насекомых. Самка и самец так крепко сцепились хвостами, что их оказалось очень сложно разделить.

— Потрахались и хватит. Чтобы не наскучить друг другу, надо уметь вовремя остановиться. Пришло время и на меня поработать, — протянул Мо Жань, разъединяя совокупляющихся жуков. Ухватив пальцами самца, он повернулся к старику, в которого загнал первый камень, — ну-ка, братец, сделай милость, открой свой вонючий рот.

Старик послушно разинул рот, обнажив полусгнивший язык. Бросив на него жука, Мо Жань приказал:

— Глотай.

Не было никакого сопротивления или нерешительности.

Труп смиренно заглотил жука-шихунь, отправив его к себе в живот.

Таким же образом Мо Жань скормил всех самцов из коробок остальным трупам, а затем самым будничным тоном распорядился:

— Прекрасно. Теперь ложитесь обратно и отдыхайте.

На следующий день он опять создал десять недоделанных черных камней, затратив на них минимум духовных сил. Прицепив к своим шашкам оставшихся самок жуков-шихунь, он загнал их в тела младших учеников.

Эти молодые люди не почувствовали никакого дискомфорта, кроме легкого зуда в спине, но Мо Жань не стал проявлять нетерпение, а просто спокойно ждал…

Ждал, когда самки жуков-шихунь отложат яйца, и в сердцах этих учеников вылупятся мужские личинки, симбиотически связанные с отцовской особью.

Таким образом, посредством связи взрослых особей с личинками два абсолютно не связанных между собой черных камня станут единым целым… марионетками, где дитя будет полностью покорно воле родителя.

Это все равно что запускать воздушного змея, где слабые трупы стали нитью в руках Мо Жаня, тогда как с другой стороны находились более мощные и сильные рабы под контролем Вэйци Чжэньлун. Мо Жаню нужно было лишь отдать приказ взрослой особи в теле мертвеца, чтобы другой труп, в чьем теле жила ее личинка, начал выполнять те же действия.

Он назвал свое изобретение «единое сердце».

Эта хитроумная техника от начала и до конца была придумана и усовершенствована именно Мо Жанем. До него все, кто соприкасался с Вэйци Чжэньлун, были Великими Мастерами. У этих людей не было недостатка в духовной энергии и, если они были бы настолько безумными, что у них чесались руки создать несколько тысяч, десятки тысяч и даже сотни тысяч шашек Вэйци Чжэньлун, им не нужно было бы пользоваться такого рода уловками.

В то время Мо Жань был настолько увлечен черной магией, что не осознавал, что сотворил ужасающую вещь, аналогов которой в мире совершенствования никто не создавал как минимум несколько десятков тысяч лет…

Он разработал черномагическую технику, способную уничтожить весь мир, которой фактически мог воспользоваться любой человек.

При желании это мог сделать каждый!

— Брат!

Внезапно над ухом раздался громкий крик.

Мо Жань тут же пришел в себя, но перед его глазами уже вспыхнул кроваво-алый свет.

Погребенный под горой Хуан злой дух Феникса обратился множеством нитей лозы, которые устремились к Мо Жаню, пытаясь проткнуть его насквозь. Одним из преимуществ Феникса в земном воплощении была скорость полета, с которой мало кто мог сравниться. Сейчас, когда дух Феникса взялся за него всерьез, Мо Жань просто не успел уклониться от его стремительного броска, поэтому одна из лоз все-таки добралась до него и пробила ему плечо. В тот же миг из раны хлынула кровь.

Сюэ Мэн испуганно вскрикнул:

— Ты как?!

— Не подходи! — выдохнул Мо Жань. С холодом в глазах, он следил за змеящейся по земле окровавленной лозой, которая напоминала щупальца, готовые в любой момент снова наброситься на него. Опасаясь новой атаки, он строго окрикнул Сюэ Мэна. — Скорее, иди к Учителю! Скажи ему остановиться! Пусть все остановятся!

Несмотря на то, что кровь лилась из открытой раны не переставая, он продолжал крепко сжимать кусок сердца с черным камнем.

Голова закружилась от атаковавших его разум десяти тысяч дум.

Ошибки быть не могло: это точно было «Формирование Единого сердца». Более того, оно было даже совершеннее, чем то, что создал он сам в прошлой жизни. Но, в любом случае, суть его не поменялась: только поддерживая тело материнской особи здесь, можно было придать сил дочерней личинке на другой стороне.

Рука Мо Жаня, сжимающая камень Вэйци Чжэньлун, задрожала. Постепенно эта дрожь расползалась по всему телу, но причиной ее была вовсе не боль в плече. От ступней вверх по его телу поднималась волна дикого ужаса, от которого кровь стыла в жилах.

У него не осталось сомнений в том, что кто-то еще смог возродиться.

И теперь его волновал другой вопрос: знает ли этот возрожденный о том, что Мо Жань — тоже призрак, получивший второй шанс на жизнь в этом мире? А если знает, тогда…

Спина его покрылась холодным потом. Разум вдруг захватило беспросветное отчаяние.

Перед глазами всплыло безжизненно бледное лицо Наступающего на бессмертных Императора. Из густой тени украшенного жемчужными нитями императорского венца на Мо Жаня взирало это безжалостное лицо с холодной как лед язвительной ухмылкой на губах.

Восседая на стоявшем далеко на вершине императорском троне, он непринужденно наклонился вперед и, подперев щеку рукой, холодно усмехнулся, глядя на него:

— Образцовый наставник Мо, думаешь сбежать? И куда ты сможешь сбежать?

Дьявольская лоза наступала, как морской прилив, из которого один за другим начали выходить убитые им в прошлом люди. Это был его долг, который остался висеть на нем с прежней жизни.

Он видел окровавленного Ши Мэя, совершенно обескровленное лицо Чу Ваньнина, повешенную женщину, волочащую за собой три метра белого шелка и выпотрошенное тело мужчины, внутренности которого вывалились наружу.

Все они пришли по его душу.

— Рано или поздно, ты не сможешь этого избежать. Кто-то уже знает о том, что в этой телесной оболочке скрыта мерзкая душа, не достойная перерождения.

Мо Жань закрыл глаза.

Если этот загадочный человек на самом деле знает, что Мо Жань тоже возродился, значит в случае его поимки, он может разоблачить все грязные тайны его прошлого и тогда… что ему делать?

Он боялся даже думать об этом.

Автору есть что сказать:

Злодейский Босс: — Как же мне это нравится: я тебя вижу, а ты меня — нет.

Псина: — Да кто ты такой?

Злодейский Босс: — Я маленький зеленый дракон[5], маленький зеленый дракон, у меня много маленьких секретов[6], маленьких секретов!

[5] 青龙 qīnglóng миф. Цин-Лун (зеленый дракон) дух-покровитель востока (еще так Пирожок называла одного из учеников Чу Ваньнина); прост. мужчина с бритым лобком.

[6] 小秘 xiǎomì «маленькая тайна» — любовница (босса).

Псина: — …Пошел нахуй!

От переводчиков: напевает детскую песенку Little dragon с недетским подтекстом:

Глава 204 - Учитель защитил меня

[1] 护 hù ху — брать под защиту, принимать сторону/покрывать (кого-л.).

Тем временем Сюэ Мэн уже добежал до места ожесточенной битвы и, замахав руками, громко крикнул:

— Остановитесь! Все остановитесь! Прекратите сражаться! Это бесполезно!

На самом деле, еще до того, как он прибежал с этим заявлением, многие начали догадываться, что с этими мертвяками что-то не так.

Больше тысячи представителей элиты мира совершенствования сражались с несколькими десятками тысяч неорганизованных низкоуровневых трупов, накатывающих на них, словно прибой на прибрежные скалы. Может со стороны сцена выглядела впечатляющей и даже героической, но чем больше они сражались, тем сильнее ощущалось чувство неправильности происходящего, ведь весь их героический поход против зла с каждой минутой все больше походил на бойню.

Из множества заклинателей, которые прошли сквозь барьер и добрались до этого места, легкие раны получили лишь два особенно неловких юных ученика, остальные же были целы и невредимы. Поэтому, когда Сюэ Мэн выкрикнул эту фразу, почти все тут же остановились и повернули головы в его сторону.

— Я…

Сюэ Мэн запнулся на полуслове. Впервые он оказался в центре внимания такого огромного количества людей, многие из которых были старейшинами и уважаемыми мастерами.

— Что случилось? — спросил Чу Ваньнин.

Услышав голос своего Учителя, Сюэ Мэн сразу же успокоился и, указав на то место, где Мо Жань вел ожесточенный бой с хищной лозой, ответил:

— Похоже, Мо Жань знает, что тут происходит. Он сказал, что дальнейшее сражение с этими трупами ничего не даст.

Люди в толпе начали обмениваться растерянными взглядами. Многие из них были влиятельными людьми, старейшинами, главами школ и им было как-то не с руки слушать наставления какого-то выскочки из молодых мастеров. Потемнев лицом, Цзян Си вслух озвучил мысли большинства:

— Мо Жаню чуть больше двадцати лет. Что этот сопливый мальчишка может знать?

Будь это кто-то другой, Сюэ Мэн, возможно, еще стерпел бы и даже смог бы проявить немного учтивости, но с ним заговорил именно Цзян Си. От одного взгляда на его надменное лицо Сюэ Мэн тут же вскипел от злости и в гневе выпалил:

— Если кто-то в двадцать лет был глупым молокососом, это не значит, что другие люди будут такими же! Впрочем, что взять с узколобого консерватора!

Публично поставить Цзян Си в такое неловкое положение? Да это просто ни в какие ворота не лезло! Ученики ордена Гуюэе не могли остаться в стороне и тут же набросились на него с упреками и угрозами:

— Что ты себе позволяешь?

— Сюэ Мэн, вымой свой грязный рот!

Если оказавшись перед толпой, молча взиравших на него людей, Сюэ Мэн почувствовал себя не в своей тарелке, то сейчас, столкнувшись с нападками, он совершенно не стушевался и мобилизовался. После стольких лет перебранок с Мо Жанем он привык отвечать провокацией на провокацию и всегда был готов принять вызов. Презрительно вскинув брови, он резко сказал:

— И что в том, что я сказал, неверно? В такой сложной ситуации ваш глава Цзян вместо того, чтобы совместно заняться поиском выхода, решил обсудить чужой возраст и опыт!

Цзян Си тоже был известен своей вспыльчивостью. Уважаемый глава, Председатель Совета глав всех школ, вопреки ожиданиям, вдруг прищурил глаза и на глазах у всех вступил в словесную перепалку[2] с младшим по возрасту и статусу.

[2] 唇枪舌剑 chún qiāng shé jiàn чунь цян шэ цзянь «губы — копья, а язык — меч» — обр. в знач.: ожесточенный спор, словесная перепалка.

— Возраст и опыт тесно связаны. Когда ты достигнешь возраста своего отца, тогда, возможно, сможешь понять причину, по которой в разговоре со старшими в первую очередь нужно помнить о правилах приличия и этикете.

— Если глава Цзян в самом деле так мыслит, то как он может считаться старшим? — гневно спросил Сюэ Мэн.

— Ладно, Мэн-эр, — нахмурившись, сказал Сюэ Чжэнъюн, — давай поговорим об этом в другой раз. Где Жань-эр? Скорее отведи нас к нему.

Несмотря на то, что Сюэ Чжэнъюн вовремя остановил Сюэ Мэна, и у Цзян Си больше не было повода дальше с ним препираться, тот все же не мог не оставить последнее слово за собой. Раздраженно тряхнув рукавами, он с досадой бросил:

— Сюэ Чжэнъюн, как я посмотрю, ты и правда знаешь толк в воспитании!

Сюэ Чжэнъюн сильно побледнел и даже хотел что-то ответить, но в последний момент все же сдержался и не стал на глазах у всех спорить с главой самого влиятельного ордена мира совершенствования. Проглотив обиду, глава Сюэ счел за лучшее промолчать и последовал за толпой заклинателей вниз по склону горы.

Дойдя до места, он сразу увидел, что развевающаяся на ветру простая походная одежда его племянника порвана, а один из рукавов в крови. В руке Мо Жань крепко сжимал черный камень, вокруг него лежали сожженные обрывки лозы, а новые плети пока не спешили выползать наружу.

Увидев, что он ранен, Чу Ваньнин и Сюэ Чжэнъюн изменились в лице.

— Жань-эр, как ты? — воскликнул глава Сюэ. — Нужно его вылечить… Исцелите его! Скорее, позовите кого-нибудь! Ши Мэй! Иди сюда! Помоги!

Ши Мэй, похоже, тоже был напуган. При виде кровоточащего плеча Мо Жаня его лицо посерело, и он просто замер на месте, не в силах пошевелиться.

В конце концов вперед выступил божественный мастер[3] Ханьлинь из Гуюэе. Стоило его руке лишь слегка коснуться разорванного рукава, как Мо Жань сразу же почувствовал, что острая боль начала отступать. Обернувшись к Хуа Биньаню, он чуть кивнул головой:

[3] 圣手 shèngshǒu шэншоу «святая рука» — божественный целитель/врач, виртуоз своего дела, корифей.

— Большое спасибо, божественный мастер.

— Не за что, — холодно ответил Хуа Биньань. — Я слышал, что образцовый наставник Мо обнаружил что-то, чем хотел срочно с нами поделиться?

Мо Жань и до этого находился в полном смятении чувств, а сейчас, когда настал момент и ему необходимо было принять решение, его внутреннее напряжение достигло апогея. Он ясно понимал, что если выложить все, что он знает о Формировании Единого сердца, то безо всякого сомнения у некоторых людей возникнут подозрения и догадки, которые могут затронуть его самого.

Однако сейчас у него не было выхода. Кому, как не ему, знать, какая кровавая бойня начнется, если тень Вэйци Чжэньлун накроет мир. Он был готов пожертвовать своей репутацией только ради того, чтобы Чу Ваньнин никогда этого не увидел.

— Посмотрите на это.

Он раскрыл ладонь и предъявил окровавленный черный камень собравшимся вокруг него людям.

Цзян Си усмехнулся:

— Шашка Чжэньлун? Образцовый наставник Мо, вы этим давно всем известным фактом так хотели с нами поделиться? Если бы внутри этих трупов не было черных камней Вэйци Чжэньлун, то как этими трупами можно было бы управлять?

Мо Жань упрямо поджал губы и ответил:

— Это не просто шашка Чжэньлун — это жук-шихунь на шашке Чжэньлун.

Он еще раз показал черный камень вэйци всем, кто желал рассмотреть его поближе, и ткнул в кровавую точку:

— Вот, прямо здесь.

Сохраняя соответствующую его высокому статусу невозмутимость, Цзян Си, заложив руки за спину, молча стоял рядом с ним, бесстрастно рассматривая насекомое.

Сюэ Чжэнъюн подошел ближе, чтобы лучше видеть жука, однако даже длительное его разглядывание не натолкнуло его на какие-либо мысли, поэтому в итоге он все же спросил:

— Жук как жук, что с ним не так?

— Такой есть на каждом камне, — ответил Мо Жань. — Эта партия Вэйци Чжэньлун не так проста, как кажется на первый взгляд.

Он скользнул взглядом по множеству глаз, что сейчас были обращены на него.

Конечно, Мо Жань знал, что делает.

Чтобы предотвратить катастрофу, он должен был рассказать все, что ему известно.

Но это не значит, что он не понимал, какова будет цена…

На самом деле этот закулисный злодей был чертовски умен. Если до сих пор он не был уверен в том, что Мо Жань действительно переродился в этом теле, то воссоздание Формирования Единого сердца бесспорно было идеальной ловушкой для него.

Если в этой ситуации Мо Жань вероломно промолчит, то по его вине страшное бедствие обрушится на смертный мир. Но если он все же решится открыть рот, то этот закулисный злодей сразу же узнает…

Наступающий на бессмертных Император возродился.

Однако у Мо Жаня не было иного выбора и ему оставалось только, тщательно взвешивая каждое слово, сказать:

— Я не знаю, господа, видели ли вы когда-нибудь представление кукольного театра?

Кто-то из толпы ответил:

— …Конечно видели. Но к чему вдруг этот вопрос?

— Я тоже видел, но в детстве я был очень маленького роста и не мог протиснуться в первые ряды, так что мне оставалось только стоять за сценой, подслушивая и подсматривая за тем, что происходит за кулисами, — сказал Мо Жань. — Поэтому для меня кукольный театр не похож на то, к чему привыкли вы — в отличие от меня, вы видели то, что происходит на сцене: как несколько тряпичных разукрашенных марионеток, выходя на подмостки, сражаются и убивают, разговаривают и поют.

Цзян Си не выдержал:

— Что ты хочешь сказать? Можешь излагать как-то покороче?

— Нет, — ответил Мо Жань, — не каждый человек может так глубоко мыслить, как глава Цзян, а я хочу, чтобы все не только услышали, но и поняли мои слова.

— …

Увидев, что Цзян Си хмурится, но молчит, Мо Жань продолжил:

— Могут ли эти марионетки двигаться сами по себе?

— Конечно нет, — ответил Сюэ Чжэнъюн.

— Тогда вы понимаете, каким образом они двигаются? Несколько человек, сидя на корточках под сценой, при помощи палок и нитей манипулируют ими.

— Верно.

— Ладно, — кивнув, Мо Жань продолжил свои объяснения, — у меня есть одно предположение… Конечно, я не могу проникнуть в мысли Сюй Шуанлиня, но все же, думаю, в целом я прав. Гора Хуан, на которой мы сейчас находимся, очень напоминает то самое место под сценой, а эти бессильные высохшие трупы по сути нити и палки, при помощи которых можно управлять марионетками на сцене... Естественно, им не нужно обладать какими-то большими способностями, ведь все, что от них требуется — это поддерживать и двигать тряпичную куклу в нужном направлении.

— ...Продолжай, — сказал Цзян Си.

— Если в самом деле гора Хуан всего лишь закулисье, то настоящий спектакль разворачивается вовсе не здесь, а на сцене. И тут возникает закономерный вопрос: если Сюй Шуанлинь руководитель этой труппы, то кому он отдает распоряжения?

— Само собой, тем людям за кулисами, в чьих руках нити и палки, — ответил Сюэ Чжэнъюн.

— Именно. Сюй Шуанлинь отдает приказания кукловодам на горе Хуан, а те приводят в движение тряпичных кукол, чтобы они поднялись и показали нужное ему представление.

Дослушав Мо Жаня, Цзян Си прищурился и уточнил:

— Ты хочешь сказать, что кроме горы Хуан, есть еще одно место, так называемая «сцена» с горой трупов, которых ты обозначил как «марионеток»?

— Глава Цзян такой проницательный.

— Тебе незачем мне льстить, — отрезал Цзян Си. — Вот только я хочу кое-что понять… Чтобы убедить, ты засыпал нас цветистыми сравнениями и яркими метафорами[4], но в итоге все, что мы тут услышали, не более чем полет твоей безудержной фантазии[5]. Образцовый наставник Мо, пока что все твои предположения абсолютно голословны. У тебя есть хоть какие-нибудь доказательства?

[4] 花团锦簇 huā tuán jǐn cù хуа туань цзинь цу «букеты цветов, горы парчи» — метафора для описания чего-то очень красочного и впечатляющего.

[5] 天马行空 tiān mǎ xíng kōng тянь ма син кун «небесный скакун мчится по воздуху» — обр. никак не добраться до существа дела (о речи или поступке); о полете мысли, неуемной фантазии.

— …На самом деле, у меня не так уж много доказательств моих слов, – ответил Мо Жань. — На эту мысль меня натолкнуло то, что я случайно обнаружил на шашке Чжэньлун в сердце мертвеца жука-шихунь.

Черный камень в его руке был липким от вонючей крови, но, даже покинув тело носителя, жук-шихунь был все еще жив и лениво шевелился, не спеша его оставлять.

Мо Жань какое-то время молча разглядывал насекомое, а потом поднял голову и прямо взглянул, но не на Цзян Си, а на стоявшего за его спиной божественного мастера Ханьлиня, Хуа Биньаня.

— Божественному мастеру, должно быть, лучше всех известно о способности жуков-шихунь к адаптации.

— Этот вид насекомых в самом деле невероятно адаптивен, но на что конкретно пытается указать нам образцовый наставник Мо?

Мо Жань ответил одним словом:

— Имитация.

— Это совершенно естественно, — сказал Хуа Биньань. — Личинки жука-шихунь исключительно искусны в подражании. До достижения зрелости они ментально связаны с отцовскими особями и полностью имитируют все их движения.

— Хорошо. Тогда, если я возьму черный камень Вэйци Чжэньлун с личинкой этого жука и помещу его в тело другого человека, находящегося на значительном расстоянии отсюда, что произойдет?

— … — тембр голоса Хуа Биньаня немного изменился, — что бы ни делал мертвец здесь, тело человека там в точности это повторит.

— Как это можно прекратить?

— Никак, кроме смерти самца ничего не поможет.

Мо Жань кивнул и сказал:

— Господа, разойдитесь немного. Будьте осторожны и смотрите.

Сказав это, он с холодной решимостью в глазах внезапно нанес удар, пытаясь уничтожить черный камень вместе с сидевшим на нем жуком-шихунь. В тот же миг земля под ним задрожала и, разорвав каменистую почву, на свет вырвалась лоза, которая тут же яростно атаковала Мо Жаня. Испуганные люди поспешили отступить, но Мо Жань успел уклониться от атаки и поторопился мысленно погасить свое намерение уничтожить жука-шихунь и шашку Чжэньлун.

Выровняв дыхание, он заложил руку за спину и, встав на прежнее место, объявил:

— Теперь вы все видели своими глазами. Магия горы Хуан защищает жизни этих жуков-шихунь, не давая нам уничтожить их. Если кто-то и сейчас будет настаивать на том, что появление жуков-шихунь на шашках Чжэньлун — это просто совпадение... или что они на них только ради украшения, то мне больше нечего вам сказать.

Повисла тишина. Люди размышляли о его словах, пытаясь переварить догадку Мо Жаня.

Это предположение переходило все пределы разумного, но почему-то никто не смог найти в этой теории ни одного изъяна.

Образ мыслей Мо Жаня казался безумным, но взгляд его был тверд, а в словах звучала абсолютная уверенность в своей правоте.

Казалось, что он на сто процентов знал, о чем думает и как действует Сюй Шуанлинь, и теперь изо всех сил старался убедить их.

Но такого рода глубокая убежденность не могла не пугать людей, и даже Чу Ваньнин начал испытывать тревогу относительно душевного состояния своего ученика. Нахмурив брови, он издали внимательно изучал бледное лицо Мо Жаня, и в какой-то момент у него вдруг екнуло сердце от странного ощущения, будто он почти получил ключ к двери, за которой его ждет свирепое чудовище… которое разорвет его в клочья.

Возможно, Сюэ Чжэнъюн был единственным человеком, чьи мысли были сравнительно просты. Он не придал никакого значения тому факту, что Мо Жань за столь короткий отрезок времени смог додуматься до такой странной и подозрительной «марионеточной техники», а всего лишь серьезно обдумал эту версию и вдруг, хлопнув себя по лбу, воскликнул:

— Так выходит, что Сюй Шуанлиня на этой горе может и не быть?!

— Я полагаю, что его здесь нет, — подтвердил его догадку Мо Жань.

Старейшина Сюаньцзи тут же обеспокоился тем, о чем большинство людей даже не подумало. Озабоченно нахмурив брови, он спросил:

— Поднимаясь сюда мы истребили не менее десяти тысяч оживших трупов, откуда он взял столько тел? Гибель такого количества людей не могла не привлечь внимания Десяти Великих орденов.

Мо Жань со вздохом произнес:

— Есть место, где в один день умерло куда больше. Вы что, забыли?

— Где это могло умереть сразу столько людей?

Видя недоумение людей, Мо Жань не стал вдаваться в долгие объяснения и произнес лишь одно слово:

— Линьи.

— Невозможно!

Тут же кто-то поспешил возразить:

— В поглотившем Линьи огненном море все сгорело дотла. Какие тела там могли остаться?

— Их забрали через пространственный разрыв, — ответил Мо Жань, — У Сюй Шуанлиня ведь есть сообщник, который может разрывать пространство.

На этот раз никто не стал спорить с ним, но не потому, что он смог их убедить, а лишь из-за того, что все это звучало слишком абсурдно и нелепо.

После долгой паузы Цзян Си сказал:

— Это первая запрещенная техника, которая была утрачена столетия назад…

— Первая запрещенная техника — это «пространственно-временной раскол», а я говорю о «разрыве пространства», — перебил Мо Жань.

— Здесь несколько десятков тысяч трупов. Пусть даже Сюй Шуанлинь действовал не один, — выражение лица Цзян Си стало совсем уж ледяным, — это же насколько велики должны быть способности этого человека, чтобы перенести всех этих людей на гору Хуан, прежде чем их поглотило огненное море?

— Глава Цзян Си, а не могли бы вы взглянуть на ситуацию под другим углом, — ответил Мо Жань. — А что, если эти люди во время переноса уже сгорели заживо, но еще не превратились в пепел. При помощи этой техники проще перемещать мертвые тела, чем возиться с живыми.

Цзян Си пришлось не по вкусу, что представитель молодого поколения так явно ведет в их разговоре. Он прищурился, готовясь взять реванш, но не успел ничего сказать, так как бледная тонкая рука остановила его. С едва заметной улыбкой на губах божественный мастер Ханьлинь, Хуа Биньань, вступил в разговор, обратившись к Мо Жаню:

— Образцовый наставник Мо, вы так уверенно говорите, словно видели все своими глазами. А есть ли у вас доказательства?

Мо Жань никак не ожидал, что этот известный своей скромностью целитель выйдет вперед и задаст ему подобный вопрос. На миг он ошеломленно замер, но все же смог собраться и ответить:

— Вряд ли кто-то лучше, чем образцовый наставник Хуа сможет определить, обгорела плоть этих окоченевших трупов или сгнила.

Хуа Биньань обернулся и взглянул на несколько расчлененных трупов поблизости, которые, несмотря на отрезанные руки и ноги, продолжали пытаться подняться. Наконец, он повернулся обратно и холодно ответил:

— Даже если тела обгорели, что позволяет вам утверждать, что эти трупы стали такими из-за обрушившегося на Линьи бедствия?

Но Мо Жань не собирался отступать и, в упор уставившись на него своими черными глазами, спокойно сказал:

— Это не более чем предположение. Если образцовый наставник Хуа считает, что это вздор, то он может придумать другой способ, при помощи которого Сюй Шуанлинь смог протащить на гору Хуан тысячи свежих трупов прямо под носом разыскивающих его духовных школ мира совершенствования.

Хуа Биньань весело рассмеялся:

— Я не силен в темной магии, так что даже гадать не буду.

— …

На несколько секунд на горе Хуан воцарилась мертвая тишина.

Эти слова божественного мастера Ханьлиня, словно отравленная стрела вонзились в сердца и отравили души людей ядом недоверия.

После рассказа Мо Жаня о том, как можно использовать связь между личинкой и самцом жука-шихунь, в сердца многих закрался невыразимый словами первобытный ужас, от которого волосы вставали дыбом.

Не зря в народе есть поговорка: «Скажи, что видят твои глаза, и я скажу кто ты».

Многих из присутствующих никак нельзя было назвать наивными и простодушными людьми и, естественно, рано или поздно они должны были задаться вопросом: как вышло, что Мо Жань смог за такое короткое время обдумать такую безумную и страшную по сути своей гипотезу?

Конечно, его сложно было обвинить в том, что он является прихвостнем Сюй Шуанлиня, ведь в таком случае он точно не стал бы выдвигать такое предположение.

Следовательно, может статься, что этот праведный и честный на словах образцовый наставник Мо на самом деле тайно изучает темную магию и, возможно, даже практикует некоторые запрещенные техники?

Подхваченная ветром легкая вуаль на лице Хуа Биньаня чуть приподнялась, обнажив изогнутые в легкой улыбке губы:

— Если уж зрить в корень, когда дело касается предположений о замыслах Сюй Шуанлиня, должен признать, что мне вряд ли удастся сравниться с образцовым наставником Мо.

Мо Жань в какой-то момент хотел возразить, но вдруг осознал, что своими речами сам выбил опору у себя из-под ног и при такой постановке вопроса ответить-то ему было нечего. Он приложил столько сил, чтобы убедить этих людей, и теперь просто не мог сказать: «На самом деле я тоже не силен в черной магии, просто вот решил пофантазировать на тему».

В этот критический момент он вдруг услышал знакомый ясный и холодный голос:

— Образцовый наставник Хуа, к чему эти ядовитые намеки[6]?

[6] 含沙射影 hánshā shèyǐng ханьша шэин «стрелять в тень человека песком изо рта» — вредить исподтишка, бросать ядовитые намеки, клеветать. Истоки идиомы: в море жила рогатая трехногая черепаха Юй, у которой не было глаз, поэтому когда она слышала шаги людей, то начинала плеваться в них песком. Человек, на тень которого попадал песок, мог серьезно заболеть.

— А? — с улыбкой откликнулся Хуа Биньань. — Образцовый наставник Чу...

В ярко сияющих в лунном свете белоснежных одеждах Чу Ваньнин спокойно взирал на него со скучающим выражением лица:

— В разных обстоятельствах и положении люди могут мыслить по-разному. Сидящие на циновке в зале видят лишь кукол на сцене, но те, кто могут смотреть представление только из-за кулис, видят сидящих на корточках под столом обычных людей. Образцовый наставник Хуа, вы понимаете, что я хочу сказать?

— Прошу прощения, ваш покорный слуга — глупый человек, которому все нужно растолковывать, — все так же улыбаясь ответил Хуа Биньань.

— Мо Жань имеет свою точку зрения, — холодно продолжил Чу Ваньнин, — он один из моих учеников, поэтому, я надеюсь, впредь вы будете осторожнее в словах и не будете строить на ровном месте столь смелые предположения.

От такой поддержки и безоговорочного доверия у Мо Жаня сдавило горло.

— Учитель… — пробормотал он.

Хуа Биньань какое-то время смотрел на Чу Ваньнина, словно желая что-то сказать, но, в конце концов, все же промолчал и все с той же улыбкой на губах растворился в группе адептов Гуюэе.

За это время Цзян Си смог придать своему лицу обычное надменное выражение, но его дурное настроение никуда не делось:

— В любом случае сначала мы поднимемся на вершину, а уж потом вернемся к этому вопросу, — холодно постановил он.

Когда они достигли вершины горы, то нашли там только громадный барьерный массив с огромным количеством дыр, через которые непрерывно лился красный свет.

При виде этой формации сердце Мо Жаня тут же ухнуло вниз, а пальцы похолодели.

Это и правда было Формирование Единого сердца… Этот массив был необходим для лучшего совмещения пешек Чжэньлун с жуками-шихунь и позволял значительно облегчить управление созданным боевым порядком.

Глава Дворца Тасюэ, нахмурившись, окинула взглядом этот, похожий на тотемный столб, магический массив и спросила:

— Это же что-то вроде формации? Никогда такого не видела. Глава Сюэ, у вас больше опыта, может вы встречали что-то подобное?

Сюэ Чжэнъюн подошел поближе, чтобы лучше рассмотреть странное формирование, но в итоге лишь покачал головой:

— Нет, не встречал.

В темно-карих глазах Цзян Си появился мрачный блеск. Какое-то время он внимательно изучал похожие на сверкающие глаза дыры в массиве, и, наконец, вытянув руку, попытался ментально прощупать его. В конце концов, это был его долг, ведь он лучше большинства присутствующих разбирался в магии, связанной с магическими насекомыми и ядами. Закрыв глаза, он полностью погрузился в исследование духовного потока, но спустя приблизительно пять минут внезапно убрал руку и обернулся к Мо Жаню:

— У тебя есть еще какие-нибудь идеи?

Учитывая их более ранние дебаты, подобная реакция с его стороны была равносильна почти безоговорочному признанию правоты Мо Жаня!

— …Есть, — ответил Мо Жань.

— Говори, — сказал Цзян Си.

— Поскольку данная техника завязана на сцепке, отцовская особь под сценой, а мать и дитя на сцене, то сколько мы видели здесь людей с шашками Чжэньлун внутри, столько Сюй Шуанлинь сможет поднять трупов там, где ему это нужно, — Мо Жань сделал паузу, перед тем как перейти к главному, — вот только если здесь нам встретились трупы обычных людей, которые сами не могут даже курицу связать, то там, боюсь, мы столкнемся с сильнейшими, прославившимися еще при жизни, заклинателями.

Шокированный Сюэ Мэн не удержался и переспросил его:

— Выходит, именно поэтому Сюй Шуанлинь убил так много простых людей? Чтобы лучше контролировать трупы заклинателей?

— Боюсь, что так и есть.

— …

Сюэ Мэн обернулся, чтобы взглянуть на пройденный им путь от подножия до вершины, который был буквально усеян мертвыми телами, и в один миг вся кровь отхлынула у него от лица. Возможно, из-за этого отвратительного зрелища он почувствовал дурноту или в этот момент представил другое место, где им предстоит встретиться лицом к лицу с таким же количеством трупов сильнейших совершенствующихся, но, скорее всего, по совокупности этих причин, Сюэ Мэна немного повело в сторону.

Внезапно кто-то громко крикнул:

— Скорее, смотрите сюда! Здесь еще одно мертвое тело!

На голой вершине горы не было иных укрытий, кроме зарослей кустарника, в которых чей-то острый глаз разглядел кусок белых одежд.

Автору есть что сказать:

Ха-ха ~ Есть ли среди вас те, кто так и не смог понять принцип Формирования Единого сердца? Так, иди-ка сюда, я объясню еще раз на пальцах:

А — очень хорошо управляемый объект, Б — объект, манипулировать которым очень трудно. Поэтому тот, кто применяет эту технику, использует жука-шихунь, чтобы установить связь между объектами А и Б.

Главная роль жука-шихунь — подражание.

Манипулятор отдает приказ объекту А, и подчиненный через жука-шихунь объект Б копирует все действия объекта А.

Маленький спектакль:

«Какой аспект в глазах окружающих для вас наиболее важен?»

Цзян Си: — Поддержание лица главы.

Чу Ваньнин: — Поддержание лица образцового наставника.

Мо Жань: — Поддержание лица Учителя.

Хуа Биньань: — Поддержание лица божественного мастера.

Сюэ Мэн: — Поддержание лица молодого господина Пика Сышэн.

Сюй Шуанлинь: — Вы можете перестать думать только о сохранении своего лица, а? Тем более, что я даже не знаю, что такое это ваше «лицо»! Так, давайте быстрее уже организуйте доставку тумаков и еды мне прямо на дом. Я мечтаю хорошо поесть и умереть. Побыстрее бы уже отсняться в этой мелодраме, наконец, отмыть ноги от блевотины и послать вас всех нахуй с самой высокой пагоды, мать вашу[7]!

[7] MMP — 妈卖批 mā maì pī «твоя мама торгует оптом/критикой» — интернет-сленг: подразумевается «твоя мама - шлюха» (от сычуаньского произношения 卖 屄 [mā maì bī]); китайский аналог «мать твою/вашу» или английского FUCK.

Глава 205 - Учитель, надвигается страшное бедствие

Несколько человек подошли и вытащили тело из кустов. Этот труп буквально обгорел с головы до пят, но даже так с первого взгляда становилось ясно, что человек до последнего сражался за жизнь, барахтаясь в безбрежном огненном море. Лицо спеклось настолько, что черт было не разглядеть, и только судя по костяку и уцелевшей в огне сетке из серебряных нитей, можно было предположить, что при жизни это была женщина.

Чу Ваньнин закрыл глаза и провел рукой над трупом, после чего уверенно сказал:

— Нет следов присутствия камня Вэйци Чжэньлун.

Кто-то пробормотал:

— Не так уж это и странно. На этой горе Сюй Шуанлинь использовал такое огромное количество трупов для своих шашек Чжэньлун, что мог ведь кого-то и пропустить.

Немедленно нашелся тот, кто поспешил ему возразить:

— Думаете, если бы этот труп был пропущен, он бы остался вот так лежать в одиночестве на самой вершине?

Мо Жань тоже слонялся поблизости, то и дело поглядывая на этот женский труп. Как человек, который в прошлой жизни в совершенстве овладел Вэйци Чжэньлун, он знал некоторые слабые места и ограничения этой техники, поэтому у него уже были некоторые догадки относительно того, кем при жизни была эта женщина. Однако, чтобы что-то утверждать, ему требовалось найти доказательства своей теории и очень скоро ему это удалось.

Мо Жань снял с обгоревшей руки обугленную цепочку и, стерев темно-серый налет сажи, обнаружил под ним кроваво-красные духовные камни.

Вручив браслет Цзян Си, он назвал имя:

— Сун Цютун.

— Откуда ты… — начал было говорить Цзян Си, но замолк на полуслове, когда рассмотрел браслет, после чего спросил о другом, — тебе знакома эта цепочка?

— Это мой свадебный подарок, — кратко пояснил Мо Жань. — Сун Цютун — прямой потомок выходца из клана прекрасных костяных бабочек — Сун Синъи, который когда-то смог укротить злой дух Феникса. Именно поэтому Сун Цютун была использована как ключ для открытия свободного прохода в запретные земли горы Хуан.

— Сюй Шуанлинь убил Сун Цютун, чтобы использовать ее как ключ к барьеру горы Хуан? — переспросил кто-то.

Мо Жань лишь покачал головой, вглядываясь в то, что когда-то было лицом Сун Цютун. Нельзя сказать, что ему было ее жаль, но все же при виде этого тела он испытывал довольно смешанные чувства. Помолчав, он все-таки ответил:

— Нет, боюсь, когда они поднялись на гору, она была еще жива.

— Почему?

На сей раз не успел Мо Жань рот открыть, как вмешался Цзян Си. По-видимому, чтобы восстановить свою репутацию и не дать молодому выскочке в очередной раз вылезти вперед, он решил сам дать ответ на этот вопрос и с деланным равнодушием сказал:

— Потому что она была нужна живой, чтобы отдать приказ горе Хуан.

Мо Жань взглянул на него, про себя подумав, что так даже лучше. Начни он опять говорить, это породило бы еще больше подозрений насчет его осведомленности, и в дальнейшем ему было бы еще сложнее оправдаться. Поэтому он просто отошел в сторону, уступив Цзян Си право быть в центре внимания жадно внимающей толпы.

Тем временем кто-то спросил:

— Отдать приказ? Сун Цютун — слабая девушка, какие приказы она могла бы отдать?

— Хоть она и слаба, но далеко не все ее предки были такими ничтожествами. В горе Хуан заточен злой дух Феникса, который мог подчинить только тот, в ком течет кровь героя, покорившего его когда-то, — нисколько не смутившись, ответил Цзян Си и твердо закончил, — а Сун Цютун как раз является этим последним потомком.

У того человека, что спрашивал, от шока даже дыхание перехватило:

— А?! Злой дух Феникса покорил кто-то из прекрасных костяных бабочек?

— Верно.

— Никогда о подобном не слышал…

— Неудивительно, об этом почти никому не известно, — ответил Цзян Си. — Четыре Великие Демонические горы пригодны только для охраны самих себя, поэтому мало кому интересно, кто может открыть их барьер и пробудить их защиту. Когда-то, оставшись без кола и двора, Сун Цютун бродяжничала до тех пор, пока ее не схватили, чтобы продать как вещь на аукционе. Вряд ли эта женщина вообще знала о том, что при желании могла бы укрыться на горе Хуан… Скорее всего, она даже не слышала о том, что ее предок покорил злой дух Феникса.

— Так выходит… поэтому Сюй Шуанлинь перенес ее сюда?

— Должно быть так, — Цзян Си продолжил развивать свою мысль, — когда внезапно в Духовной школе Жуфэн вспыхнул пожар и множество людей в панике бросились бежать, вряд ли кто-то вернулся в главный зал, чтобы позаботиться о слабой девушке. Единственным человеком, которому была интересна ее судьба, был Сюй Шуанлинь или, возможно, тот самый его сообщник, что все это время прячется в тени.

Стоящий рядом с ним Сюэ Чжэнъюн, поразмыслив, кивнул, поддерживая его идею:

— Раз уж тот неизвестный сообщник смог создать трещину в пространстве, чтобы утащить Сюй Шуанлиня в другое место прямо у нас из-под носа, думаю, что и с Сун Цютун он мог проделать это без особых усилий. Я даже могу предположить, как развивались события… Когда он перенес ее на гору Хуан, то, учитывая, что по натуре своей эта женщина была склонна стремиться к блеску и льнуть к силе[1], в попытке спастись она не могла не ухватиться за спасительную соломинку и слепо повиновалась всем приказам. Так что этому человеку всего лишь было нужно перенести ее сюда и сказать, чтобы она отдала приказ горе Хуан.

[1] 趋炎附势 qūyán fùshì цюйянь фуши «стремиться к свету (блеску) и льнуть к силе» — обр. в знач.: заискивать перед сильными мира сего, раболепствовать перед власть имущими.

— Но почему он не использовал черный камень Вэйци Чжэньлун, чтобы контролировать Сун Цютун? — спросил кто-то.

— Потому что дух Феникса может распознать, сам человек отдает приказ или находится под контролем чужой воли, — ответил Цзян Си. — Гора покорится, только если приказ отдан по своей воле живым человеком, пребывающим в здравом уме и трезвой памяти.

Люди примолкли, обдумывая полученную информацию. Вдруг кто-то из толпы истерично выкрикнул:

— Тогда что мы все здесь делаем? Мало того, что нас провели, как детей, отправив плутать по этому «закулисью» вместо выступления на «сцене», так еще из-за магической защиты этой чертовой горы Хуан мы даже не можем искоренить этих богомерзких жуков-шихунь… и что нам теперь делать?

Цзян Си нахмурился. Похоже, ему не слишком нравились придуманные Мо Жанем метафоры со «сценой» и «закулисьем», но раз уж эти термины укоренились в сознании людей, ему оставалось только оперировать ими:

— Найти «сцену» и уничтожить «марионеток» Сюй Шуанлиня.

— Образцовый наставник Мо, — закончив свою речь, Цзян Си тут же обратился к Мо Жаню. Тот все это время стоял поодаль от основной массы людей и, скрестив руки на груди, внимательно слушал его выступление. Услышав, что его зовут, он невольно вздрогнул от неожиданности:

— А? В чем дело?

— Анализ ситуации, сделанный образцовым наставником Мо, был очень точным, — без особого энтузиазма признал Цзян Си. — Так что этот скромный глава Цзян хотел бы снова обратиться к нему за советом и спросить: образцовый наставник Мо, как ты думаешь, где может находиться эта «сцена» и как нам ее найти?

— …Может попробовать Цзяньгуй[2]? — ответил Мо Жань

[2] От переводчика: учитывая, что название божественного оружия Мо Жаня переводится как «Какого черта!», то в этом контексте слова Мо Жаня звучат как пожелание отправиться ко всем чертям.

— Попробовать… что?

Мо Жань смущенно кашлянул. В центре его ладони вспыхнул свет, и в считанные секунды в его руке материализовалась сияющая алым божественная ивовая лоза.

— Вот, это и есть «Цзяньгуй», — сказал Мо Жань.

Цзян Си: — …

Так же как и Тяньвэнь, Цзяньгуй мог допросить живого человека, злого духа и труп, чья душа покинула тело. Различие лишь в том, что для того, чтобы допросить живого человека и труп, нужно было заставить их говорить через рот, а для допроса злых и добрых духов — напрямую взаимодействовать с душами.

Сун Цютун умерла несколько месяцев назад, и ее душа уже давно покинула тело, но, к счастью, гора Хуан была полна мощной иньской энергии, поэтому мертвое тело еще не разложилось.

— Цзяньгуй, начинай допрос, — шепотом скомандовал Мо Жань.

Повинуясь приказу, Цзяньгуй, тихо шелестя листьями, несколько раз обвил тело Сун Цютун, отчего оно тут же начало светиться ярко-алым светом.

Это сияние потусторонним огнем отразилось в глазах Мо Жаня, когда он попытался задать первый вопрос:

— Кто привел тебя сюда? Это на самом деле был Сюй Шуанлинь?

Обгоревшее лицо Сун Цютун, черты которого было уже не различить, осталось совершенно неподвижным.

Кто-то в толпе прошептал:

— …Не сработало.

Прищурившись, Мо Жань снова задал свой вопрос:

— Верно ли, что тот, кто привел тебя сюда — Сюй Шуанлинь?

Опять ничего не произошло.

— По-видимому, образцовый наставник Мо еще слишком молод, — прокомментировал его неудачу Цзян Си. — Лучше, если за дело возьмется твой наставник.

Но в тот же момент шея Сун Цютун внезапно дернулась! Окоченевшее тело двигалось очень медленно, но было совершенно очевидно, что она покачала головой.

Увидев это, Сюэ Чжэнъюн воскликнул:

— Неужели это был не Сюй Шуанлинь?

Мо Жань еще сильнее стянул Цзяньгуй на теле Сун Цютун. От напряжения на тыльной стороне его рук вздулись вены, когда он задал следующий вопрос:

— До этого ты когда-нибудь видела человека, который привел тебя сюда?

После томительной паузы Сун Цютун вдруг открыла рот, но вовсе не для ответа. Из ее рта наружу выползла длинная скользкая змея, которая с громким шипением устремилась прочь.

Кто-то из учеников Гуюэе сразу же опознал эту тварь:

— У нее в животе была змея-туньянь[3]!

[3] 吞言蛇 tūnyán shé туньянь шэ «глотающая слова змея».

Змея-туньянь была неядовитым демоническим созданием с покрытым духовной оболочкой телом. Такая тварь могла прожить внутри человека больше двадцати лет и покидала его только после смерти носителя.

Множество духовных школ Верхнего Царства использовали этих неядовитых змей для сохранения своих тайн. Обычно молодого гада вынуждены были глотать те, кто служил в тайной страже ордена. После того как змея оказывалась внутри их тел, они не могли обмануть лишь одного человека — хозяина змеи, на вопросы же других людей способны были отвечать только неправду или смешанную с ложью полуправду. При попытке выдать тайну хозяина эта змея тут же пробуждалась от спячки, чтобы разорвать внутренности своего носителя, порвать ему глотку и изорвать в клочья язык.

Красный свет Цзяньгуй внезапно погас. Все тело Сун Цютун затряслось, голова замоталась из стороны в сторону, после чего из ее открытого рта хлынула гнилая кровь с кровяными сгустками, в которых, присмотревшись, можно было различить измельченные остатки внутренностей, языка и трахеи…

Теперь даже труп этой женщины не мог сказать им ни слова правды.

Люди были ошеломлены и расстроены подобным развитием событий. Вдруг кто-то предложил:

— Если она не может сказать, может у нее выйдет написать?

В тот момент, когда Мо Жань увидел змею-туньянь, он окончательно осознал, насколько детально этот кукловод продумывает каждый свой шаг. Несомненно за всем этим стояла очень неординарная личность. Шагнув вперед, он взял Сун Цютун за руки, чтобы рассмотреть их поближе.

— Ну что? — спросил Сюэ Чжэнъюн.

Мо Жань лишь покачал головой:

— Сухожилия перерезаны, она не сможет ничего написать.

Было ощущение, что их обложили со всех сторон, и выхода просто нет. Налетевший холодный ветер отозвался в бескрайних лесах горы Хуан шелестом листьев, похожим на злорадный смех. На вершине горы воцарилась довольно странная и безрадостная атмосфера, нарушаемая только стонами и рычанием зомби, которые, казалось, были повсюду. Хозяин усадьбы Таобао Ма Юнь первым нарушил эту мертвую тишину:

— Выходит, последняя нить, ведущая к разгадке, обрезана?

Никто не проронил ни слова.

Мо Жань отозвал Цзяньгуй, и мертвое тело Сун Цютун с глухим стуком осело на землю.

Вскоре из-под земли появилось множество отростков лозы горы Хуан. Бережно обвившись вокруг трупа своей повелительницы, они утащили ее обратно в заросли кустарника, как будто эта женщина была маленьким деревцем, которое могло спастись только среди себе подобных.

До этого Мо Жань не понимал, почему Сюй Шуанлинь и его сообщник, убив Сун Цютун, просто не предали огню ее тело, вместо того, чтобы возиться с перерезанием сухожилий и скармливанием ей змеи-туньянь. Теперь, когда он увидел эту сцену, все, наконец-то, встало на свои места…

Гора Хуан повиновалась потомку клана костяных бабочек от его рождения и до смерти. Пока труп находился на горе Хуан, дух Феникса никогда не позволил бы, чтобы его повелительницу сожгли дотла.

В этот момент, непонятно почему, Мо Жань подумал о собственной кончине в прошлой жизни. Умирая, Мо Вэйюй знал, что не было никого, кто захотел бы позаботиться о его теле, поэтому, прежде чем испустить последний вздох, он сам лег в гроб в заранее вырытой могиле. Если подумать, даже в этом не было особого смысла, потому что было бы странно, если бы ополченцы, что поднялись на гору в поисках возмездия, не разорвали его труп на пять частей[4].

[4] 五马分尸 wǔmǎ fēnshī у ма фэньши «разрывать тело пятеркой коней» — древний метод казни, когда человека привязывали к пяти коням за руки, ноги и голову и разрывали на части. Кроме того, что для живого человека это была мучительная смерть, считалось, что подвергшийся такой казни не сможет возродиться, так как его тело потеряло целостность.

Вероятно, его собственная смерть в прошлом существовании была еще более жалкой, чем у Сун Цютун. В конце концов, не нашлось даже лозы, готовой оберегать целостность его трупа.

Вокруг него множество людей тихо бормотали что-то себе под нос, переговаривались друг с другом, хмурясь, обсуждали случившееся и делились своими предположениями и вариантами дальнейших действий. Были и те, кто как Цзян Си и Чу Ваньнин, закрыв глаза, отключились от происходящего и напряженно думали.

Мо Жань тоже закрыл глаза, мысленно перебирая все события и пытаясь выстроить их в единую систему. Такая тактика с огромным количеством крови и жертв была очень похожа на то, как действовал он сам в предыдущей жизни. Возможно поэтому Мо Жань интуитивно чувствовал, что если постарается, то сможет предугадать мысли и дальнейшие действия Сюй Шуанлиня.

Ему казалось, что он видит, как, погрузившись в размышления, босой Сюй Шуанлинь вышагивает взад-вперед по «Двору Трех жизней» и в какой-то момент спрашивает себя: «У меня недостаточно духовной силы, чтобы управлять нужным количеством трупов заклинателей и что же мне теперь делать?»

А потом ему в голову приходит идея…

Использовать Формирование Единого сердца. Чтобы он смог управлять почти любым количеством трупов совершенствующихся, ему всего лишь нужно убить такое же количество простых людей, превратив их в веревочки для своих марионеток.

Где самое безопасное место, чтобы сделать это?

Четыре Великие Дьявольские горы.

Что делать, если не удастся открыть магический барьер горы Хуан?

Взять с собой тело Сун Цютун.

По мере того как обрывки нитей собирались вместе, мрак в глазах Мо Жаня становился все беспросветнее.

Откуда взять простые трупы?

…Устроить большой пожар в Линьи и сжечь всех.

Несмотря на то, что это были всего лишь догадки, все они, словно яркие кусочки мозаики в причудливом калейдоскопе, постепенно складывались в единую картину, отражаясь яркими вспышками озарения на радужке черных глаз. В какой-то момент Мо Жаню даже почудилось, что он и есть Сюй Шуанлинь, а Сюй Шуанлинь — это он сам, тот самый человек с безумным взглядом, что, стоя на вершине горы Хуан, свысока взирает на плещущееся у подножия море из черных обгоревших тел.

Открывшийся ему панорамный вид становился все яснее и точнее в деталях, пока в какой-то момент картинка не застыла, став статичной.

Если бы он был Сюй Шуанлинем, то после всех этих приготовлений, разве следующим его шагом не должно было стать сооружение «сцены», где он смог бы показать миру то представление, которое так долго и кропотливо готовил?

Но как ему выбрать хорошее место для «сцены»?

Где найти столько останков доблестных и сильнейших заклинателей?

Где укрыться ото всех и получить защиту…

Внезапно свет померк в его глазах.

— …Гора Цзяо, — пробормотал он.

Цзян Си покосился на него и переспросил:

— Что?

Мо Жань переменился в лице. Взглянув на восток он вдруг истово закричал:

— Гора Цзяо! Курган Героев!.. «Сцена», которая ему так нужна находится на горе Цзяо. Это Курган Героев! В Линьи больше всего жертв было среди простых людей, так что вряд ли Сюй Шуанлинь смог получить нужное ему количество трупов сильных заклинателей!.. Но есть ведь еще Курган Героев!

Цзян Си тут же отреагировал на его заявление:

— Ты правда думаешь, что Сюй Шуанлинь решил пробудить останки заклинателей Духовной школы Жуфэн, которых хоронили в Кургане Героев последние несколько сотен лет?

Мо Жань даже не потрудился дальше препираться с ним, а просто, мысленно выругавшись, со всех ног помчался к подножью горы.

Сюй Шуанлинь и правда безумец! В Кургане Героев были захоронены поколения руководителей ордена, включая первого главу и тех бессмертных, что смогли отринуть бренное тело и вознестись на Небеса. Одно дело использовать Формирование Единого сердца для управления трупами обычных заклинателей, а совсем другое — попытаться взять под контроль телесную оболочку бессмертных небожителей. Неужели такое возможно?

Но ведь если духовных сил Сюй Шуанлиня не хватит на то, чтобы обуздать останки этих полубогов, то сначала они обратятся против пробудившего их человека, а после его смерти вся эта орда проснувшихся после векового сна трупов самых могущественных заклинателей ордена Жуфэн начнет крушить и уничтожать все живое в этом мире.

Это могло стать страшным бедствием, по разрушительности вполне сравнимым с открытием Небесного Раскола на Последний Круг Ада!

Автору есть что сказать:

«Конфликт при полном взаимопонимании».

Сюй Шуанлинь: — Почему ты так хорошо меня знаешь?

Сукин Сын 2.0: — Только хулиган может понять хулигана.

Сюй Шуанлинь: — Почему ты так хорошо понимаешь ход моих мыслей?

Сукин Сын 2.0: — Только извращенец может понять извращенца.

Сюй Шуанлинь: — И все-таки почему ты так хорошо меня понимаешь?

Сукин Сын 2.0: — Только прилежный ученик может понять прилежного ученика[5].

[5] 学霸 xuébà сюэба «прилежный ученик». От переводчика: дословный перевод «учиться главенствовать/быть деспотом»; «подражать лидеру/тирану».

Сюй Шуанлинь: — ..?! Ты — прилежный ученик? Совсем стыд потерял?!

Сукин Сын 2.0: — Ты скопировал мое Формирование Единого сердца! И после этого смеешь называть меня бесстыжим?!

Глава 206 - Учитель, в конце концов, кто я такой?

Устремившись к подножию горы, Мо Жань и сам не заметил как миновал клокочущее море трупов. Выскочив за пределы барьера, он сразу же нашел глазами Наньгун Сы.

Удерживающее его заклятие и барьер были сняты, и стоявшая перед ним на коленях Е Ванси уже перевязывала его рану на руке. Между этими двумя и адептами Палаты Цзяндун прямо на земле спокойно сидел Мэй Ханьсюэ, перед которым стояла вертикальная цитра[1] — кунхоу. С бесстрастным выражением лица он неспешно поглаживал кончиками пальцев струны, рождая поток умиротворяющих звуков.

[1] 箜篌 kōnghóu кунхоу — китайская арфа: древняя вертикальная цитра с 5 – 25 струнами.

Надо сказать, что Мэй Ханьсюэ был не просто рядовым заклинателем, а старшим наставником[2] Куньлуньского Дворца Тасюэ. К тому же поговаривали, что этот человек мог появляться как дух и исчезать как призрак, а практикуемые им боевые техники были весьма причудливы, разнообразны и непредсказуемы, как, впрочем, и его манера поведения. Так, в начале поединка он мог вести себя как исключительно порядочный и серьезный человек, а в следующем раунде сбить противника с толку двусмысленными шутками и подлыми приемами.

[2] 掌教大师兄 zhǎngjiào dàshīxiōng чжанцзяо дашисюн «наставляющий на истинный путь старший брат и наставник», где 掌教 zhǎngjiào чжанцзяо «направляющая длань» — ведущий наставник; 大师兄 dàshīxiōng дашисюн — самый старший из соучеников одного мастера; старший брат-наставник.

Вот и вышло что, хотя адепты Палаты Цзяндун жаждали линчевать Наньгун Сы, с таким стражем им оставалось только послушно сидеть на камнях в сторонке и злобно таращиться на него в надежде, что рано или поздно сами Небеса ниспошлют им шанс до него дотянуться.

Увидев спускающегося с горы Мо Жаня, Мэй Ханьсюэ прекратил играть, убрал цитру и, поднявшись ему навстречу, вежливо кивнул.

Весь его образ дышал благородством, а поведение было очень сдержанным и благопристойным.

— Как там на горе?

— Все оказалось подделкой, — ответил Мо Жань.

— Подделкой? — слегка нахмурившись, переспросил Мэй Ханьсюэ. Люди из Палаты Цзяндун начали подбираться поближе, чтобы услышать, о чем они говорят. Неподалеку от них, в тени камня, устроился Хуан Сяоюэ. Пока несколько учеников растирали и массировали ему ноги и руки, он усиленно делал вид, что находится на последнем издыхании, но, услышав слова Мо Жаня, тут же встрепенулся и навострил уши.

— Сюй Шуанлиня здесь нет. Боюсь, что он на горе Цзяо. Мы… — начал излагать Мо Жань, но не успел он договорить, как Наньгун Сы побледнел до мертвенной белизны и, впившись в него взглядом, перебил:

— Сюй Шуанлинь на горе Цзяо?

— Вероятно, но полной уверенности нет.

Наньгун Сы замер, а затем после небольшой паузы пробормотал:

— …Невозможно, гора Цзяо подчиняется только приказам членов семьи Наньгун, а Сюй Шуанлинь, он…

И тут он запнулся, потому что вспомнил… Последняя капля крови отлила от его лица, пара расширившихся черных зрачков в ужасе уставилась в лицо Мо Жаня.

На самом деле он успел забыть, что в прошлом Сюй Шуанлинь тоже носил фамилию Наньгун.

Когда-то в семье Наньгунов было два подающих надежды доблестных юноши, Лю и Сюй[3], один гибкий и грациозный, как ветка ивы, другой легкий в общении и мягкий, как ивовый пух. Люди верили, что в руках этих братьев Духовная школа Жуфэн вновь заблистает ярчайшей звездой на небосклоне мира совершенствования, но кто тогда мог подумать, каким будет финал этих двух юных героев и породившей их Духовной школы Жуфэн.

[3] 柳 Лю – плакучая ива/грациозный и изящный, как ива, 柳 Сюй – ивовый пух/многословный и мягкий].

Наньгун Сы молча опустил взгляд и больше ничего не сказал.

Тем временем через барьер стали выходить все новые группы спустившихся с вершины горы Хуан заклинателей. Словно стайки возвращающихся после нереста рыб, застрявших в устье реки, они теснились у подножия горы, ожидая пока соберется весь многотысячный косяк.

Вскоре подошел Чу Ваньнин, за которым по пятам следовали Сюэ Мэн и Ши Мэй. Взглянув на Наньгун Сы, он спросил:

— Как твоя рана на руке?

— Пустяки, в конце концов, я сам нанес ее себе, — ответил Наньгун Сы. — Спасибо образцовому наставнику за его доброту и милосердие.

— Разве правильно величать своего учителя образцовым наставником? Как же так-то?! Учитель прикрыл тебя своим добрым именем, а ты продолжаешь отвергать его, ты… — выдохнул Сюэ Мэн.

— Я не кланялся ему как своему учителю, — Наньгун Сы с трудом разомкнул сухие потрескавшиеся губы, — я ничему не учился и ничего не перенял у образцового наставника Чу, так что ему не нужно принимать близко к сердцу давнюю просьбу моей матери, с которой она обратилась к нему в пору его юности.

Чу Ваньнин: — …

— Простите, но я даже не запомнил те три церемониальных поклона.

Чу Ваньнин еще не успел ответить, как увидел, что в их сторону идет Цзян Си в сопровождении других глав и старейшин. Чу Ваньнин не привык вести личные разговоры в присутствии такого количества зевак, поэтому, поджав губы, просто вытащил из своего мешка цянькунь пузырек с лекарством и передал Наньгун Сы.

— Наноси ежедневно, и через три дня все заживет.

Не успел он закончить фразу, как их окружила толпа народа.

Опираясь на учеников, Хуан Сяоюэ выполз из своего укрытия и на трясущихся ногах стал пробираться в первые ряды. Уж он-то знал, что этот кусок пирога Палата Цзяндун никак не может упустить.

Теперь, когда глава Гуюэе был выбран лидером всех духовных школ, все ждали, что он скажет, но Цзян Си пока просто молча смотрел на Наньгун Сы, поэтому никто не мог понять, какую позицию выгоднее всего сейчас занять…

Находясь на вершине мира совершенствования, орден Жуфэн самоуправствовал и бесчинствовал на протяжении многих лет, и за это время у большинства духовных школ накопились к нему претензии. Долгие годы они молча терпели, не имея возможности выплеснуть свои обиды, и сейчас были готовы обрушить их на голову беззащитного Наньгун Сы.

Но в чем был виноват Наньгун Сы? Он не забирал в залог «Руководство по технике Отрезающего воду меча» у главы Усадьбы Битань и не заламывал неподъемную цену за его возвращение, по-хорошему, он даже не знал, где оно теперь находится… Его отец, Наньгун Лю, был виновен во множестве преступлений, но, погибнув, он одним махом сбросил со своих плеч все накопившиеся к нему претензии. Отныне все обиженные им люди считали, что сын должен погасить отцовский долг. Но опять же, если каждый сын должен отвечать по долгам своего отца, то кто из присутствующих может сказать, что он чист и непорочен?

Кроме того, этот молодой человек сейчас единственный кровный представитель семьи Наньгун, который может стать ключом к горе Цзяо.

— Ты…

Цзян Си замолчал, чтобы еще раз обдумать, как лучше будет это сказать.

Только он произнес это повисшее в воздухе «ты», как рядом кто-то заговорил высоким дребезжащим голосом:

— Благодетель Наньгун, не могли бы вы пойти с нами, чтобы, как говорится, «отвязать привязанный вашим кланом колокольчик с шеи тигра[4]». Духовная школа Жуфэн оставила после себя этот хаос, и теперь вы не можете остаться в стороне, предоставив другим расхлебывать заваренную вами кашу.

[4] 解铃还需系铃人 jiě líng hái xū xì líng rén «отвязать колокольчик (с шеи тигра) должен тот, кто его привязал» — кто совершил ошибку, тому ее и исправлять; вопрос должен разрешить тот, кто его поднял.

Обнаружив, что данную речь произнес не кто иной, как настоятель храма Убэй Сюаньцзин, Цзян Си мысленно усмехнулся. Этот старый плешивый осел[5] беспокоился только о своей выгоде[6], и все его возвышенные речи были лишь от желания вылезти вперед, лишний раз напомнив о себе.

[5] 秃驴 tūlǘ тулюй «плешивый осел» — так грубо называли буддийских монахов из-за того, что они брились налысо.

[6] 六根不净 liùgēn bùjìng люгэнь буцзин «нечистый на шесть индрий» — о человеке, который беспокоится только о своих интересах.

Вот только сейчас это оказалось ему на руку, ведь Цзян Си никогда не отличался учтивостью и был не слишком хорош в светских речах. Поэтому он с радостью закрыл рот и уступил место наставнику Сюаньцзину, предоставив ему возможность с именем Будды на устах учить Наньгун Сы принципам высшей справедливости.

Выслушав его, Наньгун Сы сразу согласился:

— Да, я отправлюсь вместе с вами на гору Цзяо.

Наставник Сюаньцзин не ожидал, что он вот так с ходу согласится открыть барьер горы Цзяо. После небольшой заминки, он сложил ладони и с поклоном сказал:

— О, Амитабха, благодетель смог понять суть дела, на Небесах это учтут и уменьшат груз ваших грехов.

Наньгун Сы, казалось, хотел что-то сказать в ответ, но в итоге промолчал. Только сидейший в колчане за его спиной Наобайцзинь громко завыл и попытался выбраться наружу, но Наньгун Сы аккуратно надавил ему на холку, возвращая его назад в колчан.

— Я отправляюсь вместе с вами на гору Цзяо, потому что не хочу, чтобы веками покоящиеся там герои Духовной школы Жуфэн стали безвольными марионетками и помогали «тигру» творить зло, — скрепя сердце все-таки сказал Наньгун Сы. — Но, конечно, я благодарен наставнику за его искреннее желание наставить меня на путь добродетели.

Таким образом ключ к горе Цзяо был получен.

Вот только проход на каждую из Четырех Великих Дьявольских гор имел свои особенности. В отличие от горы Хуан, если человек хотел войти на гору Цзяо, будь он Наньгун или любой другой человек, которого представитель рода Наньгун ведет за собой, все обязаны были соблюсти два условия:

Первое — десятидневное очищение постом[7].

[7] 斋戒 zhāijiè чжайцзе — устар. [ритуальное] очищение постом, в течение которого нельзя пить алкоголь, есть мясо и спать со своими женами и наложницами.

Второе — достигнув предгорий горного хребта Цзяо, весь дальнейший путь нужно было пройти пешком. Не на мече и не на лошади, только своими ногами необходимо было преодолеть все три горы на пути к главной вершине. Лишь так каждый, кто пришел к горе Цзяо на поклон, мог доказать духу горы свою искренность.

Сюэ Чжэнъюн быстро прикинул в уме и сказал:

— Отсюда до горной цепи Паньлун[8], если ехать верхом, примерно дней десять хода, так что как раз к концу пути мы сможем завершить положенный пост. Милостивые государи, если у вас нет никаких неотложных дел, то предлагаю не возвращаться в свои школы для поста, а держать его вместе прямо в пути.

[8] 磐龙群山 pánlóng паньлун «каменный дракон».

Глава дворца Тасюэ ответила:

— Хорошо, идем все вместе. Заодно в пути обсудим наши дальнейшие шаги и выработаем стратегию для противостояния врагу.

Оглядев присутствующих, Сюэ Чжэнъюн вынужден был признать:

— Вот только нас здесь по меньшей мере три тысячи, так что лошадей для всех найти будет трудно…

Вдруг над головами поднялась рука и из толпы донесся слабый дрожащий голос. Вороватого вида мещанин с бегающими крысиными глазами[9], в вульгарной ярко-красной одежде, расшитой по краю черными тотемными котами, предложил:

[9] 獐头鼠目 zhāngtóu shǔmù чжантоу шуму «голова безрогого оленя и крысиные глаза» — обр. о человеке, имеющем вид отъявленного пройдохи и проходимца; 形容猥琐 xíngróng wěisuǒ синжун вэйсо «мещанская/вульгарная физиономия».

— Тех, что есть в моей Усадьбе, должно хватить.

— Хозяин Усадьбы Ма? — Цзян Си насмешливо приподнял брови.

Этого человека звали Ма Юнь[10] и на самом деле он был главой одной из Великих духовных школ Верхнего Царства известной как Горная усадьба Таобао[11]. В том самом «Бестолковом списке», что когда-то купил Сюэ Мэн, он занимал третье место среди самых богатых людей смертного мира, а теперь, когда Наньгун Лю испустил дух, безо всякого сомнения, занял вторую строчку...

[10] От переводчиков: с долей вероятности 99,9% Пирожок так знатно проехалась по Джеку Ма (настоящее имя которого как раз Ма Юнь 马云 Mǎ Yún «конь, достигающий облаков»), владельцу не только сайта Таобао, но и самой большой торговой империи в мире Alibaba Group.

[11] 山庄 shānzhuāng шаньзуан — горная усадьба, дом в горах; 桃苞 táobāo таобао — бутон персика.

По сравнению с надменным Цзян Си, Ма Юнь выглядел куда более приземленным и имел внешность настоящего торгаша. Впрочем и способы, которыми эти двое заработали свои состояния, сильно разнились. Цзян Си, благодаря своей жесткой манере вести дела, широкому кругу полезных знакомств и свободному доступу к множеству уникальных артефактов, был главным воротилой на мировом черном рынке.

Глава Ма пошел другим путем и открыл по всему миру почтовые станции, которые принимали и отправляли различного рода посылки, перевозимые на лошадях и лодках. Также он открыл прокат изготавливаемых его орденом повозок и лодок, приводимых в движение при помощи духовной силы. Помимо этого, в Горной усадьбе Таобао занимались селекцией и разведением тягловых и быстроходных коней, поэтому сам глава в народе получил прозвище «лошадиный сутенер[12]».

[12] 接客马 jiēkè mǎцзекэ ма «лошадь, принимающая гостей». От переводчиков: 接客 цзекэ jiēkè созвучно с китайским произношением европейского имени Джек 杰克 jiékè цзекэ и обозначает зазывалу в публичном доме, который принимает и обхаживает посетителей, а 马 Ма переводится как лошадь, так что дословно «лошадиный сутенер» или «сутенер Ма».

Оказавшись лицом к лицу с презрительно взирающим на него Цзян Си, Лошадиный Сутенер Ма совсем стушевался и, втянув шею в плечи, пробормотал:

— Или тогда… давайте отправимся на Остров Линьлин? В конюшнях главы Цзяна, несомненно, больше быстроногих рысаков, чем в моих скромных хлевах, кхе-кхе-кхе…

— … — толпа выжидающе примолкла.

Цзян Си с минуту смотрел на его морщинистое улыбающееся лицо, после чего, так и не придумав достаточно остроумного ответа, сказал:

— Не выдумывайте, я просто до глубины души растроган щедростью главы Ма, который так великодушно предложил свою помощь. Это место находится недалеко от Горной усадьбы Таобао, так что желание главы Ма одолжить всем желающим своих лошадей, конечно, наилучший вариант.

Услышав его слова, хозяин Усадьбы Ма облегченно вздохнул и с улыбкой объявил:

— В таком случае, милостивые господа, добро пожаловать в мою захолустную деревню. Время уже позднее, лучше остановиться там на ночь, а завтра всем вместе отправиться в дальнюю дорогу.

Горная усадьба Таобао стояла на вершине Гушань на берегу озера Сиху[13]. На самом деле от «вершины» тут было одно название, так как фактически Гушань была довольно посредственным холмом, на который можно было подняться всего лишь за час.

[13] 西子湖 xīzǐhú озеро Сиху (западное озеро) на горе 孤山 gūshān Гушань (гора одиночества). От переводчика: в современном мире Гушань — это не гора, а самый большой остров озера Сиху рядом с Ханчжоу.

— Вот мы и пришли! — в приподнятом настроении хозяин Усадьбы Ма остановился перед выкрашенными в ярко-алый цвет большими воротами ордена и, подняв руку, снял защитный барьер. — Входите, господа хорошие, пожалуйста, милости просим.

После неудачного похода на гору Хуан все главы были встревожены и не находили себе места от беспокойства, и только один глава Ма вел себя так, словно ничего не случилось и, расплывшись в счастливой улыбке, буквально светился от энтузиазма. Глядя на него люди обменивались многозначительными взглядами, и хотя многие про себя горько усмехались, но никто так ничего и не сказал. Первыми в ворота Горной усадьбы Таобао вошли главы школ, потом старейшины, затем их личные ученики и лучшие мастера, а уж за ними многочисленные рядовые адепты всех духовных школ.

Следующий за Мо Жанем Сюэ Мэн пробормотал себе под нос:

— Что за черт этот Лошадиный Сутенер Ма? От его улыбок у меня мурашки по коже. Неужто он заодно с шайкой Сюй Шуанлиня? Почему от его «милости просим, господа хорошие, в мой котел[14]» у меня ощущение, что мы сами лезем в ловушку?

[14] 请君入瓮 qǐng jūn rù wèng цин цзюнь жу вэн «прошу Вас, сударь, пожаловать в котел!» — обр. попасться в собственную ловушку. Первоначально эти слова были сказаны тайно назначенным следователем 来俊臣 Лай Цзюньчэнем преступному сановнику 周兴 Чжоу Сину эпохи Тан, после того, как последний рекомендовал ему сажать в раскаленный котел несознающихся преступников.

— …Это не так.

— С чего вдруг опять такая уверенность?

— Здесь собрались готовые к бою выдающиеся люди всех Великих духовных школ. Будь он подручным Сюй Шуанлиня, то все равно не смог бы ничего предпринять, а только выдал бы себя.

— Тогда чему он так радуется?

Мо Жань со вздохом ответил:

— Он радуется возможности умножить свое богатство.

— Умножить богатство? Да он сейчас совершил явно убыточную сделку, — Сюэ Мэн был озадачен. Так же как и у его отца, у него не было деловой жилки и чутья на выгоду. Говорят, что когда он был ребенком, госпожа Ван дала ему серебряную пластину, чтобы он пошел к торговцу и сам купил себе что-нибудь. В результате Маленький Феникс обменял ее на маленького воздушного змея и три засаленных медяка. Его жестоко обманули, но он был искренне рад покупке и считал, что раз этот змей нравится ему, то точно стоит ту цену, которую он за него заплатил.

Разве мог такой человек догадаться, что на уме у Лошадиного Сутенера Ма?

Поэтому даже после долгих размышлений Сюэ Мэн так ничего и не понял. В конце концов, он возмущенно сказал:

— Наверное, ты просто ослышался? Он обещал безвозмездно предоставить нам этих лошадей, а не сдавать их в аренду. Это значит, что он не получит даже медяка, он…

В это время к ним подошла одна из младших учениц, отвечавших за расселение гостей по комнатам. Мо Жань махнул рукой, давая понять, что сейчас не время возвращаться к этому вопросу, и сразу же последовал за служанкой, одетой в наряд персикового цвета, которая с вежливой улыбкой сопроводила его туда, где их планировалось разместить на ночлег.

В каждом гостевом домике, что были построены на склоне холма, можно было разместить шесть человек. В сумерках Мо Жань стоял перед окном своей комнаты и вглядывался в даль, где за туманом озера Сихэ виднелась иссиня-черная гора.

После спуска с горы Хуан Мо Жань никак не мог избавиться от беспокойства и только сейчас за закрытыми дверями, наконец, смог дать выход снедающей его тревоге. Одной рукой он поглаживал оконную раму, а другой бессознательно играл с чем-то гладким и теплым, приятно греющим его ладонь.

Пейзажи Цзяннани, несомненно, очаровывали, но в данный момент у него не было настроения ими восхищаться. Увидь кто-то в эту минуту его лицо в свете заходящего солнца, он вряд ли смог бы поверить, что этот человек — тот самый честный и праведный образцовый наставник Мо.

Потому что теперь это лицо принадлежало человеку из прошлой жизни — Наступающему на бессмертных Императору.

Зловещее и порочное.

Отразившись в карих глазах, заходящее солнце на миг превратило лицо Мо Вэйюя в оскаленную морду леопарда[15].

[15] 豹变 bàobiàn баобянь «леопардово превращение» — обр. о человеке низкого происхождения, который, отринув добро, сумел высоко подняться, используя подчас нечестные методы.

Тот второй возрожденный, что стоял за спиной Сюй Шуанлиня, заставлял его дрожать от страха. Он чувствовал себя так, словно к его шее приставлен нож: лезвие уже порезало кожу, распороло плоть, и кровь сочилась из открытой раны.

Этот человек мог в любой момент запросто отрезать ему голову, тогда как сам Мо Жань не мог даже повернуться. Все это время этот неведомый враг незримо стоял за его спиной и с легкостью мог забрать его жизнь в любое время и в любом месте.

Сейчас Мо Жань пребывал в полном смятении, хотя, если подумать, он ведь всегда чувствовал, что не сможет долго скрывать свое возрождение.

Если в день решающей битвы откроется вся правда о нем, что ему делать?

Как после этого будут смотреть на него дядя и тетя? Что подумает о нем Ши Мэй? Что скажет Сюэ Мэн?

И есть еще Чу Ваньнин.

Чу Ваньнин…

Если события прошлой жизни будут известны, насколько сильно возненавидит его Чу Ваньнин? Захочет ли он после этого хотя бы взглянуть на него?

В душе Мо Жаня все перепуталось, и чем больше он думал об этом, тем сильнее его бил озноб от могильного холода, что, казалось, пробирал до самых костей…

Вдруг с тихим стуком та вещь, что он крутил в руке, упала на пол.

Сердце забилось чаще от смутного предчувствия. Словно зачарованный, Мо Жань поднял упавшую вещицу и скользнул по ней взглядом.

Эта мелкая вещь была вся в пыли. По-видимому, в гостевых домиках Горной усадьбы Таобао давно никто не останавливался, поэтому их почти не убирали и на полу лежал изрядный слой пыли…

Мысли Мо Жаня оборвались. Лицо стало белее листа бумаги.

До него, наконец, дошло, с чем он играл все это время…

На его ладони лежал теплый и гладкий, черный как смоль камень...

Вэйци Чжэньлун!

От охватившего его ужаса Мо Жань вмиг переменился в лице!

Последние два года перед смертью в его прошлой жизни у него вошло в привычку всякий раз, когда он был раздражен или расстроен, собирать свою духовную силу в центре ладони и, сформировав из нее маленький черный камушек, снова и снова вертеть его в руке.

В то время эта привычка заставляла людей из его свиты трепетать от ужаса. Как-то Мо Жань случайно подслушал, как дворцовые служанки шептались об этом. Девушки думали, что он создает шашки, когда очень злится и очень хочет убить кого-нибудь, а потом оживить и сделать из него марионетку.

— Я все время боюсь, что государь в любой момент может бросить в меня эту штуку.

— По правде говоря, было бы приятнее наблюдать, как он забавляется с чьим-нибудь черепом.

— Думаете вам одним страшно? Вот я из личной прислуги его величества, и только небесам известно, сколько раз из-за этого у меня от страха подгибались ноги. Но ведь когда император делает эти шашки, он тратит огромное количество своих духовных сил, так что не могу поверить, что это все только ради забавы. Несомненно у него есть какая-то цель, или он в самом деле просто хочет как-то излить свою злобу… Вот только, если он решит использовать для этого мое тело, что я смогу сделать?..

Хотя тогда Мо Жань промолчал, однако, в глубине души он посчитал этот разговор довольно забавным.

Он не понимал, с чего вдруг эти болтливые дворцовые слуги решили, что могут понять, что у него на сердце.

На самом деле, он делал эти шашки Чжэньлун, не вкладывая в это действие какого-либо смысла. Это было просто небольшим личным пристрастием Наступающего на бессмертных Императора, только и всего, но после того, как он узнал о слухах, что ходили при его дворе, иногда, исключительно ради забавы, он вдруг притворялся, что прямо сейчас бросит созданный им черный камень в кого-то из слуг. Напуганные люди тут же падали к его ногам и начинали молить о пощаде. С каменным лицом глядя на то, как у них дрожат ноги и выступает холодный пот, в душе он смеялся над ними, считая, что это все очень весело.

На самом деле, в последние два года его прошлой жизни только это развлечение хотя бы немного радовало его.

Он уже очень давно не делал камней для Вэйци Чжэньлун.

Казалось, что с момента возрождения Мо Жань подсознательно стремился отделить нового себя от того, кем он был раньше, поэтому больше никогда не применял это заклинание.

В мгновение ока пролетели эти семь с лишним лет, и он искренне поверил, что забыл эту тайную формулу.

Но оказалось, что ему так и не удалось убежать от себя…

Семя греха было посеяно в его душе.

Мо Жань уставился на эту черную штуку, лежащую в его дрожащей ладони…

И от захлестнувшего его отчаяния совсем потерял надежду…

Внезапно он осознал, что и сам не может понять, кто он такой. Наступающий на бессмертных Император? Или все еще образцовый наставник Мо?

Также он не мог определить, где он сейчас находится… На берегу озера Сиху? Или все-таки на площади перед Дворцом Ушань?

Вдруг стало очевидно, что он не может понять, что это: сладкий сон или реальность. Все его тело тряслось, как в лихорадке. Крохотный черный камешек отражался в его глазах, как тень кошмарного прошлого, похожая на кровавое пятно в кромешной тьме. В его голове вдруг раздался безумный хохот и полный дикой злобы голос яростно взревел:

— Мо Вэйюй! Мо Вэйюй! Тебе не сбежать! Не спрятаться! Твоя судьба вечно быть злодеем и демоном! Ты — звезда разрушения! Ты — бедствие этого мира!

Этот вопль пронзил его разум.

И тут в дверь кто-то постучал:

— Тук-тук-тук.

Мо Жань вздрогнул и очнулся от этого кошмарного наваждения. Весь в холодном поту, он еще крепче сжал в ладони черный камень и, повернув голову, резко спросил:

— Кто?

— Это я, — ответил человек за дверью, — Сюэ Мэн.

Автору есть что сказать:

«Горная усадьба Таобао Джека Ма».

Цзекэ Ма: — Приветствую всех в Горной усадьбе Таобао… В моей обители вы можете приобрести необычные артефакты для совершенствования и антикварные безделушки. А теперь пусть мои представители проведут презентацию нашей продукции!

Сюэ Мэн: — Завидуешь влюбленным парочкам, их опухшим губам и стертым языкам? Не переживай, одна ложка острого соуса «Мама Ван» и твой язык (кхе-кхе) почувствует всю гамму ощущений от поцелуя взасос. Острый соус «Мама Ван» — достаточно острый, чтобы воспарить и проститься с жизнью раньше срока, достаточно острый, чтобы обречь тебя на вечное одиночество.

Ши Мэй: — В этом мире нет некрасивых юношей и девушек, есть только не ухаживающие за собой юноши и девушки. Если хотите быть красивыми, берегите каждый волосок. Бальзам ополаскиватель «Эталон чистоты[16]» даст вам шанс вернуть утраченное и начать жизнь с чистого листа. Давай, красотка[17], вперед! Ты лучшая!

[16] 师明净 Shī Míngjìng Ши Минцзин «эталон/формула чистоты/прозрачности» один из переводов полного имени Ши Мэя.

[17] 鹿小葵 Lù Xiǎokuí Лу Сяокуй — имя нарицательное: девушка-подсолнух, невинная и добрая, трудолюбивая, неунывающая подруга Шан Божаня из сериала «Да, господин модельер».

Чу Ваньнин: — Я, конечно, не специалист клиентского сервиса, но... купите кота из первых рук и за наличный расчет. Берегите себя, если решите погладить против шерстки и хвост помять, [и пусть земля вам будет пухом]. Ну и простите уж, что не провожаю. Наш босс не любит ходить на работу, поэтому наша лавка не работает шесть дней в неделю. Если захотите предъявить претензии, придется потерпеть.

Мо Жань: «Смазка Мощное Желание[18]» — лучшая смазка для вашего ружья при стрельбе на короткие дистанции. Ради своего босса тряхни мошну и принимайся за дело. Полная самоотдача, бурный восторг и продолжительные аплодисменты[19], стойкое движение к намеченной цели и шесть дней усиленного труда в неделю…. Трахайся бесконечно, уже в этой жизни узнай, что такое управлять машиной (будь сверху)...

[18] 抹威欲 mǒ wēiyù мо вэйюй «смазка мощное желание».

[19] 用力鼓掌 yònglì gǔzhǎng юнли гучжан «изо всех сил хлопать в ладоши» — неутомимо (с полной самоотдачей) заниматься сексом (хлоп-хлоп-хлоп = па-па-па).

Глава 207 - Учитель, я хочу тебе кое-что рассказать

Мо Жань открыл дверь.

Не полностью, оставив лишь узкую щель, но ее было достаточно, чтобы за спиной купающегося в солнечном свете Сюэ Мэна разглядеть Ши Мэя в простой повседневной одежде.

— Мы принесли немного лекарства для твоих ран… — с ходу заявил Сюэ Мэн. — Чем ты там занимаешься? Открой дверь и впусти нас.

Помолчав еще пару секунд, Мо Жань все-таки опустил руку, давая возможность двум нежданным посетителям войти в его комнату. Сюэ Мэн сразу же подошел к окну и, вытянув шею, внимательно оглядел окрестности в свете догорающего заката. Оценив красоту пейзажа, он отвернулся от окна и пробормотал:

— Из твоей комнаты открывается такой красивый вид. Под моими окнами растут несколько камфорных лавров, которые закрывают обзор так, что вообще ничего не видно.

Мо Жань рассеянно ответил:

— Если тебе здесь нравится, я с тобой поменяюсь.

— Незачем. В общем-то, какая разница, я просто сказал, чтобы с чего-то начать разговор, — махнув рукой, ответил Сюэ Мэн. Послонявшись по комнате, он остановился у стола и сказал, — пусть Ши Мэй нанесет мазь на твою рану от лозы. Если ее не обработать, может и загноиться.

Потемневшие глаза Мо Жаня неотрывно следили за передвижениями Сюэ Мэна... В голове неотвязно крутилась лишь одна мысль: как бы он повел себя, если бы знал о событиях прошлой жизни, и о том, что за душа скрывается под телесной оболочкой его старшего двоюродного брата? Стал бы он тогда приносить ему лекарство и смог бы улыбаться так же тепло и доброжелательно?..

Поймав его взгляд, Сюэ Мэн почувствовал себя не в своей тарелке и, ощетинившись, спросил:

— В чем дело? У меня какая-то дрянь на лице?

Мо Жань покачал головой и сел за стол, опустив глаза.

Стоявший все это время в стороне Ши Мэй сказал ему:

— Сними верхнюю одежду, я осмотрю твою рану.

Пребывающий в подавленном состоянии Мо Жань, не задумываясь, поднял руки, снимая через голову верхнюю одежду:

— Прости, что беспокою тебя, — сказал он.

Ши Мэй покачал головой и тихо вздохнул:

— Ох, можно подумать тебе не все равно. Следуя за Учителем, ты перенимаешь не хорошие, а самые дурные его привычки. Так же как и он, при виде опасности бросаешься вперед и, в конце концов, сам себе вредишь, заставляя других людей волноваться и чувствовать себя виноватыми.

В процессе своего монолога он достал инструменты из походной аптечки, тщательно промыл и обработал нагноение на плече Мо Жаня, после чего густо намазал мазью и перебинтовал его. Закончив с перевязкой, Ши Мэй сказал:

— В ближайшее время старайся не мочить бинты и не делай резких движений. Эта лоза ядовита, так что потребуется время на то, чтобы рана затянулась. А сейчас вытяни руку, мне нужно проверить твой пульс.

Мо Жань тут же послушно протянул руку.

Похожие на белоснежный нефрит тонкие пальцы Ши Мэя на минуту коснулись места биения пульса, и в какой-то миг в его глазах промелькнула печаль.

Это выражение исчезло так быстро, что Мо Жань случайно заметил его лишь потому, что не сводил с него глаз.

— Что там?

Опомнившись, Ши Мэй поспешил успокоить его:

— Пустяки.

— Серьезное отравление?

Ши Мэй покачал головой и после небольшой заминки слабо улыбнулся ему:

— Не такое уж и серьезное, но не забывай усердно совершенствоваться и очищать свои духовные меридианы, иначе в будущем могут возникнуть осложнения, — он опустил голову и начал собирать свою аптечку. — Мне еще нужно разобраться с лекарствами, так что я, пожалуй, пойду, а вы поболтайте.

Когда дверь за ним закрылась, Сюэ Мэн какое-то время еще смотрел ему вслед. Чуть нахмурившись, он сказал:

— Почему-то мне кажется, что в последнее время Ши Мэй постоянно не в настроении. Странно он себя ведет, словно его одолевают какие-то тайные мысли.

Мо Жань, который тоже не мог похвастаться хорошим настроением, ответил:

— Может, проверив мой пульс, он понял, что мой смертный час уже близок и теперь скорбит по мне?

— Типун тебе на язык, накаркаешь еще, — Сюэ Мэн возмущенно уставился на него. — Зачем себя сурочишь? Тем более я ведь не шучу, в последние дни Ши Мэй постоянно ходит мрачнее тучи.

Теперь и Мо Жань немного забеспокоился и, прекратив разрабатывать перевязанную руку, спросил:

— Это точно?

— Точно, — подтвердил Сюэ Мэн. — И вот что я тебе скажу, и раньше не раз бывало такое, что он как будто отключался от мира. Представляешь, замрет и смотрит в одну точку, я его зову-зову, а он не откликается. Как думаешь, может он…

— Что?

— Может, он влюбился в кого-нибудь?

Мо Жань: — …

Ши Мэй влюбился? Если бы восемь лет назад Сюэ Мэн сказал ему такое, он бы, скорее всего, тут же взвился бы от ревности и начал сыпать проклятиями, а сейчас всего лишь немного удивился. Оглянувшись назад, Мо Жань попытался найти хоть какую-то зацепку, но обнаружил, что все эти годы уделял Ши Мэю так мало внимания, что фактически совсем ничего о нем не знал.

— Вот только меня не спрашивай. Так или иначе, тот, кого он любит — это точно не я, — с этими словами Мо Жань запахнул полу исподней рубахи и начал натягивать верхнюю одежду. — Кроме того, с чего это ты, уважаемый, так беспокоишься о чужих чувствах?

Сюэ Мэн немного смутился, покраснел и даже закашлялся от смущения:

— Да мне вообще без разницы! Просто к слову пришлось!

Он уставился на Мо Жаня так, словно хотел испепелить на месте этого, от природы слишком смазливого и хорошо сложенного говнюка, черт бы его побрал, и внезапно понял, что тут что-то не так.

Он еще разок окинул его придирчивым взглядом и уже не смог отвести взгляд от мускулистой груди Мо Жаня…

Недовольный этим пристальным вниманием Мо Жань, не подумав, брякнул первое, что пришло в голову:

— И чего ты на меня уставился? Нравлюсь?

— … — но Сюэ Мэн молчал, не в силах выдавить ни звука.

Мо Жань же продолжил вещать все тем же убийственно серьезным тоном:

— Не стоит на меня так пялиться, все равно у нас двоих нет ни единого шанса.

Побелев как полотно, Сюэ Мэн поспешно отвернулся. Приложив руку ко лбу, он сделал вид, что ничего не случилось, и в тон Мо Жаню ответил:

— Фу, мерзость! Думаешь, такой сногсшибательный красавец?!

Но в это время сердце его билось как боевой барабан... ведь он увидел, что на шее Мо Жаня, а точнее, прямо на его голой груди, висит кулон из темно-красного горного хрусталя, который выглядел подозрительно знакомым. Сюэ Мэн был почти уверен, что уже где-то видел точно такой же, но никак не мог вспомнить где. Почему-то от одного вида этого кулона кровь зашумела в ушах, и все его тело с ног до головы покрылось гусиной кожей.

Где же он видел его раньше?

Тем временем Мо Жань закончил одеваться и вдруг заметил на столе несколько пятен от лекарства.

— У тебя есть платок? — спросил он Сюэ Мэна.

— А?.. Да, есть, — Сюэ Мэн, наконец, пришел в себя и, отыскав платок, вручил ему. — Вечно ты забываешь взять его с собой.

— Просто у меня нет такой привычки.

С каменным лицом Сюэ Мэн сказал:

— Просто признай, что когда бахвалился тем, что Учитель вышьет для тебя платок, то просто пыль в глаза пускал.

Мо Жань теперь тоже вспомнил, что когда-то просил Чу Ваньнина подарить ему платок с вышитыми цветами яблони. Может Учитель забыл или ему просто было лень, но Мо Жаню до сих пор так и не удалось получить обещанный подарок. Чувствуя себя немного смущенным, он откашлялся и ответил:

— В последнее время у Учителя было так много хлопот, что ему просто некогда…

— Даже если бы у него было море свободного времени, он не стал бы вышивать платок только для тебя одного, — Сюэ Мэн холодно усмехнулся, — как минимум на один могу претендовать я… и есть еще Наньгун Сы, он ведь теперь тоже имеет право на свою долю.

При упоминании Наньгун Сы Мо Жань, который и до этого пребывал не в лучшем расположении духа, помрачнел еще больше.

— Ты ходил проведать его?

— Нет, зачем мне его навещать? — ответил Сюэ Мэн. — Кроме того, их с Е Ванси поселили рядом с этим мелким бесом Цзян Си. Если бы я мог, убрался бы за тридевять земель[1], лишь бы оказаться подальше от него, так что, конечно, я и не думал туда идти.

[1] 十万八千里 shíwàn bāqiān lǐ шивань бацянь ли «108 тысяч ли» — обр. в знач.: очень далеко.

Мо Жань кивнул:

— Хорошо, что они там. Хотя у Цзян Си дурной характер и куча других недостатков, но все же он достаточно здравомыслящий человек и не создаст им дополнительных проблем.

Сюэ Мэн тут же в негодовании взвился:

— Он? Если окажется, что этот сукин сын — здравомыслящий человек, я возьму его фамилию и буду зваться не Сюэ Мэн, а Цзян Мэн.

Мо Жань: — …

Сюэ Мэн всегда умел устраивать скандалы на ровном месте. Стоило ему открыть рот, и он начинал шуметь, громко возмущаться несправедливостью мира, и в глаза рубить правду-матку без оглядки на чины и сословия. Но сейчас, возможно как раз потому, что он вот так искренне кипел от возмущения, Мо Жань вдруг почувствовал, как в его холодный мир вошло немного человеческого тепла.

Ужасный кошмар прошлой жизни, наконец, начал понемногу отступать.

— Кстати, раз уж мы об этом заговорили, — сказал Сюэ Мэн, — возможно ли, что на самом деле Учитель не хотел брать Наньгун Сы в ученики?

— Раньше Учитель точно этого не хотел, — ответил Мо Жань, — но теперь ни ты, ни я не сможем его остановить.

Сюэ Мэн опешил от его заявления:

— Почему?

— Давай, я спрошу тебя, — со вздохом отозвался Мо Жань. — Прежде Ли Усинь глубоко почитал Наньгун Сы, но, несмотря на более высокое положение и почтенный возраст, этот старик никогда не осмеливался ему и слова поперек сказать. Почему?

— Разумеется, потому что его могущественный отец был главой величайшей духовной школы Верхнего Царства.

— Хорошо, тогда я спрошу по-другому: почему именно сейчас Хуан Сяоюэ и ему подобные неизвестные «герои» осмеливаются задирать и третировать его?

— …Ну, из-за обиды?

На какое-то время Мо Жань просто дар речи потерял. Про себя он не мог не подумать о том, что такое мог сказать только Сюэ Мэн.

Внезапно ему стало очень завидно. Он подумал, что несмотря на то, что Сюэ Мэну уже больше двадцати лет, порой его мысли бывают такими же наивными и простыми, как у ребенка. «Как ребенок» было очень точным описанием для Сюэ Мэна, потому что наиболее очевидными чертами ребенка являлись чистосердечие, простота и прямолинейность. Но одновременно это значило, что его брат так и не вырос, оставшись незрелым и безрассудным.

Но если говорить о видении Мо Жаня, то он считал, что, прожив двадцать лет, продолжать смотреть на этот суетный мир чистыми детскими глазами — это настоящее чудо.

Глядя на стоявшее перед ним «чудо», он с горькой улыбкой спросил:

— Откуда же взялось так много обид?

— Духовная школа Жуфэн вытряхнула на свет божий слишком много грязных тайн Верхнего Царства…

— Но эту встряску устроил Сюй Шуанлинь, так какая тут связь с Наньгун Сы? Более того, разве Наньгун Сы не пострадал больше всех от обнародования всех этих тайн? Этот парень узнал, что его мать свел в могилу его собственный отец, так что, выходит, он не только не зачинщик всего этого, а пострадавший, одна из главных жертв.

Сюэ Мэн открыл рот, словно желая что-то возразить. Мо Жань сделал паузу, ожидая, что он скажет, но в результате Сюэ Мэн, постояв с открытым ртом, обиженно его захлопнул.

На площади перед Цитаделью Тяньинь собралась толпа зевак. Мужчины и женщины, старики и дети, заклинатели и миряне, — там были представители всех слоев общества, и все они, задрав головы и вытянув шеи, смотрели на помост для наказаний[2], где находилась девушка, скованная тремя магическими путами: магическими цепями, вервием бессмертных и запирающим душу замком. Люди перешептывались:

[2] 邢台上 xíng táihàng син тайшан «платформа/постамент/сцена наказаний/казни».

— Разве это не госпожа Линь?

— Она ведь только вышла замуж за господина из знатного рода. Что за преступление совершила эта девушка, если дело дошло до самой Цитадели Тяньинь?..

— Вы еще не знаете? Это она устроила пожар в доме семьи Чжао! Эта женщина убила собственного мужа!

— Ох... — услышав эти слова, люди начали ахать и охать, кто-то поинтересовался, — а зачем она это сделала? Говорят, ее муж хорошо к ней относился.

В разгар перешептываний, на помост неспешно поднялась глава Цитадели Тяньинь со свитком в руках. Поприветствовав собравшихся, она неспешно развернула его и начала зачитывать обвинения против женщины по фамилии Линь.

Список обвинений был очень длинным, так что на это ушло не менее получаса.

Суть преступления заключалась в том, что эта женщина по фамилии Линь была совсем не той знатной барышней, с которой изначально должна была породниться семья Чжао. Оказывается, она была мошенницей в маске из человеческой кожи, истинной целью которой было сблизиться с молодым господином Чжао и совершить убийство из мести за личную обиду. Что касается барышни из богатой семьи, которая на самом деле должна была выйти замуж за господина Чжао, то бедная девушка уже давно была зарезана этой дрянью Линь и стала неприкаянной душой.

— Можно, конечно, один раз выдать фальшивое за настоящее[3], — сурово резюмировала результат расследования глава Цитадели Тяньинь, — но, как ни одна душа не минует небесных сетей, так ни один преступник не сможет избежать нашего правосудия. Барышня Линь, пора сорвать маску и показать людям твой первоначальный облик.

[3] 狸猫换太子 límāo huàn tàizǐ лимао хуань тайцзы «поменять кошку на новорождённого наследного принца» — обр. выдать фальшивое за настоящее. Эта идиома основывается на сюжете оперной постановки времен династии Сун: наложница Лю позавидовала тому, что наложница Ли родила наследного принца, и подменила его на кошку, после чего ложно обвинила наложницу Ли в рождении демона-оборотня. В итоге наложница Ли была разжалована и отослана от двора, и только годы спустя об этой подмене стало известно, и справедливость восторжествовала.

Безжалостно сорванная маска из человеческой кожи упала на землю, словно змеиная линька.

Прикованная к помосту наказаний растрепанная женщина, наконец, явила миру свое истинное, безжизненно-бледное, но, несомненно, прелестное лицо. Один из учеников Цитадели Тяньинь схватил ее за подбородок и задрал голову так, чтобы все могли во всех деталях рассмотреть ее черты.

Публика тут же возмущенно зашумела, кто-то надрывно заголосил:

— Какая коварная женщина!

— Как можно из личной обиды убить невинную девушку из знатного рода, а потом разорить и изничтожить целое благородное семейство?

— Нужно убить ее!

— Выколоть ей глаза!

— Линчевать ее «тысячей порезов»! Срежьте с нее всю кожу!

Многоголосая толпа состояла из множества людей, но, казалось, что они отрастили себе единую голову и теперь эта огромная, неповоротливая и тупая зверюга плевалась слюной, ревела и вопила, требуя крови.

В какой-то момент эта уродливая тварь возомнила себя благословенным зверем, что имеет право представлять небо, солнце и луну, и от имени Небесного Императора и Владычицы Земной решать, что в мире людей праведно и справедливо.

Нарастающие пронзительные вопли всех этих господ больно царапали барабанные перепонки юного Мо Жаня, который был до глубины души поражен безудержным гневом толпы. Казалось, что невинно погибшая от ножа девушка или не упокоившийся с миром молодой господин Чжао в один миг стали всем здесь самыми родными, верными друзьями, детьми и любовниками, и теперь эти люди жаждали отомстить за них и свершить справедливость, своими руками разорвав на куски эту преступницу по фамилии Линь.

Испуганный их неистовством Мо Жань в шоке широко распахнул глаза и спросил:

— Определение наказания… разве это не обязанность Цитадели Тяньинь?

Сюэ Чжэнъюн поспешил успокоить его:

— Жань-эр, не бойся, конечно, наказание будет определено Цитаделью Тяньинь. Просто люди так выражают отвращение и недовольство поступком этой женщины. Но все это лишь слова, а окончательный приговор вынесет непревзойденное божественное оружие Цитадели Тяньинь. Все будет честно и справедливо, не волнуйся.

Но события развивались совсем не так, как предсказал Сюэ Чжэнъюн. С каждой минутой выкрики становились все громче и безумнее, лишь подогревая ярость толпы:

— Эта шлюха[4]! Убийца невинных людей! Разве можно позволить ей умереть легкой смертью? Глава Цитадели Му! Ваш орден отвечает за справедливость в мире совершенствования, поэтому вы обязаны осудить ее так, чтобы она мучилась в десять, а лучше — в сто раз сильнее, чем ее жертвы! Дайте ей испить до дна чашу страданий и закусить плодами собственных злодеяний! Пусть получит надлежащее наказание за свои преступления!

[4] 婊子 biǎozi бяоцзы «уличная девка» — груб. шлюха, шалава, блядь.

— Сначала разорвите ей рот, один за другим вырвите все зубы, а потом разрежьте язык на тонкие полоски!

— Натрите ее тело клейкой пастой и, когда высохнет, оторвите вместе с кожей, а потом облейте ее с ног до головы настоем на остром перце! Пусть эта тварь сдохнет в муках!

Была среди зевак и содержательница публичного дома. Щелкая тыквенные семечки, она исполненным очарования звонким голоском со смехом предложила:

— Ай-яй, сорвите с нее одежду! Разве подобные люди не должны быть голыми? Засуньте ей в пизду змею и угря, а потом пусть сотня мужиков покрепче оприходуют эту дрянь, как следует. Думаю, это будет заслуженным наказанием за ее преступления.

Правда ли, что гнев этих людей проистекал от их собственной праведности?

Мо Жань в это время сидел рядом с Сюэ Мэном на трибуне для почетных гостей. Он был так сильно потрясен происходящим, что его начало мелко потряхивать. В конце концов, Сюэ Чжэнъюн заметил, что с ним творится что-то неладное и собрался увести его с трибуны, но именно в этот момент со стороны помоста послышался грохот. Воспользовавшись общей суматохой, кто-то бросил под ноги преступницы детонирующий амулет. Это было запрещено правилами, но люди Цитадели Тяньинь то ли не смогли, то ли просто не захотели вмешаться и защитить осужденную, так что, достигнув цели, амулет взорвался, и ноги женщины в один миг превратились в кровавое месиво…

— Дядя!.. — потрясенный Мо Жань вцепился в полы одежды Сюэ Чжэнъюна. Его тело била крупная дрожь, с которой он просто не мог справиться…

— Отлично!

Казалось гром аплодисментов может снести горы и опрокинуть моря. Не сдерживая ликования, люди рукоплескали герою, поддерживая его одобрительными выкриками:

— Отлично сработано! Так и нужно карать за зло и нести добро! Давай еще раз!

— Кто это бросил? Нельзя такое бросать! — громко закричали стоявшие на помосте ученики Цитадели Тяньинь, и начали скидывать вниз все, что за это время успела набросать толпа: овощи, камни, яйца, ножи. После этого они установили магический барьер и встали в стороне, чтобы наблюдать за толпой. Пока люди не пытались лишить преступницу жизни, они и не думали останавливать их.

Внушающая страх и почтение легендарная Цитадель Тяньинь никогда не стала бы бороться с людьми, отстаивающими справедливость.

Стоило Мо Жаню вспомнить об этом, и он почувствовал невыносимую тяжесть в груди. Не желая больше думать об этом, он на несколько мгновений смежил веки. Наконец, взяв себя в руки, он снова открыл глаза и сказал:

— Пойми, Сюэ Мэн, если Наньгун Сы по-прежнему будет настаивать на том, что не признает себя учеником нашего Учителя, то в итоге он лишится последней защиты перед миром совершенствования. В этом случае, когда поход на гору Цзяо подойдет к концу, если Наньгун Сы действительно отвезут в Цитадель Тяньинь для допроса, скорее всего, мы снова сможем увидеть то же неприглядное зрелище.

— Но ведь тогда, после допроса в Цитадели Тяньинь, люди были обозлены из-за того, что та женщина убила так много невинных людей и только поэтому…

— Поэтому, если в чьих-то руках есть нож, он может колоть и резать сколько душе угодно, так, что ли? — Мо Жань опять почувствовал невыносимую тяжесть на душе и не стал озвучивать свою мысль целиком.

В этом мире не счесть людей, которые под знаменем «отстаивания справедливости» совершают ужасные поступки и вымещают свою неудовлетворенность жизнью, внутреннюю жестокость и безумие, давая им выход в подобных местах.

За чаем они поболтали еще немного, после чего Сюэ Мэн заметил, что солнце уже село, и ушел.

Подойдя к окну, Мо Жань достал из потайного кармана в рукаве черный камень. Бросив на него один короткий взгляд, он влил духовную силу в два пальца и, зажав между ними шашку Чжэньлун, в один миг раздробил ее в пыль.

Поднялся ветер, затрепетали листья, и человек перед окном задрожал вместе с ними. Он медленно поднял руку, закрыл лицо и обессиленно привалился к деревянной решетке. Он еще какое-то время стоял так, прежде чем резко развернуться и скрыться в глубине комнаты, полностью погрузившись в ее непроницаемый мрак.

После он еще долго сидел в непроглядной темноте, размышляя обо всем. В конце концов, все эти мысли окончательно сломили его, разорвав в клочья и разрушив до основания всю его уверенность в себе. Теперь Мо Жань и правда не знал, как ему поступить. Он чувствовал, что о некоторых событиях ему все же следовало бы рассказать, но вполне возможно, что в итоге от этого все еще больше запутается и окончательно выйдет из-под контроля.

И что же ему теперь делать?

Он не знал…

Чем больше Мо Жань думал, тем больше не хотел делать что-либо, и от этого лишь сильнее запутывался, боялся и мучился.

Он не мог выкинуть из головы мысли о том тайном злодее, что все время стоял за его спиной.

Думал о Цитадели Тяньинь, почитаемой в мире совершенствования, как божество, в которое можно лишь слепо верить.

Думал о той допрашиваемой женщине с изуродованными ногами.

Словно загнанный зверь он метался по комнате, со стороны напоминая вышагивающего по комнате безумца, на лице которого, словно в театре теней, снова и снова сменяли и поглощали друг друга Наступающий на бессмертных Император и образцовый наставник Мо.

В конце концов, он не выдержал и, толкнув дверь, вышел наружу.

Стояла глубокая ночь.

Чу Ваньнин уже приготовился лечь спать, когда услышал, что кто-то стучится в его комнату. Открыв дверь, он замер в изумлении, увидев стоящего перед ним Мо Жаня.

— Зачем ты пришел?

Мо Жань чувствовал, что балансирует на грани безумия. В любой момент, в любом месте, по его вине могла произойти катастрофа, и это сводило его с ума. Набравшись храбрости, он пришел сюда, намереваясь признаться во всем сразу, но стоило ему увидеть лицо Чу Ваньнина, как все его мужество вмиг испарилось, превратившись в пыль и пепел эгоизма и малодушия.

— Учитель… — после затянувшейся паузы промямлил Мо Жань. — Я не мог уснуть. Можно мне войти и посидеть с тобой?

Чу Ваньнин посторонился, и Мо Жань тут же вошел внутрь, захлопнув за собой дверь. Его волнение было таким сильным, что, хотя он не проронил ни слова, Чу Ваньнин не мог не почувствовать разъедающую его изнутри тревогу.

— Что-то случилось? — спросил он.

Мо Жань не ответил. Он очень долго смотрел на Чу Ваньнина, прежде чем вдруг подошел к единственному окну и плотно закрыл ставни.

— Я... — хрипло и сбивчиво начал Мо Жань. В какой-то миг его голос сорвался, а сердце вдруг захлестнула волна воодушевления, и в этом безумном порыве он выпалил, — я хочу тебе кое-что рассказать.

— Это о Сюй Шуанлине?

Мо Жань отрицательно покачал головой, немного поколебавшись, кивнул, а потом опять покачал.

Отразившийся в его глазах свет свечи напоминал извивающийся ярко-красный язык гадюки, сладострастно облизывающий плошку с воском. Странные тусклые отблески и тени в глазах Мо Жаня, а также смятение и замешательство, легко читаемые на его лице, так потрясли Чу Ваньнина, что он инстинктивно поднял руку, желая дотронуться до его щеки.

Но стоило кончикам его пальцев коснуться кожи Мо Жаня, как тот тут же закрыл глаза, пряча их странное выражение за дрожащими ресницами. Чу Ваньнин видел, как судорожно перекатился кадык Мо Жаня, словно в этот момент его изнутри ужалил скорпион, после чего он поспешно отвернулся и невнятно пробормотал:

— Прости.

— …

— Можно потушить свет? — спросил Мо Жань. — …Не смогу ничего сказать, пока вижу тебя.

Хотя Чу Ваньнин не знал, что именно произошло, но он еще никогда не видел Мо Жаня таким, и сейчас у него волосы встали дыбом от предчувствия, что еще немного — и небеса рухнут на землю, раздавив их всех.

В итоге он ничего не ответил, лишь, помедлив немного, слегка кивнул. Мо Жань подошел к подсвечнику и какое-то время пристально вглядывался в пламя свечи, прежде чем поднял руку, чтобы окончательно погасить последний огонек во мраке ночи.

Комната мгновенно погрузилась во тьму.

Но Мо Жань так долго смотрел на пламя свечи, что перед глазами у него до сих пор колыхался ее призрачный свет — сначала оранжевый и желтый, постепенно угасающий в мертвенно-белое ничто.

Мо Жань продолжал стоять спиной к Чу Ваньнину, но тот не подгонял его, ожидая, пока он сам решится заговорить.

Автору есть что сказать:

на самом деле, допрашиваемая женщина из воспоминаний Мо Жаня должна была стать одной из главных героинь моего романа. А потом я обнаружила, что ее история не вписывается в текущую временную шкалу: этот персонаж появляется на сцене тогда, когда орден Гуюэе уже изобрел средство, которое позволяло жить до пятиста лет, а это более поздний период мира совершенствования. Так как Сукин Сын и Ко застряли в более ранней эпохе, аха-ха-ха, пришлось мне отказаться от перспективной дамы и променять ее на более универсальную барышню.

Маленькая постановка: «Можно или нельзя погасить свет».

— Можно потушить свет? — спросил Мо Жань. — …Не смогу ничего сказать, пока вижу тебя.

Чу Ваньнин: — …Хочешь сказать, я такой уродливый?

— Можно потушить свет? — спросил Мо Жань. — …Не смогу ничего сказать, пока вижу тебя.

Сюэ Мэн: — Говори с закрытым глазами, с какой стати ты хочешь, чтобы я погасил свет?

— Можно потушить свет? — спросил Мо Жань. — …Не смогу ничего сказать, пока вижу тебя.

Ши Мэй: — Давай не сегодня. Я не согласен остаться с тобой наедине в этой маленькой темной комнате. Меня уже в дрожь бросает от мысли о том, что после этого сделают со мной в разделе комментариев.

— Можно потушить свет? — спросил Мо Жань. — …Не смогу ничего сказать, пока вижу тебя.

Е Ванси: — …Проходимец!

— Можно потушить свет? — спросил Мо Жань. — …Не смогу ничего сказать, пока вижу тебя.

Наньгун Сы: — Тогда обуздай себя.

— Можно потушить свет? — спросил Мо Жань. — …Не смогу ничего сказать, пока вижу тебя.

Мэй Ханьсюэ: — Хочешь отыграть со мной ночной сценарий[5]? Это не слишком хорошая идея. А что если какой-нибудь папарацци нас заснимет? Улыбочку~~~

[5] 夜光剧本 yèguāng jùběn егуан цзюйбэнь «лунный/светящийся в ночи сценарий». Новое определение для адюльтера на съемках, придуманное пользователями сети по итогам истории, когда пойманный папарацци Хавик Лау объяснил, что он вошел в комнату Ван О поздно ночью, чтобы написать сценарий для съемок «Безрассудного запустения». Пользователи сети высмеяли его сценарий как «светящийся в ночи».

Глава 208 - Учитель, ты уверен, что хочешь, чтобы я спрятался под кроватью? 18+

Мо Жань несколько раз пытался заговорить, но в итоге лишь беззвучно шевелил губами. Виски болезненно пульсировали, а бешено бегущая по венам кровь, казалось, еще немного, и просто вскипит в жилах. Он был готов отпустить поводья и выложить все как есть, но в следующий момент его пылающее тело бросило в холод и, казалось, даже кончики пальцев покрылись коркой льда.

— Учитель.

— …

— На самом деле… я… — когда Мо Жаню все-таки удалось открыть рот, у него с трудом получилось выдавить только эти четыре слова, прежде чем его мысли опять смешались, и он потерянно замолчал.

Почему он вообще решил, что должен все рассказать?

Все это было в его прошлой жизни, с которой он покончил во Дворце Ушань. Он ведь в самом деле умер тогда, и теперь является лишь хранителем тех воспоминаний… Так почему он должен рассказывать об этом?

Конечно, признание облегчит его совесть, но действительно ли это правильный выбор?

Ведь сейчас все так хорошо: ему при встрече улыбается Сюэ Мэн, Чу Ваньнин теперь его возлюбленный, дядя и тетя в добром здравии, и даже Ши Мэй все еще жив… разве может быть что-то важнее этого? Даже если ему придется мучиться от чувства вины и всю жизнь прожить как беглый преступник, он не хотел своими руками разрушить все, что имел сейчас.

Но, как ни крути, были вещи, которые он все равно должен был рассказать. Ведь теперь, когда Мо Жань окончательно убедился в том, что закулисный злодей переродился вместе с ним, только он мог предупредить людей о надвигающейся опасности и помочь им встретить ее во всеоружии. Небеса даровали ему шанс искупить свою вину за былые преступления, и, вероятно, сама эта возможность возродиться, сохранив память о прошлых ошибках, была дана ему именно для того, чтобы в нужный момент он мог бесстрашно выступить вперед и остановить надвигающуюся бурю.

Даже если это будет стоить ему жизни.

Мо Жань закрыл глаза. Его трясло, между ресниц запутались так и не пролитые слезы.

Он не боялся проститься с жизнью, ведь, в конце концов, один раз он уже умер, но в этом мире были вещи пострашнее смерти. Чтобы понять это, ему хватило его прошлой жизни... Тогда, чтобы сбежать от этих вещей, он принял решение покончить с собой. В те годы, особенно после смерти Чу Ваньнина, он все время убегал, пытаясь оторваться от преследующего его незримого зверя, но именно сейчас этой твари удалось загнать его в угол.

Он уже чувствовал острые когти на своем горле.

Обреченный на одиночество, покинутый близкими[1] и презираемый всем миром во веки веков.

[1] 众叛亲离 zhòngpàn qīnlí чжунпань циньли «народ отвернулся и родственники покинули» — обр. в знач.: оказаться в полной изоляции.

Он знал, что ему не сбежать… не скрыться от этого…

От ужаса Мо Жань беззвучно заплакал. Слезы неудержимым потоком потекли по его щекам, падая на пол, как первые капли надвигающегося ливня.

Изо всех сил пытаясь подавить дрожь в голосе, он сказал:

— Прости… я… я не знаю, как это сказать… я, правда… я…

Вдруг пара сильных рук крепко обняла его со спины.

Мо Жань широко распахнул глаза, когда осознал, что Чу Ваньнин подошел сзади и заключил его в объятия.

— Если ты не хочешь говорить об этом, тогда не говори, — донесся приглушенный голос из-за его плеча. — У каждого есть свои секреты… и любой может оступиться.

Мо Жань замер.

Чу Ваньнин понял его без слов?

Он понял… впрочем, разве могло быть иначе, ведь Чу Ваньнин всегда видел его насквозь. Сколько раз Учитель был свидетелем того, как провинившийся Мо Жань в панике признавался в своих грехах, искренне и фальшиво, неохотно и от чистого сердца.

И хотя Чу Ваньнин не знал, в чем провинился Мо Жань, ему было совершенно ясно, что тот, невзирая на мучительность признания былых ошибок, через силу пытается заставить себя сделать это.

— Учитель…

— Если это дело так сильно тебя беспокоит, и ты хочешь поговорить об этом, тогда скажи как есть. Я здесь и готов выслушать тебя, — сказал Чу Ваньнин, — но если тебе больно говорить об этом, и ты решишь, что лучше промолчать, я не буду тебя расспрашивать... Я знаю, что в будущем ты больше никогда не совершишь ничего подобного.

Сердце Мо Жаня будто пронзили ножом.

Он почти незаметно покачал головой: нет, все не так…

Все не так просто, как ты думаешь… далеко не так просто…

«Учитель, я ведь не цветы срывал там, где их рвать нельзя. Я убивал людей, проливал реки крови и складывал горы из костей. Я разрушил большую часть мира совершенствования и уничтожил тебя».

Он снова замер, чувствуя, как неподъемный груз вины ломает его изнутри.

«Я погубил тебя, Чу Ваньнин!

Так зачем ты утешаешь своего палача… Зачем хочешь облегчить страдания человеку, что когда-то вонзил нож в твое сердце? Зачем перед смертью ты просил, чтобы я отпустил себя?

Почему тогда ты не убил меня?..»

Все его тело трясло. Почувствовав эту дрожь, Чу Ваньнин ошеломленно замер. Первая теплая капля упала на тыльную сторону его ладони.

— Мо Жань… — тихо пробормотал он.

— Я хочу обо всем рассказать.

— Тогда расскажи.

Придя в еще большее смятение, Мо Жань покачал головой:

— Я… я не знаю, как это сказать…

Голос, который до этого момента ему удавалось держать под контролем, наконец, сорвался.

— Правда… я правда не знаю, как мне заговорить об этом…

— Тогда ничего не говори, — Чу Ваньнин отпустил его, после чего развернул к себе лицом и в этой непроницаемой темноте ласково погладил его по щеке. Мо Жань попытался увернуться, но Чу Ваньнин и не думал отступать и теперь уже двумя руками обхватил его мокрое от слез лицо.

— Ничего не говори, — повторил он.

— Я…

Внезапно аромат цветущей яблони накрыл Мо Жаня с головой, а потом он почувствовал, как губы Чу Ваньнина коснулись его губ. Кажется, это был первый раз, когда Чу Ваньнин сам поцеловал его. Неуклюже и неловко он приник к его губам и, чуть приоткрыв их языком, проскользнул внутрь горького от слез рта, вовлекая его в обжигающе-страстный поцелуй.

Смятение, растерянность, безумие.

Мо Жань тоже не знал, почему так устроены люди, что любовь для них и правда спасительная гавань, в которой можно укрыться от любых душевных мук и страданий. Может быть, в конечном итоге все мы те же животные, которые в процессе совокупления способны забыть обо всем, ведь в погоне за удовлетворением желаний плоти реально лишь удовольствие, которое ты можешь получить здесь и сейчас.

Дать беспомощному сочувствие, а потерявшему надежду — небольшую передышку.

Вот и сейчас все разговоры были забыты. Потерявшись в этом затяжном поцелуе, Чу Ваньнин ощущал, как растет желание Мо Жаня, и даже через одежду мог почувствовать всю его силу и мощь. Поколебавшись, он все же нерешительно протянул руку, чтобы потрогать его, но Мо Жань перехватил его пальцы, переплетая их со своими:

— Сейчас хватит и этого.

Он привлек его в объятия и крепко прижал к себе. Во всем мире только этот человек мог унять его боль и только он был способен очистить его душу.

— Больше ничего делать не нужно, хватит и этого…

Чу Ваньнин молча поднял руку и погладил его лицо. Безо всякой причины он вдруг почувствовал, как сердце сжалось от любви и жалости:

— Такой глупый.

Мо Жань перехватил его вторую руку и, переплетя все десять пальцев с пальцами Чу Ваньнина, прижался лбом к его лбу:

— Как было бы хорошо, если бы я был таким глупым раньше.

Чу Ваньнин чувствовал, что никакие его слова не смогут переубедить Мо Жаня, да у него никогда и не получалось утешать людей, поэтому он неловко потерся о его щеку кончиком носа, а потом снова нежно приник к его губам.

Когда Чу Ваньнин проделывал все это, от смущения у него покраснели кончики ушей, но при этом он изо всех сил старался выглядеть совершенно спокойным и невозмутимым. А ведь он по своей инициативе поцеловал Мо Жаня, и даже сам первым обнял его, хотя раньше никогда такого не делал.

— Учитель… — Мо Жань уклонился, но было заметно, что от поцелуя его дыхание заметно участилось, — хватит… не надо, не делай этого.

— Всегда это делал ты, — Чу Ваньнин освободился из его рук, но только чтобы крепко обнять его за шею, — но сегодня ты будешь слушаться меня.

— Учитель…

Вглядываясь в эти влажно блестящие в темноте, по-щенячьи ласковые глаза, Чу Ваньнин неловко похлопал его по макушке, чувствуя небывалый прилив облегчения и нежности.

— Будь паинькой[2].

[2] 乖 guāi гуай — послушный, милый (ребенок).

В кромешной темноте они целовались и ласкали друг друга, привалившись к стене. Нежные поцелуи превратились в неистовые, неистовые — в страстные, а страстные — в яростные и по-мужски свирепые, наполненные животной похотью и неутолимой жаждой.

— Учитель… Ваньнин…

Мо Жань снова и снова звал его по имени. Жалобно, страстно, безумно и виновато.

Стоило Чу Ваньнину подарить ему хоть немного любви, и он почувствовал себя так, словно выпил самое сильное в мире любовное зелье.

В конце концов, Мо Жань отбросил все тягостные мысли. Крепко притиснув Чу Ваньнина к стене, он вжался в него всем телом и начал яростно целовать, давая выход своему безумному желанию. Довольно скоро они стали задыхаться от недостатка воздуха, уголки их глаз покраснели, а сердцебиение участилось. Между поцелуями Чу Ваньнин вдруг чуть отстранился и, нахмурившись, сказал:

— Свет…

— Разве он уже не погашен?

Продолжая целовать его губы, облизывать мочки ушей и шею, Мо Жань услышал, как Чу Ваньнин, старательно сдерживая желание застонать, прошептал ему на ухо:

— Нет, зажги…

Мо Жань замер.

— Хочу видеть тебя, — сказал Чу Ваньнин.

Зажегся свет.

Тьма ушла.

Первым, что он увидел, были блестящие и ясные, упрямые и решительные, самые прекрасные в мире глаза Чу Ваньнина. Нежный румянец возбуждения лишь слегка коснулся, словно покрытого инеем, холодного лица, целиком и полностью захватив кончики ушей.

— Я хочу видеть тебя, — повторил Чу Ваньнин.

Мо Жань вдруг почувствовал такую ужасную боль в сердце, что казалось еще немного — и он умрет... Как мог этот, покрытый ранами отвратительный комок плоти, когда-то не знавший жалости и сострадания, под этим любящим взглядом продолжать жить?

Не выпуская Чу Ваньнина из своих объятий, Мо Жань поцеловал его, а потом приложил его ладонь к своей груди — туда, где пульсировало сердце.

— Запомни это место, — сказал он.

— …

— Если когда-нибудь мою вину невозможно будет простить, — потершись кончиком носа о нос Чу Ваньнина, он продолжил таким же тихим низким голосом, — своими руками убей меня. Ударь прямо сюда.

Чу Ваньнин вздрогнул и недоверчиво уставился на него:

— Ты сам понимаешь, что говоришь?

Мо Жань улыбнулся, и в этой прекрасной улыбке, кроме искренности и очарования образцового наставника Мо, отчетливо проступила и толика безумия Наступающего на бессмертных Императора.

— Мое духовное ядро сформировано благодаря тебе, и мое сердце теперь твое. Если однажды мне придется умереть, эти две вещи должны принадлежать тебе. Только тогда я смогу…

Он не стал договаривать.

Растерянность и ужас, которых он никогда раньше не видел в глазах Чу Ваньнина, заставили его умолкнуть на полуслове.

В конце концов, Мо Жань опустил взгляд и, горько усмехнувшись, сказал:

— Это просто шутка. Я только хотел сказать…

Он крепко обнял своего любимого. Неизвестно, будет ли у него еще когда-нибудь такой шанс.

— Ваньнин…

«Я люблю тебя, хочу тебя, не могу жить без тебя.

Я так много хочу сказать тебе, но, как и в прошлой жизни, не могу и рта открыть».

Чу Ваньнин все еще находился в растерянности и смятении. Он никак не мог понять, насколько же большую ошибку надо было совершить, чтобы сказать подобное.

Но стоило Мо Жаню поцеловать его, и в его мыслях тут же воцарился хаос, а ведь раньше он так гордился своим умением сохранять холодный разум в любой ситуации. Хотя, может быть, дело было вовсе не в поцелуе Мо Жаня, а в его нежелании думать об этом сейчас.

Отчаяние подогревает страсть, словно капля масла, упавшая на зажженный факел.

Желание вмиг вышло из-под контроля. Охваченные безумием примитивной жажды обладания, они сорвали с друг друга верхнюю одежду, еще не добравшись до кровати. Когда Мо Жань навалился на Чу Ваньнина, придавив его к смятой постели, тот уже не был так застенчив и робок, как в первый раз.

Мужская похоть по сути своей достаточно примитивна и груба, поэтому и удовлетворить ее довольно просто. Быстро справившись с завязками на его исподнем, Мо Жань, склонив голову, начал целовать и посасывать его член. Иногда он поднимал глаза, чтобы в тусклом свете лампы увидеть расфокусированный взгляд Чу Ваньнина и его выгнутую напряженную шею.

Сколько еще раз они займутся любовью?

Два? Один?

Очень скоро они поднимутся на гору Цзяо и, возможно, сразу же столкнутся лицом к лицу с закулисным злодеем. Если против них действительно будет использована техника Вэйци Чжэньлун, единственный человек, который сможет быстро и доходчиво объяснить ее суть людям — это он сам.

После этого все тайное станет явным[3].

[3] 水落石出 shuǐ luò shí chū шуй ло ши чу «вода спала — камни обнажились» — обр. в знач.: все скрытое станет очевидным, все тайное становится явным.

Но сейчас, отчаянно переплетясь с Чу Ваньнином телами на этой постели, он обманывал своего Учителя и самого себя, убеждая, что в будущем у них будет еще множество возможностей.

Что они всегда будут вместе.

Если любовь и страсть могут навечно связать их неразрывными узами, с заката и до полудня он жаждал заниматься с ним любовью, и, засыпая, сплестись телами и запутаться в друг друге так, чтобы не распутаться до рассвета. Когда же первый луч солнца рассеет ночную тьму, он мечтал нежными ласками разбудить его, чтобы среди бела дня на сбитой постели они могли предаваться разврату, чувствуя себя такими бесконечно грязными, бесконечно любимыми, бесконечно желанными.

Мо Жань сжал их члены вместе, поглаживая и надрачивая.

Глаза Чу Ваньнина заволокло туманом желания, дыхание стало частым и поверхностным. В такт движениям Мо Жаня, его губы чуть приоткрывались и закрывались, а взгляд становился все более расфокусированным и отрешенным.

В самый упоительный момент, когда они были близки к кульминации, внезапно кто-то постучал в дверь.

Чу Ваньнин резко пришел в себя, и румянец возбуждения вмиг сошел с его лица. Мо Жань тут же закрыл ему рот ладонью, не позволяя издать ни звука, так что в комнате вмиг воцарилась тишина. Вот только сам Мо Жань и не думал останавливаться, продолжая яростно двигать другой рукой, доводя их обоих до такой желанной разрядки.

Чу Ваньнин хотел покачать головой, но Мо Жань так крепко держал его, что он только и мог что смотреть на него своими глазами феникса, в которых читались возбуждение и страдание, злость и разочарование.

— Учитель, вы здесь?

Услышав этот голос, Чу Ваньнин рассердился еще сильнее и зло уставившись на Мо Жаня, тихо хлопнул рукой по деревянному изголовью.

Мо Жань тяжело сглотнул, так что его кадык очень сексуально перекатился, после чего низким севшим голосом пробормотал:

— Да. Я знаю, что это Сюэ Мэн.

— Учитель?.. — так и не дождавшись ответа, Сюэ Мэн пробормотал, — Странно, свет-то горит… Учитель?!

Несмотря на смущение Чу Ваньнина, Мо Жань, похоже, и не собирался обращать внимание на нежданного гостя. Он по-прежнему лежал на нем и с наслаждением предавался разврату. Чу Ваньнину оставалось предположить, что из-за того, что в комнате было довольно темно, Мо Жань принял яростный огонь в его глазах за туманную дымку вожделения.

— Учитель?

Ученик снаружи не собирался уходить, а ученик в его постели не думал останавливаться. Оказавшись между молотом и наковальней, Чу Ваньнин так разозлился, что в отчаянии укусил Мо Жаня за палец. Только после этого Мо Жань отдернул руку и поднял на него свои темные глаза, в которых, казалось, плескалась затаенная обида.

Его тихий голос вдруг стал обжигающе-низким и обволакивающе-вкрадчивым:

— Ты так больно укусил меня…

— От боли не умер, ну и ладно, — прошипел Чу Ваньнин, пытаясь успокоить вконец сбившееся дыхание. Бросив на Мо Жаня суровый предупреждающий взгляд, он ответил человеку за дверью, — я уже в постели, в чем дело?

— Ой, да ничего важного, — ответил Сюэ Мэн. — Просто я… я никак не могу заснуть. Разные мысли одолевают, вот я и решил поговорить с Учителем…

Его голос мало-помалу затихал, и было легко представить, как снаружи Маленький Феникс с каждым словом все ниже опускает голову.

Чу Ваньнин: — …

Что происходит? Почему именно сегодня ночью у этих двоих появилось желание излить ему душу?

Чу Ваньнин почувствовал тревогу и, шлепнув лежащего на нем Мо Жаня, тихо сказал:

— Вставай и одевайся быстрее.

Мо Жань тут же широко распахнул глаза и с совершенно щенячьим выражением уставился на него:

— Ты хочешь, чтобы он вошел?

— Его голос звучит как-то странно…

— А как же я?

— … — несмотря на смущение, Чу Ваньнин все же нашел в себе силы твердо сказать, — а ты оденься и спрячься под кроватью.

Автору есть, что сказать:

Мо Жань: (с вызовом) — Почему я должен прятаться под кроватью?! В конце концов, я ведь не какой-то там прелюбодей[4]! Я и с места не двинусь! Просто подожду, пока он войдет!

[4] 隔壁老王 gé bì lǎo Wáng гэ би лао Ван «Господин Ван из соседнего дома» — шутливое обозначение для человека, который предположительно спит с женой соседа.

Чу Ваньнин: — Хорошо, тогда ты сиди, а я пойду открою дверь.

Мо Жань: —… (вмиг струсил[5])

[5] 秒怂 miǎo sǒng мяо сун «испугаться в секунду» — видя сильную позицию партнера, другая сторона, испугавшись, тут же идет на уступки; на сленге: зассал.

Глава 209 - Учитель возбужден? 18+

Мо Жань аж поперхнулся. Сюэ Мэн действительно невыносим! Чего, спрашивается, расшумелся-то?! Все мысли о том, рассказывать или нет о мрачных тайнах его прошлой жизни, окончательно исчезли. Вспыхнувшее негодование лишь усилило бушевавший в его крови огонь неудовлетворенного желания. Он не мог понять, зачем Сюэ Мэн вообще приперся поговорить с Чу Ваньнином посреди ночи?.. Ему заняться больше нечем?!

Но переспорить Чу Ваньнина было невозможно, поэтому, все еще лежа на нем, Мо Жань наклонился, чтобы заглянуть под кровать, после чего принял прежнее положение и, поцеловав этого упрямца, объявил:

— Ничего не выйдет.

— Ты…

— Не сердись, это не потому, что я тебя не слушаюсь, — ответил Мо Жань, — просто кровать очень низкая, так что при всем желании я под ней не помещусь.

Чу Ваньнин: — …

— В этой комнате нет даже шкафа для одежды, а окно и дверь выходят на одну сторону. Мне негде спрятаться, поэтому скажи ему, пусть уходит.

Чу Ваньнину после размышлений не оставалось ничего другого, кроме как послушно сказать:

— Давай поговорим об этом завтра. Я хочу спать.

— А можно мне просто посидеть с вами немного? — голос Сюэ Мэна звучал обиженно, плаксиво и даже немного гнусаво. — Учитель, мое сердце и правда в смятении. Есть кое-что, о чем мне нужно спросить вас с глазу на глаз.

— …

— ...Иначе сегодня я так и не смогу уснуть.

Неожиданно Мо Жань также проникся мольбами, произнесенными таким неожиданно мягким и вкрадчивым тоном, совершенно несвойственным Сюэ Мэну. Теперь уже и ему захотелось узнать, о каком деле тому так необходимо поговорить с Чу Ваньнином именно сегодня ночью. Приподнявшись, он принялся осматривать комнату, и тут его осенила прекрасная идея. Однако стоило ему нашептать ее на ухо Чу Ваньнину, как тот переменился в лице:

— Ты такой… Это слишком недостойно.

— Тогда отошли его поскорее.

Чу Ваньнин хотел что-то ответить, но в этот момент услышал, как за дверью Сюэ Мэн пинает опавшую листву, и невольно подумал, что этот его ученик редко проявляет подобную навязчивость в своем желании поговорить с ним, поэтому, мысленно выругавшись, он оттолкнул Мо Жаня и строго сказал:

— Это первый и последний раз… Кроме того, подбери с пола одежду и держи язык за зубами.

Мявшийся у двери Сюэ Мэн, так и не дождавшись ответа, несмотря на свое смущение, все же решил проявить настойчивость и снова позвал:

— Учитель?

— …Да, я слышу тебя. Заходи.

Получив разрешение, Сюэ Мэн толкнул дверь. Стоило ему зайти в комнату, он сразу же немного нахмурился, так как почуял какой-то специфический запах, и хотя тот был таким слабым, что ему не удалось вспомнить, что может так пахнуть, в любом случае, это точно было что-то знакомое.

Похоже, Чу Ваньнин на самом деле уже спал. Он лежал на кровати с опущенным пологом, скрывающим все, что было внутри. Услышав шаги Сюэ Мэна, он поднял к нему свое заспанное разрумяненное после сна лицо и, судя по его прищуренным глазам и покрасневшим немного влажным уголкам глаз, он все еще не до конца проснулся.

Когда он взглянул на Сюэ Мэна, тот стыдливо покраснел и смущенно пробормотал:

— Простите, Учитель, я потревожил ваш сон.

— Все хорошо. Садись.

Сюэ Мэн сел на край стола.

— О чем ты хотел со мной поговорить? — спросил Чу Ваньнин.

— Я… — Сюэ Мэн выглядел очень удрученным. Вернувшись к себе, он какое-то время еще думал о разговоре с двоюродным братцем, а потом до него вдруг дошло, почему кулон на его шее показался ему таким знакомым... По пути в Духовную школу Жуфэн Мо Жань купил точно такой же для Чу Ваньнина, и тогда ему удалось схватить его, чтобы рассмотреть повнимательнее. Сюэ Мэн помнил, что тот кулон показался ему достаточно красивым, чтобы он захотел себе такой же.

Но ведь тогда Мо Жань сам сказал ему, что кулон был последним и других таких не осталось.

Чем больше Сюэ Мэн думал об этой странной истории, тем сильнее становилось его беспокойство. Он был человеком прямолинейным, поэтому, разрываясь между молчанием и желанием получить разъяснения из первых рук, он помучился немного и, в конце концов, все-таки пришел сюда.

Однако, оказавшись под прицелом внимательного взгляда Чу Ваньнина, Сюэ Мэн опять начал сомневаться в своем решении, ведь на самом деле он не знал, как правильно задать такой деликатный вопрос.

Наконец, собравшись с мыслями, Сюэ Мэн глухо выдавил:

— Учитель, вам не кажется, что Мо Жань… он немного странный?

Стоило этим словам прозвучать, как сердца Чу Ваньнина и Мо Жаня одновременно пропустили удар. Впрочем, выражение лица Чу Ваньнина при этом осталось неизменным.

— …Что-то случилось? — спокойно спросил он.

— Учитель ничего не почувствовал? — каждое слово трудно давалось Сюэ Мэну. Какое-то время он мямлил себе под нос что-то нечленораздельное, пока, в конце концов, скрепя сердце, не решился говорить без обиняков. — У меня такое чувство, что он, кажется... эм… слишком рьяно старается снискать расположение Учителя.

Сюэ Мэн, конечно, не решился сказать «ухаживает за Учителем», но обращенный на Чу Ваньнина взгляд был полон тревоги и смущения.

— … Почему ты так говоришь? — спросил Чу Ваньнин.

— По правде говоря, это потому, что сегодня я… — Сюэ Мэн понимал, что, если уж решился прокатиться на тигре, спрыгнуть уже не получится, так что, собрав всю свою храбрость, закончил, — сегодня я... сегодня я заметил одну вещицу у него на шее.

Прятавшийся за пологом Мо Жань испуганно поднял руку, чтобы коснуться висевшего на шее кулона и даже немного спал с лица.

Чу Ваньнин все еще не сообразил, что именно увидел Сюэ Мэн, поэтому, нахмурившись, смотрел на него, ожидая разъяснений. Пока он ждал, а Сюэ Мэн смущенно мялся, подбирая слова, большая и горячая рука коснулась бедра Чу Ваньнина.

Взгляд Чу Ваньнина заметался. Решив, что Мо Жань собирается совершить что-то безрассудное, он поспешил воспользоваться тем, что Сюэ Мэн стыдливо отвел взгляд, чтобы заглянуть за полог. К его облегчению, Мо Жань лишь хотел показать ему цепочку с кулоном и беззвучно напомнить, о чем идет речь.

Чу Ваньнин тут же все понял.

Чуть подумав, он обратился к Сюэ Мэну:

— Ты увидел на теле Мо Жаня такую же цепочку с кулоном, как у меня?

— Нет-нет, я не имел в виду ничего такого! — взволнованный и смущенный Сюэ Мэн замахал руками. — Я просто подумал, что это немного странно и я…

— Все в порядке, — ответил Чу Ваньнин, — Я вернул тот кулон.

— А? Учитель, вы правда вернули его?

— Мне было неудобно носить его, поэтому я решил вернуть этот подарок.

Сюэ Мэн тут же облегченно выдохнул, а на его бледное как полотно лицо начал возвращаться румянец. Расплывшись в улыбке, он сказал:

— Я просто обязан пояснить, как так получилось. Он ведь мне ясно сказал, что тот кулон был последним. Я еще тогда подумал, что он…

Он на разные лады сбивчиво повторил одно и то же несколько раз, прежде чем хлопнул себя по лбу и расстроенно сказал:

— Учитель, сделайте вид, что вы ничего не слышали. Я знаю, что совсем не умею изъясняться и иногда несу полную чушь. Ох, я и правда такой дурак!

Чу Ваньнин никогда не умел складно лгать, и поэтому не представлял, как его теперь убедить, что все в порядке. На самом деле, любая ложь шла вразрез с его принципами и тяжким грузом ложилась на его совесть. Ему достаточно было всего лишь спокойно сказать, что у него нет никаких особых отношений с Мо Жанем, чтобы снять с себя все подозрения, тем более, что Сюэ Мэн, похоже, только этого и ждал.

Если бы он просто сказал «нет», даже при наличии неопровержимых улик прямо перед глазами, Сюэ Мэн все равно предпочел бы поверить Учителю. Но именно это полное доверие не позволяло Чу Ваньнину соврать, поэтому ему оставалось только молча смотреть на то, как сидящий перед ним Сюэ Мэн почесывает затылок и вздыхает, не находя себе места от волнения[1].

[1] 抓耳挠腮 zhuā ěr náo sāi «хвататься за уши и чесать щеки» — обр. быть в замешательстве, не находить себе места от волнения.

Он не хотел, чтобы его ложь прозвучала слишком категорично.

Глядя, как Сюэ Мэн продолжает извиняться, без продыху ругая себя за глупость и бестактность, Чу Ваньнин почувствовал угрызения совести, разъедающие его сердце изнутри. К счастью, все эти внутренние переживания никак не отразились на выражении его лица, похожем на спокойную гладь воды в древнем колодце.

— Сюэ Мэн… — тихо позвал он.

Сюэ Мэн тут же замолчал, ожидая, что он скажет.

Вот только что он должен был сказать?

«Мне очень жаль. Надеюсь, что ты окончательно не разочаруешься во мне и в будущем все так же будешь называть меня своим наставником»?.. Но он не мог так сказать, потому что это звучало слишком мягко, жалко и банально, но в то же время и очень жестоко.

Как он мог просить Сюэ Мэна полагаться на него, что бы ни случилось с ними в будущем? В этом мире все преходяще. На протяжении жизни люди проходят через встречи и разлуки, ссоры и примирения. Они растут, меняются и отбрасывают старое, так же, как молодые побеги бамбука, что постоянно тянутся вверх: рано или поздно внешний слой отмирает и отслаивается, жухнет и превращается в грязь.

Сюэ Мэн проживет еще не одно десятилетие, и на протяжении всех этих лет не так много людей смогут остаться рядом с ним. Старые дела и старые друзья со временем превратятся в змеиную линьку, в тесный внешний покров подросшего побега бамбука.

Не дождавшись продолжения, Сюэ Мэн еще шире открыл свои круглые глаза и с беспокойством позвал:

— Учитель?

— Не важно, — небрежно отмахнулся Чу Ваньнин, — мне кажется, ты слишком себя накрутил и тебе нужно немного успокоиться. Думаю, было бы неплохо, если бы ты разыскал старейшину Таньлана и попросил у него пару флаконов с Ароматной росой Тапира.

Сюэ Мэн: — …

— У тебя есть еще какое-то дело?

Чуть подумав, Сюэ Мэн ответил:

— Да, есть.

— Какое?

— Учитель, вы в самом деле планируете признать Наньгун Сы своим учеником? — этот вопрос долгое время бередил душу Сюэ Мэна. — В таком случае разве он не станет моим старшим братом-наставником?

— …Для тебя это так важно?

— Да, — Сюэ Мэн сконфуженно потеребил край своей одежды, — прежде я был первым учеником, а если теперь считать и его, тогда я не…

Увидев его таким, Чу Ваньнин почувствовал, что мгла в его душе немного прояснилась, а сам он не может удержаться от едва заметной улыбки.

Госпожа Ван с детства излишне баловала Сюэ Мэна, а когда появился Мо Жань, этому ребенку даже нравилось соперничать со своим двоюродным братом на глазах у родителей, но Чу Ваньнин никак не ожидал, что взрослый Сюэ Мэн продолжит вести себя подобным образом. Одного появления Наньгун Сы оказалось достаточно, чтобы он принял это на свой счет и, распушив свой павлиний хвост, тут же бросился выяснять, кто из них первый, а кто второй.

Чу Ваньнин ответил:

— Это не имеет значения, для меня вы все равны.

— Но это важно, я не согласен, чтобы он считался старшим учеником! Хотя он первым преклонил колени перед Учителем, признали вы его последним. Я, конечно, не возражаю, если Учитель примет его, но сможет ли Наньгун Сы принять тот факт, что будет последним и самым младшим учеником? — Сюэ Мэн был очень серьезен в этом вопросе. — Я ведь тогда буду называть его младший брат Наньгун.

— …Это тебе решать.

Настроение Сюэ Мэна тут же улучшилось, а вот желание уйти значительно поубавилось.

Прячущийся за пологом кровати Мо Жань начинал нервничать и беситься, думая про себя: «Хватит молоть языком, мелкий ты хуй! Надо и меру знать! Свали уже! Катись отсюда! Выметайся!»

Но Сюэ Мэн и не думал сваливать, ведь у него открылось второе дыхание, на котором он и обратился к Чу Ваньнину:

— Есть еще одно дело, о котором я хотел поговорить с Учителем.

— Да? — довольно равнодушно отозвался Чу Ваньнин. — Говори.

Мо Жань: — …

— Дело в том, что сегодня Мо Жань напомнил мне о том, что ранее Учитель согласился вышить для него носовой платок…

— Ах, это?.. Да, но я еще не вышил его. Ты тоже хочешь?

Глаза Сюэ Мэна сразу загорелись:

— А мне тоже можно?

— С самого начала я хотел вышить по платку для каждого из вас, — ответил Чу Ваньнин, — но из-за постоянной занятости все время откладывал.

Услышав эти слова, Сюэ Мэн был приятно удивлен, а Мо Жань совершенно ошеломлен и потерян.

Не… не только для него одного?

В тот же миг его захлестнула жгучая обида. Как назло, Чу Ваньнин повернулся к Сюэ Мэну и за разговором даже не заметил, как потемнело его лицо.

Пока окончательно избавившийся от мглы сомнений Сюэ Мэн с воодушевлением и бурным восторгом обсуждал с Чу Ваньнином, какую именно вышивку на платке он хочет видеть, Мо Жань, обдумывая эту мысль, становился все мрачнее. К тому же, увидев своими глазами, как хорошо ладят между собой Чу Ваньнин и Сюэ Мэн, даже понимая, что между ними ничего такого нет, он не мог избавиться от кислого вкуса ревности.

— Поллию трудно вышить, но если ты хочешь узор с поллией, то по возвращении я проконсультируюсь с госпожой Ван.

— Трудно вышить? — Сюэ Мэн на миг обомлел. — Тогда не утруждайте себя, вышейте что-то попроще. Учитель, а что вы любите вышивать?

— …На самом деле, я не очень силен в цветочных орнаментах, да и птиц вышиваю не слишком хорошо, — немного смутившись, Чу Ваньнин прочистил горло, прежде чем продолжил, — лучше всего я умею вышивать Сутру Сердца[2].

[2] 般若波罗蜜多心经 bōrě pōluómìduō xīnjīng баньжо боломидо синьцзин — будд. «Праджняпарамита хридая сутра», «Сутра сердца»: गते गते पारगते पारसंगते बोधि स्वाहा — гатэ, гатэ, парагатэ, парасамгатэ, бодхи, сваха.

— ..?

— Когда я был молод, в храме Убэй меня… меня научил Хуайцзуй. Я… — прежде, чем он договорил, его брови вдруг сошлись над переносицей, цвет лица немного изменился, а губы сжались в тонкую линию.

Сюэ Мэн растерялся:

— Учитель, что случилось?

— … — Чу Ваньнин, чуть помедлив, ответил, — ничего… у тебя есть еще какие-то вопросы ко мне?

— Э... да, было еще что-то, но я вдруг забыл, сейчас вспомню… — Сюэ Мэн низко опустил голову и задумался. Как только он отвел глаза, Чу Ваньнин не смог сдержать облегченного вздоха. С трудом контролируя сбившееся дыхание, он уставился сверкающими от негодования глазами на того самого человека[3], что все это время прятался в глубине его кровати.

[3] 那个人 nàgerén нагэжэнь — тот самый человек; суженый: предназначенный судьбой спутник жизни.

Перед этим Мо Жань просто сделал несколько недвусмысленных, возбуждающих движений, чтобы намекнуть Чу Ваньнину, что пора бы уже выставить из комнаты засидевшегося Сюэ Мэна. Кто же мог предположить, что пристальный взгляд покрасневших глаз неспособного оказать открытое сопротивление Чу Ваньнина вмиг разожжет в его сердце бушующее пламя.

В нем всегда было слишком сильно животное начало, так что в некоторых аспектах отношений для него было естественно идти на поводу у примитивных звериных инстинктов, но все же он терпел и из последних сил удерживал под контролем свои животные желания, потому что слишком сильно любил Чу Ваньнина и чувствовал себя очень виноватым перед ним. Глубокая любовь и чувство вины сковали его по рукам и ногам и защелкнулись железным кольцом на шее внутреннего зверя, не позволяя ему переходить грань допустимого в постели.

Но сейчас раздражение и ревность расплавили стальной ошейник. Не проронив ни слова, Мо Жань уставился на Чу Ваньнина влажными, черными как смоль глазами, в которых разгорался опасный огонь, а потом сделал нечто совершенно безумное.

Отделенный от пребывающего в раздумьях Сюэ Мэна лишь пологом, он нагнулся и с головой залез под парчовое одеяло, а потом, неспешно скользя по длинным, стройным и крепким ногам Чу Ваньнина, подтянулся повыше.

Одеяло не пропускало свет, а темнота лишь усиливала ощущения, делая их острее и ярче. Мо Жань ясно ощутил легкую дрожь Чу Ваньнина и напряжение его взбудораженного тела. В какой-то момент он почувствовал, как пять трясущихся пальцев вцепились в его крепкое плечо в отчаянной попытке оттолкнуть в сторону.

На самом деле, это все, что сейчас мог сделать Чу Ваньнин, чтобы попытаться его остановить.

Вот только эффект вышел обратный, и после такого пассивного сопротивления у Мо Жаня появилось желание разорвать его на части.

Сюэ Мэн продолжал что-то говорить, но о чем он там болтал, было уже совершенно не важно. Мо Жань рассеянно прислушался и тут до его слуха донеслось:

— Учитель, вышейте что угодно, мне все понравится.

От этих слов на него опять нахлынула злость. Его дыхание уже коснулось внутренней части бедер и члена Чу Ваньнина, но даже зная, насколько сильно сейчас его желание, он не спешил давать волю рукам.

Склонив голову набок, Мо Жань коснулся трепещущими ресницами самой чувствительной части тела Чу Ваньнина, а затем начал неспешно целовать, лизать и посасывать внутреннюю часть бедер, оставляя недвусмысленные следы, которые еще не скоро исчезнут.

Чу Ваньнин задрожал еще сильнее, наверняка уже десять раз раскаявшись, что позволил Мо Жаню спрятаться именно в этом месте. Его ногти глубоко впились ему в кожу в области лопатки, но разве подобная мелочь могла остановить этого безумца?

— Учитель, вы меня слушаете?

— Д-да…

Губы Мо Жаня были так близко от члена Чу Ваньнина, что тот мог почувствовать его жаркое и влажное дыхание. Мо Жань же замер под одеялом в предвкушении той самой безумной и захватывающей дух возможности…

Наконец, когда Сюэ Мэн задал свой очередной дурацкий вопрос, которого Мо Жань даже толком не расслышал, он дождался, пока Чу Ваньнин откроет рот для ответа, и в тот же миг под парчовым одеялом с почти с животной жадностью накрыл ртом средоточие его горячего желания.

— ..!

Чу Ваньнин тут же весь напрягся и судорожно сглотнул так, что кадык заходил ходуном. Его ногти до крови расцарапали кожу Мо Жаня, но тот даже не заметил. Реакция Чу Ваньнина еще сильнее распалила и взбудоражила его, и теперь он жадно раздувал вспыхнувший между ними двумя в темноте огонь вожделения. Учитывая, насколько сильна выдержка Чу Ваньнина, Мо Жань прекрасно осознавал, что даже если сейчас он сорвет с Чу Ваньнина остатки одежды и грубо трахнет его, тот не издаст ни стона, поэтому и вел себя так нагло и развязно.

Конечно, также ему было известно, что Чу Ваньнин мог сколько угодно сопротивляться своему желанию, но удовольствие его тела было настоящим. И свидетельством этого был твердый обжигающе горячий член, налитая и гладкая головка которого упиралась ему в горло. Ощущение было не слишком приятным, но Мо Жань и не думал отступать, принимая этот дискомфорт как должное и упрямо засасывая член Чу Ваньнина еще глубже, чтобы принять его в себя до самого конца.

Даже оказавшись в сладком плену рта Мо Жаня, и сходя с ума от возбуждения, Чу Ваньнин все же смог это скрыть и даже ответить Сюэ Мэну на его вопрос. Что в этой жизни, что в прошлой, самообладание этого человека было все таким же потрясающим.

Он довольно хорошо держался, лишь его речь стала более тихой и плавной, чуть более замедленной в определенные моменты. Если бы в данную минуту Мо Жань не находился под его одеялом с его членом во рту, он бы ни за что не поверил, что этот мужчина именно в этот момент испытывает такую возбуждающую стимуляцию и высшее наслаждение.

Наконец Сюэ Мэн чуть кивнул головой и сказал:

— Я понял.

— Если понял, тогда скорее возвращайся к себе, — ответил Чу Ваньнин, — не думай об этом больше. Время позднее, ложись спать.

Сюэ Мэн поднялся.

— Что ж, Учитель, тогда я пойду… Кстати, а лампу погасить?

— …Да.

Именно в этот момент его член глубоко вошел в глотку Мо Жаня, и Чу Ваньнин чуть приоткрыл губы, из последних сил пытаясь сдержать стон.

Его брови сошлись над переносицей, ресницы затрепетали, а щеки окрасил слабый румянец.

Сюэ Мэн помедлил в нерешительности:

— Учитель, у вас жар?

— …Н-нет.

— Но ваше лицо так раскраснелось, — обеспокоенный Сюэ Мэн, недолго думая, тут же приблизился и, подняв руку, пощупал лоб Чу Ваньнина.

Вот этого Чу Сяонин[4] уж точно не ожидал. С одной стороны он был вынужден принимать оральные ласки от Мо Жаня, а с другой — его лба касался ни о чем не подозревающий первый ученик. Перед ним маячило полное искреннего участия лицо Сюэ Мэна, а под одеялом Мо Жань, вобрав его член в свой теплый рот, начал двигаться, имитируя толчки при соитии. От осознания ситуации острое удовольствие сменилось чувством стыда, которое в один миг затопило с головой. Ему приходилось контролировать каждую частичку своего горящего от возбуждения тела, чтобы не позволить с трудом сдерживаемым стонам и вздохам вырваться наружу.

[4] 楚晓宁 chǔ xiǎoníng чу сяонин. Автор поменяла первый иероглиф имени на 晓 xiǎo сяо (рассвет; знать, понимать; преподать), что в связке с 宁 níng нин (мир, покой; усмирять; унимать, укрощать) можно трактовать как «познавший мир» или «получивший урок смирения».

— Жара нет, — пробормотал Сюэ Мэн. — Учитель, вам нехорошо?

Услышав его вопрос, Мо Жань про себя подумал: «Нехорошо? Как это нехорошо? Да сейчас твой Учитель на грани смерти, настолько ему хорошо, но из-за того, что ты околачиваешься здесь, я не могу сделать так, чтобы ему стало еще лучше. Когда ты уже свалишь отсюда?»

Когда его раздражение почти достигло предела, Чу Ваньнину, наконец, удалось спровадить Сюэ Мэна. Прежде чем попрощаться и уйти, заботливый Сюэ Мэн не забыл погасить лампу.

Услышав звук захлопнувшейся двери, Чу Ваньнин в бешенстве откинул одеяло и, схватив Мо Жаня за собранные в пучок волосы, подтащил его к себе и дал пощечину. В темноте послышался его приглушенный голос:

— Совсем стыд потерял… да?!

Ответом ему было частое сбивчивое дыхание и затуманенный похотью взгляд черных глаз. Большинство мужчин по природе своей — похотливые животные, а уж в постели с любимым человеком, так и вовсе превращаются в блудливое зверье, наглотавшееся афродизиаков. Вот и Мо Жань, получив оплеуху, даже не почувствовал боли. Вцепившись в руку Чу Ваньнина, он прижал его к кровати и быстро сорвал с него оставшуюся одежду. Когда их тела склеились кожа к коже, оба не смогли сдержать стон удовлетворения.

Мо Жань не проронил ни звука, в глазах у него появился безумный блеск, а нижняя часть стала до боли твердой. Головка внушающего ужас своими габаритами напряженного члена сочилась прозрачными каплями предъэякулянта. Совершенно потеряв голову от вожделения, он терся о Чу Ваньинина, размазывая липкую, пахнущую рыбой[5], жидкость по его животу.

[5] 腥臊 xīngsāo «зловоние от сырого мяса/рыбы» — скверный дух, дурной запах, вонь (сладковатый запах, как от сырой рыбы или мяса). От переводчика: часто используется для описания запаха физиологических жидкостей: крови или спермы.

Как совсем недавно под одеялом он безжалостно и неутомимо доводил Чу Ваньнина, так теперь разожженное им самим пламя изводило и безжалостно сжигало его изнутри. Как совсем недавно Чу Ваньнин прилагал все силы, чтобы не застонать, так теперь Мо Жань напрягал всю свою волю, чтобы не задрать ноги Чу Ваньнина и не вогнать безжалостно в него свой ноющий от желания болезненно твердый член.

Все его мышцы окаменели от напряжения, но Мо Жань продолжал яростно целовать Чу Ваньнина. Совершенно потеряв голову от желания, он терся об него и дрочил, думая лишь о том, как же ему хочется засадить на полную. Похоть и досада лишь подстегнули его примитивную натуру и теперь все его мысли крутились вокруг того, как войти в тело любимого человека, раз и навсегда покорить его, разорвать в клочья и через боль заставить принять себя и сделать своим человеком.

— Поднимись… золотце, поднимись еще… — прохрипел он, — скорее, давай, сожми меня, я больше не выдержу, сожми ноги чуть сильнее… — воспользовавшись последним проблеском разума, Мо Жань поставил Чу Ваньнина на колени, и как и в прошлый раз, вставив свой изнывающий от похоти обжигающе горячий член между его бедер, начал им грубо толкаться и тереться.

От сильных и яростных толчков его грудь стала влажной от пота, а перед глазами замелькали яркие точки.

Обхватив Чу Ваньнина за талию, Мо Жань толкался снова и снова, но, несмотря на все свои попытки получить облегчение, чувствовал лишь все большую сексуальную неудовлетворенность, отчего злился и налегал еще сильнее. На этот раз он не сквернословил, только лишь ожесточенно и усердно проталкивал обжигающе горячий член между сжатыми бедрами, все плотнее прижимаясь к Чу Ваньнину, отчего его лобок интенсивно терся о его промежность, а мошонка шлепала по бедрам.

Под этим бешеным напором Чу Ваньнин совсем потерялся в собственных ощущениях, в отличие от самого Мо Жаня, который второй рукой быстро нащупал его член и, не сбавляя темпа, принялся самозабвенно надрачивать его.

— Ах…

Мо Жань вцепился зубами в его плечо и, чуть прикусив, мягко шепнул ему на ухо:

— Не кричи. Здесь плохая звукоизоляция. Боюсь, что Сюэ Мэн не слишком далеко ушел.

Чу Ваньнин больше не проронил ни звука, его рассеянный взгляд подернулся влажной дымкой вожделения. Утешаемый рукой Мо Жаня спереди, он чувствовал, как ужасающе огромное мужское орудие снова и снова грубо толкается между его бедрами, и боялся даже представить, что было бы, войди в него эта штука. От одной мысли об этом он содрогнулся всем телом…

Той ночью они еще трижды занимались любовью, хотя точнее было бы сказать, это Чу Ваньнин трижды кончил под Мо Жанем. Под конец его сознание стало настолько рассеянным, что он с трудом понимал, где он и кто он, и просто прижимался к телу обнимающего его мужчины, целовался, обнимался и трахался с ним, чувствуя, как его сердце разрывается от любви.

В какой-то момент Чу Ваньнин попытался сам поцеловать Мо Жаня, и хотя это выглядело довольно неуклюже, Мо Жань тут же пришел в боевую готовность и в замешательстве выдохнул:

— Не возбуждай меня…

Чу Ваньнин замер.

Возбуждает его?

Кто его возбуждает?..

С одной стороны это бесило, а с другой было забавно и уж точно довольно неожиданно.

— Тогда мне вообще не шевелиться, полностью положившись на тебя? — спросил Чу Ваньнин.

Мо Жань придвинулся и нежно поцеловал его за ушком:

— Просто оставь это мне, ладно?

В его голосе все еще чувствовалась горечь, за которой можно было почуять надвигающуюся бурю. В комнате было темно, но, подняв взгляд, Чу Ваньнин ясно увидел в глазах Мо Жаня с трудом сдерживаемое пламя.

Все разумные мысли вмиг вылетели из головы Чу Ваньнина, а на их место пришел палящий жар. Прежде, чем Мо Жань понял, что происходит, он перевернулся, оседлал его талию и, прижав его плечи обеими руками, навис над ним.

— Учитель, ты… — удивленно пробормотал Мо Жань.

Какое-то время Чу Ваньнин хранил молчание, лишь раскосые глаза феникса ярко сверкали, а мочки ушей предательски алели в темноте.

— Я ведь уже говорил: сегодня ты будешь меня слушаться, и это не обсуждается, — наконец, сказал он.

Затем он медленно приподнялся и начал спускаться ниже. Увидев это, Мо Жань почувствовал, как вмиг онемела кожа у него на голове, а кровь вскипела в жилах:

— Не действуй безрассудно, — пробормотал он. — Если ты… завтра ты не сможешь отправиться в дорогу.

Но Чу Ваньнин просто пропустил его слова мимо ушей. Если уж этот человек уперся, то обязательно все сделает по-своему, не обращая внимания на чужие слова.

Спина Мо Жаня одеревенела от напряжения. С одной стороны, он страстно желал, чтобы Чу Ваньнин взял на себя инициативу и по своей воле оседлал и объездил его, а с другой, он точно не был готов к тому, что Чу Ваньнин сделает это именно сейчас, ведь ему-то было известно, что стоит ему войти в тело любимого человека, его самоконтроль полетит ко всем чертям и вряд ли у него получится ограничиться одним разом.

На самом деле, оглядываясь назад, в прошлой жизни, когда они занимались сексом с утра до ночи и с ночи до утра, хоть раз он смог сдержаться и трахнуть его лишь единожды? Достаточно вспомнить ту сумасшедшую ночь, когда он натер Чу Ваньнина афродизиаком и изводил изнемогающего и стонущего от сжигающего его желания мужчину почти без перерыва всю ночь.

Под конец ему уже нечем было кончать, а он все еще не чувствовал насыщения и не собирался отступать, снова и снова тараня так приятно сжимающиеся вокруг его члена влажные и липкие стенки…

Переплетясь с Чу Ваньнином руками и ногами, губами и языками, он засаживал ему снова и снова, бормоча на ухо вгоняющие в краску непристойности:

— Нравится трахаться?..

— Учитель, снизу ты так сильно втягиваешь меня.

— Столько раз ты уже кончил и все еще не удовлетворен?

С этими словами он заставил Чу Ваньнина опустить голову и посмотреть на место их соединения, после чего бесцеремонно протянул руку и, проведя рукой от пупка вниз по напряженному животу, низко и хрипло сказал:

— Твой живот полон моей спермы и как же мне теперь поступить?

Когда он произносил эти абсурдные слова, его глаза горели от страстного желания и вожделения, словно у обезумевшего от похоти дикого зверя.

— Сможет ли Учитель понести от этого достопочтенного и родить ему ребенка? А?

Он снова толкнулся внутрь. До этого он уже так много раз кончил в Чу Ваньнина, что этого было достаточно, чтобы липкая любовная влага при каждом его движении просачивалась по краям.

Действие снадобья еще не кончилось и, несмотря на усталость, мужчина в объятиях Мо Жаня от этой стимуляции содрогнулся всем телом и тихо застонал. Слыша это жалобное хныканье, видя, как от нового приступа вожделения потемнели глаза Чу Ваньнина, в конце концов, Мо Жань не смог остаться безучастным и снова принялся трахать его, раз за разом все глубже загоняя в него свой член, чтобы полностью заполнить и удовлетворить его…

Сейчас он испытывал дикую злость на то, что не может вести себя как Наступающий на бессмертных Император мира совершенствования.

Его животная тяга к Чу Ваньнину была настолько сильной и бурной, что в этот момент он мог думать только о том, как спрятать его ото всех, запереть в комнате, днями напролет никого не видеть и заниматься с ним любовью. Трахать его, положив на живот, прижав к стене и кровати, чтобы он сам раздвинул свои длинные ноги и, оседлав его член, неустанно объезжал его, снова и снова принимая его и толкаясь ему навстречу.

Самое прекрасное, чем он хотел бы любоваться вечно, это как выебанный им Чу Ваньнин рыдает в голос и молит о пощаде, как, кончая в его руках, не в силах сдержаться истекает любовными соками… Самое прекрасное, что могло с ним произойти в этой жизни: если бы он мог вообще не покидать тела Чу Ваньнина. Только так он мог получить наивысшее наслаждение и удовлетворение.

Зная, какая неудержимая животная похоть сокрыта в его душе, и как хрупок тот слой коры, что не дает лаве желаний вырваться наружу, Мо Жань тяжело сглотнул и, уставившись на Чу Ваньнина своими черными глазами, в последней попытке предупредить его взмолился:

— Учитель, не делай этого…

— Тогда сделаю по-другому, — щеки Чу Ваньнина горели от стыда, но в глазах застыло упрямство.

Прежде, чем Мо Жань успел обдумать его слова и хоть как-то среагировать, он наклонился и взял его... Чтобы не дать Мо Жаню удержать себя, а себе подумать, он действовал очень быстро и решительно…

И просто взял в рот этот внушающий ужас своими размерами, обжигающе горячий член.

— Ах!..

Все мышцы живота Мо Жаня напряглись, а позвоночник словно прошила молния.

Чтобы хотя бы немного расслабиться Мо Жань инстинктивно закрыл глаза и, не в силах сдержаться, зарылся пальцами в длинные волосы Чу Ваньнина. Большая сильная рука крепко обхватила затылок Чу Ваньнина, мощная грудь резко вздымалась и опускалась, каждая мышца напряглась до предела.

— Ваньнин…

Из уголков его глаз просочилась предательская влага, и было непонятно это слезы возбуждения или благодарности.

Была ли это боль или все же удовольствие?..

Уже не разобрать.

Во рту возлюбленного его не поддающийся контролю половой орган увеличился в размерах и сильно затвердел. В своих максимальных габаритах с отчетливо проступившими вздувшимися венами он выглядел чрезвычайно устрашающе, агрессивно и опасно.

Чу Ваньнин не мог полностью взять в рот такую огромную вещь, но все же, подражая Мо Жаню, он предпринял отчаянную попытку сделать как он и, дрожа всем телом от стыда, усердно лизал и посасывал ствол, поднимаясь все выше. Постепенно вожделение согрело его грудь и он, старательно лаская огромную головку, начал забирать все глубже. Когда на полпути член Мо Жаня уперся ему в горло, от прикосновения горячей плоти с рыбным запахом у него возникли неконтролируемые рвотные позывы.

При виде его стараний сердце Мо Жаня сжалось от любви и жалости, и он попытался отговорить Чу Ваньнина:

— Золотце, не надо, если даже…

Осекшись на полуслове, он не смог сдержать глухого стона.

Из-за своего упрямства Чу Ваньнин никогда не сдавался и даже в постели оставался верным себе. Он начал медленно раскачиваться, посасывая его член и постепенно втягивая его… Мо Жаня нельзя было назвать скорострелом. Даже во времена Наступающего на бессмертных Императора, когда множество мужчин и женщин всеми возможными способами пытались ублажить его, он все равно не чувствовал какого-то особого волнения.

Но лежащий между его бедрами Чу Ваньнин, который неумело целовал и сосал его член...

Все померкло перед его глазами, непроглядная мгла внезапно расцветилась всеми цветами радуги, а потом его накрыло туманной пеленой дождя.

Это было слишком возбуждающе.

Не в силах сдержаться, Мо Жань запрокинул голову и, тяжело дыша, запустил пальцы в длинные волосы Чу Ваньнина, подбадривая его низкими сексуальными стонами.

Его Ваньнин, его Учитель…

Юйхэн Ночного Неба, бессмертный Бэйдоу...

Самый прекрасный мужчина на свете…

Недосягаемо чистый Чу Ваньнин сам захотел сделать для него такое.

Без афродизиаков и принуждения…

Сам, по доброй воле…

Глаза Мо Жаня увлажнились, ресницы слегка задрожали.

Это была самая сладкая его мечта.

Мастером в этом деле Чу Ваньнин, конечно, не был, правильно выбрать скорость и силу не мог, еще и с зубами был не очень аккуратен, так что время от времени причинял ему боль, однако Мо Жань вмиг потерял голову, ведь его Ваньнин так искренне пытался доставить ему удовольствие. Когда же он, наконец, достиг оргазма, горячие слезы бесконтрольно полились из его глаз.

Он обнял Чу Ваньнина, крепко прижал к себе, и, не в силах сдержаться, набросился на него с поцелуями, почти физически ощущая, как болит его душа и в то же время, как ей невыносимо тепло и хорошо.

— Ваньнин… — шептал он ему на ухо снова и снова, — Ваньнин…

Влажные от вожделения черные глаза Чу Ваньнина взглянули на него, и тут же смущенно скрылись за веерами ресниц. Потребовалось время, чтобы он смог найти в себе силы хрипло прошептать:

— Тебе понравилось?

Этот мягкий вопрос острой иглой вошел в его кровь и плоть.

Какая глубокая и нестерпимая боль.

Мо Жань еще крепче обнял его и медленно ответил:

— Понравилось.

Уши Чу Ваньнина покраснели еще сильнее. Получив одобрение, он больше не проронил ни слова.

Продолжая без остановки гладить его волосы, Мо Жань прошептал:

— Просто ты мне нравишься… ты мне нравишься больше всего и всех… Ваньнин.

В этом мире никто не может быть лучше тебя и сравниться с тобой.

Кроме тебя, никто не сможет тронуть мое сердце.

Учитель.

Я так сильно люблю тебя.

Глава 210 - Учитель может подарить платок только мне

Когда поздно ночью Чу Ваньнин проснулся, Мо Жань уже встал. Аккуратно одетый, он сидел за столом перед одиноко горящим в ночи огоньком[1], низко опустив голову, и возился с кучей каких-то вещей.

[1] 豆孤灯 dòugūdēng доугуден «бобовый одинокий светильник» — плошка с соевым жиром и фитилем.

Прежнее волнение и страхи поблекли и растворились в рассеянном свете и послевкусии телесных удовольствий. Разомлевший Чу Ваньнин какое-то время лениво смотрел на Мо Жаня, прежде чем спросил:

— Что ты делаешь?

— Учитель проснулся? Свет слишком яркий…

— Нет, — прервал его оправдания Чу Ваньнин и снова спросил, — что ты делаешь?

Мо Жань поджал губы и немного смущенно улыбнулся.

Чу Ваньнин набросил на себя халат и босиком подошел к нему, чтобы посмотреть, что там. На столе перед Мо Жанем лежал его собственный платок с вышитыми цветами яблони и еще три белых платка, на которых Мо Жань вышивал похожий орнамент, то и дело сверяясь с оригиналом.

— Ты платки вышиваешь?

— …Я думал, что Учитель вышьет платок только для меня, — воткнув иголку в вышивание, другой рукой Мо Жань обнял Чу Ваньнина за талию и, притянув к себе, поцеловал его в грудь.

Под сердцем у Чу Ваньнина был шрам.

Учитель никогда не рассказывал, как получил этот шрам, а Мо Жань особо и не расспрашивал, но в моменты особой близости он подсознательно тянулся поцеловать именно это место.

— Платки для остальных я вышью сам, — решительно сказал Мо Жань, — в любом случае они даже не поймут, кто именно это сделал… — после этого он взял тот платок, который был почти закончен, и со смехом спросил, — посмотри на эту вышивку, Учитель, разве она не похожа на твою?

— Мне и смотреть не надо — я знаю, что похожа, — со вздохом ответил Чу Ваньнин.

И почему этот человек такой ужасный собственник?

Чу Ваньнин погладил Мо Жаня по голове, а тот, запрокинув голову, с легкой улыбкой посмотрел на него.

Свет от лампы был слишком тусклым, и от напряжения у Мо Жаня заболели глаза. Теперь, когда Чу Ваньнин поймал его взгляд, он не мог не отметить, что его глаза немного покраснели, но, несмотря на это, улыбка Мо Жаня была все такой же нежной и лучезарной.

— Все еще хочешь поговорить о тех вещах? — спросил Чу Ваньнин.

Мо Жань на миг замер, а затем прошептал:

— Не хочу.

— Хм, — ответил Чу Ваньнин, — хорошо.

— Будь что будет… — эту фразу Мо Жань сказал скорее для самого себя, чем для Чу Ваньнина.

Будь что будет.

Слишком мало у них было таких дней.

В этом суетном мире Мо Вэйюй не бог, а лишь ряска, плывущая по течению жизни. Человек эгоистичен. Дай умирающему от жажды пригубить стакан воды, а потом попроси его по своей воле выплеснуть все, что осталось, на землю. Слишком тяжело, и вряд ли кто-то в этом мире способен совершить подобное.

Так что Мо Жань намеревался пить этот благодатный дождь до тех пор, пока это будет возможно.

Если в будущем он снова вернется в чистилище, ему уже не будет так больно.

Этой чистой воды прошлого хватит, чтобы утешать его всю последующую пустынную жизнь.

На следующий день множество людей собрались у ворот Горной усадьбы Таобао, чтобы вместе отправиться в путь к горе Цзяо.

Глава Ма приказал своим подчиненным дать всем по крепкому быстроногому скакуну. На каждом черном с золотом седле висел украшенный вышитым полуночным котом[2] мешок цянькунь. Стоило севшему на лошадь Сюэ Мэну увидеть этот мешок, и он тут же презрительно наморщил нос.

[2] 夜猫 yèmāo емао — букв. полуночный кот; о человеке, не спящем ночью или полуночнике-сове.

Вдруг он услышал, как рядом с ним кто-то со смехом сказал:

— Все-таки вкус главы Ма оставляет желать лучшего. Ну, допустим, спереди мешок цянькунь расшит головой кота, но зачем было с оборотной стороны вышивать красной нитью иероглиф «Ма»[3]? Однако очень забавно.

[3] От переводчика: шутка в том, что 大头猫 dàtóumāo кроме как «большая голова кота» переводится как «большой и толстый конец кота», красный цвет имеет намек на распутство, а 马 mǎ «конь» может быть переведен как «большой». В общем, все опять свелось к выдающимся хуям, что не могло не разозлить не отличающегося габаритами Сюэ Мэна.

Сюэ Мэн повернулся и увидел Мэй Ханьсюэ, который, сидя верхом на абсолютно белом благородном скакуне, также забавлялся с мешком цянькунь. Подняв свои светло-зеленые искрящиеся от смеха глаза, он с улыбкой взглянул на Сюэ Мэна. Висевший у него на лбу каплевидный кристалл, ярко сияя на солнце, отбрасывал мягкие блики на его очаровательное лицо, лишь подчеркивая экзотическую красоту.

Сюэ Мэн побледнел. Бросив на Мэй Ханьсюэ презрительный взгляд, он тихо выругался себе под нос:

— Подонок.

«Подонок» лишь усмехнулся и, что удивительно, совсем даже не разозлился, а наоборот, прищурив свои выразительные глаза, как ни в чем не бывало продолжил беседу:

— Сам молодой господин Сюэ сегодня почтил нас своим присутствием. Выглядишь не очень хорошо, не выспался?

— …

— Под глазами синяки, а на чело легла тень тяжелых дум. У меня с собой есть травяная мазь, что, с божьей помощью, поможет тебе успокоить разум и вернуть утраченный сон…

— Мэй Ханьсюэ, тебе заняться нечем? — Сюэ Мэн старался сдержаться, но надолго его не хватило. Не в силах больше терпеть, он сердито оглянулся и обрушился на наглеца с гневной речью. — Дворец Тасюэ выгнал тебя из наставников? Иначе с чего вдруг ты ошиваешься возле людей с Пика Сышэн?

— Глава моего ордена отправила меня сюда, — все так же улыбаясь заявил Мэй Ханьсюэ, — чтобы доставить твоему отцу тайное оружие, которое он просил у нее вчера вечером.

— Так быстрее отдай его и свали!

Но Мэй Ханьсюэ даже не подумал злиться на его грубость и со смехом ответил:

— Ну тогда сей же миг сваливаю.

— ..?!

Сюэ Мэн нутром чуял, что этот человек ненормальный. Те несколько раз, что он видел его, тот был то нежным и мягким, словно баба, то холодным и бесстрастным, точно камень. После того, как он случайно столкнулся с ним в Духовной школе Жуфэн, Сюэ Мэн даже мысленно ругал себя за то, что дразнил его, а сегодня этот псих опять надел благонравную личину «ударь меня по левой щеке, и я подставлю правую», прям оскорбленная невинность[4]. При виде такого лицемерия Сюэ Мэн не смог сдержать раздражения. Натянув удила, он развернул лошадь и уставился на исключительно изящного и элегантного светловолосого наездника напротив.

[4] 好人 hǎoren — хороший (порядочный) человек; хороший для всех, божья коровка; разг.: отвергнутый мужчина.

— Мэй Ханьсюэ, между нами ведь нет вражды?

— Нет.

— Тогда, может, мы с тобой очень близки?

Мэй Ханьсюэ рассмеялся. Конечно, он и не собирался отвечать, лишь в паре светлых глаз замерцали осколки света. Поднявшийся ветер подхватил выбившиеся из-под капюшона длинные золотистые пряди, и в лучах солнца их цвет, казалось, стал еще теплее и мягче.

На самом деле, Сюэ Мэн не нуждался в его ответе и поэтому он, нахмурившись, процедил:

— Доставь тайное оружие и катись. Твои шашни с людьми из других школ меня не касаются, но даже не мечтай наладить со мной отношения, чтобы, воспользовавшись случаем, ловить рыбку в мутной воде и порочить учениц Пика Сышэн.

— ...Пф! — не сдержавшись, Мэй Ханьсюэ рассмеялся в голос, но тут же, сжав руку в кулак, прикрыл губы, маскируя смех за приступом кашля. После этого он еще какое-то время с большим интересом смотрел на Сюэ Мэна, прежде чем смиренно ответил: — Хорошо.

Он натянул поводья, и под порывом ветра привязанный к его белому запястью серебряный колокольчик тихо зазвенел.

Улыбающийся Мэй Ханьсюэ исподлобья взглянул на Сюэ Мэна:

— Я ухожу.

Сюэ Мэн злобно уставился на него:

— Ну так уходи! Или мне нужно устроить фейерверк в честь твоего отбытия?

После этого Мэй Ханьсюэ, в самом деле, наконец, развернул лошадь и даже успел проехать пару шагов, как вдруг, словно что-то вспомнив, повернул голову и сказал:

— Точно, есть ведь еще кое-что.

Сюэ Мэн не собирался его слушать, однако любопытство победило здравый смысл, и в итоге он раздраженно спросил:

— Что?

Слегка улыбнувшись, Мэй Ханьсюэ указал длинным белым пальцем на губы, а потом рассмеялся и, чуть понизив голос, с бестактностью, свойственной этой скотине, натянувшей личину благовоспитанного господина, заявил:

— А ты действительно горяч.

Лицо Сюэ Мэна мгновенно позеленело!

— Ты!.. Ты! Ты!.. — его почти стошнило от омерзения. Голова разрывалась от множества гневных слов и отборной брани, но пока Сюэ Мэн пытался собрать из них достойный ответ, возглавившие поход главы духовных школ дали приказ сформировать строй и отправляться в путь. Воспользовавшись этим, улыбающийся Мэй Ханьсюэ напоследок помахал ему рукой и, подстегнув лошадь, ускакал прочь.

Когда Мо Жань неспешно подъехал к Сюэ Мэну, Мэй Ханьсюэ уже растворился в людском море, поэтому все, что он увидел — это как его младший брат вне себя от злости бьет себя по груди, с трудом сдерживая рвотные позывы.

Мо Жань удивленно спросил:

— …Что за дрянь ты съел?

— Бэ… Вот только тебя с разговорами мне не хватало. Блять, мало того, что с утра пришлось сожрать собачье дерьмо…

— …Конечно нужно поститься, но как бы ты ни был голоден, собачье дерьмо жрать не стоит… — ответил Мо Жань.

— Отвали! — Сюэ Мэн толкнул Мо Жаня в грудь, чтобы убрать его со своего пути, и направил свою лошадь прочь. Охватившую его сейчас злость было просто не передать словами[5]. Покраснев как рак, он поднял голову и взревел:

[5] 一佛升天二佛涅槃 yī fó shēngtiān èr fó nièpán и фо шэнтянь эр фо непан «один Будда вознесся на небо, второй ушел в нирвану» — видоизмененная идиома (оригинальная: 一佛出世，二佛涅槃 «один Будда родился, другой вошел в мир иной (нирвану)» означает отрезок от рождения до смерти), которую в данном случае можно интерпретировать, как крайнюю степень неприятия, когда хуже просто некуда, так как оба Будды по факту скончались.

— Оу!.. Дерьмо ты собачье! Сам ты, блять, горяч!

Шумная колонна из нескольких тысяч человек отправилась в путь от Горы Гушань к горе Цзяо. На самом деле, подобное зрелище было довольно необычным, ведь большинство присутствующих здесь путешествовали исключительно на мечах, поэтому даже во время войны прибывали на место сбора практически мгновенно, и очень редко такое огромное количество заклинателей из разных духовных школ отправлялись куда-то верхом.

В итоге в кавалькаде оказалось множество людей, которые не привыкли проводить так много времени в седле. В первый день все было более-менее терпимо, но на следующий многие не выдержали. К счастью, в каждом мешке цянькунь хозяина Ма оказалось множество полезных вещей: тонизирующие пилюли, роскошный маленький ароматизированный веер, а также несколько изготовленных из тончайшего шелка брошюр, в которых были напечатаны различные диковинные товары Горной усадьбы Таобао и цены на них.

Во время привала Сюэ Мэн во все глаза уставился на главу Ма, не в силах поверить, что второй по богатству человек в мире, не жалея времени и сил, полным энтузиазма голосом орал во все горло:

— Господа! Милостивые государи! Взгляните на наш каталог! Если в нем есть товары, что привлекли ваш взыскательный взор, просто отметьте их, и по возвращении я, глава Ма, гарантирую их доставку прямо к вашему порогу!.. Семидневная гарантия возврата денег, замена товара в течение пятнадцати дней! При заказе артефактов мы берем предоплату в половину цены с полным расчетом после доставки!..

Так как многим и правда было нечем заняться, а в мешке цянькунь, кроме этого каталога другого чтива не было, шелковая брошюра оказалась весьма востребованной.

Если долго изучать такой каталог, то и у самых стойких рано или поздно дрогнет сердце. Даже Сюэ Мэн не смог удержаться и, взявшись за кисть, в итоге все же отметил «подходящее для всех возрастов, мягкое и очень полезное, изготовленное из самых натуральных продуктов высшего качества, увеличивающее духовную силу... печенье «Ласточкино гнездо» с горы Наньпин».

Наконец-то он понял, что значили слова Мо Жаня об «умножении богатства».

К тому моменту, когда на седьмой день путешествия они все-таки добрались до горной цепи Паньлун, большинство заклинателей были совершенно измотаны, а глава Ма стал намного богаче.

— Дракона отличает гордый нрав, надеюсь, государи проявят уважение.

Приподнявшись в седле, Сюэ Чжэнъюн вслух прочитал слова, начертанные на огромном камне-столбе у подножия горной гряды Паньлун. Повернувшись, он спросил у Наньгун Сы:

— Молодой господин Наньгун, что это значит?

— Это значит, что по всем горным тропам нужно будет идти пешком, — ответил Наньгун Сы, — кроме того, до тех пор пока не откроется магический барьер горы Цзяо, нельзя произносить непристойности. Того, кто нарушит это правило, постигнет заслуженная кара.

Раз уж Наньгун Сы предупредил об этом, главы немедленно передали его сообщение своим адептам. Способ передачи в каждой духовной школе был свой: глава Дворца Тасюэ, например, достала из-за пояса яшмовую флейту и два раза подула в нее, глава Сюаньцзин использовал серебряный колокольчик, Цзян Си даже пальцем не шевельнул, оставив эту работу Хуа Биньаню. Тот взмахнул рукавом и из него вдруг пошел черный дым, который при более детальном рассмотрении оказался множеством мелких насекомых. Зависнув возле уха каждого ученика, эти букашки доносили до них всю информацию.

Сюэ Мэна затошнило от омерзения:

— Однако, великий мастер Ханьлинь — настоящий извращенец. Неужто у него по всему телу эти мерзкие жуки? — вдруг что-то вспомнив, он повернулся к Ши Мэю. — Кстати, во время своего обучения на Острове Линьлин ты ведь не пересекался с Хуа Биньанем? Если когда-нибудь решишь поразить меня, не стоит показывать эти фокусы с жуками, лучше просто закажи мне выпивку.

Ши Мэй, развернувшись к нему всем корпусом, со смехом сказал:

— …Молодой господин действительно слишком переживает.

К этому времени Пик Сышэн тоже приступил к оповещению своих учеников, и если другие школы, воспользовавшись случаем, блеснули своими магическими техниками, то Сюэ Чжэнъюн использовал простейшее заклинание по усилению голоса, чтобы проорать на всю округу:

— После того, как въедем в ущелье — никакого мата и брани! Кто не может себя контролировать, заткните рот заклинанием безмолвия! Все слышали?!

Эхо от его зычного голоса пронеслось над горами, сотрясая деревья, останавливая облака, бесконечно закручиваясь и возвращаясь: «Все слышали? ...слышали! шали!.. ли!..»

Толпа заклинателей: — …

Автору есть что сказать:

«Сюэ Мэн правда натурал?»

Мэй Ханьсюэ: — У меня с Сюэ Мэном отношений нет.

Цзян Си: — Я и Сюэ Мэн? Это невозможно!

Мо Жань: — Я и Сюэ Мэн? Мерзость какая!

Чу Ваньнин: — У меня с Сюэ Мэном нет будущего.

Ши Мэй: — Я с Сюэ Мэном? И кто из нас актив?

Наньгун Сы: — Для меня Сюэ Мэн недостаточно красив.

Сюэ Мэн: — …Парни, вы вообще думаете о моих чувствах?!

Визуализация от переводчика:

豆孤灯 dòu gūdēng доугуден «бобовый одинокий светильник» — плошка с соевым жиром и фитилем.

Глава 211 - Учитель поднимается на гору Цзяо

Оставив лошадей, они начали восхождение, и первые сутки прошли практически без происшествий, но вечером второго дня, когда, остановившись для привала, люди отдыхали и медитировали, произошел несчастный случай.

Посреди ночи один из заклинателей отошел в лес помочиться. В процессе он почувствовал, как зудит его бедро и, опустив голову, обнаружил гигантского ядовитого комара, который, пристроившись у него между ног, с воодушевлением пил кровь. Одним шлепком прибив тварь, парень по привычке пробормотал:

— Блядь какая, смеешь кусать уважаемого меня!

Как только замолкло эхо его слов, из-за деревьев послышался странный шум. Испуганный заклинатель сразу же вспомнил предостережение Наньгун Сы перед восхождением на гору и, даже не натянув штаны, в ужасе бросился бежать, не разбирая дороги, громко выкрикивая:

— Спасите! Учитель! На помощь!

Этот заклинатель из Палаты Цзяндун был одним из личных учеников Хуан Сяоюэ, сопровождавших его в походе. Его громкий истеричный вопль, подобно каменной глыбе, упавшей в спокойные воды бездонного омута, вмиг поднял людскую волну и взбудоражил всю округу. Спокойно отдыхающие в тишине люди повскакивали со своих мест и теперь в изумлении наблюдали, как ученик Палаты Цзяндун со спущенными штанами в ужасе бежит из леса прямо к ним.

Сверкая голой задницей и размахивая хуем, он рыдал и орал, пытаясь убежать от несчетного множества мелких черных змей, часть из которых уже обвила его ноги.

Хуан Сяоюэ испуганно воскликнул:

— Мой ученик?

— Не ходите туда! — предостерег его Наньгун Сы.

Как бы быстро он ни бежал, на воющего в голос незадачливого ученика с каждой секундой забиралось все больше змей. В конце концов, он споткнулся и растянулся на земле, истошно вопя:

— Учитель! Учитель, спасите меня!

Хуан Сяоюэ хотел было броситься ему на помощь, но тут вмешался Наньгун Сы:

— Эти змеи — волоски с усов и бороды водяного дракона. Убьете одну — она тут же превратится в двух, чем больше уничтожите, тем больше породите и тем сильнее будет их жажда мести. Если уважаемый даос не боится бросить вызов духу дракона, то, конечно, вы можете вмешаться и вступить в бой.

Услышав это, Хуан Сяоюэ струсил и отступил, продекламировав для очистки совести:

— Общее благо важнее личных интересов[1].

[1] 大局为重 dàjú wéi zhòng дацзюй вэй чжун — общая картина важнее всего, уделять внимание главному (а не мелочам); ставить общий интерес борьбы против общего врага превыше всего.

После этого он совершенно бесстрастно наблюдал, как на глазах у множества людей похожая на прилив волна из змей накрыла его ученика. Страдая от невыносимой боли, он корчился под накрывшим его копошащимся покрывалом из змей, превратившись в низкий черный холмик. Буквально на глазах этот холмик сдулся, и когда черный прилив схлынул, на месте человека, кроме лужи крови, не осталось ничего... ни единой косточки…

После этого происшествия люди предпочитали помалкивать, чтобы не сболтнуть лишнего.

Длинный язык до добра не доведет. Теперь эта истина стала очевидна для всех.

Во избежание проблем Сюэ Чжэнъюн наложил заклинание безмолвия не только на себя, но и на Сюэ Мэна. Просто так уж вышло, что в повседневной жизни отец и сын были склонны выражаться очень свободно, откровенно и цветисто, а теперь сказанное шепотом крепкое словцо, вроде «сукин сын», в один миг могло превратить этих достойных мужей в обед для тысячи змей.

Так, соблюдая предельную осторожность в словах и поступках, на третьи сутки, глубокой ночью, люди пересекли горную гряду Паньлун и подошли к Кургану Героев Духовной школы Жуфэн под горой Цзяо.

Магический барьер горы Цзяо отличался от барьера на горе Хуан. Так как водный дракон презирал обман, этот барьер был полностью прозрачным и снаружи можно было в подробностях рассмотреть, что творится у подножия горы.

Осмотревшись, Цзян Си спросил:

— Так это и есть место захоронения героев многих поколений Духовной школы Жуфэн?

Лунный свет ясно освещал неподвижное лицо Наньгун Сы. Помолчав немного, он ответил:

— Верно.

Гора Цзяо была образована из плоти и крови водяного дракона. После того, как основатель школы Жуфэн подчинил этого злого духовного зверя, он заключил с ним кровный контракт, согласно которому после его смерти тот должен был принять вид горы и оберегать души погибших героев, сокровища, родовой храм и зал предков[2] Духовной школы Жуфэн.

[2] 宗庙 zōngmiào цзунмяо «храм предков» и 祠堂 cítáng цытан «зал предков». Храм предков (родовой храм) — место для поклонения умершим членам знатной семьи, а зал предков — что-то вроде часовни для торжественных и важных семейных собраний.

Сколько он себя помнил, Наньгун Сы каждый год в день зимнего солнцестояния поднимался на эту гору вместе с отцом, чтобы почтить умерших предков. В прошлом, когда он приходил сюда, то видел уходящие ввысь величественные белые каменные ступени и стоявших в карауле с двух сторон от горной тропы тайных стражей ордена Жуфэн. Он все еще помнил развевающиеся на ветру темные одежды и журавлей на штандартах в их руках…

— Добро пожаловать, молодой господин.

Он снова как наяву услышал приветственные крики и увидел, как люди из его ордена преклоняли перед ним колени, а на самом верху в храме предков Тяньгун[3] его отец уже готовился совершить ритуал жертвоприношения и поклонения духам предков.

[3] 天宫 tiāngōng тяньгун — небесный дворец (чертоги небожителей).

— Молодой господин Наньгун, оставьте сантименты на потом[4], грядет большая битва и сейчас не время мешкать. Вы должны как можно скорее открыть магический барьер, чтобы мы смогли сразиться со злом и восстановить высшую справедливость.

[4] 伤春悲秋 shāng chūn bēi qiū шан чунь бэй цю «оплакивать уходящую весну и грустить с приходом осени» — печальные эмоции, связанные со сменой времен года и уходящим временем, часто используется для описания сентиментальности.

Наньгун Сы резко повернулся, чтобы взглянуть на говорившего, которым оказался Хуан Сяоюэ.

В эпоху расцвета Духовной школы Жуфэн подобные люди и рта открыть не посмели бы, даже если бы Наньгун Сы взбрело в голову наградить их десятком пощечин. Сегодня же прямо перед могилами его предков они смотрели на него свысока, бахвалились и демонстративно бряцали оружием.

Наньгун Сы был вынужден это сносить, потому что это был его долг!

До боли сцепив зубы, он держал себя в руках и терпел.

— Все, отступите немного назад, — с этими словами он вышел вперед и встал перед горными вратами.

Слева и справа стояли сделанные из духовных камней скульптуры отгоняющих злых духов божественных стражей, которые были настолько огромны, что только большой палец ноги каждого из них был размером с шестилетнего ребенка. У этих божественных изваяний было по три лица, отражавших спектр эмоций от благосклонности до гнева, а в руках, украшенных от предплечья до запястья многочисленными браслетами — по ритуальному сосуду. Странное дело, подобного рода статуи божественных стражей обычно имели выпученные глаза леопарда, веки же этих статуй были смежены, а брови нахмурены, отчего казалось, что они задумали что-то недоброе.

Не моргнув глазом, Наньгун Сы уколол стрелой кончик пальца и, начертав кровью на духовном камне магический символ, произнес вслух:

— Кровный потомок основателя Духовной школы Жуфэн в седьмом поколении Наньгун Сы имеет честь кланяться.

Со страшным грохотом задрожала земля.

Какой-то невежественный человек закричал:

— Глаза открылись! У той статуи!

Стоя в толпе людей, Мо Жань, так же как и все, запрокинул голову.

Если бы обстановка не была такой напряженной, он бы точно возразил тому человеку: «Не у одной, а у двух».

Оба стража, слева и справа, открыли глаза цвета янтаря с узким змеиным зрачком.

Изваяние с левой стороны неторопливо открыло рот и из каменной дыры полился звук, похожий на звон гигантского колокола:

— Наньгун Сы, хорошо ли ты помнишь семь табу Жуфэн?

— Жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство, грабеж — семь недопустимых вещей для благородного человека! — ответил Наньгун Сы.

Позади него Хуан Сяоюэ холодно усмехнулся:

— Лучше говорить, чем петь[5].

[5] 说的比唱的好听 shuō de bǐ chàng de hǎotīng «лучше говорить, чем петь» — насмешка над кем-то, кто дает пустые обещания, типа «звучит красиво, еще бы было правдой».

На самом деле, не только Хуан Сяоюэ, но и многие другие свидетели этой сцены, проговаривая про себя эти семь табу, не могли не подумать о том, что сейчас эти слова были самой большой насмешкой над сгинувшим орденом Жуфэн.

Статуя справа тоже открыла рот и до них донесся голос, который, казалось, пришел из глубины веков:

— Наньгун Сы, высоко подвешено чистое зеркало[6], внизу бездонные адские глубины, ты идешь по жизни с чистой совестью?

[6] 明镜高悬 míngjìng gāoxuán «светлое (чистое) зеркало высоко подвешено» — обр. в знач.: справедливость и правосудие; беспристрастный и справедливый судья. Легенда гласит, что у императора Цинь Шихуана было зеркало, которое могло видеть добро и зло человеческих сердец.

От переводчика: статуя требует ответа у Наньгун Сы «перед всевидящими Небесами и бездонными глубинами Ада».

— С чистой совестью.

Эти два вопроса Наньгун Сы помнил с детства. Чтобы войти на земли Кургана Героев, любой человек из рода Наньгун должен был услышать эти два вопроса и дать эти два ответа.

Когда основатель ордена Жуфэн учредил эту традицию, скорее всего, он надеялся, что, поднявшись на гору для поклонения духам предков, услышав эти вопросы, его потомки вспомнят оставленные им заветы, задумаются о своих поступках и образумятся.

В этот момент Наньгун Сы не мог не подумать об отце, который каждый год в день зимнего солнцестояния, поднимаясь на гору для проведения церемонии поклонения духам предков, отвечал на эти два вопроса. Был ли он хотя бы немного взволнован, испытывал ли хотя бы намек на угрызения совести?

Или же воспринимал эту традицию двух вопросов только как ключ к дверям семейного склепа, считая, что это всего лишь заклинание, открывающее магический барьер на гору Цзяо, и ничего более?

Магический барьер открылся.

Каменные изваяния с двух сторон вдруг затряслись и одновременно опустились на одно колено.

— Покорно просим, хозяин, поднимитесь на гору.

На какое-то время Наньгун Сы застыл на месте, но так как он стоял спиной к толпе, никто не видел выражения его лица, даже Е Ванси.

Наобайцзинь громко завыл, пытаясь выбраться из колчана, зацепившись за его край своими белоснежными лапами с золотыми когтями:

— Вууу, ууу…

— Входите!

Придя в себя, Наньгун Сы произнес это лаконичное приглашение и взял на себя инициативу, первым ступив на территорию горы Цзяо.

— Здесь нам все еще нужно быть осторожными в словах и делах? — спросил Сюэ Чжэнъюн, сняв с себя заклятье безмолвия.

— Нет необходимости, — ответил Наньгун Сы, — этот запрет действует только в окрестностях горной цепи Паньлун, ведь, на самом деле, главное его назначение — оградить гору от людей, держащих камень за пазухой или обиду на орден Жуфэн. После того, как водный дракон признал, что мы не враги, он не будет обращать внимания на нашу речь.

Но даже после его слов большинство людей про себя все еще скорбели и не были склонны к тому, чтобы много говорить, в полном молчании следуя за Наньгун Сы на гору. Каждые триста метров слева и справа от горной дороги высились парные каменные зодиакальные барельефы. Сначала пара мышей, затем бык и корова, тигр и тигрица, кролик и крольчиха… где-то на середине подъема начинались захоронения великих героев Духовной школы Жуфэн.

Спящие вечным сном на горе Цзяо герои были погребены от нижних уровней до вершины в соответствии с их заслугами и прижизненной жертвой.

Сейчас они достигли самых нижних захоронений.

Здесь стоял сияющий белизной нефритовый столб высотой в два с половиной метра, на котором были выгравированы имена героев, а на самом верху — эпитафия «Курган беззаветно преданных душ».

— Слышал, что на этом уровне захоронены самые верные слуги и последователи прошлых поколений семьи Наньгун, — прошептал Сюэ Мэн, обращаясь к Мо Жаню. — Здесь не меньше тысячи имен.

Он был прав: эта часть горы была сплошь покрыта могилами, которые простирались вдаль, насколько хватало глаз.

Охваченный тревогой Ши Мэй спросил:

— А что делать, если все эти тысячи поднимутся? Удостоенные захоронения на горе слуги семьи Наньгун, несомненно, сильные и умелые воины, как бы нам не увязнуть здесь.

Сюэ Мэн торопливо зажал ему рот:

— Тсс, с ума сошел!? Быстро сплюнь, накаркаешь еще...

Шедший рядом с ними Мо Жань мрачно произнес:

— Боюсь, что ему и каркать не надо…

— Эй, сукин сын, ты куда пошел-то?

Не обращая внимания на обеспокоенного Сюэ Мэна, Мо Жань отделился от общей колонны, подошел к одной из могил и, опустившись на колено, начал ее изучать.

Могильник героев Духовной школы Жуфэн отличался от обычного кладбища тем, что здесь не было земляных насыпей над телами умерших. Каждый из героев был захоронен в полупрозрачном гробу из похожего на тонкий лед белоснежного нефрита. Половина гроба была погружена в землю, а верхняя часть оставалась снаружи. Со стороны это массовое захоронение выглядело как сплошной нефритовый пояс, переливающийся и сияющий в свете луны словно горный хрусталь.

Эти гробы были похожи на тот, что был установлен в Зале Шуантянь Пика Сышэн: в нем останки не разлагались и труп сохранялся таким, каким был при жизни. Опустив голову, Мо Жань внимательно изучал гроб перед собой. Похоже, за этими захоронениями никто особо не следил, поэтому гроб покрывал толстый слой пыли и грязи. Сквозь полупрозрачную крышку с трудом удалось различить очертания покойника в гробу: черты лица были слишком размыты, но судя по телосложению, это была женщина.

Некоторое время он смотрел на покойницу, но потом его взгляд снова заскользил по поверхности гроба…

Он просто нутром чувствовал, что с ним что-то не так, но никак не мог сообразить, в чем же конкретно дело.

Оглядевшись, Мо Жань убедился, что никто не обращает на него никакого внимания, после чего приложил руку к поверхности гроба и закрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям…

Внезапно он почувствовал дрожь в центре ладони и широко распахнул глаза, изменившись в лице.

В этом гробу действительно ощущалось присутствие нечистой силы, но ощущение было довольно слабым, да и шашки Чжэньлун внутри точно не было… Неужели он просчитался?

— Мо Жань! — окликнул его Сюэ Мэн, который вместе с основной колонной ушел уже довольно далеко.

— Сейчас, — прошептал Мо Жань, скорее для себя, чем для него.

Он провел рукой по крышке гроба, стирая толстый слой грязи, чтобы рассмотреть наружность той женщины, что лежала внутри.

Он продолжал тереть, когда вдруг боковым зрением заметил одну деталь и тут же замер.

Ему стало понятно, что именно изначально так смутило его.

Грязь...

Грязь на гробу была неправильной!

Помимо расчищенного им места, Мо Жань вдруг обнаружил еще одно, на котором не было грязи… на стыке крышки гроба было четыре неровных отпечатка. Чуть поколебавшись, он все же протянул руку, чтобы сравнить, и обнаружил, что подобные следы могли остаться, если бы человек выбирался из гроба. Кроме отпечатка большого пальца, отпечатки остальных четырех пальцев полностью совпадали по местоположению и размеру!

Мо Жань спал с лица. Только он подумал о том, чтобы предостеречь остальных от дальнейшего восхождения на гору, как вдруг почувствовал, что воздух перед ним сгустился, став могильно влажным и леденяще холодным.

Резко вскинув голову, он увидел перед собой белое лицо трупа.

Позади могильной плиты, подогнув под себя ноги, сидела женщина в погребальном одеянии и пристально смотрела на него пустым немигающим взглядом.

Глава 212 - Гора Цзяо. Первый глава

— Ни шагу вперед! Назад! Все назад! Отступайте к подножью горы!

Люди начали поворачивать головы в ту сторону, откуда раздался отчаянный крик. Сначала они увидели Мо Жаня, буквально летевшего к ним, едва касаясь земли полами своей черной походной одежды, а уж потом разглядели женский труп, который с диким воем пытался его догнать.

— Жань-эр?! — испуганно воскликнул Сюэ Чжэнъюн. — Что… что случилось?!

— Назад! Все возвращайтесь! — кричал Мо Жань, сверкая черными как смоль глазами, похожими на вынутые из ножен мечи. Повернувшись к Наньгун Сы, он громко крикнул:

— Наньгун! Опускай Разделяющий Души Камень!

Наньгун Сы тут же бросился наверх… туда, где над захоронением «Беззаветно преданных душ» располагались многочисленные могилы высокопоставленных учеников-последователей прошлых поколений школы Жуфэн. Чтобы страдания душ погибших не вредили следующим поколениям, между двумя кладбищами была возведена огромная разделительная стена.

Наньгун Сы бросился к ней со всех ног, а Е Ванси следовала за ним по пятам, но не успели они добежать до стены, как Наньгун Сы вдруг замер словно вкопанный…

Он внезапно увидел, что с вершины медленно спускается группа людей, одетых в украшенные вышитыми журавлями сине-зеленые форменные одежды, подпоясанные развевающимися на ветру шелковыми кушаками. В какой-то момент показалось, что Духовная школа Жуфэн не истреблена, и им навстречу спускается огромное войско бесстрашных героев, доблестных последователей Духовной школы Жуфэн в расцвете его славы и могущества.

Но Наньгун Сы знал, что это не так.

И Е Ванси тоже это прекрасно понимала.

Кроме того, было у всех этих последователей Жуфэн кое-что, отличавшее их от обычных людей: у каждого на глазах была повязана голубая лента, украшенная вышитыми журавлями.

Казалось бы, небольшая деталь, но любой из рода Наньгун прекрасно понимал, что это значило... глаза живого человека никогда не закроют этой лентой. Перед тем, как закрыть гроб, наставник повязывал ее умершему последователю Духовной школы Жуфэн, в знак того, что теперь, когда пришла пора верхом на журавле лететь на запад[1], его взор будет видеть лишь благословенные облака и, возродившись в новой жизни, он обретет заслуженное счастье...

[1] 驾鹤西去 jià hè xī qù «верхом на журавле унестись на запад» — красивая метафора к «уйти из жизни».

Все, кто сейчас спускался к ним с вершины горы, были покойниками Жуфэн!

Наньгун Сы попятился назад и, подняв руку, неосознанно прикрыл Е Ванси своим телом.

Не поворачивая головы, он лишь тихо прошептал:

— Спускайся.

— …

— Уходи! Скажи образцовому наставнику Мо, что уже слишком поздно, — сделав глубокий вдох, Наньгун Сы с трудом справился с дрожью в голосе, чтобы буквально выдавить из себя следующую фразу, — все лучшие ученики-последователи Духовной школы Жуфэн из прошлых поколений пробудились от вечного сна и теперь направляются к подножью горы.

— Но как же ты?!

— Я задержу их немного, а тебе нужно поспешить, — Наньгун Сы совсем немного повернул к Е Ванси свое побледневшее лицо и продолжил, — отступайте к подножью горы. Как только достигнете границы барьера, запусти сигнальный огонь, и я сразу же спущусь.

Е Ванси до крови прикусила губу. Она понимала, что спорить бесполезно, и все, что она могла сделать сейчас, — это развязать свой колчан и бросить его Наньгун Сы, сказав своим низким глубоким голосом:

— Лови. Ты вечно забываешь взять побольше.

Когда она добежала до склона, там уже развернулась жестокая битва. Притаившиеся в зарослях и за скалами трупы верных слуг школы Жуфэн, как саранча, высыпали из своих укрытий и набросились на идущих по лестнице заклинателей. Одетые в погребальные саваны мертвенно-бледные трупы нахлынули словно снежная лавина и смешались с живыми людьми в разноцветных одеяниях разных духовных школ. Если смотреть на это издалека, подобное зрелище поражало воображение, однако цена этой грандиозной батальной сцены была слишком высока. В считанные минуты все окрестности горы Цзяо заполнились лязгом мечей и полными скорби криками смертельно раненных людей.

Е Ванси краем глаза заметила, что в некоторых взорванных во время битвы нефритовых гробах лежали только погребальные принадлежности, одежда и утварь, но сложены они были так, что, пока саркофаг был закрыт, их запросто можно было принять за человеческий труп. Ее приемный отец все просчитал и действовал, как хитрый кролик[2], оставив на виду безмятежно затихший погост с «беззаветно преданными душами», а на самом деле давно поднял все эти трупы и спрятал их в тайных местах для того, чтобы, когда они доберутся до вершины, мобилизовать «Курган высокопоставленных учеников-последователей» и одновременно атаковать и с тыла, и с фронта.

[2] 狡兔 jiǎotù цзяоту «хитрый заяц»; от идиомы 狡兔三窟 jiǎotù sānkū цзяоту саньку «у хитрого зайца три норы» — обр.: иметь множество лазеек, пускать в ход самые хитрые уловки.

Он мастерски расставил сети, а они были рыбой, попавшей в них.

Наконец Е Ванси удалось обнаружить Мо Жаня в самой гуще боя:

— Образцовый наставник Мо!

Одновременно сражавшийся с пятью ожившими трупами Мо Жань, услышав голос Е Ванси, вскинул голову и, не скрывая тревогу, обратился к ней:

— Почему...

Увидев лицо Е Ванси, он осекся, поняв все без слов, и смачно выругался.

Воспользовавшись тем, что он отвлекся, один из зомби вцепился зубами ему в руку. Когда Мо Жаню не удалось его стряхнуть, он в гневе засунул руку в высохший рот и, безжалостно схватив полусгнивший язык трупа, просто вырвал его целиком.

— Оу!

Хлынула черная кровь, зомби отпустил его руку. Мо Жань тут же отбросил его ударом локтя в грудь, и труп рухнул на землю.

Черные глаза Мо Жаня злобно блеснули, лицо стало мрачнее грозовой тучи. Когда его свирепый взгляд остановился на ней, Е Ванси невольно вздрогнула, но тут же взяла себя в руки и сказала:

— А-Сы сказал, что вам всем нужно как можно быстрее отступить к подножью горы и там ждать его!

Мо Жань кивнул. Заклинание усиления звука в одно мгновение распространило его голос по всему полю сражения.

— Не ввязывайтесь в бой! Отходим к подножью горы! Все отступаем к подножью! Отступаем!

Хуан Сяоюэ тут же поспешил выразить свою обеспокоенность:

— Вообще-то мы сюда для того и пришли, чтобы биться не на жизнь, а на смерть с Сюй Шуанлинем, и вроде ничего неожиданного пока не случилось. Разве правильно теперь отступать?

Вообще-то, Мо Жаню сейчас было глубоко начхать на его мнение по этому вопросу. Как говорится, в погоне за богатством люди гибнут, как птицы в погоне за пропитанием. Хуан Сяоюэ так рвался на гору Цзяо исключительно потому, что надеялся запустить руки в сокровищницу Тяньгуна, родового храма Духовной школы Жуфэн, поэтому продолжал вести себя, как что-то среднее между «занозой в заднице» и «затычкой во все щели». Не обращая внимания на его возмущенные вопли, Мо Жань добавил в свой голос строгости и еще раз повторил:

— Если не хотите умереть, спускайтесь с горы! Немедленно! Все вниз!

Несмотря на то, что боевые навыки мертвых слуг были довольно слабы, их все же было не сравнить с трупами простых мирян с горы Хуан, которые «не могли и курицу связать». Кроме того, они не боялись боли и их было очень много: стоило одному упасть, как его место занимало еще несколько, так что к тому времени, когда люди отступили к подножью горы, уже погибло больше десятка заклинателей.

Естественно, Хуан Сяоюэ отступил вместе со всеми, ведь он прекрасно понимал, что с его слабыми способностями самому ему никогда не достигнуть вершины горы.

Однако, кипя от возмущения, он не смог удержаться от язвительного комментария:

— Кстати, образцовый наставник Мо, разве не вы настаивали на том, чтобы мы поднялись на гору Цзяо, а теперь в разгар боя вы же просите нас отступить. С вашим полководческим талантом, может, скажете, куда нам теперь податься? Может, тогда уж встанете во главе нашего бегущего воинства, чтобы возглавить наше позорное отступление за магический барьер?

В прошлой жизни это трусливое ничтожество не удостоилось бы чести даже сапоги чистить Наступающему на бессмертных Императору. Впрочем, тогда он не стал бы даже убивать эту шваль, чтобы руки не запачкать. Однако в этой жизни, только потому что Мо Жань больше не был темным владыкой и выбрал путь праведного образцового наставника, он не мог при всем честном народе даже оплеуху ему дать.

Однако Мо Жань был на пределе и больше не мог просто игнорировать его.

Хуан Сяоюэ собирался сказать что-то еще, как вдруг заметил впереди клубы пыли, из которых очень скоро показался Наньгун Сы верхом на обретшем свои истинные размеры демоническом волке Наобайцзине. Он мчался, обгоняя ветер, а позади него следовала лавина из сотен высокопоставленных последователей Духовной школы Жуфэн. Стоило Хуан Сяоюэ увидеть это зрелище, как он испуганно заголосил:

— Ох! Плохо дело! Засада!

Мо Жань прищурился, про себя подумав, что, если уж этот старый хрыч, наконец, допер, какую ловушку им приготовил Сюй Шуанлинь, все же нельзя считать его безнадежным тупицей.

Но тут Хуан Сяоюэ опроверг все его умозаключения, громко заорав:

— Наньгун Сы! Совсем страх потерял?! Оказывается, ты специально собрал на горе Цзяо недобитые остатки Духовной школы Жуфэн, чтобы вступить в бой с другими духовными школами?

Мо Жань: — …

Тем временем Наньгун Сы, низко склонившись к шее мчащегося со скоростью выпущенной из лука стрелы демонического волка, продолжал отрываться от преследователей, оставив их далеко позади. К этому времени даже до Хуан Сяоюэ дошла вся абсурдность его обвинений, однако на его лице не появилось и следа раскаяния. Вместо этого, он, судорожно сглатывая, вытаращился на надвигающуюся на них, подобно высокому приливу, волну из оживших мертвецов в голубых одеждах.

Влетев в толпу живых, Наньгун Сы соскочил со спины демонического волка и, сунув в руки Е Ванси колчан, задыхаясь, сказал:

— Стрелы еще остались, возвращаю тебе. Забирай всех и выводи с горы.

Не успела Е Ванси облегченно выдохнуть, услышав первую часть предложения, как прозвучала вторая, которая заставила ее тут же вскинуть голову, в страхе уставившись в лицо Наньгун Сы:

— Что ты собираешься сделать?

— Да так, одну мелочь…

Стоявший неподалеку от них Хуан Сяоюэ, все это время неотрывно наблюдавший за приближением оживших старших последователей Жуфэн, наконец, начал понимать, что очень скоро ему на своей шкуре придется узнать, как хороши в бою эти умершие десятки, а то и сотни лет назад герои прославленной великой школы. Пытаясь справиться с холодным ужасом, от которого у него вспотели даже ладони, он обернулся к последним живым потомкам Жуфэн и разразился проклятиями:

— Наньгун Сы! Мало тебе уже причиненных людям страданий! Ты такая же мразь, как твой папаша! Зачем было тащить за собой этих тварей? Хочешь, чтобы мы убили их вместо тебя?

Увидев, что Наньгун Сы не удостоил его даже взглядом, Хуан Сяоюэ пришел в еще большую ярость и дрожащим голосом продолжил:

— А! Теперь-то я понял, что ты задумал… Побоялся, что в одиночку не сможешь подняться на гору, чтобы добраться до сокровищницы и завладеть богатствами, спрятанными там твоим ушлым папашей, поэтому притащил нас на эту гребанную гору, чтобы мы путь для тебя расчистили! Наньгун Сы! Вот, значит, каков твой коварный план!

Видя, что в своем злословии Хуан Сяоюэ переходит все границы допустимого, стоящий рядом с ним Сюэ Чжэнъюн не сдержался и, нахмурившись, сказал:

— Довольно, даос Хуан, придержи язык.

— Придержать язык? С какой стати я должен придерживать свой язык? — Хуан Сяоюэ и раньше не мог похвастаться большим влиянием в Нижнем Царстве, так что в обычной ситуации, вспомнив о репутации Сюэ Чжэнъюна, он, скорее всего, угомонился бы. Однако этот алчный человек так увлекся мечтой о славе и богатстве, что даже в этот критический момент не смог отбросить свои амбициозные планы и набросился с бранью на Наньгун Сы. — Чего еще ждать от такого мерзкого отродья с сердцем волка и душой тигра! Кто мог подумать, что ты решишь использовать выдающихся героев, чтобы расчистить себе дорогу! Где твоя совесть?!

Наньгун Сы: — …

Не остановившись на этом, Хуан Сяоюэ гневно прорычал:

— Такой человек, как ты, должен был смертью искупить свои грехи перед Небом и людьми, но вместо этого ты сбежал из могильника, да еще привел за собой это море трупов, ты…

Хлоп!

В этот миг все услышали громкий звук пощечины. Чья-то рука не дрогнула и в самом деле нанесла удар по лицу Хуан Сяоюэ.

Е Ванси, которая всегда была человеком чести, задыхаясь и дрожа от гнева, все еще стояла с занесенной рукой, яростно взирая на упавшего к ее ногам человека.

— Скотина! — хрипло припечатала она. — Перед могилами героев нашей Духовной школы Жуфэн, как смеешь ты, мужлан, открывать свой грязный рот и исторгать из него словесные нечистоты?!

Толпа учеников Палаты Цзяндун тут же обнажила мечи, направив их на Е Ванси. Заклинательница средних лет из свиты Хуан Сяоюэ, картинно вскинув красивые брови, обрушилась на нее с бранью:

— Ты, недомужчина-недоженщина, тварь безродная, как смеешь поднимать руку на нашего старшего?! Это ты скотина! Верная сука Жуфэн!

Выкрикивая оскорбления, она изготовилась наброситься на Е Ванси. Мо Жань хотел уже вмешаться, чтобы защитить ее, но внезапно услышал звук рассекающей воздух ивовой лозы.

…В ослепительном золотом сиянии из толпы вышел Чу Ваньнин. Сжав в руке рукоять Тяньвэнь, он угрожающе прищурил свои раскосые глаза феникса и, повернувшись спиной к Е Ванси, встал перед учениками Палаты Цзяндун.

— Я уже говорил, — выделяя каждое слово, медленно сказал он, — Наньгун Сы — мой ученик. Если кто-то из вас, милостивые государи, желает предъявить ему что-то, минуя суд Цитадели Тяньинь, тогда сначала вам придется обсудить это со мной. Выбор за вами: будет это справедливое разбирательство или поединок...

В воцарившейся мертвой тишине он добавил…

— Поединок до победного конца.

Атмосфера в один миг опустилась до абсолютного нуля.

Палата Цзяндун не могла напасть, а отступить сейчас было равносильно полной потере лица… Да и способны ли они пошатнуть авторитет почитаемого всеми Бессмертного Бэйдоу Чу Ваньнина? Более того, если Чу Ваньнин на самом деле связан узами наставничества с Наньгун Сы, то разве кого-то удивит, что после такого он станет их кровным врагом?

А между тем толпа живых мертвецов все приближалась…

Кто-то не выдержал и громко закричал:

— Хватит спорить! Давайте сначала выберемся отсюда, а потом вы вернетесь к этому разговору! Сначала надо придумать, что делать! Как нам сейчас поступить?!

— Сражаться?

— Мы разве не за этим сюда пришли? Тогда зачем нам отступать к подножью? Здесь или внизу — какая разница, где биться с врагом?

«Действительно, а какая разница?» — подумал Мо Жань.

Хотя он точно знал, что действия Наньгун Сы совершенно точно имели под собой какое-то основание. Раз уж последний потомок рода Наньгун велел им отступать к подножью, значит в его голове уже созрел какой-то план.

Не удержавшись, он решил повнимательнее взглянуть на странно молчаливого Наньгун Сы и только теперь, наконец, заметил странный блеск в его глазах.

…блеск, который заставил его содрогнуться.

— Наньгун! — громко окликнул он, но все было бесполезно. Оказывается, все то время, пока Хуан Сяоюэ оскорблял и бранил его, Наньгун Сы читал про себя какое-то тайное заклинание.

Теперь же, когда Мо Жань заметил это, было уже поздно его останавливать.

Бесчисленные лозы с грохотом пробились из-под земли, и в тот же миг Мо Жань, Е Ванси, Сюэ Мэн и все остальные люди были плотно опутаны ими и практически одновременно отброшены за пределы магического барьера горы Цзяо.

От охватившего ее ужаса Е Ванси побледнела до мертвенной белизны и громко закричала:

— А-Сы! Что ты делаешь?!

Она хотела прорваться обратно, но Наньгун Сы вскинул руку, останавливая ее, а потом... повинуясь взмаху его руки, две статуи охранявших могилы божественных защитников встали и в облаке пыли и каменной крошки сделали шаг вперед. Один поднял правую, а другой — левую руку, и когда они соединили их вместе, в тот же миг новый полупрозрачный магический барьер закрыл проход на гору Цзяо, преграждая путь всем, кто остался снаружи.

Теперь Наньгун Сы в одиночестве стоял перед воздвигнутой им магической стеной. На него надвигался девятый вал из тысяч поднятых трупов, а за его спиной был барьер и люди за ним.

Наконец, он заговорил:

— Вся лоза горы Цзяо — драконьи жилы и вены, способные все сущее утянуть за собой под землю, поэтому вы не можете быть здесь, внутри. Только лишь те, в чьих жилах течет кровь рода Наньгун, могут отдать приказ драконьим жилам и заставить их утянуть под землю все, что движется. Однако драконья лоза не может определить, кто друг, а кто враг, поэтому похоронит заживо всех, кто будет в пределах барьера.

Вне себя от скорби и гнева, Е Ванси яростно закричала:

— Наньгун Сы! Ты ведь даже не замечаешь, что ты там совсем один! — не в силах пробиться к нему сквозь барьер, она могла только кричать и звать его. — Наньгун Сы!

— Почему один? — Наньгун Сы развернулся к ней вполоборота, — А ты не со мной?

— …

После этого, словно о чем-то вспомнив, он вдруг криво усмехнулся.

Эта сияющая боевым задором улыбка, не появлявшаяся на его лице с тех пор, как была уничтожена Духовная школа Жуфэн, расцвела во мраке ночи, вновь ударив копытом, словно необъезженный дикий конь. Казалось, вместе с этой дерзкой и пламенной улыбкой к нему вернулся неукротимый дух прежнего пылкого юноши, готового в любой момент положиться на судьбу и взглянуть смерти прямо в лицо.

Как много лет назад, когда они с Е Ванси впервые вместе проходили испытание в мире грез, с точно таким же выражением на лице и точно так же держа меч перед собой, он со смехом сказал ей:

— Все-таки вы, девчонки, и правда такие бесполезные, но, в конце концов, я все еще хочу защищать тебя.

Сказав это, он отвернулся и широким шагом направился навстречу клокочущему приливу из мертвецов.

Шаг.

Два шага.

Три шага.

Стоп.

Наньгун Сы воткнул меч в землю и, размотав повязку на руке, безжалостно провел ладонью по лезвию меча.

Горячая алая кровь потекла вниз по кровостоку меча, чтобы пролиться на влажную глину горы Цзяо.

В устремленном вперед холодном взгляде Наньгун Сы не было ни капли страха.

Он не знал, что в это мгновение в глазах стоящего по ту сторону барьера Мо Жаня, его тень наложилась на силуэт Е Ванси, какой он видел ее в прошлой жизни в том самом последнем смертельном бою, и в какой-то момент эти двое стали практически одним целым, которое нельзя разделить на части.

— Кровавое подношение для мышц и костей Цан-Луна, — крикнул Наньгун Сы. — Сформировать боевое построение!..

Подняв песчаный смерч из глины и пыли, бесчисленные лозы вырвались на поверхность из-под растрескавшейся земли. Эти лозы полностью отличались от тех, что до этого связали и выбросили людей за пределы барьера: на кроваво-алых стеблях не было листьев и ветвей, так что со стороны они напоминали поднявшиеся из глубин горы Цзяо толстые кровеносные сосуды, которые в мгновение ока захватили каждый труп, находившийся под управлением техники Вэйци Чжэньлун.

Использовав только собственные духовные силы, Наньгун Сы смог призвать из-под земли тысячи драконьих жил, в одно мгновение израсходовав очень много духовной энергии. На его лбу выступила испарина, сжимающая меч рука подрагивала, вены на тыльной стороне ладони вздулись, старая рана разошлась, и алая кровь бурным потоком хлынула на землю…

— Погрузить вниз! — когда он отдал последний приказ, его лицо стало мертвенно-белым, а тело начала бить дрожь.

Тысячи драконьих жил, яростно вцепившись в опутанных ими с ног до головы мертвецов, начали тянуть их под землю, но ожившие трупы явно не собирались смириться со своей участью и, исступленно вопя и рыча, начали сопротивляться.

Все это время Наньгун Сы продолжал делиться духовными силами с драконьими жилами, но из-за того, что трупы боролись с ними, ему приходилось отдавать все больше духовных сил, при помощи кровавой жертвы побуждая драконьи жилы еще сильнее затягивать этих мертвяков вниз.

Лодыжки... голени… бедра…

Ожившие трупы выли и рычали, вытягивали шеи и хрипло вопили, брызгая гнойной слюной.

Наньгун Сы начал задыхаться… бедра… по-прежнему только по бедра…

Он чувствовал, что его духовные силы почти иссякли, а ему так и не удалось похоронить эти ожившие трупы в скале. Вопреки всему, мертвецы продолжали извиваться и цепляться за землю обеими руками, пытаясь вырваться на свободу.

Еще немного, до пояса… хотя бы до пояса...

Только тогда можно будет ослабить магический барьер и впустить людей. Тогда эти мертвецы не смогут разом вырваться на свободу и перевернуть ситуацию.

Хотя бы…

Еще немного…

Когда духовные силы окончательно иссякли, он начал использовать свое духовное ядро.

Наньгун Сы почувствовал приступ тупой боли в сердце. Его изначально неустойчивое и склонное к разрушению ядро начало мелко дрожать и трескаться. Он стиснул зубы, однако кровь продолжала сочиться из уголков губ.

Еще немного…

Пояс…

Хорошо, им уже было сложно двигаться, но этого все еще недостаточно. По сравнению с живыми людьми, эти полузасохшие трупы все еще слишком сильны, поэтому, если закопать их только до этого места, они все еще смогут выбраться.

Еще чуть-чуть!

— Кхэ-кхэ!.. — пытаясь снова почерпнуть силу из своего духовного ядра, Наньгун Сы почувствовал сильное головокружение и, не устояв на ногах, опустился на колени, выплюнув полный рот крови. Кап-кап-кап... земля стала черной.

Пошатываясь, Наньгун Сы с трудом разлепил отяжелевшие веки и увидел несметную рать хорошенько потрепанных мертвецов, которых драконьи жилы затащили еще глубже. Теперь почти все они были зарыты по грудь...

На какое-то время все эти монстры были обездвижены.

Наньгун Сы широко улыбнулся, обнажив окровавленные зубы.

Он слышал, как за его спиной Е Ванси громко кричит:

— А-Сы! Хватит! Открой барьер! Скорее, открывай барьер!

Сюэ Чжэнъюн тоже закричал:

— Наньгун, скорее открывай барьер! Мы поможем тебе!

К их призывам присоединялось все больше голосов готовых помочь людей — в конце концов, в этом мире не все порочны и беспринципны.

Наньгун Сы все хохотал и хохотал. После истребления Духовной школы Жуфэн, стольких лишений и несправедливых обид, он ни разу не заплакал, но сейчас из его глаз вдруг полились слезы.

Борясь с подступившими к горлу рыданиями, он хрипло пробормотал:

— …Я понял, сейчас открою… сейчас…

Он поднял дрожащую руку, чтобы снять защищающий людей магический барьер, но в этот момент земля вдруг содрогнулась, а потом начала мелко дрожать…

Почувствовав неладное, Наньгун Сы на миг замер, а затем медленно поднял голову и увидел перед собой то, во что не смог сразу поверить.

Драконьи жилы, которые только что, повинуясь его приказам, тащили ожившие трупы под землю, не просто ослабили путы… Обхватив за плечи закопанных по грудь мертвецов, они начали вытаскивать их из глинистой почвы...

— Невозможно… — потерянно пробормотал Наньгун Сы. — Это невозможно!

Как могла гора Цзяо ослушаться приказа хозяина?

Даже если бы сам Сюй Шуанлинь отдал противоположный приказ, эти драконьи жилы не стали бы повиноваться ему наперекор первому приказу, так как для крепко спящего тут злого драконьего духа все потомки рода Наньгун были равны.

Если два потомка семьи Наньгун отдадут горе Цзяо противоречащие друг другу приказы, водяной дракон просто остановит текущее действие и не будет делать ничего, не помогая никому из них и не вставая ни на чью сторону.

Но было одно исключение…

Наньгун Сы почувствовал, как по его телу побежали мурашки, стоило ему подумать о кое-ком...

От этой мысли он содрогнулся всем телом, чувствуя, как новый приступ боли сжимает в тисках его сердце. Тяжело дыша, Наньгун Сы медленно поднял голову, скользя взглядом по бесконечным ступеням из белого камня, покрытым бушующим морем живых мертвецов, к самой вершине горы.

Высокий и стройный мужчина, весь облик которого излучал героизм и величие, медленно спускался по длинной лестнице.

На нем были роскошные парчовые одежды, с вышитым на них глотающим солнце и луну водяным драконом в море облаков. При каждом его шаге сияющие в лунном свете золотые и серебряные нити вышивки, переливаясь, отбрасывали блики, напоминающие рябь на воде.

Над его высоким прямым носом очень ровно и аккуратно была повязана шелковая лента, которой закрывали глаза покойникам Духовной школы Жуфэн, но она была не голубой, а черной, и вышит на ней был не журавль, а выпустивший когти, исторгающий пламя и молнии водяной дракон Цан-Лун.

Лицо Наньгун Сы стало белым, как лист бумаги. Все еще не веря в реальность происходящего, он не мог отвести взгляда широко распахнутых глаз от степенно спускающегося по лестнице мужчины.

— Как… как это возможно?.. Великий Первый глава… — пробормотал он.

В этот момент лунный свет, пробившись сквозь листву леса, осветил словно вырезанное из камня точеное лицо этого выдающегося героя своего времени.

Это и правда был он.

Тот единственный человек, который мог заставить гору Цзяо ослушаться приказа прямого потомка рода Наньгун, тот герой, что когда-то смог подчинить злой дух истинного водяного дракона и заточить древнего монстра Гунь в основании воздвигнутой по его приказу пагоды, создатель духовной школы, что на нескольких столетий стала самой крупной духовной школой и самой могущественной силой мира совершенствования.

Сотни лет назад люди назвали его Первым во всем мире Великим Мастером[3]. Он стал первым человеком, отказавшимся от вознесения и прижизненного вхождения в Небесные Врата ради борьбы с обрушившимися на смертный мир бедствиями и невзгодами. Основатель Духовной школы Жуфэн… Наньгун Чанъин[4]!

[3] 大宗师 dàzóngshī дацзунши «великий образцовый наставник».

[4] 南宫长英 nángōng chángyīng наньгун чанъин «достойнейший цветок/герой небесного дворца».

Автору есть что сказать:

«Первый Глава ООС».

Наньгун Сы: — Сюй Шуанлинь! Ты разрыл могилы предков и потревожил вечный покой нашего Великого Первого главы! Ты бесстыжий ублюдок! Ебал я всех твоих предков!

Сюй Шуанлинь: — Племянник, не бузи, мои предки — и твои предки.

Наньгун Чанъин: — …Если бы я раньше знал, что мои потомки устроят такую бучу, точно выбрал бы кремацию, а не погребение.

Наньгун Сы и Сюй Шуанлинь: — А почему Великий глава все же выбрал захоронение?

Наньгун Чанъин: — Да вот хотел почувствовать себя Белоснежкой: проспать в хрустальном гробу лет так пятьсот, а потом пробудиться от поцелуя.

Ангел[5]-популяризатор научных знаний Мо Жань: — Дамы и господа, пожалуйста, не принимайте всерьез вышеприведенный диалог. Погребение предков в земле после смерти, так же как и желание потомков сохранить их тела неразложившимися как можно дольше — древний обычай для большинства народов Центральных равнин (Поднебесной).

[5] 小天使 xiǎotiānshǐ cяотяньши «маленький небесный посланец» — ангел; интернет-обращение к доброму или милому человеку.

Глава 213 - Гора Цзяо. Битва не на жизнь, а на смерть

Несмотря на то что глава Чанъин давно уже умер, свитки с его изображением продолжали хождение по всему миру, кроме того, вырезанная из нефрита статуя грозного Первого главы когда-то занимала почетное место в Зале Сяньсянь[1] Духовной школы Жуфэн. Поэтому, стоило Е Ванси увидеть его, она в тот же миг громко закричала:

[1] 先贤 xiānxián сяньсянь — мудрецы древности/прежних эпох.

— А-Сы, быстрее открой барьер! Ты не сможешь одолеть его!

Конечно, ему не победить…

Но кто бы смог выиграть этот бой?

Пожалуй, даже самый талантливый из ныне живущих — образцовый наставник Чу Ваньнин, сойдясь с ним в поединке, имел бы мало шансов на успех.

Наньгун Сы содрогнулся, но не от страха, а от сильнейшего гнева, горечи и печали… Великий глава… Сюй Шуанлинь использовал останки великого мастера, чтобы создать шашку Чжэньлун!

Безумие…

Это и правда настоящее безумие!

Это же их предок, душа Духовной школы Жуфэн, сосуд, питающий корни их школы, сотни лет почитаемый потомками и учениками как божество.

Ведь это сам Наньгун Чанъин!

Вены на шее Наньгун Сы вздулись и начали пульсировать от прилившей к голове крови, а из горла вырвался дикий рык, похожий на рев тигра в горном лесу:

— Сюй Шуанлинь!.. Нет, Наньгун Сюй! Немедленно покажись! Выходи!

Отголосок его крика, подобно белоголовому грифу, закружился и отозвался долгим горным эхом.

Никто не ответил и, конечно, Сюй Шуанлинь и не подумал выходить.

Единственным, кто отозвался, был тот, чьи глаза закрывала шелковая лента — Наньгун Чанъин. Чуть склонив голову, он дотронулся бледными пальцами до ножен, и в тот же миг похороненный вместе с ним меч явил себя миру.

Сжимая в руке оружие, он медленно сделал еще один шаг вниз по лестнице.

В это же время Наньгун Сы отступил на шаг назад и пробормотал:

— Великий глава…

Наньгун Чанъин твердой поступью спускался вниз. Каждый раз, касаясь нефритово-белых ступеней, его меч издавал пронзительный режущий слух звук. Оба его глаза были закрыты посмертной шелковой повязкой, на которую было наложено не позволяющее ее снять заклятие, поэтому он не мог видеть дорогу перед собой и двигался, полагаясь только на звук, по запаху и малейшему шороху определяя позицию Наньгун Сы.

— Кто ты?

В повисшей тишине вдруг раздался низкий, чистый и протяжный голос.

Оказывается, Наньгун Чанъин мог говорить!

— Зачем ты вторгся в это место?

Было потрясающе услышать речь жившего столетия назад великого предка, пусть даже произнесенную под контролем техники Вэйци Чжэньлун.

Тяжело сглотнув, Наньгун Сы сказал:

— Великий глава, я…

— …

Он внезапно отпустил свой меч и встал на колени:

— Недостойный младший из седьмого поколения прямых потомков Жуфэн Наньгун Сы имеет честь кланяться.

— Седьмое поколение… Сы… — Губы мертвого Наньгун Чанъина медленно и безучастно повторили несколько его слов, после чего, тряхнув головой, он высоко поднял свой меч и произнес одно короткое:

— Убить!

Клинок сошелся с клинком!

Одного принятого удара хватило, чтобы Наньгун Сы почувствовал боль и онемение в сжимающей меч руке. Сила его предка была потрясающе огромной. Мертвенно-белое лицо оказалось так близко, что он мог ощутить на своем лице холодный, как лед, выдох трупа.

— Тот, кто вторгся, должен умереть.

— Великий глава!

С громким лязгом столкнулись мечи, вихрем закружились высеченные искры, словно взрывы белоснежного фейерверка.

Сюэ Чжэнъюн ударил кулаком по магическому барьеру и, поежившись, спросил:

— Разве это не безумие? Разве можно его одолеть?

Кто не знал о доблести Наньгун Чанъина? По преданию, этот герой обладал невероятной силой и мог без оружия одной рукой разбивать камни.

Справиться с ним?

Пожалуй, даже десятка Наньгун Сы не хватит, чтобы их предок мог хотя бы немного размяться и позабавиться.

В голове Наньгун Сы в этот момент не было ни одной мысли. Он никогда и подумать не мог, что однажды на горе Цзяо ему суждено будет сразиться с основателем Духовной школы Жуфэн. С первого же удара его отбросило на три метра. Если бы он вовремя не воткнул меч в землю, то, вероятно, в данную минуту уже преклонил бы колени в бурьяне.

Наньгун Чанъин снова поднял меч и начал медленно наступать. Низким приглушенным голосом он вновь повторил приказ:

— Убить…

В это время по ту сторону магического барьера Сюэ Чжэнъюн с досадой продолжал молотить по прозрачной преграде, Цзян Си хмурился, напряженно раздумывая о чем-то, однако за все время поединка с его губ не сорвалось ни звука, глава Ма крепко зажмурился и, бормоча под нос «ах, боже мой, спаси и сохрани, ой-е-ей», даже не осмеливался смотреть в сторону сражающихся Наньгунов, а перепуганный Хуан Сяоюэ мысленно благодарил Небеса... Какое счастье, что тогда он так и не смог поймать Наньгун Сы, ведь если бы ему удалось схватить его и в одиночку отправиться на гору Цзяо, сейчас именно он был бы тем человеком, который столкнулся с восставшим из мертвых первым главой Духовной школы Жуфэн.

И только Чу Ваньнин пристально следил за каждым движением ожившего трупа Наньгун Чанъина, чувствуя, что в его действиях есть какая-то странность.

Что за человек Наньгун Чанъин?

О его невероятной духовной мощи можно было судить, исходя из того, что он подчинил себе двух сильнейших монстров, один из которых был злым духом дракона, а второй — гунем. И пусть в настоящее время три разумные части души уже давно покинули его бренное тело, и он не мог воспользоваться опирающимися на духовное начало магическими техниками, это не должно было сказаться на его искусстве мечника.

В таком случае насколько убийственными были боевые навыки Наньгун Чанъина?

На востоке, в окрестностях острова Фэйхуа, находилась одна из реликвий Духовной школы Жуфэн — озеро в центре острова.

Это озеро было не очень большим, но и не слишком маленьким, вода в нем была стоячая, да и пейзаж не пленял взор. Чтобы без особой спешки обойти вокруг него, потребовалось бы около часа.

Однако было общеизвестно, что когда-то на этом месте было не озеро, а небольшая скала. Во время ожесточенной битвы Наньгун Чанъина с гунем, монстр использовал эту скалу как укрытие, но в ходе сражения основатель Духовной школы Жуфэн больше десятка раз ударил по ней кулаком и раздробил скалу на мелкие куски. Обломки разлетелись в разные стороны, рухнув на землю в сотнях метрах от места удара, земля растрескалась, дожди же довершили дело и, заполнив возникшую котловину, образовали озеро, ставшее предметом гордости для следующих поколений Жуфэн.

Так что дело было не в том, что Чу Ваньнин смотрел на Наньгун Сы свысока, просто он прекрасно понимал, что как только меч Наньгун Чанъина столкнулся с мечом Наньгун Сы, тот тут же должен был отлететь минимум на метров тридцать без единого шанса подняться вновь.

Вот почему этот труп показался ему странным.

Взгляд Чу Ваньнина был подобен сверкающему лезвию, которым он препарировал каждую мышцу и кость Наньгун Чанъина, и когда он застыл на держащей меч руке Наньгун Чанъина, в тот же миг ярким фейерверком в его голове вспыхнула догадка... Чу Ваньнин, наконец, понял, что так смущало его все это время…

По ту сторону барьера Наньгун Сы, опираясь на меч, пошатываясь, встал на ноги. Так же как и выращенные им волки, он мог проиграть, но не сдаться. Вытерев рукавом сочившуюся из уголка рта кровь, он изготовился снова ринуться в бой, как внезапно услышал знакомый голос за спиной:

— Бей слева, у него перебиты меридианы[2] на левой руке.

[2] 经脉 jīngmài цзинмай «система жизненных нитей» — термин из китайской традиционной медицины: духовные каналы-меридианы, по которым проходит жизненная энергия (ци); данные «каналы» не являются настоящими анатомическими структурами, а, скорее, чем-то из области метафизики.

— Наставник Чу?

— Не отвлекайся, — скомандовал Чу Ваньнин, карие глаза которого внимательно следили за каждым движением сошедшихся в поединке Наньгунов, — даже если левая рука Наньгун Чанъина искалечена, не стоит его недооценивать.

Услышав слова Чу Ваньнина, некоторые из стоявших поблизости глав духовных школ тоже обратили внимание на левую руку Наньгун Чанъина, которая на самом деле при внимательном рассмотрении оказалась очень слабой, почти бессильной. Сюэ Чжэнъюн в изумлении воскликнул:

— Неужели после смерти главе Чанъину перерезали меридианы?! Кто мог сотворить такое?

…

Никто не ответил.

Но такие люди, как Е Ванси, которые были хорошо знакомы с историей Наньгун Чанъина, быстро обо всем догадались.

Кто мог сотворить такое? Кто в этом мире посмел бы перерезать меридианы этого героя, да и кому вообще это было под силу?

Во время сражения с Наньгун Чанъином Наньгун Сы не сводил глаз с лица своего предка, неотличимого от нефритовой статуи в зале Сяньсянь. Сейчас казалось, что Наньгун Чанъин все эти годы просто скрытно жил в смертном мире и никогда не умирал.

Если бы он действительно был жив и можно было перечеркнуть последние несколько сотен лет, тогда Наньгун Сы мог бы представить, что в эту самую минуту он проходит испытание у основателя своего рода. Сможет ли он выдержать его наставления и сдать этот экзамен?

— Наобайцзинь! Ко мне! — вынырнув из водоворота мыслей, Наньгун Сы использовал командный голос, чтобы призвать своего демонического волка. Развернувшись, одним ловким движением он вскочил на его спину и тут же бросился в бой, на этот раз сконцентрировав все внимание на левой руке Наньгун Чанъина.

Перед глазами вдруг промелькнула сцена из детства.

Наньгун Сы стоял в Зале Сяньсянь перед величественным нефритовым изваянием и, склонив голову набок, рассматривал статую Первого главы.

Дети все видят несколько иначе, поэтому он вдруг повернулся к Жун Янь и сказал:

— Матушка, эта статуя сделана не очень хорошо.

— Почему это не очень хорошо? — Жун Янь, прикрыв платком рот, слегка откашлялась, после чего, подобрав полу роскошного платья, неспешно подошла к сыну и, встав с ним рядом, запрокинула голову, чтобы тоже взглянуть на статую главы Чанъина:

— Разве он не хорошо сделан? В мельчайших деталях, совсем как живой.

— …Я не могу понять.

Жун Янь раздраженно вздохнула. Она всегда была излишне вспыльчива и нетерпелива, поэтому ей хотелось то учение, что другие постигали два десятилетия, впихнуть в голову родного сына за пару лет.

— Эта статуя вырезана по лекалу живого человека и в мельчайших деталях копирует оригинал. Разве мы не выучили эти выражения еще в прошлый раз?

Наньгун Сы надул губы и пробурчал себе под нос:

— Ох, но вырезано-то неправильно.

— Почему неправильно?

— Матушка, ну вот же, посмотри, — он указал на левую руку основателя школы, а затем на правую, — правое запястье тоньше левого. Я очень внимательно посмотрел, это точно! Правое вырезано тонким, а левое — толстым, это непропорционально. Неправильно! Ну неправильно же! — с этими словами он поднял обе свои руки, чтобы показать Жун Янь и очень серьезно принялся объяснять. — Вот, у меня запястья одинаковые по толщине, у мамы и у папы тоже… Поэтому тут вырезано неправильно. Пусть мастер переделает одну руку!

— Ах вот ты о чем, Сы-эр, — Жун Янь покачала головой. — Это не ошибка мастера, на самом деле у нашего Великого главы левая и правая рука немного отличались.

— Почему? Он таким родился?

— Нет, это не с рождения, — ответила Жун Янь. — Наш Великий глава — левша, он привык больше нагружать левую руку, поэтому постепенно она становилась все более сильной и развитой, в отличие от правой. Так что скульптор, вырезавший эту статую, не только не ошибся, а наоборот, сделал все возможное, чтобы в камне передать даже такие тонкости.

Цзинь!..

Два длинных клинка снова сошлись. Лица Наньгун Сы и Наньгун Чанъина были так близко друг к другу, разделенные лишь высекающими искры столкнувшимися лезвиями. Стиснув зубы, один из них противостоял другому.

Потерявший возможность использовать свою ведущую левую руку Наньгун Чанъин против израненного и истощенного Наньгун Сы. Это был ближний бой — битва не на жизнь, а на смерть.

Тут в голову Сюэ Чжэнъюна пришла идея, от которой у него дух перехватило:

— Меридианы на его левой руке, неужели… неужели он сам их перерезал?!

К этому времени подобное мнение сложилось не только у Сюэ Чжэнъюна, но и у большинства заклинателей, наблюдавших за сражением предка и потомка из-за магического барьера.

Всем последователям Духовной школы Жуфэн, достигшим высокого уровня духовного совершенствования, перед погребением плотно завязывали глаза заговоренной шелковой повязкой, тем самым лишая их возможности в полной мере воспользоваться своими духовными силами. Неужели это действительно только для того, чтобы они «верхом на журавле отправляясь в заоблачную даль, видели перед собой лишь благословенные облака»?

Возможно ли, что Наньгун Чанъин был так талантлив и прозорлив, что смог предугадать, как будут развиваться события в бесконечно меняющемся море людского бытия через многие сотни лет?

Выходит, уже на этапе основания Духовной школы Жуфэн он думал о ее закате и последнем дне. Тогда этот обычай завязывать заговоренной лентой глаза каждому похороненному последователю был введен им для того, чтобы в будущем помешать восставшим из мертвых погребенным героям использовать всю свою боевую мощь и сеять смерть и хаос в людском мире.

По этой же причине сопровождавшее его на протяжении всей жизни непревзойденное божественное оружие не было захоронено с ним, и сейчас у него в руках был лишь обычный длинный меч.

Не поэтому ли перед смертью он сам перерезал себе меридианы на левой руке, чтобы, если когда-нибудь найдется какой-нибудь беспринципный и бесчестный последователь, который, используя его мертвое тело, решит посеять кровавую бурю в мире людей, ему не удалось бы использовать всю его боевую мощь.

Однако, правда это или нет, уже не узнать.

Спустя десяток атак, каждая из которых была свирепее предыдущей, Наньгун Сы вдруг заметил, что Великий глава, чуть нахмурившись, пробормотал:

— Наньгун… Сы… седьмой потомок…

За магическим барьером Мо Жань внимательно следил за каждым движением Наньгун Чанъина. Взгляд бывшего Наступающего на бессмертных Императора несколько отличался от того, как видели этот бой прочие наблюдавшие за поединком приличные люди. Так он сразу заметил то, что те, кто никогда не играл на доске Вэйци Чжэньлун, вряд ли смогли бы быстро обнаружить.

С точки зрения Мо Жаня, этот используемый как оружие труп разительно отличался от всех прочих. Было похоже, что он постоянно вел внутреннюю борьбу с хозяином партии, изо всех сил пытаясь вернуть себе свое сознание и контроль над телом.

Это было тем, что изначально вызывало у Мо Жаня особое беспокойство. Техника Вэйци Чжэньлун являлась одной из величайших запретных техник, однако в этом мире нет ничего идеального. Основным изъяном Вэйци Чжэньлун было то, что в силу разных причин игрок не всегда мог удержать под контролем свои шашки. Так, столкнувшись с человеком, имеющим сильную волю, ему нужно было постоянно подавлять сопротивление объекта, непрерывно направляя на контролирующую тело шашку свои духовные силы.

Однако если игрок исчерпает свои духовные силы, камни Чжэньлун могут не только выйти из-под его контроля, но и обратиться против него самого. Вот почему в прошлом многие из тех, кто пробовал практиковать Вэйци Чжэньлун часто внезапно заболевали и умирали от неизлечимых болезней или от того, что духовная энергия в их шести основных меридианах начинала циркулировать в обратном направлении.

На лице Мо Жаня вспыхнул лихорадочный румянец. Его взгляд неотрывно следовал за каждым движением Наньгун Чанъина и, исходя из того, что предстало перед его глазами, теперь он мог почти наверняка утверждать, что Сюй Шуанлинь не мог полностью контролировать Наньгун Чанъина.

Бац!

Глухой звук удара заставил все пять пальцев Мо Жаня, упирающихся в магический барьер, сжаться так, что на тыльной стороне проступили вены.

Разница в силе этих двоих все еще слишком велика.

Наблюдавшим за поединком людям к этому моменту уже стало ясно: даже лишив себя ведущей руки, Наньгун Чанъин остался непревзойденным мастером меча. Пусть и с выдернутыми когтями и клыками, это бездушное мертвое тело все еще могло сражаться наравне с такими молодыми героями, как Мэй Ханьсюэ или Сюэ Мэн.

Одолеть такого великого героя, пожалуй, было по силам только главам школ или выдающимся мастерам под их началом.

Однако никто из них не мог разрушить магический барьер. Это территория рода Наньгун, и если кто-то посмеет безрассудно вломиться туда, то наверняка пробудит злой дух горы Цзяо, чем не только никому не поможет, а, скорее, окажет медвежью услугу.

Это была междоусобная война внутри рода Наньгун, в которую никто не мог вмешаться.

Если бы Наньгун Сы не был ранен, истощен и вымотан, то, возможно, ему удалось бы сражаться на равных с этим искалеченным старым трупом, но его силы были на исходе, а старые повреждения давали о себе знать. Когда на него обрушился очередной сильный удар, Наньгун Сы потянул за ошейник Наобайцзиня, чтобы увернуться, но в этот момент рана на его ладони опять раскрылась. От боли его сознание помутилось и всего на мгновение он потерял контроль над своим телом.

— У-ао!.. — скорбно взвыл Наобайцзинь, когда, столкнувшись с мечом Наньгун Чанъина, меч Наньгун Сы с жалобным «дон-н-н» оказался выбит из его руки и отлетел за пределы магического барьера.

Мо Жань обратил внимание, что эфес упавшего меча был полностью залит кровью, все это время сочившейся из ладони Наньгун Сы…

— А-Сы! Хватит сражаться! Выходи! Мы обязательно что-нибудь придумаем! — снова и снова кричала ему Е Ванси.

Так уж устроены люди... для себя Е Ванси никогда не стала бы просить о снисхождении, но Наньгун Сы всегда был ее слабым местом, и теперь она, не стесняясь, плакала навзрыд, не в силах остановиться.

В прошлой жизни Мо Жань никогда не видел, чтобы эта сильная женщина так рыдала. Именно в этот момент он заметил в ней тень той девушки, какой она могла бы стать. Движимые только собственной корыстью и эгоизмом, два брата — Наньгун Лю и Наньгун Сюй — надели на лицо Е Ванси твердую, как железо, и холодную, как лед, маску из выдержки и стойкости. До сих пор эта девушка искренне верила, что никогда в жизни не сможет снять ее, но стоило ей увидеть залитый кровью меч Наньгун Сы, и эта маска в тот же миг слетела с ее лица.

— А-Сы…

Удар был слишком сильным, но Наньгун Сы не проронил ни звука. Обливаясь потом, он еще крепче сцепил зубы и, собравшись с силами, попытался подняться с земли, но в тот же миг холодный блик от зависшего над ним клинка отразился на его щеке.

Затаив дыхание, Наньгун Сы поднял лицо, немного похожее на лицо Наньгун Чанъина, и сквозь сияние занесенного над ним меча пристально посмотрел на своего великого предка.

Меч Наньгун Чанъина завис прямо над ним.

Внутри и снаружи магического барьера мгновенно воцарилась мертвая тишина.

Автору есть, что сказать:

Итак, мы начинаем бой! По старой привычке открытие нового босса временно приостанавливает работу маленького театра, чтобы не ломать ритм повествования и не сбивать настрой. Чмоки~чмоки~

Глава 214 - Гора Цзяо. Раздробленное духовное ядро

Незаметно ото всех Мо Жань сжал руки в кулаки. Сердце его стучало, как военный барабан, вены на висках вздулись и болезненно пульсировали от напряжения, взгляд был устремлен на меч, что в любой момент мог нанести последний удар. Он буквально сходил с ума от одной мысли: еще немного — и Наньгун Чанъин лишит жизни Наньгун Сы. А что же он? Неужели хочет стоять вот так? Неужели у него совести хватит просто стоять и смотреть на это?!

От душевных мук его начало потрясывать, но, к счастью, никто ничего не заметил, ведь развернувшаяся внутри магического барьера сцена, где Наньгун Сы балансировал на грани между жизнью и смертью, подобно мелкому песку, впитала в себя все взгляды столпившихся вокруг людей.

Острый клинок в любой момент мог окраситься кровью.

Горный лес уныло зашелестел под порывом холодного ветра. Мо Жань крепко сжал спрятанное в рукаве оружие, подушечками пальцев погладив острие скрытой внутри тайной стрелы[1]. Он хотел кое-что сделать, но от одной мысли о последствиях страх, словно сорняк, буйно разросся в его душе, на время сковав волю…

[1] 袖箭 xiùjiàn сюцзянь — стар. тайная стрела: отравленная стрела, которая выпускалась из рукава с помощью трубки с пружиной.

В этот ключевой момент тело Наньгун Чанъина вдруг содрогнулось.

Эта дрожь была настолько заметна, что на нее обратили внимание практически все.

Сюэ Чжэнъюн изумленно воскликнул:

— Что происходит?!

Из-за повязки на глазах Наньгун Чанъин не видел, где точно находится Наньгун Сы, поэтому его поднятый меч был направлен не на него, а немного в сторону. В такой опасной ситуации Наньгун Сы не мог издать ни звука, ведь малейший шорох и даже едва заметное движение воздуха выдали бы Наньгун Чанъину его положение.

Поджав губы, уголки которых были испачканы свежей кровью, смертельно бледный Наньгун Сы продолжал вглядываться в лицо своего предка.

— Ты… Наньгун… Сы?

На сей раз не только Сюэ Чжэнъюн, но и множество стоявших в первых рядах людей вздрогнули, услышав эту фразу:

…Наньгун Чанъин в сознании?!

Выражение лица Мо Жаня тоже резко изменилось. Холодно блеснув напоследок, готовая к выстрелу тайная стрела была убрана и вновь надежно спрятана в рукаве. К этому времени спина Мо Жаня была уже мокрой от пробившего его холодного пота, а из-за бешено колотящегося сердца начала болеть грудь.

Удача была на его стороне… А он ведь почти раскрыл себя…

Ему очень повезло, что пока не нужно было ничего предпринимать. Но к малодушному облегчению очень скоро добавились тошнота и отвращение к себе за эту мелочную радость.

С тех пор, как он ступил в предгорья Цзяо, две части его «я» из прошлой и нынешней жизни вступили в яростную схватку. Сойдясь в рукопашной, они безжалостно кусали и рвали друг друга так, что теперь его измученная душа истекала кровью.

Он не знал, как долго еще сможет продержаться.

— Наньгун… Сы… седьмой…

Внутри магического барьера высоко поднятый меч Наньгун Чанъина начал медленно опускаться.

…Еще совсем немного ближе к земле… еще совсем чуть-чуть…

Потрясенный Сюэ Чжэнъюн в изумлении воскликнул:

— Он правда в сознании?!

Нет, в сознании он не был.

Но он и в самом деле приходил в себя, пытаясь восстановить те крохи самосознания, что еще оставались в этом мертвом теле.

Мо Жань окончательно убедился в своей догадке: скрывающийся в своем убежище на горе Цзяо Сюй Шуанлинь был похож на неумелого артиста кукольного театра, который, взявшись управлять слишком сложной и большой марионеткой, в итоге с ней не справился.

Еще немного — и Наньгун Чанъин освободится от его нитей…

Шух!

Прежде чем Мо Жань успел развить эту мысль, от пробирающего до костей звука разрезанной плоти его зрачки резко сузились, а кровь застыла в жилах.

Мгновение.

И брызги крови, словно сорванные ветром алые цветы, упали на землю!

Еще мгновение мертвой тишины, а потом в его уши ворвался жуткий душераздирающий крик, пробирающий до костей, словно вонзившийся в тело ледяной меч:

— А-Сы!

— Барышня Е!

— Е Ванси!

Опасаясь, что она что-нибудь сотворит, все, кто был рядом, пытались удержать вырывающуюся Е Ванси, в глазах которой горел огонь безумия. Однако очень скоро люди поняли, что в этом нет никакой необходимости. Что такого она могла бы сделать? Пусть даже все эти годы эта девушка была правой рукой и самым верным соратником Наньгунов, Е Ванси не являлась их кровным родственником, а значит для духа горы Цзяо оставалась лишь бесправным чужаком.

Она не могла войти.

Наньгун Чанъин безжалостно вонзил меч в плечо Наньгун Сы. Если бы его глаза могли видеть, вероятно, сейчас в груди Наньгун Сы была бы дыра, в которой свистел холодный горный ветер.

Наньгун Сы замер. Казалось, он хотел что-то сказать, но именно в этот момент глава Чанъин вытащил меч и из раны в плече Наньгун Сы неудержимым потоком хлынула свежая кровь. Несмотря на его отчаянные попытки удержать свое тело от падения, он быстро ослаб от кровопотери и повалился на залитую кровью глинистую землю.

Непонятно, что такого сделал Сюй Шуанлинь, может даже пожертвовал частью энергии своего духовного ядра, но ему удалось восстановить полный контроль над сознанием Наньгун Чанъина.

Это мертвое тело, которое почти смогло восстановить свое сознание, в один миг снова превратилось в готовую убивать марионетку. В бледном свете луны по кровостоку его меча стекала свежая кровь, образовав на земле маленькую черную лужицу.

Наньгун Сы снова предпринял попытку подняться с земли, но ему удалось лишь немного оторвать голову от кровавой грязи, в которой он лежал.

Ресницы Мо Жаня задрожали. Не в силах смотреть на это, он закрыл глаза.

Он предпочел бы, чтобы Наньгун Сы не показывал людям своего лица. Всегда такое гордое и надменное, возвышенное и незапятнанное, это красивое лицо сейчас было настолько испачкано кровью и грязью, что почти невозможно было разглядеть его черты. Он выглядел таким жалким и несчастным, что любой человек, у кого осталась хоть капля совести, почувствовал бы, как сердце сжимается от сочувствия и скорби.

Хотя в глазах Наньгун Сы не было скорби.

Огонь в его глазах все еще ярко пылал.

Наньгун Чанъин собирался снова вонзить в него свой меч, но путь ему преградил убийственный белый вихрь. Охваченный жаждой убийства Наобайцзинь, не считаясь ни с чем, с воем ринулся в бой.

— А-Сы…

Почти сломленная Е Ванси была на грани обморока, но Наньгун Сы смотрел совсем не на нее: не сводя пристального взгляда с Цзян Си, он медленно двигал окровавленными губами.

К этому времени он почти потерял голос, но Цзян Си понимал его даже так: пара карих глаз, не моргая, считывала с губ Наньгун Сы каждое произнесенное им слово.

Когда Наньгун Сы закончил говорить, Цзян Си сказал:

— …Хорошо. Я понял.

— Ву-у-у…

Раздался очередной глухой звук от удара, когда Наньгун Чанъин одной рукой ударил Наобайцзиня, да так сильно, что тот отлетел намного дальше, чем его хозяин. Огромное белоснежное тело проделало брешь в стене леса, сломав несколько молодых деревьев. Практически сразу же после жесткого падения духовные силы покинули демонического волка и с глухим хлопком его тело исчезло в белом туманном облаке. Не успела эта дымка рассеяться, как из нее вдруг выскочил маленький пушистый белый щенок, размером чуть больше ладони, который изо всех сил вцепился в подол одежд Наньгун Чанъина.

Это и была первоначальная форма Наобайцзиня.

Наньгун Сы с трудом повернул голову и, борясь с кровавым кашлем, прохрипел:

— Уходи, быстро уходи.

— Ао-ву-у-у-у! — Наобайцзинь не собирался уходить.

Его попытки порвать полу одежды Наньгун Чанъина были так же тщетны, как стремление глиняного быка забодать море[2]. Даже не удосужившись обратить на него внимание, Наньгун Чанъин лишь чуть шевельнул указательным пальцем, и гора Цзяо затряслась. В одно мгновение драконьи жилы вытащили на поверхность тысячи трупов, которые с таким трудом смог связать Наньгун Сы.

[2] 泥牛入海 níniú rùhǎi ниню жухай «глиняный бык погружается в море» — обр. исчезнуть без надежды вернуться; сгинуть без возврата.

С его невероятной духовной силой он запросто мог свернуть горы и с легкостью стереть в порошок все живое.

Глаза Наньгун Сы свирепо вспыхнули, когда он снова прижал руку к земле. Грудь опалила острая боль, и его духовное ядро разбилось!

Наньгун Сы отдал свое духовное ядро, которое с полной самоотдачей взращивал в летний зной и зимнюю стужу двадцать с лишним лет. Он без оглядки поставил на карту все, что у него было: духовное ядро, жизнь и душу, только чтобы вместе с кровью выхаркать:

— Опуститесь!

Треснуло.

Он ясно почувствовал тот момент, когда духовное ядро в его сердце, которое было с ним на протяжении двух десятков лет, в одно мгновение треснуло и раскололось.

Так легко, словно ветер над весенним озером поднял легкую рябь на стоячей воде.

Так тяжело, словно сошедшая с гор лавина смела со своего пути даже глину и камни.

В конце концов все превратилось в прах.

В этот момент Наньгун Сы ощутил некоторое облегчение. Выходит, вот что чувствуешь, когда духовное ядро разрушается от истощения? Хотя это больно, но все же не похоже на то, что тебе словно вырывают сердце.

Значит, умирая, его мать не должна была сильно страдать.

Всего мгновение — и сразу все кончилось.

Дух дракона действительно слегка дрогнул из-за его жертвы, и кровавые лозы, которые намеревались выпустить готовые вырваться трупы, снова крепко вцепились в них. Наньгун Чанъин чуть приподнял подбородок и тихо произнес:

— А?

После этого он медленно подошел к Наньгун Сы и, остановившись перед ним, замер.

Лишенный ядра Наньгун Сы не мог двинуть ни рукой ни ногой. Потеряв духовную силу, он ничем не отличался от простого человека и теперь даже не мог призвать свой собственный меч.

Он сделал глубокий вдох и поднял лицо. В его зрачках отразился серебристый лунный свет и заслонившее луну лицо Наньгун Чанъина.

— Великий глава…

Лента, закрывающая глаза Наньгун Чанъина, развевалась на холодном ветру. Немного постояв в оцепенении, он опять пошевелил кончиками пальцев, но после того как Наньгун Сы пожертвовал горе Цзяо свое духовное ядро, дух дракона не мог сразу же отозваться на приказание прежнего хозяина. Поэтому кровавые лозы не только не ослабили свою хватку, а даже продолжали медленно утягивать под землю отчаянно сопротивляющихся мертвецов.

И все же Наньгун Сы прекрасно понимал, что долго это не продлится.

Наньгун Чанъину достаточно было отдать чуть более жесткий приказ, чтобы гора Цзяо вновь начала повиноваться своему изначальному хозяину. Никто не мог это отменить.

И пусть его жертва не могла ничего изменить, Наньгун Сы с самого начала был готов заплатить такую высокую цену, чтобы сделать все, что в его силах.

С чистым сердцем и совестью.

Стоящий за магическим барьером Мо Жань стиснул зубы. Тайная стрела снова была на кончиках его пальцев. Напряженный, словно натянутая струна, он чувствовал, как немного дрожат его руки под рукавами одежды.

Внутри магического барьера Наньгун Сы последний раз обратился к Наньгун Чанъину:

— Великий глава… простите, я все-таки не смог… не смог… ничего сделать…

Когда меч его славного предка снова завис у него над головой, Наньгун Сы медленно закрыл глаза.

В тот момент, когда в ожидании неминуемой гибели Наньгун Сы был готов сам подставить шею под меч, он увидел, как Наньгун Чанъин с видимым усилием затряс головой, после чего с невероятным трудом выдавил сквозь сжатые зубы:

— Ты… зовешься… Наньгун… Сы?

От неожиданности и священного трепета Наньгун Сы вздрогнул всем телом, но тут же поспешил хрипло ответить:

— Великий глава?! Вы в сознании? Вы… вы понимаете мои слова?!

Следующую его фразу Мо Жань не расслышал, но он, так же как и все прочие свидетели этой сцены, увидел, что рука Наньгун Чанъина медленно опустилась, а губы слегка приоткрылись и снова сомкнулись: было очевидно, что он разговаривает с Наньгун Сы.

— Я… не должен… с тобой… сражаться…

Меч Наньгун Чанъина так и не был до конца опущен, но из его горла по-прежнему доносились очень тихие сбивчивые слова.

— Во мне все еще живут… воспоминания о прошлом… Перед смертью я беспокоился, что будущие потомки изменятся к худшему… — ему только-только удалось восстановить свое сознание, поэтому голос его звучал хрипло, и речь все еще была нечеткой, но он упрямо выговаривал слово за словом, — как ни прискорбно… сегодня настал день пожинать плоды, — Наньгун Чанъин сделал еще одну паузу, прежде чем продолжить, — Наньгун… Сы… как только я… произнесу заклинание призыва... сразу же… забери лук и стрелы… мои…

Лук и стрелы?

Что еще за лук и стрелы?

В голове у Наньгун Сы загудело, так что какое-то время он просто был не в состоянии отреагировать на его слова. Тем временем Наньгун Чанъин уже развернул свой меч и, резко чиркнув острием по земле, издал протяжный крик, похожий на рев дракона. В следующий миг он отскочил на пару метров назад, в вихре своих летящих одежд похожий на изгнанного в бренный мир небожителя.

Все тело Наньгун Чанъина дрожало от напряжения, было видно, что ему приходилось тратить огромные духовные силы только на то, чтобы, вернув себе контроль над языком и губами, по одному выговорить последние несколько слов:

— Чуаньюнь[3] призываю! Явись!

[3] 穿云 chuānyún чуаньюнь «пронзающий облака».

Едва он закончил эту фразу, как из недр горы Цзяо донеслась мелодичная трель, а потом земля перед Наньгун Сы с грохотом разверзлась, и из облака осыпающегося песка и пыли, звонко звеня и ярко сияя во мраке бесконечной ночи, явил себя миру инкрустированный рогом темно-синий лук.

Люди затрепетали от ужаса. Даже такой невозмутимый и выдержанный человек, как Чу Ваньнин, немного изменился в лице.

Легендарное божественное оружие первого главы Духовной школы Жуфэн, согласно преданию, погребенное вместе с ним…

Пронзающий облака лук Чуаньюнь!

— Скорее возьми! — хрипло выдохнул Наньгун Чанъин. Его руки тряслись, и со стороны казалось, что он отчаянно сопротивляется опутавшим его невидимым нитям, напрягая все силы, чтобы не дать себе сделать шаг вперед и самому взять это божественное оружие. — Стрела Чуаньюня может сжечь телесную оболочку… Сожги.

Наньгун Сы уже обо всем догадался, но сама эта мысль слишком потрясла его, чтобы он мог принять ее. Во рту пересохло, но он все же нашел в себе силы спросить:

— Что сжечь?

— Меня! — вдруг, придя в ярость, громко крикнул Наньгун Чанъин.

— Великий глава!

— Не позволь моему мертвому телу… делать… те вещи, что я... больше всего… ненавидел при жизни!

Стройный и изящный, как молодой бамбук, с развевающимися на холодном ветру длинными рукавами похоронных одежд, Наньгун Чанъин с достоинством расправил плечи и, спустя сотни лет после смерти, произнес свое последнее слово:

— Сожги.

Глава 215 - Гора Цзяо. Оскверненное бренное тело предано огню

За тысячи лет в мире совершенствующихся было немало выдающихся личностей, но верхние строчки в «Списке великих бессмертных правителей» занимало лишь десять человек, и Наньгун Чанъин был в их числе.

В прошлом Мо Жань никак не мог с этим согласиться. После того, как Мо Вэйюй одним мизинцем раздавил все семьдесят два города Жуфэн, он искренне считал, что эта обитель совершенствующихся скрывает лишь тысячи никчемных ничтожеств, которые начинают вопить от боли еще до того, как нож коснется их шеи, и молить о пощаде, едва завидев обнаженный меч.

Как в прошлой жизни верно сказала Е Ванси перед своей смертью: «В семидесяти городах Жуфэн не нашлось ни одного мужчины».

В глазах Мо Жаня Духовная школа Жуфэн была похожа на блюдо сыпучего песка[1], поэтому ему было непонятно, как может Наньгун Чанъин, насыпавший это блюдо, считаться выдающимся человеком?

[1] 一盘散沙 yīpán sǎnshā ипань саньша «блюдо сыпучего песка» — обр. о состоянии разобщенности, неспособности действовать согласованно.

Залитое кровью, в мгновение ока разрушенное до основания, великое наследие, что веками передавалось от предков потомкам, повсюду трупы и вороны, клюющие кишки из распоротых животов убитых. Именно такую картину видел Наступающий на бессмертных Император, поднимаясь по лестнице, ведущей к Залу Сяньсянь. На его лице не отразилось ни единой эмоции, когда он одной ногой распахнул дверь этого музея славы и почитания деяний великих предков ордена Жуфэн…

Скрытый длинным черным плащом с капюшоном, император быстро прошел по длинной галерее с портретами бывших глав и выдающихся старейшин ордена Жуфэн и, наконец, остановился в конце Зала Сяньсянь.

Объемный капюшон плаща скрывал половину его лица, так что, даже когда Наступающий на бессмертных Император поднял голову, можно было разглядеть лишь его высокомерно приподнятый бледный подбородок. С видом завоевателя он смерил надменным взглядом изваяние, которое размерами превышало рост обычного человека.

Естественно, статуя столь почитаемого героя была целиком вырезана из белого нефрита и украшена драгоценными духовными камнями. Это было изваяние юного заклинателя в свободной одежде с широкими рукавами, который оседлав ветер и облака, уверенно натягивал лук. Создавший это изваяние скульптор, должно быть, был гениальным мастером, вложившим в это творение всю душу, тщательно проработав каждую деталь. Так, чтобы статуя казалась более живой, он использовал черный кварц для воссоздания глазных яблок и измельченный горный хрусталь для украшения одежды и головного убора. В кроваво-алых лучах утренней зари, проникающих в зал через потолочное окно позади статуи, казалось, что это купающийся в духовном сиянии небожитель, изгнанный с Девятых Небес в бренный мир.

На той половине лица Наступающего на бессмертных Императора, что была видна из-под капюшона, вдруг расцвела широкая белозубая улыбка, породившая медово-сладкие ямочки на щеках.

Приведя в порядок свою одежду, он с достоинством отвесил статуе приветственный поклон, после чего, подняв свое красивое лицо, все с той же широкой улыбкой сказал:

— Давно хотел познакомиться с вами, почтенный бессмертный Наньгун.

Конечно, статуя не могла ответить ему, лишь в лучах солнца блеснула пара черных глаз из кварца, словно каменный Наньгун в самом деле пристально разглядывал нежданного посетителя.

Наступающему на бессмертных Императору и правда было очень скучно, а сейчас, когда никто не видел его, он мог в свое удовольствие разыграть для самого себя это маленькое представление.

— Этот младший Мо Вэйюй сегодня имеет честь нанести вам визит. Почтенный бессмертный Наньгун, а вы и правда хорошо сохранились.

Он довольно долго кривлялся, хихикал, оживленно жестикулировал и упражнялся в риторике, разговаривая сам с собой. Статуя и живой человек, который сходил с ума.

— Я нанес визит вашему пра-пра-пра-пра… — устав загибать пальцы, он просто продолжил, — не могу сосчитать, бог его знает, в каком колене он вам племянник. В общем, почтенный, нанес я тут визит вашему очень дальнему родственнику и вашим последователям, незнамо в каком поколении, — довольно ухмыльнувшись, он продолжил, — впрочем, все они погибли под моим мечом, так что, если ваша милость еще не переродились, то уже, наверное, повстречали их… К сожалению, не имел чести повидать вашего пра-пра-пра-пра-правнука. Этот ссыкун[2] сбежал до того, как рухнула городская стена. Не знаю, жив он или мертв, что, согласитесь, несколько прискорбно.

[2] 家伙 jiāhuo цзяхо — разг. человечишка; парень, малый, тип; скот; сленг: половой член.

Так, веселясь и насмехаясь, он еще довольно долго вел задушевные беседы со статуей.

— Да, кстати, я слышал, что почтенный бессмертный Наньгун в своем поколении также прослыл выдающейся личностью и был настолько уважаем в народе, что многие из последователей желали видеть вашу скромную персону императором, — Мо Жань широко улыбнулся и после многозначительной паузы продолжил. — Разве тогда это положение не было настолько же престижным, как мое теперь? В общем-то, я и пришел, чтобы задать вам один вопрос, а все, что я говорил раньше, — просто пустая болтовня… Я все никак не могу понять, почтенный бессмертный Наньгун, почему тогда вы отказались и не взошли на престол?

Он сделал паузу, потом сделал несколько шагов вперед, и только тут его взгляд упал на мемориальную доску с надписью, стоящую позади статуи Наньгун Чанъина. На самом деле, эта каменная стела была настолько большой, что он сразу заметил ее, но нарочно не заострил на ней внимания.

Эту каменную мемориальную надпись лично вырезал своим мечом Наньгун Чанъин в возрасте девяносто шести лет. Сначала она была простой, безо всяких украшений, однако позже его потомки облагородили ее, покрыв золотой пудрой, и теперь каждое слово ярко сияло, словно бесценное сокровище.

Мо Жань какое-то время смотрел на сверкающую надпись, после чего с насмешкой сказал:

— О, я понял! «Жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство, грабеж — семь недопустимых вещей для благородного человека»? Почтенный бессмертный и правда силен духом, — заложив руки за спину, он какое-то время молчал, словно обдумывая что-то, — однако мне вот что интересно, чистый помыслами почтенный бессмертный с незапятнанной репутацией, на смертном одре оставляя такое верное сердечное наставление для своих потомков, могли ли вы предположить, что сегодня Духовная школа Жуфэн превратится… — Мо Вэйюй поджал губы, придумывая подходящее описание. Наконец, ему в голову пришло нужное слово, и, весело хлопнув в ладоши, он со смехом объявил — …в крысиное гнездо?

Удовлетворенный своим остроумием, он заливисто рассмеялся. Осветившая его лицо улыбка была по-детски чистой и искренней и в то же время ехидной и злой. Исполненный злорадства смех, похожий на треск рвущихся полотен шелка, на которых были нарисованы портреты выдающихся героев школы Жуфэн минувших лет, разнесся по величественному Залу Сяньсянь…

Однако, достигнув холодной как лед белоснежной статуи Наньгун Чанъина, этот безумный хохот внезапно оборвался.

Мо Жань больше не смеялся. Улыбка медленно увяла у него на губах, а лицо вмиг словно покрылось коркой льда.

Его черные как смоль глаза уставились на искусно вырезанное лицо древнего героя и мудреца. Он снова и снова вглядывался в черты человека, который, так же как и он, мог повелевать всем миром и наступить на любого из бессмертных.

Казалось, в этот момент время и пространство сошлись в одной точке и два великих правителя из двух эпох, преодолев временной поток, замерли друг напротив друга.

Наконец, Мо Жань тихо сказал:

— Наньгун Чанъин, раз твоя Духовная школа Жуфэн — помойная яма, я не верю, что сам ты можешь быть чист.

Раздраженно взмахнув рукавами, он развернулся и широким шагом покинул Зал Сяньсянь. Внезапно налетевший порыв ветра сдул капюшон плаща с его головы, открыв, наконец, лицо как никогда близкого к безумию Наступающего на бессмертных Императора.

У этого человека было одно из самых красивых лиц в этом мире, так что его, без преувеличения, можно было назвать писаным красавцем, однако сейчас на этом лице застыло такое злобное и кровожадное выражение, что в голову невольно приходило сравнение с клюющим разлагающуюся плоть стервятником.

Черные полы его свободных одежд, словно пролившиеся из черной тучи чернила, волочились за ним, пока он спускался вниз по длинной лестнице.

Дурное поветрие и кровожадный демон смертного мира — куда бы ни упал его взгляд, везде лежали трупы последователей Духовной школы Жуфэн. Переломанные ноги, оторванные руки... Наступающий на бессмертных Император пленных не брал и отказался принять капитуляцию. Он пощадил лишь приглянувшуюся ему женщину по фамилии Сун, остальных же истребил без всякой жалости.

В эту минуту в сердце Мо Жаня поднялась волна совершенно бесчеловечного невыразимого удовольствия. Он с наслаждением смотрел на невероятно прекрасный рассвет, окрасивший серое небо в яркие цвета. Лучи восходящего солнца пронзили облака, и ослепительное золотое сияние пролилось легким румянцем на его мертвенно-бледное лицо.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и, сильно сжав пальцы под рукавами, почувствовал, как все его тело прошила сладкая дрожь восторга и возбуждения.

А ведь когда-то его жизнь стоила меньше, чем пучок горчичной травы. Ребенком он выпрашивал еду в границах Линьи и своими глазами видел, как умирает от голода его мать. Тогда у него даже циновки не было, чтобы завернуть ее труп. В то время он умолял заклинателя, стоявшего на страже у ворот Духовной школы Жуфэн, купить ему гроб, пусть даже самый плохонький и дешевый, но тот человек не захотел ему помочь, без намека на шутку ответив ему одной фразой…

— Разве у каждого человека должен быть гроб? Если тебе на роду написан метр, не стоит просить о трех[3].

[3] 命中三尺，你难求一丈 mìngzhòng sān chǐ, nǐ nán qiú yī zhàng «если тебе на роду написан рост в три чи (1 метр), не стоит просить о чжане (3, 33 метра)» — обр. от судьбы не уйдешь, выше головы не прыгнешь, судьбу не изменить.

У него не оставалось выбора, кроме как попытаться закопать матушку прямо так. Но все кладбища в Линьи строго контролировались местными властями. Ближайшее кладбище для тех, кому нечем было заплатить за погребение, находилось за городскими стенами в районе Дайчэна, но чтобы добраться туда, нужно было пройти довольно длинный путь и перебраться через два внушительных холма.

Мо Жань тащил на себе труп матери, всю дорогу ловя взгляды людей, в которых было отвращение, презрение, удивление и сочувствие. Но за все четырнадцать дней, что маленький ребенок нес на себе умершую мать, никто не захотел помочь ему.

Четырнадцать дней. И ни одного человека, который бы ему помог.

Сначала он пытался вставать на колени на обочине дороги, умоляя всех проезжавших мимо благородных и достойных господ, кучеров и крестьян, позволить ему погрузить его мать на их повозку.

Но кто захочет погрузить на свою повозку труп незнакомца?

Поэтому потом он уже не умолял, а просто, стиснув зубы, шаг за шагом тащил на себе свою мертвую мать.

Труп окоченел, затем опять размяк и начал гнить. Зловонная жижа сочилась из него, и прохожие обходили их за три метра, брезгливо зажимая носы.

На четырнадцатый день он наконец добрался до места, отведенного для захоронения безымянных трупов.

К этому времени его собственное тело полностью утратило запах живого человека, до мозга костей пропитавшись трупной вонью.

Без кирки и лопаты, голыми руками Мо Жань вырыл неглубокую яму… К этому времени у него и правда не осталось сил, чтобы вырыть нормальную могилу. Уложив свою обезображенную гниением до неузнаваемости мать в вырытую яму, он сел рядом с ней и застыл в оцепенении.

Прошло очень много времени, прежде чем, все еще не выйдя из ступора, он пробормотал:

— Мама, я должен тебя похоронить.

Зачерпнув пригоршню земли, Мо Жань медленно высыпал ее на грудь своей матери. Именно в этот момент он не выдержал и начал горько плакать.

Это было так странно, ведь до этого Мо Жань думал, что все его слезы уже давно вытекли, а слезные железы пересохли, как русло реки после многолетней засухи.

— Нет-нет-нет, я ведь тебя больше не увижу, если закопаю. Не увижу, если закопаю, — он заполз в яму и, распластавшись на вонючем сгнившем трупе, разрыдался. Когда эмоции немного улеглись, Мо Жань снова попытался зачерпнуть пригоршню земли, но эта глинистая почва словно обладала магическим свойством открывать его слезные протоки, и он снова не смог сдержать слезы.

— Почему все такое гнилое… Почему все сгнило… Почему у тебя даже циновки нет… Мама… мама…

Он обхватил ее лицо ладонями и прижался к нему. Ему было не важно, что она вся в грязи, что от нее воняет, что она мертвая, что на ее теле не осталось ни кусочка нормальной кожи, что она истекает гноем и кишит личинками.

Припав к ее груди, он захлебывался рыданиями. Казалось, каждый вздох разрывает его сердце и легкие, а каждый звук раздирает его горло в кровь.

Над безымянной могилой взлетел его горестный вой. В этот момент его хриплый и искаженный голос мало походил на человеческий плач, скорее напоминая горестные завывания потерявшего мать детеныша дикого зверя.

— Мама… мама... Есть здесь кто-нибудь? Кто-нибудь… похороните и меня тоже… закопайте и меня вместе с мамой…

В одно мгновение пролетело двадцать лет.

И вот, вернувшись в Линьи, Мо Вэйюй стоял под крытой яшмовой черепицей крышей Дворца Цюнлоу[4] в самой высокой точке Духовной школы Жуфэн среди гор трупов и моря крови.

[4] 琼楼 qiónglóu цюнлоу — миф. лунные чертоги; дворец небожителей.

Прошли годы, провонявший трупным запахом волчонок уже сменил свою грязную шкуру на новый блестящий мех и отрастил острые клыки. Он снова открыл глаза, и в его зрачках вспыхнул ослепительно яркий свет безумия.

Сегодня он стоит здесь, и кто теперь осмелится сказать ему: «если тебе на роду написан метр, не стоит просить о трех»?

Чушь! Он хочет десять, сто, тысячу метров, а лучше — вознестись до самых небес!

Он желает, чтобы каждый человек в этом мире, все до единого, опустились на колени и подставили свои спины, став лестницей, по которой он взойдет на небеса…

И он наступит на всех бессмертных ради того, чтобы возвеличить себя в этом смертном мире!

После того, как Мо Вэйюй вошел в Зал Сяньсянь и встретился с Наньгун Чанъином, он окончательно определился в своих желаниях и замыслах. Да, ради славы и почета он постарается растоптать всех бессмертных, крепко сожмет в ладони все, что дорого его сердцу, и заберет у этого мира все, что сможет ухватить.

Он больше никогда не будет тем беспомощным ребенком, что мог только плакать и ласково гладить мертвое тело матери. Он больше никогда не допустит, чтобы любимый человек умирал и гнил у него на глазах, не будет смотреть, как, постепенно обнажая белые кости, с него слезает кожа и плоть, а сгнившее лицо превращается в грязь.

Больше никогда!

Сто лет спустя он также станет божеством, подобным Наньгун Чанъину. Ему будут поклоняться и приносить жертвы, на него будут смотреть снизу вверх, как на самую высокую гору, его изваяние высекут из белого нефрита и осыпят позолотой.

Нет, он будет лучше, чем Наньгун Чанъин. Его Пик Сышэн превзойдет изначальную Духовную школу Жуфэн, а сам он станет самым почитаемым и восхваляемым первым императором мира совершенствования, в отличие от этого лицемера и ханжи Наньгун Чанъина, который из ложных принципов не смог позволить себе принять этот высокий статус.

Грехи?

Он не верил, что у Наньгун Чанъина не было грехов. Разве может тот, кто породил такого монстра, как Духовная школа Жуфэн, быть благородным и праведным человеком, способным пожертвовать жизнью ради правого дела?

Значит «жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство, грабеж — семь недопустимых вещей для благородного человека»? Красиво словоблудить мы все умеем, а что на деле? Перед смертью Мо Вэйюй тоже может найти какого-нибудь краснобая, чтобы он придумал для него несколько запоминающихся высокоморальных изречений, и люди потом веками расхваливали его «Слово бессмертное, мир пробуждающее[5]». И конечно, совсем несложно будет найти какого-нибудь льстеца, который перепишет для него исторические записи, одним росчерком кисти стерев его темные дела и злодеяния, представив будущим поколениям Наступающего на бессмертных Императора, как «всем сердцем радеющего за народ и величие своего отечества» мудрейшего главу всех времен.

[5] Название одной из трех книг «Троесловия» (входит в классику китайской литературы) писателя Фэн Милуня, первый раз напечатанное в 1620 году.

Чудесно, не правда ли?!

Лучшего финала и быть не может!

— Жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство, грабеж… это для меня… как благородного человека… семь… недопустимых вещей…

Слабый шепот многократным эхом громовых раскатов ударил по его ушам.

Мо Жань вынырнул из трясины воспоминаний, хотя перед его глазами все еще мелькали огненные искры. Подняв голову, он посмотрел на Наньгун Чанъина, грудь которого Наньгун Сы уже пронзил стрелой, выпущенной из божественного лука Чуаньюня.

Лицо этого человека было точно таким же, как у его нефритового изваяния.

Кто-то воскликнул:

— Наньгун Сы ведь серьезно ранен, как он смог натянуть тетиву Чуаньюня?!

— Выходит, этот лук уже давно был готов к выстрелу?!

— Ох! Смотрите, этот лук все еще наполнен духовной энергией… Это не Наньгун Сы! Это… это…

Никто не посмел продолжить.

Но в глубине души все понимали...

Это сделал сам Наньгун Чанъин.

Единственным человеком, который мог натянуть тетиву Чуаньюня, был Наньгун Чанъин.

В этот лук и стрелу перед смертью он вложил остатки своей угасающей духовной силы.

Негасимое пламя быстро распространялось от груди Наньгун Чанъина. После того, как стрела Чуаньюня пронзила его сердце, огонь начал выжигать его тело изнутри…

Но труп не может чувствовать боль. Сгорающий в очистительном огне Наньгун Чанъин выглядел все таким же несгибаемым и решительным героем. На его лице застыло безмятежное, можно даже сказать, умиротворенное выражение.

Мо Жань услышал, как Сюэ Чжэнъюн рядом с ним пробормотал себе под нос:

— Неужели он уже давно все предвидел?.. Он… выходит, он давно знал, что настанет этот день?

Нет…

Не мог Наньгун Чанъин этого предвидеть. Это всего лишь совпадение...

Мо Жань почувствовал дрожь ужаса, его зрачки сузились, превратившись в две точки…

Это просто совпадение!

Но как ему убедить в этом самого себя? Этот почивший герой смог вырваться из-под контроля Вэйци Чжэньлун, перед смертью он перерезал свои меридианы и захоронил в глубинах горы Цзяо свой божественный лук Чуаньюнь, тетива и стрелы которого до краев наполнены его духовной энергией.

...Если все это не было заранее тщательно спланировано, разве возможно было бы то, что происходит сейчас?

Он пошатнулся и отступил на шаг.

Раньше Мо Вэйюй искренне верил, что все легендарные герои этого мира — лицемеры, и все исторические записи о них не более чем попытка, закрыв руками небо[6], аккуратно вымарать грязные пятна неблаговидных деяний, а после, надев белоснежный саван, остаться в памяти людей добродетельными праведниками. Да, он и правда считал, что Наньгун Чанъин по сути своей ничем не отличается от созданной им Духовной школы Жуфэн, где под красивыми масками из человеческой кожи скрывалось лютое зверье!

[6] 遮天的手 zhētiān de shǒu «закрыть небо руками» — полагаясь на власть (данную Небесами), обманывать народ. Истоки выражения: стихотворение Цао Е «Чтение биографии Ли Си: Трудно охватить мир одной рукой».

Неужели он ошибался?

Мо Жань смотрел на объятого негасимым пламенем Наньгун Чанъина. И сотни лет спустя этот почтенный бессмертный не утратил удивительную силу духа, способную потрясти небеса и перевернуть земную твердь.

Так он ошибался?!

Даже самый глубокий омут в мире не скроет твои грехи. Как бы хорошо ты ни переписал официальную историю, в ней останутся белые пятна и нестыковки, которые невозможно будет объяснить, а всем людям в мире рты не закроешь.

Наньгун Чанъина считали совершенным человеком, отказавшимся от власти и вознесения… Раньше он считал, что все это не более чем красивое прикрытие для обеления человека, находящегося на вершине власти.

Он ошибался…

Все что угодно можно похоронить, кроме правды. Когда, словно снег по весне, растает все наносное, яркая белизна поблекнет, земля покажет свое истинное иссеченное морщинами и измазанное грязью лицо, некуда будет бежать. Солнечный свет высветит все грехи, и под светом белого дня они зашипят и завоют.

Он… ошибся…

Не сводя глаз с Наньгун Чанъина, Мо Жань медленно покачал головой. В это время Наньгун Чанъин поднял голову. Из-за украшенной вышитым драконом черной ленты никто не мог видеть его глаз, так что, возможно, это было всего лишь его разыгравшееся воображение, но в какой-то момент Мо Жань понял, что Наньгун Чанъин улыбается, и из-под черного шелка проступают морщинки улыбки, которые не сожжет огонь и не смоет вода. Казалось, ничто в этом мире не способно было скрыть легкую улыбку на лице этого великого человека, что сейчас спокойно стоял в этом сжигающем его огненном море.

Когда-то он тоже дал слабину и один-единственный раз пошел на поводу у своих эгоистичных желаний, решив на века сохранить свое пришедшее в негодность тело для будущей героической жизни среди зеленых холмов и кипарисов.

Смертный мир настолько прекрасен, никто не хочет его покидать.

Но уже тогда он ясно понимал, что настанет день, и ему нужно будет уйти, что неизбежно в будущем найдутся люди, которые в своих корыстных целях захотят воспользоваться его телом как оружием. Поэтому уже тогда он все подготовил: обрезал свои меридианы и спрятал готовый к выстрелу божественный лук.

Смертный мир слишком прекрасен, не стоит пачкать кровью его пышное цветение.

— Великий Глава… — все еще сжимая в руке божественный лук, Наньгун Сы вновь преклонил колени. Свет от огня освещал его юное окровавленное лицо с дорожками слез на щеках. — Ваш недостойный потомок…

Пламя Чуаньюня уже выжгло спрятанный внутри сердца Наньгун Чанъина камень Чжэньлун и постепенно продолжало распространяться по его бренной оболочке, которая становилась все более тусклой и прозрачной, напоминая подсвеченную изнутри бумагу зажженного фонаря.

Полностью вернув контроль над своим разумом, Наньгун Чанъин задал Наньгун Сы всего один вопрос:

— Сколько лет прошло с основания Духовной школы Жуфэн?

Это было лишь мертвое тело, которое уже давно покинула душа.

Не так уж много воспоминаний могла сохранить эта пустая оболочка, поэтому он мог спросить только о самых простых вещах.

Наньгун Сы не мог проявить неуважение, поэтому, справившись с сорвавшимся голосом, поспешил ответить:

— С основания Духовной школы Жуфэн прошел четыреста двадцать один год.

Наньгун Чанъин чуть наклонил голову. Теперь улыбка коснулась даже уголков его губ:

— Так долго.

Подхваченный ветром тихий звук его голоса тут же затерялся среди гор и лесов.

— Я предполагал, что все закончится через двести лет, — исполненный тепла и великодушия голос Наньгун Чанъина заструился по поросшему травой склону горы Цзяо. — Все, что создано в этом мире, имеет свой срок, и когда он подходит к концу, нужно приложить нечеловеческие усилия, чтобы его продлить. Это естественно, что старое заменяется молодым, а ветхое и износившееся — новым и свежим. После длительного использования любая вещь становится потрепанной и грязной, поэтому отбрасывается и уничтожается кем-то, и, на самом деле, для мира это великое благо. Сы-эр, не нужно винить себя.

Наньгун Сы резко вскинул голову. От большой кровопотери его лицо стало бледным как бумага. Не в силах скрыть дрожь в голосе, он воскликнул:

— Великий Глава!

— На самом деле, существование Духовной школы Жуфэн не зависит от того, сколько лет она возвышалась над смертным миром и сколько имела последователей, — фигура Наньгун Чанъина практически растаяла в огненном сиянии, с каждым словом голос его звучал все тише, словно все больше удаляясь, — важно лишь, что в этом мире по-прежнему кто-то помнит, что жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство и грабеж — семь недопустимых вещей для благородного человека.

Сказав это, он взмахнул рукавами, и в одно мгновение все травы и деревья на горе Цзяо задрожали. Вырвавшиеся из недр горы драконьи жилы обвили почти освободившиеся трупы и в один миг затянули их всех под землю.

— Запомни это и действуй, передавая учение[7].

[7] 薪火已承 xīnhuǒ yǐ chéng синьхо и чэн «принимать и поддерживать огонь» — принимать на себя ответственность передавать знания от учителя к ученику.

Стоило этим словам прозвучать, и тело Наньгун Чанъина разлетелось тысячами золотисто-алых светлячков. Подхваченные ветром, эти огненные звезды поплыли над горами и лесами, постепенно растаяв за линией горизонта.

Тело уже исчезло, но эхо его последних слов продолжало вибрировать в воздухе.

Внутри магического барьера рыдал Наньгун Сы, а за барьером Е Ванси первой преклонила колени, и следом за ней, один за другим, люди также начали опускаться на колени. Первый в своем поколении, Наньгун Чанъин, почтенный бессмертный Наньгун…

При жизни и после смерти смог остаться настоящим человеком и истинным героем.

Автору есть, что сказать:

выражение «если суждено три чи, не стоит просить о чжане» не так уж часто цитируется, поэтому, возможно, нуждается в отдельном пояснении. Изначально я хотела найти источник этой фразы, чтобы сослаться на него, но мои поиски не увенчались успехом, так что, по итогу, могу лишь предположить, что это изречение неизвестного мудреца древности, и еще раз отметить, что это не я ее придумала *озадаченно чешет голову*.

Глава 216 - Гора Цзяо. Падение до положения слуги

Великая Демоническая Гора Цзяо вновь пришла в состояние покоя: кроваво-алые плети лозы погрузились в недра горы, утянув за собой контролируемые Вэйци Чжэньлун трупы. Опасаясь, что его потомки вновь сойдут с верного пути, своим последним приказом Наньгун Чанъин вынес духу водного дракона смертный приговор.

Подул свежий ветерок, и белая луна осветила не предвещающую ничего хорошего картину царившей кругом разрухи.

Сияющий божественный лук в руках Наньгун Сы, выпустив единственную стрелу, лишился вложенной в него духовной силы и, потускнев, запечатал себя. Как только магический барьер был снят, Е Ванси подбежала к истекающему кровью Наньгун Сы и упала на колени рядом с ним:

— Не двигайся, просто не двигайся, — умоляла она, не в силах скрыть дрожь в голосе, — я исцелю тебя...

— Да брось ты, я жив и относительно здоров, а если ты возьмешься меня лечить, то, неровен час, я опять встречусь с Великим главой, — тихо кашлянув, Наньгун Сы отстранился от Е Ванси и обратил взгляд своих потемневших от боли глаз на Цзян Си:

— Глава Цзян, все-таки я вынужден побеспокоить вас…

Цзян Си кивнул и сказал:

— Я все сделаю.

Как глава ордена целителей, он мог сделать то, что было недоступно остальным, и раз уж Цзян Си согласился протянуть Наньгун Сы руку помощи, людям и в голову не пришло вмешаться.

Белые пальцы главы Цзяна легли на запястье Наньгун Сы. Практически сразу же его зрачки слегка сузились, после чего он, не сказав ни слова, поднял голову и прямо встретил взгляд Наньгун Сы.

Цзян Си сразу почувствовал, что духовное ядро Наньгун Сы было раздроблено, а значит теперь он ничем не отличался от простых смертных и больше не мог использовать магию или духовную силу.

Конечно, Наньгун Сы не мог не знать об этом, но сейчас Е Ванси была рядом с ним, поэтому, поймав взгляд Цзян Си, он незаметно покачал головой.

— И как он? Глава Цзян, что с А-Сы?

— …

Цзян Си молча убрал руку, а затем достал из сумки маленькую сиреневую бутылочку из фарфора и протянул ее Е Ванси:

— Ничего серьезного. Успокойтесь, барышня, его раны не смертельны. Чтобы исцелиться, пусть в течение десяти дней принимает это средство и прикладывает его к пораженным участкам.

После этих слов он сконцентрировал свою духовную силу на кончиках пальцев и коснулся нескольких акупунктурных точек на теле Наньгун Сы. В конце его ладонь накрыла рану от меча, и кровотечение почти сразу же остановилось. Проделав все это, Цзян Си поднялся и, повернувшись к толпе, объявил:

— Не стоит задерживаться здесь надолго. Этот инцидент не должен испугать нас и помешать восхождению на гору.

Он развернулся и пошел прочь, но все еще мог различить слова, которыми обменивались оставшиеся за его спиной Е Ванси и Наньгун Сы.

Он услышал, как Наньгун Сы шепнул Е Ванси:

— Он ведь сказал, что со мной все хорошо и через несколько дней все заживет, так почему ты плачешь? Эх, ну что ты чуть что сразу ведешь себя как никчемная плакса. Ну ладно тебе, хватит, это ведь всего лишь несколько незначительных ран…

Цзян Си закрыл глаза.

Он вспомнил слова, которые беззвучно произнес Наньгун Сы в тот самый момент, когда думал, что его жизнь висит на волоске. Тяжело вздохнув, он повел толпу вверх по длинным нефритово-белым ступеням к родовому храму Тяньгун.

Чтобы добраться от подножия до вершины им предстояло миновать еще три барьера, каждый из которых можно было преодолеть лишь окропив его кровью члена семьи Наньгун. Однако теперь раненому Наньгун Сы даже не нужно было резать палец, и он с легкостью развеял все барьерные чары на пути к вершине.

Поднимаясь наверх, они так и не встретили никаких препятствий.

Когда Наньгун Сы окропил кровью глаз дракона, вырезанного из белого нефрита, последние тяжелые каменные ворота медленно и торжественно опустились под землю, и перед их глазами предстал величественный храм Тяньгун на вершине горы Цзяо.

Это родовое святилище, что даже на первый взгляд казалось обителью небожителей, было окружено густым лесом, который начинался сразу за воротами дворца. Они стояли на опушке, заросшие буйно цветущей виноградной лозой, где-то весело журчал ручей. От ворот можно было увидеть уходящую ввысь длинную каменную лестницу в девять тысяч девятьсот девяносто ступеней. Сам подъем был настолько крутым и долгим, что снизу казалось, будто родовой храм предков Жуфэн стоит прямо на облаках. Снизу были видны лишь смутные очертания храма, загадочно мерцающего под серебристым светом луны подобно Лунным Чертогам[1] или Заоблачному Дворцу[2] Нефритового Императора, аналогов которым нет ни на небе, ни на земле.

[1] 广寒宫 guǎnghángōng гуанханьгун «дворец беспредельного холода» — букв. Дворец Великого холода, лунные чертоги.

[2] 凌霄殿 língxiāodiàn линсяодянь «дворец ледяных небес» — Заоблачный Дворец; обитель Нефритового императора в мифологии и легендах.

Практически все при первом взгляде на этот родовой храм Жуфэн были потрясены его великолепием и чудесным мастерством архитекторов. Но следом за первым потрясением, как обычно бывает в человеческом обществе, последовали возмущение, зависть, жадность и вожделение… это место вызывало в людях целую гамму самых разных эмоций.

Однако самые незатейливые и приземленные эмоции выказал не кто иной, как глава Ма.

Хлопнув себя по лбу, он громко взвыл:

— Ох, мать моя женщина, если эта лестница такая длинная, то почему мы не можем лететь на мечах? Разве смогу я добраться до вершины на своих двоих? Это же еще одна гора!

Хуан Сяоюэ со смехом сказал:

— Безо всякого зла, исключительно шутки ради, скажу… думается мне, что почтенному бессмертному Наньгуну и не нужно было возноситься. После того, как он построил этот райский дворец[3], какая разница, на земле он блаженствует или на небесах?

[3] 天宫 tiāngōng тяньгун «небесный дворец» — чертоги небожителей, рай; будд. обиталище святых (Devapura).

Стоило эху его слов затихнуть, как кто-то холодно сказал:

— Храм Тяньгун был построен для жертвоприношений во славу предков Духовной школы Жуфэн. Заложил его Наньгун Юй[4], который был главой в третьем поколении, строительством занимались два поколения, и завершил возведение комплекса глава в пятом поколении Наньгун Сянь[5]. Так что Дворец Тяньгун не имеет никакого отношения к Наньгун Чанъину.

[4] 誉 yù юй — добрая слава; славный.

[5] 贤 xián сянь — мудрый, талантливый, добродетельный.

Хуан Сяоюэ: — ...

Оглянувшись, он встретился с ледяным взглядом Чу Ваньнина. Обычно, когда Мо Жань видел такое выражение лица Учителя, он понимал, что в этот момент тот находится на пределе своего терпения. Если подкинуть в эту топку еще пару дровишек, то передаваемая из уст в уста история про избиение человека ивовой лозой может повториться.

Чу Ваньнин же холодно продолжил:

— Я также безо всякого зла хочу дать совет почтенному даосу Хуану: научитесь быть осторожнее в словах, если не можете понять недочитанную книгу, и не обсуждайте то, в чем ничего не смыслите.

Всю жизнь озабоченный сохранением своего лица и авторитета Хуан Сяоюэ был поставлен на место прямо на глазах у молодого поколения. Получив такую пощечину от Чу Ваньнина, этот человек оказался в очень неловком положении. Он уже подобрал едкие слова для ответного удара, но стоило его губам приоткрыться, как неожиданно для всех вмешался Цзян Си:

— Хуан Сяоюэ, вы в самом деле считаете, что доброе имя почтенного бессмертного Наньгуна повод для шуток?

Статус и положение Цзян Си не подлежали сомнению, и теперь, когда он так прямо высказался, Хуан Сяоюэ не посмел бы вступить в открытую конфронтацию. Его лицо вмиг приобрело землистый оттенок, однако он быстро взял себя в руки и, издав натянутый смешок, ответил:

— Глава Цзян, к чему воспринимать это всерьез? Этот старик не имел дурных намерений...

— Неужели я должен потворствовать твоему злому языку, только потому, что ты говоришь, что у тебя не было дурных намерений? — Цзян Си презрительно закатил глаза, всем видом демонстрируя нежелание видеть его лицо, после чего, прищурив глаза, искоса взглянул на побледневшего Хуан Сяоюэ. — Или я должен терпеть твое невежество только из-за того, что ты стар?

Образцовый наставник Чу, пусть и был признанным великим мастером, но, несмотря на свои выдающиеся способности, реальной властью никогда не обладал, а вот Цзян Си — другое дело. Теперь, стоит главе Гуюэе кашлянуть, и весь мир трижды содрогнется. От страха Хуан Сяоюэ прошиб холодный пот, и он не посмел снова даже рот открыть.

Цзян Си, с досадой тряхнув рукавами, с равнодушным видом вошел в лес, направляясь к подножию длинной лестницы, видневшейся далеко за деревьями. Остальные главы и старейшины смотрели на Хуан Сяоюэ с презрением или сочувствием, а кто-то и вовсе проигнорировал его и сразу же последовал за Цзян Си. Настоятель Храма Убэй вздохнул:

— О, Амитабха!

Если бы это было другое место и время, Мо Жань действительно посмеялся бы от души.

Не успели они пройти по лесу и нескольких шагов, как Наньгун Сы вдруг остановился:

— Хм?

— Что случилось? — спросил Цзян Си.

— Мандариновое дерево... — Наньгун Сы огляделся вокруг и увидел, что везде, куда бы ни упал взгляд, виднелись покрытые белыми цветами мандариновые деревья. — Откуда тут мандариновые деревья? Изначально здесь были посажены несущие дух дракона сосны[6]...

[6] 灵木 língmù линму — «духовное дерево» легендарное дерево долголетия; хвойные деревья из рода сосен и кипарисов.

Не успел он закончить, как какой-то остроглазый молодой заклинатель указал туда, где на поверхность земли пробился горный родник:

— Посмотрите туда! Там кто-то есть!

Люди посмотрели в указанном направлении и в самом деле увидели, что рядом с весело журчащим источником, в густой тени мандаринового дерева, спиной к ним сидел мужчина, который что-то собирал на земле.

Нахмурившись, Сюэ Чжэнъюн спросил:

— Это человек или призрак?

— Пойду посмотрю, — предложил Мо Жань.

Его навыки цингуна были превосходны, так что, старательно прячась за деревьями, он в считанные секунды обошел загадочного мужчину...

И был поражен...

Потому что теперь он смог в деталях рассмотреть его лицо.

Это был отец Наньгун Сы, последний глава Духовной школы Жуфэн...

...Наньгун Лю.

Что за дела? Наньгун Лю ведь был зарезан, а потом накормлен плодом линчи? Триста шестьдесят пять дней после этого он должен был гнить заживо, испытывая все муки растянувшейся на год смерти. Но почему сейчас этот мертвец не только выглядит потрясающе живым, так еще как ни в чем не бывало в самом прекрасном расположении духа сидит рядом с горным ручейком...

Моет мандарины и складывает их в плетеную корзину?!

Свет полной луны серебристой пылью лег на беспокойные воды горного источника, подсвечивая лицо Наньгун Лю отраженным почти неземным сиянием. С мечтательным видом напевая незатейливую песенку, он неспешно, один за другим, обтирал помытые мандарины и складывал их в стоявшую рядом корзину.

— Юношеские годы — лучшее время в твоей жизни, копыта резвых коней увидят цветы на краю света...

Высоко закатав рукава, он опустил в прозрачную воду обнаженные до предплечья руки, на которых, вопреки ожиданиям, не обнаружилось уродливых рубцов, свойственных всем проклятым плодом линчи.

Мо Жань удивленно вскинул брови. Было совершенно очевидно, что с Наньгун Лю что-то не так. Скорее всего, этот человек также был превращен в шашку Вэйци Чжэньлун, но при этом он разительно отличался от восставших из могилы трупов и очевидно смог сохранить большую часть своего сознания. Исходя из его поведения, можно было с уверенностью сказать, что он практически ничем не отличался от живого человека.

— Так что там? — встревоженно спросил Сюэ Чжэнъюн, едва завидев быстро возвращающегося Мо Жаня.

Взглянув на Наньгун Сы, Мо Жань прошептал:

— Это Наньгун Лю.

Так как в толпе были те, кто ненавидел Наньгун Лю, многие заклинатели тут же выхватили мечи из ножен:

— Эта скотина! Я сейчас же убью его!

Взгляд Наньгун Сы потускнел, а лицо стало пепельно-серым. Опустив голову, он так и не проронил ни звука.

— Это все выглядит очень подозрительно, — поспешил вмешаться Мо Жань. — Очевидно, что Наньгун Лю также находится под контролем Вэйци Чжэньлун, но, как ни странно, у него нет шрамов, свойственных отравленным плодом линчи. Я думаю, не стоит лезть на рожон и пытаться разобраться с ним.

Чу Ваньнин чуть подумал, а потом спросил:

— Можно ли отменить действие плода линчи?

Так как этот вопрос был в компетенции Гуюэе, на него ответил сам великий мастер Хуа Биньань:

— В целом это возможно, но довольно хлопотно. Я не думаю, что после того как Сюй Шуанлинь заставил Наньгун Лю проглотить плод линчи, он стал бы тратить столько времени и сил, чтобы помочь ему избавиться от его проклятья. Это было бы совершенно бессмысленно.

— В любом случае, раз Наньгун Лю здесь, значит Сюй Шуанлинь также должен быть в этом храме, — сказал Цзян Си. — Мы все-таки не напрасно проделали весь этот путь.

В разгар обсуждения Цзян Си вдруг краем глаза заметил длинную колышущуюся тень. Обнаружив, что глава Цзян вдруг замолк, люди проследили за его взглядом и увидели, как из рощи вышел бывший глава ордена Жуфэн, несущий на спине большую плетеную корзину мандаринов. Хотя в руке у него был деревянный посох, Наньгун Лю шел легкой походкой совершенно здорового человека. Когда он подошел ближе, то все увидели, что на его лице сияет счастливая улыбка.

Изначально Наньгун Сы не хотел смотреть на отца, но в конце концов не смог удержаться от того, чтобы взглянуть на него хотя бы одним глазком. Его ресницы затрепетали, словно подхваченный ветром хлопковый пух… Он и сам не мог сказать, что чувствует сейчас. Это ненависть, терпкая смесь любви и жалости или что-то совсем иное?

Подняв глаза, Наньгун Сы теперь не знал, как отвести взгляд. Фигура отца была похожа на рыболовный крючок: стоило его заглотить и соскочить было уже невозможно.

В этот момент кто-то не смог совладать со своими эмоциями и громко крикнул:

— Наньгун Лю! Сегодня ты расплатишься по долгам своей кровью!

С характерным свистом оперенная стрела полетела в сторону Наньгун Лю, грозясь пробить ему затылок.

Было уже слишком поздно, чтобы кто-то успел остановить его, но, к счастью, охваченный эмоциями заклинатель оказался плохим стрелком. Отклонившись от цели, стрела попала прямо в корзину на спине Наньгун Лю, пробив лишь несколько мандаринов.

В этот момент многие из свидетелей данной сцены принялись мысленно сыпать ругательствами в адрес этого скорострела. Но так уж повелось, что в большой толпе всегда найдется тот, кто совершит глупость, испортив все дело. Теперь уже не имело значения, кто выпустил стрелу в спину Наньгун Лю, важно было то, что он заметил их присутствие и медленно повернул голову.

Увидев среди безлюдного горного леса такое большое сборище людей, Наньгун Лю на миг обомлел, но потом как ни в чем не бывало, с тем же блаженным выражением на лице, пошел в их сторону.

Когда он приблизился, многие заклинатели схватились за мечи. Множество пар глаз бдительно следили за каждым его движением. В какой-то момент Наньгун Лю, казалось, ощутил напряжение людей перед ним и, замедлив шаг, остановился в дрожащей тени раскачивающихся под порывами ветра деревьев.

— Господа…

Стоило ему нарушить тишину, как десятки заклинателей вмиг потеряли всякую сдержанность и невольно выступили вперед, а особо нервные даже вытащили из ножен свои мечи.

Но в ответ на эту явную агрессию Наньгун Лю неожиданно широко улыбнулся. Это выражение лица было слишком хорошо знакомо главам и старейшинам, стоящим в первых рядах. Именно такой доброжелательной и заискивающей улыбкой Наньгун Лю когда-то встречал их всех.

Глава Дворца Тасюэ не смогла скрыть своего потрясения:

— Это…

Несколько глав растерянно переглянулись. Все они понимали, что эта шашка Вэйци Чжэньлун выглядит слишком уж странно, и было непонятно, что задумал Наньгун Лю, и чего от него теперь ожидать[7]. Тем временем на глазах у всех бывший глава Жуфэн отряхнул свои рукава, аккуратно закатал их, после чего, подняв руки перед собой, опустился на колени и почтительно склонился до земли перед всеми наблюдавшими за ним заклинателями.

[7]葫芦里卖的是什么药 húlu lǐ mài de shì shénme yào хулу ли май дэ ши шэньмэ яо «что за зелье (он) продает в кувшине-тыкве» — обр. непонятно, какие (у него) намерения, что (у него) в рукаве припрятано.

— Айя, ничтожный смерд Наньгун Лю к вашим услугам, милостивые государи. Уважаемые гости, должно быть, приехали издалека. Простите этого ничтожного, что не встретил вас раньше...

Из-за его земного поклона большая часть мандаринов вывалилась из корзины и рассыпалась по земле.

Наньгун Лю еще раз поклонился до земли, после чего безо всякого стеснения снял со спины корзину и принялся собирать раскатившиеся в разные стороны мандарины. Закончив, он потер руки и с улыбкой спросил:

— Уважаемые гости, вы ведь пришли сюда, чтобы увидеться с Его Величеством?

Его величеством?!

От этого обращения Мо Жань мгновенно покрылся мурашками. В конце концов, именно так его называли на протяжении десяти лет, и теперь, услышав это «увидеться с Его Величеством», он привычно воспринял это так, словно речь шла именно о нем.

Остальные тоже пришли в замешательство. Они растерянно смотрели друг на друга, но никто не решался что-либо сказать. Сюэ Чжэнъюн даже издал натужный смешок, но никто не поддержал его.

Увидев, что его вопрос игнорируют, Наньгун Лю с некоторым сомнением почесал в затылке и осторожно уточнил:

— Эм, уважаемые гости, вы пришли, чтобы увидеться с Его Величеством?

Цзян Си: — …

Наньгун Лю был слегка обескуражен, но все же продолжил повторять свой вопрос:

— Уважаемые гости, вы ведь пришли, чтобы увидеться с Его Величеством?

— ...

— Уважаемые гос...

— Его Величество, это кто? — деловито перебил его Мо Жань.

— Его Величество — это Его Величество, — теперь, когда ему все-таки ответили, Наньгун Лю еще больше воодушевился и радостно продолжил. — Если вы хотите видеть Его Величество, то вам нужно подняться наверх. Однако он очень занят и, возможно, не сможет найти время, чтобы принять вас. Все-таки на его плечах лежит тяжкий груз забот о делах всего мира[8].

[8]大事 dàshì даши «большое деяние» — великое событие; решение задачи мирового масштаба; будд. просвещение (спасение) живых существ.

Даже в такой напряженной обстановке Сюэ Чжэнъюн больше не мог сдерживаться и расхохотался в голос:

— Значит это он у нас «заботится о делах всего мира»? Ха-ха, и о каких же мировых проблемах он собрался позаботиться? Играть с мертвецами в царь горы или развлекать самого себя партией вэйци, а может дергать за ниточки марионеток? Это он понимает под «заботой о делах всего мира»? Ха-ха-ха-ха, Сюй Шуанлинь и правда любит пошутить.

Между бровями Мо Жаня пролегла тревожная морщинка. Он осторожно поинтересовался:

— Это значит, что в данный момент Его Величество находится в храме Тяньгун. Мы ведь можем навестить его, несмотря на то, что он занят?

— Все верно, — ответил Наньгун Лю. — Конечно, вы можете подняться наверх, чтобы просить об аудиенции. Если он не будет принимать гостей, то вы сможете подождать в городе, пока государь не освободится, чтобы принять вас. Ладно, хватит разговоров, мне ведь тоже пора подниматься на вершину. Надо успеть доставить мандарины, пока они не закончились, а то Его Величество снова рассердится.

После этих слов он сразу же развернулся и пошел прочь, оставив за спиной недоуменно переглядывающихся людей.

— Как нам теперь поступить?

— Подниматься?

— А может это какая-то ловушка?..

Но Мо Жань уже взял на себя инициативу и вырвался вперед, быстро оставив далеко позади не только прочих заклинателей, но и Наньгун Лю с его мандаринами.

Тяжело дыша, Мо Жань первым достиг Храма Тяньгун. Остановившись перед главными воротами, чуть отдышавшись, он поднял голову и на миг обмер, только сейчас по-настоящему осознав, насколько великолепен этот похожий на дворец небожителей храмовый комплекс. Одни только огромные ворота могли заслонить небо и затмить солнце. Над их подавляющим сводом была искусно выгравирована желтая река смерти, впадающая в безбрежное небесное море, слева — проглатывающий солнце водяной дракон, а справа — огненный феникс, выплевывающий луну. Солнце и луна, а также щели между чешуйками дракона, ярко сияли расплавленным золотом и серебром, а спускающийся до самой земли хвост феникса поражал сиянием украшавших его жемчужин и самоцветов. На балках и стропилах крыши горели наполненные китовым жиром бронзовые лампы, зачарованный свет которых не погаснет и тысячу лет. В свете множества таких светильников сияющие золотом и яшмой Небесные Врата выглядели еще более впечатляюще и нереально.

Мо Жань подумал, что огромные двери очень тяжелые, и их не открыть без использования духовной силы, однако, стоило его пальцам коснуться створки, и Врата Дракона и Феникса[9] безо всякого усилия тут же широко распахнулись перед ним...

[9] 龙凤天门 lóngfèng lóngfèng лунфэн тяньмэнь «дракона и феникса небесные врата», где 龙凤 lóngfèng «дракон и феникс» — император и императрица; царственный; 天门 tiānmén «небесные врата» — ворота императорского дворца.

И в тот момент, когда Мо Жань смог ясно рассмотреть внутренний двор и парадный павильон Тяньгуна, он замер как вкопанный, не в силах сдержать дрожь в теле.

Это... это что за странное видение?

Глава 217 - Гора Цзяо. Внутри кошмара

Он шел по длинной дорожке парадного павильона храмового комплекса Тяньгун. Каждый камень под его ногами был словно покрыт наледью, в которой, будто в зеркале, отражался его силуэт.

Топ. Топ. Топ.

Каждый шаг гулким одиноким эхом отражался от стен огромного зала.

Вот только Мо Жань здесь был не один. Он шел по пустынной мощеной дорожке храма предков Духовной школы Жуфэн, которой, казалось, не будет конца, а по обе стороны от нее толпились люди: мужчины и женщины, молодые и старики, лица которых отражали самые разные эмоции.

Казалось, он в одиночестве идет по крепостной стене, разделяющей пополам огромный город: по однулевую руку от него были мертвецы из ордена Жуфэн, наподобие Сюй Шуанлиня, которых на его глазах линчевали и расчленяли, чтобы потом воскресить и снова казнить тысячей разных изуверских способов. С другой стороны от него царило необузданное веселье: люди без стеснения радовались жизни, пели и танцевали.

Он даже видел Ло Сяньсянь, которая, скорее всего, не имела ничего общего с оригинальной душой и, как и прочие ожившие трупы, была воссоздана иллюзией, похожей на ту, с которой он уже когда-то столкнулся на дне озера Цзиньчэн.

Волосы Ло Сяньсянь, сидевшей рядом с Чэнь Бохуанем, были собраны в строгий пучок замужней женщины. Эти двое улыбались и выглядели как счастливая пара молодоженов, что вышла развеяться на городском празднике. Увидел Мо Жань и улыбающуюся младшую дочь семьи Чэнь, которая сидела рядом с братом и невесткой и о чем-то весело болтала. Прильнувшая к Чэнь Бохуаню Ло Сяньсянь, услышав что-то забавное, прикрыла рот рукавом, однако приподнятые брови и смеющиеся глаза говорили больше, чем спрятанная улыбка.

Это была прекрасная сцена из грез, но по спине Мо Жаня вдруг пробежал холодок.

Он шел и шел по этому длинному коридору, где добро и зло, рай и ад были четко разделены посередине. Слева от него царили смех и улыбки, а справа — крики и стоны.

Казалось, он идет по тонкой грани между водой и огнем, светом и тенью. Стоило посмотреть налево, и перед ним возникла картина идиллии, где среди ярких цветов порхало множество бабочек, из монументальных колонн сочились и собирались в ручей струи кристально чистого вина. По берегам винной реки неспешно прогуливались люди, смеялись дети, кто-то читал книгу, кто-то пел и декламировал стихи, захмелевшие девы в похожих на облака пышных платьях томно возлежали на траве.

Стоило перевести взгляд направо, и его взору предстали раскаленные медные котлы с кипящим маслом, внутри которых извивались страдающие от невыносимой боли тела. Несмотря на то, что у многих грешников были вырваны языки, с холодным блеском в глазах, они продолжали сыпать проклятиями и рвать друг друга на части, словно дикие звери.

Среди них он заметил и бывшего настоятеля храма Убэй — того самого старого монаха, который единолично спланировал аферу с Наньгунами на собрании в Линшане. Старика окружали трое мужчин: каждый из них держал в руке маленький раскаленный добела ржавый нож для разделки мяса, которым они по очереди резали ему лицо, ноги и все что выше. Нанесенные порезы практически сразу же затягивались, и истязание продолжалось под крики старого монаха, больше похожие на нечленораздельный рев... судя по всему, ему уже вырвали язык.

Чем дальше шел Мо Жань, тем больший ужас испытывал.

Его тело била нервная дрожь, и ему уже не хотелось смотреть ни в одну из сторон, где множество знакомых и незнакомых ему людей рыдали и смеялись, злились и радовались.

Слева от него дева с нежным голоском тихо декламировала:

— В рождении и смерти обречены на одиночество. Влюбленные не могут позвать и отозваться на зов любимого[1]...

[1] Отрывок из китайской оперы 词醉《牡丹亭记 Воспоминания о Пионовой беседке》 по мотивам пьесы Тан Сяньцзу «Пионовая беседка».

Справа пронзительно вопила покусанная бешеными собаками женщина.

Половина его души видела свет, а половина — тьму, и это разделение было так же абсолютно, как добро и зло, противостоящие друг другу, словно черные и белые камни на доске для вэйци.

У Мо Жаня раскалывалась голова.

Он просто остановился и закрыл глаза, не желая больше смотреть на это слияние Девятых Небес и Чистилища.

Он просто стоял на месте, ожидая, когда следующее за ним воинство заклинателей, наконец, догонит его.

— Опавшие листья спугнули угасающий сон, брожу по цветочной пыли, считая опавшие лепестки[2]...

[2] Отрывок из китайской оперы《玉簪记 История нефритовой шпильки》高濂 Гао Ляня.

— Нет! Больше не нужно делать это со мной! Умоляю! Спасите... спасите меня…

Но голоса с обеих сторон били точно в цель, пробивая его душу, словно острые стрелы деревянную доску.

Он слышал, как Ло Сяньсянь ласково сказала своему мужу:

— Муженек Чэнь, цветы на мандариновом дереве у нас во дворе уже распустились. Давай я покажу их тебе?

Он слышал, как охваченная безумием бывшая глава ордена Цзяндун Ци Лянцзи дико хохочет:

— Блядство и прелюбодеяние? Ха-ха-ха! Да, я блядовала и прелюбодействовала с Наньгун Лю! Я шлюха, шалава, подстилка, распутница и змея подколодная... Я убила своего мужа, потому что сама захотела стать главой. Ха-ха-ха, вы все пришли, чтобы увидеть мое истинное лицо, ну так смотрите, какая я уродливая тварь, ха-ха…

Здесь все было собрано воедино.

Живые люди и покойники.

Реальность или иллюзия?

Черное или белое, добро или зло?

Звуки вокруг него постепенно становились похожими на приливные волны, что накатывали и отступали, чтобы с новой силой вновь накрыть его с головой. В какой-то момент ему показалось, что он видит и лунные блики, отраженные от темной и влажной чешуи пробивающихся сквозь толщу воды двух огромных драконов.

Это на самом деле два дракона?

Нет, это две моих души.

Рыча и изрыгая огонь и лед, сталкиваясь и переплетаясь, кусаясь и разрывая друг друга, два гигантских змея вновь сошлись в поединке.

Задрожала земля, содрогнулись горы.

Не в силах выносить эту безумную какофонию, Мо Жань заткнул уши, но даже это не помогло заглушить этот шум. В конце концов, не в силах это вынести, он хотел поднять руку, чтобы наложить заклинание безмолвия...

Резко открыл глаза и...

Все, что окружало его, вдруг исчезло.

Мо Жань содрогнулся от ужаса и замер в оцепенении…

Что произошло? Как все могло вот так внезапно пропасть куда-то?

Где он?

Почему его окружает лишь эта черная беспросветная темнота?..

Это иллюзия, созданная Сюй Шуанлинем?

Мо Жань огляделся, но вокруг него был только мрак и ничего более.

Сделав несколько шагов, он неуверенно крикнул:

— Учитель?

— Сюэ Мэн?

— Есть здесь кто-нибудь?

Никто не ответил. Мрак и мертвая тишина.

В жизни своей Мо Жань повидал немало бурь и штормов, но ничего не вызывало у него такого панического страха, как эта бескрайняя чернота. Он шел… Несмотря мурашки и озноб по всему телу, он упрямо продолжал идти вперед…

Внезапно Мо Жань увидел слабый свет, вспыхнувший где-то далеко впереди. Кажется, это и был выход, и он направился туда.

Вокруг него вдруг появилось множество людей, их лица были размыты, но он слышал, как они бормочут что-то, поспешно падая перед ним на колени.

Постепенно невнятное бормотание этих людей слилось в единую грохочущую на перекатах реку…

— Искренне желаем Наступающему на бессмертных Императору долгих лет жизни в равновесии с небесами.

Наступающему на бессмертных Императору?

Нет… Нет!

Он содрогнулся всем телом и бросился бежать со всех ног, но тысячи рук устремились к нему со всех сторон, пытаясь ухватиться за него.

— Ваше Величество!

— Наступающий на бессмертных Император — наш государь во веки веков!

— Пусть Небеса даруют Вашему Величеству долголетие, счастье, почет и процветание!

Вконец обезумевший Мо Жань ринулся навстречу свету, изо всех сил стараясь вырваться из этих невидимых рук:

— Нет… Это не я!.. Отстаньте... Вы все, с дороги!

— Наступающий на бессмертных Император…

Но эти голоса, словно бесплотные тени, неотступно следовали за ним, так что Мо Жань начал подозревать, что Сюй Шуанлинь каким-то образом околдовал все неприкаянные души этого мира, и теперь, распознав в нем сбежавшего из Ада призрака, все они пытались схватить его и вернуть назад.

— А почему Ваше Величество так поспешно уходит?

— Император! Император…

Неровной походкой Мо Жань продолжал идти вперед, устремив пылающий взор на пятно света впереди. Он хотел уйти, но эти стенающие духи загнали его в тупик, не давая проходу. Не имея возможности сбежать или спрятаться, он пришел в ярость и, развернувшись, вдруг выхватил свой меч и начал размахивать им, пытаясь рассечь прячущихся во тьме призрачных фантомов.

В этот момент выражением лица он скорее напоминал разъяренного волка или леопарда.

— Убирайтесь! — взревел он. — Вы все, не смейте прикасаться к этому достопочтенному! Проваливайте!

Голос его упал, лицо исказилось в скорбной гримасе.

Он услышал смешки и бормотание из темноты:

— Этот достопочтенный?

— Он сказал, этот достопочтенный... да... он так и сказал… этот достопочтенный…

— Ваше Величество, в чем мы ошиблись? В сердце своем кому как не вам знать, кто вы и откуда. Вы не можете убежать от себя.

Выставив перед собой меч, Мо Жань попятился, остервенело тряся головой:

— Нет, это не так... Все не так…

Черный дым, который он только что разрубил, снова сгустился перед ним в неясную тень, которая шаг за шагом начала наступать на него.

Он услышал тихий шепот:

— Не так?

— Я не Наступающий на бессмертных Император!

— А кто ты, если не Наступающий на бессмертных Император? — неясный и мягкий голос напоминал тонкую струйку дыма, едва различимую за тонким полупрозрачным летним пологом. — Конечно же это ты! Каждый долг имеет своего хозяина, и ты не можешь сбежать от ответственности…

— Но ведь все кончено! — теперь Мо Жань в упор смотрел на клубящийся перед ним силуэт. — Он умер! Наступающий на бессмертных Император умер под пагодой Тунтянь. С тех пор как он лег в могилу, это не имеет ко мне никакого отношения. Я просто… я просто…

Тень едва слышно хмыкнула и с тонким, как цветочный лепесток, намеком на иронию, уточнила:

— Ты просто... кто?

Мо Жань: — …

— Ты просто перевоплотившаяся душа? — спросил призрак. — Просто наделенная чужой памятью смертная оболочка? Просто невинная жизнь, живущая в тени Наступающего на бессмертных Императора? А может... ты просто сон?

Если до этого гнев Мо Жаня помогал ему справиться со страхом, то как только прозвучала эта фраза, все его эмоции замерзли вместе с кровью, что застыла в жилах, превратившись в ломкий лед.

Он впал в ступор, какое-то время просто не реагируя ни на что, а когда все же попытался заговорить, то долго не мог выговорить ни одной фразы. Наконец, он открыл рот и с трудом выдавил из горла лишь одно вязкое обрывочное слово:

— Сон?

— Ты всегда верил в то, что переродился, но кто может сказать наверняка, а так ли это? Почему именно твое видение является правдой? Ты или я — кто из нас реален в данный момент? — дым постепенно обретал форму, превращаясь во все более отчетливый образ. — Ты сказал, что умер под пагодой Тунтянь, но теперь стоишь здесь живой и здоровый... Ты действительно умер?

Мо Жань еще пристальнее вгляделся в этот черный дым.

Он больше не дрожал. Просто ему было так холодно, словно он упал в ледяную прорубь и теперь медленно погружался в бездну, у которой не было дна.

Как же холодно.

Он действительно умер?

Холод Дворца Ушань, казалось, все еще не выветрился из его костей. Пламя факелов восставших девяти духовных школ, словно огромная шипящая огненная змея, обвила подножие горы, изготовившись ужалить его за шею.

Казалось, Сюэ Мэн только что стоял перед ним и, ослепнув от слез, безжалостно требовал:

— Мо Жань, верни мне моего Учителя!

Он действительно умер?

Он помнил, как принятый им яд проник в его сердце и легкие, как, шатаясь, он добрался до пагоды Тунтянь, с трудом забрался в вырытую могилу и лег в гроб.

Распустившиеся цветы яблони окутали его своим нежным ароматом, тени веток и облака падающих лепестков заслонили небо.

Он сомкнул веки…

— ...А потом ты открыл глаза и вернулся в тот год, когда тебе только исполнилось шестнадцать и все еще можно было исправить, верно?

Похоже, эта черная тень в самом деле могла читать его сердце, как открытую книгу. С низким смешком она вкрадчиво продолжила:

— Ты вернулся в то время, когда Пик Сышэн не был разрушен. Хотя впоследствии орден Жуфэн вновь превратился в выжженную землю, но на этот раз это сделал не ты. Е Ванси не умерла, так же как и Ши Минцзин. Ты смог разобраться в своих чувствах, осознал, что влюблен в Чу Ваньнина и стал образцовым наставником Мо, чтобы он, наконец-то, принял тебя. Тебе кажется, что ты освободился от пут прошлого, ведь теперь ты — молодой герой, один из лидеров праведной армии заклинателей, что пришла схватить и покарать злодея Сюй Шуанлиня...

Повисла мертвая тишина.

На шее Мо Жаня вздулись вены, а сердце отчаянно заколотилось, грозясь выскочить из груди.

У тени не было лица, но он точно знал, что в этот момент она пристально смотрит на него. Смотрит в упор, не отрываясь, изучая его...

— Размечтался!

Холодный меч пронзил его сердце, ядовитые зубы вонзились в шею.

Мо Жань почувствовал, как отчаяние разливается по его телу, словно смертельный яд, который он принял, когда ему было тридцать два года… проникает в печень и желчный пузырь... просачивается в сердце…

— И вовсе ты не переродился. Ты мертв и все мертвы. Хотя Сюэ Мэн все еще жив, но до глубины души ненавидит и презирает тебя, — сказала тень. — А теперь проснись, открой глаза, Наступающий на бессмертных Император, ведь ты все еще Повелитель Тьмы.

— Нет…

Услышав этот тихий и надломленный голос, который, казалось, бессчетное количество раз разбили и склеили вновь, Мо Жань далеко не сразу смог понять, что он принадлежит именно ему…

— Нет, все не так…

Вложив всю свою отвагу в каждую каплю крови и в каждую кость своего тела, он широко открыл глаза, в которых уже можно было разглядеть первые признаки подступающего безумия...

— Ты лжешь! Это невозможно! Это совершенно невозможно!

Тяжело дыша, он снова рубанул мечом по туманной фигуре перед собой.

Облако черного дыма снова рассеялось...

Но голос, полный неприкрытого сарказма, и не думал затихать:

— Вру? Но, Ваше Величество, почему бы вам не опустить взгляд? Что сейчас Вы держите в своей руке?

Глава 218 - Гора Цзяо. Возвращение государя

[1] 君 jūn цзюнь — государь, господин; отец; эпист.: Вы; милостивый государь.

Он опустил голову.

Опустил голову и…

Казалось, кровь в его жилах потекла в обратном направлении, а в ушах загудело и зажужжало. Ведь перед ним был... Бугуй.

Он держал в руке то самое непревзойденное божественное оружие, что прошло с ним через сотни битв, его меч Бугуй!

Словно полная злобы коварная черная птица, длинный меч появился посреди этой непроглядной тьмы. В тонкой рукояти и закаленной стали чувствовалась неукротимая мощь и опасная грация истинно танского меча[2], что не нуждался в ножнах. Сложно было не узнать его…

[2] 唐刀 tángdāo тандао — прямой меч периода династии Тан 唐 618—906 гг.

На инкрустированном в рукоять золотом кольце было написано:

Бугуй… Без возврата…

Помню цвета яшмы поле зеленое, помню тот киноварный мост[3].

[3] 碧野朱桥 bìyě zhūqiáo бие чжуцяо «как яшма поле зеленое и киноварный мост» — аллегория для описания чувства ностальгии при воспоминании о расставании с первой/юношеской любовью.

Минул еще один год, государь так и не вернулся[4] домой.

[4] 不归 bù guī «без возврата» — не вернуться (домой).

От переводчика: исходя из этих строк, можно предположить, что государь (цзюнь), который не вернулся (бу гуй) домой — это не столько император, сколько Чу Ваньнин, которого больше не вернуть, как и ушедшую юность/первую любовь.

Боль была такая, словно его ударило молнией. Свет в сузившихся до размеров кончика иглы зрачках почти погас. Лицо стало бледнее, чем у мертвеца и свирепее, чем у самого злобного призрака.

— Нет... Нет… Нет!.. Не надо!

В отчаянии он отбросил Бугуй, но привязанное к его сердцу божественное оружие не упало на землю, а просто само вошло в ножны на его поясе.

— Нет! — запаниковавший Мо Жань попытался призвать Цзяньгуй, но тот не отозвался. Он снова и снова призывал его, но божественная плеть из алой ивовой лозы так и не откликнулась на его зов.

Не было Цзяньгуя, не было его ивовой плети.

Теперь только Бугуй был готов следовать за ним.

— А сейчас ты мне веришь?

На этот раз призрачная фигура сгустилась еще быстрее, почти мгновенно сформировав из клубящегося вокруг черного тумана конечности, торс и голову…

Мо Жань отказывался верить.

Он решительно отказывался в это верить.

Не удостоив облако черного дыма даже прощальным взглядом, он бросился бежать к видневшемуся в конце тоннеля свету.

Это была иллюзия, созданная Сюй Шуанлинем... это просто иллюзия…

Нужно добраться до источника света, и все будет кончено.

Он бешено мчался в ту сторону, не разбирая дороги.

И тут его предплечье опять ухватила чья-то рука.

Не желая обращать внимания на назойливого призрака, Мо Жань сбросил руку наглеца и сердито закричал:

— Проваливай! Проваливай отсюда! Что есть правда? Можешь ли ты лучше меня знать, что есть правда? Я знаю, что все было реально! Он хорошо ко мне относится — это правда! Он не умер — это правда! Разве может быть ложью все то, что мы испытали вместе с ним на протяжении всех этих лет?! Озеро Цзиньчэн, Персиковый Источник, Призрачное Царство и город Цайде, где мы поженились и навек сплели наши волосы…

Его пламенную речь прервал мягкий тихий вздох:

— А-Жань, а почему ты не помнишь, как мы связали наши волосы?

Резко оглянувшись, он увидел, как черный туман еще сильнее сгустился, приняв форму прекрасной девы, чье лицо было изысканнее цветущего лотоса. Воистину, поразительная красота этой женщины не имела себе равных в мире людей. Она нежно прильнула к нему, положив ему на грудь украшенную многочисленными драгоценными шпильками прелестную головку. У нее была та же прическа, что и в день их свадьбы, да и одета она была в точно такое же ярко-красное платье.

— Помнишь, на горном пике Сюйин, когда я не смогла больше идти, ты понес меня на спине. Тогда ты сказал мне, что с этого момента я не должна называть тебя «Ваше Величество», а могу обращаться к тебе только по имени «А-Жань». Неужели ты забыл даже это?

Ее улыбка была мягче травы, однако руки обладали невероятной силой.

Мо Жань с большим трудом вырвался из ее крепких объятий. От мертвой хватки этой женщины у него на запястьях появились багровые синяки. Нет, это определенно была не Сун Цютун... Оставив ее позади, он упрямо продолжил двигаться вперед... Белый свет сиял все ближе и ближе…

Казалось, на уровне инстинктов он точно знал, что именно там находится выход.

Вон там... Просто надо дойти…

Он услышал, как позади него Сун Цютун рассмеялась, а потом сказала:

— Ваше Величество, и куда это вы так спешите? Чу Ваньнин мертв, вы ведь сами сжили его со свету, куда же вы теперь так стремитесь попасть?

— …Там что-то есть…

На самом деле, он ничего уже и не слышал. Вырвавшись из когтей требующих его жизнь призраков и подавляющего его веру в себя злого духа, он отодвинул все звуки на задворки своего сознания и помчался со всех ног туда, где вдалеке маячил белый свет. С каждым его шагом он становился все ярче и ярче, сам же Мо Жань был похож на утопающего, который, оттолкнувшись от дна, изо всех сил двигает руками и ногами, прорываясь сквозь толщу воды, отчаянно пытается достигнуть поверхности моря.

И вдруг!

Мрак исчез. Он вынырнул из темноты и оказался в наполненном величественным белым сиянием бескрайнем пространстве.

Мо Жань задыхался, ноги все еще подкашивались от слабости, а дыхание было частым и глубоким, как у только что вынырнувшего из воды человека. Ему никак не удавалось приспособиться к слепящему свету, поэтому пришлось поднять руку, чтобы прикрыть глаза. Через какое-то время он услышал щебетание птиц и почувствовал слабый аромат цветущей яблони.

Мо Жань медленно открыл глаза.

И где же он?

Первое, что он увидел, были ветви пышно цветущей крабовой яблони, похожие на вытканные на парче облака цвета алой зари.

Нет, определенно, это место не имело ничего общего с храмом Тяньгун ордена Жуфэн.

Эта иллюзия... неужели она все еще не закончилась?

Его разум и сердце затрещали по швам и начали медленно разваливаться на части. Он вдруг потерял уверенность в том, кто он такой, где сон, а где явь.

Он сел, и упавший на кончик его носа яблоневый цветок вспорхнул ему на колено.

Он… сел?

Только в этот момент Мо Жань осознал, что до этого лежал, и сейчас все выглядело так, словно он только что очнулся от кошмара. Оглядевшись, он увидел, что над ним нависает пагода Тунтянь Пика Сышэн, а сам он в полном одиночестве сидит в абсолютно черном открытом гробу.

В тот же миг Мо Жань почувствовал, как лютый холод сковал его тело до кончиков пальцев.

Отойдя от первого шока, он медленно встал и, пошатываясь, выбрался из гроба. Перед ним стоял надгробный камень, на котором не было выбито ни единого слова. Рядом с ним стояла чашка с пельменями и несколько пиал с его любимыми закусками. Он долго смотрел на них, после чего опять уставился на гроб.

Нет…

Нет.

Кошмар еще не закончился.

Он провалился на еще более глубокий уровень кошмара или же на самом деле уже очнулся?

Могли ли слова той призрачной тени оказаться правдой?

Неужели он действительно просто принял яд, лег в гроб под пагодой Тунтянь и увидел долгий и очень детальный сон? Во сне все… все это…

Однако в этой иллюзии все было совсем не так, как он помнил. Тогда, перед своей смертью, он точно прогнал всех прочь, но теперь уже на полпути ему навстречу выбежала группа людей, среди которых был служивший ему на протяжении многих лет старик Лю. В руках у старого слуги была шкатулка, а морщинистое лицо лучилось от радости:

— Ваше Величество, Божественная Панацея Возрождения[5] найдена! Это и есть Божественная Панацея Возрождения!

[5] 重生仙药 chóngshēng xiānyào чжуншэн сяньяо «второго рождения/возрождения божественное лекарство». В мифах и легендах 仙药 xiānyào — волшебное средство (обычно в виде пилюли/таблетки), созданное богами, приняв которое, можно стать бессмертным.

Он резко остановился.

Вместе со старым слугой люди вокруг него почтительно преклонили колени. Дрожащие иссохшие руки старика Лю протянули Мо Жаню парчовую шкатулку. Срывающимся хриплым голосом он объявил:

— Это божественная панацея! То самое чудодейственное средство, что Ваше Величество так долго стремились обрести. Наконец-то, боги услышали наши молитвы и послали нам эту малость.

Ошарашенный Мо Жань пробормотал:

— Нет… Разве я не прогнал вас? Я ведь приказал вам всем спуститься с горы?

Услышав его слова, смертельно побледневшие слуги начали повинно кланяться до земли. Даже на лице старика Лю отразился панический страх:

— Ваше Величество, отчего же вы хотите прогнать нас? На самом деле, неужели этот старый слуга больше не может хорошо послужить вам? Ваш старый слуга…

— А как насчет Десяти Великих орденов?

Смущенный старик Лю поднял на него непонимающий взгляд:

— Что за Десять Великих орденов? Ваше Величество, что с вами?

Не зная, как объяснить, Мо Жань потянул его из рощи обратно к пагоде Тунтянь, чтобы указать на место своего прижизненного захоронения:

— Посмотри туда, я только что спал там, я…

Обернувшись, он обнаружил, что гроб и могила исчезли.

Там были только могилы его императрицы и наложницы, на надгробиях которых, словно собачьим когтем, были нацарапаны данные им Мо Вэйюем посмертные имена.

Мо Жань: — …

Старик Лю с тревогой спросил:

— Ваше Величество, что случилось?

— Я... — Мо Жань в оцепенении уставился на две могилы. Его разум пребывал в полном смятении. В какой-то момент он понял, что все это было подделкой, но затем его сознание опять потеряло ясность, так что ему стало сложно сказать, где и в каком году он сейчас находится.

Старик Лю со вздохом сказал:

— Ваше Величество слишком обеспокоен. Вам приснилось что-то?

— Это не сон... — пробормотал смертельно побледневший Мо Жань. Не в силах поверить, он снова и снова качал головой. — Нет, конечно это сон… — какое-то время он бубнил себе под нос противоречащие друг другу утверждения, а потом вдруг резко повернул голову и уставился на старика Лю. — Так что там насчет панацеи для возрождения?

Старик снова протянул ему шкатулку, но Мо Жань не стал брать ее, а просто открыл крышку. Внутри лежала сияющая мягким светом, белая, как нефрит, таблетка.

Дрожащими пальцами Мо Жань осторожно взял ее и, судорожно сглотнув, тут же направился в сторону Павильона Алого Лотоса.

Однако прежде чем он успел сделать первый шаг, старик Лю внезапно схватил его за рукав. Нервы Мо Жаня были словно туго натянутые струны, что могли порваться при любом неосторожном движении пальцев. Он повернул голову и раздраженно спросил:

— В чем дело?

Старик Лю, который еще минуту назад был весьма покорен и любезен, вдруг потемнел лицом. Со странным блеском в глазах, он мрачно сказал:

— Ваше Величество, а вы направлением не ошиблись?

— Что ты хочешь этим сказать?..

— Место, куда следует отправиться Вашему Величеству, — это Платформа Призыва Души[6], — пока старик Лю говорил, нарочито медленно растягивая слова, прочие слуги окружили их плотным кольцом. — Ваше Величество, разве все эти годы вы денно и нощно не размышляли о том, как воскресить вашего старшего соученика Ши Минцзина?

[6] 招魂台 zhāohún tái чжаохунь тай «платформа/помост/башня для призыва душ умерших».

— Я…

— Теперь, когда Божественная Панацея Возрождения в ваших руках, почему Ваше Величество вместо того, чтобы отправиться к Платформе Призыва Души спешит в Павильон Алого Лотоса? — тихо и мрачно спросил старик Лю. — Ради этого метода возрождения император истребил несчетное множество людей и сравнял с землей Духовную школу Жуфэн, утопив этот мир в реках крови и слез. Возможно ли, что после всех этих деяний, в конечном итоге Его Величество готовы переступить через свои первоначальные намерения и положить эту чудодейственную таблетку в рот другого человека?

Душа Мо Жаня пришла в смятение. Крепко сжав в руке таблетку божественной панацеи, он пробормотал:

— Ты не понимаешь.

— Ваше Величество, вам нужно пойти на Платформу Призыва Души, вы не должны ходить в Павильон Алого Лотоса, — призрачные лица со сверкающими страшным потусторонним светом глазами окружили его, — Ваше Величество, вам нужно пойти на Платформу Призыва Души, вы не должны ходить в Павильон Алого Лотоса!

Мо Жань, готовый до последнего вздоха защищать попавшую в его руки божественную панацею, смертельно побледнел:

— Вы все, убирайтесь с моего пути!

— Ваше Величество, вам нужно пойти на Платформу Призыва Души…

— Прочь с дороги!

Когда он схватился за ледяную рукоять Бугуя и направил свой меч на эти пародии на людей, они, казалось, на мгновение съежились, но затем их зрачки стали длинными и узкими, как у змей, а губы искривились в насмешливых ухмылках.

— Ты получишь по заслугам…

— Думаешь, ты можешь что-то изменить?

— Хочешь нарушить обещание.

— Какой непостоянный, раньше-то по другому пел.

— Эй, разве такой бессердечный человек достоин обладать божественной панацеей?

— Нужно вернуть божественную панацею! Отберите ее у него!

Защищая божественную панацею, одним взмахом меча Мо Жань проложил себе кровавую тропу и устремился к горе Наньфэн Пика Сышэн. Сон это или реальность, он точно знал, что Чу Ваньнин был там... живой или мертвый. Он должен был пойти туда, он должен быть рядом с Чу Ваньнином, чтобы его душа обрела покой.

Когда Мо Жань подбежал к границе барьера, накрывающего Павильон Алого Лотоса, старик Лю и все остальные его преследователи остались далеко позади.

Бросив один короткий взгляд назад, он закрыл за собой калитку из зеленого бамбука. Ему не хотелось видеть здесь посторонних людей. Пока в этом Павильоне Алого Лотоса есть он и…

— Учитель?

Его глаза расширились от удивления, когда он увидел Чу Ваньнина, в одиночестве стоящего под цветущей яблоней. Его волосы были собраны в высокий хвост, на руках сверкали металлические перчатки. Судя по сосредоточенному выражению лица, он был полностью поглощен предпусковой отладкой почти завершенного Ночного Стража. Поднялся ветер. Сорванные с ветвей бледно-розовые лепестки первым снегом упали на ступени лестницы и легкой рябью зашелестели по заваленному инструментами столу.

Глаза Мо Жаня увлажнились и покраснели, горло перехватило от подступивших рыданий.

— Учитель…

Услышав его голос, Чу Ваньнин поднял голову. Этот человек так увлекся, что прихватил зубами маленький напильник. Увидев Мо Жаня, он с некоторым удивлением вытащил напильник изо рта и, выпрямившись, кивнул ему:

— Почему ты здесь?

Глава 219 - Гора Цзяо. Не покидай меня

Мо Жань не ответил. Возможно, потому, что не мог найти нужных слов, он шагнул вперед и просто обнял Чу Ваньнина.

— Что с тобой такое?

В руках Мо Жаня было теплое тело под немного холодящей пальцы одеждой.

— Почему ты плачешь?

Он все еще не мог понять, что это: сон или явь?

Он знал только, что в Павильоне Алого Лотоса больше не было холодного как лед, тела Чу Ваньнина. Его учитель был все еще жив, все еще обеспокоен тем, что суставы его Ночных Стражей недостаточно гибкие, и все еще раздумывал о том, что лучше использовать для покрытия: тунговое масло или прозрачный лак.

Сейчас казалось, что этого достаточно.

Какое-то время он был настолько поглощен этим, что расхотел просыпаться.

Вместе с Чу Ваньнином они тихо и мирно закончили работу над Ночным Стражем. Была уже поздняя ночь, когда он потащил Чу Ваньнина обратно в комнату, как и в той первой жизни, то и дело обнимая и касаясь губами шеи, ушей и висков.

Обычно Чу Ваньнин не был таким послушным и рано или поздно всегда показывал свой скверный нрав, что, впрочем, лишь еще больше подзадоривало его.

Вот и на этот раз, когда удовольствие в постели достигло пика, Чу Ваньнин не дал чувствам просочиться наружу, прикусив нижнюю губу, чтобы сдержать развратные стоны. Даже когда его глаза застлала влажная дымка вожделения и сил сдерживаться не осталось совсем, он просто судорожно хватал ртом воздух и хрипло дышал, но стойко молчал до последнего.

Свеча не была потушена, и мягкий рассеянный свет от нее падал на лицо человека под ним. В этот момент, видя его таким смущенным и растерянным, Мо Жань чувствовал, что просто сходит с ума от захлестнувшей его любви. Он смотрел и не мог наглядеться на Чу Ваньнина, впитывая в себя каждую черточку — эти брови вразлет, черные глаза и угасающий свет свечи, отраженный в них.

Тень от свечи трепетала, словно упавший в глубокий пруд лепесток яблони.

С каждым движением Мо Жаня этот лепесток взмывал вверх и жалобно трепетал, рождая волны ряби. В конце этого танца света и тени влажный туман выскользнул из уголков глаз Чу Ваньнина и был тут же жадно сцелован Мо Жанем.

Ему было прекрасно известно, что за человек Чу Ваньнин. Если бы Наступающий на бессмертных Император не использовал любовные зелья, ему было бы трудно получить от него какой-либо отклик, а значит и в полной мере насладиться плотскими радостями разделенного удовольствия. Самоконтроль Чу Ваньнина, действительно, был настолько невероятным, что это и правда было достойно сожаления.

Ну и что с того?

Если в итоге он не мог сдержать слез и скрыть от него свое учащенное дыхание. Даже если Чу Ваньнин не плакал, ему достаточно было просто наблюдать, как он пытается сдержать рвущиеся из горла стоны, как его покрасневшие глаза теряют фокус, а крепкая грудь тяжело вздымается и опускается.

Всю ночь они качались на волнах страсти и, обнявшись, легли спать лишь поздно ночью[1].

[1] 寅时 yínshí иньши «час инь/тигра» время от 3 до 5 утра.

Мо Жань заключил в кольцо рук его потное, разгоряченное тело, запечатав его в свою влажную, пышущую жаром плоть, склеившись с ним даже висками, ушными раковинами и скулами. Еще довольно долго он нежно целовал мочку уха Чу Ваньнина, все крепче сжимая его в своих объятиях.

— Все хорошо, Учитель. Теперь, когда ты рядом со мной, все хорошо.

С этими словами он заснул.

А когда снова открыл глаза, то испытал приступ панического страха, не обнаружив Чу Ваньнина на кровати рядом с собой.

— Учитель?!

Он резко поднялся и сел.

А потом увидел Чу Ваньнина, стоящего у полуоткрытого окна. Уже светало, за окном моросил дождь.

Мо Жань облегченно вздохнул и протянул руку:

— Учитель, иди сюда…

Однако Чу Ваньнин не сдвинулся с места. Аккуратно одетый в свои неизменные белоснежные одежды, он спокойно посмотрел сверху вниз на лежащего на кровати мужчину. Вглядевшись в его лицо, Мо Жань внезапно почувствовал, как в его сердце поднялась волна тревоги.

Чу Ваньнин сказал ему:

— Мо Жань, мне пора идти.

— Идти? — он замер в оцепенении. Постель все еще хранила тепло чужого тела, на подушке лежало несколько вырванных в порыве страсти длинных волос, а в воздухе витал слабый запах похоти. Чу Ваньнин стоял прямо перед ним, но, казалось, между ними было бескрайнее море. Почувствовав его отчуждение, Мо Жань встревожился не на шутку. — Куда ты собрался? Павильон Алого Лотоса — твой дом. Мы уже дома, куда еще ты хочешь пойти?

Чу Ваньнин покачал головой и, повернув лицо к окну, за которым забрезжил серый рассвет, сказал:

— Времени нет, уже светает.

— Ваньнин!

Мо Жань только на миг закрыл глаза, а когда открыл их, то понял, что комната пуста. В ней не осталось ничего от Чу Ваньнина...

В панике он вскочил с постели и, наспех накинув одежду, без носков и обуви, спотыкаясь, выскочил за дверь.

Поднявшийся ночью сильный ветер сбил с веток роскошный яблоневый цвет, обнажив неприглядную голую кору. Осыпавшиеся цветы сплошным ковром покрывали ступени и стол, на котором все еще лежал законченный ими Ночной Страж. Металлические перчатки и напильник были небрежно отброшены в сторону, как будто Чу Ваньнин только что ушел и мог вернуться в любой момент.

— Ваньнин? Ваньнин!

В отчаянии Мо Жань бегал по Павильону Алого Лотоса, пытаясь отыскать его, но продолжал старательно обходить пруд с лотосами, подсознательно не решаясь пойти к нему… Нет, он не смел идти...

И все же, в конце концов, совсем пав духом, он направился именно туда.

Босыми ногами он неохотно ступал по холодным, как лед, камням мощенной серо-голубым известняком дорожки.

Он был еще на приличном расстоянии от пруда, когда увидел его. Взгляд Мо Жаня очень медленно скользнул с белых пальцев ног до полностью лишенного красок жизни лица.

Все еще не веря, он широко открыл глаза, уставившись на человека, лежащего в пруду с лотосами. Именно таким он видел его в прошлой жизни каждый день на протяжении последних двух лет вплоть до собственной смерти.

Чу Ваньнин лежал среди цветущих лотосов. С нетронутым тлением телом, в чистой белоснежной одежде, разве можно было отличить его от живого?

...Разве можно отличить?!

Все ближе. Шаг за шагом.

Ближе.

Еще ближе.

Если он будет продолжать двигаться вперед, то рано или поздно доберется до края пруда и оттуда с легкостью сможет рассмотреть каждую ресницу, слегка нахмуренные даже после смерти брови вразлет и закрытые глаза феникса, что больше никогда не увидят этот мир.

В итоге, дойдя до конца дорожки, он замер в нерешительности и опустился на колени.

Колени глухо ударились о холодный камень. Какое-то время все, что он мог, — это, свернувшись как червяк, дрожать всем телом. А потом Мо Жань вдруг вспомнил о божественной панацее, которую дал ему старик Лю — той, что способна вернуть к жизни мертвого человека. Пальцами, дрожащими не от страха, а от охватившего его безумного ликования, он начал судорожно рыться в своем мешочке цянькунь, одну за другой вынимая хранимые там вещи.

— Божественная панацея... божественная панацея... Мне нужна божественная панацея, способная воскресить мертвого... божественная панацея? Где божественная панацея?!

Вытряхнув из мешочка все содержимое, он перевернул его вверх дном, потом тщательно прощупал каждый внутренний шов.

Ничего…

Божественная панацея исчезла. Внутри мешочка ее не было.

А может быть, ему просто приснилось, что он встретил старика Лю и получил от него божественную панацею?

Нет, на самом деле, все это было его сном, где один кошмар переходил в другой…

Его сознание словно распалось на части, тело обмякло. Охваченный отчаянием, он поднял руки, чтобы потереть щеки и веки, безумно бормоча:

— Нет, она должна быть там… Я ясно помню, что положил ее туда. Божественная панацея… у меня есть божественная панацея… у меня есть… есть...

Он снова искал. Опустившись на колени перед мертвым телом Чу Ваньнина, он снова и снова лихорадочно искал. В его глазах все ярче разгорался ужасающий огонь подступающего безумия, голос становился все более сдавленным и отчаянным. В конце концов, он не выдержал и, согнувшись в три погибели, разрыдался.

— Я положил ее сюда! Я точно помню, что положил ее сюда!

Мо Жань смахнул ладонью валявшийся перед ним хлам. Бесчисленные фарфоровые бутылочки со звоном разлетелись в разные стороны, некоторые из них даже разбились. Не чувствуя ничего, безразличный ко всему, он пополз на коленях по этим впивающимся в плоть осколкам к человеку, лежащему в пруду с лотосами.

Наконец, он вытащил его из пруда и крепко обнял холодное тело.

Это было то, что он всегда хотел сделать в своей прошлой жизни, но так и не сделал.

Он держал на руках труп Чу Ваньнина. Моросил дождь и небо постепенно светлело, но к ним двоим все это не имело никакого отношения. Он плакал, обнимая холодное тело, прижимался к нему щекой, целовал переносицу, ресницы и губы.

— Учитель... прошу тебя... позаботься обо мне... я умоляю тебя…

В этот момент его сгорбленная фигура наложилась на тень того маленького сироты, который когда-то на общественном кладбище упал на гниющее тело своей матери и, рыдая, умолял случайного прохожего похоронить его вместе с ней.

В тот год ему исполнилось пять лет. Пятилетний ребенок поклялся, что больше никогда не допустит, чтобы у него на глазах плоть любимого человека гнила, превращаясь в грязь.

В мгновение ока пролетели годы, и вот тридцатидвухлетний Наступающий на бессмертных Император держал на руках труп своего учителя. То безумно хохоча, то горько плача, он снова и снова нежно ласкал его безжизненное тело.

Это мертвое тело практически не отличалось от того, каким оно было при жизни. Мо Вэйюй в самом деле смог сделать так, что мертвец не гнил и выглядел как живой. На щеках трупа даже было что-то похожее на румянец, поэтому со стороны он выглядел как мирно спящий человек.

На этот раз он не умолял кого-нибудь похоронить его вместе с Чу Ваньнином.

Но этого и не требовалось, ведь Наступающий на бессмертных Император похоронил себя заживо. На следующий день после смерти Чу Ваньнина на их поминках он выпил целый кувшин «Белых цветов груши» и впоследствии каждый день лишь остервенело прожигал свою жизнь[2], мечтая упокоиться рядом с живым трупом в гробнице под названием Павильон Алого Лотоса. В тот день и все последующие он и правда только все глубже зарывал себя в землю.

[2] 醉生梦死 zuìshēng mèngsǐ цзуйшэн мэнсы «жить как во хмелю и умереть как во сне» — обр. в знач.: жить сегодняшним днём; влачить бесцельное существование и вести разгульную жизнь, не думая о завтрашнем дне.

— Учитель, прошу тебя, позаботься обо мне…

— Мо Жань!

— Ты… просто позаботься обо мне…

Он смутно слышал, как знакомый голос зовет его. Снова погрузившись в непроглядный мрак, он, словно утопающий, что увидел плывущее рядом дерево, уцепился за него. От боли сдавило грудь и перехватило дыхание, и когда кто-то протянул ему руку, он, хватая ртом ускользающий воздух, мертвой хваткой вцепился в ладонь этого человека:

— Не покидай меня, я больше не буду творить зла и больше никогда не обижу тебя.

Мо Жань поймал пальцы этого человека и переплел их со своими.

Он почувствовал слабый аромат цветущей яблони.

— У меня есть божественная панацея возрождения, но... не знаю почему, я не могу ее найти… не могу найти, но ты ведь можешь остаться, пожалуйста... — он потянулся к теплу чужого тела и без колебаний крепко обнял его, — пожалуйста, не покидай меня, уж лучше... уж лучше я умру.

— Мо Жань! Очнись!

Однако он никак не мог проснуться. Его душевная боль была глубже, чем море, и он тонул в ней, не в силах вынырнуть на поверхность.

Его горло сдавили рыдания. Когда он крепко обнял позвавшего его по имени человека, его ресницы стали влажными от слез.

— Человек, которому лучше будет умереть, — это я, Учитель...

— Сукин сын! Ты чего это удумал?! Эй!

Внезапно к нему подбежал какой-то человек и, схватив его за грудки, начал трясти. Потом все вокруг него завертелось, превратившись в настоящий хаос. Кто-то разомкнул его зубы и начал лить ему в рот холодную воду.

Мо Жань вдруг почувствовал, как по всему его телу пробежал холодок. Вода, что оказалась холоднее тысячелетнего льда, почти заморозила его внутренности.

Он резко открыл глаза!

Первым, что увидел Мо Жань, когда очнулся, было мрачное лицо Цзян Си, державшего в руке бутыль из голубовато-зеленого нефрита, содержимое которой он, очевидно, только что влил в него.

— Я...

Как только он открыл рот, то ощутил, что ему в горло словно песок насыпали, и он больше не может произнести ни слова.

Оглядевшись, он обнаружил, что снова вернулся в храм предков Жуфэн. Его одежда была мокрой от холодного пота. Окружающие люди как-то странно смотрели на него, особенно побледневший до синевы Сюэ Мэн, лицо которого почему-то совсем уж перекосило.

Он лежал на коленях у Чу Ваньнина, крепко обняв его двумя руками за талию.

Мало того что строгое одеяние уважаемого наставника Чу оказалось изрядно помято спящим Мо Жанем, так еще и верхний халат соскользнул с плеча.

Мо Жань: — ...

Он… он ведь не сказал ничего такого, чего не следовало говорить?

Хотя на лице Чу Ваньнина читалось некоторое смущение, ему все же удавалось сохранять внешнее спокойствие:

— Почему ты в одиночку убежал вперед? — пожурил его он.

— Учитель, я... только что я...

— Ты попал в плен кошмара, — Цзян Си убрал нефритовую бутыль и, поднявшись на ноги, взглянул на него сверху вниз. — Отдохни немного, я дал тебе «Разбивающую сон ледяную воду». Сейчас ты чувствуешь лютый холод, но это скоро пройдет.

В глазах Мо Жаня, все еще не оправившегося от своего страшного сна, какое-то время читались растерянность и смятение. После долгого молчания он пробормотал:

— Кошмар? Но я был очень осторожен и я не... не заметил никаких следов использования магии...

Услышав его слова, несколько раздраженный Цзян Си решил показать свои острые когти и клыки:

— Магия? Разве не глупо все в мире сводить к этому?

Все присутствующие: — ...

— Ты правда думаешь, что самое жестокое и смертоносное невидимое оружие в этом мире — это магия? — глава ордена целителей прищурился и, раздраженно взмахнув рукавом, презрительно пояснил. — Возмутительно неверное утверждение. В этом мире нет ничего мощнее медицины. Внутри храма Тяньгун воскуряли «Девятнадцать этажей заточения[3]». Это благовоние не имеет цвета и вкуса, но может вызвать у людей галлюцинации, в которых они вынуждены будут пережить самый большой страх в жизни, — Цзян Си сделал паузу и оценивающе взглянул на Мо Жаня, прежде чем продолжил, — чем больше у человека страхов, тем глубже он увязает в этом кошмаре. Ранее мне уже приходилось спасать людей, попавших в ловушку «Девятнадцати этажей заточения». Достаточно было пяти капель «Разбивающей сон ледяной воды», чтобы разбудить их... а знаешь, сколько выпил ты?

[3] 十九层之狱 shíjiǔcéng zhī yù шицзюцэн чжи юй «девятнадцать этажей заточения/тюрьмы/суда». «Классический» китайский Ад имеет 18 этажей, и чем ниже уровень, тем ужаснее и преступление и наказание за него, так что 19 — это ниже, чем самый глубокий уровень Ада.

— ...Сколько?

Не скрывая своего недовольства, Цзян Си ответил:

— Больше половины бутылки. Чтобы вернуться в сознание, ты выпил столько лекарства, что его хватило бы для спасения сотни людей... И вот теперь мне стало немного любопытно... Образцовый наставник Мо, в столь юном возрасте, откуда у тебя настолько глубокий страх? В конце концов, чего ты так сильно боишься?

Глава 220 - Гора Цзяо. Встанем плечом к плечу

Мо Жань не проронил ни звука.

Если бы не этот бесконечный кошмар, он бы так и не узнал, что в глубине его души таится настолько жуткий страх перед смертью Чу Ваньнина. Оказывается, все его старые, связанные с Ши Мэем, переживания были не более чем самообманом[1].

[1] 黄粱一梦 huángliáng yīmèng хуанлян имэн «сон просяной каши» — обр. радужные/несбыточные/бредовые мечты; замечтавшись, остаться ни с чем. Истоки идиомы: 沈既济 Шэнь Цзицзи «枕中记 Записки о случившемся в изголовье»: бедный ученый Лу Шэн уснул в гостинице в Ханьдане, пока для него варили кашу, и ему приснилось, будто он стал чиновником, женился, обзавёлся детьми, сделал карьеру и умер в возрасте 80 лет. Когда же он проснулся, то оказалось, что его каша даже не успела свариться.

Мо Жань опустил голову, все еще не в силах понять, что разбудило его: «Разбивающая сон ледяная вода» или все же была какая-то другая причина.

От пробравшего до костей холода его затрясло.

Увидев, что он очнулся, Чу Ваньнин хотел подняться с земли. Здесь было слишком много посторонних глаз, поэтому им с Мо Жанем не стоило демонстрировать излишнюю близость, тем более только что в бреду тот непрерывно хватался за него и звал по имени. Если бы он изо всех сил не сдерживал Мо Жаня, тот, пожалуй, просто повалил бы его на землю на глазах у всех... Хотя этого и не произошло, но эмоции Мо Жаня были настолько бурными, что он боялся подумать о том, что кто-то из внимательно наблюдающих за ними мог заметить эти странности в поведении его ученика.

Чу Ваньнин попытался встать, но он слишком долго сидел и теперь у него занемели ноги.

Сюэ Мэн машинально поднял руку, однако, непонятно почему, в итоге так и не вышел вперед, чтобы поддержать своего учителя. Впрочем, Ши Мэй тут же протянул руку и тихо сказал:

— Учитель, не спешите, помедленнее.

Опустив ресницы, Чу Ваньнин поднялся и без лишних разговоров снял свой уже изрядно помятый верхний халат. На глазах у всех сброшенное им белое одеяние плавно опустилось на плечи Мо Жаня.

— Набрось на себя. Вернешь мне, когда озноб от лекарства пройдет.

Не смея лишний раз взглянуть на Чу Ваньнина, Мо Жань прошептал:

— Да, Учитель.

К этому времени толпа вокруг них значительно поредела. Большинство заклинателей принялись тщательно осматривать зал изнутри, проверяя, не осталось ли там еще какого-то скрытого оружия. Перебросившись с Мо Жанем парой слов и убедившись, что его племянник в добром здравии, Сюэ Чжэнъюн похлопал его по плечу и широким шагом направился к тому месту, где собрались главы других духовных школ.

Сюэ Мэн никуда не пошел. Дождавшись, пока последние любопытствующие отойдут подальше, он быстро склонился над Мо Жанем и, еще раз оглядевшись, тихо прорычал:

— Все-таки что ты только что видел во сне?

Мо Жань: — …

Стиснув зубы, Сюэ Мэн процедил:

— Я тебя спрашиваю.

— Все это не более чем сон.

— Это связано с тем, что у тебя на душе! — глаза Сюэ Мэна лихорадочно сверкали. Было видно, что он растерян и очень взволнован. — О чем ты на самом деле думаешь? Ты правда… ты в самом деле…

— Мне приснилось, что я кое-кого убил, — Мо Жань вздрогнул. Онемевшие губы стали почти синими, трескучий мороз пробрал тело до мозга костей, — мне приснилось, что я убил Учителя.

— Ты!..

— Ничего больше…

Губы Сюэ Мэна шевельнулись, словно он хотел задать еще какие-то вопросы. Слова Мо Жаня не были похожи на ложь, а ведь он сказал, что видел во сне, как убил Учителя…

Несмотря на то что Мо Жань теперь не только на словах уважал и ценил своего наставника, непонятно почему Сюэ Мэн вдруг испытал ужас, когда увидел, как он с таким странным выражением лица крепко обнимает Чу Ваньнина… разве это подобает ученику? Стоит ли за этим нечто большее? Нечто… Сюэ Мэн просто не осмелился развить эту мысль.

Казалось, сделай шаг вперед — а там бездонная пропасть.

Побочное действие лекарства постепенно начало сходить на нет, и Мо Жань стал неуверенно подниматься на ноги. Чуть поколебавшись, Сюэ Мэн все-таки поддержал его.

— Спасибо, — поблагодарил Мо Жань.

После этого он взглянул на ушедших вперед заклинателей:

— Кто-то еще был одурманен?

— Кроме тебя, никто. Ты слишком быстро бегаешь, — хотя Сюэ Мэн все еще был взволнован, его эмоции были уже не такими сильными. — Как только мы вошли в храм, Цзян Си сразу же понял, что здесь воскуряли эти «Восемнадцать демонов».

— …Не «Восемнадцать демонов», а «Девятнадцать этажей заточения»…

— Какая разница, что за название у этой дряни, — отмахнулся Сюэ Мэн. — В общем, Цзян Си развеял дым, и когда мы вошли, все было в порядке, — он помолчал, но вдруг, что-то вспомнив, добавил, — просто случайное совпадение, но если снова случится нечто подобное, то это будет уже слишком.

— О чем ты?

— Ты так быстро ушел, что не видел, как на пути в храм Тяньгун из корзины Наньгун Лю вдруг выползли ядовитые змеи. Многие не успели увернуться и были укушены. Пострадавших парализовало и они не могли двигаться. Яд этих змей очень опасен, так что Цзян Си отправил нас вперед, а сам задержался, чтобы обезвредить его. К счастью, он не остался там надолго и быстро догнал нас… если бы не это, то все, кто вошел в храм, попали бы в эту ловушку. Так как у него с собой была всего одна бутылка «Разбивающей сон ледяной воды», вряд ли ему удалось бы всех спасти.

У Мо Жаня появилось смутное чувство, будто тут что-то не сходится.

— А почему Цзян Си не задержался на месте нападения змей, чтобы помочь всем пострадавшим? — спросил он.

— Его младший ученик вызвался разобраться с этим, поэтому Цзян Си оставил его там, а сам поспешил присоединиться к нам.

Морщинка между бровями Мо Жань стала еще глубже.

Его взгляд пробежался по топчущимся на месте людям из Гуюэе, однако ему не удалось найти среди них человека, которого он искал.

На случай, если младший ученик главы не сможет разобраться со змеиным ядом, с ним, несомненно, должен был остаться кто-то сведущий, а таких было лишь двое — сам Цзян Си и Хуа Биньань.

— А Хуа Биньань?

Сюэ Мэн ошеломленно уставился на него:

— Ты подозреваешь мастера Ханьлиня?

— Всего лишь спрашиваю.

— Не стоит в нем сомневаться. Хуа Биньань тоже пострадал от змеиного укуса и сейчас медитирует внизу. Вот только внутри его тела изначально было множество ядов, поэтому он сказал, что сам дыхательными практиками отрегулирует их содержание, а потом, когда ему станет лучше, поднимется и присоединится к нам.

Мо Жань помрачнел еще сильнее.

Из-за укуса змеи мастер Ханьлинь был парализован, поэтому Цзян Си остался единственным, кто мог исцелять. Но, к счастью, в подчинении у главы Цзяна оказался ученик, который, вопреки ожиданиям, мог помочь нейтрализовать этот яд. Если бы такого человека не оказалось рядом, то, скорее всего, Цзян Си сейчас все еще помогал бы отравленным заклинателям. Когда же он, наконец, смог бы подняться в храм предков Тяньгун, какую картину он бы увидел?.. И могла бы тогда одна бутылка «Разбивающей сон ледяной воды» исправить положение?

— Сюэ Мэн.

— А?

— Будь осторожен с Хуа Биньанем.

Как только прозвучала эта фраза, у них под ногами вдруг задрожала земля, а потом где-то очень далеко пронзительный крик дракона разорвал небеса и на крыльях ветра долетел до храма Тяньгун.

Словно птица, испуганная одним видом натянутого лука, кто-то в ужасе запричитал:

— Что случилось? Почему земля задрожала?

Кто-то более смелый предложил:

— Пойду посмотрю.

Быстрым шагом этот храбрец дошел до каменных ворот, посмотрел вниз, затем на небо, после чего повернулся и сообщил:

— Ничего. Должно быть, это горное эхо. В конце концов, этот шум не может быть вызван неупокоенным духом дракона.

Сказав это, он собрался войти обратно.

В этот момент в его лодыжку что-то вцепилось. Опустив голову, заклинатель увидел только мертвенно-белую руку. На несколько секунд он впал в ступор и замер на месте.

Сюэ Чжэнъюн, у которого было острое зрение, громко крикнул:

— Осторожно! — но он находился слишком далеко и было уже слишком поздно.

Мертвец взмыл в воздух. Обернутый знаменем с журавлем школы Жуфэн, с шелковой лентой, закрывающей глаза, он одним уверенным и точным выпадом меча безжалостно пронзил грудь замешкавшегося заклинателя.

— Я… — глаза даоса широко открылись. В недоумении он поднял руку и машинально дотронулся до острия меча, проткнувшего его насквозь, после чего выплюнул полный рот свежей крови, упал на землю и больше не двигался.

После нескольких мгновений мертвой тишины земля снова содрогнулась. Люди все разом ринулись к двери. Выглянув за ворота, они увидели, как толстые драконьи жилы, вырвавшись из каменистой почвы, поднимались все выше, грозясь пронзить облака. Каждая кроваво-алая драконья лоза сжимала труп одного из высокопоставленных учеников-последователей прошлых поколений Духовной школы Жуфэн. Издалека это выглядело, как собирающийся в воздухе гигантский рой пчел, готовый ворваться в храм и растолочь собравшихся там живых людей в кровавый фарш.

Глава Ма в ужасе вскрикнул и, закрыв глаза руками, запричитал:

— Боже, боже мой, да чтоб я сдох, чтоб я сдох!

Крайне раздраженный Сюэ Чжэнъюн заткнул трусливого торгаша увесистым подзатыльником, после чего, повернувшись к остальным, громко крикнул:

— Быстро закрываем ворота храма! Блять, все сюда, надо заблокировать вход! Нельзя позволить им прорваться внутрь!

Взяв на себя инициативу, он первым шагнул навстречу шатающемуся трупу с окровавленным длинным мечом и одним взмахом своего веера вышвырнул его из храма. Пока труп катился вниз по длинной лестнице, Сюэ Чжэнъюн схватился за створку ворот из духовного камня и с надсадным ревом попытался сдвинуть ее.

Однако, вот странно, снаружи ворота открывались очень легко, но стоило попытаться закрыть их изнутри, и они стали тяжелее гранитной скалы. От напряжения на лице Сюэ Чжэнъюна вздулись вены, но все его усилия были не весомее капли в море. Видя, как стремительно приближающиеся драконьи жилы волокут толпы мертвецов вверх по лестнице, он гневно выругался:

— Да в чем дело-то? Разве Наньгун Чанъин не запечатал их всех? Этот вздорный водный дракон такой непослушный! Он что, пошел наперекор воле своего хозяина?!

Мо Жань с Сюэ Мэном немедленно бросились на помощь Сюэ Чжэнъюну, но тут вмешался Наньгун Сы:

— Бесполезно! — сказал он. — Эти два огромных духовных камня по приказу моего прадеда были подняты сюда четырьмя тысячами носильщиков. Вы не сможете их сдвинуть.

Стоявший неподалеку от них, все еще дымящийся от не находящего выхода гнева Хуан Сяоюэ не мог не воспользоваться возможностью излить свою желчь:

— Твой прадед и правда настоящий талант!

Но Наньгун Сы полностью проигнорировал его и обратился к людям, приготовившимся сдерживать орду мертвецов у входа в храм:

— Чтобы закрыть ворота изнутри, необходимо запустить специальный механизм, который расположен в самом дальнем конце здания. Вам придется преграждать путь этим трупам до тех пор, пока я не доберусь до него!

В этот момент Сюэ Чжэнъюн стремительным танцем своего железного веера отбросил от ворот четырех мертвецов. Брызги черной крови испачкали лицевую сторону веера, окропив слова «Сюэ прекрасен». Однако эти трупы оказались не из робкого десятка и, скатившись по ступенькам, тут же поднялись и снова бросились вперед.

— Быстрей! Их все больше и больше! — обернувшись, крикнул Сюэ Чжэнъюн. — Ни хуя себе... что тут в конце концов происходит?!

Мо Жань призвал Цзяньгуй. Он понимал, что ворота — это последняя линия обороны, так что правильнее всего выйти наружу и защищать подступы к ним, но из-за того, что крутые ступени были еще и очень узкими, у него не было возможности сражаться в полную силу. При этом сам процесс был очень выматывающим, ведь, помимо контроля за своей духовной силой, нужно было быть очень осторожным, чтобы не оступиться и не свалиться вниз, вознесясь прямиком на Девятые Небеса.

Один удар его плети сметал целый ряд карабкающихся по ступеням трупов, но драконьи жилы тащили наверх все новые вонючие тела. В итоге в какой-то момент его зажали с двух сторон и он оказался почти поглощен морем мертвецов, из которого практически невозможно было выбраться.

Вот только Мо Жань не очень-то и спешил выбираться. Он был самой близкой целью и, почуяв дыхание живого человека, все поднимающиеся по лестнице мертвецы спешили именно к нему.

Наблюдая за ним, спрятавшийся за спиной Цзян Си трясущийся глава Ма мог лишь восхищенно вздыхать:

— Ой-ой! Мощь этого образцового наставника Мо и правда внушает трепет! Какая свирепость и рвение! Ох, какой праведный гнев и напор!

Не в силах сдержать раздражение, Цзян Си, чуть повернув голову, процедил:

— Помимо торговли от тебя есть еще хоть какая-то польза?

— Все мои таланты лежат в сфере точных наук, на изучение которых я, между прочим, потратил очень много времени. Например, тактика, военная стратегия, сборка оружия и тому подобное, но в рукопашном бою я не слишком хорош… — встретив холодный взгляд Цзян Си, глава Ма поперхнулся. Немного помявшись, он решил бросить пробный камень. — А может… я буду подбадривать вас?

Цзян Си: — …

Однако в словах этого никчемного торгаша была доля правды. Каждая духовная школа имела свои достоинства и недостатки, но на данный момент в храме находилось не так уж много заклинателей, которые могли бы выжить в этом кровопролитном сражении, и еще меньше тех, кто был готов с риском для себя выступить против моря напирающих трупов, чтобы спасти жизни неспособных позаботиться о себе. Даже Цзян Си не мог сражаться в первых рядах, ведь его медицинские порошки не действовали на мертвецов.

Сжимая в руке Лунчэн, Сюэ Мэн застыл в дверном проеме. Его взгляд был прикован к качающейся на волнах траурных одежд и лент с журавлями фигуре в черном. Вдруг он заметил, как обвивающая труп высшего адепта Духовной школы Жуфэн гигантская кроваво-алая лоза поднялась вверх и устремилась прямо на Мо Жаня. Сюэ Мэн больше не мог сдерживаться и одним махом отрубил сжимающую меч руку этого трупа, а потом, встав спиной к спине с Мо Жанем, перерезал извивающуюся драконью жилу.

Поднялась кровавая буря!

Сюэ Чжэнъюн не смог сдержать хриплого крика:

— Мэн-эр! Вернись сейчас же!

— Все в порядке! Я вместе с ним!

Кого он имел в виду, было понятно и без слов.

Повернувшись вполоборота, Мо Жань сказал Сюэ Мэну:

— Возвращайся, тут я и сам справлюсь. Ты — вторая линия обороны. Если я не смогу их сдержать, тогда ты…

— Заткнись! — Лунчэн в руке Сюэ Мэна гневно завибрировал, а сам Любимец Небес раздраженно фыркнул. — Кто из нас победил на турнире в Линшане: ты или все-таки я? Ты молодой господин Пика Сышэн или я? Ты крутой или я?

— …

В груди Мо Жаня потеплело. Он не стал спорить и полностью сосредоточился на том, чтобы спина к спине с Сюэ Мэном противостоять напиравшим со всех сторон мертвецам.

В это время со стороны ворот вдруг послышался гул. Каменные створки пришли в движение и начали медленно сходиться. Обрадованный Сюэ Чжэнъюн поторопил их:

— Прекрасно, дело пошло! Ворота сейчас закроются! Вы двое, возвращайтесь скорее! Давайте, идите сюда!

Мо Жань и Сюэ Мэн не спешили уходить, слаженно сражаясь вместе. Сияющий кроваво-алым светом Цзяньгуй и Лунчэн словно отражения друг друга танцевали слева и справа. Звенел металл, с небес падали все новые трупы, кровь лилась из разрезанных драконьих жил.

Они медленно отступали к воротам, которые продолжали понемногу закрываться.

— Входи первым, — сказал Сюэ Мэн.

— Вместе войдем, — ответил Мо Жань.

— …

— Иди! Чего застыл как истукан?!

Сюэ Чжэнъюн взволнованно закричал из-за ворот храма:

— Быстрее! Возвращайтесь скорее!

Мо Жань схватил Сюэ Мэна за одежду и потащил за собой, не обращая внимания на его яростные возражения:

— Руки убрал! Нечего изображать тут из себя героя, ты…

— Да кто будет состязаться с тобой в героизме? Идем уже! – крикнул Мо Жань, одной рукой таща за собой Сюэ Мэна вверх по лестнице, а другой отбиваясь Цзяньгуем от толпы собирающихся броситься следом за ними трупов. Наконец, вместе с Сюэ Мэном они добрались до храма.

Сами ворота двигались довольно медленно и к этому времени закрылись где-то наполовину. Мо Жань толкнул Сюэ Мэна к Сюэ Чжэнъюну, а сам встал снаружи, спиной к двери. Держа в руках искрящуюся ивовую лозу, он стоял против ветра, лицом к наступающему врагу, постепенно отступая назад.

Вдруг две медленно сходящиеся каменные глыбы прекратили движение.

— Почему они больше не двигаются? — с тревогой спросил Сюэ Мэн.

Повернувшись назад, он увидел мертвенно-бледное лицо Наньгун Сы, вышедшего из-за колонны храма Тяньгун, которая была такой большой, что ее могли бы обхватить десять взрослых мужчин.

— Ось запирающего механизма была испорчена, — мрачно сказал Наньгун Сы, — ее заклинило на середине, после чего цепь оборвалась, и соединить ее невозможно.

Закончив говорить, он разжал ладонь, и все увидели, что его израненная рука сжимала раскачивающийся кусок бронзовой цепи с замком.

Глава 221 - Гора Цзяо. Переплетенные пальцы

От такой новости Сюэ Мэн начал судорожно хватать воздух, но Мо Жань не мог позволить себе роскошь просто стоять на месте, задыхаясь от злости. Услышав слова Наньгун Сы, он тут же повернулся к напиравшей толпе трупов, чтобы защитить первую линию обороны.

Чу Ваньнин, который все это время вместе с Наньгун Сы пытался отладить нарочно испорченный кем-то запирающий механизм, увидев, что Мо Жань опять ринулся в бой, бросился через весь зал к воротам:

— Мо Жань, вернись! — строго крикнул он.

— Учитель…

Чу Ваньнин одним движением руки установил золотой магический барьер, который сразу же отбросил приблизившихся к воротам мертвецов на десять метров назад. В следующий миг одновременно в трех местах — на ступенях, перед залом и напротив щели между каменными воротами — появились три защитных магических барьера. После этого Чу Ваньнин схватил Мо Жаня за руку, пытаясь оттащить его назад, пока его не на шутку встревоженный ученик пытался остановить его:

— На территории горы Цзяо магические барьеры Учителя долго не продержатся! Учитель, сейчас в этом нет никакой необходимости!

Обратив на него мечущие ледяные молнии глаза, Чу Ваньнин стиснул зубы и со злостью толкнул Мо Жаня, после чего продолжил безжалостно теснить его, заталкивая в самую глубь зала:

— Ты весь изранен! В таком состоянии возвращаться назад — все равно что идти на верную смерть! Сейчас же садись и медитируй! Ши Минцзин!

— Я здесь, Учитель.

Не скрывая своей ярости, Чу Ваньнин зло махнул в сторону Мо Жаня:

— Исцели его.

Ши Мэй кивнул:

— Да, Учитель.

Мо Жань перехватил протянутую руку Ши Мэя и сказал в спину уходящему Чу Ваньнину:

— Это просто царапины и синяки, Учитель, а ваш барьер в этом месте продержится максимум пока горит палочка благовоний[1], а духовных сил вы за это время израсходуете немерено. Вы…

[1] 一炷香 yī zhù xiāng и чжу сян «одна палочка благовоний» — около 30 минут.

Чу Ваньнин не оглянулся. Стоя в потоке света, льющегося из наполовину открытых ворот, он сказал:

— В таком случае я сделаю все возможное, чтобы продержаться эту палочку благовоний.

Мо Жань хотел еще что-то возразить, но Ши Мэй остановил его. Немного прохладная рука коснулась его кожи, когда Ши Мэй вместо него завернул рукав и начал читать лечебные заклинания. Когда Мо Жань поймал его взгляд, он лишь предостерегающе покачал головой, после чего опустил глаза и сосредоточился на целительстве.

— Сюэ Мэн, — позвал Чу Ваньнин.

— Я здесь, Учитель.

— Когда я больше не смогу поддерживать барьер, подменишь меня. Только не надо держаться до последнего. Как только почувствуешь, что силы уходят, сразу попроси уважаемого главу занять твое место.

Сюэ Чжэнъюн тут же отозвался:

— Отличная идея, лучше поддерживать его по очереди.

Непрерывно подпитывая своей духовной силой все три защитных барьера, Чу Ваньнин обратился к Сюэ Чжэнъюну:

— Есть еще один вопрос, которым я должен обеспокоить уважаемого главу.

— Говори.

Чу Ваньнин процедил сквозь зубы:

— Поговорите с той толпой отбросов, что прячется за нашими спинами. Кроме людей из Дворца Тасюэ и ордена Гуюэе, есть ли среди них те, кто способен сражаться не только на словах? Если такие найдутся, пусть выйдут вперед!

— …А если они не выйдут?

— Тогда пусть сидят и ждут смерти, когда мертвецы прорвутся через храмовые ворота, — отрезал Чу Ваньнин. — Вот увидите, с такой мотивацией они не смогут отказаться.

Задумчивый Сюэ Чжэнъюн прошел мимо Наньгун Сы, который с мрачным выражением на лице уставился на половинку замка в своей руке. Он не знал, что ему теперь делать, и никак не мог понять, как вышло, что последний приказ Первого главы был отменен.

По идее, если Наньгун Чанъин что-то приказал, ни один человек в мире не мог заставить духа водяного дракона поступить иначе. Как подобное вообще могло произойти?..

Когда Сюэ Чжэнъюн спросил, кто готов принять вызов и сражаться на передовой, первой отозвалась Е Ванси:

— Я готова.

Услышав ее слова, Наньгун Сы тут же пришел в себя и, схватив ее за руку, попытался отвести в сторону:

— Ты девушка, как можно…

Е Ванси, оглянувшись на мнущихся позади и послушно кивающих учениц Палаты Цзяндун, без лишних эмоций спокойно ответила:

— Пусть в Духовной школе Жуфэн осталось всего два человека, мы не из тех, кто будет цепляться за жизнь и бояться смерти.

Несколько заклинательниц среднего возраста, что прежде высмеивали женское тело Е Ванси, сейчас стыдливо молчали и смотрели куда угодно, только не ей в лицо.

Так, с горем пополам, Сюэ Чжэнъюн набрал небольшое количество добровольцев. Окинув их взглядом, он на миг опешил:

— Ханьсюэ? Почему ты… Нет, нет и еще раз нет! Ты недостаточно хорош в таких вещах! Возвращайся!

Мэй Ханьсюэ, который, похоже, сегодня пребывал в своей возвышенно-холодной ипостаси, спокойно ответил:

— Не беспокойтесь, дядя. Я понимаю всю серьезность ситуации и знаю, что это не детские забавы.

Сюэ Чжэнъюн взглянул на людей из Дворца Тасюэ. После того, как он убедился, что не только глава, но и никто из адептов этого ордена не возражает против участия Мэй Ханьсюэ в боевых действиях, ему пришлось принять его в группу защитников ворот.

Цзян Си нахмурился:

— Мы что и дальше будем только защищаться? Не лучше было бы придержать в резерве нескольких мастеров ближнего боя, чтобы отправить их разведать обстановку и исследовать храм?

— Давайте сначала отобьем атаку и за это время посмотрим, можно ли исправить запирающий механизм, — ответил Сюэ Чжэнъюн. — Лучшей тактикой было бы двигаться дальше вместе, но если мы не сможем закрыть ворота, тогда разделимся на две группы: одна будет держать оборону на передовой, а вторая разведает обстановку внутри этого храмового комплекса.

— Да, тоже хороший план, — ответил Цзян Си, — но кто сможет починить запирающий механизм?

В этот момент поднялась дрожащая рука. Глава Ма Юнь, который после отповеди Цзян Си втянул голову в плечи, робко высунулся из толпы, словно черепаха из панциря, и еле слышно произнес:

— Если нужна техническая наладка механизма, то, думаю, я мог бы попробовать.

Одновременно раздраженный и позабавленный таким поворотом Цзян Си ответил:

— Ну так что ж ты медлишь? Давай бегом: одна нога здесь, другая там.

Наньгун Сы подхватил спотыкающегося на каждом шагу Ма Юня и потащил в нужную сторону, а Сюэ Чжэнъюн со своим отрядом направился к воротам.

Цзян Си повернул голову и огляделся. Перед ним был большой зал, словно разделенный на две части: чистилище и эмпирей.

Глубоко задумавшись, он скользнул взглядом по весело болтающим о чем-то шашкам Чжэньлун, затем посмотрел на тех, что корчились в муках. В конце концов, его взгляд упал на Наньгун Лю, который в оцепенении сидел возле плетеной корзины с мандаринами.

Он чувствовал, что все это очень странно.

Почему Наньгун Лю и прочие собранные в этом храме шашки Чжэньлун сохранили остатки сознания и не начали убивать людей, как трупы снаружи?

Если бы в этот момент Сюй Шуанлинь взял под управление находящихся в зале мертвецов и начал атаку, то, оказавшись между молотом и наковальней, они были бы обречены.

Так почему он этого не сделал?

Не захотел?

Или… не смог?

То, что для Цзян Си было уму непостижимо, Мо Жаня совсем не удивляло.

Он уже понял, что все шашки Чжэньлун внутри храма обладали прижизненным темпераментом, самостоятельно мыслили и даже смогли сохранить некоторые воспоминания, чего нельзя было сказать о трупах снаружи, для управления которыми использовалась техника Формирования Единого сердца. Иными словами, трупы за воротами были просто безмозглыми марионетками, а мертвецы внутри храма обладали собственной индивидуальностью.

Могло быть только одно объяснение, почему Сюй Шуанлинь не манипулировал этими живыми мертвецами — его духовные силы были на исходе.

— Образцовый наставник Чу, помогите!

Внезапно с нижних ступеней лестницы долетел слабый голос. Присмотревшись, Чу Ваньнин увидел Хуа Биньаня, который во главе примерно дюжины заклинателей пытался прорваться к воротам храма.

Ранее этих людей укусили ядовитые змеи, и им пришлось остаться внизу, чтобы восстановиться. Они никак не ожидали, что снова столкнутся с толпой мертвецов. Около двадцати заклинателей погибли сразу, а из тех, кто смог пробиться сюда, практически все были тяжело ранены. Чу Ваньнин немедленно поднял руку и создал еще один барьер, чтобы накрыть их защитным куполом. После этого он призвал Тяньвэнь, чтобы проложить им дорогу в море живых мертвецов.

— Идите сюда! — крикнул Чу Ваньнин, протягивая руку Хуа Биньаню.

Мо Жань вдруг насторожился. Хотя Ши Мэй еще не закончил его лечение, он тут же вскочил с места, чтобы остановить его:

— Учитель, осторожно!

Хуа Биньань, сделав вид, что ничего не заметил, ухватился дрожащей рукой за протянутую руку Чу Ваньнина и тут же был втянут им в более мощный барьер. После этого Чу Ваньнин повернулся и крикнул:

— Кто-нибудь, идите сюда! Нужна помощь!

Чудом уцелевших заклинателей по одному втащили в храм. Измазанные кровью, тяжело дышащие и стонущие люди с искаженными страданием лицами выглядели по-настоящему ужасно.

Цзян Си направил учеников Гуюэе оказать им неотложную помощь, а сам склонился над Хуа Биньанем. На его лице появилось очень редкое для него выражение беспокойства:

— Почему у тебя такие серьезные раны?..

— Я-то хотя бы цел и практически невредим. Уважаемый глава, все-таки лучше сначала осмотрите других, — сказал Хуа Биньань, обессиленно облокотившись на колонну. Его широкополая коническая шляпа и вуаль были разодраны, а вся одежда в крови. Цзян Си хотел проверить его пульс, но мастер Ханьлинь поднял руку, чтобы остановить его. — Все в порядке, просто пара мелких царапин, но тот ваш младший ученик… кхе-кхе, его… его раны слишком серьезны. Уважаемый глава, скорее исцелите его, не беспокойтесь обо мне…

Практически у всех вновь прибывших действительно оказались очень серьезные повреждения, вплоть до раздробленных ног, и, можно сказать, по сравнению с ними Хуа Биньань в самом деле практически не пострадал.

Тихо выругавшись, Цзян Си бросил еще один обеспокоенный взгляд на своего лучшего старейшину и пошел помогать другим раненым.

Дрожащей рукой Хуа Биньань нащупал в своем мешочке цянькунь пузырек с кровоостанавливающим порошком и уже собирался посыпать им свои раны, как вдруг чья-то рука забрала у него фарфоровую бутылочку.

— Я помогу, — сказал Мо Жань.

— …Не нужно.

Мо Жань взглянул на него с самым искренним участием:

— Я только нанесу порошок и все. Минутное дело.

Хуа Биньань выхватил пузырек и прошипел:

— Я не привык, чтобы другие касались меня. Кроме того, вы не целитель, так что не усугубляйте ситуацию.

— Тогда я вам помогу.

— Ши Мэй? — Мо Жань резко обернулся на голос. Незаметно подошедший к ним Ши Мэй уже быстро вытащил инструменты. Увидев сумку целителя, Хуа Биньань скривил губы, но больше не возражал и не сопротивлялся.

Ши Мэй разложил обернутые в полотно серебряные иглы и тихо сказал:

— Старший мастер, этот недостойный младший может ошибиться и заранее просит его простить.

Хуа Биньань: — ...

Раны были очень тяжелыми, и пытаться остановить кровотечение при помощи заклинаний стало бы пустой тратой сил и времени. Прежде чем начать обработку, нужно было заблокировать меридианы, используя духовные иглы. Отразившись холодным сиянием в глазах Ши Мэя, больше десятка серебряных иголок одновременно вошли в нужные акупунктурные точки.

— Старший, вуаль и шляпа…

Глаза мастера Ханьлиня мрачно блеснули. Однако он прекрасно понимал, что на лице есть несколько точек, которые также следует заблокировать, поэтому резко сказал:

— Я сам сниму.

Упала окрашенная свежей кровью тонкая вуаль, впервые обнажив перед посторонними людьми лицо мастера Ханьлиня.

Конечно, это оказалось очень необычное лицо. Верхнюю его часть можно было бы назвать прекрасной, однако от переносицы вся кожа была покрыта ожогами, напоминая тело морской звезды.

Когда Хуа Биньань поднял голову, в его глазах тускло блеснули обида и горькая усмешка:

— Ну и как? Образцовый наставник Мо, что же вы не спешите уйти? Или хотите еще полюбоваться на мою неземную красоту?

— …Прошу прощения.

Хуа Биньань холодно усмехнулся и, повернувшись к нему спиной, сказал:

— Я сразу предложил вам не стоять тут, чтобы не оконфузиться, но вы меня не послушали. А сейчас произносите эти извинения, но я прекрасно знаю, о чем ваши мысли… Наверняка сейчас вы думаете: «Этот великий мастер Ханьлинь выглядит по-настоящему уродливо». Ха-ха!

Почувствовав неловкость, Мо Жань замотал головой и, ничего не ответив, быстро ушел.

Глава Ма все еще возился со сломанным замком запирающего механизма, когда духовные силы Чу Ваньнина, поддерживающие барьер перед воротами храма Тяньгун, почти иссякли. Повернувшись к Сюэ Мэну, он крикнул:

— Сюэ Мэн, подмени!

Сюэ Мэн сразу же интуитивно все понял и поднял меч, показывая, что готов. Передача барьера между ними прошла очень плавно, поэтому в момент замены ни один мертвец не успел проскочить через защиту.

Стоило Чу Ваньнину отпустить магический барьер, как он, не удержавшись, невольно пошатнулся и отступил на шаг назад. Заметив его побледневшее лицо, Мо Жань почувствовал ни с чем не сравнимую боль в сердце, но на глазах множества людей ему нельзя было показывать свои чувства. Сейчас он не мог даже взять Чу Ваньнина за руку, так что ему оставалось только, подавив свой первый порыв, спросить:

— Вань… Учитель, как вы?

— Сносно, — Чу Ваньнин тихо кашлянул, — просто пришлось потратить немного больше духовной энергии, чем обычно.

Но Мо Жань знал, что у Чу Ваньнина очень хрупкое духовное ядро и если для кого-то другого перерасход духовной силы не был критичен, то для него…

Мо Жань закрыл глаза.

В прошлой жизни, когда их отношения учителя и ученика были разорваны, и они бились не на жизнь, а на смерть, в одном из сражений Чу Ваньнин израсходовал всю свою духовную силу, и его духовное ядро раскололось. С тех пор он мало чем отличался от обычного человека, можно даже сказать, что после этого его тело стало слабее, чем у большинства простых смертных.

Как это может быть «сносно»...

На сердце Мо Жаня словно камень упал. С покрасневшими глазами он молча снял верхнюю одежду, что дал ему Чу Ваньнин, и накинул на него. Только в этот краткий миг он позволил себе сквозь плотную ткань слегка сжать плечи Чу Ваньнина..

Все его переживания и болезненная любовь сейчас были спрятаны в этом легком прикосновении кончиками пальцев.

Поддерживая Чу Ваньнина, Мо Жань отвел его в сторону, нарочно выбрав место, где было поменьше людей, и сам сел рядом ним.

Пользуясь тем, что на них никто не обращал внимания, он крепко сжал руку Чу Ваньнина.

Такая холодная.

В тот год, когда Учитель потерпел поражение от его меча, и он, поставив ногу ему на грудь, схватил его за подбородок, кожа Чу Ваньнина была такой же холодной.

Мо Жань опустил глаза, кончики его пальцев слегка дрожали.

Вокруг них было множество любопытных глаз, поэтому Чу Ваньнин поначалу хотел отдернуть руку, но, почувствовав эту слабую дрожь, вместо этого переплел их пальцы.

— Дай-ка взглянуть, — Чу Ваньнин протянул вторую руку и приподнял лицо Мо Жаня, чтобы осмотреть все еще кровоточащие раны на щеке и переносице. — Больно?

Мо Жань покачал головой и пристально вгляделся в его лицо. Несмотря на то что от истощения у него даже губы посинели, Чу Ваньнин, забыв о себе, продолжал беспокоиться за него.

Мо Жань почувствовал очень сильную боль.

Не в ране.

В сердце.

Но, в конце концов, за эти годы он научился врать не хуже Чу Ваньнина, поэтому ответил:

— Не больно.

— Если не больно, почему ты дрожишь?

Мо Жань ничего не сказал. Он просто не мог выдавить ни звука. Однако из-за его молчания Чу Ваньнин решил, что он все-таки дрожит именно от боли. Когда кончики его пальцев засветились голубовато-зеленым сиянием, зрачки Мо Жаня мгновенно сузились, и он поспешил перехватить потянувшуюся к его щеке руку Чу Ваньнина:

— С ума сошел?! Снова используешь духовную силу?!

— Это же такая мелочь, — ответил Чу Ваньнин, — всего лишь крошечный лечебный заговор, чтобы снять боль.

Кончики его пальцев нежно коснулись рубца.

Боль ушла.

Но в сердце Мо Жаня словно вонзился острый нож. Казалось, даже если бы его казнили «тысячей надрезов» и четвертовали, он не страдал бы так сильно.

Конечно, он понимал, что Чу Ваньнин использовал лишь каплю собственной духовной силы. В конце концов, этот человек всегда так щедро делился духовной энергией с другими людьми, а ему выделил лишь эту малость.

В прошлой жизни именно из-за того что Чу Ваньнин отдавал посторонним людям слишком много, а ему — слишком мало, в его сердце зародилась ненависть к нему.

Но тогда он просто не знал.

На самом деле те крохи, что давал ему Чу Ваньнин, хоть и были до слез малы, но это все, что у него было — последнее, что у него оставалось.

— Готово! Починили! Мы его починили!

Раскрасневшийся заклинатель, который помогал главе Ма с починкой запирающего механизма, подбежал к выходу, на ходу выкрикивая:

— Приготовьтесь отступать! Ворота закрываются! Приготовьтесь, ворота скоро закроются!

К этому времени группу людей, сдерживающих наступление мертвецов, сменил Мэй Ханьсюэ. Сюэ Мэн из-за ранения был вынужден отступить. Рана была не слишком серьезной, поэтому он взял бинты, чтобы самостоятельно наложить повязку, а сам продолжал внимательно следить за ситуацией у ворот. Сжимая в зубах конец бинта, Сюэ Мэн завязывал узел на раненой руке, наблюдая, как Мэй Ханьсюэ теснит врага.

Была в стиле боя этого человека одна странность. Сюэ Мэн ясно помнил, что у Мэй Ханьсюэ было духовное ядро смешанной водно-древесной сущности, однако, по непонятной причине, сейчас он с легкостью использовал огненные приемы и заклинания. Только что с холодным как лед лицом он разрезал трупы слетающими со струн его кунхоу[2] водными струями — и вот уже одним взмахом руки сметает подступивших вплотную мертвецов поднятой им стеной бушующего пламени.

[2] 箜篌 kōnghóu кунхоу – древняя цитра (типа арфы) с 5-25 струнами.

— Двери закрываются! Молодой господин Мэй!

Придерживая зависшую в воздухе кунхоу, Мэй Ханьсюэ начал шаг за шагом отступать к воротам. Заметив проблему, Сюэ Мэн впервые обернулся и крикнул в глубину зала:

— Можно немного приоткрыть ворота?! Этот инструмент слишком большой, чтобы войти…

— Ни к чему, — холодно прервал его Мэй Ханьсюэ и быстро убрал кунхоу в специальный футляр. Со звуком цитры исчезла удерживающая мертвецов стена духовного огня, и волна трупов вновь хлынула к воротам. Зная, что Мэй Ханьсюэ не силен в ближнем бою, Сюэ Мэн переменился в лице и, выхватив Лунчэн, бросился ему на выручку, однако прежде чем успел добраться до него, он заметил серебряную вспышку. В какой-то момент в руке Мэй Ханьсюэ появился сияющий серебром тонкий меч[3]. Излучающий холод и такой острый, что с легкостью мог перерезать даже тонкий волос, этот меч начал свой танец, превратившись в едва различимую смертоносную тень. Наконец, Мэй Ханьсюэ метнул меч в наступающих мертвецов и быстро отлетел назад. Прежде чем ворота захлопнулись за ним, он поднял руку и строго приказал:

[3] 佩剑 pèijiàn пэйцзянь «меч на поясе», обычно речь об эспадроне (шпаге или сабле для фехтования).

От переводчика: стоит отметить, что 风 fēng «ветер» имеет множество толкований, одно из которых «ветреность/распутство».

— Шофэн, вернись!

Обратившись лучом лунного света, меч со свистом влетел в щель между почти закрытыми воротами. Мэй Ханьсюэ ловко поймал его на лету и, красиво прокрутив вокруг кисти, сунул в ножны на поясе.

Главные ворота храма Тяньгун с грохотом захлопнулись.

Снаружи послышались глухие удары. Трупы и драконьи жилы бились о закрывшиеся каменные створки, но теперь казалось, что эти звуки доносятся откуда-то издалека. Все-таки разбить изготовленные Наньгунами ворота было не так просто.

Люди внутри облегченно выдохнули. Несколько младших учеников, до этого злосчастного похода не видавших мир за пределами Верхнего Царства, не смогли удержать дрожь в коленях и, повалившись на землю, запричитали:

— Ой, мамочки… как так вышло… что нам теперь делать…

Прикрывавший отступление Мэй Ханьсюэ также выдохнул, однако, если бы в этот момент Сюэ Мэн не уставился на него в упор, даже он не заметил бы, как чуть приоткрылись его губы, испустив этот легкий, едва заметный, облегченный вздох.

Словно почувствовав этот пугающе пристальный взгляд, Мэй Ханьсюэ повернул голову:

— Что? Почему ты так смотришь на меня?

В горле Сюэ Мэна даже немного пересохло:

— Сейчас у тебя в руках был… меч…

Мэй Ханьсюэ искоса взглянул на сияющий серебром тонкий длинный меч у себя на поясе:

— Шофэн.

Тень недоверия омрачила лицо Сюэ Мэна:

— С каких пор ты умеешь пользоваться мечом? Хотя нет, лучше спросить: когда ты успел овладеть непревзойденным божественным оружием?

— Всегда умел.

Пораженный Сюэ Мэн не смог удержаться от следующего вопроса:

— Тогда почему ты не использовал его во время состязания на горе Линшань?

После длинной паузы Мэй Ханьсюэ все же ответил:

— Не захотел.

Сначала Сюэ Мэн растерялся, а потом его захлестнул праведный гнев:

— Смотришь на меня свысока? Ты не думал, что если бы тогда использовал непревзойденное божественное оружие, то, может, стал бы… вторым?

Мэй Ханьсюэ закатил свои ледяные глаза, в которых за миг до этого промелькнула насмешка. Окинув холодным взглядом кипящего от негодования раскрасневшегося Сюэ Мэна, он спокойно сказал:

— Третье — хорошее место, быть первым… — он поджал губы и, подойдя вплотную к Сюэ Мэну, шепнул ему на ухо, — быть первым слишком глупо.

Глава 222 - Гора Цзяо. Бунт встревоженной души

Сюэ Мэн замер на месте и еще долго не мог проронить ни звука. Наконец, придя в себя, он резко повернулся к Мэй Ханьсюэ и в ярости закричал:

— Сучье отродье, это кто тут глупый?!

— Мэн-эр! — Сюэ Чжэнъюн попытался увести его.

— Этот человек назвал меня глупцом!

— Да ладно тебе, ты просто ослышался. Конечно, Ханьсюэ ничего такого не говорил.

— Потому что он сказал это мне на ухо!

Пока они препирались, Цзян Си подсчитывал раненых и оценивал обстановку. Закончив с этим, он распорядился, чтобы какое-то время все оставались на местах, залечивали раны и медитировали. Он понимал, что даже самая мощная боевая сила может истощиться, также как натянутая до упора тетива лука может ослабнуть, а стрела — затупиться. Поэтому, если они не восстановятся и безрассудно продолжат двигаться вперед, велика вероятность того, что, при столкновении с непредвиденными трудностями люди могут не справиться.

Отдав нужные распоряжения, Цзян Си подошел к Наньгун Сы:

— Наньгун, я хочу у тебя кое-что спросить.

— Пожалуйста, говорите, глава Цзян.

Однако Цзян Си не спешил переходить к делу, бросив красноречивый взгляд на Е Ванси.

— Она может остаться, — сказал Наньгун Сы.

— А я думаю, что ей все же лучше отойти, — на этих словах взгляд Цзян Си переместился на грудь Наньгун Сы, точно в ту область, где раньше находилось его духовное ядро.

После того как Е Ванси отошла, Цзян Си сел рядом с Наньгун Сы.

— Что насчет твоего духовного ядра? Намерен и дальше это скрывать?

Взгляд Наньгун Сы потускнел:

— Я пока не знаю, как ей сказать.

— Боишься, что она отвергнет тебя? На самом деле, я считаю, что ты слишком много себе надумываешь, барышня Е отнюдь не из тех…

— Нет, — перебил его Наньгун Сы, — я не боюсь, что она отвергнет меня, просто не хочу, чтобы она переживала из-за этого.

— … — Цзян Си замолчал. Похоже, в глубине души он все же был немного задет необъяснимым высокомерием и гордыней Наньгун Сы. — А ты на удивление самоуверен, — с усмешкой сказал он.

— Глава Цзян ошибается. Дело не в моей самоуверенности, я просто верю ей.

Услышав его жесткий и твердый ответ, Цзян Си холодно заметил:

— Ты сейчас не опаснее тигра, спустившегося в долину[1], но продолжаешь разговаривать со мной в подобной манере? Не боишься, что в будущем я тебе это припомню?

[1] 虎落平阳 hǔ luò píng yáng ху ло пинъян «тигр, спустившийся в долину Пинъян» — обр. в знач.: потерять власть, лишиться влияния, утратить былое величие.

— Этого не случится.

После паузы Цзян Си спросил:

— Выходит, сейчас ты и мне веришь?

— Пока мы поднимались сюда, я также смог понять, что за человек глава Цзян, — ответил Наньгун Сы, — поэтому, думая, что моя жизнь вот-вот оборвется, именно вам я сказал те самые слова.

— … — Цзян Си, который в упор смотрел на Наньгун Сы, после этой фразы отвел глаза. — Теперь, когда ты выжил, сказанное тобой все еще в силе?

— В силе, — ответил Наньгун Сы, — когда победим Сюй Шуанлиня, я сам всем об этом скажу.

На этот раз Цзян Си очень долго молчал, прежде чем все же произнес:

— Наньгун Сы, я сожалею, что не смогу увидеть, как в твоих руках Духовная школа Жуфэн возрождается и поднимается к новым вершинам. Сейчас, глядя на тебя, я вижу того единственного достойного противника, с которым мне так и не суждено сразиться.

Наньгун Сы ответил очень спокойно, но с нескрываемой гордостью:

— И все же, глава, вы ошибаетесь. Мне уже посчастливилось получить то лучшее, что было в Духовной школе Жуфэн.

Глава Цзян очень редко мог удержаться от споров с другими людьми и от сарказма в общении с ними, а еще реже восхищался и был с кем-то согласен. Но на этот раз он промолчал и не попытался опровергнуть слова Наньгун Сы. В конце концов он решил поменять тему:

— Хватит об этом. Я хотел поговорить с тобой о делах поважнее.

— Я знаю, о чем глава хочет спросить меня, — Наньгун Сы погладил сидящего в его колчане Наобайцзиня. Кожа на лбу раненого демонического волка была содрана, и из раны по-прежнему сочилась кровь. — Вот только я и сам не знаю, почему злой дух горы Цзяо вдруг освободился от контроля и пошел против воли Первого главы. Это действительно за пределами моего понимания. До этого дня я думал, что подобное просто невозможно.

— Совсем никаких зацепок[2]? — спросил Цзян Си, — Подумай, может, есть еще какой-нибудь секрет Духовной школы Жуфэн, связанный с этой горой?

[2] 蛛丝马迹 zhūsī mǎjì чжусы мацзи — букв. нить паутины (которая ведет к жилью паука) и след от копыт; обр. ключ к разгадке, путеводная нить, зацепка.

Наньгун Сы покачал головой:

— Нет. В семье Наньгун из поколения в поколение передавалось, что гора Цзяо повинуется приказам ближайшего кровного потомка, но приоритет, конечно, был у первого покойного предка Чанъина.

— Ты уверен, что больше ни у кого?

— Уверен, ни у кого. Дух водяного дракона знает в лицо своего первого хозяина и уважает главу ордена. Так было всегда и не могло измениться.

Глаза Цзян Си затуманились, взгляд омрачился неуверенностью. Было видно, что он зашел в тупик, отчего выражение его лица стало жестче и непримиримее:

— Как Сюй Шуанлинь это сделал?

— Я тоже не могу понять, — на последнем слове Наньгун Сы вдруг замер. Увидев выражение его лица, Цзян Си решил, что ему что-то пришло в голову. Проследив за остекленевшим взглядом Наньгун Сы, он обнаружил, что тот смотрит на Наньгун Лю, который сосредоточенно чистил мандарин, похоже, намереваясь его съесть.

Все это время Наньгун Сы старательно не обращал внимания на превращенного в шашку Чжэньлун отца, но сейчас, случайно наткнувшись на него взглядом, он не смог отвести глаза, и на его лице появилось выражение невыразимого страдания. На самом деле, Цзян Си был одного возраста с Сюй Шуанлинем и Сюэ Чжэнъюном и только благодаря собственным методам совершенствования по-прежнему выглядел юным красавцем. Однако это не относилось к его душевному состоянию и мироощущению, ведь его душа уже давно прошла пору цветения. Сейчас, увидев состояние Наньгун Сы, Цзян Си вдруг почувствовал, как его сердце сдавило от жалости:

— Не смотри, — сказал он.

— …

— Не смотри больше.

Казалось, все оставшиеся силы Наньгун Сы ушли на то, чтобы отвести взгляд от отца. Когда он опустил глаза, его плечи едва заметно дрожали. В конце концов, он не выдержал и уткнулся лицом в ладони, не в силах скрыть сжавший горло спазм.

Пытаясь вернуться к теме разговора, он хрипло пробормотал:

— Я тоже не понимаю, как Сюй Шуанлинь смог это сделать. Это ведь злой дух дракона, которого приручил сам Великий Первый глава…

Однако с каждым словом его плечи тряслись все сильнее.

Цзян Си застыл. Хотя на лице его не отразилось ни одной эмоции, он все же протянул руку и похлопал Наньгун Сы по плечу. Казалось, он хотел сказать ему какие-то утешительные слова, но так как этот человек никогда никого не утешал, в итоге он лишь сухо произнес:

— Ничего, у каждого своя судьба. Несмотря на то, что вы двое оказались в такой ситуации, вы все еще отец и сын. Посмотри на меня. Судьба распорядилась так, что в мои зрелые годы у меня нет потомков. Ладно, не принимай близко к сердцу.

Он не обиделся на то, что Наньгун Сы не обратил никакого внимания на его утешительную речь, в конце концов, он и сам чувствовал, что это было настолько пресно и скверно, что лучше бы он вообще ничего не говорил.

Смущенный Цзян Си поднялся на ноги и неловко предложил:

— Я пойду осмотрюсь, а ты восстанавливай силы. Отдохнем немного и будем выдвигаться.

— …

— Да, кстати, а что там впереди?

— Озеро Духа Дракона[3], — глухо ответил Наньгун Сы.

[3] 龙魂 lónghún лунхунь «дух дракона».

— Для чего оно?

— Это кровавый пруд[4], внутри которого спит злой дух дракона. Каждый год люди школы Жуфэн совершают для него жертвоприношения.

[4] 血池 xuèchí сюэчи — пруд крови.

Выслушав его, Цзян Си нахмурился. Чуть подумав, он сказал:

— Надеюсь, что там нас не ждут новые неприятные сюрпризы.

Собравшиеся в главном зале люди отдыхали чуть меньше часа. Раненые и потерявшие слишком много духовной энергии защитники ворот при активной поддержке целителей постепенно восстанавливали силы.

Цзян Си снова окинул взглядом две стороны зала, которые усилиями Сюй Шуанлиня были разделены на две крайности «добра» и «зла», и морщинка между его бровей стала еще глубже.

Зачем Сюй Шуанлинь создал подобное небоеспособное формирование? Он в самом деле думает, что это красиво?

Сюй Шуанлинь считал себя императором, а этих, разделенных на черное и белое, добро и зло, марионеток с камнями Вэйци Чжэньлун внутри — своими подданными?

Мельком оглядев зал, он зацепился взглядом за Наньгун Лю, который, сидя на своей бамбуковой корзине, не спеша очищал мандарин.

Помолчав, Цзян Си, не желая сдаваться, нагнулся к нему и вновь задал тот же вопрос, на который ранее так и не получил внятного ответа:

— Можешь ли ты отвести нас к Его Величеству?

Наньгун Лю дал тот же ответ, что и раньше:

— Его Величество занят делами Его Величества. Разве мы можем увидеть его только потому, что тебе этого хочется?

Цзян Си с досадой взмахнул рукавом и мрачно произнес:

— Никакой от него пользы. Ничтожество и размазня он и есть ничтожество и размазня. Все едино: что при жизни, что марионеткой — все тот же никчемный пустозвон.

Услышав его брань, Наньгун Лю вжал голову в плечи и испуганно обнял свою корзину с мандаринами, а через минуту и вовсе зарыдал в голос, причитая:

— Почему ты такой злой? Я бесполезный и никуда не годный! Если всегда был ничтожеством и размазней, значит не могу ничего с этим сделать, так почему ты злишься на меня?

Он так громко рыдал, что люди начали коситься в их сторону.

Чу Ваньнин, который к этому времени при помощи медитации уже почти выровнял дыхание, нахмурился:

— Этот Наньгун Лю какой-то странный.

— Почему? — спросил Мо Жань.

— Не знаю, как объяснить, — ответил Чу Ваньнин. — Я чувствую, что это действительно он, но с ним что-то не так, словно это не тот Наньгун Лю, которого я знаю.

Мо Жань тут же устремил взгляд туда, где побледневший Цзян Си уставился на Наньгун Лю, который, давясь слезами, время от времени обиженно тер глаза обеими руками.

— … — глядя на его поведение, Мо Жань и в самом деле почувствовал какую-то неправильность. Вряд ли это было помутнением разума, скорее казалось, что он вдруг увидел на теле взрослого человека голову маленького ребенка. По спине побежали мурашки. Мо Жань замер и вдруг пробормотал:

— …Ребенок.

— Что?

Мо Жань резко обернулся и спросил:

— Учитель, как думаешь, сейчас он похож на ребенка? — он опять покосился на Наньгун Лю и увидел, что тот собирается высморкаться в рукав. — …Точнее малыша лет пяти или шести.

Стоило ему это предположить, и Чу Ваньнин, снова взглянув на Наньгун Лю, не мог не признать, что, скорее всего, он был прав.

Хотя внешне Наньгун Лю выглядел как сорокалетний мужчина, в каждом его движении сквозила детская наивность и непосредственность.

— Неужели Сюй Шуанлинь сделал с ним нечто такое, отчего в итоге его душа сохранила память лишь о первых пяти-шести годах жизни? — пробормотал Чу Ваньнин.

— Подожди, Учитель, я схожу и сам проверю, — отозвался Мо Жань.

— Как ты собираешься это проверить?

Так и не ответив, Мо Жань на глазах у всех подошел к Наньгун Лю и, подобрав упавший мандарин, вручил ему, на пробу предложив:

— Не реви, вот, съешь мандарин.

— Я не буду, я уже поел, это подношение для Его Величества.

Мо Жань положил мандарин в корзину и спросил:

— Его Величество? Кто это?

— Что толку? — хмыкнул Цзян Си. — Я уже много раз его об этом спрашивал.

Конечно же, Наньгун Лю ответил:

— Его Величество… Его Величество — это Его Величество, кто еще это может быть?

Мо Жань нисколько не смутившись, тут же попробовал зайти с другой стороны:

— Ладно, Его Величество — это Его Величество. Ты такой преданный и понятливый, уверен, он будет очень рад узнать об этом. Да, вот еще что, я тут все спрашиваю тебя о Его Величестве и даже не поинтересовался: братишка, а как тебя зовут?

Стоявший неподалеку Хуан Сяоюэ не выдержал и, холодно усмехнувшись, уже собрался что-то сказать, но Цзян Си остановил его, молча покачав головой. Он тоже смутно чувствовал, что тут что-то не сходится.

Вцепившись в корзину с мандаринами, Наньгун Лю испуганно уставился на Мо Жаня и все же немного погодя нерешительно пробормотал:

— Меня зовут Наньгун Лю.

Мо Жань широко улыбнулся и, погладив того по голове, спокойно сказал:

— Будем знакомы, меня зовут Мо Жань. Мне двадцать два года, а тебе сколько?

— Мне... мне пять лет…

— !..

На несколько мгновений в зале повисла мертвая тишина.

Хотя Наньгун Лю ответил очень тихо, в этот момент все взгляды были устремлены именно на него, поэтому его робкое «мне пять лет» в примолкшем зале прозвучало подобно раскату грома среди ясного неба.

Практически все были потрясены.

Если бы ситуация не была накалена до предела, пожалуй, многие из присутствующих хохотали бы до слез... пять лет? Пять лет?

Три года назад они бы скорее поверили в свиней, научившихся лазать по деревьям, чем в то, что глава величайшей духовной школы мира совершенствования будет вот так, съежившись у корзины с мандаринами, бормотать «мне пять лет».

Когда Наньгун Лю четко и ясно произнес именно эту фразу, все, кто слышал ее, застыли на месте и принялись переглядываться, не понимая, что здесь вообще происходит.

Цзян Си выступил вперед и строгим голосом потребовал:

— Что ты делаешь каждый день в этом месте[5]?

[5] 宫 gōng гун — дворец, храм, императорский (царский) двор, обитель.

Наньгун Лю тут же спрятался за спину Мо Жаня и, потянув его за рукав, сказал:

— Старший брат, я не хочу с ним говорить, этот дядя очень злой…

Цзян Си: — …

Наньгун Лю был даже старше его, так что ему и в страшном сне не могло пригрезиться, что однажды тот назовет его «дядей».

Мо Жань тоже был в замешательстве. Если в теле этого человека на самом деле душа пятилетнего ребенка, это можно использовать, но, с другой стороны, тот, кто сейчас крепко вцепился в его рукав, был взрослым мужчиной с морщинами под глазами. Мо Жань постарался растянуть уголки рта в доброжелательной улыбке и, прочистив горло, принялся его утешать:

— Ладно-ладно, не обращай на него внимания. Давай я тебя спрошу: в этом месте чем ты занят весь день?

Цзян Си широко распахнул глаза. Сейчас он был даже немного восхищен выдержкой Мо Жаня. Как этот юнец может быть таким терпеливым?

— Каждый день я собираю мандарины, мою их дочиста, а потом, взвалив корзину на плечи, несу их Его Величеству и жду, пока он выйдет их поесть, — ответил Наньгун Лю. — Его Величество очень любит мандарины, за день может целую корзину съесть. Раньше у подножья горы росли деревья, которые только цвели, но не плодоносили. Его Величество объяснил, что это бессмысленно, и заменил их все на мандариновые деревья. Я тоже думаю, что мандарины лучше, и плоды с них очень сладкие.

Он все болтал и болтал, но вдруг его взгляд потемнел:

— К сожалению, в эти дни Его Величество мучает телесный недуг. Из всей собранной мной корзины он смог съесть только половину…

Цзян Си тут же ухватил суть:

— Его Величеству в последнее время нездоровится?

Однако Наньгун Лю оказался весьма злопамятным ребенком. Скривив губы и надув щеки, он ответил:

— Противный дядька, я не с тобой разговариваю.

Цзян Си попытался сдержаться, но не смог. Быстро отвернувшись, он поспешно прикрыл платком нос и рот.

Хуан Сяоюэ обеспокоенно спросил:

— Глава Цзян, что с вами?

— Не разговаривай со мной, — Цзян Си нахмурился, не в силах скрыть своего отвращения. Он просто больше не мог смотреть на обиженно поджавшего губы великовозрастного ребенка Наньгун Лю. — Бля, меня сейчас стошнит.

— Что не так с телом Его Величества? — продолжил расспрашивать того Мо Жань.

— Просто… просто он постоянно кашляет и отхаркивает только кровь. А еще он очень похудел. Такой худой, а кушать не хочет. И у него на теле очень много гнилых мест… — на этих словах из глаз Наньгун Лю потекли слезы, а потом и вовсе, словно плотину прорвало, и он зарыдал в голос. — Я так беспокоюсь за него! Что мне делать, если он умрет? Больше никто не будет играть со мной, говорить со мной, кормить меня мандаринами.

— Он… он и тебя кормит мандаринами?

Судя по тому, что они видели во время трагических событий в Духовной школе Жуфэн, между двумя братьями Наньгун Лю и Сюй Шуанлинем была прямо-таки лютая ненависть. После такого уже чудо, что Сюй Шуанлинь не продолжает пичкать своего старшего брата плодами линчи, но с чего ему вдруг кормить его мандаринами?

Сложно себе такое представить.

Цзян Си в задумчивости повторил:

— На теле очень много гнилых мест…

— Разве это не похоже на последствия использования техники Вэйци Чжэньлун? — предположил Сюэ Чжэнъюн.

Конечно, Мо Жаню было хорошо известно, что при использовании третьей запретной техники Вэйци Чжэньлун, если у игрока не хватало духовных сил, а он был вынужден манипулировать множеством камней слишком часто, его тело начинало медленно гнить.

В прошлой жизни, когда он сам только начинал практиковать эту технику, его тело тоже незначительно пострадало. Началось все с пальца на ноге, но в то время Мо Жань побоялся, что его раскроет Чу Ваньнин, поэтому больше не смел поступать столь опрометчиво. Только после изобретения Формирования Единого Сердца он продолжил совершенствоваться в темной магии. Впоследствии, когда он уже стал Наступающим на бессмертных Императором и его духовный потенциал достиг апогея, ему с легкостью удавалось управлять многотысячной армией без создания Формирования Единого Сердца, но тот омертвевший мизинец на ноге восстановить так и не удалось.

Мо Жань не мог отделаться от странного чувства.

Очевидно, что трупы снаружи были под управлением Формирования Единого Сердца, те же, что находились внутри, совершенно точно контролировались только духовными силами самого Сюй Шуанлиня.

Если Сюй Шуанлинь был не в состоянии поддерживать контроль над таким большим количеством камней Чжэньлун, зачем он вообще взялся за дело, от которого было больше вреда, чем пользы?

Устав от бесполезных размышлений, Цзян Си решил, что хватит стоять на месте и скомандовал:

— Двигаемся дальше.

Ворота, ведущие к Озеру Духа Дракона также открывались при помощи запирающего механизма, который, впрочем, оказался цел и невредим. Так что после активации инкрустированные семизвездным массивом[6] створки внутренних ворот с приглушенным грохотом вошли в стены, открыв взору всех присутствующих нутро Тяньгун — храма предков Духовной школы Жуфэн.

[6] 七星 qīxīng цисин — 7 звёзд, кит. астр.: созвездие южного сектора неба: Северный Ковш (Большая Медведица).

Это было замкнутое помещение в виде шестиугольной призмы с влажными холодными стенами и нависающим над головами огромным барельефом в виде дракона с искусно вырезанными из камня напряженными мышцами и гневно распахнутыми глазами. В пасти этого гигантского дракона был зажат масляный светильник, в котором, удивительное дело, все еще горело масло, освещая зал странным бледно-голубым светом.

В самом центре зала находился бурлящий и пенящийся кроваво-алый водоем, от которого поднимался жар.

— Это и есть Озеро Духа Дракона, — сказал Наньгун Сы, — Когда-то именно здесь был запечатан великий дух злого водяного дракона.

Когда кто-то захотел подойти поближе, чтобы рассмотреть необычный водоем, Наньгун Сы тут же окликнул его:

— Не надо на него смотреть. В этом озере заключена очень вредоносная духовная энергия. Если долго его разглядывать, можно потерять ясность разума. Лучше держитесь подальше.

Наньгун Сы повел всех за собой по краю кровавого озера на другую сторону зала, где они вошли в вырезанный в камне узкий проход. Несмотря на то, что вокруг царила темнота, и не было никаких видимых ориентиров, Мо Жань чувствовал, что они поднимаются вверх.

Они шли довольно долго, прежде чем Наньгун Сы остановился перед узкой створчатой дверью, щедро украшенной жемчугом и драгоценными камнями.

— После открытия этой двери нужно будет пройти еще немного, и мы достигнем выхода, — сказал Наньгун Сы, — там будет последнее важное место храма Тяньгун, которое называется Платформой Призыва Души. Сюй Шуанлинь должен быть там.

— В храме Тяньгун, что, кроме зала на входе, Озера Духа Дракона и Платформы Призыва Души других мест нет? — неожиданно спросил Хуан Сяоюэ.

— Верно.

— Неужто никаких потайных комнат? — от нетерпения он чуть не сказал «потайных сокровищниц» но, к счастью, вовремя опомнился. — Я о том, что Сюй Шуанлинь ведь мог спрятаться в каком-то тайном месте.

Наньгун Сы бросил на него многозначительный взгляд, от которого у Хуан Сяоюэ на миг сердце ушло в пятки. Наконец, Наньгун Сы сказал:

— Давайте сначала дойдем до Платформы Призыва Души, а там видно будет.

Для того, чтобы открыть эти последние двери, снова понадобилась свежая кровь рода Наньгун. После того как Наньгун Сы размазал ее по жемчужине в глазу вырезанного на каменных воротах дракона, затворный механизм с тихим щелчком сдвинулся и начал вращать колесо, открывая дверь, после чего послышался тихий вздох.

Хуан Сяоюэ в ужасе крикнул:

— Кто это?! — не дождавшись ответа, он тут же ткнул на Наньгун Сы. — Мальчишка, надуть нас удумал? Признавайся, в ловушку нас заманить хочешь[7]?

[7] 请君入瓮 qǐng jūn rù wèng цин цзюнь жу вэн «прошу Вас, сударь, пожаловать в котел!» — обр. попасться в собственную ловушку. Первоначально эти слова были сказаны тайно назначенным следователем 来俊臣 Лай Цзюньчэнем преступному сановнику 周兴 Чжоу Сину эпохи Тан, после того, как последний рекомендовал ему сажать в раскаленный котел несознающихся преступников.

Наньгун Сы холодно ответил:

— Если уважаемый даос Хуан мне не доверяет, то может прямо сейчас вернуться и подождать в зале на выходе.

Конечно, Хуан Сяоюэ отказался, но тут его вдруг осенило... по дороге для открытия всех важных дверей храма нужна была кровь человека из рода Наньгун, а значит отворить легендарную сокровищницу без нее вряд ли получится. Поэтому, прежде чем пройти в дверной проем, Хуан Сяоюэ как бы невзначай рукой вытер залитый свежей кровью Наньгун Сы глаз дракона…

В то же мгновение из непроглядной тьмы пустого каменного тоннеля раздался голос…

— Кто пришел в это место?

На воре и шапка горит, поэтому Хуан Сяоюэ от страха чуть было не подпрыгнул до потолка. Люди начали озираться, а Наньгун Сы ответил:

— Седьмой потомок Жуфэн Наньгун Сы.

— Ван Ли[8]… приветствует вас… хозяин…

[8] 惘离 wǎng lí «бесполезный дракон» или «разочарование разлуки».

Отразившись эхом от стен тоннеля, голос растворился во тьме.

— Ван Ли — имя злого духа дракона, — пояснил Наньгун Сы, после чего обратился к Цзян Си. — Глава Цзян, прошу.

Цзян Си посмотрел вперед: в конце тоннеля, в метрах трехстах от них, уже можно было рассмотреть яркий белый свет — выход на Платформу Призыва Души. Цзян Си сделал несколько шагов, как вдруг земля задрожала и из темноты до них снова донесся бесплотный голос:

— Ван Ли приветствует… вас... хозяин…

— Что случилось с этим драконом? — нахмурился Цзян Си. — Зачем он дважды повторяет одно и то же?

Выражение лица Наньгун Сы изменилось. Он резко обернулся к выходу на Платформу Призыва Души, где в этот момент яркий свет закрыла тень. Прежде чем он успел что-то рассмотреть, послышался шипящий звук, а затем огромная темная волна закрыла небо.

Зрачки Наньгун Сы сузились, и он, срывая голос, громко закричал:

— Бежим!

Глава 223 - Гора Цзяо. «Свободное скитание»

[1] 逍遥游 xiāoyáoyóu «Свободное скитание» первая часть из трактата «Чжуан-цзы»: одного из наиболее крупных философских древнекитайских трактатов — даосская книга притч.

Разве эта надвигающаяся на них бешено клокочущая темная река могла быть обычной водой? Быстро стало ясно, что это целый поток змей!

В узком проходе тут же возник хаос. Мечущиеся в панике люди начали напирать друг на друга, так что в мгновение ока многие оказались под угрозой быть затоптанными насмерть. Цзян Си подтолкнул Наньгун Сы:

— Иди вперед, а я здесь сам разберусь.

С этими словами он, взмахнув рукавами, распылил спрятанный в них блестящий порошок. Учуяв его запах, змеи замерли на месте, не решаясь продолжать движение.

Повернувшись, Цзян Си злобно прикрикнул на толкающихся в проходе людей:

— Успокоились все! Быстро и организованно отступайте! Хватит тут давку устраивать!

Остановив змеиный прилив, Цзян Си быстро нагнал свою спасающуюся бегством армию. Дойдя до каменных ворот перед входом в тоннель, он увидел внимательно осматривающего драконий барельеф Наньгун Сы и спросил у него:

— Черт побери, что случилось?

— Злой дракон определенно находится под чьим-то контролем, — ответил Наньгун Сы, — я хочу вернуться и разведать обстановку возле Озера Духа Дракона.

На этих словах он собирался уйти, но Цзян Си перехватил его:

— А как быть с этим змеюшником? У меня с собой не так много отпугивающего порошка, и когда его действие закончится, боюсь, они опять бросятся в погоню за нами. Стоявшая рядом Е Ванси тут же предложила:

— Я справлюсь с ними.

С детства эта девушка обучалась быть тайным стражем в Темном городе Духовной школы Жуфэн, поэтому лучше чем кто бы то ни было могла сражаться в одиночку в тесном пространстве тоннеля. Наньгун Сы не хотел ее оставлять, но на лице Е Ванси была написана упрямая решительность, к тому же, кроме нее подходящих для этого бойцов у них не было, поэтому в конечном итоге ему оставалось лишь ободряюще похлопать ее по плечу.

— Там очень темно. Знаю, что тебе это не нравится, но ты продержись немного, я скоро вернусь.

Когда Цзян Си с Наньгун Сы, наконец, покинули тоннель, перед ними тут же появился Хуан Сяоюэ, с ходу налетев на них с кровожадной свирепостью, совершенно не соответствующей его благородной наружности почтенного седобородого старца.

— Наньгун Сы! Ты и теперь посмеешь утверждать, что все это не твоих рук дело?!

Наньгун Сы слишком долго терпел его нападки, но сейчас его нервы были натянуты до предела, так что в итоге он не сдержался и в ярости закричал:

— Если все это моих рук дело, то почему же ты цел и невредим, да еще и продолжаешь путаться у меня под ногами? Вали отсюда! Не стой у меня на пути!

Хуан Сяоюэ сперва испугался, а после вспылил:

— Видели, вы все видели?! Маски сорваны, и появился лисий хвост, да?! Столько времени строил из себя сирого и убогого, а теперь, как мы оказались на его территории, смеет на уважаемых людей голос повышать! Думаешь, ты все еще наследник могущественной[2] Духовной школы Жуфэн? Как смеешь ты вести себя так нагло и высокомерно!

[2] 叱咤风云 chìzhà fēngyún «гневным криком вызывать ветер и разгонять тучи» — обр. в знач.: обладать огромной властью, могуществом, вершить судьбы.

— Хуан Сяоюэ.

В этот момент не только терпение Наньгун Сы достигло своего предела.

Цзян Си был не из тех, кого можно сбить с толку, пустив в глаза пыль красивых речей.

— Не думайте, что я не понимаю, чего вы добиваетесь своими нападками, — сквозь зубы процедил он.

Хуан Сяоюэ тут же переменился в лице и поспешно спрятал руку. Пытаясь сохранять внешнее спокойствие, он мгновенно поменял тон:

— Глава Цзян, вряд ли вы можете понять чувства старика. У меня к Духовной школе Жуфэн есть непогашенный кровный долг за убийство моего старшего брата и я…

— О, мне и правда сложно понять чувства даоса Хуана, — закатив глаза, сказал Цзян Си, после чего, окинув его холодным взглядом, закончил, — у меня ведь в самом деле нет ни малейшего интереса к сокровищам Духовной школы Жуфэн.

Его глаза пронзили алчного даоса подобно двум извлеченным из ножен обоюдоострым клинкам. Ошеломленно глядя на него, Хуан Сяоюэ сделал два шага назад. Словно у выброшенной на берег рыбы, его губы открывались и закрывались, однако в итоге он так и не смог произнести ни слова.

— Наньгун, иди, разведай обстановку, — сказал Цзян Си.

Однако Озеро Духа Дракона фактически представляло собой водоем, огороженный каменными стенами, и Наньгун Сы хватило одного внимательного взгляда, чтобы понять, что в этом помещении нет ничего необычного. Покачав головой, он сказал:

— Я пойду еще раз осмотрю зал на входе.

Обстановка в первом зале была куда более неоднозначной: мало того, что в этом месте собралось множество марионеток Вэйци Чжэньлун, именно здесь остался Наньгун Лю. Когда Наньгун Сы вошел, бывший глава Наньгун крепко спал, обнимая свою плетеную корзину с мандаринами.

Какое-то время Наньгун Сы с совершенно ничего не выражающим лицом и потухшим взглядом стоял перед своим отцом, и только немного покрасневшие глаза выдавали обуревающие его чувства. Однако он не мог позволить себе просто смотреть, поэтому, так и не решившись разбудить обращенного в марионетку отца, начал изучать остальные черные камни Вэйци Чжэньлун в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку.

В прошлый раз у него не было времени внимательно рассмотреть людей в большом павильоне за главными воротами храма. Он запомнил лишь, что весь зал был незримо разделен на две части: «Рай[3]» и «Чистилище[4]». Сейчас, разглядывая каждую марионетку, он увидел немало знакомых лиц умерших людей. Он узнал своего четвертого дядю, который когда-то был не в ладах с Сюй Шуанлинем, а сейчас жарился на огне в Чистилище, и служанок Двора Трех жизней, бегающих за светлячками и ловящих бабочек в Раю...

[3] 极乐 jílè цзилэ «предел радости» — блаженство; рай; метафора места блаженства.

[4] 炼狱 liànyù ляньюй «очищающая тюрьма» — чистилище; метафора места страдания.

Он нашел среди них даже своего деда.

Однако у него не было времени печалиться и предаваться воспоминаниям, поскольку он вдруг почувствовал, что сейчас увидит кое-кого…

А потом он услышал это.

В похожем на шум прибоя ропоте толпы он услышал...

Дрожащий голос, что звучал тише, чем писк комара…

— Сы-эр…

Наньгун Сы замер, будто громом пораженный. Еще до того как он обернулся, глаза его наполнились слезами.

Словно в тумане, он увидел лишь неясные очертания силуэта цвета лазури и со всех ног бросился вперед, хрипло выкрикивая:

— Мама! Мама!

Когда застлавшие взор слезы пролились, он, наконец, смог ясно рассмотреть ее.

На стороне, занятой Раем, стояла стройная женщина — его мать Жун Янь. Как и Наньгун Чанъин, эта женщина обладала незаурядным умом и невероятной силой воли[5], кроме того, Сюй Шуанлинь позволил марионеткам в этом зале сохранить неизменным их прижизненное сознание[6], поэтому, когда Наньгун Сы попал в поле ее зрения, пусть он уже не был ребенком, Жун Янь, используя остаточные воспоминания своего мертвого тела, все-таки смогла его узнать.

[5] 定力 dìnglì решимость; будд. сила абстрактного (эстетического) созерцания; способность преодолеть тревожащие мысли.

[6] 心性 xīnxìng «сердечная природа» природа, натура; будд. мыслящее неизменное начало человека.

Дрожа всем телом, она с большим трудом протянула к Наньгун Сы окоченевшие руки:

— Сы... эр…

На Жун Янь была та же одежда, в которой она была в их последнюю встречу. Когда Наньгун Сы встал перед ней на колени, казалось, что в одночасье он вернулся в тот самый год и ночь в Духовной школе Жуфэн. За окном вновь светила полная луна, и мать пришла в детскую искать его.

Стоя на коленях, Наньгун Сы запрокинул голову, глядя на нее снизу вверх. Ему хотелось так много сказать ей, но, в конце концов, дрожащим голосом произнес лишь одну фразу:

— Мама... Если бы целый свет его хвалил, он все равно не загордился бы… и если бы весь свет принялся его бранить, он бы не счел себя опозоренным[7]...

[7] Выдержки из притчи о Разнице между большим и малым, малым и великим из «Свободного скитания».

Время повернулось вспять.

Стоя у окна, прежде строгая мать нахмурила свои выразительные брови и спросила его:

— «И если бы весь свет принялся его бранить, он бы не счел себя опозоренным»... Что за фраза стоит перед этим предложением?

Незрелый отрок перед ней замялся, не в силах дать ответ.

Она ушла из жизни так внезапно, а он, стоя на коленях перед ее гробом, по-прежнему не мог прочесть наизусть тот отрывок, что она хотела услышать от него в ту ночь.

Смысл фразы «если бы целый свет его хвалил, он все равно не загордился бы, и если бы весь свет принялся его бранить, он бы не счел себя опозоренным» стал ясен для него лишь спустя десяток с лишним лет.

Он стоял в той же коленопреклоненной позе, как во время их расставания в ту лунную ночь. Их тени наконец-то совпали с теми прежними, только тогда его сердце было полно обиды и негодования, а теперь в нем остались лишь боль и сожаление, та же гордая красавица, что жила в его памяти, сейчас превратилась в марионетку в руках другого человека.

Жун Янь погладила волосы на висках Наньгун Сы, затем его щеки и, в конце концов, обхватила руками его окровавленную ладонь. Дрожа всем телом, она закрыла глаза.

— Сы-эр, теперь мамино тело словно мясо на разделочной доске. Под контролем чужой воли я в любой момент могу утратить свое сознание... но, Сы-эр, ты должен мне верить... мама говорит искренне... перед уходом я все время думала об этом, и хотя теперь я ненавижу твоего дядю за то, что он сделал... однако и благодарна ему…

— Мама…

— Если бы он... не сделал из меня марионетку... я не смогла бы снова увидеть тебя… а также... также поговорить с тобой, — борясь с окоченением, Жун Янь медленно наклонилась и, протянув к нему дрожащие руки, заключила Наньгун Сы в крепкие объятия.

— Перед уходом твоя мама больше всего сожалела о... — Жун Янь хватала воздух и захлебывалась словами, но не потому что Сюй Шуанлинь пытался взять ее тело под свой контроль, а оттого, что она, наконец, смогла обнять своего единственного любимого ребенка. Дрожащим от захлестнувших ее эмоций голосом она все же продолжила, — перед смертью я так жалела, что никогда… никогда не обнимала тебя вот так крепко. Я никогда не обнимала тебя... Сы-эр… Мама так любит тебя.

— Я знаю, — захлебываясь слезами, ответил Наньгун Сы, — я все знаю, мама, я уже давно все понял.

Вдруг земля опять начала трястись. Жун Янь вздрогнула и, широко распахнув глаза, пробормотала:

— Договор на крови с Ван Ли вот-вот будет разорван…

— Что?

— Договор на крови с Ван Ли вот-вот будет разорван! Здесь я каждый день видела все своими глазами! — Жун Янь вдруг напряглась. — Сы-эр, я не позволю, чтобы ты пострадал! Я собираюсь остановить его... Я остановлю Наньгун Сюя…

Наньгун Сы вытер слезы и сам обнял ее:

— Мама, что ты видела? Как можно разорвать договор на крови?

— Слушай, — Жун Янь замерла, зрачки ее сузились до размеров игольного ушка. Какое-то время казалось, что она все-таки попала под контроль чужой воли, но, сцепив зубы, женщине все же удалось силой своего разума заблокировать управляющий ее телом камень Вэйци Чжэньлун. — Слушай, Наньгун Сюй собрал пять божественных орудий и напоил их кровью тысяч людей. Теперь, объединив их, он может перерубить связь между злым духом дракона и родом Наньгун.

— Перерубить связь?!

— Верно, и первой была обрублена связь с жилами дракона.

— Вот как те трупы снаружи смогли выбраться из-под земли! — в ужасе воскликнул Наньгун Сы. — Выходит, это из-за того, что жилы дракона больше не контролируются договором на крови?

— Совершенно верно, — хрипло ответила Жун Янь. — Следующей стала чешуя дракона.

Наньгун Сы тут же вспомнил о напавших на них змеях. Должно быть, это и есть преобразованная чешуя дракона.

— Третье — хвост дракона.

Побледнев, Наньгун Сы спросил:

— Тогда тот толчок, который только что был — свидетельство перерезанной связи с хвостом дракона?!

— Да. Потом последует голова и в самом конце — тело дракона, — ответила Жун Янь. — Если Наньгун Сюй сможет успешно использовать для этого пять божественных оружий, вся гора Цзяо выйдет из-под контроля... и больше… больше не будет считать Великого Первого главу своим хозяином…

Ее лицо вновь исказила гримаса страдания, и какое-то время она не могла больше ничего сказать. Похоже, Сюй Шуанлинь почувствовал, что она делает, и теперь отчаянно пытался взять под контроль ее тело.

Вцепившись бледными тонкими пальцами в свою высокую прическу, Жун Янь тихо запричитала:

— Нет… нет...

— Мама!

— Сы... Сы-эр…

Казалось, его голос пробудил ее от грез. Словно дорвавшийся до родникового источника умирающий от жажды человек, она крепко ухватилась за него. На лице женщины отразились охватившие ее паника и беспомощность.

Никогда прежде Наньгун Сы не видел на лице матери такого уязвимого выражения.

С режущей болью в сердце убитый горем Наньгун Сы еще крепче обнял ее. Прежде, когда он был ребенком, мама всегда была строга и холодна и редко обнимала его.

Теперь, наконец, он мог стать ее защитником.

Пусть это всего лишь иллюзия, всего лишь оставленное душой тело, где осталось совсем немного от первоначального сознания.

Но и этого было достаточно.

Дрожащая Жун Янь сгорбилась в объятьях Наньгун Сы. Прошло довольно много времени прежде, чем она опять подняла свое лицо. Из-за сопротивления камню Вэйци Чжэньлун из ее глаз теперь лились кровавые слезы.

В горле у Наньгун Сы стало горько. Он поднял руку, чтобы помочь ей стереть их, но, сколько бы ни тер, крови становилось лишь больше. От невыносимой сердечной боли он закрыл глаза.

— Я чувствую его… — сказала Жун Янь. — Он уже обнаружил меня... осталось мало времени... слушай... он разрубил договор на крови, чтобы… чтобы заключить новый кровный договор со злым духом дракона и тогда... а!

Ее сознание помутилось настолько, что ей было трудно продолжать.

Но Наньгун Сы уже понял, что она хотела ему сказать, и с его лица вмиг исчезли все краски:

— Тогда Ван Ли будет слушаться приказов лишь одного человека, а все мы сгинем на горе Цзяо… никто не сможет спастись?!

— Этого нельзя допустить…

— Этого нельзя допустить!

В унисон сказали мать и сын.

Опустив голову, Наньгун Сы посмотрел на мать:

— Мама, ты знаешь что делать?

— Наньгун Сюю не хватает духовных сил, — на лице Жун Янь промелькнуло холодное выражение, — ему... ему постоянно приходится усмирять шашки Чжэньлун... они восстают против него, и возникает обратная связь, поэтому я тоже... смогла заглянуть в его мысли... и знаю, что делать... слушай меня.

Жун Янь схватила Наньгун Сы за руку. Ее взгляд медленно заскользил по толпе марионеток и в итоге остановился на теле мужа.

Последнее землетрясение разбудило его, и теперь, вцепившись в свою корзину с мандаринами, Наньгун Лю в растерянности озирался по сторонам, похоже, не зная, что делать.

Жун Янь смотрела на него, как сокол, приметивший вылезшую из щели в камнях змею.

— Нужна смерть одного человека, — произнесли ее окровавленные губы, — Сы-эр, иди и убей его.

Глава 224 - Гора Цзяо. Слово человека чести

— Мама?! — Наньгун Сы вздрогнул.

— Магический договор со злым духом дракона сможет укрепить только свежая кровь рода Наньгун, — продолжила Жун Янь, — другими словами — либо ты, либо он. И, конечно, это должен быть он... Он уже марионетка Чжэньлун, ходячий мертвец... зачем ему и дальше влачить это жалкое существование? Этот человек был неверным мужем, плохим отцом, никудышным правителем и никчемным человеком. Только Небесам известно, почему Наньгун Сюй проявил милосердие и избавил его от проклятия плода линчи, взамен сделав из него идиота!

Наньгун Сы замер. Казалось, в этот момент он и сам окоченел, превратившись в мертвеца с черным камнем Вэйци Чжэньлун внутри.

— Сы-эр, твоя мама больше не владеет своим телом, поэтому не может помочь тебе. Теперь только ты... только ты можешь бросить его в Озеро Духа Дракона, пролить его кровь... его… его жалкую жизнь обменять на безопасность множества людей, дать ему... посмертно сотворить благое дело!

Прежде чем Наньгун Сы успел отреагировать на ее слова, со стороны Озера Духа Дракона послышались крики:

— Что случилось? Откуда взялись эти жуки?

Жуки?..

Сразу же за этим послышались вопли ужаса, а также выкрики Сюэ Чжэнъюна, Цзян Си и других глав, пытавшихся организовать оборону. Охваченная тревогой за сына, Жун Янь продолжила:

— Быстрее, хвост дракона уже освобожден от уз, и до полного разрыва договора осталось всего два шага, а после, даже если ты сбросишь Наньгун Лю в кровавый пруд, это делу не поможет.

Наньгун Сы очнулся от ее окрика.

— Почему ты колеблешься?! — закричала Жун Янь. — Это из-за его злодеяний Духовная школа Жуфэн сейчас в таком положении! Сы-эр! Скорее очнись! Выбора нет, ты…

Внезапно она замолчала.

Вслед за этим ее глаза закатились, а зрачки сузились. Похоже, терпение Сюй Шуанлиня закончилось и, собравшись с духовными силами, он все же сумел взять ее под контроль.

Жун Янь полностью утратила собственное сознание.

На ее лице вновь появилось блаженное сомнамбулическое выражение, и она медленно направилась в сторону Рая. Вернувшись на прежнее неприметное место в толпе марионеток, Жун Янь, глядя перед собой пустым взглядом, пробормотала:

— Сы-эр... скажи маме, «и если бы весь свет принялся его бранить, он бы не счел себя опозоренным», какая перед этим была фраза?

Наньгун Сы весь затрясся.

Он стоял на коленях на земле и дрожал. Его ничего не сдерживало, но он чувствовал, что пойман Небесами в сети, из которых ему не вырваться[1].

[1] 天罗地网 tiānluó dìwǎng тяньло диван «на небе силки и сети на земле» — обр. в знач.: сплошное кольцо окружения; сети, из которых не вырваться.

Да если бы целый свет его хвалил, он все равно не загордился бы, и если бы весь свет принялся его бранить, он бы не счел себя опозоренным.

Это то, чего от него ожидала его мать, но это было так трудно.

Так тяжело.

В детстве ему было очень непросто понять «Свободное скитание», и в конечном счете это наставление попало точно в сердцевину сразу десятью стрелами. Все это было слишком сложно, слишком тяжело.

А теперь она говорит ему, что для укрепления родового договора с духом дракона нужна кровь его отца.

Наньгун Сы слышал доносившиеся снаружи вопли ужаса и мог представить, насколько устрашающими были жуки, в которых превратился хвост пробудившегося водяного дракона. Он вспомнил о Е Ванси, которая в темноте тоннеля в одиночку продолжала сражаться со змеиным приливом, ожидая, пока он найдет выход и вернется за ней.

— Сы-эр… — услышал он бормотание матери у себя за спиной.

Он медленно вытащил свой длинный меч и направился в сторону Наньгун Лю.

Ненависть.

Как можно не ненавидеть этого человека?

Он смотрел на мужчину перед собой…

Разве можно не ненавидеть его?

Он вырезал сердце его матери, изменял ей с главой Палаты Цзяндун, навлек беду на главу Ли из Усадьбы Битань, обратил в руины Духовную школу Жуфэн. Повсюду после него оставались лишь хаос, грязь и дурная слава. Из-за него им с Е Ванси пришлось в смятении и панике метаться по миру, словно выброшенным на улицу бешеным собакам. Разве не по его вине он стал потерявшим семью и кров бездомным псом? Так мог ли он не ненавидеть его?!

Блик от поднятого меча высветил из темноты Наньгун Лю.

На давно не молодом лице застыло наивное и безмятежное выражение, которое бывает только у маленьких детей.

Стоило Наньгун Лю взглянуть на него, и рука Наньгун Сы дрогнула. Отвернувшись, он сказал:

— Вставай.

— Кто ты? Почему ты хочешь, чтобы я встал? Я хочу сидеть тут. Мне нужно дождаться Его Величество…

— Какое еще Его Величество?! — злобно заорал на него Наньгун Сы. Его сердце вспыхнуло и бешено забилось, кровь вскипела в жилах и запульсировала в висках. — Это твой младший брат! Помнишь, амбициозный и выдающийся Наньгун Лю?! Твой младший брат!

— Да, так и есть, он и младший брат, и Его Величество, — пробормотал испуганный его гневом Наньгун Лю и опять весь съежился. — Не надо так злиться, ты… ты… почему плачешь?

«Я плачу?» — ошеломленно подумал Наньгун Сы. — «Я… я плачу?»

Горько-соленые слезы покатились вниз и вместе с мечом упали на землю.

Наньгун Сы вдруг рухнул на колени и завыл в голос.

Почему все так?

Он ненавидел его и в самом деле думал, что эта ненависть способна довести до того, что он сможет вынудить отца пойти с ним к Озеру Духа Дракона и ценой его жизни заново закрепить договор на крови с духом горы Цзяо.

Почему он не мог ненавидеть его? Перед ним именно тот человек, по вине которого он лишился дома, тот, кто привел к полному разорению и гибели собственную семью, так почему бы ему не испытывать к нему ненависть?

Но…

Но он так и не смог возненавидеть.

Когда блик от меча высветил морщины вокруг глаз этого человека, он неожиданно вспомнил…

Когда он был совсем маленьким, то побежал по полю учебного полигона Сяоюе за Наобайцзинем и споткнулся.

Его ноги были еще слабы и, в конце концов, он не удержался и упал.

Стоящая перед ним Жун Янь сказала захныкавшему было ребенку:

— Сам поднимись.

Было больно.

Ему ведь правда было больно. Он делал все возможное, напряг все силы, но не мог встать.

Он потянулся к маме, умоляя ее помочь, просто дать ему руку и подтянуть к себе.

Но Жун Янь тогда не сделала этого. Она никогда не протягивала ему руки.

В итоге маленького мальчика подняли с земли и заключили в объятия большие и теплые руки. Солнечный свет озарил лицо.

Это было юное и дружелюбное лицо «славного парня[2]», всегда такое любящее и доброжелательное.

[2] 好好先生 hǎohǎo xiānshēng хаохао сяньшэн «господин Да» — добрый малый; самое безобидное существо; бесхребетный человек.

— Ай-яй-яй, нашему Сы-эру тоже иногда нужен кто-то, чтобы поддержать его, да? — этот человек с полными нежности глазами ласково коснулся его мягких волос. — Зачем нужны родители, если бы ты всегда мог подняться сам?

Конечно, это же было самое первое воспоминание Наньгун Сы об отце и его самое раннее представление о нем.

В этом безлюдном зале, в котором остались лишь ходячие мертвецы, единственный живой человек пошатнулся и почти упал, но сам поднялся.

Он встал, но вскоре снова опустился на колени.

Повернувшись к Жун Янь, он совершил три поклона, затем опять поднялся на ноги, собираясь уйти.

Вдруг кто-то дернул его за рукав.

Этим человеком оказался Наньгун Лю.

— …

Наньгун Лю нащупал в своей корзине мандарин и протянул ему. Подумав немного, он очистил его и, отломив дольку, поднес прямо к губам Наньгун Сы:

— Не плачь. Хотя я не знаю, что ты собираешься сделать, но вот, возьми мандарин. Он сладкий и очень вкусный. Я сам его собрал, попробуй.

Наньгун Сы не хотел есть, но эта долька мандарина уже была у его губ, как и множество раз в детстве, когда Наньгун Лю точно так же кормил его.

Кисло-сладкий сок растекся между губами и зубами. Наньгун Сы отчаянно вытер слезы, бегущие по щекам. Наконец он решительно отбросил меч и, повернувшись, широкими шагами вышел из зала.

Наньгун Сы подошел к Озеру Духа Дракона, где бушевала битва.

Жуки, в которых превратился хвост дракона, были очень кровожадны. К этому времени уже многие совершенствующиеся погибли в бою, и по земле лились реки крови. Из-за того, что эти насекомые были очень мелкими, Чу Ваньнин, Цзян Си и другие великие мастера могли защитить только тех людей, что стояли позади них. Вокруг царила неразбериха, напоминающая бурлящую в котле воду.

Никто не заметил, как вошел Наньгун Сы.

Утратив духовное ядро каких-то несколько часов назад, он думал, что с этих пор станет самым обычным человеком и будет жить серой жизнью простого обывателя.

Сейчас он вдруг почувствовал, что с самого начала судьба знала о его высоких стремлениях и пусть была не слишком щедра к нему, но под конец не так уж и скупа.

И все же остался один человек, которому он задолжал…

Его взгляд упал на проем тоннеля, ведущего к Платформе Призыва Души.

Е Ванси.

На лице Наньгун Сы вдруг появилась улыбка.

К счастью, у него не было времени проститься с ней и сказать спасибо за то, что она никогда не отказывалась от него и никогда не изменяла своей привязанности. К счастью, он не успел ей сказать, что наконец-то смог понять ее сердце и ее любовь к нему и отныне тоже хотел бы всегда быть рядом с ней и никогда больше не разлучаться.

Ведь иначе, безо всякого на то права, ему пришлось бы нанести душевную рану этой отважной девушке, и тогда…

Плеск.

Тогда что?

Он не успел додумать. Если бы он и дальше стал об этом размышлять, возможно, у него не хватило бы смелости. Он не додумал, потому что кипящий пруд крови поглотил его. Прежде чем он закончил свою мысль, его кости и плоть обратились в пепел.

Последнее, что он успел сделать при жизни, — это отвязать от пояса колчан, стежок за стежком вышитый его матерью, и отбросить его на берег озера вместе со скрытым внутри безумно воющим Наобайцзинем.

Прежде чем обратиться в пепел, Наньгун Сы все еще находился в сознании, но, вопреки ожиданиям, не чувствовал боли. Он как будто очень ясно услышал шлепок, с которым упал на берег озера его колчан, похожий на плач вой Наобайцзиня, и еще ему показалось, что он слышит, как всегда такой спокойный Чу Ваньнин с непривычным волнением в голосе выкрикивает его имя.

Он хотел отозваться.

Он хотел ответить:

Учитель…

Я признаю тебя.

Как я могу не признать тебя.

Ведь на самом деле я помню, что в тот год под цветущим деревом я поклонился тебе, как наставнику.

Но ты не согласился принять меня.

У меня тоже есть гордость и чувство собственного достоинства. Я так боялся, что вам не понравились мои врожденные качества[3] и потому впоследствии притворялся, что был слишком молод и все забыл.

[3] 根骨 gēngǔ «корневая кость» — это врожденные качества человека. В даосизме считается, что они зависят от жизненной практики прошлых жизней.

Позже, когда вы захотели меня признать, я побоялся, что это причинит вам вред…

Но сейчас все хорошо.

У меня есть Учитель, я пересказал маме тот отрывок «Свободного скитания», с Е Ванси и Наобайцзинем все в порядке.

Кроме того, я ведь и подумать не мог, что перед смертью получится вновь съесть дольку мандарина.

И тот человек... сам очистил его…

Это был вкус тех самых мандаринов, которыми он кормил меня в детстве.

Такой сладкий хороший вкус…

В одно мгновение душа Наньгун Сы рассеялась, все поблекло и растаяло, как мираж. Все былые мечты и стремления стали прахом и исчезли без следа.

Договор на крови был восстановлен.

Озеро Духа Дракона вдруг вспыхнуло, и от него начало распространяться ослепительное сияние, уничтожающее всю нечисть на своем пути. Словно тысячи разящих драконьих мечей, свет от озера с легкостью сокрушил жуков из хвоста дракона, змей из его чешуи и удерживающие поток трупов снаружи извивающиеся жилы дракона, обратив все в прах и пепел.

Выскочившая из тоннеля окровавленная Е Ванси увидела лишь тень падающего в озеро Наньгун Сы, а потом сияние затопило кровавый пруд, осветив потрясенные лица заклинателей, жалобно скулящего Наобайцзиня и Чу Ваньнина, который нагнулся и крепко обнял волка…

Меч выпал из ее руки, с лязгом ударившись о землю.

— А-Сы!

Ее хриплый надрывный крик, казалось, мог расколоть Небеса!

С ног до головы покрытая ранами Е Ванси, шатаясь, сделала несколько шагов. Прежде чем она дошла до берега кровавого пруда, прежде чем пролила первые слезы, эти раны и безумная душевная боль подкосили ее. Змеиный яд распространился по телу могильным холодом, грозя обратить ее плоть и кости в лед.

— А-Сы…

Неровной походкой, шаг за шагом, задыхаясь, она сначала пошла, а потом попыталась бежать. Ее посиневшие губы беззвучно двигались, слезы лились ручьем. У нее больше не было сил держаться, и она упала на холодный камень.

Перед глазами пульсировала тьма, но она продолжала царапать каменный пол окровавленными пальцами, пытаясь ползти вперед.

Прекрасно понимая, что уже слишком поздно.

Прекрасно понимая, что она своими глазами ясно видела, как Наньгун Сы бросился в Озеро Духа Дракона.

Прекрасно понимая, что он уже мертв.

Но разве можно с этим смириться? Разве можно по своей воле такое принять... понять и принять?!

Казалось, что если из последних сил доползти до края озера, то еще можно вернуть любимого человека. Казалось, пока она цепляется, пока не отпустила его, Наньгун Сы еще может вернуться к ней.

Он ведь обещал.

Перед тем как она вошла в тоннель со змеями, он совершенно точно пообещал ей…

Он же сказал: «Здесь очень темно. Я знаю, что ты этого не любишь, но ты продержись немного, а я скоро вернусь».

Слезы неудержимым потоком катились по ее лицу.

Упорно отказываясь сдаваться, она, стиснув зубы, преодолевая слабость и судороги, продолжала ползти вперед, пока не добралась до берега уже потухшего Озера Духа Дракона.

Я пришла.

А ты?

Перед глазами лишь темнота, вокруг очень холодно. Если опять нападут злые духи или ядовитые змеи, ты ведь можешь, как раньше, величественно обернуться и кинуть усмиряющий нечисть бумажный талисман?

Можешь снова сказать мне всего одну фразу: «Следуй за мной, я защищу тебя»?

— Наньгун Сы... А-Сы... — задыхаясь от слез, она зарыдала в голос, — вернись! Ты же дал слово человека чести, что в будущем будешь защищать меня! Вернись!

Но этот надрывный крик не длился долго. Сильный яд и раны наконец сломили ее, и она потеряла сознание. Последнее, что сделала Е Ванси — это протянула руку и коснулась внутренней стенки Озера Духа Дракона, словно силясь поймать за одежду упавшего в него человека и удержать рядом с собой.

Как же так, ведь на самом деле все уже налаживалось... они нашли способ сдержать неустойчивое огненное духовное ядро А-Сы, люди перестали их так сильно ненавидеть… вскоре все это должно было остаться позади.

Но снова наступила тьма, и на этот раз для нее уже никогда не наступит рассвет.

— А-Сы… — пробормотала Е Ванси и, наконец, медленно закрыла глаза.

Магия духа злого дракона была подавлена. Принеся в жертву свою кровь и плоть, Наньгун Сы укрепил почти разорванную связь. Теперь, когда его душа была заключена в кровавом пруду, вряд ли Сюй Шуанлинь смог бы разрушить родовой договор на крови.

Все было кончено.

На горе Цзяо больше не осталось ни травинки, ни дерева, которые сумел бы использовать Сюй Шуанлинь. Пусть Наньгун Сы и не обладал сверхчеловеческими способностями[4] Наньгун Чанъина, но именно он в итоге вырвал когти и зубы Сюй Шуанлиня.

[4] 通天彻地 tōng tiān chè dì тун тянь чэ ди «от неба до земли» — знать все о Небесах и Земле; об исключительно талантливом сверхчеловеке.

Все вокруг молчали, в повисшей тишине были слышны лишь слабые стоны раненых.

Когда сияние кровавого пруда начало рассеиваться, Мо Жань подошел к Чу Ваньнину. Низко опустив голову, тот сидел с закрытыми глазами. Обнимающие Наобайцзиня руки были бледными и холодными, как лед, с проступившими от напряжения бледно-голубыми венами.

— Учитель…

Чу Ваньнин ничего не ответил. В конце концов, он просто положил Наобайцзиня и колчан для стрел Наньгун Сы рядом с Е Ванси.

Когда он поднялся, в глазах его стояли слезы, но стоило ему взглянуть в сторону прохода, ведущего к Платформе Призыва Души, и эта влага превратилась в ломкий лед.

Чу Ваньнин не произнес ни слова, но, когда он шагнул в непроглядную тьму тоннеля, в его руке расплавленным золотом заструилась Тяньвэнь.

Мо Жань и все ученики Пика Сышэн в полном молчании последовали за ним.

Никто не проронил ни звука и никто ни о чем не спросил.

Что значит возглавить наступление? Все прекрасно понимали, что значит идти в бой в первых рядах, но ни один не струсил и ни один не отстал. За ними следом пошли люди Дворца Тасюэ, а потом Гуюэе…

Прежде чем войти в тоннель, Цзян Си приказал нескольким не до конца излеченным целителям нести дозор:

— Вы остаетесь здесь, чтобы позаботиться о раненых, особенно о барышне Е. Если те, кто сейчас жив, умрут, по возвращении домой из вашего жалованья будут вычтены все духовные камни и монеты, полученные за последний год.

— Да, глава.

Дверь, ведущая к Платформе Призыва Души, уже была открыта, и сейчас, понеся тяжелые потери, они добрались до конечной точки родового храма Тяньгун Духовной школы Жуфэн…

Наконец, они достигли главного алтаря для поклонения предкам и жертвоприношений их душам...

Платформы Призыва Души.

Глава 225 - Гора Цзяо. Смех безумца

Чу Ваньнин вышел первым. Когда он шагнул на последнюю каменную ступеньку, перед ним появилась огромная открытая платформа, разительно отличающаяся от маленького тесного тоннеля. Подняв взгляд, он понял, что не может рассмотреть, где заканчивается эта платформа, отчего создавалось впечатление, что краем она упирается в Небеса[1].

[1] 净土 jìngtǔ цзинту «чистая земля» — мир блаженства; в буддизме принято считать, что мир, в котором живут Будды и Бодхисаттвы, свободен от земного загрязнения, поэтому его называют Чистой Землей.

В это время уже светила полная луна. На каменной поверхности не росло ни травинки, ни мха, и лишь присмотревшись, можно было разглядеть человека, сидящего на фоне бегущих облаков под порывами яростного ветра, в самом центре этого грандиозного сооружения.

Сюй Шуанлинь.

Люди, что поднимались на поверхность следом за Чу Ваньнином, увидев Сюй Шуанлиня, ошеломленно замирали. Сюэ Чжэнъюн не удержался от вопроса:

— Что... это... что происходит?

Кто-то позади него испуганно выдохнул:

— Боже мой, как такое возможно?

— Он жив или мертв?

Мо Жань направился прямо к человеку в центре платформы, и чем ближе он подходил, тем более ужасающей и пробирающей до костей казалась открывшаяся перед ним сцена... Сюй Шуанлинь с закрытыми глазами, скрестив ноги, спокойно сидел на земле. Правая сторона его тела полностью разложилась. Гниение достигло таких масштабов, что стало уже практически невозможно различить какие-либо человеческие черты. Зловоние было невыносимым, из тела непрерывно сочился гной, кровь и темная жижа. Со всех сторон вокруг него располагались пять распространяющих зловещую ауру непревзойденных божественных оружий.

Пальцы Мо Жаня непроизвольно сжались, когда он увидел среди них Бугуй.

Его меч был глубоко воткнут в землю. Исходившее от него светло-зеленое сияние стелилось по земле и, соединившись со свечением от остальных четырех оружий, единым потоком вливалось в сердце Сюй Шуанлиня. Неровное призрачное сияние освещало истощенное, лишенное красок жизни лицо живого мертвеца.

За спиной Сюй Шуанлиня клубилась черная дымовая воронка, которая, казалось, вот-вот сформирует магический круг призыва.

Между тем один за другим все больше людей поднималось на платформу.

Хуан Сяоюэ недоверчиво пробормотал:

— Так это... это и есть Техника Боевого Духа[2]?

[2] 武魂之术 wǔhún zhī shù ухунь чжи шу «техника боевого духа».

Не знавший, что такое Техника Боевого духа, Сюэ Мэн повернул голову, чтобы спросить у отца, и увидел, как лицо Сюэ Чжэнъюна побледнело. Очевидно, он не мог поверить, что кто-то в здравом уме посмеет использовать подобную магию.

— В конце концов, что это такое?

Сюэ Мэн был не единственным, кто не знал о Технике Боевого духа. Один из молодых людей все же решился вполголоса задать волнующий многих вопрос.

Вглядываясь в лицо Сюй Шуанлиня, Чу Ваньнин ответил:

— Техника Боевого духа — это клятва на крови посвятить свою душу божественному непревзойденному оружию. Согласно этому договору, после смерти душа человека будет разорвана в клочья и поглощена божественным оружием, став жертвой для его закаливания.

— Живой человек приносится в жертву оружию? — удивился Сюэ Мэн. — Зачем это делать?

— Затем, что иногда для реализации поставленной цели заклинателю не хватает собственных духовных сил, — ответил Чу Ваньнин, — при помощи этой техники можно быстро и значительно увеличить духовный потенциал, обменяв свою душу на мощь, которую может одолжить непревзойденное оружие.

На его последних словах внезапно раздался тихий вздох.

Почти все тут же сделали шаг назад. Сюэ Мэн вытащил Лунчэн из ножен и пристально уставился в лицо Сюй Шуанлиня.

В свете луны тот медленно открыл глаза и поднял лицо, одна половина которого оставалась нормальной, а другая — уже превратилась в вонючую грязную жижу.

— Образцовый наставник Чу… милостивые государи, вы все-таки смогли дойти сюда.

Оттолкнувшись одной рукой от земли, он, пошатываясь, поднялся. Его взгляд заскользил по лицам, на которых читалась настороженность, отвращение или страх.

Сюй Шуанлиню было явно наплевать на то, какое впечатление он произвел на них. Единственный оставшийся глаз надменно закатился, демонстрируя весь его сарказм и злобу на мир. Однако, когда он дважды обвел взглядом всех поднявшихся на платформу и не увидел «того самого» человека, его злобная улыбка застыла, а потом и вовсе медленно увяла.

Сюй Шуанлинь содрогнулся и внезапно севшим голосом позвал:

— Е Ванси?!

Сюэ Мэн сердито ответил:

— Думаешь, заслужил право упоминать ее имя?

— Что вы с ней сделали?!

Сюэ Мэн разозлился еще больше:

— А ты можешь как-то на это повлиять? Бессердечный недочеловек, как у тебя совести хватает делать вид, что ты беспокоишься о Е Ванси?

— Беспокоюсь? — казалось, это слово отрезвило Сюй Шуанлиня. На мгновение опешив, он зло прищурился, как будто медленно успокаиваясь, после чего заявил. — Нет, зачем мне о ней беспокоиться? И правда смешно…

Куда более рациональный Цзян Си мрачно сказал:

— Какой смысл с ним разговаривать? Убьем его!

С этими словами он тут же поднял правую руку, и в его ладони появился божественный меч Сюэхуан. Он уже собирался одним махом обезглавить Сюй Шуанлиня, как перед ним возникла черная тень, которая с быстротой молнии пресекла его атаку.

Приподняв брови, Цзян Си процедил сквозь зубы:

— Почему образцовый наставник Мо помешал мне?

— У меня есть к нему вопрос! — поджав губы, Мо Жань отвернулся. В его глазах отразились очень противоречивые эмоции. Казалось, изначально он хотел сказать что-то еще, но, в конце концов, его рот выплюнул только три слова:

— Где твой сообщник?

Сюй Шуанлинь не стал спешить с ответом. Неторопливо, будто специально растягивая время, он потер друг о друга пальцы ног.

Только теперь Мо Жань заметил, что на его ногах опять нет обуви.

— Говоришь, у меня есть сообщник, — Сюй Шуанлинь обнажил в усмешке ровные белые зубы. Со здоровой стороны его улыбающееся лицо все еще выглядело очень выразительным. С намеком на сарказм он продолжил. — Тогда все вы должны понимать, что я не могу говорить о нем. Все-таки я урожденный Сюй и для меня кодекс чести[3] боевого братства не пустой звук. Так что, милостивые господа, выдающиеся герои, люди чести и прочие благородные мужи, не тратьте свое время на расспросы.

[3] 江湖义气 jiānghú yìqì цзянху ици «дух чести Цзянху (рек и озер)» — честь вольной братии, жизнь по понятиям боевого братства.

Бросив красноречивый взгляд на Цзяньгуй в руке Мо Жаня, он продолжил:

— Не стоит пытаться допросить меня. В худшем случае я могу просто откусить себе язык… при желании всегда найдется способ не сказать правду.

Ошеломленный Сюэ Мэн в изумлении воскликнул:

— Ты... такому человеку, как ты, хватает наглости говорить о кодексе чести…

— Странно, а почему мне нельзя о нем говорить? — ответил Сюй Шуанлинь. — Друзья помогают друг другу; старший брат должен быть добр к младшему, а младший брат — почтителен к старшему; учитель должен быть добр к ученику, а ученик — почитать учителя, как отца; хорошие люди должны наслаждаться миром и покоем, а злые — наказаны по грехам их[4] — именно так должен быть устроен мир. Думаешь, что эти принципы могут понять только такие люди, как ты?

[4] выдержка из книги 五帝本纪 wǔdì běnjì «Записи о пяти императорах» из «Исторических хроник».

Сюэ Мэн вытаращил глаза, пораженный его бесстыдством. Ткнув в его сторону, он только и мог что повторить за ним:

— Старший брат должен быть добр к младшему, а младший брат почтителен к старшему? Учитель должен быть добр к ученику, а ученик — почитать учителя, как отца?.. Ты?!

Сюй Шуанлинь медленно и неспешно ответил:

— Да, а что не так?

— Тебе не стыдно? Ты, человек, который искалечил своего брата Наньгун Лю и подстрекал его съесть духовное ядро вашего учителя Ло Фэнхуа… после всего сотворенного зла, ты в самом деле… можешь в полный голос заявлять... «именно так должен быть устроен мир»?

Услышав эту серию риторических вопросов в исполнении Сюэ Мэна, Сюй Шуанлинь оскалился в улыбке и не стал их опровергать. Вместо этого он вдруг спросил его:

— Юноша, сколько тебе лет?

— А ты с какой целью интересуешься?

— Ладно, не говори, — Сюй Шуанлинь смерил его оценивающим взглядом с головы до ног и объявил, — думаю, тебе чуть больше двадцати. В двадцать лет молодые люди с огнем в крови и открытым сердцем смотрят на жизнь широко открытыми глазами. Расправив плечи, они гордо стоят между небом и землей, чувствуя, что в этом мире нет ничего, с чем нельзя справиться, — сделав паузу, он со смехом добавил, — действительно, это лучший возраст.

Сияние от непревзойденных божественных оружий непрерывно струилось по земле, продолжая вливать в него огромные духовные силы. Смешав их в равных долях с собственной духовной мощью, он использовал этот духовный поток, чтобы управлять многотысячной армией камней Чжэньлун, подавляя сопротивление некоторых особенно сильных марионеток. От этого его тело гнило и разлагалось так быстро, что это можно было видеть невооруженным глазом.

Но Сюй Шуанлиню было все равно. Похоже, он даже не замечал, как зло пожирает его тело. Он медленно расхаживал взад-вперед вдоль клубящегося за его спиной магического барьера:

— Двадцать лет… Знаешь, чем я занимался, когда был примерно твоего возраста?

— Что еще ты мог делать? — Сюэ Мэна распирало от благородного гнева. — Кто не знает о той дичи[5], что ты тогда творил? Отобрал перстень главы у своего старшего брата, чтобы узурпировать его место и возглавить Духовную школу Жуфэн, убил двух уважаемых глав других орденов, а когда люди потребовали у тебя ответить за это по справедливости, ты выколол им глаза… Ты отбитый на голову извращенец, беспринципный и бессердечный недочеловек, глухой к мнению и чувствам других людей тиран! Если бы мне суждено было натворить такое в двадцать лет, то я предпочел бы скоропостижно скончаться в двенадцать!

[5] 破事 pòshì поши «испорченные вещи» глупости; дрянь/херня.

Увидев, как распалился его сын, Сюэ Чжэнъюн испугался, что если Сюэ Мэн в самом деле спровоцирует Сюй Шуанлиня, то может и не справиться с последствиями. Понизив голос, он шепотом попытался его урезонить:

— Мэн-эр, поменьше говори.

— Ой, да ладно, — к всеобщему удивлению, услышав его замечание, Сюй Шуанлинь лишь с улыбкой махнул рукой. — Пусть продолжает, почему бы ему не высказаться?

Сюэ Мэн, увидев, что тот по-прежнему улыбается с таким выражением лица, словно с умилением наблюдает за сидящим на жердочке хлопающим крыльями и болтающим чушь попугаем, не удержался и, прикрыв смущение гневом, вспылил:

— Ты… ты в самом деле бесстыжий! Ты безнадежен!

— Почему сразу бесстыжий? К тому же вся твоя речь от начала до конца — полная ерунда, — ответил Сюй Шуанлинь. — Ты говоришь, что я забрал перстень главы… но испокон веков высочайшее положение в нашем ордене занимали самые способные. Мой старший брат — ни на что не годное ничтожество, слабак и неумеха, который, опираясь только на хорошо подвешенный язык, научился ловко обстряпывать свои делишки. Люди, никогда не сходившиеся с ним в настоящем поединке, на самом деле думали, что он если не первый, то как минимум второй из парных нефритов ордена Жуфэн, искренне считали, что наши духовные силы почти равны... Господа, вам не кажется это смешным?.. Я и он? — Сюй Шуанлинь хлопнул себя по лбу и расхохотался. — Не смешите меня. С детства я мог победить его одной рукой, стоя на четвереньках. Как можно нас сравнивать? Пока я целыми днями упорно совершенствовался, он только и знал, как ластиться к матери и, сидя у нее на руках, чистить мандарины! Пока я тренировался с утра до ночи и с ночи до утра в самый лютый зимний холод и невыносимый летний зной, он лентяйничал от осени до весны и сладко спал в тени летом! В дальнейшем, пока я, не покладая сил, совершенствовался, стремясь чего-то добиться на собрании в Линшане, он сговорился за моей спиной, решив моими же руками загрести жар и пожать плоды моих усилий! И что потом? За упорный и тяжелый труд вы запятнали репутацию честного человека, назвав его вором, ему же… досталась слава самого талантливого молодого героя мира совершенствования. И это справедливо?

Сюэ Мэн немного смутился, но продолжал твердо стоять на своем:

— В любом случае тебе не следовало заходить так далеко…

— Вздор! От пустой болтовни спина не заболит! На словах очень просто укорять другого, но коснись такое тебя, еще неизвестно, как ты запоешь. Случись подобное с тобой на горе Линшань, ты бы стерпел?!

Сюэ Мэн застыл, припертый к стенке его внезапной контратакой.

Поменяйся они местами, стерпел бы он?

— Просто представь, что сотни людей тыкают в тебя пальцем, называя бесстыжим вором, а место на пьедестале и аплодисменты достаются ему. Все что тебе остается — это ложные обвинения и позор, от которого не отмыться за всю жизнь. Если упорные тренировки и прилежное совершенствование повержены хорошо подвешенным языком... это справедливо?

— Я…

Увидев потерявшего дар речи Сюэ Мэна, Сюй Шуанлинь холодно ухмыльнулся:

— И тут мы возвращаемся к вопросу о том, что я убил двух уважаемых глав. Один из них днями напролет стучал по деревянной рыбе[6], распевая «Слава Будде-Амитабхе![7]» и, надо сказать, делал он это лучше, чем кто-либо другой. Второй — достойный муж, прямой и принципиальный, известный всему миру как человек чести. Однако ради собственной выгоды эти двое с каменными лицами столкнули меня в бездонную пропасть. И тут мне хочется спросить вас, господа, с какой стати я должен был пощадить их собачьи жизни?

[6] 木鱼 mùyú муюй «деревянная рыба» — деревянное било: фигурка рыбы по которой бьют отбивая такт при чтении молитв.

[7] 南无阿弥陀佛 nāmó ēmítuófó наньу эмитофо «слава Будде-Амитабхе!».

Лица присутствующих здесь последователей обеих школ, о бывших руководителях которых шла речь, тут же приобрели оттенок от зеленого до пурпурного. Все, кто пытался опровергнуть сказанное, не могли придумать ни одной более-менее внятной фразы для того, чтобы оспорить его утверждение. В конце концов, наставник храма Убэй Сюаньцзин, скорбно вздохнув, сложил ладони и, закрыв глаза, низко поклонился, произнося одну из десяти буддийских заповедей:

— Тогда, если месть порождает месть, этому никогда не будет конца?..

— О, да, конечно, я и раньше часто слышал, что надо отпустить обиду, потому что иначе «этому никогда не будет конца», вот только почему прощать должен именно я? — каждое слово Сюй Шуанлиня было пропитано негодованием, но на его лице по-прежнему сияла легкая улыбка, больше похожая на насмешку. — Давай, я дам тебе оплеуху, а потом, когда придет время платить по счетам, скажу «месть порождает месть, прости, иначе этому никогда не будет конца». И что, ты вернешь мне оплеуху или смиренно проглотишь обиду, а, плешивый осел[8]?

[8] 秃驴 tūlǘ тулюй — бран. плешивый осел: часто о буддийских монахах.

Кто-то из толпы гневно крикнул:

— Вымой свой грязный рот, Наньгун Сюй! Как можно так разговаривать со старшими?!

— Еб твою мать, так-то и я для тебя старший, — рассмеялся Сюй Шуанлинь, — примерный мальчик, раз уж ты забыл о старшинстве, может тоже вымоешь свой рот?

— …

Покручивая усы, Хуан Сяоюэ начал толкать заготовленную речь:

— Наньгун Сюй…

Но Сюй Шуанлинь тут же поднял руку, останавливая его. И скривив уголки полусгнившего рта, заявил:

— Давайте сначала обсудим, как вы все будете ко мне обращаться. Впредь называйте меня Сюй Шуанлинь и никак иначе. Мне не нравится имя Наньгун Сюй.

Хуан Сяоюэ раздраженно тряхнул рукавами:

— Милостивый государь, допустим, убив тех двух уважаемых глав, вы стремились восстановить справедливость. Это значит, смерть этих людей должна была полностью погасить кровный долг перед вами. Какой смысл был в том, чтобы позже выколоть глаза стольким невинным людям?

С самым непринужденным видом Сюй Шуанлинь охотно ответил ему:

— Раньше я ведь пытался взывать к здравомыслию всех этих невинных людей, но меня никто не слушал, — сделав многозначительную паузу, он вдруг весело расхохотался, — теперь вы говорите, что этот наимудрейший[9] сошел с ума и требуете, чтобы безумец ясно отличал черное от белого и добро от зла? Все-таки все эти благородные люди с высокими моральными принципами... такие забавные, — он захлопал в ладоши, — это все и правда весьма забавно.

[9] 老子lǎozi Лоо-цзы: легендарный древнекитайский философ VI–V вв. до н. э., которому приписывается авторство классического даосского философского трактата «Дао дэ цзин» — о себе либо шутливо, либо со злостью, что-то вроде — этот умудренный опытом старик.

Мо Жань, который все это время молча стоял рядом, вдруг спросил:

— Все потому, что ты сам хотел добиться справедливости, да?

— …

Взгляд Сюй Шуанлиня медленно заскользил по лицу Мо Жаня.

На обдуваемом холодным ветром каменном помосте эти двое в упор смотрели друг на друга.

В глазах Мо Жаня силуэт Сюй Шуанлиня постепенно размывался и, в конце концов, он перестал видеть наполовину сгнившего человека на последнем издыхании.

Сквозь Сюй Шуанлиня он видел тень другого мужчины, с жемчужным венцом на голове и одетого в расшитое золотом черное одеяние. Он увидел Наступающего на бессмертных Императора — самого себя из прошлой жизни.

— По пути сюда мы встретили Наньгун Лю. Он называет тебя Ваше Величество. Ты сам себе пожаловал титул наместника богов на земле, — сказал Мо Жань. — Здесь, в храме Тяньгун, ты, наконец, можешь вершить небесный суд. Теперь то, что ты считаешь правильным, будет считаться правильным, а то, что тебе не по нраву — достойным порицания; казнить или помиловать — все теперь в твоих руках. Это и есть твоя справедливость?

Какое-то время Сюй Шуанлинь молчал, а потом на его лице появилась кривая усмешка.

В этот момент, глядя на него, Мо Жань видел ледяную усмешку на безжизненно бледном красивом лице Наступающего на бессмертных Императора.

— Ну и что с того? Ты же знаешь, что я тоже когда-то верил в справедливость и благородство людей — и каков результат?

С горящим взглядом, он начал медленно расхаживать перед формированием, образованным пятью божественными оружиями:

— Это вы почитаете труса как героя, а героя топчете ногами. Это вы относитесь к тяжелому труду, как к навозу, и возносите дерьмо на алтарь для поклонения. Это вы принимаете лесть за дружелюбие, а гордость за высокомерие… именно вы виноваты в сотворенном мною зле, потому что именно вы столкнули меня в эту трясину! После того как без доказательств меня обвинили во множестве грехов, вы говорите, пусть старший и младший братья не выносят сор из дома, пусть пьют до дна подброшенную нами чашу с ядом. Даже если я без вины опозорен и унижен, вынужден скитаться без еды и крова... это все мои личные проблемы. Что бы ни случилось, я не должен держать обиды и изливать свой гнев на невинных людей!.. Ха, какая же смешная шутка!

Мо Жань видел, как холодная усмешка Наступающего на бессмертных Императора становится все шире, превращаясь в злобный оскал.

— Конечно, можно перед всеми говорить красивые речи, но никто не сможет понять меня, пока не окажется в ситуации, когда ты ни в чем не виноват, а тысячи людей презрительно тычут в тебя пальцем. Что до меня, то я всего лишь пытаюсь найти свой путь к всемирной справедливости.

— ...К всемирной справедливости? — стоя напротив Наступающего на бессмертных Императора, Мо Жань задал этот вопрос именно ему. — Это ради всемирной справедливости ты убил столько людей? Ты провозгласил себя императором, но власть твоя стоит на непогребенных костях и реках крови. Неужели ты не чувствуешь хотя бы толики раскаяния?

— В чем мне каяться? Их пришлось убить, но я дал им шанс возродиться, чтобы стать моими верноподданными марионетками. С этих пор все их действия и поступки находятся под моим контролем, теперь совершенно ясно, где черное и белое, а правда и ложь четко разделены. Это и есть всемирная справедливость.

Помолчав немного, Мо Жань сказал:

— Похоже, ты действительно считаешь себя единственно верным мерилом мира людей.

— Верно, я и есть мерило[10].

[10] 尺子 chǐzi чицзы – мерная (счётная) линейка; правило; правитель.

Расправив плечи Сюй Шуанлинь гордо стоял под порывами ветра.

И пусть в глазах всех людей он был Наньгун Сюем… Мо Жань видел перед собой Наступающего на бессмертных Императора Тасянь-Цзюня.

— Ты же видел первый зал, — сказал он. — Тебе не кажется, что там все идеально и прекрасно? Хорошие люди живут в мире и довольстве — испорченные сгорают заживо в неугасимом пламени и жарятся в котлах. Тот, кто ударил другого ножом, сам подставляет шею под нож. Все долги подсчитаны и погашены, око за око, зуб за зуб — неужели это неправильно?

— Ты действительно высокого мнения о себе, — ответил Мо Жань.

А затем он услышал ответ Тасянь-Цзюня:

— А почему я должен презирать себя? По моему мнению, это и есть лучшее воплощение жизни по законам кармы.

...Некоторое время никто не мог произнести ни слова.

Все были просто шокированы безумными высказываниями Сюй Шуанлиня.

Отправляясь в поход, большинство из этих людей думали, что им движет жажда власти, мести и иные эгоистичные желания.

Никто и помыслить не мог, что Сюй Шуанлинь искренне верит в то, что борется за правое дело во имя высшей справедливости.

Однако, есть ли в этом мире человек, который может быть беспристрастным и справедливым мерилом всего сущего? Даже потомки богов из Цитадели Тяньинь вряд ли могли справиться с этим.

Какое-то время Мо Жань в задумчивости стоял на месте. Когда в его душе, наконец, воцарился относительный покой, он вновь взглянул на воплощение Тасянь-Цзюня перед собой.

Императорский венец исчез, красивое лицо оплыло и обуглилось, растворившись в темноте его памяти.

Он моргнул несколько раз, и вместо императора перед ним появился Сюй Шуанлинь. Лишь потому что поступки Сюй Шуанлиня были так похожи на его собственные деяния в прошлой жизни, у него появилась эта странная иллюзия разговора с отделенным временем и пространством самим собой.

— Что ж, правильно ли я понял, что не только из-за недостатка духовных сил ты сохранил остатки личности и прижизненные воспоминания тем марионеткам Чжэньлун в зале на входе? Выходит, в храме Тяньгун ты основал собственное государство, где стал богом и императором. Согласно своим представлениям о справедливости, созданный тобой мир ты разделил на две части, где добро возвращается добром, а зло — злом.

Пока он говорил это, в его голове, словно принесенные ветром хлопья снега, проносились фрагменты воспоминаний, связанных с Сюй Шуанлинем.

...Вот в прошлой жизни по роковой случайности Сюй Шуанлинь умирает от удара, направленного на Е Ванси.

Стоя посреди Двора Трех Жизней, босой Сюй Шуанлинь смеется и дразнит попугая.

На берегу озера Цзиньчэн Сюй Шуанлинь просит у старшего брата в награду дольку мандарина.

Мандариновые деревья на горе Цзяо, впавший в детство Наньгун Лю, и Ло Фэнхуа, вытащенный с Последнего Круга Ада…

Нанизываясь друг на друга, эти воспоминания обрушились на его пребывавший в смятении разум словно цунами.

Когда он поднял на Сюй Шуанлиня сумрачный взгляд, в его глазах не было ни насмешки, ни презрения. Спокойно глядя на него, он спросил:

— Я прав, Наньгун Сюй?

— Называй меня Сюй Шуанлинь…

— Нет, твое имя — Наньгун Сюй, — ответил Мо Жань, шаг за шагом приближаясь к нему. Глядя на этого сгнившего заживо мужчину, Мо Жань точно знал, что тут нет никого, кто мог бы понять Наньгун Сюя лучше, чем он сам. Сейчас Сюй Шуанлинь был точно так же загнан в угол, как в прошлой жизни Тасянь-Цзюнь.

Он читал Сюй Шуанлиня как открытую книгу, подмечая мельчайшие изменения его мимики, которые лишь подтверждали их сходство.

Он остановился. Внезапно его взгляд скользнул вниз.

— День такой морозный и земля, должно быть, очень холодная, — тихо сказал Мо Жань. — Наньгун Сюй, почему ты не носишь обувь?

Улыбка тотчас застыла на лице Наньгун Сюя, но он мгновенно взял себя в руки, и промелькнувшая в его глазах растерянность тут же скрылась за неприступными стенами непоколебимой решимости.

— Не ношу, потому что хочу…

— Разве тебе не нравилось, когда Е Ванси спрашивала тебя об этом?

— …

— В тот день, когда я пришел в твой Двор Трех Жизней и впервые увидел тебя, на тебе тоже не было обуви, — сказал Мо Жань. — Помню, она сказала тебе надеть ее. Боюсь, ты даже не осознавал этого, но в тот момент на твоем лице было написано такое удовлетворение, словно осуществилось твое самое заветное желание.

Мо Жань пристально вглядывался в лицо Сюй Шуанлиня.

Это был его ответ на вопрос, который он задал себе на острове Фэнхуа, наблюдая, как на противоположном берегу в клубах черного дыма негасимое пламя поглощает Линьи.

— Наньгун Сюй, ты всегда надеялся, что кто-то заметит твои босые ноги и скажет тебе…

На вечно ухмыляющемся лице Сюй Шуанлиня вдруг промелькнул страх. Поморщившись, он даже отступил на шаг назад, а потом свирепо процедил:

— Заткнись.

Естественно, разве мог Мо Жань просто взять и заткнуться? Увидев неожиданную и весьма бурную реакцию Сюй Шуанлиня, он понял, что все его предположения оказались реальностью.

Когда Мо Жань смотрел на него, он чувствовал, что видит не Сюй Шуанлиня, а самого себя из прошлой жизни, живущего во тьме, из которой самому никак не выбраться,

— Надень обувь, земля холодная.

В свете божественного оружия Сюй Шуанлинь, словно гепард, быстрее тени яростно бросился на Мо Жаня и схватил его за ворот. Одна его рука была нормальной, но вторая, с похожими на когти ногтями, наполовину сгнила и отвратительно смердела. С налившимися кровью глазами, Сюй Шуанлинь процедил сквозь до скрипа стиснутые зубы:

— Закрой рот! Заткнись!

— Ладно, но прежде чем заткнуться, я скажу еще кое-что.

— Не о чем нам говорить!.. — Сюй Шуанлинь был на грани отчаяния. Сейчас он был похож на дракона, с которого содрали чешую, и теперь его кровь текла, как вода. — Не о чем…

— Е Ванси и правда очень похожа на Ло Фэнхуа.

Он сказал это будто бы вскользь, как бы между прочим, но эти слова в один миг истощили все силы Сюй Шуанлиня.

Растеряв весь свой запал, он смолк и замер на месте.

Те немногие из присутствующих, кому довелось видеть и Ло Фэнхуа, и Е Ванси, были ошарашены. В их головах не укладывалось, как могут быть связаны эти два человека. Они не имели кровного родства и в этом бренном мире никогда не пересекались — когда первый умер, второй еще не родился… но после того, как это было озвучено, каждый из них вдруг ясно осознал: а ведь и правда все так и есть.

Каждым движением, шагом и жестом, характером, голосом и взглядом Е Ванси как две капли воды была похожа на учителя Сюй Шуанлиня — Ло Фэнхуа.

Сюй Шуанлинь вдруг убрал руки от Мо Жаня. Втянув свои отвратительные когти, он закрыл лицо руками, и его плечи едва заметно задрожали.

— Он… он что, плачет? — пробормотал Сюэ Мэн.

Плачет?

Не может быть.

Сюй Шуанлинь долго стоял, закрыв лицо ладонями. Его плечи дрожали все сильнее и сильнее, наконец, люди услышали странный смешок, а потом сквозь раздвинутые пальцы просочилась и уродливая ухмылка:

— Ха… — подобно ряби по воде, едва коснувшись губ, эта ухмылка расходилась по лицу, становясь все шире, а потом Сюй Шуанлинь вдруг опустил руки и разразился безумным смехом. — Ха-ха-ха-ха-ха, похожи? Это полная чушь! Образцовый наставник Мо, а ты встречался с Ло Фэнхуа? Во время открытия Последнего Круга Ада ты лишь мельком видел его мертвое тело, а теперь утверждаешь, что тебе хватило одного взгляда, чтобы заметить их сходство? Ты слишком самоуверен.

— Раз уж ты сам упомянул Последний Круг Ада и труп Ло Фэнхуа, — ухватился за его слова Мо Жань, — в таком случае позволь спросить, где он?

Взгляд Сюй Шуанлиня тут же стал злым, а улыбка натянутой:

— Что значит, где он?

— В созданном тобой государстве именно ты определяешь, что есть добро и зло, а также каково наказание и награда за любое деяние. Однако ты все же не смог убить Наньгун Лю, более того — снял с него проклятие плода линчи... Я не знаю, чем ты руководствуешься, но раз даже он здесь, то я не вижу причин отказываться от Ло Фэнхуа. Твоя духовная сила истощена, ты принес свою душу в жертву божественным оружиям, но мы уже сражались на озере Цзиньчэн и в Персиковом Источнике, и я знаю, что твоя духовная мощь не могла так быстро истощиться.

— … — Сюй Шуанлинь.

— Помимо злоупотребления техникой Вэйци Чжэньлун, я могу предположить, что может быть только одна причина, почему ты теперь в таком плачевном состоянии: все эти годы ты упорно практиковал еще одну запрещенную технику.

Мо Жань сделал паузу и, наконец, вонзил в него заготовленный словесный нож:

— Твоя техника Возрождения в итоге смогла вернуть Ло Фэнхуа из Последнего Круга Ада?

Еще до того как Мо Жань договорил, лицо Сюй Шуанлиня помертвело. Он собирался что-то сказать, но в это мгновение из клубящейся за его спиной черной формации повалил белый дым.

Первым среагировал имеющий богатый боевой опыт Сюэ Чжэнъюн:

— Плохо дело! За этой формацией еще что-то есть!

Автору есть, что сказать:

Мои толстые[11] друзья, я все еще в командировке, у меня море работы, но я все равно каждый день просматриваю комментарии и заметила, что, кажется, у нас возникло одно недоразумение… Давайте внимательно изучим то, что я писала раньше: второстепенные персонажи не могут умереть (выделяем курсивом этот пункт), но боссы (злодеи) не включены в этот список везунчиков (подчеркиваем это). То есть, даже оставаясь на второстепенных ролях, босс не имеет шансов выжить. Двойной фэйспалм.

[11] 胖友们 pàngyǒumen панъюмэнь «толстые/тучные/здоровые друзья». Истоки этого обращения лежат в строчке песни, которую поет Хан Хун «情人难免沦为朋友 цин жэнь нань мянь лунь вэй пэнъю — любовник неизбежно станет другом» (朋友 péngyou пэнъю — друг, а так же любимый парень/девушка). Из-за созвучности с «толстым другом» данное обращение прижилось в интернет-сленге.

Глава 226 - Гора Цзяо. Навечно незабвенный

Тут же с громким лязгом все вокруг обнажили клинки. Заслонив спиной сына, Сюэ Чжэнъюн мрачно сказал:

— Мэн-эр, не ходи туда, стой позади отца!

Когда поднявшиеся на платформу люди увидели формацию техники Боевого духа, они, конечно, и не думали разрушать ее, ведь если уничтожить это построение, то духовные силы Сюй Шуанлиня быстро истощатся и, скорее всего, он тут же умрет, а у них еще имелось множество вопросов к нему.

Никто и предположить не мог, что под формацией Боевого духа Сюй Шуанлинь скрывает еще одну магическую структуру.

Что это за массив?

Пространственно-временной разлом для побега? Или все-таки смертоносное заклятье для последней схватки не на жизнь, а на смерть[1]?

[1] 鱼死网破 yú sǐ wǎng pò юй сы ван по «либо рыба умрет, либо сеть порвется» — обр. в знач. смертельная борьба, схватка; не на жизнь, а на смерть.

Чу Ваньнин поднял руку и быстро опустил защитный барьер между толпой и странным массивом.

Наньгун Сы умер у него на глазах, и он больше не хотел видеть, как гибнут юные заклинатели.

— Будьте осторожны, — предупредил Чу Ваньнин. — Не лезьте напролом.

Внезапно небо потемнело и легкая дымка, поднявшись к небесам, превратилась в грозовую тучу, которая, словно пролитая черная тушь, закрыла высоко висящую в небе яркую луну. В тот же миг порыв сильного ветра поднял облако пыли, из-за которой невозможно было даже глаза открыть.

Люди начали прикрывать глаза, и только одетый в развевающиеся на ветру легкие белые одежды Сюй Шуанлинь спокойно стоял в центре раскручивающейся воронки урагана, кривя губы в ухмылке, похожей на оскал:

— Большое спасибо, что так долго слушали мою болтовню. Премного благодарен всем вам. Милостивые господа, формация открывается.

С этими словами он ткнул своим сгнившим когтем в сторону странного образования, и в тот же миг, словно потревоженный ветром темный омут, сгустившаяся тьма покрылась рябью, а затем, подобно летящему дракону, с безумной скоростью устремилась в середину его ладони. После того как созданный темной техникой слой полностью исчез, под ним обнаружился второй магический массив, в который и вливался свет, исходящий от пяти божественных орудий.

— Это что за формация? — испуганно спросил Сюэ Мэн.

— Это и есть техника Возрождения? — спросил Сюэ Чжэнъюн, повернувшись к настоятелю Сюаньцзину из Храма Убэй, но тот лишь покачал головой:

— Хуайцзуй из нашего ордена владеет техникой Возрождения, но он никогда не демонстрировал ее ни перед кем, поэтому этот старый монах не может знать.

Нервы каждого из присутствующих были натянуты до предела. Все пристально вглядывались в эту формацию и, затаив дыхание, ждали малейшего движения Сюй Шуанлиня. Стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь свистом штормового ветра и странным звуком, исходящим от формации.

Ситуация напоминала раскаленную добела сковороду с маслом.

Достаточно было всего капли… одной капли воды и…

— Это формация Души трупа[2]!

[2] 尸魂阵 shīhún zhèn шихунь чжэнь «формация/построение/массив трупная душа/сердце мертвеца».

Резкий крик разорвал тишину.

Казалось, камни раскалились добела и Небеса содрогнулись. Тут же все вокруг зашипело и заклокотало.

Ведь глаза великого мастера Ханьлиня Хуа Биньаня с первого взгляда опознали загадочную технику. Это именно он громко закричал:

— Это Формация Души трупа! Сюй Шуанлинь хочет призвать демонический дух трупа Ло Фэнхуа, чтобы мы все умерли вместе с ним! Скорее! Нельзя дать ему сформироваться!

Услышав «Формация Души трупа», люди вокруг были шокированы. Конечно, всем было известно о том, что орден целителей хранил древнюю темномагическую технику, которая по своей мощи и разрушительности уступала, может, только трем запретным. Разве мог великий мастер самого древнего и мощного ордена целителей этого мира ошибиться в таком вопросе?

Как человек сведущий, Цзян Си с детства знал о «Формации Души трупа», но даже для него эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Однако по сравнению со всеми остальными он среагировал практически мгновенно и первым бросился к границе магического барьера. Выхватив переполненный духовной силой серебряный меч Сюэхуан он с яростью ударил, целясь в центр формирования!

Дон-н-н!

От столкновения мечей искры брызнули во все стороны. Быстрее молнии Сюй Шуанлинь метнулся ему наперерез и, встав перед Формированием Души трупа, блокировал атаку Цзян Си своим мечом. Пронзив Цзян Си взглядом, что был холоднее льда, он процедил:

— Весь остаток моей жизни я вложил в то, что заключено здесь. Даже не вздумай вновь пытаться приблизиться.

— Ты хочешь использовать остаток своей жизни, чтобы забрать всех с собой на тот свет? — гневно спросил Цзян Си.

Сюй Шуанлинь заскрежетал зубами:

— …Чушь какая! — его руки, держащие меч, тряслись, вены вздулись, грозясь лопнуть, а кожа на единственной здоровой щеке стала ярко-красной от натуги.

— На тебе уже живого места не осталось, — продолжал Цзян Си, — Зачем ты хочешь призвать демоническую душу трупа? Скольких еще людей ты хочешь похоронить вместе с собой?

— Демонический дух трупа? Умрут вместе со мной?! Раскрой глаза пошире и скажи, с чего ты это взял. Ведь ясно видно, что это…

Вшух!

Пока Цзян Си сдерживал Сюй Шуанлиня, откуда-то из толпы была выпущена наполненная духовной силой стрела, которая вонзилась в закрывающий формацию магический барьер за их спинами.

— Нет!..

…Все это время сохранявший сверхъестественную невозмутимость Сюй Шуанлинь в этот момент впервые испустил полный ужаса вопль:

— Прекратите!

В тот же миг Сюй Шуанлинь пропустил выпад меча Цзян Си, который удачно воспользовался тем, что он отвлекся, для контратаки. Хлынула кровь, от острой боли Сюй Шуанлинь упал на колени, но безумное отчаяние в его глазах было вовсе не из-за срезанной плоти, обнажившей кости предплечья. Его буквально вылезшие из орбит глаза все еще были устремлены на формацию за магическим барьером.

Все его лицо было залито кровью, глаза выпучены, губы дрожали.

Такого выражения ужаса на этом лице никто и никогда не видел не только у Наньгун Сюя в прошлом, но и у Сюй Шуанлиня впоследствии.

Его трясло, но он продолжал удерживать ладонь в положении передачи духовной силы.

Казалось, в этот момент Сюй Шуанлинь практически исчерпал свой духовный резерв, бросив все силы на то, чтобы не дать стреле пробить барьер и ударить по магическому массиву внутри.

И ему это удалось.

Сюй Шуанлинь тяжело дышал, из порезанной Цзян Си руки текла кровь, в уголках рта выступила кровавая пена, но стоило ему увидеть, что он все-таки смог остановить и уничтожить стрелу на подлете, его мертвенно белые губы задрожали и на них появился намек на слабую улыбку.

В это время Мо Жань услышал, как стоящий с ним рядом Ши Мэй тихо пробормотал:

— Это… это не Формация Души трупа.

Услышав его слова, Хуан Сяоюэ потеребил ус и холодно фыркнул:

— Не стыдно быть таким наглым в столь юном возрасте? Какая тут может быть ошибка, если сам великий Ханьлинь сказал, что это Формация Души трупа?

Но Ши Мэй решительно покачал головой:

— Формация Души трупа выглядит иначе.

— А я еще раз спрашиваю: кто лучше видит[3], прославленный мастер величайшего ордена целителей или все-таки ты?

[3] 眼睛毒 yǎnjing dú «ядовитый глаз» — обр. способность видеть больше других людей.

Ши Мэй хотел что-то возразить, но Мо Жань поспешил отвести его в сторону:

— Ши Мэй, не трать слова на этого желчного старика. Ты уверен, что это не техника Формация Души трупа?

— Сходство есть, но это не она. Формация Души трупа имеет похожую на рыбную чешую мелкую рябь на поверхности, а это образование, хоть и ярко сверкает, но блеск у него ровный, а не слоистый.

В это время стоявший перед барьером Цзян Си сердито спросил:

— Наньгун Сюй, что за туфту[4] ты нам тут впариваешь?!

[4] Использована пословица 葫芦里到底卖的什么药 húlu lǐ dàodǐ mài de shénme yào «какое лекарство продается в тыкве» здесь досл. «Ты нам тыкву продаешь или лекарство?». В древние времена целители часто носили на спине тыквы с лекарственными отварами. Так как люди не знали, какое лекарство содержится в тыквах и есть ли оно там вообще, появилась эта народная пословица, используемая в ситуациях с непредсказуемым результатом.

Сюй Шуанлинь просто проигнорировал его, ведь именно в этот момент формация вспыхнула и начала излучать ослепительное сияние. Оставляя кровавый след, он с трудом дотащил свое изуродованное тело до границы магического барьера.

Улыбка на его лице становилась все ярче и шире. Свет от магической формации озарил его исполненное воодушевления лицо, и на мгновение сквозь уродливые черты проступил облик того избалованного[5] прекрасного юноши, каким он был когда-то.

[5] 裘马 qiúmǎ цюма «[легкие] меха и [упитанные] лошади» — обр. метафора роскошной и праздной жизни.

Он пробормотал:

— Уже скоро…

Подняв руку, Сюй Шуанлинь прикоснулся к поверхности формации и от кончиков пальцев по ней распространилась легкая рябь.

Глядя на его лицо, казалось, еще немного — и он встретит давно потерянного близкого человека, старого друга, пропавшего без вести много лет назад. Ни ужасные раны, ни гниющее тело не могли омрачить его светлую радость.

Глаза Сюй Шуанлиня ярко сияли, губы тихо уговаривали:

— Скоро… уже скоро, осталось еще немного... чуть-чуть…

Яростно бушевавший ветер вдруг стих, густые облака разошлись и высоко в небе показалась полная луна. Сюй Шуанлинь широко открыл полные надежды глаза и содрогнулся всем телом. Однако на этот раз его трясло не от страха, а от того, что он не мог сдержать охватившие его предвкушение, восторг и волнение.

— Наставник[6]…

[6] в отличие от достаточно официального обращения «师尊 шицзунь — уважаемый наставник», используемое здесь обращение «师父 шифу — отец-наставник» более личное, скорее даже «отец», чем просто «наставник» и «учитель».

Столпившиеся на краю платформы люди увидели, как в середине очерченного барьером магического круга поднялся столб золотого света, а затем внутри него показалась искрящаяся крупинка духовного ядра. Тысячи световых нитей от магической формации стекались к этому маленькому зернышку, постепенно сгущаясь в человеческую фигуру…

— Это Ло Фэнхуа?!

— Да, это Ло Фэнхуа!

Вот так много лет назад отошедший в мир иной Ло Фэнхуа вдруг появился на Платформе Призыва Души ордена Жуфэн! Из потока золотого света в магическом круге появилось цветущее мандариновое дерево. Опадающие белые лепестки парили в воздухе словно белый пух. Одетый в одежды цвета лазури с вышитым на них журавлем Духовной школы Жуфэн он сидел под деревом и, закрыв глаза, перебирал струны кунхоу.

Сейчас Ло Фэнхуа выглядел всего лишь туманной иллюзией, подобной зыбкому отражению луны в водной глади, и только крупица вызволенного из глубин Ада духовного ядра с вновь возродившимся зародышем души была настоящей, и именно ее свечение формировало это полупрозрачное тело.

— Три-четыре лепестка упали в пруд, один-два струнных аккорда с берега звучат…

Мягкий тихий мужской голос человека, равнодушного к хвале и славе этого мира[7], раздался прямо из середины духовного ядра.

[7] 宠辱不惊 chǒng rǔ bù jīng чун жу бу цзин — равнодушно принимать как славу (милость), так и позор (бесчестье); принимать равнодушно хвалу и клевету.

От переводчика: омофоном имени является метафора 风华 fēnghuá фэнхуа «ветер и цветок» — элегантность и талант; зрелый талант и прекрасные манеры.

Под цветущим деревом отрешенный от мирского Ло Фэнхуа бездумно напевал эту песню древнего царства Шу.

— Юношеские годы — лучшее время в твоей жизни, копыта резвых коней увидят цветы на краю света…

Неожиданно к иллюзорному голосу присоединился другой. Хриплый и сдавленный от подступивших к горлу слез, похожий на звучание дырявого гонга и скрип ржавого железа, голос Сюй Шуанлиня настойчиво вплетался в пение Ло Фэнхуа. Казалось, в этот момент на белом свете остались только эти двое и их песня.

— А это точно демоническая душа трупа? — Сюэ Чжэнъюн застыл в изумлении. — Черт возьми, что за дела тут творятся?

Очевидно, что не у него одного появились сомнения. Даже Цзян Си наморщил лоб и поджал губы, но больше не произнес ни слова. Казалось, в глазах его появилась тень сомнения.

В потоке золотого света Ло Фэнхуа начал медленно обретать форму. Его брови, глаза, нос и губы становились все более материальными. И тут в безмятежное течение песни ворвался крик Хуа Биньаня:

— Скорее! Демонический дух трупа вот-вот обретет форму!

Ши Мэй, который все это время вел себя очень сдержанно, скорее всего, понимая, что его слова не имеют тут никакого веса, и потому к нему вряд ли прислушаются, в этот момент повернул голову к Хуа Биньаню и громко возразил:

— Слова старшего уважаемого мастера ошибочны, это не демонический дух трупа! Это…

Это техника Возрождения.

В своем сердце Мо Жань уже понял это.

Ши Мэй не ошибся, это не техника Души трупа — это техника Возрождения!

Но кому люди охотнее поверят — никому неизвестному заклинателю средней руки или прославленному мастеру самого большого ордена целителей? После того как Хуа Биньань сказал, что демонический дух трупа вот-вот сформируется, сколько бы Ши Мэй ни возражал, большинство из них думало лишь о том, чтобы сохранить свои жизни. Тут же мелькнула темно-синяя тень, и прежде чем Сюй Шуанлинь успел среагировать, кинжал безжалостно вонзился в наполненный до краев духовной силой магический барьер. Тень тут же отскочила в сторону.

— Нет!!!

Хватило одного удара, чтобы расколоть хрупкое духовное ядро Ло Фэнхуа. Окружавшее его золотое сияние замерцало, а затем рассеялось и исчезло без следа.

— Нет! Не надо! Учитель! Учитель!

Внезапно Сюй Шуанлинь с трудом поднялся на ноги и с яростным ревом нанес расколовшему ядро человеку такой сокрушительный удар, что тот подлетел на полметра в воздух. Исполнивший в критический момент указание Хуа Биньаня заклинатель ордена Гуюэе, упав на каменную платформу, выплюнул полный рот крови. Но Сюй Шуанлинь не собирался останавливаться и раз за разом наносил все более свирепые удары. Пусть сейчас его силы были уже на исходе, атакованный им человек был не в силах защититься от его яростной атаки. Свернувшись калачиком на земле, он мог лишь жалко стонать под обрушившимся на него градом ударов. Вскоре его дыхание замерло.

Но было уже поздно.

Смерть этого заклинателя уже ничего не могла изменить.

Сюй Шуанлинь, отдавший все силы на то, чтобы взломать Последний уровень Ада и вызволить оттуда духовное ядро Ло Фэнхуа, подполз ближе к воплощению своего учителя, пытаясь ухватиться за подол его одежды. Но почти собравшаяся фигура человека начала растворяться, так что ткань платья Ло Фэнхуа в его руке была подобна утекающему между пальцами песку и пытаться удержать ее было все равно что нести воду в плетеной корзине.

— Учитель… Учитель!..

Сначала он громко звал его.

А затем в глазах его заискрился дрожащий огонь дикого и необузданного безумия.

— Ло Фэнхуа! Ло Фэнхуа!

Бесполезно.

Неважно, сколько он кричал и как называл его...

Призрак Ло Фэнхуа стремительно рассеивался и, в конце концов, превратился в тысячи сияющих капель, унесенных порывом ветра…

Ничего не осталось.

В оцепенении Сюй Шуанлинь стоял на коленях на том самом месте. Все его тело, казалось, окоченело и превратилось в камень.

Он не шевелился.

Не плакал.

И больше не звал.

Тусклый и бесцветный погасший кусочек треснувшего духовного ядра упал на продуваемую всеми ветрами холодную Платформу Призыва Души.

Изначально формировавший возрожденное тело Ло Фэнхуа духовный поток магического круга разлетелся, словно пух от сережек ивы, и теперь кружился, парил, качался и тонул на волнах ветра.

Когда все исчезло и растаяло без следа, лишь Сюй Шуанлинь остался стоять на коленях посреди пепелища своих грез.

Спустя долгое время, словно насмехаясь над собой, он пробормотал:

— Три-четыре лепестка упали в пруд, один-два струнных аккорда с берега звучат. Юношеские годы — лучшее время в твоей жизни, копыта резвых коней увидят цветы на краю света?

Какая красивая песня.

В детстве он часто слушал, как ее напевает Ло Фэнхуа.

Перед его глазами с белыми пушинками пронеслись годы. Среди летящих по ветру золотых сережек ивы он увидел ту сцену из детства, когда встретил своего учителя…

В то время он и его старший брат были совсем юными, и отец привел их в библиотеку Духовной школы Жуфэн. Наступила осенняя пора. Возле библиотеки росло лишь одно старое мандариновое дерево с зелеными листьями и увесистыми оранжевыми плодами. Под деревом беседовали двое мужчин. Внешность одного из них была весьма невзрачной и блеклой — встреть такого в толпе и лица не запомнишь.

Второй выглядел, как человек благородный и доблестный, с гордой осанкой и прекрасными манерами.

Отец подвел их к ним и сказал:

— Быстро, поприветствуйте своего отца-наставника.

Его старший брат тут же поклонился мужчине с незаурядной внешностью и сказал:

— Ученик Наньгун Лю приветствует учителя.

Незнакомец отмахнулся:

— Я просто пришел спросить совета у наставника Ло. Юные господа, вы обознались, я не ваш учитель.

Отец тоже рассмеялся и, схватив обоих сыновей за ворот, развернул лицом к ничем не примечательному мужчине:

— Это ваш учитель почтенный Ло Фэнхуа[226.8].

В тот момент он, наконец, поднял голову и натолкнулся взглядом на застенчивую улыбку Ло Фэнхуа. В то время Ло Фэнхуа и сам был еще очень молод, а когда волновался, выглядел еще более незрелым. Его щеки слегка покраснели, когда в круглых орехово-карих глазах отразились два его юных ученика. Взяв его за руку, почтенный глава сказал:

— Господин бессмертный, у моих детей разный темперамент, поэтому и подход к их обучению должен быть индивидуальным. Я прошу вас проявить снисхождение и вести обучение сообразно способностям каждого.

Ло Фэнхуа держал в руке мандарин. Похоже, он очень старался выглядеть строго и достойно, как и подобает учителю, но мандарин, который он непрерывно вертел в руке, выдавал его неопытность и стеснение.

Смышленый чертенок Наньгун Лю немедленно подошел к нему и пропел своим сладким голосом:

— Отец-наставник Ло! Отец-наставник Ло!

Лицо Ло Фэнхуа сразу же покраснело еще сильнее, и даже кончики его ушей налились кровью. Он смущенно отмахнулся:

— Я… не надо, ни к чему все эти церемонии, я ведь правда начинающий учитель и много чего не знаю… так что впредь прошу двух юных господ не стесняться помогать мне советом и я…

Это его «и я» так и зависло в воздухе. Видимо, этот человек в самом деле не знал, что еще он должен сказать. Сюй Шуанлинь до сих пор отчетливо помнил тот пронизанный солнечным светом день в Линьи и этого «отца-наставника», больше похожего на «милого младшего братишку», стоящего на фоне ясного неба под увешанным мандаринами зеленым деревом.

Его уши оказались такими тонкими, что, когда подсвечивались со спины солнцем, можно было разглядеть голубые вены под похожей на солнечно-мандариновый жемчуг нежной кожей.

И тогда Сюй Шуанлинь впервые заговорил с Ло Фэнхуа:

— Господин Ло, вам ведь только в этом году двадцать лет исполнилось?

В этой фразе звучала неприкрытая насмешка, которую расслышал даже стоявший неподалеку отец, но только не Ло Фэнхуа. Вопреки ожиданиям, он широко улыбнулся и искренне ответил:

— Не совсем. В этом году мне исполнилось семнадцать.

— …

Сюй Шуанлинь пошевелил губами, словно собираясь еще что-то произнести, но, в конце концов, так ничего не сказав, просто махнул рукой и попытался уйти.

Отец догнал его и, отведя за угол библиотеки, строго спросил:

— Сюй-эр, разве можно смотреть только на возраст, не принимая в расчет умения и навыки человека?

— Он всего лишь немного старше нас.

— В прошлый раз, когда я пригласил господина Вана, ты сказал, что он слишком стар!

— А разве он не был старым? — разозленный Сюй Шуанлинь закатил глаза. — Девяносто семь лет. Я думал, что он прямо у нас на глазах освободится от бренной оболочки и вознесется.

— Семнадцать не годится, девяносто семь тоже не подходит — что ты, в конце концов, хочешь?

— Отец, а ты что, не можешь найти парочку людей где-то посередине этой восьмидесятилетней разницы? — с ленцой спросил Сюй Шуанлинь.

— …

Хотя старый глава рассердился, слова малолетнего сына его немного смутили. Стиснув зубы, он, наконец, процедил:

— Пусть он и не самый лучший, но его познания очень обширны, а боевые навыки и магические способности соответствуют самым высоким стандартам. В общем, умерь гонор, почтенный, и скромно следуй его учению. Если через год ты все еще будешь недоволен, мы снова сделаем замену!

Когда после долгих уговоров, они наконец вышли из-за угла, Сюй Шуанлинь обнаружил, что, вопреки ожиданиям, Наньгун Лю уже поладил с Ло Фэнхуа и очень оживленно беседует с ним о чем-то. Если судить по выражению лица его старшего брата, казалось, что с наставником Ло он знаком как минимум лет десять.

С другой стороны, удивляться тут было нечему — в конце концов, Наньгун Лю умел, когда надо, снискать расположение любого, так что после пары минут общения у человека возникало такое чувство, будто они знакомы сто лет.

Впрочем, Ло Фэнхуа держался все так же настороженно и скромно. Когда, подняв взгляд, он увидел приближающегося Сюй Шуанлиня, его нервозность стала еще более очевидной.

Он посмотрел на нетерпимое лицо Сюй Шуанлиня, которого буквально подтащил к нему его отец и, поколебавшись немного, по-детски неуклюже, совсем как малыш, пытающийся снискать расположение этого своенравного строптивого ученика…

Вручил Сюй Шуанлиню тот самый многострадальный мандарин, который так долго вертел в руках.

Сюй Шуанлинь: — …

— Очень сладкий, попробуй.

Этот семнадцатилетний наставник выглядел таким беспомощным, смущенным и даже немного жалким.

Сюй Шуанлинь заметил аккуратную заплатку на верхнем уголке его одежды.

Он что, такой бедный?

Неудивительно, что после того как такой человек смог получить должность наставника при наследниках ордена Жуфэн, он так волнуется и горит желанием ему угодить.

— Я не люблю мандарины, — сказал Сюй Шуанлинь. — И раз уж отец-наставник Ло хочет остаться здесь, то это первое, что ему стоит запомнить.

— Сюй-эр!

Старый глава приготовился отчитать его, но Ло Фэнхуа, замахав руками, тут же забрал обратно мандарин:

— Ничего страшного, пустяки, — сказал он. — Уважаемый глава, не обращайте внимания.

— Увы, мой сын очень груб, не знает, как важно выказывать уважение учителю и ценить его наставления. Господин, от его имени прошу прощения за нанесенную вам обиду.

— Ничего, все в порядке, — лицо Ло Фэнхуа растянулось в улыбке, и он снова посмотрел на Сюй Шуанлиня. Выражение его глаз было все таким же мягким и дружелюбным, но еще и немного настороженным. — На самом деле, не имеет значения поклонитесь вы мне как учителю или нет. У меня есть определенные знания, которые могут вам пригодиться. Раз вы просто перенимаете их у меня, вовсе не обязательно называть меня отцом-наставником.

Старый глава поспешил возразить:

— Но как можно допустить, чтобы…

— Славное имя и репутация — все абстрактно, – щеки Ло Фэнхуа стали пунцово-красными. Чувствуя некоторую неловкость, он нервно взъерошил свои волосы. — На самом деле, мне тоже кажется, что я еще слишком молод... — повернув голову, он обратился к Сюй Шуанлиню, — если молодой господин не против, с этого момента можешь называть меня по имени.

Сюй Шуанлинь какое-то время молча смотрел на него, а потом вдруг расхохотался в голос. Ло Фэнхуа, этот бедный, но честный человек, оказался совсем сбит с толку. Однако, справившись с неловкостью, он оправил платье, и со всей серьезностью, сложив руки в малом поклоне, вежливо приветствовал его как равного.

Благоухающее мандариновое дерево отбрасывало тени на их лица.

Когда Ло Фэнхуа поднял голову, Сюй Шуанлинь улыбался. Несмотря на насмешливо приподнятые брови и изогнутые в полной высокомерия злой усмешке уголки рта, тогда младший Наньгун был еще совсем мал, так что, когда этот ребенок улыбался, природа брала свое, и он выглядел нежным и сладким, как медовый персик.

Тем не менее ему понравились слова: «Славное имя и репутация — все абстрактно».

Раз так, значит, какая разница, как ему называть этого человека?

Поэтому Сюй Шуанлинь неспешно и с нарочитой ленцой произнес:

— Учитель.

Тихо шуршали листья мандаринового дерева, отбрасывая повсюду пестрые тени.

Поднялся ветер.

«И хватит с него! Пусть довольствуется этим, поклоны этому отцу-наставнику я отвешивать точно не собираюсь. И года не пройдет, как нужно будет искать следующего», — думал он тогда.

В то время Сюй Шуанлинь в самом деле полагал, что все будет как прежде, и этот день в его памяти останется, как один из самых обычных дней в его жизни.

Автору есть, что сказать:

песня Ло Фэнхуа (潭间落花三四点，岸上弦鸣一两声，弱冠年华最是好，轻蹄快马，看尽天涯花) адаптирована (самой Жоубао и в какой-то мере этим переводчиком) из стиха Мэн Цзяо (孟郊; 751 — 814) «После сдачи экзаменов»:

春风得意马蹄疾，一日看尽长安花

Ветер весенний удачу навеял, лошадь сбила копыта — все утро кругами столицу мерил, что вся цветами укрыта.

Глава 227 - Гора Цзяо. Поговорим о прежних временах

В один миг пролетело несколько лет.

Два года спустя в погожий осенний день Сюй Шуанлинь лежал на крыше главного дворца Духовной школы Жуфэн, щурясь, смотрел на пылающее небо и крутил во рту соломинку «собачьего хвоста[1]».

[1] 狗尾巴草 gǒuwěibācǎo гоувэйбацао – щетинник зеленый, чумиза (лат. Setaria viridis Beauv.).

Мало кто решался забираться так высоко, и изначально это было место, где он мог побыть один, но сейчас справа и слева от него сидели еще двое.

Первым был его старший брат Наньгун Лю, а вторым — не сильно отличавшийся от них по возрасту отец-наставник Ло.

Временами Сюй Шуанлинь чувствовал себя скалящим зубы диким зверем, не позволяющим никому вторгаться на свою территорию, поэтому сейчас ему даже себе было сложно объяснить, с каких пор и почему он решил взять этих двух людей с собой на крышу, чтобы вместе вот так сидеть без дела, наблюдая за облаками, низко кружащими стрекозами и летящим по ветру ивовым пухом.

— Лю-эр! Сюй-эр! Где вы?!

Снизу из галереи донесся взволнованный и немного раздраженный голос отца.

— Подумать только, каждый раз, когда я прошу их помочь подмести двор, они тут же улепетывают быстрее кроликов. Ох уж эти два шкодливых щенка[2]!

[2] 小崽子 xiǎozǎizi сяоцзайцзы — бран. пащенок, щенок; подлец, хулиган.

— Уф, — Наньгун Лю бесшумно выглянул из-за края карниза. Пара блестящих глаз проследила, как отец прошел мимо. Когда старый глава удалился на значительное расстояние, он поднял голову и весело рассмеялся, — ха-ха, ушел.

— Старик такой глупый, — самодовольно заявил Сюй Шуанлинь, лениво подтягивая ноги, после чего презрительно добавил, — все никак не поймет, что надо искать нас на крыше.

Однако Ло Фэнхуа все же встревожился:

— Разве для нас это будет не слишком… Ладно, так или иначе, давайте просто спустимся, чтобы глава не волновался.

— С нашими связями имеет ли смысл так переживать? Даже если небо упадет на землю, вдвоем мы его удержим, — Наньгун Лю скорчил рожицу. — Не о чем тут беспокоиться. А-Сюй, верно я говорю?

Сюй Шуанлинь не подтвердил и не опроверг его слова. Выплюнув травинку, он лениво потянулся и, сев прямо, потребовал:

— Дай мне тыквенные семечки.

Наньгун Лю отсыпал ему в руку большую часть тыквенных семечек из тех, что держал в руке, и Сюй Шуанлинь принялся их неторопливо щелкать. Прищурившись, он с нескрываемым весельем наблюдал за все еще обеспокоенным Ло Фэнхуа.

Сплюнув приклеившуюся к губе шелуху, он со смехом спросил:

— Учитель боится?

— Я просто чувствую, что это не очень хорошо…

— Что не очень хорошо? — перебил Сюй Шуанлинь. — Если старик обвинит тебя, я ему устрою[3].

[3] 脸色看 liǎnsè kān ляньсэ кань «посмотрю на цвет его лица» — эквивалент нашему «покажу, где раки зимуют».

Ло Фэнхуа: — …

Сюй Шуанлинь протянул руку Ло Фэнхуа:

— Дай мне мандарин.

— Но ты же их не любишь…

— Зануда Ло[4], так дашь или не дашь? Если не дашь, я схвачу тебя за ноги и сброшу вниз.

[4] 啰里啰嗦 luō li luō suō ло ли ло со — занудный, многословный.

Его старший брат тут же перешел в режим подлизы[5]:

[5] 好好先生 hǎohǎo xiānshēng хаохао сяньшэн «господин Да» — добрый малый; самое безобидное существо; бесхребетный человек.

— А-Сюй, нельзя так злобно разговаривать с учителем.

— Ой, да какой он «учитель»? Все эти уважительные обращения исключительно для посторонних, — ответил Сюй Шуанлинь. — Какой учитель вместе с учениками станет тайком пробираться на крышу и щелкать семечки?

Смущенный его словами Ло Фэнхуа неосознанно опустил голову.

Сюй Шуанлиню нравилось видеть его таким. Всякий раз, при виде его растерянности и смущения, в нем просыпался садист, получающий наслаждение от унижения более слабого. Немного понаблюдав за Ло Фэнхуа, он вдруг оскалился в улыбке, обнажив ряд белых зубов.

— Братец-учитель[6], прав ли этот ученик?

[6] 师尊哥哥 shīzūn gēge шицзунь гэгэ — учитель-старший брат (братец/муженек и т.д. и т.п.).

Братец-учитель — идеальное обращение, которое в этот момент совершенно неожиданно пришло в голову Сюй Шуанлиню. Оно звучало почтительно, но интимно, ласково и вместе с тем насмешливо, видимо поэтому, услышав его, Ло Фэнхуа заметно занервничал и огорчился:

— Нет, не надо так меня называть.

— Обращение — всего лишь формальность. Это ведь твои собственные слова, братец-учитель.

Ло Фэнхуа: — …

Всласть подразнив его, Сюй Шуанлинь опять протянул руку и в приказном тоне снова настойчиво[7] потребовал:

[7] 死乞白赖 sǐ qǐ bái lài «заклянчить до смерти» — быть навязчивым, приставать, не давать проходу. Идиома из романа Сиджоу Шэна «醒世姻缘传 Брачные узы, мир пробуждающие».

— Мандарин.

— Тебе то нравится, то не нравится. Я принес только один для А-Лю.

Сюй Шуанлинь широко раскрыл глаза и пристально уставился, но не на Ло Фэнхуа: повернув голову, он буквально впился взглядом в своего старшего брата.

Пирожное, которое в этот момент Наньгун Лю засунул себе в рот, встало у него поперек горла. Сделав неопределенный жест рукой, он промямлил:

— Да ладно, я сегодня тоже не особо хочу мандарины. Учитель, просто отдай ему мой.

— Поделю пополам, — чуть подумав, ответил Ло Фэнхуа.

С этими словами он тщательно протер мандарин рукавом, быстро очистил его от кожуры и попытался честно и справедливо разломить на две половинки. Но в итоге все равно одна часть вышла поменьше, а вторая побольше.

Было заметно, что это немного расстроило Ло Фэнхуа.

Видимо, из-за благородной бедности и низкого социального статуса, его вечно огорчали такие вот ни на что не влияющие пустяки.

— Ах…

— Большую часть давай мне, — бесцеремонно заявил Сюй Шуанлинь, и без лишних разговоров[8] забрал выбранную часть мандарина, просто не оставив выбора желающему все решить по справедливости[9] Ло Фэнхуа. — А ему отдай меньшую.

[8] 金刀大马 jīn dāo dà mǎ цзинь дао да ма «золотой нож Да Ма» — обр. означает «смелость и величие», когда человек говорит прямолинейно, резко и безжалостно. Китайская идиома из «儿女英雄传 Сказание о дочерях и сыновьях героев».

[9] 一碗水端平 yī wǎn shuǐ duān píng и вань шуй дуань пин «чашку воды нести ровно» — обр. быть справедливым и беспристрастным; мерить одной меркой, относиться ко всем одинаково.

— Тебе не следует постоянно притеснять своего старшего брата… — начал было ему выговаривать Ло Фэнхуа.

Не успел он договорить, как ему в рот впихнули истекающую соком дольку сладкого мандарина. В изумлении он широко распахнул свои и без того круглые глаза и с глупым выражением лица уставился на Сюй Шуанлиня.

— О чем ты говоришь? — рассмеялся Сюй Шуанлинь. Несмотря на показное высокомерие и непочтительность, взгляд его был очень теплым и ласковым. — Ведь мне мою половину еще нужно разделить с братцем-учителем.

Наньгун Лю тоже взял свою часть мандарина и, подсчитав дольки, отделил несколько и вручил поровну Ло Фэнхуа и Сюй Шуанлиню.

Человек, которому в будущем было суждено стать последним главой Духовной школы Жуфэн, вдруг весело расхохотался. В свете закатного солнца его тонкие и мягкие, как пух рогоза, волосы растрепались, так что несколько прядей упали на лоб. Пребывавший в отличном расположении духа Сюй Шуанлинь с улыбкой посмотрел на него и спросил:

— Что ты делаешь?

— Вместе с вами ем мандарин.

После этого он поделил на три кучки зажатые в его ладони тыквенные семечки, а также принесенные с собой пирожные и засахаренные фрукты.

— И сладости мы тоже попробуем вместе.

— Вы… ребята, и правда… — казалось, Ло Фэнхуа хотел сохранить остатки своей репутации наставника, напустив на себя серьезный вид, но и Сюй Шуанлинь, и Наньгун Лю, похоже, и не думали воспринимать это всерьез и без всякой почтительности тепло смотрели на него.

Видя это дружеское расположение в их глазах, в глубине души Ло Фэнхуа чувствовал себя очень счастливым и в то же время недостойным и смешным. Спустя долгое время он невнятно пробормотал:

— Подумать только, и правда, какое дурачество*…

— Никакое это не дурачество, — возразил Наньгун Лю. — Дурачество — это когда трое вместе дурачатся[10].

[10] 胡闹 húnào хуньао — скандалить; безобразничать; дурачиться; диал. распутничать, развратничать.

От переводчика: дурачество и дурачиться тут имеют скабрезный подтекст и могут трактоваться как «разврат» и «распутничают».

Услышав эту фразу, Сюй Шуанлинь, наконец, не выдержал и прыснул со смеху. Ухватившись одной рукой за конек крыши, другой он закрыл лицо и, хохоча, сказал:

— А, ясно, после того, как мы втроем съели крошку-мандарин, вместе будем вкушать сладости[11].

[11] 点心 diǎnxin «капля (чуть-чуть) сердца» — легкие закуски к чаю.

Помолчав, он устремил взгляд на раскинувшуюся перед ними величественную Духовную школу Жуфэн и, скривив губы в усмешке, добавил:

— И на те крыши мы тоже взберемся вместе.

В следующий миг перед глазами промелькнула новая сцена.

Это был тот же год во время Праздника Фонарей[12].

[12] 元宵节 yuánxiāojié юаньсяоцзе Праздник/Фестиваль Фонарей, знаменующий собой окончание праздника Весны или традиционного Нового года: 15-го числа 1-го месяца по китайскому лунному календарю.

Держа листочек во рту, Сюй Шуанлинь босиком лениво прогуливался по главной аллее Духовной школы Жуфэн, время от времени раздавая ехидные указания и тыкая пальцем:

— Этот фонарь нужно повесить повыше, я ведь уже говорил тебе. Ты что, специально его так низко повесил? Если ноги коротки, так пусть это сделает тот, кто повыше.

За спиной вдруг раздался взволнованный голос:

— А-Сюй, подожди.

Повернув голову, Сюй Шуанлинь увидел, что к нему спешит Ло Фэнхуа с парой башмаков в руках:

— Почему ты опять везде бегаешь без обуви? — нахмурившись, пожурил его он.

— Эта дорожка полностью вымощена духовными камнями. Без обуви лучше впитывается духовная энергия.

— Дни уже такие холодные, стоит ли терпеть из-за капли духовной энергии? Сейчас же надень обувь. Только посмотри на себя, пальцы на ногах покраснели от мороза.

Сюй Шуанлинь раздраженно прицокнул языком:

— Зануда Ло, да что ж ты такой многословный и надоедливый, а?

Но несмотря на свои слова, Сюй Шуанлинь все же взял башмаки и, нарочито не спеша, небрежно надел их, смяв задники. После этого, взглянув на Ло Фэнхуа, он спросил:

— Ну что, теперь ты успокоился? Хочешь пойти со мной полюбоваться на фонари на рынке?

— Но мы с А-Лю еще не закончили с его учебным заданием. Мне нужно снова его подтягивать, прежде чем…

Как только голос Ло Фэнхуа начал затихать, Сюй Шуанлинь бесцеремонно перебил его. Вздернув подбородок, он с надменным выражением посмотрел ему в глаза и заявил:

— Мой старший брат тот еще тупица. Если ты собрался неустанно наблюдать, как он пишет, то всю праздничную ночь с ним просидишь и пропустишь Фестиваль Фонарей.

Ло Фэнхуа в ответ лишь добродушно рассмеялся:

— Ну нет, так нет. Я вообще не слишком люблю шум и праздничную суету.

Сюй Шуанлинь пристально уставился на него и вдруг в ярости наполовину стянул задники, а потом отправил стоптанные ботинки в полет куда подальше. Изумленный Ло Фэнхуа спросил:

— Что случилось?

— Не буду их носить! Не буду надевать! Катись! Катись! Катись!

— Обуйся, холодно ведь.

— Не обуюсь! Убирайся!

— Ты... злишься?

Сюй Шуанлинь с отвращением посмотрел на него:

— Я злюсь? На что мне злиться? Ты и мой брат — сладкая парочка, тупица и голодранец, решили воспользоваться случаем и вместе провести этот праздник. Лучше и быть не может! Иди куда шел, а меня оставь в покое.

Договорив, он махнул рукой и беззаботно пошел вперед.

На самом деле в этот момент он очень сильно надеялся, что Ло Фэнхуа попытается его догнать.

Пусть его ноги покраснеют, а кожа лопнет от мороза — для него это вообще не имеет значения.

В ярости сбросив ботинки с обеих ног, он ожидал, что тот, кто остался позади, окликнет его, остановит, поднимет переполох и будет горячо убеждать обуться, ведь иначе он простудится.

С каждым шагом чаша его ожидания все больше переполнялась.

Он так ждал и надеялся, но Ло Фэнхуа не догнал его и даже не попытался окликнуть.

Постепенно его шаг начал замедляться.

Он уже прошел больше сотни метров, скоро пройдет городские ворота, а его все еще никто не окликнул. Он сжал кулаки, мысленно сказав себе: «Ну и ладно, в конце концов, у меня с детства не было друзей и на все Праздники Фонарей я ходил один. Подумаешь, проблема!».

И начал спускаться по ступеням.

Первая ступенька.

Вторая.

В конечном счете Сюй Шуанлинь вдруг быстро обернулся и поморщился. Изменившись в лице, он не сдержался и громко заорал:

— Ло Фэнхуа!

Ло Фэнхуа и правда не пошел за ним, но и не ушел. Подобрав его туфли, он замер на месте, не зная, как поступить. Услышав похожий на удар палкой по голове гневный окрик Сюй Шуанлиня, он тут же очнулся от своих размышлений и, широко раскрыв свои круглые глаза, растерянно пробормотал:

— А?..

— …

Ну и ладно.

В итоге сдался именно Сюй Шуанлинь.

Так что в тот год во время Праздника Фонарей Ло Фэнхуа вместе с ним составил компанию Наньгун Лю.

Донельзя огорченный бедолага Наньгун Лю, вызубрив написанные на бамбуковых дощечках заклинания, свернул свиток и, подняв глаза к потолку, принялся декламировать нараспев:

— На одну пятую цуня вниз от солнечного сплетения находится точка Цзюй-цюэ или «дворец сердца[13]». От удара по ней человек теряет сознание. Если в области Фэй-фу «дворец легкого» снизу… снизу... снизу… а что дальше? — он взъерошил свои мягкие волосы. — Опять забыл.

[13] 巨阙 jùquē Цзюй-цюэ — важнейшая акупунктурная точка китайской медицины, которую еще называют 心幕 xīnmù Синь-му «дворец сердца» или «сердце — владыка пяти цзан-органов и шести фу-органов»; 肺府 Фэй-фу «дворец легкого».

— Тупица! Ты просто до смерти тупой!

Исполненный враждебности Сюй Шуанлинь схватил бамбуковый свиток и постучал им по лбу своего старшего брата:

— Снизу разделить пополам и ударить кулаком, даже очнувшись, через сто дней после пробуждения человек неизбежно умрет. Выше пупка точка Шуй-фэнь[14] — врата кишечника и желудка, если нанести ей серьезный урон, человек умрет через двадцать восемь дней… Это девятый раз! И как мне после этого не назвать тебя до смерти тупым?!

[14] 水分穴 Шуй-фэнь shuǐfèn «водяная точка» — находится на цунь (3,33 см) выше пупка, является важной точкой лечения нарушений водного обмена.

Наньгун Лю совсем пал духом. Растянувшись на столе, он тяжело вздохнул. Подняв глаза на Сюй Шуанлиня, он сдул со лба тонкую мягкую челку и печально сказал:

— Я тоже считаю, что я очень глупый. Эх… вот если бы я был таким же умным, как ты.

— Это невозможно, — решительно отрезал Сюй Шуанлинь. — И не мечтай.

Поднялся зимний полог. Это вернулся Ло Фэнхуа, который ходил готовить юаньсяо[15].

[15] 元宵 yuánxiāo юаньсяо — вареные шарики из клейкой рисовой муки с начинкой (рецепт), которые традиционно готовят и едят на Праздник Фонарей.

На его плечи был наброшен теплый плащ с капюшоном, черные как смоль волосы и чуть загнутые вверх ресницы были припорошены снегом. В отсветах от огня в очаге его совершенно незапоминающееся лицо изменилось, и простые черты вдруг приобрели какую-то особую незабываемую прелесть.

Словно маленький цветок весеннего жасмина среди полных величественной красоты и блеска бескрайних снегов.

— Вы уже очень долго занимаетесь, поешьте юаньсяо и немного передохните.

Ло Фэнхуа принес с собой деревянный поднос, на котором стояли три пиалы с рисовыми шариками, по одной каждому из них.

Наньгун Лю с радостным воплем потянулся к подносу, но тут же кто-то сзади схватил его и вернул на место.

Помрачневший Сюй Шуанлинь с холодным выражением лица упрекнул его:

— И куда ты спешишь, а? Нельзя быть таким невоспитанным. А поблагодарить?

Наньгун Лю опешил от неожиданности. Похоже, он был искренне изумлен тем, что такой невоспитанный грубиян, как его младший брат, вдруг ткнул его носом[16] в то, в чем сам не был силен.

[16] 蹬鼻子上脸 dēngbízi shàngliǎn денбицзы шанлянь «забираться на лицо через нос» — воспользоваться слабостью кого-то, зарваться; сесть на шею.

— Зачем?

Увидев опасный огонек в прищуренных глазах младшего брата, Наньгун Лю замахал руками и тут же попытался перевести все в шутку. Встряхнув рукавами, он отвесил глубокий поклон, после чего, задрав голову, со смехом пошутил:

— Этот ничтожный слуга просит прощения за ошибку и благодарит господина за милость…

Ло Фэнхуа: — …

Увидев, что устроил этот мелкий хуй, Сюй Шуанлинь почувствовал раздражение, но в то же время ему вдруг стало очень смешно и даже любопытно, из какого бульварного романа тот вычитал эту фразочку. Но вслух он сказал лишь:

— Ладно, давайте есть сладости.

Ло Фэнхуа потер свои покрасневшие от холода ладони и, поднеся их ко рту, попытался согреть дыханием, пока Сюй Шуанлинь распускал завязки его плаща. Польщенный таким вниманием, он смущенно пробормотал:

— Да ладно тебе, не стоит так беспокоиться.

Сюй Шуанлинь, не обратив на его слова никакого внимания, с деланным равнодушием спросил:

— Снаружи идет снег?

— Ну так вроде ж только пошел. Не знаю, если к вечеру наметет, то завтра можно будет поиграть в снежки.

— Уважаемый учитель, — несмотря на выбранное обращение, в тоне Сюй Шуанлиня не было ни капли почтения, а, скорее, едкая насмешка, — сколько тебе лет?

Но когда Ло Фэнхуа улыбнулся одними губами и взглянул на него из-под мягких влажных ресниц, Сюй Шуанлинь невольно почувствовал нежность в самом тайном уголке своего сердца. Однако стоило ему осознать это чувство, и он безо всякой причины вдруг разозлился и начал искать первый попавшийся повод, чтобы спустить пар. Тут Ло Фэнхуа никогда не разочаровывал его, поэтому он практически сразу нашел за что зацепиться и, ткнув в одну из заплаток на вороте его плаща, с отвращением сказал:

— Ты настолько беден? Уже давно живешь в Духовной школе Жуфэн, почему все еще не выкинул эти лохмотья? Не думал о том, что увидев тебя в подобных обносках, люди в городе подумают, что мы тебя бесплатно пользуем[17]? Совсем сдурел, что ли?!

[17] 欺负 qīfu цифу — обижать, помыкать, притеснять; издеваться (над кем-то); обманывать; использовать кого-то в корыстных целях.

Ло Фэнхуа сразу же попытался робко возразить:

— Но ведь, даже если порвалось, можно заштопать и опять носить. Стоит мне подумать, сколько людей в Нижнем Царстве бедствуют, не имея средств даже на еду, я не могу потратить деньги на новый плащ. На эти деньги можно купить для нуждающихся десять талисманов. Это ведь куда лучше, а?

— … — ткнув пальцем в заплатку, Сюй Шуанлинь зло уставился на него.

Ища одобрения у своего самого талантливого ученика, Ло Фэнхуа осторожно уточнил:

— Ты так не думаешь?

— Я думаю, что ты болен! Болен нищетой!

Но, сказав это, он все равно очень аккуратно повесил ветхий плащ на вешалку.

Трое расселись вокруг жаровни, на которой грелись тарелки со сладкими рисовыми шариками.

Хотя они не могли вместе полюбоваться на Фестиваль Фонарей, но этим трем юношам почти одного возраста и без этого было о чем поболтать, так что они не скучали.

За окном шел снег. Иней покрыл красный край оконного переплета изысканным блестящим жемчугом.

А внутри в жаровне потрескивал хворост, наполняя ярко освещенную комнату дружеским теплом, жизнью и весенним настроением.

А потом, когда они выпили немного вина, и атмосфера стала еще теплее, Ло Фэнхуа не смог им отказать и с ярко-красными от смущения и хмеля щеками взял принесенный Наньгун Лю кунхоу и, перебирая струны, запел песню своего родного края:

— Три-четыре лепестка упали в пруд, один-два струнных аккорда с берега звучат. Юношеские годы — лучшее время в твоей жизни, копыта резвых коней увидят цветы на краю света…

— Учитель! Учитель, это так красиво! Скажи мне, как называется эта песня?

— «Гуляя[18] по юности», — тепло ответил Ло Фэнхуа, — Это короткая[19] песня царства Шу и, думаю, сейчас она очень к месту.

[18] 游 yóu ю — плыть [в, на, по]; переплывать; парить, порхать; гулять [в, на, по], бродить, скитаться, блуждать; путешествовать, странствовать; предаваться праздности, бездельничать.

[19] 短歌 duǎngē дуаньгэ танка (короткая песня) — китайские классические песенные стихи в краткой форме.

Запрокинув голову, Наньгун Лю весело рассмеялся. С его лица практически никогда не сходила доброжелательная улыбка, поэтому оно всегда казалось немного льстивым, но после того как он перебрал с вином, его смех звучал неожиданно искренне и по-настоящему сердечно:

— Ха-ха-ха, «Гуляя по юности» — хорошо звучит. Разве мы не исполненная воодушевления и боевого задора золотая молодежь[20], что прогуливает свою юность в богатстве и праздности?

[20] 裘马 qiúmǎ цюма «[легкие] меха и [упитанные] лошади» — обр. метафора роскошной и праздной жизни.

Скрестив руки, Сюй Шуанлинь, холодно фыркнул:

— Повторив девять раз один свиток, ты так и не смог его запомнить. Если ты и представитель молодежи, то не золотой, а самой тупой.

— Ой, да ладно тебе, у каждого есть свои недостатки и свои достоинства, — Наньгун Лю сощурился в улыбке и неожиданно даже попытался возразить своему младшему брату. — Пусть Небеса одарили тебя гениальностью, но ведь и у меня может быть свой талант.

— …Ты слишком много выпил.

Ло Фэнхуа рассмеялся, и, подняв чарку, сказал:

— Я надеюсь, что вы на всю жизнь сохраните в сердцах этот свет юности и в будущем станете полагаться на свои достоинства, чтобы всегда оставаться благородными людьми.

Наньгун Лю захлопал в ладоши и попытался положить руку на плечо своего младшего брата, отчего Сюй Шуанлинь почувствовал себя неловко и тут же грубо его оттолкнул. Впрочем, Наньгун Лю не придал этому никакого значения и со смехом сказал:

— Раз уж Учитель заговорил в таком ключе, я вдруг вспомнил: пусть мы не можем запустить фонари по реке, но ведь нам ничего не мешает загадать желания. Давайте вместе загадаем по желанию!

У Сюй Шуанлиня дернулся уголок рта:

— Я считаю, что загадывать желания — это отвратительный обычай.

Но тут вмешался Ло Фэнхуа:

— Нужно записать на бумаге, а потом сжечь, тогда сбудется.

В конце концов, каждый записал свое желание. Нет смысла говорить, что было в записке Ло Фэнхуа, ведь он уже сказал это в своем тосте.

Наньгун Лю, который имел проблемы с обучением письму и скорочтению, любил зачитывать вслух то, что пишет:

— Хочу… вкусно кушать, иметь большой доход, жить в мире и согласии со всеми.

Сюй Шуанлинь писал буквально через тошноту, но острое неприятие в его душе смешивалось с каким-то необъяснимым сокровенным желанием.

Он был сыном младшей жены, и в его окружении было не так уж много людей, которые искренне проявляли интерес к нему.

Только после прихода Ло Фэнхуа у него появился товарищ и компаньон. Теперь он, Наньгун Лю и Учитель вместе постоянно веселились и развлекались, учились и совершенствовались.

Для него Ло Фэнхуа был не столько отцом-наставником, сколько первым в его жизни самым близким другом.

Теперь, когда у него был Ло Фэнхуа, он уже не так завидовал своему старшему брату, который при всей его никчемности имел высокий статус сына старшей жены и был центром всеобщего внимания. Теперь они с утра до ночи были вместе, и он смог увидеть, что Наньгун Лю и правда славный малый.

— А-Сюй, а что ты написал?

Сюй Шуанлинь не ответил и, быстро скомкав бумажку, бросил ее в огонь.

Охваченная жарким пламенем бумага с вложенным в нее страстным желанием его сердца ярко вспыхнула, отразившись в его глазах брызгами фейерверка.

— Ничего не написал. Чистый лист.

Ло Фэнхуа и Наньгун Лю были настолько разочарованы, что, казалось, у них даже испортилось настроение.

Сюй Шуанлинь широко улыбнулся, обнажив свои острые клычки. Его ехидная улыбка была приторно слащавой и самодовольной, как и всегда, когда ему удавалось разыграть других людей.

«Я обманул вас.

На том сожженном комке бумаги красивым и разборчивым почерком, аккуратно, серьезно и от всего сердца, я написал…

Хочу, чтобы Ло Фэнхуа, Наньгун Сюй и Наньгун Лю всю жизнь оставались близкими друзьями, ели один мандарин на троих, разделяли сладости и крышу, вместе взбираясь все выше.

С юных лет и до седых волос».

Глава 228 - Гора Цзяо. Все пошло прахом

На Платформе Призыва Души Духовной школы Жуфэн, глядя на то, как в сумерках рассеиваются золотые нити света, Сюй Шуанлинь внезапно почувствовал себя скомканной бумагой, что в тот год на Праздник Фонарей бросил в жаровню.

В один миг все сгорело дотла, и лишь маленькая искра спустя годы продолжала прожигать его изнутри.

Хочу, чтобы Ло Фэнхуа, Наньгун Сюй и Наньгун Лю…

Всю жизнь оставались близкими друзьями.

Наньгун Сюй давно уже исчез из мира людей. Сейчас здесь стоит Сюй Шуанлинь — выползший из глубин Преисподней безумный демон, вернувшийся в этот мир, чтобы забрать жизни всех этих высоконравственных людей чести.

Нет больше Наньгун Сюя.

Подобно своему имени[1], он, поднимаясь и падая, долго парил по жизни, чтобы в конце погрузиться в небытие между землей и небесами.

[1] 絮 xù сюй — старый (грубый) хлопок, хлопья; пух (растений).

Спустя годы горы времени стирают в песок даже кости.

Что уж говорить о маленькой сережке ивового пуха[2].

[2] 柳絮 liǔxù «люсюй» (объединенные имена братьев Наньгун) «ивовый пух», поэтому второе значение этой фразы: «Не говоря уже о маленьких Лю и Сюй».

Спустя столько лет стала дряхлой ива, клен засох и лишь гонимый ветром пух бесцельно слонялся по миру[3]. Исчерпав себя до конца, на краю света он смотрел не на цветы, а на заполненные кровью горные долины и небо, что накрыла тьма ненависти.

[3] От переводчиков: здесь прямая отсылка к именам братьев Наньгун и их наставника (柳 liǔ лю — ива плакучая, 枫华 fēnghuá фэнхуа — цветы клена, 絮 xù сюй — старый (грубый) хлопок, пух), а также песне Ло Фэнхуа.

Но почему, даже сам того не желая, он приложил все силы, чтобы передать и воплотить в Е Ванси все те вещи, которым безуспешно пытался научить его Ло Фэнхуа? Почему, увидев истинно честного и благородного человека, он не смог вырвать из сердца сострадание и до конца остаться безжалостным негодяем?

Почему…

Почему он все еще может плакать?

Преклонив колени на Платформе Призыва Души, Сюй Шуанлинь, наконец, срывая голос, завыл. Он нежно гладил остатки угасшего духовного ядра Ло Фэнхуа, и слезы градом катились вниз по изуродованному лицу. Под конец его раздирающий легкие вопль перешел в глухой булькающий звук, словно глотка до краев наполнилась кровью.

— Учитель… Ло Фэнхуа…

Его разум был полон хитроумных планов, сердце пропитано безумием, злобой и извращенным страстным желанием. Он положил на это всю свою жизнь.

И теперь все насмарку?

Он вспомнил, как после несправедливого судейства в Линшане его сердце переполнилось негодованием, и в конечном итоге это привело к тому, что в дальнейшем, когда отец захотел передать место главы Наньгун Лю, в нем родилось неповиновение и ярость узурпатора.

____________________

Он до сих пор помнил недоверие на испещренном морщинами смертельно бледном лице больного отца и его обращенный на него пристальный взгляд.

— Место главы должно быть моим, — так, убеждая себя и его, он постепенно все сильнее сжимал руки на старческом горле. Его глаза вспыхнули холодной решимостью и злостью. — Отец ведь не хочет разрушить столетнее наследие Духовной школы Жуфэн, так что, само собой, я сам возьму то, что мое по праву. Вы уже слишком стары, глава, пора и на покой.

— Сюй-эр…

Сюй Шуанлинь закрыл глаза. Не позволив отцу произнести ни слова больше, он сжал руки на его горле так, что от напряжения вздулись вены, и услышал, как с леденящим душу щелчком ломается его шея.

Сняв с пальца старого главы перстень главы Духовной школы Жуфэн, он прижал его к губам.

Перстень был очень холодным, но не холоднее[4], чем его лицо.

[4] От переводчика: обыгрывается несколько значений *冷 lěng холодный; остывший; безучастный; равнодушный; одинокий.

— Я всего лишь стремлюсь к справедливости, и если вы все не можете дать мне ее, я возьму сам. Отец, там, в Царстве Мертвых, тебе не нужно ненавидеть меня.

Развернувшись, он вышел из комнаты.

Тут же в памяти возникла другая сцена.

Это был первый вечер после того, как он узурпировал трон. К тому времени, когда слуги оттерли кровавые следы битвы, тело его отца уже остыло, а Наньгун Лю вместе со своим семейством был заперт в водной тюрьме. Сопротивление было подавлено, все неотложные задачи решены, и он внезапно понял, что просто не знает, чем еще себя занять.

Сюй Шуанлинь сам разжег жаровню во дворе, подогрел воду и заварил чай. Погруженный в свои мысли, сидя в полном одиночестве, он поглаживал ярко искрящийся перстень главы на большом пальце.

Отныне именно он — уважаемый хозяин Духовной школы Жуфэн.

Тех чужаков, что строили козни против него на собрании в Линшане, он при первом же удобном случае сотрет с лица земли, но ему все еще было сложно решить, как поступить со старшим братом и уж тем более не ясно, что делать с Ло Фэнхуа.

Похожее на ярко сияющий вороний глаз солнце почти закатилось за линию горизонта. Начали сгущаться сумерки.

Увидев, что скоро совсем стемнеет, Сюй Шуанлинь, наконец, решился войти в тюрьму, чтобы увидеться с сидящими под стражей старшим братом и учителем.

В сопровождении нескольких человек из своей свиты он прошел уже половину пути, когда последний луч солнца поглотила ночная тьма. В этот момент он вздрогнул, почувствовав странный холод в теле и легкое головокружение.

— Уважаемый глава, что случилось?

Отмахнувшись от бросившегося ему на помощь слуги, Сюй Шуанлинь сказал:

— Не лезьте. Я вдруг вспомнил, что должным образом не уладил одно дело, так что сначала мне нужно вернуться в главный зал. Не ходите за мной.

Подавляя боль, которая становилась все очевиднее, он накинул капюшон плаща и широким шагом направился к воротам главного зала Духовной школы Жуфэн. Под конец, больше не в силах терпеть эту муку, он побежал и, с силой толкнув двери, ввалился внутрь, поспешно закрыв их за собой.

— Уважаемый глава?

— Стойте снаружи, охраняйте двери. Не разрешайте никому войти. Не совершайте необдуманных поступков. Если случится что-то из ряда вон выходящее, немедленно доложите мне.

Отдав охранникам этот приказ, тяжело дыша и пошатываясь, Сюй Шуанлинь прошел вглубь главного зала ордена. Сняв капюшон, он опустил голову и, осмотрев себя, обнаружил, что его кожа растрескалась, словно от лютого мороза, а все тело покрылось ужасными ранами.

Первое, о чем подумал Сюй Шуанлинь, что это отец проклял его.

Но тут же решил, что подобное невозможно. Болезнь старика была слишком запущена, и у него не хватило бы сил даже на простенькое заклинание. Разве мог он незаметно[5] провернуть такое дело в столь плачевном состоянии?

[5] 神不知鬼不觉 shén bùzhī guǐ bùjué шэнь бучжи гуй буцзяо «даже духи не знали и демоны не почуяли» — обр. в знач.: совершенно незаметно, в глубочайшей тайне; потихоньку, тайком.

Но тогда, что это с ним?

Боль была такая, что казалось, все его кости сломаны, мышцы и сухожилия разорваны, а кожа содрана. Упав возле окна, он забился в конвульсиях, оставляя на полу кровавые полосы от царапающих камень скрюченных бледных пальцев.

Было слишком больно…

Он не осмеливался громко кричать, не осмеливался позвать целителя. Его положение все еще было слишком непрочным. Как предводитель армии мятежников, он не мог показать и намека на слабость.

Катаясь по полу главного зала, Сюй Шуанлинь тяжело дышал, стонал, бился в судорогах — и в какой-то момент случайно зацепил и сорвал ногой занавес, который, упав, накрыл израненное тело, скрыв его от ярко сияющей за окном луны.

Внезапно Сюй Шуанлинь почувствовал, как боль быстро отступает, и весь в холодном поту, хватая ртом воздух, съежился под занавеской. Спустя некоторое время, полагая, что боль уже прошла, он откинул ткань и сел прямо, собираясь подняться на ноги.

Откуда ему было знать, что, как только лунный свет коснется кожи, невыносимая боль вновь пронзит его плоть, проникая до самых костей.

И тогда Сюй Шуанлинь осознал, что, вероятно, ему нельзя находиться под лунным светом. Он собрал последние силы, чтобы, пошатываясь, подняться на ноги и плотно закрыть окно, после чего спрятался в самом отдаленном от окна уголке главного зала — в таком темном месте, где нельзя было разглядеть даже пальцы на вытянутой руке.

Его дыхание постепенно выровнялось.

Боль окончательно отступила, а страшные раны на коже полностью исцелились прямо у него на глазах.

Всем нутром чуя подвох, Сюй Шуанлинь надел мантию с капюшоном так, чтобы на виду не осталось ни кусочка обнаженной плоти, и без промедления отправился в библиотеку. Половину ночи он перебирал старые свитки, пока, наконец, в сундуке для книг своего деда не обнаружил свиток с записями о делах минувших дней, проливший свет на его беду...

Оказывается, несмотря на то что, победив в сражении с Гунем, родоначальник Духовной школы Жуфэн Наньгун Чанъин смог заточить этого лютого зверя под Пагодой Цзиньгу, Гунь успел наложить на него отвратительное заклятье.

Будучи носителем злой иньской энергии, этот древний монстр был тесно связан с ночной тьмой и светом луны, потому, после того, как его проклятие пало на первого главу Духовной школы Жуфэн и его последователей, стоило появиться лунному свету, как у каждого главы этого ордена рвалась кожа, и невыносимая боль пронизывала тело до самых костей.

Кроме того, в каждую ночь полнолуния, когда негативная темная иньская энергия была на пике, даже если спрятаться в самом темном месте, где лунный свет до тебя не доберется, ты все равно будешь мучаться и страдать.

Поэтому на протяжении нескольких сотен лет это было самой большой тайной Духовной школы Жуфэн. Все последующие поколения глав держали это в строжайшем секрете, опасаясь, что кто-нибудь может воспользоваться их слабостью, чтобы захватить орден, и даже родные сыновья до самой кончины родителя не знали правды.

Какая ирония.

На что он только не пошел и, выходит, все только для того, чтобы заполучить должность, на которую наложено злейшее проклятие?

На следующий день Сюй Шуанлинь отправился к водной тюрьме.

В одной из камер был заперт Наньгун Лю со своей женой Жун Янь, а в другой содержался под стражей Ло Фэнхуа.

Он не пошел к Ло Фэнхуа, а сперва направился в тюремную камеру старшего брата.

— А-Сюй! А-Сюй! Что ты собираешься делать? Что ты собираешься… — едва завидев его, Наньгун Лю сильно разволновался. Однако его руки и ноги были скованы заклинанием, поэтому он не мог даже пошевелиться и ему оставалось, стоя на коленях, обливаться слезами, взывая к своему младшему брату. — Ты с ума сошел? Неужели ради должности главы школы стоило доводить до такого?

После мучений прошлой ночи лицо Сюй Шуанлиня все еще выглядело изможденным. Холодно усмехнувшись, он сказал:

— Я всего лишь забрал то, что было моим по праву, только и всего.

— …

— Ты украл мое искусство владения мечом и разрушил мою репутацию, а мне ведь всего двадцать лет, Наньгун Лю, — окинув брата ледяным взглядом, после многозначительной паузы он продолжил. — Мне всего двадцать, а ты обрек меня на прозябание до конца моих дней[6].

[6] 碌碌终生 lùlù zhōngshēng «заурядный до конца жизни» — несмотря на талант и тяжелый труд, вести обычную, посредственную жизнь.

Подметая землю полами своих одежд, он медленно подошел к старшему брату и нагнулся, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Наньгун Лю, даже такие отбросы, как ты, имеют большие амбиции и пытаются любой ценой забраться повыше, так чем я хуже? — он говорил, медленно растягивая слова. — Я усерднее и одареннее, превосхожу тебя во всем, за исключением одной малости — твоего длинного языка.

Сюй Шуанлинь схватил Наньгун Лю за подбородок и, надавив пальцами, заставил его открыть плотно закрытый рот.

Несколько секунд он пялился на эту отвратительно скользкую бледно-розовую дрянь внутри.

— Поистине совершенное оружие для бескровного убийства. Отрежу его.

У Наньгун Лю от ужаса выпучились глаза, но поскольку он не мог воспользоваться своим ртом, ему оставалось только всхлипывать и пускать слюни.

— Не отрезать? — ухмыльнулся Сюй Шуанлинь. — Можно и не отрезать. Учитывая наши с тобой братские узы, быструю смерть от моей руки тоже можно зачесть как добродетель и акт милосердия с моей стороны.

Как только его рука разжалась, Наньгун Лю тут же громко зарыдал:

— Не убивай меня! Не убивай! Дело только в том собрании на горе Линшань? Тогда просто приведи меня туда, и я перед всем миром восстановлю справедливость!

— Поздно, — Сюй Шуанлинь вытащил белоснежный платок и тщательно вытер руки, после чего, окинув брата равнодушным взглядом, продолжил, — что бы ты теперь ни сказал, все будут считать, что ты говоришь это под моим давлением. Помои, которыми ты облил меня, уже никогда не отмыть.

Прежде чем Наньгун Лю успел ответить, рядом с ним послышался резкий, словно нож, женский голос.

— Наньгун Сюй! Я могу понять твою обиду, но что ты делаешь сейчас? Убил собственного отца, забрал перстень главы ордена, а теперь замышляешь братоубийство, ты… как ты можешь быть таким жестоким и мелочным?

— О, сестрица-наставница Жун, — усмехнулся Сюй Шуанлинь, — не заговори ты сейчас, я бы и забыл, что ты здесь.

Хотя Жун Янь также была скована заклинанием и стояла на коленях, на ее лице не было и следа покорности, и пусть в ее глазах стояли слезы, в них не было и намека на слабость:

— Когда-то я… я действительно ошиблась в тебе.

— Допустим, ты во мне ошиблась, я-то тут причем? — со смехом ответил Сюй Шуанлинь. — Сначала ты подарила мне свое саше[7], а потом вышла замуж за моего старшего брата. Это ты первая кинула меня, невестка, а теперь имеешь совесть напоминать мне о прошлых делах? Вот только не надо мне говорить, что ты потеряла контроль над собой или что это он тебя заставил, ладно?

[7] 香囊 xiāngnáng сяннан — мешочек для духов (ароматических веществ, благовоний), саше; девушки дарили его мужчинам как знак сердечной привязанности.

Лицо Жун Янь побелело. Казалось, она хотела что-то сказать, но, в конце концов, прикусив нижнюю губу, медленно закрыла глаза.

Слезы покатились по ее щекам.

Сияя холодным светом, меч уже лег в ладонь Сюй Шуанлиня.

— Не… не… А-Сюй, скажи, что ты хочешь, я скажу и сделаю, все что угодно, давай договоримся… не убивай меня… пожалуйста, не убивай…

— Может ты не до конца понимаешь свое положение? — все с той же ехидной ухмылкой Сюй Шуанлинь протер клинок. — Наньгун Лю, теперь я глава ордена, а ты мой пленник и раб. У тебя ничего нет — о чем ты собрался со мной договариваться? Что ты хочешь использовать как разменную монету? Свою собачью жизнь?

— Я могу усердно трудиться, буду для тебя коровой и лошадью! Я смогу… смогу отблагодарить тебя, отплачу добром за добро[8]! Я сделаю все что угодно! Если хочешь, я верну тебе твою сестрицу-наставницу Жун!

[8] 衔环 xiánhuán сяньхуань «принести в клюве кольцо» по притче о спасенной птице — обр. в знач.: воздавать добром за добро.

Жун Янь тут же широко распахнула глаза и, повернув голову, с праведным негодованием воскликнула:

— Наньгун Лю!

Но дрожащий от ужаса Наньгун Лю не обратил никакого внимания на окрик жены, продолжая обливаться слезами и уговаривать своего младшего брата:

— Только пощади… умоляю, пощади меня…

— Довольно, — томно протянул Сюй Шуанлинь, похлопав по щеке Наньгун Лю рукояткой меча, — ты думаешь, что я притронусь к уже облизанному тобой мандарину?

— Тогда я могу… еще я могу… — сколько Наньгун Лю ни напрягал мозги, ему так и не удалось придумать что-то еще, и лишь слезы и сопли неудержимым потоком лились по его лицу. В конце концов, он разрыдался в голос, — А-Сюй, мы же когда-то вместе учились, ели сладости и лазали по крышам… вместе совершенствовались, вместе с учителем ели юаньсяо на Праздник Фонарей и учились играть на цине. Те дни вместе, неужели ты все забыл?

Сюй Шуанлинь потемнел лицом, но в итоге просто усмехнулся и ничего не ответил. Меч поднялся над головой Наньгун Лю и, замерев на несколько мгновений, опустился:

— А-а-а!

— Погоди!

Холодное лезвие застыло у шеи Наньгун Лю. На самом деле, Сюй Шуанлинь и сам не был уверен, что даже без этих двух воплей сможет завершить начатое.

Но его сомнения никоим образом не отразились на его лице. Все так же холодно он спросил:

— Что опять? Что-то у вас двоих слишком много «последних слов»!

Глава 229 - Гора Цзяо. Отныне все запутанно и грязно

Не глядя на своего мужа, Жун Янь выпрямила спину и, широко открыв похожие на абрикосовые косточки глаза, наполненные слезами, срывающимся голосом произнесла:

— Принимая во внимание нашу прежнюю привязанность, позволь мне родить этого ребенка.

— … — взгляд Сюй Шуанлиня медленно переместился вниз и остановился на нижней части живота Жун Янь. На первый взгляд в нем не было ничего необычного, но, если присмотреться, можно было заметить, что он стал немного выпуклым.

Хотя Жун Янь поклонилась ему до земли, ее лицо по-прежнему сохраняло холодное выражение, по которому было сложно что-то прочесть.

— Прошу тебя.

— …

— Бесспорно, его отец виновен. Но, Наньгун Сюй, я прошу тебя пощадить жизнь твоего племянника.

Сюй Шуанлинь некоторое время просто смотрел на эту женщину, чувствуя лишь, что все происходящее с ним до абсурда смешно.

Пощадить это семя зла в ее животе? Этот еще толком не сформировавшийся кусок гнилого мяса, будь то племянник или племянница, какое он имеет отношение к нему?

Однако между этими порочными мыслями вдруг вклинилось воспоминание о дикой боли, что он пережил этой ночью. Сюй Шуанлинь даже замер на миг, а потом вдруг осознал, что это на удивление отличная новость... Место главы Духовной школы Жуфэн может быть унаследовано только в двух случаях: после смерти старого главы или при узурпации власти. Все прочее, будь то отречение от власти или отход от мирских дел, не дало бы никакого результата.

О передаче власти Наньгун Лю не могло быть и речи, однако после смерти, лет через сто, можно будет завещать место главы его ребенку, чтобы это отродье до дна испило чашу страданий человека, занимающего этот пост. Разве это не прекрасная новость?

Долг отца вернет дитя — действительно, лучше и не придумать.

Он тут же почувствовал приятную легкость во всем теле, отчего его лицо от дуг бровей до уголков рта расцвело в яркой улыбке. Больше не обращая внимания на этих двоих, Сюй Шуанлинь отбросил меч, развернулся и, громко хохоча, покинул тюремную камеру.

Он отказался от идеи убить Наньгун Лю и Жун Янь, планируя поместить их под домашний арест в отдельно стоящем доме, а как только родится ребенок, немедленно пожаловать ему звание будущего руководителя школы и заключить с ним кровный договор.

Пожалуй, все может повернуться так, что, когда наступит это время, весь мир будет восхвалять его за щедрость и великодушие, вмиг забыв о прежней неприязни. Почему нет?

Но он не смог дождаться этого дня.

Вскоре после того как он занял пост главы, Сюй Шуанлинь совершил множество злодеяний, что вызвало глубокое недовольство как внутри, так и за пределами ордена. В итоге наместники всех семидесяти двух городов Духовной школы Жуфэн, сговорившись за его спиной, восстали и, застав его врасплох, освободили Наньгун Лю и Ло Фэнхуа.

Не знавший всех подводных камней и обстоятельств, Ло Фэнхуа полагал, что все ужасные деяния он сотворил только ради высокого положения главы. Под давлением красноречия Наньгун Лю с каждым днем он все сильнее разочаровывался в своем ученике и в итоге согласился на мятеж, целью которого было скинуть Сюй Шуанлиня с теплого места главы ордена.

В ту ночь, когда в Духовной школе Жуфэн произошел новый унесший сотни жизней кровавый переворот, Ло Фэнхуа первым нашел укрывшегося на территории учебного Полигона Сяоюэ Сюй Шуанлиня.

Так сложилось, что была как раз ночь полнолуния. Страдая от невыносимой боли, весь в крови, Сюй Шуанлинь лежал ничком на листьях, напоминая змею, с которой живьем содрали кожу, обнажив ярко-красную плоть.

Когда Ло Фэнхуа увидел его, то решил, что того поразило какое-то боевое заклятие. Пусть мысленно он не раз проклинал Наньгун Сюя, но стоило ему увидеть искаженное болью лицо прежде любимого ученика, его сердце сжалось от острой жалости.

Сюй Шуанлинь с трудом оторвал голову от усыпанной окровавленными листьями земли и мрачно усмехнулся:

— Ты все-таки пришел.

— …

— В моих с ним ссорах ты всегда встаешь на его сторону.

— На сей раз ты зашел слишком далеко, — ответил Ло Фэнхуа. — Ты убил наставника Тяньчаня?

— Верно.

— И настоятеля Линя?

— Этот проклятый монах заслужил смерти.

— …А что насчет твоего отца?..

После почти минутного молчания Сюй Шуанлинь ответил:

— Он был несправедлив ко мне. Поверил в то, что я вор. Сам напросился.

Ло Фэнхуа закрыл глаза. Его ресницы намокли от слез:

— Ты… как ты дошел до такого?..

— Ха, — смех Сюй Шуанлиня в этот момент пробирал до костей, — только другим людям позволено обижать меня, а мне их обидеть нельзя? Только другие люди могут тыкать в меня мечами, а мне даже для защиты меч обнажить нельзя? Это, по-твоему, путь благородного человека?

Глядя на выражение лица наставника, было ясно, что он совершенно сломлен этими словами. Поколебавшись, Ло Фэнхуа подошел и встал рядом с Сюй Шуанлинем, но прежде чем он успел открыть рот, слезы градом полились из его глаз.

— Что ты рыдаешь? Тут есть о чем слезы лить? — Сюй Шуанлинь вдруг разозлился безо всякой видимой на то причины. — Хочешь зарежь, хочешь четвертуй — все, что твоя душенька пожелает, но зачем притворяться передо мной и лить эти крокодильи слезы? Так или иначе, в твоих глазах, в глазах моего старика, в глазах всего мира этот ничтожный гнойник всегда важнее меня!

Не в силах вымолвить ни слова, Ло Фэнхуа покачал головой и молча поднял руку, чтобы сотворить заклинание.

— Я разрываю нашу связь. Отныне тебе запрещено следовать за мной и учиться у меня, — сказал Ло Фэнхуа. — С этого момента, Наньгун Сюй, ты и я — больше не учитель и ученик.

— …

Сюй Шуанлинь почувствовал сильную боль в груди. Похоже, проклятье Гуня и правда истязало не только тело, но и сердце. Он замер на месте, пытаясь справиться с новым приступом боли, и очень скоро без всякой жалости парировал:

— Не обольщайся на свой счет, я никогда не считал тебя своим отцом-наставником.

Впав в оцепенение, Ло Фэнхуа долго смотрел на него. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но позади послышались звуки голосов и звон мечей подошедшей повстанческой армии.

Наньгун Лю бросился к ним:

— Учитель!

При виде того, как Сюй Шуанлинь спокойно разговаривает с Ло Фэнхуа, сердце Наньгун Лю тревожно сжалось, и он тут же начал взволнованно оправдываться:

— Учитель, что бы он тебе ни сказал, не слушай его! Он все врет!

Сюй Шуанлинь расхохотался.

Этот его старший брат, как всегда, сама невинность и очарование.

Неужели он и правда думал, что Сюй Шуанлинь, цепляясь за подол одежды Ло Фэнхуа, будет отчаянно пытаться объяснить ему всю подоплеку событий, а также причины и следствия своих поступков? Нет, не будет.

Для него жизнь словно партия вэйци — стоит пропустить один ход, и предыдущие сто удачных решений и тысячи побед теряют значение, ведь важен только результат.

Убийство человека — это убийство, испачкаться в крови — это испачкаться.

Нельзя отмыться, прыгнув в грязную воду, да и он в общем-то никогда не стремился себя обелить.

Так или иначе, Ло Фэнхуа никогда не сможет его простить.

Так что и обсуждать тут нечего.

Ухватившись за близлежащее дерево, он с трудом поднялся на ноги.

Лунный свет осветил его похожее на кровавые лохмотья лицо.

Когда Наньгун Лю и заклинатели из его окружения рассмотрели, в каком он состоянии, то невольно попятились. Кто-то, сделав неверные выводы из увиденного, в изумлении воскликнул:

— Неужели это дело рук заклинателя Ло? Вот так линчевать[1] человека, ох… это слишком жестоко…

[1] 千刀万剐 qiāndāo wànguǎ цяньдао ваньгуа «тысяча мечей, десять тысяч порезов» — рассечь/изрубить на множество/тысячу кусков; отсылка к казни линчи.

Сюй Шуанлинь широко улыбнулся, обнажив ряд ровных белых зубов.

Он взглянул на лес, потом на своего старшего брата, и вдруг подумал, что не желает из-за глупого просчета вот так легко отпускать этих учителя и ученика. Повернув голову к Ло Фэнхуа, он сказал:

— Пусть все катятся куда подальше. У меня есть тайна, что перед смертью я открою лишь тебе. Я скажу тебе это только с глазу на глаз. Давай отойдем.

Держась за сосны, чтобы не упасть, он в сопровождении Ло Фэнхуа перешел в скрытое от чужих взглядов место в тени леса.

По мере того как лунный свет сменяла густая тень, состояние Сюй Шуанлиня улучшалось: потрескавшаяся кожа начала понемногу заживать и, хотя оставалось еще много мелких ран, они уже не выглядели настолько ужасно, как раньше.

Стоя спиной к Ло Фэнхуа, Сюй Шуанлинь, не оборачиваясь, для начала спросил:

— В одиночку по своей воле пришел сюда следом за мной, не боишься, что убью тебя?

— Не убьешь.

— …

— Если бы ты хотел убить меня или А-Лю, сделал бы это еще год назад.

Сюй Шуанлинь резко повернулся, в его глазах вспыхнул яркий огонь гнева:

— Это просто смешно! Ты правда думаешь, что так хорошо меня знаешь?!

Увидев его лицо, Ло Фэнхуа от изумления широко распахнул глаза:

— Твои раны…

— Не такие ужасные, как были пару минут назад, не так ли? — Сюй Шуанлинь усмехнулся. — Что это, как ты думаешь? Боевое заклинание? Плод линчи?

Он медленно поднял руку, в которой, в самом центре ладони, лежал сиявший неясным светом перстень главы. Сжав губы, не без насмешки, зло и уверенно он сказал:

— К этому перстню привязано проклятие. После того как вы вместе с Наньгун Лю свергли меня с поста главы, это кольцо само соскользнуло с большого пальца, ведь оно знает, что я больше не хозяин Духовной школы Жуфэн. Однако, так как вы вместе подняли мятеж и узурпировали власть в ордене, оно не может решить, кого из вас признать как нового владельца.

— Ты отнял этот пост у А-Лю, само собой, перстень главы должен вернуться к нему.

Сюй Шуанлинь оскалился в довольной ухмылке:

— Я, несомненно, того же мнения.

С торжественным видом он положил перстень на ладонь Ло Фэнхуа и, ободряюще похлопав его по сжатой руке, сказал:

— Возьми и держи его крепко. Как только уйдешь отсюда, сразу же лично преподнеси моему брату это сокровище. Помни, ты должен своими руками помочь ему надеть его. Ведь именно он истинный хозяин этого ордена.

Сюй Шуанлинь замер на миг, вглядываясь в полное скрытого страдания лицо Ло Фэнхуа.

А после склонился к нему и, понизив голос, на ухо прошептал:

— Но прежде я хочу открыть тебе одну тайну. Не бойся, в ней нет ничего темного, всего лишь героическое прошлое, и не более того.

Затем он тихим голосом неспешно поведал ему, как Наньгун Чанъин победил Гуня, и как этот монстр наложил проклятье на все последующие поколения руководителей Духовной школы Жуфэн. Живописуя во всех деталях мучения будущего главы, он прошипел сквозь зубы полные яда слова, что словно змеиные клыки проникли в разум и плоть Ло Фэнхуа.

Он видел, как Ло Фэнхуа меняется в лице, и как округляются его и без того круглые глаза.

Он видел, как легкая дрожь сотрясает его тело, когда, потеряв равновесие, он невольно облокотился о ближайшее дерево.

В тот момент Сюй Шуанлинь чувствовал себя очень счастливым.

Ха! Ты ведь в нем души не чаешь?

Все… и ты тоже... выбирая из нас двоих, разве не к рожденному первой женой старшему сыну Наньгун Лю вы относитесь как к истинному сокровищу?

Я хочу, чтобы ты своими руками дал ему яд, надев на его палец это кольцо.

Уголки рта Сюй Шуанлиня медленно растянулись в довольной ухмылке. С коварством играющей с пойманной жертвой рыси, он поднял руку и провел по щеке Ло Фэнхуа:

— Учитель, мой рассказ окончен. Можешь идти, — помолчав, он осклабился еще больше, — иди, отдай дань уважения главе Духовной школы Жуфэн в шестом поколении... Наньгун Лю. Иди.

В тот день весь в крови Сюй Шуанлинь бежал на мече из ордена Жуфэн. Полночи он летел над городами и весями, пока его энергия окончательно не истощилась, и совершенно вымотанный упал на окраине городка Цайде.

Там он заметил маленькую девочку, в одиночестве сидящую во дворе.

Увидев его раны и окровавленное тело, девочка побледнела от испуга, но, трясясь от страха, все равно зашла в дом, чтобы налить чашку воды и напоить его. Пока Сюй Шуанлинь пил воду, он неотрывно смотрел на нее, и вдруг, удивительное дело, понял, что эта малявка невероятно похожа на друга его сердца, наставника и заклятого врага. Ее глаза были точь-в-точь такие же, как у Ло Фэнхуа.

Заметив во дворе увешанное спелыми плодами мандариновое дерево, он вдруг почувствовал, как в его сердце родилось отчаянное желание съесть их все, но каждое слово этой мелкой девчонки воняло протухшей праведностью. Все ее заученные слова о благородстве звучали так утомительно занудно и слащаво, что перед ним как будто снова появился Ло Фэнхуа с тем его абсурдным пожеланием:

«Я надеюсь, что вы на всю жизнь сохраните в сердцах этот свет юности и в будущем будете полагаться на свои достоинства, чтобы всегда оставаться благородными людьми».

…На всю жизнь благородными людьми.

…И правда, это даже звучит смешно.

Он стряхнул с веток мандарины, срубил мандариновое дерево и ушел, не оглядываясь, оставив девчонку рыдать во дворе. Однако это не смогло погасить горящее внутри него пламя, поэтому в тот вечер он устроил резню в близлежащей деревне. Рубя людей без разбора, он чувствовал, что с каждой отнятой жизнью все дальше отходит от образа «благородного человека», отчего его сердце все больше наполнялось радостью и удовлетворением.

После этого Сюй Шуанлинь покинул те места, рассчитывая в дальнейшем под чужим именем прожить до конца жизни.

Но очень скоро в чайной он услышал новость о том, что Ло Фэнхуа узурпировал власть и сам стал уважаемым главой Духовной школы Жуфэн.

Почти все посетители чайной активно включились в обсуждение этого события:

— Ох, кто бы мог подумать, а? Правильно в народе говорят: чужая душа — потемки[2].

[2] 知人知面不知心 zhī rén zhī miàn bù zhī xīn чжи жэнь чжи мянь бу чжи синь «зная лицо человека, не знаешь его душу (сердце)».

— Бедный Наньгун Лю — поднимая восстание, он точно не предполагал, что «шьет свадебный наряд для другого».

— Должно быть, теперь он люто ненавидит своего отца-наставника?

— Этот Ло Фэнхуа и правда никчемный человечишка, раз алчность так легко затмила его рассудок и вычернила сердце.

Сюй Шуанлинь сидел за маленьким засаленным столиком небольшой чайной. Держа в руках чашку чая, он поднес ее к губам, но не выпил ни глотка, ошеломленно слушая их разговор.

Сердце забилось чаще, перед глазами на миг потемнело и, казалось, земля поменялась местами с небом.

Он даже представить себе не мог, что в итоге Ло Фэнхуа сделает такой выбор.

Этот человек предпочел нести бремя непонимания и ненависти, терпеть всеобщее осуждение и презрение.

Предпочел взять на себя чужое жестокое проклятье и каждое полнолуние до конца своих дней терпеть невыносимые мучения, когда смерть казалась лучше жизни.

После того как этот обоюдоострый меч оказался в его руках, Ло Фэнхуа не смог собственноручно вонзить его в сердце своего ученика.

В самом конце этой партии вэйци Сюй Шуанлинь допустил досадную ошибку.

Раздался звук неспешных шагов.

Сюй Шуанлинь очнулся от своих воспоминаний. Когда он открыл глаза, перед его затуманенным взором появилось лицо молодого человека.

На пустой и безмолвной Платформе Призыва Души Мо Жань подошел к нему и преклонил колено, чтобы пристально всмотреться в его лицо.

В тот миг, когда их взгляды встретились, Сюй Шуанлинь подумал, что у этого молодого человека очень странные глаза: казалось, за ними скрывалось слишком много такого, что просто не дано знать юноше в двадцать с небольшим.

— …Наньгун Сюй, все это ты затеял, чтобы оживить его? — спросил Мо Жань.

— Не твое дело.

— Ты думал, что посторонние не сумеют подняться на гору, поэтому если ты сохранишь такого Наньгун Лю и оживишь Ло Фэнхуа, то вместе с ними сможешь спокойно прожить здесь остаток жизни? Я прав?

— Не твое дело! — Сюй Шуанлинь сорвался на крик.

Мо Жань подобрал с земли поврежденное духовное ядро Ло Фэнхуа, из которого до сих пор лился яркий свет, и как ни в чем не бывало продолжил:

— Ты как следует замаскировался, чтобы с новым лицом, под именем Сюй Шуанлиня втереться в доверие к Наньгун Лю, и начал подстрекать его на новое восстание. А все потому что ты не мог вынести, что Ло Фэнхуа каждую ночь мучается от проклятья и живет жизнью, которая хуже смерти.

— С какой стати ты роешься в моей душе?! — глаза Сюй Шуанлиня покраснели и увлажнились, но внутри них, как прежде, мерцал злой неукротимый огонь. — Думаешь, что все про меня знаешь?!

— Точно не знаю, могу лишь догадываться, — ответил Мо Жань, — но сейчас, глядя на выражение твоего лица, я чувствую, что не так уж и не прав в своих предположениях.

Скрипнув зубами, Сюй Шуанлинь процедил сквозь них всего два слова:

— Наглый юнец.

— Ты прав, все мы, юнцы, в чем-то похожи. Когда тебе было двадцать, разве твоя самонадеянность не была выше небес? — Мо Жань спокойно посмотрел на него. — Наньгун Сюй, в тот год ты помог своему старшему брату отвоевать орден, но и подумать не мог, что вторая попытка узурпировать трон и стремление занять положение главы так ожесточат его сердце, что ради этого поста он без колебаний[3] казнит Ло Фэнхуа. Ты ведь совсем не ожидал, что он погибнет… Твой разум помутился, ты не знал, как поступить, — на протяжении всей речи Мо Жань не сводил глаз с лица Сюй Шуанлиня.

[3] 斩草除根 zhǎncǎo chúgēn чжаньцао чугэнь «скосить траву и вырвать корни» — обр. в знач.: вырвать с корнем, уничтожить решительно и бесповоротно; искоренение на корню.

Он лучше всех мог понять то чувство отчаяния и безысходности.

Сейчас он читал сердце Сюй Шуанлиня через свое собственное.

— Потеряв надежду, в порыве отчаяния как ты мог поступить?

Глава 230 - Гора Цзяо. Юношеские годы

Если бы он тогда оказался на его месте, то как бы поступил?

Возрождение!

Он бы захотел возродить «того самого человека».

Мо Жань посмотрел на свернувшегося калачиком на земле Сюй Шуанлиня и начал шепотом излагать свои мысли:

— Ты никак не ожидал, что Наньгун Лю настолько ожесточится, что пойдет даже на убийство Ло Фэнхуа. В отчаянии ты решил прибегнуть к хитрости и объявил, что проклятие на перстне оставил Ло Фэнхуа, спровоцировав Наньгун Лю, следуя обычаю Духовной школы Жуфэн, в гневе сбросить труп Ло Фэнхуа в Кровавый Пруд, чтобы прямиком отправить его душу на Последний Круг Ада.

— Ты не в своем уме? — стоявший рядом Сюэ Мэн, услышав такое, опешил. — Раз уж он так хотел оживить Ло Фэнхуа, то должен был дорожить этим человеком. В таком случае зачем толкать его на Последний Круг Ада?

— Потому что, только попав в Чистилище, его душа не сможет войти в круг реинкарнации, — вопреки ожиданиям, во взгляде Мо Жаня, обращенном на Сюй Шуанлиня, отразилось искреннее сочувствие. — Таким образом, пока душа Ло Фэнхуа не могла переродиться, у тебя было время изучить технику Возрождения, чтобы вернуть его обратно. А потом построить идеальное государство, мир праведности и справедливости, где ты бог и государь.

Сюй Шуанлинь: — …

Помолчав, наполовину сгнивший человек с почти разложившимся лицом вдруг рассмеялся, а потом, внимательно вглядевшись в лицо Мо Жаня, объявил:

— Образцовый наставник Мо, только сейчас я заметил, что, оказывается, ты безумен, — он сделал многозначительную паузу, а потом самым обыденным тоном добавил, — поскольку только безумец способен понять меня.

После этой фразы он разразился безудержным смехом.

Этот хохот напоминал клекот облысевшего от старости стервятника, который, несмотря на дряхлость и слабость, гордо восседая на скалистом утесе, свирепо и упорно продолжал отстаивать свои владения, до самой смерти не обнажив и намека на слабость.

Мо Жань прикрыв глаза, так же тихо прошептал ему:

— Наньгун Сюй, послушай, в этом мире есть человек, который владеет техникой Возрождения. Если хочешь, я приложу все силы, чтобы уговорить Хуайцзуя из Храма Убэй вернуть к жизни твоего учителя.

— …

Раскрыв ладонь, он вернул поврежденное духовное ядро Сюй Шуанлиню:

— Но прошу тебя, назови мне…

Он словно пытался ухватиться за последнюю соломинку, чтобы спасти свою жизнь.

Его брови сошлись над переносицей, а в глазах отразилась беспомощность, которую, к счастью, никто из толпы позади них не мог увидеть.

— Прошу тебя, скажи мне кто помогал тебе и все это время стоял у тебя за спиной? Кто рассказал тебе о запретной технике Возрождения? Кто научил тебя Вэйци Чжэньлун?

Воспоминания прошлой жизни наложились на настоящее.

Перед орденом Жуфэн среди дыма сигнальных костров Сюй Шуанлинь заслонил собой Е Ванси и умер от предназначенного ей клинка.

Но ведь тогда, в прошлой жизни перед смертью, Сюй Шуанлинь еще не имел никакого конкретного плана, теперь же все сложилось совсем иначе. Сюй Шуанлинь очень рано открыл тайну озера Цзиньчэн, потом был Персиковый Источник и Небесный Раскол в Цайде. После того, как план с принесением в жертву живых людей провалился, он тут же поменял метод достижения цели и, собрав божественные оружия, вытащил Ло Фэнхуа из Чистилища.

Тогда, выходит, использовать технику Возрождения тоже не он сам придумал.

— Ты ведь хочешь узнать, — в глазах Сюй Шуанлиня появился злорадный блеск, — кто научил меня этой технике? Но я назло не скажу тебе ничего.

— Предпочтешь до конца оставаться его пешкой?

— Пешкой? — Сюй Шуанлинь рассмеялся. — Ты слишком много надумал. Этот человек видит мое сердце и способен понять мои мысли и чувства. Он такой же, как и я. Образцовый наставник Мо, просто отступись, я никогда не скажу тебе, кто он. Вам всем стоило немалых трудов подняться на гору Цзяо и загнать меня в угол, ну и что с того?

— …

— В конце концов, мир все еще в хаосе, дыму сражений и пожаре порожденных раздорами войн. В любой момент этот очищающий огонь может превратить Верхнее и Нижнее Царство в пепелище, а потом хорошие люди получат вознаграждение, а плохие заплатят по счетам, способные вознесутся на вершину, а заурядные станут рабами, — с каждым словом спрятанная на дне глаз Сюй Шуанлиня улыбка становилась все ярче. — Поистине… это лучшее, что может быть, самая прекрасная картина мира.

Услышав эти рассуждения, Сюэ Мэн пришел в ярость:

— Что значит, хорошие люди получат вознаграждение, а плохие заплатят по счетам, способные вознесутся на вершину, а заурядные станут рабами?! Выходит, кто из людей хороший, кто плохой, кто посредственный, а кто способный, в итоге решать будешь только ты? Те люди снаружи, которых ты превратил в свои игральные шашки… и Наньгун Чанъин… и… и… — украдкой взглянув на лицо Чу Ваньнина, он невольно понизил голос, — ...и еще Наньгун Сы, — Сюэ Мэн выглядел очень возмущенным и оскорбленным подобной несправедливостью. — Хотели ли они, чтобы ты ими управлял? Заслужили ли они такую смерть и посмертие?

— Всегда нужно кем-то жертвовать, — равнодушно взглянув на него, ответил Сюй Шуанлинь. — Молодой господин Сюэ, в конце концов, ты все еще слишком юный, чтобы это понять.

Он болезненно поморщился. Похоже, ему совсем не хотелось разговаривать с таким темпераментным человеком, как Сюэ Мэн, поэтому он опять повернулся к Мо Жаню.

— Теперь я в ваших руках, хотите четвертуйте, хотите кожу снимите заживо, — предложил он таким тоном, словно речь шла о чем-то совершенно незначительном. — В моем мешке цянькунь есть еще один плод линчи. Если вы все хотите отвести душу и утолить свою жажду мести, можете просто скормить мне его, — на этих словах он холодно усмехнулся. — Во всяком случае, в тот год, когда мне только исполнилось двадцать, вы, благородные господа, праведники и защитники справедливости, уже линчевали меня. Нет ничего плохого, чтобы пройти через это еще раз.

— Кто это линчевал тебя? — взвыл Хуан Сяоюэ. — Открываешь свою пасть, только чтобы лгать и нести вздор! Просто ни стыда ни совести!

Но Мо Жань прекрасно понял смысл слов Сюй Шуанлиня.

Когда ему было всего двадцать лет, люди линчевали не его тело, но его душу.

Наньгун Сюй всецело посвятил себя совершенствованию, у него было доброе сердце, он слушал наставления учителя и собирался всю свою жизнь прожить, как благородный человек, с мечом в руке сражаясь со злом в этом мире.

Но на том собрании в Линшане общество морально изрубило его на тысячу кусков.

Мо Жань закрыл глаза, чтобы не видеть скорбящего над своей загубленной юностью умирающего Сюй Шуанлиня. Возможно, именно потому, что он был слишком похож на него самого в прошлой жизни, несмотря на причиненное им зло, неожиданно для себя в этот момент Мо Вэйюй пожалел своего врага и обратился к нему:

— Духовное ядро Ло Фэнхуа все еще здесь. Если повторить ритуал Возрождения, может быть, ты еще сможешь увидеться с ним.

— Повторить? — Сюй Шуанлинь улыбнулся. Он с интересом посмотрел на духовное ядро в своей ладони, затем на быстро гниющую от недостатка духовной силы плоть и с ленцой продолжил. — Я скоро умру. После моей смерти в этом мире не останется справедливости, так какая польза от его возвращения? Вернуть его для страдания от притеснений со стороны всех этих знатных родов и больших орденов?

На последних словах он опустил взгляд и вдруг раздавил духовное ядро в своей руке. Осколки глубоко вонзились в ладонь, обагрив ее свежей кровью.

Мо Жань лишился дара речи: — !..

Сюэ Мэн воскликнул:

— Ты совсем помешался?!

Все окружающие их люди тоже пребывали в недоумении: некоторые были ошеломлены, кто-то выпучил глаза и открыл рот, а кто-то побледнел и помрачнел. Однако в этот момент каждый настороженно наблюдал за сидящим на каменной платформе Сюй Шуанлинем, которого сейчас язык не повернулся бы назвать ни человеком, ни демоном.

Сюй Шуанлинь ни на кого не обращал внимания, наблюдая, как медленно тает последний след Ло Фэнхуа в этом мире. И когда он полностью исчез, кровавые слезы побежали по его лицу, и все услышали пробирающий до костей переходящий в рыдания безумный смех.

Отныне и впредь никто никого больше не встретит, никто никого не презирает и ненавидит. Все обратилось в пыль и стало пеплом. Прекрасно, как же это прекрасно!

Сюй Шуанлинь медленно поднялся и под прицелом устремленных на него взглядов, пошатываясь, подошел к переднему краю образованного божественным оружием массива, чтобы взять в руки божественное кунхоу.

Он сел и гниющими иссохшими пальцами несколько раз провел по струнам.

Все больше марионеток Вэйци Чжэньлун восставали против своего ослабевшего хозяина. Очень скоро из его рта, ушей, носа и глаз полилась кровь, а на пальцах вспыхнул огонь, который быстро распространился и, в конце концов, охватил все его тело. Однако, несмотря ни на что, он продолжал перебирать струны.

Постепенно его лицо начало расслабляться и на нем появилась радость облегчения, однако это умиротворенное выражение скоро стало невозможно рассмотреть, так как прямо у них на глазах его мясо и кости начали деформироваться и усыхать.

Бушующее пламя взметнулось до небес.

Из огня донесся рассеянный звук голоса Сюй Шуанлиня, такой спокойный и безмятежный и в то же время дерзкий и строптивый, словно необъезженный конь. Казалось, никакая боль не может повлиять на него, и даже нависшая над ним тень смерти не может заставить его замолчать.

— Юношеские годы — лучшее время в твоей жизни, копыта резвых коней увидят цветы на краю света…

И тогда многим из тех, кто был уже в летах, эта красивая незатейливая песенка, летящая свободно, как весенний ветерок, и легко, словно легкие облака, неожиданно напомнила о том юноше, которого они впервые увидели на собрании в Линшане.

В подпоясанных серебристой хоругвью с журавлем скромных темных одеждах когда-то тот юный талант пленял глаза красотой облика и поражал сердца достойными манерами.

Этот юноша вышел из непроглядной тьмы их памяти и уверенно ступил на арену: в ладони отполированная годами практики потертая рукоять сабли, на руках мозоли, что появляются лишь после многих лет упорных тренировок.

Такой юный, такой красивый и одаренный, такой пышущий энергией и жизнью, даже немного высокомерный и заносчивый. Он окинул взглядом глав всех Десяти Великих орденов, перевел сияющий взгляд на бушующее море зрителей и внезапно широко улыбнулся. Это улыбка, предназначенная им всем, была такой чистой, искренней и открытой. Этот юноша двадцати с небольшим лет, расправив плечи и выпрямив спину, встал в центре арены. Повернувшись лицом к залитым солнечным светом трибунам и своему блестящему будущему, он поприветствовал их малым поклоном и объявил:

— Наньгун Сюй из Духовной школы Жуфэн. Сегодня мой первый бой. Прошу вас, старейшины, не откажите в любезности и выскажите свое мнение.

Но в итоге ожидания были обмануты, юные годы развеялись, как дым.

Спустя время, когда огонь погас, на Платформе Призыва Души осталось только пять непревзойденных божественных орудий без хозяина и зависший в воздухе похожий на вихрь клубящийся массив, оставшийся после незавершенной техники Возрождения.

Ло Фэнхуа и Сюй Шуанлинь, оба они просто исчезли.

Недоумевая, Сюэ Чжэнъюн с недоверием огляделся по сторонам и, ничего не обнаружив, пробормотал:

— В таком случае… все кончено?

— Будда Амитабха, причина и следствие, в круговороте сансары неизбежно воздаяние по деяниям — это и есть карма, — настоятель Храма Убэй Сюаньцзин закрыл глаза, сложив ладони, поклонился и со вздохом закончил, — этот старый монах может лишь надеяться, что вся вражда и ненависть этого мира также развеется и превратится в прах.

Сюэ Мэн раздраженно взглянул на него. Всю дорогу от этого старого плешивого осла не было никакого толку, зато теперь посмотрите, как он исключительно крепок задним умом.

Повернув голову, он спросил у отца:

— И что мы будем делать дальше? Неужто просто спустимся с горы? Но у него ведь точно есть сообщник, а мы даже не знаем, кто он.

Он еще не договорил, как его прервал громкий крик Цзян Си:

— Осторожно! Все назад!

Люди проследили за его взглядом и увидели, что формация Возрождения вдруг сжалась как минимум наполовину, став размером с ладошку, уплотнилась, а потом с невероятной скоростью начала увеличиваться в размерах. Казалось, у них на глазах небо треснуло и разошлось по шву, и тут же изнутри, словно черные шелковые нити, во все стороны хлынули потоки темной энергии.

— Что происходит?! — в ужасе закричал Сюэ Мэн. — Раз Сюй Шуанлинь мертв, разве не должна формация Возрождения исчезнуть вместе с ним?!

Сжав пальцы так, что костяшки побелели, Цзян Си еще раз внимательно осмотрел массив, а затем тихо выругался:

— Нет! Все не так! Это не Формация Души Трупа и не техника Возрождения! Боюсь, что, похоже, и Сюй Шуанлинь, и все мы были обмануты!

— Что?! — в шоке воскликнул Сюэ Мэн. — если не Душа Трупа и не Возрождение, тогда что это?!

— Да, какая разница! — раздраженно рявкнул Цзян Си. — Сейчас главное — не дать этому образованию полностью сформироваться.

Кроме него было еще несколько мастеров, которые среагировали мгновенно. Не любивший болтать попусту Чу Ваньнин уже призвал Тяньвэнь и нанес удар прямо в центр магического формирования! Никто не ожидал, что в тот момент, когда он, взяв на себя инициативу, первым ринется в бой, кто-то последует за ним. Внезапно из толпы вынырнула темно-синяя тень и со скоростью загоняющего добычу гепарда бросилась за ним. Холодно блеснул спрятанный в рукаве кинжал, неожиданно для всех нацеленный прямо в спину Чу Ваньнина. Кто бы мог подумать, но кто-то в самом деле хотел остановить его.

— Учитель!

— Учитель!..

Два крика прозвучали почти в унисон. Это были Сюэ Мэн и Ши Мэй, но они стояли слишком далеко и просто не могли успеть помочь.

С похожим на смешок чавкающим звуком...

Лезвие погрузилось в плоть. Сюэ Мэн крепко зажмурился, а когда вновь открыл глаза, его лицо побелело, как у мертвеца. Охваченный ужасом, он заставил себя посмотреть в ту сторону...

И оцепенел.

Автору есть, что сказать:

в отношении того, что некоторые задаются вопросом, почему Ло Фэнхуа и Е Ванси так не похожи на себя самих в прошлом.

Образ Е Ванси перед другими людьми отличается от того, как она выглядит в глазах Наньгун Сы и Сюй Шуанлиня. Это объясняет, почему некоторые люди думают, что Е Ванси со временем вдруг слишком резко изменилась, став мягче и нежнее. Просто она влюблена и перед близкими людьми стала проявляться ее истинная природная мягкость и девичья натура. С любимыми людьми ей не нужно отыгрывать свою «мужскую» роль и носить маску «благородного мужа».

Возвращаясь к Ло Фэнхуа: в глазах посторонних людей, он уважителен, тактичен и умеренно дипломатичен[1]. Однако, в последних главах вы увидели совсем другого Ло Фэнхуа, простодушного, косноязычного и мягкотелого человека, который стесняется, часто чувствует себя неловко и не может подобрать слова. Почему так?

[1] 进退有度 jìntuì yǒudù цзиньтуй юду — выражение «быть умеренным в правилах и стандартах для движения вперед и назад» — обр. в знач.: лавирование в политике и на поле боя с выгодой для себя, умение вовремя наступать и отступать.

Одна из причин — возраст. Как вы можете видеть, в воспоминаниях Сюй Шуанлиня Ло Фэнхуа еще очень молод, а заклинатели воспринимают его как зрелого мужчину, который не только смог пережить два мятежа в ордене, но и, в конце концов, сам стал главой Духовной школы Жуфэн. Однако, если бы юный Ло Фэнхуа, заняв место главы ордена Жуфэн, остался таким же невинным, не видавшим жизни, посвятивший себя учению выходцем из бедноты, думаю, это было бы совершенно не логично…

Вторая причина в том, что в воспоминаниях мы видим Ло Фэнхуа глазами Сюй Шуанлиня. Рядом с близкими людьми Ло Фэнхуа, так же как и Е Ванси, не прячет истинных чувств. Он не пытается выглядеть сильным и может плакать в голос, смеяться, быть мягким и уступчивым. Разве может руководитель крупнейшей духовной школы перед лицом чужих людей хлопать своими круглыми наивными глазами, демонстрируя собственное невежество и добродушный нрав? Если бы он со всеми общался так же, как со своими учениками, то Духовная школа Жуфэн была бы уничтожена значительно раньше…

Следовательно, до того, как ушел Сюй Шуанлинь, Ло Фэнхуа мог позволить себе быть тем самым мягким наставником.

После его ухода Ло Фэнхуа превратился в благородного мужа во главе Духовной школы Жуфэн, каким его и запечатлела в истории людская молва.

То же касается и Е Ванси, которая до мятежа Сюй Шуанлиня в глазах толпы была благородным господином Духовной школы Жуфэн.

Позже, когда Сюй Шуанлинь показал истинное положение вещей и Духовная школа Жуфэн была разрушена, Е Ванси позволила себе проявить женскую мягкость, чтобы поддержать беспомощного и одинокого Наньгун Сы.

Из мягкого и уступчивого мужчины, он превратился в сильного духом героя, она же, наоборот, из мужественного и несгибаемого человека чести перевоплотилась в кроткую и ласковую боевую подругу. Можно сказать, жизни этих двух людей поменялись местами.

Поскольку это герои второго плана, я не могу подробно расписывать каждый этап их становления, и, тем более, не буду детально описывать, как их воспринимают другие персонажи. У меня ведь так много второстепенных персонажей, что остается надеяться, что читатели сами заполнят белые пятна в их жизни, я же остановлюсь лишь на ключевых моментах, которые, как мне кажется, надо прояснить и расскажу, что я сама думаю, по этому поводу... чешу ногу о ногу[2]...

[2] 抠脚 коуцзяо «чесать ногу» — означает, что художник, писатель делает что-то, что не хочет показывать зрителям, потому что это очень скучно описывать.

Глава 231 - Гора Цзяо. Противостояние в ордене целителей 18+

Но ранен был вовсе не Чу Ваньнин. Благодаря молниеносной реакции, в последний момент Мо Жань успел встать на пути человека в развевающемся темно-синем плаще, кинжал которого вонзился ему в плечо по самую серебряную рукоять, украшенную затейливым узором в виде змеиной кожи. Одежда на раненом плече Мо Жаня мгновенно пропиталась кровью, но он не застонал, а лишь нахмурил брови и стиснул зубы.

Словно сокол, который, наконец, настиг хитрого зайца, он пронзил нападавшего взглядом, холодным и острым, как стальной клинок.

— Образцовый наставник Хуа, — молниеносно он схватил все еще сжимающую кинжал руку Хуа Биньаня и, превозмогая нестерпимую боль, вытащил короткое лезвие из своей кровоточащей плоти. Хотя на лбу Мо Жаня выступил холодный пот, он сумел выдавить улыбку и насмешливо процедил сквозь сжатые зубы, — видимо, решив напасть на моего учителя со спины, ты подумал, что я уже мертв?

Порыв ночного ветра взметнул сине-зеленую вуаль, которую Хуа Биньань снова опустил, чтобы скрыть свой уродливый облик. Чуть помолчав, он спросил:

— Как давно образцовый наставник Мо подозревает меня?

— С тех пор, как после отравления ты остался на склоне горы.

Хуа Биньань насмешливо хмыкнул:

— Хм… ну что ж, тогда и правда ничего не поделаешь. В конце концов, я с самого начала рассчитывал положить всех этих людей еще в главном зале.

— И почему тогда прежде ты остановил Сюй Шуанлиня? — сквозь зубы процедил Мо Жань.

— А как иначе? Если бы во время изменения формации он понял, что то, над чем он так долго и тяжело трудился, это вовсе не техника Возрождения, разве это не привело бы к новым проблемам?

Пока они перебрасывались фразами, Чу Ваньнин обрушил удар Тяньвэнь на сердцевину этого загадочного образования, однако в тот же миг стало ясно, что духовное начало этой формации настолько сильно, что его не так легко подавить. Обернувшись, он увидел стоявшего у него за спиной Мо Жаня, плечо которого было ранено кинжалом Хуа Биньаня и, не сдержав сердечного порыва, в тревоге воскликнул:

— Мо Жань!..

— Не стоит беспокоиться обо мне, — ответил Мо Жань. — Сейчас важнее всего разрушить эту формацию. Учителю лучше заняться ей, а я прикрою.

В общем-то, у Чу Ваньнина и не было другого выхода. Внутри этой странной структуры струилась темная демоническая сила, с которой он еще никогда не сталкивался. Даже поток темной энергии, излившийся из Небесного Раскола в Цайде, не мог сравниться с ней. Все, что он мог сделать сейчас — это, вливая все больше духовной энергии в Тяньвэнь, сдерживать дальнейшее распространение этой формации, но раздробить и уничтожить ее у него просто не хватало сил.

Между тем Цзян Си, который далеко не сразу смог принять случившееся, наконец, осознал, что божественный мастер из его ордена и его ближайший соратник все это время за его спиной вел свою игру. Не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, он с трудом выдавил:

— Хуа Биньань, ты…

Так как рука Мо Жаня все еще крепко сжимала кисть Хуа Биньаня, тот не мог повернуть голову назад. Услышав голос Цзян Си, он лишь усмехнулся:

— Глава, не поступайте опрометчиво. Первое, чему нас учат в ордене Гуюэе... начиная любое дело, прими меры предосторожности. Естественно, я сохранил в своем сердце это мудрое наставление, поэтому по пути сюда в подходящий момент кое-что подсадил в тела многих из вас. Это всего лишь личинки сердечного червя[1], в разведение которых на протяжении многих лет я вкладывал сердце и душу[2].

[1] 钻心虫 zuānxīnchóng цзуаньсиньчун «сверлящее сердце насекомое» — личинка Огневки желтой Chilo suppressalis, вредителя кукурузы и риса, называемая также «сердечным червем».

[2] 精心 jīngxīn цзинсинь «квинтэссенция/семя/дух сердца» — отдавать всю душу, вкладывать все умение; тщательно, скрупулезно и дотошно.

!..

Все на мгновение пораженно притихли, а потом лица людей исказились от ужаса, и в один миг толпа превратилась в бурлящий котел с жидкой кашей.

Божественный мастер Ханьлинь подсадил в их тела паразитов?

Совершенно очевидно, что ни у кого ничего не болело и не чесалось, но все тут же ощутили невыносимый зуд, словно в самых потаенных уголках под их кожей проснулись скрытые личинки сердечного червя, которые теперь в любой момент могли захватить контроль над их телом.

— Хуа Биньань, ты безумец!

— Твой разум отравлен злобой и коварством!

Некоторые рыдали в голос и, лихорадочно ощупывая себя, стенали:

— Где она? Да где же она, а?! Она уже внутри?! Я ведь с этим человеком даже не соприкасался, может, в моем теле их и нет?..

Нашелся и тот, кто в силу своего сильного или вздорного характера прямо и честно возмутился неразборчивостью Хуа Биньаня в средствах и, не выбирая слов, начал громко бранить его:

— Выродок Хуа! Прекрати лукавыми речами и наспех придуманным враньем вводить людей в заблуждение! Здесь собрались мастера своего дела и лучшие заклинатели из разных школ. Полагаешь, что сможешь всех запугать своими пустыми угрозами?!

Прежде чем звук его голоса затих, Хуа Биньань легонько махнул рукой.

Мужчина, который только что так смело выступал против него, внезапно содрогнулся всем телом. Широко распахнув глаза, он схватился за горло, упал и начал кататься по земле, вопя во весь голос:

— А-а-а! А-а-а!..

Кровь и гной потекли из его ноздрей, вылезшие из орбит глаза закатились, он забился в конвульсиях, дерьмо и моча растеклись по его паху, издавая отвратительное зловоние. Вскоре этот человек обмяк и затих. На глазах у застывших в ужасе людей его кожа стремительно усохла и из широко разинутого рта выбрался только что напившийся досыта свежей крови передвигающийся на десяти парах паучьих ножек алый червь.

Этот ужасающий поворот событий мгновенное остудил праведный гнев многих из тех, кто только что собирался обличать Хуа Биньаня. Изменившись в лице, сейчас они лишь молча смотрели перед собой, боясь даже рот открыть.

— Может этот паразит и мал, но он способен в одно мгновение лишить человека жизни, — спокойно пояснил Хуа Биньань. — Господа, если вы не хотите повторения трагедии, что в одночасье стерла Духовную школу Жуфэн с лица земли, то лучше оставайтесь на своих местах, не суетитесь, не создавайте проблем и послушно следуйте моим указаниям. Особенно это касается людей из Гуюэе.

Его взгляд упал на Цзян Си, а затем на группу заклинателей в сине-зеленых одеждах ордена целителей, что стояли у него за спиной. Слегка улыбнувшись, он произнес:

— Принимая во внимание, что все мы выходцы из одного ордена и должны блюсти его честь и репутацию, если вы не будете вмешиваться в мои дела, этот Хуа не будет создавать вам трудности.

— Хуа Биньань! — воскликнул бледный как смерть Цзян Си. — А ведь не зря говорят, что у волчонка — волчье сердце?

— «У волчонка — волчье сердце»? Помилуйте, не стоит так льстить мне, — после многозначительной паузы, словно что-то вспомнив, Хуа Биньань обратился прямо к Цзян Си. — Да, кстати, глава, в вашем теле тоже есть личинка сердечного червя. Заклинателей со слабой духовной основой этот паразит лишит жизни почти мгновенно, но учитывая высокий уровень совершенствования главы, думаю, вы сможете продержаться дней десять, а, может, и полмесяца.

— Больше десяти лет, что ты был частью ордена Гуюэе, никто и никогда не относился к тебе с пренебрежением, а ты, оказывается, все это время строил какие-то тайные планы! — не скрывая негодования, воскликнул Цзян Си.

— Конечно, я преследую свои цели, однако это не значит, что я обязан вас в них посвящать, господа!

Повернув голову, он посмотрел на Чу Ваньнина, затем перевел взгляд на стоящего между ними Мо Жаня, после чего снова повернул голову к толпе.

— Ладно! Итак, господа, сейчас вы не можете знать, в чьем теле есть паразит, а в чьем нет. Вероятность любого исхода пятьдесят на пятьдесят, и неверный выбор может стоить вам жизни. Думаю, если вы достаточно умны, то уже знаете, на чью сторону лучше встать.

В повисшей над платформой мертвой тишине из толпы вдруг раздался мягкий и чистый голос стоявшего рядом с Сюэ Мэном Ши Мэя:

— Личинка сердечного червя стремится к огню. Чтобы обнаружить ее, достаточно призвать огонь или активировать огненный амулет. Если после этого вы сможете рассмотреть под кожей выпуклость, вы заражены, а остальные в безопасности.

— … — услышав его слова, божественный мастер Ханьлинь злобно прищурился. — Ши Минцзин, ты украдкой читал мои книги?

Лицо Ши Мэя немного покраснело, но этот легкий румянец был почти незаметен. Этот молодой человек не привык быть в центре внимания, и сейчас, когда так много людей смотрели на него, он чувствовал себя немного неловко и не сразу смог подобрать нужные слова.

— Ваш покорный слуга, и правда, некогда просил мастера наставить меня на путь целительства и пять лет за закрытыми дверями обучался в ордене Гуюэе. Я не читал канонические книги старшего, но случайно увидел черновые записи об этих насекомых, поэтому… поэтому провел собственное исследование по этому вопросу…

Хуа Биньань выкрикнул в гневе:

— Хвалишься, что украл достижения другого человека! Каков наглец! Ни стыда ни совести!

Сурово сдвинув свои черные, как смоль, брови, Сюэ Мэн тут же бросился на защиту Ши Мэя:

— Разве двуличный человек, вроде тебя, имеет право говорить о совести? — после этих слов, он демонстративно последовал совету Ши Минцзина, и, не найдя у себя под кожей ничего необычного, просиял от восторга. Потянул Ши Мэя за рукав, он во всеуслышание объявил. — Здорово, благодаря тебе теперь я точно знаю, что в моем теле нет паразита!

Увидев это, один за другим люди последовали его примеру. В один момент Платформу Призыва Души накрыло волной выкриков: «У меня нет!» или «Что же делать, в моем теле личинка сердечного червя?!».

Прикрыв глаза, Хуа Биньань ждал пока спадет этот ажиотаж. Постепенно на губах его появилась и расцвела холодная усмешка:

— Допустим, вы узнали, кто заражен, а кто нет, и что с того? Те, у кого внутри личинка сердечного червя, слушайте меня внимательно! Переходите на мою сторону! Схватите для меня Чу Ваньнина и победите Мо Вэйюя! Конечно, я приму ваше служение и воздам вам по заслугам, иначе… — он указал на лежащего на земле убитого сердечным червем заклинателя, — станете такими же, как он.

Испугавшись этой угрозы, первой на сторону врага перешла заклинательница из ордена Гуюэе. На глазах у всех, она подошла к Хуа Биньаню и, слегка приподняв подбородок, свысока взглянула на всех остальных.

Мо Жань был поражен: кто бы мог подумать, что человек, который стал предателем, будет иметь такой надменный вид.

— Сожалею, глава Цзян, — сказала эта женщина, — я перешла на сторону божественного мастера вовсе не ради того, чтобы спасти себя, а потому что я уже давно преклоняюсь перед его мудростью и талантом. Именно его славное имя привело меня в орден Гуюэе и сегодня, даже без этого паразита внутри, я бы с радостью послужила ему.

На протяжении всей своей речи, она внимательно следила за выражением лица Хуа Биньаня, который продолжал бороться с Мо Жанем. Увидев довольный прищур, она поняла, что ее речь удовлетворила его, и с двойным усилием принялась подстрекать остальных:

— Божественный мастер уже обещал, что примет во внимание то, что все мы ученики Гуюэе и не будет создавать нам трудности. Господа, разве выбор не очевиден?

Она немного подождала, однако лишь двое заклинателей из Гуюэе подошли к ним и встали рядом.

Другие же, не скрывая гнева, с суровым видом смотрели на них.

Оказалось, что у каждого из этих перебежчиков было что сказать.

— Под руководством главы Цзян орден Гуюэе катится по наклонной[3]. Работать приходится все больше, а оплата за труд все ниже. Если бы не покровительство божественного мастера Ханьлиня, я бы уже давно ушел.

[3] 江河日下 jiānghé rìxià цзянхэ жися «вода в реках с каждым днем убывает» — обр. в знач.: положение становится все плачевнее, обстановка ухудшается.

— Божественный мастер невероятно талантлив, а мы лишь следуем за одаренным человеком.

Кто-то из ордена Гуюэе не выдержал и гневно выкрикнул:

— Предатели! Вам еще хватает наглости себя оправдывать!

— Правильно! Предатели!

— Ни стыда ни совести! Проваливайте из Гуюэе!

Никак не ожидавшая, что так много людей, даже будучи пораженными личинкой сердечного червя, откажутся сдаться, первая сподвижница Хуа Биньаня смутилась и покраснела, но, несмотря на это, упрямо продолжила гнуть свою линию:

— Незачем нам это говорить, мы и так не планировали задержаться в этом ордене. А вы, словно бесприютные души за дьяволом, следуйте за Цзян Си на тот свет!

Повернув голову, она уставилась на стоящего напротив нее главу.

— Я, Лин Бижань[4] разрываю связь с орденом Гуюэе под руководством Цзян Си. С этих пор мой меч…

[4] 凌璧苒 líng bìrǎn лин бижань «ледяная/дрожащая/обиженная пышная яшма».

Прежде чем она успела закончить фразу, Цзян Си перебил ее. С каменным выражением лица, он окинул ее ледяным взглядом и полным пренебрежения тоном спросил:

— Не надо про меч, давай покороче, ты кто?

— Я… я... Лин Бижань…

— Можешь свое имя передо мной каждый день по сто раз называть, все равно я его не запомню, — хмыкнул Цзян Си. — Убирайся.

Этой женщине из ордена целителей стало очень неловко. Она долго кусала нижнюю губу, прежде чем нашла слова, чтобы выразить свое негодование:

— Ах, кто бы мог подумать, что глава ордена будет вести себя подобным образом.

— Ты только сегодня смогла оценить мои таланты? — холодно усмехнулся Цзян Си. — Хотя, по правде говоря, в Гуюэе тысячи учеников, а тебя я вижу в первый раз. И если уж быть честным до конца, если бы не нынешняя ситуация, которой ты так удачно воспользовалась, скорее всего, вряд ли в этой жизни тебе выпал бы шанс мне и слово сказать.

После этих слов он тряхнул рукавом и тут же из него вырвался подхваченный ветром душистый туман. Вытянув руку в сторону Хуа Биньаня, Цзян Си атаковал его.

Хуа Биньаню было тяжело справиться с одним Мо Жанем, а теперь, когда в бой вступил Цзян Си, стало очевидно, что он откусил больше, чем сможет прожевать[5]. В порыве отчаяния он разом пробудил всех спящих личинок сердечного червя и все те, в ком был этот паразит, тут же почувствовали такую ужасную боль, словно тысячи муравьев грызут их сердца.

[5] 吃不了兜着走 chībuliǎo dōuzhe zǒu «не доешь — возьмешь с собой» — обр. расхлебывать последствия; быть не в силах вынести; попасть в серьезные неприятности.

— А!..

— Спасите! Помогите!

Цзян Си тоже на секунду замер и побледнел. Однако этот человек был достойным главой ордена Гуюэе, поэтому он быстро надавил на несколько жизненных точек, чтобы на время заблокировать боль, и вместе с Мо Жанем продолжил атаковать Хуа Биньаня.

Хуа Биньань был далеко не глуп. Поманив пальцем предателей из Гуюэе, он заблокировал буравящих их сердца паразитов и строго приказал:

— Вступайте в бой.

Под давлением обрушившейся на них боли некоторые изначально сомневающиеся люди, убедившись, что предательство поможет избежать страданий, один за другим начали переходить на сторону Хуа Биньаня. Некоторые люди в толпе просто упали на колени и, обращаясь к нему, взмолились:

— Прошу, божественный мастер, снимите проклятье! Мы хотим служить вам!

— Это невыносимо, боль слишком сильна… Умоляю, старший Хуа…

Почувствовав поддержку, ожесточенно сражающийся Хуа Биньань преисполнился энтузиазма и, с легкой улыбкой зло взглянув на Мо Жаня, радостно объявил:

— Итак, образцовый наставник Мо, теперь вы сами видите. В конце концов, нет в этом мире духовной школы более могущественной, чем орден целителей.

Прежде чем его голос затих, Цзян Си вытащил свой меч Сюэхуан и резко одернул его:

— Как смеет неразборчивый в методах подонок[6], вроде тебя, говорить за орден целителей? — после этого он обратился к Мо Жаню. — Иди помоги своему наставнику разрушить формацию, а здесь я сам разберусь.

[6]下三滥 xiàsānlàn «три грязных/низких метода/излишества (чревоугодие, проституция и азартные игры)»; диал. подонок, потаскуха, дешевка.

— Правильно ли я понимаю, что уважаемый глава настаивает на том, чтобы сегодня стать моим противником? — с холодной усмешкой спросил Хуа Биньань.

— Меньше болтай.

— Неся внутри своего тела моего паразита, вы все еще собираетесь сразиться со мной. Цзян Ечэнь[7], глава Цзян, да вам и правда жизнь надоела.

[7] 姜夜沉 jiāng yèchén «Цзян/имбирь утонувший/погрязший во мраке/ночи». Ечэнь «погрязший во мраке» — первое имя Цзян Си.

Потемнев лицом, Цзян Си ответил:

— Думаешь, тебе решать, как долго мне жить? Если сегодня я не остановлю тебя, то, боюсь, это погубит честное имя и репутацию ордена целителей!

В процессе диалога эти два сильнейших заклинателя ордена целителей успели обменяться ударами. Блеск стали и лязг мечей перемежались с атаками ядовитых паров, порошков и одурманивающих снадобий всех пяти стихий. Убедившись, что Цзян Си может постоять за себя, Мо Жань развернулся и бросился на помощь Чу Ваньнину, но неожиданно ему наперерез с явно убийственными намерениями метнулось с десяток темно-желтых теней.

— Хуан Сяоюэ!.. — сквозь зубы процедил Мо Жань.

Это в самом деле был Хуан Сяоюэ и десять лучших учеников Палаты Цзяндун. Одетый в роскошное свободное одеяние, рукава которого трепетали на ветру, Хуан Сяоюэ преградил ему путь и, приглаживая бороду, объявил:

— Образцовый наставник Мо, сердечный червь — это не шутка. Оказавшись между ножом и разделочной доской, я, как та рыба, вынужден сделать нелегкий выбор между жизнью и смертью и стать вашим противником. Так что не взыщите.

Однако теперь не только он, но и мастера из других орденов, не в силах терпеть мучения, один за другим пытались убить Мо Жаня.

К этому времени на Платформе Призыва Души все смешалось[8] и воцарился полный хаос.

[8] 鱼龙混杂 yúlóng hùnzá юйлун хуньцза «перемешались рыбы и драконы» — обр. в знач.: пестрая смесь, подонки смешались с честным народом.

Заклинатели из разных школ дрались между собой: те, у которых внутри был паразит, и те, у которых не было, предатели и не предатели — теперь все бились со всеми и все сражались друг против друга.

Цзян Си бросил все силы на борьбу с Хуа Биньанем, Мо Жань защищал Чу Ваньнина, став последней линией обороны, сдерживающей атаки Хуан Сяоюэ и прочих заклинателей, накатывающие со всех сторон словно бурные волны, Чу Ваньнин непрерывно вливал свою духовную энергию в странное образование, пытаясь сдержать его распространение.

Сюэ Чжэнъюн и люди Пика Сышэн стали первой линией обороны, сдерживая основные силы мятежников, пытающихся прорваться к запечатывающему неизвестную формацию Чу Ваньнину. Ши Мэй пытался помочь тем заклинателям, что не сдались, и сейчас из последних сил боролись с сердечным червем внутри их тела. Перебегая от одного к другому, он пытался ослабить поражающее воздействие личинок.

— Как больно… Убей меня! Умоляю, убей меня! — Ши Мэй наклонился и приподнял терзаемого болью молодого человека. Парень вцепился ему в руку и разрыдался. — Это и правда невыносимо больно, но я не хочу сдаваться, не хочу быть предателем, убей меня! Умоляю, убей! Убей меня!

— Потерпи, потерпи немного, — уговаривал Ши Мэй, кончиками пальцев прощупывая его пульс.

— Я больше не могу это терпеть…

— Смотри на меня. Быстро, посмотри мне в глаза!

Но заклинатель как будто его не слышал. Стиснув пальцы Ши Мэя, он бился в конвульсиях, словно вытащенная из воды рыба. Дергаясь и задыхаясь, он лишь хватал ртом воздух, продолжая шептать:

— Не могу… не могу терпеть…

Ши Мэю пришлось насильно обхватить его лицо одной рукой, чтобы другой открыть плотно сомкнутые веки. Это оказалось очень непросто, потому что юноша постоянно вырывался и брыкался так, что на левом запястье Ши Мэя появились налившиеся кровью красные царапины от его ногтей.

— Смотри на меня! Смотри!

Парень с трудом пришел в себя и, тяжело дыша, попытался сфокусировать на Ши Мэе полные слез глаза. Пристально вглядываясь в них, Ши Мэй начал читать про себя тайное заклинание. Очень скоро молодой человек содрогнулся всем телом, почувствовав, как что-то перемещается по его кишечнику, быстро достигнув желудка, а потом по пищеводу до глотки.

Его вырвало!..

Согнувшись пополам он исторг из себя большую лужу мерзко пахнущей рвоты, внутри которой билась в конвульсиях личинка сердечного червя.

Одним ударом Ши Мэй тотчас же уничтожил его, превратив в мелкую пыль.

Поднявшись на ноги, он крикнул:

— Сердечного червя можно удалить используя исцеляющую технику Тун[9]. Его можно извлечь! Я смогу помочь вам исцелиться!

[9] 瞳疗术 tóng liáoshù тун ляошу «зрачка (отражения в зрачке) техника врачевания».

Он подбегал к каждой группе сражавшихся, взволнованно выкрикивая:

— Прекратите сражаться! Червя можно извлечь! Не нужно убивать друг друга, все еще можно решить… можно исцелиться!..

Однако в лихорадке боя мало, кто слышал его. Его тихий голос просто потонул в криках и воплях, лязге мечей и взрывах от детонации огненных амулетов.

Однако Цзян Си, который все же смог расслышать крики Ши Мэя, вздрогнул: исцеляющая техника Тун?

Подобно тому, как многие насекомые летят к огню и свету, так и ядовитые паразиты, подсаженные в человеческое тело, реагируют на взгляд. Мастера, использующие исцеляющую технику Тун, приманивали ядовитых насекомых-паразитов взглядом, словно мотыльков, летящих на огонь, чтобы сжечь их, когда они покинут тело носителя.

Хуа Биньань, который тоже услышал крики Ши Мэя, мрачно выругался. В глазах его появился не предвещавший ничего хорошего холодный блеск.

— По дороге сюда я убил всех заклинателей Гуюэе, владеющих исцеляющей техникой Тун. Мне даже в голову не пришло, что на этом задрипанном Пике Сышэн вдруг найдется кто-то, владеющий одной из сложнейших техник ордена целителей. Вот уж воистину…

В этот момент, столкнувшись с Сюэхуаном, его меч высек сноп искр. Скрипнув зубами, Хуа Биньань продолжил:

— Это молодое поколение такое потрясающее, что даже пугает!

Внезапно он убрал меч и, отскочив в сторону, с проворством летучей мыши стрелой метнулся в самую гущу сражавшихся.

— Плохо дело! — испуганно воскликнул Цзян Си, сразу просчитав намерения Хуа Биньаня. Чтобы остановить его, он хотел броситься следом за ним, но в этот момент личинка сердечного червя атаковала его сердце. Выплюнув полный рот крови, он тяжело опираясь на меч, опустился на одно колено.

Цзян Си неотрывно смотрел в ту сторону, куда устремился Хуа Биньань. Его окровавленные губы беззвучно открывались и закрывались. Стараясь предупредить остальных, он пытался закричать, но с губ сорвался лишь тихий шепот:

— Осто… рожно…

Ши Мэй как раз только что исцелил совершенствующегося из Дворца Тасюэ. Выблевав личинку сердечного червя, заклинатель сразу почувствовал, что боль ушла и тут же, встав рядом с Ши Мэем, громко закричал:

— Вы все, прекратите! Эту ядовитую тварь можно удалить! Исцеление возможно!

Сюэ Мэн также был всецело занят тем, что разнимал дерущихся, и уже успел подтащить к Ши Мэю с десяток пораженных сердечным червем заклинателей:

— Ладно-ладно, потерпите еще, потерпите! — громко увещевал он. — Не надо так кричать, скоро исцелим вас всех! Мигом вылечим! Знаете, кто мой брат-наставник? Первоклассный целитель, ничем не хуже лучших учеников Гуюэе, я…

На этих словах Сюэ Мэн поднял голову, чтобы окликнуть Ши Мэя, и в тот же миг совсем другие слова надрывным криком сорвались с его губ:

— Ши Мэй! Сзади!..

Глава 232 - Гора Цзяо. Ослепление

С почти сорвавшим горло отчаянным воплем Сюэ Мэн бросился к тому месту, где стоял Ши Мэй, но было уже слишком поздно. Хуа Биньань, словно земное воплощение бога смерти, спустился с небес прямо позади Ши Мэя и схватил его за шею.

— Ши Мэй!

— Ши Минцзин!

Услышав крик Сюэ Мэна, старейшины Пика Сышэн обернулись в тот момент, когда Хуа Биньань вместе с Ши Мэем взмыл ввысь на своем мече. Обуздав ветер, он парил в небесах под ярко сияющей белой луной, холодно взирая на устроенный им хаос и толпящихся внизу людей.

Забыв об опасности, обезумевший Сюэ Мэн тут же вскочил на Лунчэн и ринулся следом за ними, но на полпути столкнулся с роем пчел-убийц, выпущенным Хуа Биньанем. Справиться с ними он не смог, поэтому ему оставалось лишь вернуться назад и, пошатываясь, сойти на землю.

Хуа Биньань держал Ши Мэя за шею, длинный тонкий палец, украшенный перстнем в виде духовной змеи, медленно поглаживал его горло. Внезапно со звонким «дзинь» из навершия перстня выскочил холодно сверкнувший в свете луны длинный шип.

— Исцеляющую технику Тун крайне сложно освоить, — медленно проговорил Хуа Биньань. — Этот юный друг так молод. Он даже не адепт школы Гуюэе, а вон как ловко смог ей воспользоваться. Думаю, здесь и правда природный талант!

Разве могли сражающиеся на земле люди не заметить подобное развитие событий?

В один момент все, всключая Сюэ Чжэнъюна, Мо Жаня и даже поглощенного подавлением магической формации Чу Ваньнина, увидели, что Ши Мэй схвачен Хуа Биньанем.

Зрачки Мо Жаня сузились. Цзяньгуй, которому передалось его волнение и ярость, вспыхнул багрово-алым сиянием, в один миг отбросив на десяток метров Хуан Сяоюэ и еще с дюжину нападавших. Несколько особо невезучих заклинателей оказались сброшены с Платформы Призыва Души и сгинули в безбрежной пелене облаков, не оставив после себя даже эха.

— Хуа Биньань! Отпусти его!

Побледневший Ши Мэй, склонив голову, посмотрел сначала на Мо Жаня, а потом на Сюэ Мэна.

Он упрямо сжал губы, прежде чем, наконец, обратился к ним:

— Помогите Учителю. Не надо беспокоиться обо мне.

— Ши Мэй!

Лицо стоящего перед формацией Чу Ваньнина тоже смертельно побледнело. Руки, изливающие энергию в образовавшуюся черную дыру, дрожали, от напряжения на тыльной стороне ладоней проступили вены, а готовое выскочить из груди сердце, казалось, билось уже где-то в горле.

Взгляд Ши Мэя скользнул по фигуре Чу Ваньнина, и в его глазах отразилась печаль.

— Учитель…

— Какое совпадение, а?! — Хуа Биньань даже на мгновение замер от неожиданности, но тут же расплылся в довольной улыбке. — Неужели тот, кого я так ловко поймал, ученик самого образцового наставника Чу?

— … — Чу Ваньнин.

— Тогда неудивительно, что в столь юном возрасте ты уже добился таких успехов в учении, — Хуа Биньань не скупился на похвалу. — Разве у твоего учителя сердце не болит за такого хорошего ученика?

— Хуа Биньань, если тронешь его, в будущем я заставлю тебя заплатить за это!

— То есть, что бы ни случилось, сегодня образцовый наставник не намерен вмешиваться? — Хуа Биньань с улыбкой наклонился и сказал Ши Мэю на ухо. — Слышал? Между твоим спасением и запечатыванием формации, он выбрал второе.

Ши Мэй закрыл глаза, его губы задрожали, однако он не произнес ни слова.

Хуа Биньань громко рассмеялся:

— Если так, то мне по-настоящему жаль, что этот талантливый юноша когда-то поклонился наставнику, для которого чувство долга и принципы важнее жизни его ученика. Ши Минцзин, ты и правда жалок.

Никто не ответил, лишь ветер завывал в повисшей над платформой тишине.

Может быть, оттого, что его жизнь повисла на волоске, посреди этого безмолвия Ши Мэй медленно открыл глаза и сказал:

— Учитель, простите меня.

— …

— Я знаю... вы все помните, что прежде, потворствуя своим эгоистичным желаниям, я делал некоторые вещи... и я до сих пор не знаю, правильно ли я поступал тогда или нет… На самом деле, я недостоин быть учеником Учителя, ведь в прошлом не раз мне было не под силу пожертвовать своей жизнью ради высоких принципов…

— Ши Мэй…

Стоявший на платформе Сюэ Мэн, услышав эти слова, невольно вспомнил ту ночь после смерти Чу Ваньнина, когда Хуайцзуй призвал их отправиться в подземный мир, чтобы спасти Учителя. Тогда Ши Мэй, казалось, немного заколебался и далеко не сразу дал свое согласие.

Мо Жань же подумал о той миске с пельменями, и как впоследствии на постоялом дворе Ши Мэй вежливо извинился, признав, что та самая первая наполненная нежностью и любовью миска, на самом деле, была приготовлена Чу Ваньнином.

А что же Чу Ваньнин?

Чу Ваньнину вдруг припомнилось, как на озере Цзиньчэн Ши Мэй жаждал стать хозяином божественного оружия, и как тяжело вздохнул, когда не смог его получить.

Кроме того случая, он не смог припомнить за ним никаких грехов.

Ши Мэй всегда был мягким, безупречным и послушным. Он был похож на первый снег, выпавший в начале зимы, — такой же белый и абсолютно чистый. Поэтому даже грязное пятнышко размером с лепесток цветка сливы на этой нетронутой белизне сразу бросалось в глаза и тревожило сердца людей.

Его ошибки, его нерешительность, его маленькие слабости и уступки собственным эгоистичным желаниям были ясно видны и незабываемы.

Но все же он был обычным человеком, а не каменной статуей или росписью на шелке, у него были свои тайные желания, чувства и привязанности.

Но никто никогда по-настоящему не понимал этого.

Для Сюэ Мэна Ши Мэй был другом-товарищем, который должен был всегда следовать за ним, составлять ему компанию, поддерживать его и во всем с ним соглашаться.

Для Мо Жаня в прошлом Ши Мэй был объектом восхищения и обожания, так что, естественно, он воспринимал его как воплощение чистоты, терпения и доброты, считая абсолютно безупречным человеком.

Для Чу Ваньнина Ши Мэй был учеником, по характеру мягким, приятным в общении, терпеливым и покладистым. Его спокойствием, снисходительностью и умением сближаться с людьми он втайне восхищался и завидовал белой завистью.

И только в этот момент они вдруг осознали, что безмолвный Ши Мэй все это время был для Сюэ Мэна не столько близким другом, сколько преданным слугой, для Мо Жаня — киноварной родинкой на сердце, со временем ставшей лишь пятнышком крови от раздавленного комара на стене[1], а для Чу Ваньнина — самым неприметным и меньше всего достигшим личным учеником.

[1] Подробно об этой аллегории можно прочесть в пояснениях в начале 143 главы.

Единственное, кем он никогда не был, — это самим собой.

— У тебя есть последнее слово? — холодно усмехнувшись, спросил Хуа Биньань.

— Хуа Биньань, отпусти его!

— Не рань его!

— «Не рань его», легко сказать, а? — сказал Хуа Биньань. — Если бы вы все сдались без боя и просто смирились со своей участью, то его никчемная жизнь, конечно, была бы мне ни к чему.

— …

Формация перед Чу Ваньнином начала мерцать. Стало очевидно, что она почти достигла той высшей точки, после которой или будет навечно запечатана, или откроется, явив миру свою истинную форму. Еще немного, и все решится. Хотя руки Чу Ваньнина все еще уверенно изливали поток энергии, но, присмотревшись, можно было увидеть, что они едва заметно дрожат…

Это был не Адский Разлом, где на выбор всего одна секунда и нет времени на сомнения.

Сейчас, видя приставленный к шее своего ученика острый шип, Чу Ваньнин начал колебаться. Своими глазами наблюдая мучения и боль Ши Мэя, он и сам испытывал невыносимые душевные страдания и не мог сохранять спокойствие.

Хуа Биньань, чуть приподняв подбородок, насмешливо сказал:

— Когда формация откроется, вы сможете первым принять бой и что-то изменить, но если сейчас этот нож вонзится в его шею, вряд ли ему удастся выжить. Образцовый наставник, подумайте как следует.

И тут вдруг вмешался Ши Мэй.

Он говорил негромко, но в этот момент все ясно слышали каждое его слово.

— На самом деле я никогда не любил танхулу[2].

[2] 糖葫芦 tánghúlu засахаренные плоды и ягоды на палочке.

— … — Хуа Биньань уставился на него сверху вниз, похоже, все еще не понимая, о чем он говорит.

Ши Мэй не плакал. Удивительное дело, но сейчас, когда он с высоты смотрел на близких друзей, старейшин и учителя, на его губах появилась легкая улыбка.

— Я не люблю засахаренные фрукты, но молодой господин в детстве постоянно просил меня помочь их съесть. Я всегда мечтал изучать технику магических барьеров, но, к сожалению, Учитель посчитал, что Небеса недостаточно одарили меня и отказался обучать этому искусству. Я… — его взгляд упал на Мо Жаня, — А-Жань, на самом деле, я знаю, что ты хотел сказать мне в тот день, когда раскололось небо над Цайде.

Мо Жань замер в оцепенении, растерянно уставившись на него.

Однако улыбающееся лицо Ши Мэя осталось все таким же мягким и спокойным:

— …Но потом Учитель вернулся, и ты словно язык проглотил, так и не решившись закончить ту фразу. Когда я увидел, как вы едите вместе на постоялом дворе, по выражению твоих глаз я понял, что в этой жизни ты больше никогда не произнесешь те недостающие слова.

Мо Жань: — …

— На самом деле, я восхищаюсь и завидую белой завистью молодому хозяину… и также завидую учителю, — тихо прошептал Ши Мэй. — И, конечно, вы можете посчитать меня отвратительным из-за этой зависти…

— Я никогда не буду считать тебя отвратительным! — тут же закричал Сюэ Мэн, глаза которого непроизвольно покраснели от подступивших слез. — Я... я правда не знал, что ты не любишь танхулу! Я правда не знал… Ши Мэй! Ши Мэй!

Однако Хуа Биньань уже начал терять терпение. Сильнее сдавив шею Ши Мэя, он уставился на Чу Ваньнина и потребовал:

— Я считаю до трех. Если образцовый наставник не отступится, я убью его!

— Нет! — охваченный паникой Сюэ Мэн повернулся к Чу Ваньнину и, не в силах справиться с волнением, закричал, — Учитель, отступитесь! Мы же не можем просто стоять и смотреть, как Ши Мэй умирает у нас на глазах! Остановитесь!

— Раз.

Едва заметная дрожь пальцев Чу Ваньнина теперь стала очевидной для всех.

Он посмотрел на Ши Мэя и, встретившись с теплыми и нежными персиковыми глазами, его обычно такие безжалостные и холодные глаза феникса увлажнились в уголках.

— Два!

Вшух..

И в тот же миг кровь брызнула в разные стороны.

Крики Сюэ Мэна и Мо Жаня слились в один душераздирающий вопль, который, словно острейший из мечей, пронзил небосвод:

— Ши Мэй!

— …Ни к чему считать до трех, — алая кровь продолжала течь, пока Ши Мэй не поднял руку, чтобы прикрыть глаза.

От начала и до конца он так и не заплакал.

Но сейчас кровь из его глаз, просачиваясь между пальцами, ручьями текла по щекам.

Когда Хуа Биньань досчитал до двух, он сам бросился на шип, который тот держал перед его лицом, и мотнул головой. От неожиданности Хуа Биньань побледнел и, желая избежать удара, попытался увести руку вверх, но в итоге нацеленное на шею Ши Мэя острое лезвие прошло по его глазницам, в один миг выколов оба глаза!

— Почтенный Юйхэн никогда не отступал, и… еще ни разу… не поддался… слабости.

— Ши Мэй!

— Ши Мэй!

Два вопля раскололи небеса.

Сердце Чу Ваньнина дрогнуло. Он и так уже отдал почти все силы на борьбу, и теперь, стоило ему увидеть, как у него на глазах его ученик ослепил себя, кровь отхлынула от его лица, а руки ослабли. В тот же миг формация вышла из-под контроля и нанесла ответный удар: из трещины вырвалась яростная волна мощной духовной силы и ударила Чу Ваньнина прямо в грудь, отбросив его сразу на три метра.

Чу Ваньнин захлебнулся кровью, но времени позаботиться о себе у него не было. Он сходу попытался залатать разросшуюся трещину, но было слишком поздно. Выйдя из ступора, Хуа Биньань довольно расхохотался и, схватив за шиворот обмякшего Ши Мэя, поднял его повыше. Его глаза ярко вспыхнули от ликования.

— Кто мог подумать, что ты окажешься не таким уж и бесполезным? Теперь, выходит, наоборот, — если я убью тебя, то могу и пожалеть.

— Хуа Биньань, что ты собираешься делать?!

Тот не ответил. Он лишь мельком посмотрел на кричащего Сюэ Мэна, после чего перевел взгляд на быстро расширяющуюся черную трещину в загадочном формировании и со смехом сказал:

— Эта формация, что объединила в себе силы и энергию стольких людей, вот-вот откроется. Господа, идущие по пути совершенствования и познания истины, выдающиеся таланты, герои и славные мужи, данный массив этот Хуа открывает впервые в жизни. Как говорится, давайте попробуем, а что будет дальше, не знаю даже я сам.

С этими словами, чуть пригнувшись на своем мече, он с огромной скоростью устремился к выходу с Платформы Призыва Души. Прежде чем этот человек вместе со все еще удерживаемым Ши Мэем скрылся в тоннеле, до оставшихся на платформе людей донеслась брошенная им последняя фраза:

— Оставайтесь здесь и хорошенько развлекитесь. Эта величественная гора Цзяо поражает, так что сам бог велел использовать ее для захоронения костей.

Практически в тот же миг в небе раздался страшный грохот, который мог разбудить и глухого[3], и формация выплеснулась наружу и растеклась словно тушь по рисовой бумаге, в мгновение ока поглотив большую часть неба. Даже ярко сияющая луна оказалась скрыта за этой мрачной чернотой.

[3] 振聋发聩 zhèn lóng fā kuì чжэнь лун фа куй «тормошить глухого и вразумлять глупого».

— Что случилось?!

— В конце концов, что это за формация?!

— Этот раскол ведет в Призрачное Царство?

— Но ведь ведущий в Ад Небесный Раскол совсем другого цвета!

Люди, которые только что ожесточенно сражались друг с другом, снова оказались саранчой в одной лодке. Запрокинув головы, все настороженно разглядывали трещину в потемневшем небе. Хотя трещиной ее теперь назвать было сложно: над Платформой Призыва Души разверзлось уже больше половины неба, и теперь из этого бездонного мрака доносилась приглушенная, но все усиливающаяся вибрация.

Ноздри Хуан Сяоюэ затрепетали, лицо стало желтым, как воск. Едва шевеля побелевшими губами, он пробормотал:

— Это… это что за гигантское чудовище выйдет оттуда? Почему издаваемый им звук такой сильный?

С Цзяньгуем наперевес Мо Жань вышел вперед, приготовившись первым принять бой. Внезапно из этой сумрачной тьмы послышался раскат грома.

Бах!..

Молния разбила небосвод пополам!

— Небо раскололось!

— За этим разломом что-то есть! Оно сейчас вылезет наружу!

— Это демон?!

Увидев, что Мо Жань и Чу Ваньнин стоят слишком близко к расколу, Сюэ Мэн утер слезы и собрался броситься на помощь к своему Учителю и старшему брату, но Сюэ Чжэнъюн перехватил его и затащил себе за спину.

— Отец!

— Не ходи туда, стой здесь!

— Я не хочу! Я хочу быть вместе с Учителем и своим старшим братом!

Глаза Сюэ Чжэнъюна, обычно такие спокойные и безмятежные, вдруг яростно вспыхнули. Не желая отпускать его от себя, он крикнул:

— Тебе жить надоело?! Ты ведь даже не знаешь…

Остальные слова умерли у него на губах, словно срубленные сухие ветви. Он замер в оцепенении, не в силах продолжать.

Сюэ Мэн разрыдался.

Почти в голос завыв, он тяжело осел на землю:

— Отец, я хочу пойти, я должен помочь им. Ши Мэя уже забрали. Я не могу больше прятаться за твоей спиной и смотреть, как кого-то из них ранят! Прошу тебя!

Прежде чем Сюэ Чжэнъюн успел ответить, после множества ударов молний из глубины черной как смоль дыры с шипением вырвалось и хлынуло наружу клокочущее туманное облако.

Те, кто стоял ближе, первыми смогли разглядеть среди тумана войско одетых в черное заклинателей со скрытыми масками лицами!

Оседлав ветер, они неслись по небу на своих мечах, появившись из ниоткуда среди тумана и молний. Было совершенно непонятно, из какого они ордена и откуда вообще здесь взялись. Возглавлял это воинство мужчина в расшитой золотом и серебром роскошной одежде и мантии. На голове у него был капюшон, а серебристо-серая маска в виде морды свирепо скалящегося хищника полностью скрывала его лицо. Заложив руки за спину, этот человек стоял посреди пустоты. Вокруг него бушевал ветер и сгустились темные тучи. Хотя он не проронил ни звука, его невероятно мощная злая аура давила на окружающих, вызывая у людей ощущение удушья.

— Черт возьми, да что же это?

Даже умудренный опытом Сюэ Чжэнъюн был потрясен.

Те же, кто на своем веку повидал куда меньше него, просто лишились дара речи, поэтому только и могли, что тупо таращиться в небо.

Демоны?

Хотя нет, не бывает таких демонов.

С каждой секундой из черных туч выныривало все больше летящих на мечах заклинателей. Сначала счет шел на десятки, потом на сотни… В конце концов, словно огромная стая воронья, не меньше тысячи заклинателей в черном зависли над приблизительно тем же количеством заклинателей, стоявших на Платформе Призыва Души!

Сюэ Чжэнъюн первым пришел в себя и, собравшись с духом, наконец, крикнул:

— Милостивые государи, люди вы или демоны?! Почему бы вам не представиться?!

— … — стоящий во главе воинства мужчина закатил глаза. Вопреки ожиданиям, когда его взгляд упал на Сюэ Чжэнъюна, он показался даже каким-то излишне многозначительным.

— Эй, отвечай! Ты понимаешь, о чем мы спрашиваем?! — вслед за отцом выкрикнул Сюэ Мэн.

Без лишних слов мужчина поднял свою длинную бледную руку, чуть задержал ее в воздухе, а потом одним рубящим взмахом опустил, отдав короткий и ясный приказ:

— Убить.

Автору есть, что сказать:

не сбрасывайте со счетов соперника в любви номер один, ведь он, наконец, появился на сцене. Умницы мои, вы ведь уже догадались, кто это? Завтра он покажет свое лицо ~

Источник оф. аккаунт дорамы

Глава 233 - Этот достопочтенный намеревается сейчас же сменить название главы! Самодур!

Заклинатели в черном с закрытыми масками лицами спикировали на своих мечах из затянутой облаками выси и, словно нацелившиеся на еду голодные чайки, изготовились нанести смертоносный удар по людям внизу.

Мо Жань первым среагировал на приближающуюся угрозу. Благодаря полученному в прошлой жизни опыту Наступающего на бессмертных Императора, по ауре нападавших он сразу понял, что все они находятся под контролем черных камней техники Вэйци Чжэньлун. Эти невероятно мощные шашки были безупречны и даже в сравнение не шли с теми слабыми марионетками, которых создал недоучка Сюй Шуанлинь.

У них не было ни единого шанса противостоять им.

Почти трепеща от ужаса, Мо Жань повернулся и закричал, обращаясь к людям, никогда не испытывавшим на себе истинной мощи Вэйци Чжэньлун:

— Бегите!

От ощущения надвигающейся беды его зрачки сузились. Он крепко сжал запястье стоявшего рядом Чу Ваньнина, другой рукой подтянул все еще сидящего на коленях Цзян Си и принялся пробираться сквозь толпу людей.

— Быстрее! Убирайтесь отсюда! Сейчас же всем покинуть Платформу Призыва Души! Здесь нельзя оставаться! Не пытайтесь бороться! Их невозможно победить!

Ему не пришлось повторять дважды. Как только первая марионетка Чжэньлун приземлилась и взмахнула мечом, все своими глазами смогли увидеть и оценить ее ужасающую мощь. Напуганные люди бросились к прорубленному в горе тоннелю.

Впереди всех несся трусливый глава Ма. Он первым влетел в тоннель и добрался до каменной двери, но почему-то остановился прямо перед ней.

Те, кто мчался за ним, тоже начали останавливаться, но на них уже наседали бегущие следом. Не все смогли удержаться на ногах, началась давка, кто-то в бешенстве рявкнул:

— Да что такое?! Почему стоим?!

Из темноты донесся слезливый дрожащий голос главы Ма:

— Закрыты, они закрыты…

— Что значит — закрыты?

— Убегая, Хуа Биньань закрыл за собой каменные врата… — на этих словах у главы Ма подкосились ноги. С полным отчаяния печальным вздохом он упал на колени. Размазывая слезы по лицу и дрожа от рыданий, он простонал, — это ведь каменные врата горы Цзяо. Если они закрылись, а у нас нет крови человека из рода Наньгун, тогда… их ведь не открыть?!

Кто-то поспешил предположить:

— Хотя Наньгун Сы умер, есть ведь еще Наньгун Лю! Пусть тот человек теперь марионетка Чжэньлун, но он ведь жив и все еще на горе? Где он?

— Он остался в зале на входе. Его сочли бесполезным и не взяли с собой…

Отчаяние захватило погруженный в непроглядную темноту тоннель, казалось, проникнув даже в кости толпящихся в нем людей.

— И что теперь делать?

— Выйти и сражаться до последнего?

Ничего не понимая, оставшиеся снаружи люди продолжали попытки протиснуться внутрь тоннеля, еще сильнее напирая на застрявших внутри. Тем же, кому влезть не удавалось, оставалось только отчаянно сражаться с вышедшими из небесного разлома таинственными марионетками Вэйци Чжэньлун.

В кромешном мраке вдруг раздался громкий крик Хуан Сяоюэ:

— Пропустите меня! Я могу открыть эту дверь!

Словно рыба, плывущая против косяка, идущего на нерест, он принялся энергично прокладывать себе дорогу сквозь толпу и довольно быстро добрался до каменной двери.

Глава Ма поднял на него свое залитое слезами лицо и, все еще ничего не понимая, пробормотал:

— Даос Хуан?

— Посторонись, дай пройти!

— Но ведь ваша фамилия Хуан, вы же не Наньгун…

Не желая тратить на него ни секунды, Хуан Сяоюэ прошел мимо главы Ма и, взмахнув широким рукавом, потянулся к запирающему механизму. К счастью, ему удалось сохранить кровь Наньгун Сы, которую он изначально планировал использовать, чтобы пробраться в тайную сокровищницу ордена Жуфэн. Чтобы кровь не высохла, он применил специальное заклинание, вот только действовало оно недолго, поэтому сейчас Хуа Сяоюэ был даже рад, что все эти шокирующие события случились достаточно быстро, и кровь все еще годилась для открытия врат.

Хуан Сяоюэ поднял свою тощую старческую руку к затворному камню и со всей силы надавил.

Из тоннеля тут же раздался призрачный голос злого духа дракона:

— Кто пришел в это место?

Сердца всех присутствующих забились быстрее.

Хуан Сяоюэ ответил:

— Духовная школа Жуфэн… седьмой кровный потомок Наньгун Сы имеет честь кланяться.

На секунду все замерло.

Затем раздался хриплый голос драконьего духа:

— Ван Ли… приветствует Вас… хозяин…

С грохотом каменная дверь вновь ушла в камень, и Хуан Сяоюэ первым вышел из тоннеля. Следом за ним к выходу потянулись заклинатели из Палаты Цзяндун. Глава Ма неуклюже вскочил на ноги и, суетливо подняв руки, закричал:

— Подождите меня! Я сейчас выйду, я выхожу, я…

…Меч уперся ему прямо в грудь.

Лицо главы Ма застыло, и он в изумлении поднял взгляд:

— Даос Хуан, что вы делаете?

— С тех пор как нас поразили личинки сердечного червя, мы с вами, господа, стали врагами, — с усмешкой сказал Хуан Сяоюэ. — Если сейчас позволить вам уйти, боюсь, когда эта смута уляжется, желающих свести счеты с этим Хуаном будет больше, чем муравьев в муравейнике. Этот Хуан слишком стар, чтобы в будущем терпеть лишения, снова и снова возвращаясь к данному вопросу.

Глава Ма в панике закричал:

— Нет, нет, нет! Что вы делаете! Не рубите с плеча! Давайте договоримся! Ой-ой, да какие же мы враги?! Мы ведь можем заключить сделку! Даос Хуан, вы выпустите нас всех, а Горная усадьба Таобао пришлет вам любые товары за полцены... хотя нет — даже за половину от полцены!

На морщинистом лице Хуан Сяоюэ, похожем на сухую древесную кору, появилось злобное выражение, напоминающее звериный оскал.

— Полцены? — язвительно переспросил он. — После того как я заполучу все спрятанные на горе Цзяо несметные сокровища ордена Жуфэн, будет ли в этом мире что-то, способное привлечь мой взгляд? Что мне какие-то безделушки твоей ничтожной Горной усадьбы Таобао!

Стоило ему это сказать, и крепкий заклинатель, загораживающий вход, безжалостно оттолкнул главу Ма.

Ма Юнь завалился спиной прямо на стоящих позади него людей, многие из которых тоже потеряли равновесие и упали.

Когда люди с трудом поднялись на ноги, то последнее, что они увидели, — как стоявший за дверью вместе со своими сподвижниками из Палаты Цзяндун Хуан Сяоюэ запускает механизм, закрывающий каменные врата. В этот момент на лице этого человека промелькнули обуревающие его истинные эмоции: алчность, жадность и злорадство…

Стоявшие позади него люди из Палаты Цзяндун и вовсе выглядели как дорвавшиеся до власти негодяи[1]. Кто-то из них даже решил воспользоваться ситуацией, чтобы высказать былые обиды:

[1] 小人得志 xiǎo rén dé zhì сяо жэнь дэ чжи «низкие люди удовлетворяют свои амбиции» — подлый человек (ничтожество), дорвавшийся до власти.

— Поделом вам! Вы всю дорогу смотрели на нас как на собак[2]!

[2] 狗眼看人低 gǒu yǎn kàn rén dī гоу янь кань жэнь ди «смотреть на людей глазами собаки» — обр. определять своё отношение к людям в зависимости от их социального положения.

— Наш уважаемый даос Хуан за всю дорогу ни разу не оступился, однако вы, злобные людишки, постоянно бранили его, заставляя терпеть незаслуженные обиды. В критической ситуации с риском для жизни он сохранил эту кровь, так с какой стати ему помогать вам теперь?

Бах!

Каменные ворота снова закрылись.

На этот раз весь тоннель погрузился в полную тьму и неопределенность.

…Воцарилась мертвая тишина.

Потеряв всякую надежду, одна из заклинательниц закрыла лицо руками и разрыдалась. Скорбное настроение быстро распространилось, и вскоре подавляющее большинство людей в тоннеле совсем пали духом и застыли в горестном оцепенении. Растеряв весь былой боевой задор, они не могли двигаться вперед и боялись выйти из тоннеля.

— Сестра... я не хочу умирать…

— Наставник…

— Папа, давай выйдем и будем сражаться насмерть. В любом случае это лучше, чем застрять здесь.

Гул голосов заполнил тоннель.

Вдруг посреди этого гомона раздался голос человека, который очень давно молчал. Несмотря на еле уловимую дрожь в голосе, сказанные им слова звучали твердо и решительно:

— Я это сделаю.

Посеревший от страха глава Ма, вздрогнув, повернул голову в сторону, откуда прозвучал голос и увидел, как в темноте вдруг ярко вспыхнул огонек, осветив лицо говорившего. Широко открыв глаза, он с удивлением спросил:

— Образцовый наставник Мо?

Искрящийся духовный огонь на ладони Мо Жаня отбрасывал на его красивое лицо причудливые тени. С нечитаемым выражением он подошел к запечатанной каменной двери и остановился.

— Вы… вы тоже сохранили кровь Наньгун Сы?

Мо Жань не ответил. Он понимал, что несмотря на то, что сейчас кто-то продолжает отчаянно сражаться, защищая вход в тоннель, долго они не продержатся, а значит одержимые жаждой убийства марионетки очень скоро будут здесь.

Множество раз, пока они поднимались на гору, и в тот момент, когда Наньгун Сы столкнулся со смертельной опасностью, у него кровь вскипала от желания сделать это, но тогда ему все-таки удалось сдержаться.

Изначально Мо Жань думал, что Небеса благоволят ему, раз за разом помогая уклониться от этого признания и неизбежного пристального внимания общественности. Он и правда до последнего верил, что сможет обхитрить судьбу.

Но теперь, оказавшись зажатым в тиски со всех сторон, он понимал, что у него просто нет иного выбора.

Больше некуда отступать.

— Образцовый наставник Мо?..

Не обращая внимания на главу Ма, Мо Жань достал из-за пояса один из парных серебряных кинжалов и безжалостно чиркнул им по ладони.

В одно мгновение свежая кровь наполнила его ладонь.

К этому времени Сюэ Мэн, Сюэ Чжэнъюн и Чу Ваньнин подошли к нему и встали за его спиной. Голос Сюэ Чжэнъюна прозвучал очень удивленно:

— Жань-эр, зачем ты это делаешь? Это бесполезно, гора Цзяо подчиняется только приказам людей из рода Наньгун. Даже если ты истечешь кровью, это делу не поможет.

Мо Жань не обернулся, и только его кровоточащая рука слегка дрогнула.

В конце концов, он зло хлопнул по высеченной на камне запирающей печати.

Леденящий холод охватил его руку, вмиг проникнув до самых костей.

Он закрыл глаза.

И снова призрачный голос духа дракона Ван Ли гулким эхом отозвался во тьме:

— Кто пришел в это место?

Горло словно сжали невидимые тиски.

В давящей тишине под пристальными взглядами множества людей Мо Жань медленно и ровно ответил…

— Духовная школа Жуфэн… седьмой кровный потомок рода основателя.

Сюэ Мэн побледнел, пошатнулся и, отступив на шаг назад, покачал головой, отказываясь верить услышанному:

— Что?..

Лицо Сюэ Чжэнъюна побледнело даже сильнее, чем у его сына. Круглые глаза тигра[3] округлились еще больше, неотрывно вглядываясь в высокий и стройный силуэт, стоящего к ним спиной Мо Жаня.

[3] 虎目 hǔmù хуму «глаза тигра».

От переводчика: в китайской художественной литературе, базируясь на физиогномике, принято давать описание не только внешности, но и характера человека через сравнение глаз людей с глазами разного рода зверей, в том числе мифических. Так «глаза тигра» — круглые и блестящие с желтоватым оттенком глаза, которые указывают на импульсивность, жестокий характер их обладателя.

— Как это возможно?.. — пробормотал он.

Каждое слово было подобно удару ножа.

Но Мо Жань прекрасно знал, что если он не признается сейчас, прольются реки крови. Также как понимал, что стоит сделать этот шаг, и отступать будет поздно, тем более другого выхода у него все равно не было.

Поэтому, почти шепотом, он все же закончил последнюю часть формального приветствия:

— Мо Жань, Мо Вэйюй, имеет честь кланяться.

Глаза Сюэ Мэна покраснели.

— Невозможно! — хрипло закричал он.

Однако каменные врата все-таки открылись.

Неуловимый, как дым, призрачный голос Ван Ли, словно сверкающий клинок вошел в уши, пронзив сердце.

— Ван Ли… приветствует вас… хозяин…

— Жань-эр…

Сюэ Чжэнъюн был настолько поражен, что так и не сумел найти еще каких-то слов.

Хотя душа Чу Ваньнина тоже пришла в полное смятение, он успел вовремя поддержать пошатнувшегося Сюэ Чжэнъюна и, подняв глаза, устремил взгляд вперед.

Каменные ворота загрохотали и очень медленно ушли вглубь скалы. Оранжевые отсветы от озера драконьего духа ворвались во мрак тоннеля. Мо Жань стоял на фоне этого зарева, и в рассеянных лучах проникающего через врата света очертания его силуэта становились все более размытыми и почти полностью стирались.

— Мо Жань! Мо Жань! Как ты смог их открыть?! Что еще за седьмой кровный потомок из Жуфэн?! Как так получилось?! Да как же так-то! — казалось, от пережитого потрясения Сюэ Мэн немного помешался. — Как могло выйти, что у тебя кровные узы с родом Наньгун? Ты что, правда… ты правда…

Мо Жань промолчал. В конце концов, замерев на шаткой границе света и тени, почти шепотом он произнес лишь одну фразу:

— Вы все идите вперед.

— Мо Жань!

Голос охрип и силы иссякли.

В какой-то момент Мо Жань чуть наклонил голову, словно желая повернуться и что-то сказать, но в итоге так ничего и не произнес, без дальнейших задержек и колебаний двинувшись вперед. Сменяя друг друга, свет и тень следовали за его внушительной фигурой, пока он, наконец, не скрылся в конце тоннеля.

Охваченные паникой люди из разных школ тут же бросились следом за ним, агрессивно тесня и расталкивая друг друга, словно выскользнувшая из сетей рыба.

Среди этого клокочущего людского потока[4] Мо Жань шел в гордом одиночестве.

[4] 过江之鲫 guò jiāng zhī jì го цзян чжи цзи «караси пересекают реку» — множество толкущихся без дела людей. Источник: после основания династии Восточная Цзинь на юг стали массово перебираться обеспеченные люди и аристократия с севера, в то время было принято говорить, что в Цзянси было больше знаменитостей, чем карася в реке.

Он ни разу не оглянулся. Просто не смел повернуть голову назад.

Увидев у Озера Духа Дракона так и не очнувшуюся Е Ванси, он поднял ее с каменного пола и унес собой.

На самом деле, тем, кто пожертвовал своей жизнью, бросившись в кровавый пруд, вполне мог быть он сам, а не Наньгун Сы.

Несмотря на то что в то время Мо Жань не знал, что так можно было защитить покой горы Цзяо, на самом деле он и сейчас не был уверен…

А что, если бы знал? Действительно смог бы отдать свою жизнь вместо Наньгун Сы?

Он уже прожил две жизни, но даже с ног до головы погрязнув в грехах, все еще хотел отсрочить свою гибель. Наньгун Сы еще так молод, его жизнь не достигла и середины, а он уже обратился в пепел и дым, исчезнув без следа.

Разумом Мо Жань понимал, что такой достойный человек, как Наньгун Сы, больше него заслуживал задержаться в этом мире, но со свойственным людям эгоизмом продолжал жадно цепляться за собственную жизнь.

Внезапно он услышал, как за его спиной раздался вопль ужаса:

— Монстры! Эти монстры гонятся за нами!

— Как это возможно?!

Мо Жань резко повернулся.

После того как люди вошли, камень, что загораживал вход, был снова опущен. Эти маринетки не смогли бы сами его открыть. Если только…

Его лицо смертельно побледнело.

…Если только среди этих марионеток нет человека с кровью рода Наньгун.

В мешанине мыслей вдруг промелькнуло воспоминание о том странном черном небесном разломе, и он подумал о третьей запретной технике: Пространственно-временном проходе Врат Жизни и Смерти.

Мо Жань ощутил, как ужасный холод, расползаясь от подошв, медленно обволакивает все его тело.

А что если вышедший оттуда человек был…

Нет. Невозможно.

Это совершенно невозможно.

Просто бред! Даже в прошлой жизни никто так и не смог этого сделать… Кому вообще такое под силу?!

К счастью, в этот самый момент рядом с ним оказался Мэй Ханьсюэ и Мо Жань смог передать ему Е Ванси. С безумным блеском в глазах он тут же развернулся и побежал навстречу потоку отступающих людей.

— Мо Жань!

— Жань-эр!

Среди этой живой реки он увидел Сюэ Мэна и Сюэ Чжэнъюна, которые, заметив его, начали выкрикивать его имя. Но Мо Жань просто проигнорировал их, ведь он и правда не знал, как теперь смотреть в глаза этим двум мужчинам.

Огонь в бумагу не завернешь.

Две жизни — а все одно и то же.

Вдруг он почувствовал, как кто-то схватил его за руку. Мо Жань обернулся:

— Учитель?!

— Тебе нельзя туда идти, — сказал Чу Ваньнин. — Я сам могу справиться с этими людьми. Раз уж ты способен открыть магические барьеры горы Цзяо, то теперь не имеешь права поступать опрометчиво. Ты должен остаться вместе с людьми и вывести их отсюда.

— …

— Быстро уходи!

Пока они говорили, из проема тоннеля неспешно вышел одетый в черное предводитель, а за ним, один за другим, стали появляться заклинатели в черных одеждах.

— Быстро! Уводи их! — повысив голос, приказал Чу Ваньнин.

Выбора не было.

Пусть даже в душе Мо Жаня было множество сомнений, в конечном счете ему оставалось только отступить вместе со всеми. Сюэ Мэн до последнего отказывался уходить, и в итоге Сюэ Чжэнъюн насильно потащил его вперед. Наконец, в зале с Озером Духа Дракона остался только Чу Ваньнин и продолжавшие прибывать таинственные заклинатели в черном.

Озеро Души Дракона кипело и клокотало, отбрасывая оранжево-желтые отсветы на темные и холодные каменные стены.

Чу Ваньнин стоял один. Пробегающие по пламенеющей Тяньвэнь огненные искры отражались в его ярких и острых, как обнаженные клинки, глазах.

Он посмотрел на таинственного мужчину в черном, что стоял во главе нападавших.

Этот человек тоже рассматривал его сквозь скрывающую лицо громоздкую маску.

Он стоял молча и неподвижно, как будто никуда не спеша. Кто-то особо нетерпеливый за его спиной так стремился ринуться в бой, что решился криком расчистить дорогу:

— Смеешь в одиночку преграждать путь стольким людям? Не слишком ли ты самонадеян?! Давай, покажи, на что способен. Я готов получить от тебя хорошее наставление!

Не успел этот рвавшийся в бой человек сдвинуться с места, как предводитель в черном резко вскинул руку.

— Ваше Величество?! — воскликнул остановленный им заклинатель.

Тот не обратил на него внимания и даже головы не повернул, продолжая пристально вглядываться в лицо Чу Ваньнина. Лишь в какой-то момент вены на его руке слегка вздулись, и в следующий миг в тишине послышался характерный хруст. Так рвавшийся вперед боец простился с жизнью, сломав себе шею, после чего бездыханный рухнул на землю.

Чу Ваньнин немного изменился в лице…

Удивительно. Неужели этот человек убивает даже своих людей?

— Кем ты себя возомнил, если думаешь, что достоин получить наставление образцового наставника Чу, — небрежно сказал главарь и начал медленно приближаться к Чу Ваньнину.

Позади него больше никто не осмеливался даже двинуться.

Выставив перед собой Тяньвэнь, Чу Ваньнин строго спросил:

— Милостивый государь, кто вы такой?

Услышав эти слова, мужчина остановился на некотором расстоянии от него. В обращенном на Чу Ваньнина взгляде в этот момент промелькнули необъяснимые странные эмоции. Через какое-то время он рассмеялся и с нескрываемой насмешкой сказал:

— После многолетней разлуки нежданно-негаданно мы с тобой снова встретились, и первая же фраза, что ты сказал этому достопочтенному, оказалась такой на удивление пресной и скучной[5].

[5] 不咸不淡 bùdàn bùxián бусянь будань «ни пресный, ни соленый» — никакой; аналог: ни рыба, ни мясо.

— Когда это я с тобой познакомился?

— О, разве ты не узнал меня? Чу Ваньнин, ты как всегда такой бесчувственный, — этот человек снова пошел вперед, на этот раз не намереваясь останавливаться, также как непокорный и упрямый Чу Ваньнин просто не мог уступить и отступить.

Поэтому, когда незнакомец очень быстро сократил дистанцию между ними, он внезапно оказался в весьма опасном и щекотливом положении.

Холодный блеск поднялся по руке Чу Ваньнина, когда он выбросил ладонь вперед, нанося рубящий удар.

Его техника была безупречной, а удар — молниеносным, однако человек в черном с легкостью схватил его за запястье.

— На самом деле, этим приемом ты уже много раз пытался давать мне наставление, — опустив голову, мужчина пристально вглядывался в лицо Чу Ваньнина, словно желая впитать каждую его черточку, и, похоже, все, что сейчас отражалось в его глазах, ему так сильно нравилось, что его взгляд стал почти жаждущим[6]. — Но, судя по всему, ты все забыл.

[6] 贪恋 tānliàn таньлянь «страстно жаждать любви» — любить, жаждать; состояние глубокой привязанности или ностальгии по чему-то; похотливый.

Под этим пристальным взглядом Чу Ваньнин почувствовал, что все волосы на его теле встали дыбом.

Он никогда не относился к тем людям, что пасуют перед силой, но выражение по-звериному свирепых глаз этого человека было слишком отвратительным и сложным, казалось, что за ним скрываются какие-то сокровенные тайны и правда, способная потрясти небеса и разрушить землю.

— Ты… кто ты такой?!

— Хочешь, чтобы этот достопочтенный напомнил тебе? — произнес мужчина глубоким низким голосом. Сила в его руках была настолько огромной, что, несмотря на все попытки, Чу Ваньнин не мог вырваться.

— Первый раз ты использовал этот прием, когда мне было шестнадцать. Тогда ты обучал меня навыкам ближнего боя и сказал, что этот удар выглядит простым, но ему трудно научиться, поэтому я должен тщательно его отрабатывать и не лениться.

Чу Ваньнин широко распахнул глаза и недоверчиво посмотрел на него.

В глазах этого мужчины за улыбкой он увидел странный коварный блеск.

— Второй раз ты использовал этот прием, когда мы сошлись в решающей схватке. Застигнутый врасплох, я не успел уйти от твоего удара и был серьезно ранен.

Он взял руку Чу Ваньнина и, не обращая внимания на его сопротивление, приложил к своей груди.

Чу Ваньнин вдруг обнаружил, что у этого человека нет сердцебиения.

Совсем как у трупа.

— Ты… кто ты такой, в конце концов?

— Не спеши, — казалось, что этот странный мужчина в черном смакует каждое слово, медленно пропуская его между губами и зубами, прежде чем накормить его уши этой сальной сладостью. В этот момент он подошел еще ближе, почти вплотную прижавшись к лицу Чу Ваньнина, чтобы прошептать ему на ухо:

— Третий раз ты использовал этот прием в моей постели.

— …

— Я хотел трахнуть тебя, но ты сказал, что уже хватит, и никак не соглашался мне уступить, — просто лучась от самодовольства, он применил физическую силу, чтобы еще крепче сжать запястье Чу Ваньнина, заставляя скользить рукой по чужой груди, спускаясь все ниже, пока его ладонь не замерла на интимном месте.

Словно ужаленный ядовитой змей, Чу Ваньнин переменился в лице и, кипя от негодования, приготовился сражаться до последнего.

Однако этот незнакомец, похоже, был хорошо знаком с его техниками и боевыми приемами, поэтому с легкостью блокировал все удары, и в итоге, вопреки ожиданиям, тело Чу Ваньнина оказалось в его объятьях. В этот момент он услышал почти интимный и даже слегка эротичный шепот:

— Что скажешь, Чу Ваньнин? Изначально этот достопочтенный должен был прийти, чтобы убить тебя и уничтожить всех вас. Я и подумать не мог, что по прошествии стольких лет, несмотря на то, что ты изменился, и я изменился, стоит мне увидеть тебя, почувствовать запах твоего тела, и у меня тут же встанет.

— Ты… ты отпусти меня! — Чу Ваньнин даже не представлял, что все так повернется. Его лицо из белого стало красным, затем побледнело, а потом снова покраснело. Казалось, еще немного, и он потеряет сознание от злости, но даже смерть не могла помочь ему освободиться из захвата этого человека.

Он словно попал в небесные сети, из которых не вырваться, прилип к паучьему шелку, что, обернувшись вокруг его тела, захватил его целиком.

На глазах у всех этот человек держал его в объятьях. Вызывающе, властно, дико и безумно.

Сжатый, сдавленный, влажный и липкий.

— Такой твердый, что больно, такой твердый, что распирает.

— Я убью тебя!

Похоже, этот человек дразнил его. С легкой улыбкой на губах он вдруг разжал руки. Охваченный жаждой убийства Чу Ваньнин без жалости яростно атаковал его, собираясь убить одним ударом.

Взметнулась мантия с капюшоном. Мужчина в черном стремительно отступил. Словно бумажный змей, он легко и величественно проплыл под потолком и уверенно приземлился на поверхность из темно-серого камня.

Однако скрывающей его лицо маске не удалось уцелеть. Разрезанная пополам ударом Чу Ваньнина, она упала на землю и развалилась на части.

Мужчина не спешил поднимать голову, продолжая скрывать лицо в тени капюшона.

После паузы из этой тени послышался вздох:

— Вот вечно ты, чуть что не по тебе, сразу начинаешь кричать: «я убью тебя». Твой норов совсем не изменился. Везде одно и то же. Однако Чу Ваньнин, образцовый наставник Чу…

Мужчина в черном поднял руку, и тут же перед ним взметнулся черный как смоль вихрь.

Он ловко поймал его.

С первого взгляда Чу Ваньнин узнал непревзойденный длинный меч, когда-то продававшийся с молотка на аукционе в Палате Сюаньюань — одно из тех пяти смертоносных божественных оружий, что собрал Сюй Шуанлинь.

Мужчина, не спеша, ласково погладил Бугуй и самым злобным тоном спросил:

— Ты в самом деле способен убить меня?

После этих слов он внезапно вскинул голову.

Капюшон упал.

Чу Ваньнина словно с головы до ног окатили ледяной водой. Казалось, его тело бросили в полынью: в один миг он словно промерз до костей и покрылся инеем. В голове загудело, мысли замерли, и все внутри онемело…

Внутри пронизанного холодом темного зала необычайно красивое лицо этого мужчины выглядело особенно бледным, а за его яркой улыбкой таились зло и порок. Он и был тем самым истинным злом, прекрасным злодеем, несущим погибель[7]. Ощерившись в насмешливой улыбке, он продемонстрировал хищный оскал ровных белых зубов.

[7] 妖孽 yāoniè яоне – нечисть; злодей; бедствие; красавчик; гений; предвестник несчастья.

— Наступающий на бессмертных Божественный Император[8], Мо Жань, Мо Вэйюй.

[8] 踏仙帝君 Tàxiān Dìjūn Тасянь-Дицзюнь; цзюнь – государь, князь, а дацзюнь – император; владыка, всевышний; божество.

Холодное сияние, исходящее от извлеченного из ножен Бугуя, отражалось в его черных, с едва заметным фиолетовым оттенком, зрачках.

Улыбающееся лицо Тасянь-Цзюня было похоже на лик смеющегося демона и подобно оскалу голодного хищника.

— Прошу наставления, Учитель.

Автору есть, что сказать:

Душа 0.5 после смерти перешла к 2.0, поэтому всегда это был один и тот же человек, и точка. Неверно было бы называть это Возрождением. Не стоит надеяться, что это чей-то сон или ждать резкого разворота сюжета. Также прошу не спешить расспрашивать о других подробностях и деталях, ведь в дальнейшем вы все сами увидите и поймете. Возвращаясь к вопросу души в теле 2.0, раз 0.5 ее потерял, то, по логике, в теле императора души нет и быть не может. Отсюда встает вопрос: как он может двигаться, говорить, думать и колдовать? Это не баг. Незачем пытаться выловить эту блоху, я люблю подвесить интригу и не хочу спойлерить. Также не стоит надеяться, что я буду подстраиваться под кого-то. Я ведь уже много раз говорила, что не собираюсь менять сюжет по чьему-либо желанию, за исключением тех случаев, когда чье-то предложение очень заинтересует лично меня. Я пишу не для того, чтобы кому-то понравиться, а потому что это нравится мне. Продукт производится для людей, которым нравится то же, что и мне, поэтому незачем ходить за мной и указывать мне [как нужно писать, чтобы все не развалилось, чтобы все выглядело достоверно, чтобы вы могли поверить, что это возможно, чтобы это соответствовало характеру персонажа] и тому подобные замечания. Большое спасибо.

Глава 234 - Гора Цзяо. Возвращение Императора

Тем временем у подножья горы Цзяо собрались все заклинатели, которым посчастливилось спастись бегством, за исключением людей Палаты Цзяндун, местонахождение которых было неизвестно. Хотя все понимали, что им продолжает грозить опасность, как только люди вышли за пределы магического барьера горы, у многих тут же иссякли силы, и они в изнеможении повалились на землю.

Закатив глаза, Ма Юнь упал на большой валун и запричитал:

— Я больше не могу, не могу, не могу, это же просто нестерпимо. Друзья мои, милостивые государи, давайте уже вернемся каждый к себе домой, чтобы подготовиться и принять меры предосторожности. Сил моих нет так дальше мучаться.

— Мы еще не выяснили, что это за странная формация и кто эти люди, что вышли из нее, — возразил Цзян Си. — Разве можно сейчас уйти?

— А что мы еще можем сделать? Если бы у нас были силы им противостоять, нам не пришлось бы так позорно бежать!

Настоятель Сюаньцзин тоже решил сказать свое слово:

— Глава Цзян, на сей раз нам стоит прислушаться к главе Ма. Вместо того чтобы остаться здесь и доблестно сражаться, придя к героическому, но прискорбному концу, не лучше ли вернуться домой, чтобы перегруппироваться[1] и подготовиться к новой схватке?

[1] 重整旗鼓 chóng zhěng qí gǔ чжун чжэн ци гу «привести в порядок знамена и барабаны» — обр. в знач.: вновь собираться с силами; временно отступить для того, чтобы изменить тактику, учтя допущенные ошибки.

Цзян Си поджал губы и ничего не ответил, взглянув в сторону людей с Пика Сышэн. Однако и Сюэ Чжэнъюн, и Сюэ Мэн выглядели слишком ошеломленными и потерянными, чтобы он мог положиться на их поддержку. Оба то и дело поглядывали на дорогу с горы Цзяо, пока на ней в клубах пыли не показался еще один бегущий человек.

— Мо Жань… — пробормотал Сюэ Мэн.

Мо Жань был последним, кто покинул пределы магического барьера горы Цзяо. Из-под своих черных как смоль бровей он быстро окинул взглядом собравшихся у подножья людей и сказал:

— Мы столкнулись с марионетками Вэйци Чжэньлун и, вероятно, их появление как-то связано с использованием третьей запретной техники Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти. Если это действительно так, то нельзя предсказать, кто еще может выйти оттуда. Все вы должны как можно быстрее покинуть это место. Не нужно дожидаться здесь смерти, сейчас куда важнее сохранить ваши жизни.

Сделав паузу, он обратился к Цзян Си:

— Глава Цзян, пожалуйста, уведите всех на Остров Линьлин. Под защитой магического барьера Сюаньу[2] какое-то время вы сможете противостоять Хуа Биньаню. К тому же так адепты вашего ордена целителей смогут помочь людям, пораженным личинками сердечного червя, быстрее исцелиться.

[2] 玄武 Xuán Wǔ Сюань-У «черный воин/черепаха» — один из четырёх китайских знаков зодиака (символ зимы и севера), обычно изображаемый как черепаха со змеей, обвившейся вокруг неё.

От переводчика: дух черепахи Сюань-У защищает гору Цзя (Панцирная гора) — третью из Четырех Великих Дьявольских гор этого мира.

— А что насчет тебя? — спросил Цзян Си.

— Учитель остался на горе. После того как вы покинете это место, я вернусь, чтобы помочь ему. Разобравшись с этим делом, мы снова встретимся в вашем ордене.

Цзян Си надолго замолчал. Наконец, он сложил руки в вежливом приветствии и, уважительно поклонившись Мо Жаню, сказал:

— Милостивый государь, жду нашей встречи в Гуюэе. Засим откланяюсь.

Когда раненые, искалеченные и уставшие люди во главе с Цзян Си приготовились покинуть это гиблое место, Мо Жань вдруг снова окликнул главу целителей Гуюэе:

— Глава Цзян!

— Что-то еще, образцовый наставник Мо?

— Барышня Е…

— Я понимаю. Этот Цзян никому не позволит снова причинить ей вред.

Только после того как он услышал это обещание, у Мо Жаня от сердца отлегло. Цзян Си и остальные заклинатели ушли довольно далеко, а люди Пика Сышэн еще даже не тронулись в путь. Сюэ Чжэнъюн долго топтался на месте, прежде чем, наконец, решился и сам подошел к Мо Жаню. Насупив брови, он хрипло произнес:

— Жань-эр, все-таки, что это было?

Мо Жань посмотрел на дядю, затем перевел взгляд на своего младшего двоюродного брата. Хотя его сердце сжалось от печали и боли, он все же нашел в себе силы натянуто улыбнуться и ответить:

— Это длинная история, в двух словах и не расскажешь. Дядя, забери Сюэ Мэна и идите вперед. После того, как я закончу здесь все дела, обязательно расскажу вам всю историю.

Однако огонь тревоги буквально сжигал сердце Сюэ Мэна изнутри, поэтому он категорически не желал ждать так долго.

— Нет, я хочу знать, — сказал он, — как так вышло, что ты человек из Духовной школы Жуфэн? Ты же вырос на Пике Сышэн, ты… ты…

Пока он много раз повторял это «ты», его глаза покраснели. Наконец, с большим трудом ему удалось выдавить лишь один короткий вопрос:

— Ты ведь мой старший брат, правда?

Мо Жань пристально посмотрел на него.

Сюэ Мэн дрожал. Хотя он изо всех сил старался сдерживать себя, но его все равно била нервная дрожь.

Такой растерянный и несчастный, он сейчас выглядел настолько жалко, что у Мо Жаня желчь поднялась к горлу. Неожиданно для себя он не смог подобрать правильных слов и, в конце концов, просто шагнул вперед и ободряюще хлопнул Сюэ Мэна по плечу:

— Когда я только пришел на Пик Сышэн, ты знать меня не хотел, — с горьким смехом сказал Мо Жань, не осмеливаясь снова заглянуть в широко открытые полные слез глаза Сюэ Мэна.

Эти глаза были слишком чистыми и слишком пылкими.

А он был таким грязным.

Он боялся.

Сюэ Мэн очень долго молчал, прежде чем снова открыл рот и хрипло спросил:

— Дай мне правдивый ответ, ладно?

Сюэ Мэн крепко сжал рукоять Лунчэна, в которую был инкрустирован духовный камень, что когда-то добыл для него Мо Жань.

Сейчас он цеплялся за этот меч, как утопающий за спасительную соломинку.

За одну короткую ночь он своими глазами увидел, как Наньгун Сы бросился в кровавый пруд, принеся себя в жертву духу дракона, как Ши Мэй лишился глаз и пропал без вести, и как Мо Жань пролил свою кровь на затворную печать, чтобы отпереть врата, которые могут открыть только люди из рода Наньгун.

Сюэ Мэн задыхался, чувствуя лишь, что еще немного, и он просто утонет.

Сердце Мо Жаня не выдержало его мучений:

— Хорошо. Я дам тебе правдивый ответ.

Крепко сжимая плечо Сюэ Мэна, он и сам не знал, кто из них сейчас дрожит. Впрочем, в данный момент это уже не имело никакого значения. Неотрывно глядя в глаза своему брату, твердо чеканя каждое слово, он сказал:

— Поверь мне, я никогда не был человеком Жуфэн. В этой жизни я не сделал ничего, что могло бы навредить Пику Сышэн. Если это возможно, я хотел бы служить нашему ордену до конца своих дней.

Сюэ Мэн будто язык проглотил. Он пошевелил губами, словно пытаясь сказать что-то еще, но так и не смог. Переполнившие его глаза слезы в этот момент полились неудержимым потоком. Он прихватил зубами нижнюю губу и на несколько мгновений просто застыл на месте, кусая ее, прежде чем его, наконец, прорвало:

— Ши Мэй сказал, что я никогда не понимал его. Но, по правде говоря… я и тебя никогда не понимал… Раньше я был своенравным и слишком часто потворствовал своему дурному характеру, никогда не думал, через что вам двоим пришлось пройти, ничего не понимал и часто просто орал не по делу… но… но… — на какое-то время он замолчал. Слезы текли и текли по его щекам и, собираясь в крупные капли, падали на землю, — но, на самом деле, я всегда очень переживал за вас. Я больше никогда не буду бранить тебя, и Ши Мэем снова помыкать не буду… Я просто хочу, чтобы все было как раньше… если бы все можно было изменить и вернуть как было, — на последних словах он уже рыдал, захлебываясь горькими слезами. — Брат, не лги мне…

Мо Жань больше не мог видеть его таким. Не решаясь взглянуть на него снова, он подтолкнул Сюэ Мэна к Сюэ Чженъюну.

— Будь благоразумен, — его низкий голос был таким же влажным, как цветы под утренней росой. — Слушайся дядю и сейчас уходи вместе с ним. Как только здесь все будет улажено, я сразу же разыщу вас.

Сказав это, Мо Жань тут же развернулся и поспешил вернуться за магический барьер горы Цзяо. Запечатав его, он больше ни разу не оглянулся.

После ожесточенной схватки от некогда величественного Зала Духа Дракона остались лишь застланные дымом горы битого камня, обломки рухнувших колонн, да потрескавшиеся каменные плиты пола. Тасянь-Цзюнь уже прижал свой модао к шее Чу Ваньнина. Он надавил чуть сильнее, и раздражающе яркая алая кровь скользнула вниз, запятнав черное лезвие.

Чу Ваньнин закрыл глаза и молча поджал губы.

— Учитель, сражаясь со мной сегодня, ты был подозрительно рассеян[3].

[3] 心不在焉 xīn bù zài yān синь бу цзай янь «сердце (внимание/мысли) находится не здесь» — обр. рассеянный, поглощенный своими мыслями, витающий в облаках.

— …

— Ты же это не нарочно, а? — Тасянь-Цзюнь заставил его подняться с колен. По одному мановению его руки Бугуй исчез, но в тот же миг тело Чу Ваньнина сковало сильнейшее сдерживающие заклятье. Когда голубовато-зеленый искрящийся поток света крепко-накрепко связал тело Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь бесцеремонно сжал его подбородок, заставляя поднять голову.

— Скажи этому достопочтенному, о чем ты думаешь?

Чу Ваньнин медленно открыл глаза. Когда в его зрачках отразилось хорошо знакомое и в то же время абсолютно чужое лицо, он почувствовал, как все внутри него съежилось от ужаса.

Он понимал, что это не Мо Жань, но каждым движением и жестом этот человек был так удивительно схож с ним. Однако куда больше Чу Ваньнина испугало внезапное осознание того, что, похоже, именно это лицо он видел в своих снах.

Сколько раз в тех видениях он и этот Мо Жань сплетались в порыве страсти? И каждый раз у него было именно такое лицо: болезненно истощенное и бледное, красивое и порочное, с черными как смоль глазами, в которых не было ни капли нежности и тепла, а только лишь жестокость и безумие.

— Даже если ты не скажешь, этот достопочтенный уже знает, — тягучим, как патока, низким голосом протянул этот двойник Мо Жаня. — Учитель, должно быть, думает, кто же я такой, что за вздор несу, и откуда я все-таки пришел.

Кончиками пальцев он нежно и как-то уж слишком интимно провел по щеке Чу Ваньнина.

— Не спеши, в эти детали… этот достопочтенный будет посвящать тебя очень медленно. Заодно напомню… — его взгляд переместился вниз, на левую руку Чу Ваньнина. — Цзюгэ и Хуайша... даже не думай призывать их. Этот достопочтенный давно настороже и не повторит прошлых ошибок.

После того как этот человек упомянул имена двух его божественных оружий, выражение лица Чу Ваньнина стало еще более тревожным, а в сумрачном взгляде раскосых глаз теперь ясно читалось смятение. Возможно, Тасянь-Цзюню пришлось по вкусу строптивое и недоуменное выражение его лица, но он вдруг тихо рассмеялся и, коснувшись лица Чу Ваньнина, сказал:

— Что случилось? Ты удивлен, что я знаю о Цзюгэ и Хуайша? Однако удивляться тут нечему, этот достопочтенный довольно неплохо изучил этот грешный мир и знал о них задолго до того, как пришел сюда. Этот достопочтенный знает, что в этом пространстве и времени его «я» еще не переступило через реки крови, заставив тебя обнажить меч и выступить против него. Так что, естественно, «я» этого мира еще не видело эти два непревзойденных оружия.

— Этот грешный мир… ты?

Но Тасянь-Цзюнь лишь усмехнулся и ничего не ответил.

Чу Ваньнин вдруг почувствовал, что у него волосы встали дыбом от жуткого ощущения, что, этот Мо Жань, видимо, смотрит на самого себя, как на ожившего мертвеца. Его взгляд был совсем таким же, как в его снах: слишком убийственным, слишком бесстыже откровенным, слишком безумным. Внутри его зрачков теснило друг друга множество ослепительно ярких и противоречивых эмоций, которые могли свести с ума любого нормального человека.

— Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти… — медленно произнес Тасянь-Цзюнь. — Наверняка Учителю хорошо известна эта запретная техника.

— !..

— В том, другом мире совершенствования, Учитель, ты уже много лет как мертв.

Он не сводил глаз с Чу Ваньнина, наблюдая, как последние краски жизни покидают его и без того бледное лицо. Он смотрел на него, и слабо мерцающий в его глазах свет разгорался все ярче и ярче.

И внезапно, подобно вытащенному из ножен сверкающему клинку или вынырнувшему из морской пучины водяному дракону…

Невозмутимость и хладнокровие этого человека достигли своего предела. Он вдруг схватил Чу Ваньнина и прижал к себе.

— Да, точно… это оно. Именно такое лицо, — казалось, этот человек только что переступил грань безумия и продолжает сходить с ума.

— …

— Это то самое лицо… Именно его я вижу, именно такое лицо у лежащего в Павильоне Алого Лотоса мертвеца, на которого я смотрю каждый день и каждую ночь… В твоем лице ни кровинки, твое мертвое тело не разлагается, но ты больше никогда не откроешь глаза и не заговоришь со мной. В том мире совершенствования ты давно уже мертв… Ты отомстил мне!

Он сделал глубокий вдох, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Его глаза ярко пылали, внутри же кипело море отчаяния, били молнии и бушевала буря эмоций, вздымалось пламя гнева, кружились и танцевали змеи и драконы.

— Чу Ваньнин, я ненавижу тебя. Ты оставил меня одного.

Но, вопреки собственным словам, он обхватил его руками и крепко прижал к себе, полностью заключив в свои объятия.

Так горячо.

Похоже на тепло от костра.

Это давно потерянное тепло пронзило Тасянь-Цзюня острой болью, вырвав из горла приглушенный горестный вздох. Обхватив Чу Ваньнина руками, он прижался к нему, вжался всем телом, страстно жаждая втереть себя в его плоть и кости, поглотить его нутро и его душу, чтобы отныне — и в жизни, и в смерти — это тепло всегда оставалось с ним, и он больше никогда не чувствовал холода.

Он был согласен быть погребенным с ним вместе заживо, только бы не остаться снова в полном одиночестве[4].

[4] 形影相吊 xíngyǐng xiāngdiào синъин сяндяо «тело и [его] тень жалеют друг друга» — обр. в знач.: быть совершенно одиноким; один как перст.

Нет... нет…

Чу Ваньнину казалось, что кровь застыла у него в жилах. От беспрестанно накатывающей дурноты глаза застилала тьма. Он не понимал, в конце концов, что здесь происходит и кто умер? Кто кого оставил одного?

Каменные врата, ведущие в Зал Духа Дракона опять начали медленно открываться.

В открывшемся проеме мелькнула тень человека, а потом и он сам попытался ворваться внутрь.

— Учитель! — взволнованно позвал он.

Сотни готовых к нападению воинов тут же встали у него на пути.

Услышав этот голос, Тасянь-Цзюнь сначала несколько растерялся, но быстро пришел в себя и насмешливо протянул:

— Ну надо же, кто бы мог подумать, что это окажется «он», — император небрежно с ленцой махнул рукой и отдал приказ сопровождавшим его марионеткам, — разойтись! Все в порядке, пусть войдет.

Всю обратную дорогу Мо Жань не переставал думать о шашках Вэйци Чжэньлун и технике Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти. Он подозревал, что Хуа Биньань был далеко не последним человеком, вовлеченным в это дело. Если бы весь этот план изначально целиком и полностью был замыслом Хуа Биньаня, то на Платформе Призыва Души ему не пришлось бы на глазах у стольких людей вредить Сюй Шуанлиню, ведь тот в любом случае не выдал бы его.

Так что же за могущественный человек мог стоять за всем этим?

Вэйци Чжэньлун, Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, Бугуй… Одна за другой древние легенды становились реальностью. Нить за нитью, событие за событием, два мира переплетались, постепенно становясь одним целым. Внутри его взбудораженного разума родилась безумная идея, от которой Мо Жаня тут же пробил холодный пот. Он бежал со всех ног, до последнего гоня от себя эту мысль, отчаянно не желая верить в то, что это может быть правдой.

Пока не ворвался в Зал Духа Дракона.

Пока своими глазами не увидел «того самого» человека.

От прилива крови загудело в ушах, зашумело и зазвенело в голове. Какое-то время он не мог дышать, лишь шевелил губами, не в силах проронить ни звука. Казалось, еще чуть-чуть, и его вылезшие из орбит глаза просто лопнут.

Нет…

Нет!

Как это может быть правдой?

Окруженный плотным кольцом последователей тот мужчина выглядел очень циничным и равнодушным ко всему. В его взгляде ясно читалось презрение с намеком на игривую насмешку.

С нечитаемым выражением лица он холодно уставился на Мо Жаня.

Те же глаза и брови, тот же нос и губы. То же лицо, тело, дух и харизма[5].

[5] 气韵 qìyùn циюнь — особый стиль; харизма или общее впечатление от человека, включающее личное обаяние и манеры человека.

За исключением мелких деталей, он словно смотрелся в зеркало и в отражении, за потоком ушедших лет, видел собственный призрак, что так и не рассеялся после его кончины.

Уголки губ Наступающего на бессмертных Императора чуть приподнялись, и от его насмешливой улыбки, казалось, воздух наполнился густым запахом свежей крови.

Он притянул к себе обездвиженное тело Чу Ваньнина и, коснувшись кончиком пальца его губ, применил заклинание безмолвия, чтобы запечатать его рот. Лишь после этого Тасянь-Цзюнь широко улыбнулся и обратился к человеку, застывшему около открывшихся врат:

— Что ж, образцовый наставник Мо, твоя слава великого мастера давно достигла ушей этого достопочтенного. Все это довольно любопытно. Теперь, когда Врата Жизни и Смерти широко открыты, ты и я, наконец, получили возможность встретиться лицом к лицу.

Он сделал паузу. В его глазах вспыхнул сумрачный свет, когда сквозь стиснутые белые зубы медленно просочились пахнущие кровью и мертвечиной, приторно сладкие и холодные, как лед, слова:

— Рад встрече.

Глава 235 - Гора Цзяо. Безвыходное положение

— Как… — Мо Жань отступил на шаг назад и покачал головой, бормоча, — как это возможно? Это и правда... ты?

— Все верно, и правда этот достопочтенный.

Тасянь-Цзюнь неспешно оглядел его с ног до головы, после чего расплылся в насмешливой улыбке:

— Хм... изначально этот достопочтенный был уверен, что после возрождения ты не слишком хорошо помнишь свою прошлую жизнь, но, глядя на тебя сейчас, мне кажется, что ты все знаешь?

— …

— К тому же, судя по выражению твоего лица, похоже, что ты и раньше догадывался о существовании этого достопочтенного. В таком случае ты не так уж и глуп.

Мо Жань все еще продолжал беззвучно шевелить губами. Было так много слов, которые он хотел сказать, но все они застряли в его глотке, не в силах прорваться сквозь сцепленные в зверином оскале зубы. В конце концов, наружу вырвался лишь полный отрицания и злобы исступленный вопль:

— Ты же умер!

— Разве?

— Во Дворце Ушань ты принял самый сильный и смертоносный из всех ядов! У тебя не было шансов выжить! Ты умер под Пагодой Тунтянь и похоронен в гробу под цветущим деревом. Ты уже давно мертв!

— Обоснование слабовато, а? — хохотнул Тасянь-Цзюнь.

На этих словах он медленно поднял голову и ехидно ухмыльнулся. Сейчас его острый взгляд походил на клюв хищной птицы, которым он хотел пронзить насквозь бренное тело образцового наставника Мо.

— Почему бы этому достопочтенному не сказать за тебя? — Тасянь-Цзюнь говорил тихо и медленно, со спокойствием и цинизмом человека, привыкшего держать в ладони жизни и играть судьбами людей. — Этот достопочтенный действительно уже мертв, — не скрывая насмешки, признал он. — И сейчас передо мной стоит человек, который является лучшим доказательством того, что для этого достопочтенного уже поздно запрягать колесницу[1].

[1] 晏驾 yànjià яньцзя «поздно запрягать колесницу» — обр. в знач.: государь уже скончался: древний эвфемизм смерти императора.

Мо Жань: — …

— Потому что ты и есть сбежавшая душа этого достопочтенного, — Тасянь-Цзюнь рассмеялся. — В высшей степени гуманный и добросердечный образцовый наставник Мо, люди из этого бренного мира время от времени приходили к этому достопочтенному, чтобы поведать о твоих — как бы это лучше назвать? — героических подвигах. — он презрительно скривил губы в насмешливой ухмылке. — Надо же, а ты и правда весьма забавный. Я-то думал, что ты почти ничего не помнишь о прошлой жизни, поэтому способен притворяться, что не имеешь к ней никакого отношения, однако, вопреки ожиданиям, ты ничего не забыл.

— … — Мо Жань еще крепче стиснул зубы.

— Ох, образцовый наставник Мо, неужели ты в самом деле считал, что пока ты будешь молчать, никто не сможет узнать всю правду о тебе? Неужели поверил, что достаточно лишь раскаяться и отложить нож мясника[2] и можно начать жизнь с чистого листа? И самое главное — неужели ты и правда думал, что…

[2] 放下屠刀 fàngxiàtúdāo фансятудао «оставить нож мясника [и тотчас же стать буддой]» — обр. в знач.: раскаяться и быстро исправиться.

В порыве ярости Тасянь-Цзюнь вдруг еще сильнее сжал шею Чу Ваньнина, без всякой жалости впившись ногтями в нежную плоть, оставляя багрово-фиолетовые синяки на его коже. Разгневанный Чу Ваньнин нахмурил брови, но не смог произнести ни слова.

— Неужели ты и правда думал, что, раз в моем мире больше нет огня, я великодушно позволю тебе единолично пользоваться и наслаждаться его светом?

— Не трогай его!

— Не трогать? — на этот раз смех Тасянь-Цзюня прозвучал особенно издевательски. — Тебе не кажется, что абсурдно говорить подобные слова этому достопочтенному?

Удерживая Чу Ваньнина, он медленно обошел вокруг Мо Жаня.

Они смотрели друг на друга.

Наступающий на бессмертных Император смотрел на образцового наставника Мо.

Мо Жань смотрел на Мо Вэйюя.

Прошлая жизнь смотрела на настоящую.

Тасянь-Цзюнь продолжил глумиться над ним:

— Тебе ли не знать, как этот достопочтенный трогал его? Ты и теперь будешь лицемерить, притворяясь порядочным человеком?

— Не говори так!

— Хм? А почему не говорить? Неужели тебе кажется, что эти вещи недостаточно интересны или не приносят удовольствия? После смерти и долгой разлуки длиною в жизнь, неужто тебе не хочется хотя бы разочек приятно поболтать об этом?

Не сдержавшись, Мо Жань затряс головой. В эту минуту выражение его лица было еще хуже, чем у Чу Ваньнина, хотя он чувствовал те же гнев, беспомощность, стыд и отчаяние:

— Не надо говорить об этом!

— О, ты в самом деле думаешь, что стоит тебе пожелать, и этот достопочтенный так прям сразу возьмет и заткнется? А это и правда весьма занятно. Наш в высшей степени человеколюбивый, талантливый и добропорядочный образцовый наставник Мо в данный момент, похоже… — словно на миг задумавшись, Тасянь-Цзюнь сделал многозначительную паузу, чтобы затем безжалостно выплюнуть, — очень напуган?!

Мо Жань не мог больше терпеть и ждать. При виде того, как Тасянь-Цзюнь крепко сжимает Чу Ваньнина в своих удушающих объятиях, он почувствовал, что в его сердце поднимается буря. Он и сам не знал, что нужно сделать, в этот момент желая лишь заткнуть пасть стоявшему перед ним демону, чтобы все это отвратительное и безобразное прошлое было навек запечатано в гробу и похоронено глубоко в земле.

В яркой вспышке явив себя миру, Цзяньгуй неожиданно атаковал Тасянь-Цзюня. С треском рассыпая алые искры, пламенеющая лоза сияла ярче и яростнее, чем когда-либо прежде.

Уклонившись от атаки плети, Тасянь-Цзюнь слегка переменился в лице:

— Тяньвэнь?..

Конечно, нет. Еще не договорив, он уже и сам понял, каким будет ответ. Эта сияющая алым ивовая лоза точно не была Тяньвэнь.

— Однако… твое новое непревзойденное божественное оружие весьма интересно, — за пару мгновений на лице Тасянь-Цзюня отразилась целая гамма противоречивых эмоций. Некоторое время он внимательно изучал плеть из ивовой лозы, а когда вновь поднял взгляд на Мо Жаня, выражение его глаз стало еще холоднее.

— Раз уж так вышло… — сказав это, он плавно взмыл в воздух и, приземлившись около стоявших позади него подчиненных, передал одному из них обездвиженного Чу Ваньнина, после чего поднял руку, призывая Бугуй, — давай, сразись с этим достопочтенным. Этому достопочтенному очень любопытно, он сильней, когда держит Бугуй, или все-таки с плетью в руке.

С этими словами Тасянь-Цзюнь медленно провел рукой по лезвию меча. Когда вливаемая в него духовная сила достигла пика, Бугуй вспыхнул изумрудным светом.

В то же время образцовый наставник Мо пропустил между пальцами ивовую лозу, наполняя ее своей духовной энергией. Переполненный до краев Цзяньгуй ярко заполыхал неукротимым алым пламенем.

— Огненная сущность? — Тасянь-Цзюнь усмехнулся. — Хотя я являюсь носителем древесной и огненной сущности, точно помню, что всегда предпочитал черпать от дерева, а не от огня. Почему ты изменил своей природе?

Мо Жань не спешил отвечать на вопрос. Выражение его лица было холодным и собранным, губы плотно сжаты, но если присмотреться, в глубине его глаз можно было разглядеть беспросветную тоску и отчаяние.

Это были глаза человека, что, покачнувшись, застыл на краю пропасти за секунду до того, как сорваться вниз.

Звон металла!

Две практически одинаковые мужские фигуры взмыли в воздух, чтобы сойтись в ожесточенном бою не на жизнь, а на смерть.

Цзяньгуй и Бугуй беззвучно взревели, схлестнулись вырвавшиеся на волю мощные духовные потоки. Казалось, водяной дракон столкнулся с гигантским китом, и борьба этих двух монстров породила огромную воздушную волну. В одно мгновение поднятые шквальным ветром осколки камней брызнули во все стороны. Этот бурный поток был настолько мощным, что смог всколыхнуть даже лаву Кровавого Пруда. Поднявшись на несколько метров, расплавленная магма выплеснулась на разбитые плиты пола Зала Духа Дракона.

Толпящиеся неподалеку заклинатели поспешно использовали духовную энергию, чтобы защитить свои ноги от стремительно подступающей лавы.

Силы Тасянь-Цзюня и образцового наставника Мо оказались практически равны. Лезвие пело песнь смерти, быстрее ветра танцевала лоза. Черная тень сошлась с такой же черной, налившиеся кровью глаза свирепо вглядывались в отчаявшиеся. Каждое движение на пике сил, каждый удар — взрыв огня и разрядов молний!

Под пронзительные боевые вопли божественных оружий двое сражавшихся одновременно оттолкнулись от земли и поднялись в воздух. Когда плеть из лозы и модао снова сошлись в бою, брызги духовного пламени выхватили из тьмы два бледных лица.

…Один, что умер и воскрес.

…Один, чья жизнь не лучше смерти.

Когда стало ясно, что по мощи они не уступают друг другу, в зрачках Тасянь-Цзюня, казалось, поднялся снежный вихрь, и он зло крикнул:

— Бугуй, закали дух!

Стиснув зубы, образцовый наставник Мо тихо процедил:

— Цзяньгуй, закали дух.

В одно мгновение их собственная духовная энергия ворвалась в божественные оружия, отчего они вспыхнули еще ярче. Пылающий алый и темно-изумрудный сцепились в отчаянной схватке, готовые любой ценой уничтожить друг друга... В итоге с ясно различимым звонким «бам» Бугуй пронзил плечо Мо Жаня, а Цзяньгуй прошил левую руку Тасянь-Цзюня.

Оба приглушенно охнули и, тяжело дыша, упали на землю. Совершенно не чувствуя боли от полученных ран, каждый из них внимательно следил за противником. Сейчас они, словно запертые в одной клетке хищники, сражались за право на жизнь. Один из них должен был умереть, чтобы другой мог выжить.

Взгляд Тасянь-Цзюня стал темнее ночи:

— Все твои уловки и то, как ты управляешься с этой плетью, — слишком похоже на него.

Естественно, упоминая про «него», он имел в виду Чу Ваньнина.

Образцовый наставник Мо больше не собирался вестись на провокации Тасянь-Цзюня. Смерив его убийственным взглядом, он сказал:

— Почему бы тебе не свалить отсюда по-быстрому?!

— Предлагаешь этому достопочтенному свалить? — Тасянь-Цзюнь криво ухмыльнулся. — Мо Вэйюй, ты забыл, кто ты такой? Неужели так долго носил овечью шкуру, что совсем запамятовал о том, что у самого овечья кровь на губах не обсохла?

Раньше, чем последнее слово слетело с его губ, они вновь взмыли в воздух и сошлись в яростной схватке не на жизнь, а на смерть. Тасянь-Цзюнь стремительно поддел сапогом кипящую лаву, и раскаленные капли брызнули во все стороны. Но разве могли его уловки обмануть Мо Жаня? Сейчас он словно смотрелся в собственное перевернутое отражение, поэтому, прежде чем выпад Тасянь-Цзюня достиг своей цели, он с легкостью увернулся и отступил на шесть метров назад, так что жадно взметнувшееся бушующее пламя бессильно опало у его ног.

Они атаковали и отступали, стараясь двигаться так, чтобы противник не смог предугадать следующего приема. В считанные минуты эти двое сделали больше ста выпадов, и ни один так и не смог получить преимущества.

Лоб Мо Жаня покрывала испарина, Тасянь-Цзюнь тоже тяжело дышал. Нарезая круги, они не сводили глаз друг с друга, но все еще медлили, выбирая удачный момент для атаки.

Обильный пот проложил себе дорожку между густыми бровями Мо Жаня и, собравшись в капли, потек вниз по лицу.

Стиснув зубы, Мо Жань тихо процедил:

— В конце концов, ради чего ты все это делаешь?

— Долго объяснять. В мире этого достопочтенного уже не осталось того, кто способен разжечь пламя, но и ты оставь свои бредовые мечты единолично завладеть и держать в своих руках этот последний огонь.

— Ну так сам и поддерживай собственный последний огонь! — в гневе выкрикнул Мо Жань.

— Но этот достопочтенный не может заполучить его, — угрюмо сказал Тасянь-Цзюнь. — Кроме того, а есть ли какая-то разница между тобой и мной? Руки этого достопочтенного в крови, а ты, значит, чист? С какой стати этот достопочтенный должен во мраке одиночества влачить жалкое существование[3], пока ты можешь быть рядом с Ши Мэем, Чу Ваньнином и этими твоими до смешного нелепыми дядей и двоюродным братом… С чего вдруг это все твое?

[3] 醉生梦死 zuìshēng mèngsǐ «жить как во хмелю и умереть как во сне» — обр. в знач.: жить сегодняшним днем; влачить бесцельное существование.

Его слова так потрясли Мо Жаня, что он застыл, словно громом пораженный. Потребовалось время, чтобы он смог найти слова:

— Ты получил по заслугам.

— …

Мо Жань смотрел на самого себя из прошлой жизни, и те слова, что он часто произносил мысленно, но никогда не посмел бы произнести вслух, вырвались наружу:

— Все, что получил, ты сам растоптал… Ты своими руками погасил его.

Лицо Тасянь-Цзюня внезапно приобрело очень опасное выражение. Брови сошлись над переносицей, нос сморщился, внутри темной глади зрачков, казалось, плещется злобный водяной дракон. Он настолько вышел из себя, что даже не заметил, как стал говорить о себе в первом лице:

— Я его погасил? Смешно. Откуда тебе знать? А не он ли сжег меня?

— Ты даже не знаешь всей правды о том, что произошло, когда раскололись небеса!

— Мне и не надо знать, — мрачно ответил Тасянь-Цзюнь. — Мо Вэйюй, уже слишком поздно, и, думаю, так даже лучше. Пока он жив, этот человек — мой, и я буду крепко сжимать его в своем кулаке. Если он счастлив — хорошо, если недоволен — тоже неплохо, презирает меня — ну и ладно, ненавидит — ну и пусть! Все это не имеет значения, — помолчав, он добавил, — пока я могу видеть его.

У Мо Жаня перехватило горло. Его трясло от гнева и боли, от непомерного чувства вины, стыда и ужаса.

— Один раз ты уже погубил[4] его, — сказал он с легкой дрожью в голосе. — А теперь хочешь погубить самого себя и уничтожить его в этом мире… второй раз…

[4] 毁 huǐ хуэй — разрушать; ломать, губить; сжигать; уничтожать огнем.

Тасянь-Цзюнь тут же растянул губы в такой широкой улыбке, что стали видны глубокие ямочки на его щеках. Смерив Мо Жаня насмешливым взглядом, он ответил:

— Что значит это твое «уничтожить»? Разве ты не думал так же? Не важно, жив или мертв этот человек, — пока можно сжимать его в ладони, это не имеет значения.

Мо Жань закрыл глаза и, покачав головой, хрипло сказал:

— Ты заблуждаешься. Ты не должен так с ним обращаться… он… он правда относился к тебе лучше всех в этом мире.

— Это просто бред! — в один миг широкая улыбка на лице Тасянь-Цзюня стала натянутой. — Это он относился ко мне лучше всех в этом мире? А как же Ши Мэй? Образцовый наставник Мо, тебе не кажется, что ты смешон? Ведь очевидно, что сейчас ты должен беспокоиться совсем о другом человеке. Тот, кто всегда был ласков и нежен с тобой, никогда не презирал и не отвергал тебя — это Ши Минцзин. А ты убеждаешь меня, что Чу Ваньнин — лучший человек в мире? Ты сам-то хоть понимаешь, о чем говоришь?

— Человек, который не понимает, о чем говорит, — это ты!

Сейчас их тела были настолько близко, что духовные потоки с шипящим звуком сталкивались и бились друг о друга.

Глаза Мо Жаня покраснели.

— Он относился к тебе со всей душой, просто он слишком неловкий и зажатый, поэтому очень многие вещи… очень многие поступки совершал, не думая о последствиях: глупо шел напролом и после никогда не говорил тебе о том, что сделал. Очнись, человек, который тебе нравится, вовсе не Ши Минцзин. За эти годы сколько раз ты мечтал заняться любовью с Ши Мэем? Лежа в одиночестве на огромной постели в опустевшем Дворце Ушань, о ком ты думал?

— …Этот достопочтенный и не отрицает, что в ебле он страсть как хорош, — весьма прохладно ответил Тасянь-Цзюнь. — Ну и что с того? Он никогда не сможет заменить Ши Мэя.

Мо Жань понимал, что сейчас из уст Тасянь-Цзюня он слышит собственные слова из прошлой жизни, но от гнева кровь вскипела у него в жилах и, поднявшись к голове, загудела в ушах. До скрежета стиснув зубы, он процедил:

— Не смей оскорблять его.

Тасянь-Цзюнь хищно прищурился:

— А почему это ты теперь его так защищаешь? Снова с ним спутался?

— …

— В этой жизни ты тоже его трахаешь?

Его прищуренный взгляд напоминал взгляд изготовившейся к броску ядовитой змеи.

Духовная сила этих двух людей продолжала струиться неудержимым потоком. Их магическая мощь была настолько сильна, что большинство марионеток вэйци не смогли устоять на ногах, а некоторые даже, съежившись от боли, лежали на земле.

Тасянь-Цзюнь какое-то время в упор смотрел на Мо Жаня, после чего, чуть сощурившись, покосился на Чу Ваньнина и пробормотал:

— Образцовый наставник Мо, этот достопочтенный слышал, что в твоем мире Ши Мэй все еще жив, однако вот как ты к нему относишься.

В этот момент Мо Жань и сам не знал, что можно ответить тому, кто пришел сюда из другого мира через Врата Жизни и Смерти. Не мог подобрать слов, чтобы поспорить с тем, кто не знал того, что узнал он сам после того, как воскрес.

В конце концов он сказал:

— А ты сам? Сегодня ты пришел в мир, где Ши Мэй все еще жив. Однако, когда я вошел сюда, почему ты так крепко обнял моего Учителя и не желаешь его отпускать?

— Твой Учитель? — Тасянь-Цзюнь закатил глаза, всем видом демонстрируя, насколько смешно его утверждение. — Эй, тебе ли не знать, кем твой учитель приходится этому достопочтенному.

— …

— Не тебе решать, могу я обнимать его или нет.

Сейчас Мо Жань мог думать лишь о том, чтобы он отпустил Чу Ваньнина, поэтому сказал:

— Раз ты так уверен в своей правоте, то почему бы тебе не пойти к Ши Мэю?

— Ши Мэй — чистый и невинный человек, само собой, недопустимо его осквернять, — Тасянь-Цзюня не так легко было сбить с толку. Нарочито медленно и томно он протянул, — но Чу Ваньнин не такой. Он только выглядит высокомерным, неприступным, дерзким и самоуверенным, но стоит его хорошенько оттрахать, и сразу открывается его истинная блядская натура. Неужели ты забыл?

Мо Жань, никак не ожидавший, что он будет говорить в лоб о таких непристойных вещах, даже опешил от удивления.

Но самое ужасное, что теперь он и сам не мог подавить нахлынувшие воспоминания о лежащем под ним Чу Ваньнине, пытающемся сдержать рвущиеся из горла стоны. Более того, вопреки его желанию, он вспомнил о том, как в прошлой жизни, получив самую большую дозу сильнейшего афродизиака, Чу Ваньнин, в конце концов, сдался и подчинился желаниям своего тела. Обезумев от похоти, мокрый и липкий от пота и спермы, он сам насаживался на него, яростно совокупляясь с ним, словно потерявший разум дикий зверь.

Он не мог забыть чуть прикрытые веками глаза феникса, в глубине которых за влажной дымкой вожделения таились стыд и нежелание, расфокусированный взгляд и срывающееся с чуть приоткрытых губ частое сбивчивое дыхание…

Он резко закрыл глаза, а когда вновь открыл их, внутри словно разверзлась бездна, до краев наполненная огнем ярости:

— Я не такой, как ты! В этой жизни я все еще… я все еще…

— Ты все еще — что? — на этот раз ему и правда удалось удивить и озадачить Тасянь-Цзюня.

Сам он никогда не жалел Чу Ваньнина, поэтому совершенно не мог представить, что, занимаясь любовью, Мо Жань был способен сдерживать свою страсть.

Прошло довольно много времени, прежде чем по полному негодования смущенному взгляду своего противника, он, наконец, понял, о чем речь, и был поражен еще больше.

— Ты шутишь?

— …

— Неужели до сих пор ты с ним…

Мо Жань до боли стиснул зубы. Казалось, еще немного — и алое сияние наполненного до краев Цзяньгуя взорвет Зал Души Дракона.

Тасянь-Цзюнь вдруг расхохотался:

— Образцовый наставник Мо, ты меня просто убил наповал своими речами! Теперь и я думаю, что между нами нет ничего общего. Ты — это точно я? А?

Эти два человека вели себя будто две сцепившиеся псины: один словно бешеная собака, а другой как верный пес.

Бешеный, оскалившись, насмешливо лаял.

Верный стыдливо молчал, но упорно и твердо противостоял ему.

После того, как «верный пес» столкнулся с самим собой, несущим груз совершенных им в прошлом чудовищных преступлений, потерянное выражение его лица, откровенно говоря, выглядело весьма жалким и совершенно беспомощным.

В условиях ближнего боя без правил предугадать исход сражения было практически невозможно.

Кроме того, Тасянь-Цзюнь уже немного подустал и начал терять терпение.

— Ладно, — вдруг сказал он, — поиграли и хватит. Образцовый наставник Мо, сейчас ты познаешь, что есть истинное мастерство.

С этими словами он взмахнул рукой, и прежде послушно стоявшие в стороне марионетки Вэйци Чжэньлун бросились в бой. Мо Жань оказался зажат между молотом и наковальней практически без единого шанса выбраться.

— Это и есть твое истинное мастерство?

Воспользовавшись ситуацией, Тасянь-Цзюнь покинул поле боя и направился прямиком к Чу Ваньнину. Чуть повернув голову назад, на ходу он с ухмылкой ответил:

— Эти марионетки вэйци созданы этим достопочтенным и, естественно, являются частью его боевой мощи, так почему их своевременное использование нельзя назвать истинным мастерством?

Мо Жань видел, как Тасянь-Цзюнь поднял наполненный духовной силой Бугуй и окровавленным лезвием слегка похлопал Чу Ваньнина по щеке, после чего, крепко схватив его за подбородок, с приторно-слащавым выражением что-то сказал ему.

Не в состоянии это стерпеть, в припадке гнева Мо Жань напрочь забыл, что между Бугуем и Чу Ваньнином, похоже, существует какая-то странная связь, и громко крикнул:

— Бугуй!

Рукоять модао ярко засияла и совершенно неожиданно для Тасянь-Цзюня задрожала. Судя по всему, божественное оружие в самом деле начало колебаться и воспротивилось воле истинного владельца.

Бугуй не знал, кого ему слушать.

Удивленно приподняв брови, Тасянь-Цзюнь хмуро посмотрел на меч:

— Эй! Ты хочешь подчиниться его приказу?

Однако, стоило Чу Ваньнину услышать дребезжание меча, и он вдруг почувствовал, что его голова раскалывается от боли.

Разрозненные осколки старых постыдных грез поднялись из глубин его памяти и словно лавина накрыли сознание.

Багряно-алый полог, бьющий в нос резкий запах звериных шкур.

Переплетенные тела.

Тяжело больной, он стоит на коленях перед главным залом, слушая презрительный смех и насмешки дворцовых служанок.

Почувствовав, что с ним творится что-то странное, Тасянь-Цзюнь поднял руку и снял заклинание молчания:

— Что с тобой? – спросил он.

Чу Ваньнин не ответил. В этот момент боль стала настолько невыносимой, что, казалось, еще немного — и его голова просто лопнет…

Он видел, как тучи холодного пепла от сожженных тел заслоняют солнце. На фоне затянутого дымом серовато-зеленого неба стоит мужчина в черных одеждах с развевающимися на ветру рукавами, а вокруг него только мертвые тела и реки крови, только смерть и страдания.

— Учитель, — у обернувшегося мужчины было оскалившееся в злобной ухмылке лицо Мо Жаня.

В руке он сжимал какую-то отвратительно-скользкую ярко-красную вещь.

Присмотревшись, он понял… что этот трепещущий комок плоти был все еще бьющимся сердцем.

— Наконец-то ты пришел! Ты здесь, чтобы остановить меня?

Стоило ему слегка сжать руку, и сердце лопнуло, обнажив пронизанное сиянием духовное ядро, которое Мо Жань тут же впитал в свою ладонь.

Шаг за шагом он подходил к нему все ближе и ближе.

— Кто мог подумать, что после того как я полжизни был твоим учеником, в итоге мы все-таки не сможем избежать этого поединка.

— !..

Чу Ваньнин резко смежил веки. На его висках вздулись вены, вскипевшая кровь быстрее побежала по жилам.

По его изменившемуся лицу Тасянь-Цзюнь понял, что творится что-то неладное. Подняв руку, он дотронулся кончиком пальца до его щеки, затем приподнял за подбородок:

— Что случилось? Больно?

— …

Прикоснувшись, он почувствовал, что Чу Ваньнин слегка дрожит.

Окончательно растерявшись, ничего не понимающий Тасянь-Цзюнь, нахмурившись, сказал:

— Не могло это тебе так сильно повредить. С чего вдруг ты стал таким хрупким?

Заметив, что Чу Ваньнин продолжает молчать, он еще больше нахмурился и, похоже, хотел сказать что-то еще, но прежде чем успел заговорить, откуда-то снаружи послышался подозрительный треск. Услышав этот странный звук, Тасянь-Цзюнь даже немного переменился в лице:

— Кто-то силой проломил защитный барьер горы Цзяо?

Его взгляд был подобен молнии, он тут же повернул голову, но успел заметить лишь пронесшуюся мимо оранжевую тень. Нарушитель отличался потрясающим магическим потенциалом, однако его аура была подозрительно сумрачной, словно в зал влетел призрак, а не человек.

В мгновение ока Чу Ваньнин оказался у него в руках.

Мо Жань крикнул:

— Учитель!

Тасянь-Цзюнь:

— Ваньнин!

— …

Оба мужчины закричали в унисон и тут же замолкли, с ненавистью взглянув друг на друга. Но практически сразу же Мо Жань и Тасянь-Цзюнь снова повернули головы и уставились на парящего в воздухе незваного гостя в потрепанном монашеском облачении.

Великий мастер Хуайцзуй.

Лицо Хуайцзуя выглядело уже не так хорошо, как пять лет назад, однако, несмотря на изможденный вид, его взгляд не стал менее острым. Загадочные темные глаза этого человека, как и раньше напоминали поглощающее свет бездонное море, на поверхности которого легкую рябь сменяют бурные волны.

У Мо Жаня тут же отлегло от сердца. Он не знал, почему Хуайцзуй так неожиданно появился здесь, но раз уж этот человек когда-то вызвался использовать запретную технику Возрождения для воскрешения Чу Ваньнина, то и сейчас вряд ли будет вредить его учителю.

Но Тасянь-Цзюнь ни разу не видел Хуайцзуя, поэтому его лицо приобрело поистине угрожающее выражение:

— Эй, ничтожный плешивый осел, откуда ты взялся? Тоже хочешь стать врагом этого достопочтенного?

Хуайцзуй лишь мельком взглянул на него и снова посмотрел на Мо Жаня.

Похоже, он был не слишком удивлен появлению сразу двух Мо Вэйюев в одном месте, во всяком случае в эту минуту выражение его лица было скорее обеспокоенным, чем изумленным.

— Благодетель Мо, — поскольку здесь было слишком много лишних ушей, да и Тасянь-Цзюню нельзя было слышать его слова, Хуайцзуй взмахнул рукавом, чтобы использовать технику передачи звука на расстоянии, и следующая его фраза прозвучала прямо в ухе Мо Жаня. — Я не могу надолго задержаться здесь. Как можно скорее найдите меня на горе Лунсюэ[5], — сделав паузу, он добавил, — поспешите, это срочно.

[5] 龙血山 lóngxuè shān лунсюэ шань «гора кровь дракона».

Сказав это, он исчез также быстро, как и появился, словно порыв ветра, который не могли удержать ни марионетки Вэйци Чжэньлун, ни магический барьер горы Цзяо.

Мо Жань ясно видел, что один из марионеточных заклинателей успел поймать Хуайцзуя за плечо, но в следующий миг тело монаха уже переместилось далеко за пределы Зала Души Дракона, а в руке у того человека не осталось ничего, кроме холодного воздуха.

Тасянь-Цзюнь собирался броситься в погоню, но в этот момент с неба донесся пронзительный свист. Переменившись в лице, он смачно выругался и проворчал:

— Ну что там еще?

Нарастающий пронзительный свист все сильнее резал слух. Брови Тасянь-Цзюня сошлись на переносице, и на глазах Мо Жаня, несмотря на явное недовольство, он все же поднялся ввысь и, приземлившись у выхода из зала, напоследок ткнул в его сторону пальцем:

— Считай, тебе очень повезло. В следующий раз, как только появится возможность, мы с тобой вновь померяемся силами.

После этих слов он быстрым шагом направился к Платформе Призыва Души и исчез в тоннеле. Словно откатившийся бурный прилив, марионетки Вэйци Чжэньлун последовали за ним.

Эта жестокая битва закончилась также стремительно и внезапно, как началась.

Вслед за исчезнувшим Хуайцзуем пропал Тасянь-Цзюнь и его слуги, и в Зале Духа Дракона никого не осталось. Мо Жань решил последовать за своим двойником, но когда достиг Платформы Призыва Души, то успел увидеть только, как Наступающий на бессмертных Император прыгнул в центр той самой таинственной формации, после чего марионетки Вэйци Чжэньлун одна за другой последовали его примеру. В одно мгновение безбрежный мрак поглотил их всех.

Когда последний заклинатель вошел в магический круг, формация начала скручиваться и, быстро сжавшись, окончательно рассеялась. Ничего не осталось, лишь высоко в ночном небе ярко-сияла полная луна с словно вышитым по кайме алой нитью новорожденным полумесяцем.

Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти закрылись.

Под порывами северного ветра Мо Жань застыл посреди Платформы Призыва Души. Вглядываясь в безбрежную ночь, он видел царивший вокруг хаос, чувствовал, как его тело холодеет от ужаса, и еще долго не мог прийти в себя. Все случившееся сегодня казалось одним длинным кошмарным сном, но он знал, что это не так, и в глубине души ясно понимал, что это только начало.

Он… и правда был демоном, что умер, а потом возродился.

Некоторые вещи рано или поздно его догонят. Беги не беги — от себя не убежишь.

Чудовищные преступления, совершенные им в прошлом, были подобны острым мечам, подвешенным над его головой.

В конце концов, когда-нибудь его призовут к ответу и ему придется расплатиться жизнью, чтобы искупить свои грехи.

Словно наяву он увидел хищные глаза Тасянь-Цзюня, в которых, казалось, горело алое пламя:

— Искупить грехи? — с ехидной усмешкой спросил он. — Как это можно искупить? Ты и я — одно целое. Даже не мечтай, тебе никогда не отмыть всю эту кровь со своего тела.

Он снова увидел Сюэ Мэна из прошлой жизни и услышал его душераздирающий крик:

— Мо Вэйюй! Я хочу изрубить тебя на тысячу кусков! Даже после перерождения я не прощу тебя!

Он слышал жуткий визг брошенной в кипящее масло Сун Цютун и слова Е Ванси «в семидесяти городах Жуфэн не нашлось ни одного мужчины», видел решимость и тревогу на лице Сюй Шуанлиня, заслонившего собой Е Ванси…

— Отец!

Этот крик, словно острое шило, вошел в его уши.

Среди крови, что лилась рекой.

Среди бликов света и колышущихся теней пропахшего кровью прошлого в эпицентре вчерашнего кошмара он, наконец, увидел силуэт одного человека.

Белоснежно чистый и безмятежно спокойный.

Стоявший под яблоней мужчина чуть повернул голову. В ярком свете дня, приглушенном лишь тенями набегающих облаков, он слабо улыбнулся ему.

— Мо Жань.

— …

— Это я тебя подвел. В жизни и смерти я не буду винить тебя.

Мо Вэйюй упал на колени. После целой ночи кровопролитных сражений не только его одежда была в жалком состоянии, но и сам он был с ног до головы в крови. Под чистыми небом и яркою луной раздавленный и ошеломленный он на секунду замер, прежде чем, подобно ничтожному муравью, согнулся пополам и, дрожа всем телом, разрыдался в голос.

— Учитель… Учитель…

Задыхаясь от слез, он стенал:

— Это не так… это не я… прошу… умоляю… это же не я…

Я хочу вернуться назад, я мечтаю начать все сначала. Я готов заплатить любую цену, умоляю…

Я могу вырвать свое сердце, только не дайте мне умереть под именем Тасянь-Цзюня.

Я правда… правда больше не хочу быть тем человеком… умоляю…

Он подумал о Сюэ Мэне и Ши Мэе.

Он вспомнил ту связку засахаренных фруктов на палочке, которую в детстве вручил ему Сюэ Мэн, надменно поставив его перед фактом, что, нравится — не нравится, а съесть их ему придется.

Он вспомнил, как сегодня перед уходом Сюэ Мэн расплакался и, ухватив его за ворот одежды, попросил «брат, не лги мне».

Он вспомнил, как в юности Ши Мэй принес ему чашку горячих пельменей и произнес «А-Жань, у меня тоже нет родителей, с этого момента будем одной семьей, ладно?».

И как сегодня на Платформе Призыва Души ослепивший себя Ши Мэй заплакал кровавыми слезами и сказал «на самом деле, вы никогда меня не понимали».

А потом он подумал о Сюэ Чжэнъюне и госпоже Ван.

Он вспомнил, как они умерли в прошлой жизни — и исполненное лютой ненависти и жажды кровной мести лицо Сюэ Мэна.

Он подумал о Чу Ваньнине.

И у него вдруг перехватило дыхание.

Его пальцы так глубоко вошли в землю, что костяшки побелели, кожа лопнула и обнажилось мясо.

— Что делать… что же делать?!..

Словно потерявший надежду загнанный зверь, которого отхлестали кнутом так, что разошлась кожа и показалось мясо, он скорбно и отчаянно завыл.

Только теперь Мо Жань внезапно осознал: раньше он считал, что именно Тасянь-Цзюнь — лишний человек в этом бренном мире, но что насчет него? Почему не он? Он вдруг понял, что не знает, где в этом огромном мире та мирная гавань, что примет его, и если его старый друг по-прежнему там, кто сможет простить его здесь.

Он сам был лишним.

Свернувшись клубочком, он дрожал всем телом.

Обхватив себя руками, он выл и причитал.

Почти так же много лет назад на кладбище для нищих он лежал на гниющих останках своей матери.

Слезы лились ручьем. Он не знал, куда идти и где найти приют, где его дом и семья.

Сейчас он чувствовал себя даже более несчастным, чем в детские годы…

Он вдруг понял, что и сам теперь не может точно определить: Мо Вэйюй — кто это?

Тасянь-Цзюнь или Мастер Мо.

Седьмой кровный потомок рода Наньгун или подобранный второй молодой господин Пика Сышэн.

Злой призрак и нечестивый демон, чьим злодеяниям нет числа.

Добродетельный и праведный образцовый наставник.

Он внезапно рассыпался на осколки, каждый из которых имел настолько острые края, что их было достаточно, чтобы казнить его через «тысячу порезов», не оставив на теле ни одного живого места.

Мертвый.

Живой.

И все равно один человек.

— Я не Тасянь-Цзюнь, — бормотал он, чувствуя, как холод проникает до костей. На Платформе Призыва Души было слишком холодно. Он дрожал каждой косточкой и каждой частичкой своего тела. Слезы лились ручьем и капали на промерзшую землю. — Я не Тасянь-Цзюнь… Что же делать… Я правда не знаю, что мне делать… прости меня… пощади…

Но у кого он должен был просить прощения и пощады? У Чу Ваньнина? У самого себя из прошлой жизни? У бесчисленных неупокоенных душ безвинно погибших от его рук людей? В конечном счете ему оставалось лишь принять свою несчастливую судьбу неприкаянного скитальца без дома и семьи.

Никто не может простить его, и нет никого, кто пожалеет его и закончит все это.

Он закрыл лицо ладонями и, застыв между небом и землей среди пустоты и безмолвия этого мира, нашел в себе силы выдохнуть:

— В конце концов, что еще… что еще я могу сделать?..

Глава 236 - Гора Лунсюэ. Уход из жизни старого монаха

[1] 圆寂 yuánjì юаньцзи — будд. паринирвана (parinirvāṇa); уход из жизни буддийского монаха. Паринирвана — окончательная нирвана, после физической смерти существа, достигшего полного просветления — выхода за пределы цепи перерождений и разрушение всех физических и умственных скандх.

Покидая гору Цзяо, Мо Жань все еще был несколько не в себе. Словно лишенный души глиняный истукан[2], он молча шел вперед, глядя перед собой совершенно пустым взглядом.

[2] 泥塑木雕 nísùmùdiāo нисумудяо «вылеплен из глины, вырезан из дерева» — кукла из дерева и/или глины; обр. о внешнем виде человека, который лишился разума (сознания), ошеломлен чем-то, не реагирует на внешние раздражители.

Достигнув дорожной развилки, он в оцепенении замер.

Великая битва закончилась. На востоке поднималось солнце. Утренняя заря постепенно смывала остатки свинцовых белил, напоминавших о разгуле минувшей ночи. Остался лишь запах росы на траве и листьях, но и он, словно смытые поутру жирные румяна и пудра, медленно уплывал прочь под первыми лучами утреннего солнца.

Мо Жань повернул голову и посмотрел на возвышающиеся вдали величественные горные пики, а потом вновь на дорогу перед собой. Если направиться прямо, дорога приведет на Остров Линьлин, где его объяснений ждут дядя и Сюэ Мэн. Однако он не мог пойти туда, ему нужно было попасть на гору Лунсюэ.

В глубине души Мо Жань уже понял, что великий мастер Хуайцзуй знает гораздо больше, чем сам он может себе представить, иначе вряд ли этот монах остался бы таким спокойным и невозмутимым после того, как увидел Тасянь-Цзюня. Может быть, именно потому, что ему оставалось только гадать, что ждет его впереди, он все больше сомневался и не знал, как ему поступить.

На самом деле сейчас у него в голове царил полный хаос и не было никакого желания обдумывать свои подозрения, тем более, что, несмотря на охватившее его разум оцепенение, одно было совершенно ясно…

Он обязательно пойдет туда, потому что там был Учитель.

Гора Лунсюэ, в окрестностях которой и находился храм Убэй, раньше была местом, куда буддийские монахи поднимались для медитации[3], просветления и самосовершенствования[4], но теперь в этих горах люди все чаще сталкивались с запутывающими барьерными чарами. Пошла молва о том, что, если попытаться подняться на гору, можно натолкнуться на демоническое наваждение, долго ходить кругами и так заплутать, что потом не найти дорогу назад, поэтому со временем это место превратилось в безлюдную пустошь.

[3] 打坐 dǎzuò дацзо – сидячая практика (поза лотоса) для медитации и созерцания; «базовая практика» — Шаматха (пришла из Тибета). С санскрита переводится как «умиротворенное пребывание», включает контроль эмоций, успокоение ума, остановку внутреннего монолога, достижение безмятежности.

[4] 修禅 xiūchán сючань – медитация для достижения просветления. Дхьяна — «видение умом», «интуитивное видение», седьмая предпоследняя ступень восьмиступенчатой системы классической йоги, когда медитирующий уже не осознает, что медитирует и становится един с объектом своей медитации.

На своем мече Мо Жань совершил однодневный марш-бросок и на закате достиг подножья горы Лунсюэ. Он не ел и не пил целые сутки, так что совершенно обессилел. Увидев мирно текущий между кипарисами горный родник, он без раздумий подошел к нему и, зачерпнув сложенными ладонями чистую воду, начал умываться.

Сначала смылась грязь, затем кровь и, в конце концов, в подернутой легкой рябью прозрачной воде без прикрас отразилось его собственное лицо.

Это было далеко не безобразное лицо, но, всматриваясь в него какое-то время, Мо Жань почувствовал тошноту и невыразимое отвращение. Ударив ладонью по воде, он вдребезги разбил свое отражение, после чего закрыл глаза и, спрятав лицо в ладонях, начал остервенело его растирать, не обращая внимания на болезненные ощущения.

Есть ли в этом мире надежный способ, при помощи которого можно полностью отделить прошлое от настоящего? Есть ли такое оружие, которым можно вырезать из памяти эти отвратительно пахнущие воспоминания?

Может ли кто-то спасти его? Может ли кто-то сказать ему, что он не Тасянь-Цзюнь, что он просто Мо Жань, просто Мо Вэйюй и только?

Но когда он открыл глаза, водная гладь вновь успокоилась и оттуда на него с ненавистью и отчаянием взглянул все тот же мужчина.

Отступать некуда, у него не было иного пути.

Он поднялся и пошел в гору.

Когда Мо Жань добрался до середины склона, неожиданно опустился туман, да такой густой, что вытянешь руку — пальцев не разглядишь.

Сначала Мо Жань решил, что и правда столкнулся с демоническим наваждением, но, изучив этот странный туман, никакой темной силы не ощутил.

Сгущались сумерки. Солнце медленно садилось за горизонт, из лесной чащи слышался отдаленный плач кукушки. Начало холодать, последние закатные лучи потерялись в мглистой дымке, густая тень легла на поля и леса.

— Великий мастер?

В тумане его голос звучал немного глухо. Вытянув руки, Мо Жань начал медленно идти вперед.

— Великий мастер Хуайцзуй?

Никто не откликнулся.

Удивительное дело, хотя он карабкался на гору практически вслепую, на всем пути ему не встретилось никаких препятствий. Дорога была настолько гладкой, что жуть брала. В душе Мо Жаня зародилось подозрение, что некто, прячущийся в этому тумане, играет с ним, ожидая, пока он в сам войдет в расставленные для него сети.

— Есть здесь кто-нибудь?

Постепенно туман начал рассеиваться.

Пейзаж перед ним прояснился. Когда густая туманная завеса спала, он увидел покрытые кустарником и увитые лозой скалы.

Оказалось, что Мо Жань случайно вышел на открытое ровное место. Обернувшись, он увидел, что дорога, по которой он пришел сюда, все еще скрыта плотным туманом, и только в этом месте ярко сияющая луна и редкие вечерние звезды освещают покрытую жухлой растительностью и кустарником скалистую местность.

Он ступил на покрытую инеем чахлую траву и, пройдя еще немного, увидел одинокий силуэт.

Мо Жань на миг опешил, но тут же пришел в себя и бросился вперед:

— Учитель?! — взволнованно окликнул он.

Чу Ваньнин стоял на коленях спиной к нему перед гротом, вход в который скрывали цветы глицинии[5]. А перед ним, горестно потупив взгляд, молча сидел великий мастер Хуайцзуй.

[5] 紫藤 zǐténg цзытэн — глициния китайская, вистерия: лат. Wisteria sinensis.

— Учитель! Ты…

Он запнулся, увидев влажные ресницы и мокрое лицо Чу Ваньнина, когда тот чуть повернул голову.

— Что с тобой? — поразился Мо Жань.

Чу Ваньнин не смог ответить. Всю жизнь этот человек сдерживал себя. Внушающий трепет, величественный и суровый, с давних пор он стоял в одиночестве на недосягаемой для других вершине. Людям казалось, что он родился почтенным старцем и небожителем, поэтому никогда не был маленьким и слабым.

— Мо Жань…

На то, чтобы произнести эти два слова, он потратил все силы. Стоило ему открыть рот, и рвущиеся из горла рыдания было уже не сдержать. Прорвавшись между его губами, они полились через край неудержимым потоком.

Мо Жань подошел к нему и, встав на колени, крепко обнял:

— Что случилось? Почему ты плачешь?

С этими словами, склонив голову, он погладил Чу Ваньнина по волосам. Тело Чу Ваньнина было очень холодным, но теперь, когда он, наконец, нашел его и смог обнять, Мо Жань чувствовал что его сердце плавится от обжигающего жара.

Каждый час, каждая минута украденного им мира и покоя, каждое слово, сказанное Чу Ваньнином — все это было брошенной ему по ошибке милостыней Небес, и если уж у него появился шанс получить еще немного этой благодати, он не осмелился бы вновь отнестись к этому сокровищу с пренебрежением.

— Ладно, все хорошо, — несмотря на то, что сейчас сам он чувствовал себя таким уязвимым и беспомощным, Мо Жань крепко обнял Чу Ваньнина и, прижав к своей теплой широкой груди, попытался утешить. — Все хорошо. Это я. Я пришел. Я здесь.

Сказав это, Мо Жань поцеловал Чу Ваньнина в лоб. Только сейчас он заметил, что, несмотря на то, что мужчина в его объятиях пытается сдерживаться, тело его по-прежнему дрожит, а по щекам текут слезы. Крепко сжимая в руке полу его одежды, этот Чу Ваньнин как никогда был похож на того навсегда исчезнувшего Маленького Учителя из Персикового Источника.

Никто не рождается сильным, и Чу Ваньнин тоже когда-то был юным и слабым.

Сердце Мо Жаня похолодело, когда в его голове возникла смутная догадка. Обнимая, целуя и гладя по голове чуть дрожащего Чу Ваньнина, он посмотрел на великого мастера Хуайцзуя.

Этот старый монах сидел на огромной обледеневшей скале. Нахмурив брови, он спрятал за опущенными ресницами полуприкрытые веками глаза, взгляд которых был совершенно пустым и безжизненным. Чуть наклонившись вперед, Хуайцзуй словно бы хотел кому-то подарить зажатую в его руке цветущую ветку яблони. Но, похоже, тот человек отверг этот дар, так что большинство лепестков уже засохли и опали, и лишь на верхушке сохранилось несколько не увядших невзрачных цветов.

Монах Хуайцзуй погрузился в паринирвану.

Тело этого человека скрывало множество тайн и загадок, но, глядя на него сейчас, можно было сказать, что до последнего момента ему не удалось обрести покой и облегчение.

Застывшее на его лице выражение было очень болезненным.

Но куда большее неприятие вызывало то, что после смерти его лицо больше не было лицом молодого тридцатилетнего мужчины. Теперь он выглядел, как высохший с годами монах с морщинистой кожей. Кроме того, неизвестно почему так вышло, но если присмотреться, то на лице Хуайцзуя можно было заметить золотого червя, очень быстро поедавшего его плоть.

— Этот червь…

— Это праведный червь, — Чу Ваньнин, наконец, заговорил, но голос его звучал так надорвано и хрипло, что тревога Мо Жаня только усилилась. — Иногда люди, испытывающие отвращение к своей внешности, заключают с ним кровный договор. Праведный червь может изменить внешность своего носителя, взамен же в день его смерти пожрет все его тело.

Услышав, как он медленно выговаривает слова, изо всех сил пытаясь говорить ровным и спокойным тоном, Мо Жань не смог удержаться и обнял его еще крепче. Человек в его объятьях наверняка стоял здесь на коленях уже очень долго, так что его руки и ноги закостенели от холода.

С прошлой жизни до настоящего момента Чу Ваньнин был его маяком, указывающим путь в ночи[6]. Его яркое пламя рассеивало ночь Мо Жаня, по мере сил даря ему ощущение тепла и уюта.

[6] 灯塔 dēngtǎ — маяк, путеводная звезда; обр. светоч, пример для подражания, радость жизни.

Но сейчас, сжимая этого человека в своих объятиях, Мо Жань чувствовал, что он такой холодный, словно вырезан изо льда.

По-настоящему замерзший.

Его сердце сжалось от боли.

— Я здесь. Я здесь.

— Он уже давно просил меня прийти на гору Лунсюэ, — Чу Ваньнин выглядел до крайности измученным. Казалось, кто-то выкачал всю его горячую кровь, взамен наполнив его бесконечными страданиями и болью. — Он знал, что я не хотел говорить с ним лицом к лицу, не хотел слышать от него никаких объяснений, поэтому оставил послание для меня. Слова, что он написал в том письме, были предельно искренними и шли от сердца, но я был слишком высокомерен и упрям и не поверил ему… я подозревал его.

Мо Жань осторожно коснулся щеки Чу Ваньнина. Никогда прежде он не видел его таким.

Даже в прошлой жизни.

Это не могло не встревожить его, поэтому он поспешил спросить:

— Все-таки что произошло?

В ответ впавший в оцепенение Чу Ваньнин лишь снова повторил лишенным эмоций голосом:

— Я подозревал его…

Этот всегда такой невозмутимый, здравомыслящий и рациональный человек, в конечном итоге просто разбился вдребезги прямо у него на глазах.

Он был словно инкрустированный рогом дорогой лук, который вдруг треснул из-за натянутой до предела тетивы. Не в силах совладать с собой, такой отчаявшийся и такой жалкий, Чу Ваньнин дрожал в объятьях Мо Жаня, пытаясь съежиться еще больше, чем прежде. Железная выдержка человека, который полжизни жил, скрывая чувства, разлетелась на куски. Скорбь и печаль, что так долго копились в нем, наконец, прорвали плотину:

— Я давно должен был прийти сюда… Послушай я его и многих вещей не случилось бы: не умер бы Наньгун и Ши Мэй бы не ослеп. С самого начала было слишком поздно… все слишком поздно…

— Учитель.

— Если бы я прислушался к его словам в том письме, все было бы иначе…

Потребовалось время, чтобы Мо Жань смог хоть немного его успокоить. Наконец, Чу Ваньнин перестал плакать, но его взгляд оставался расфокусированным и пустым. Мо Жань сжал его пальцы и понял, что, несмотря на все усилия, не может их согреть, так же как не в силах унять сотрясающую его тело мелкую дрожь.

— Почему я не захотел снова довериться ему хотя бы раз?..

Мо Жань слушал молча. На самом деле, из-за того, что устроил Тасянь-Цзюнь, всю дорогу Мо Жань проигрывал в голове бесчисленные варианты этой встречи с Чу Ваньнином. Он успел придумать тысячи оправданий и приготовился снова и снова молить о прощении.

Однако, оказавшись здесь, обнаружил, что все это ему ни к чему.

Он и подумать не мог, что, когда они снова увидятся, все будет вот так.

— Он… еще он оставил свиток воспоминаний… — наконец, Чу Ваньнин начал успокаиваться. Коснувшись его щеки, Мо Жань почувствовал, что она холодная как лед. — Перед своим уходом он ждал, что ты придешь, чтобы самому передать его тебе.

Стоило ему услышать, что все это как-то касается его, и пальцы Мо Жаня одеревенели.

Свиток воспоминаний?

Что там будет написано? Что мог знать Хуайцзуй?

Мо Жань почувствовал, что его руки тоже заледенели, волосы встали дыбом, и холод вмиг проник до мозга костей.

Чу Ваньнин хрипло продолжил:

— Но он не мог больше ждать, его жизнь подошла к концу, — казалось, эти слова коснулись какого-то очень болезненного шрама в душе Чу Ваньнина. Нахмурившись, он замолчал.

Хотя, возможно, он просто боялся, что если скажет еще хоть что-нибудь, то опять сломается.

Чу Ваньнин прикрыл лицо рукой, пытаясь успокоиться. Потихоньку ему удалось вернуть свою выдержку, спокойствие, здравомыслие и достоинство. Он медленно собирал их по кусочкам, надевая на себя словно разорванную одежду.

В конце концов, этот человек не привык быть слабым.

Наконец, он поднял на Мо Жаня свои все еще влажные глаза и, вытащив из рукава свиток, вручил ему.

— Внутри все известные ему тайны.

С едва уловимой дрожью в голосе Мо Жань спросил:

— Он дал тебе посмотреть, что в нем?

— Я посмотрел.

Сердце Мо Жаня сжалось от страха.

Когда он заглянул в глаза Чу Ваньнина, на мгновение ему в голову пришла ужасная мысль.

Ему показалось, что Чу Ваньнин уже все знает.

Он принял свиток, намотанный на валик из темно-зеленого нефрита.

Ему вдруг стало так не по себе, что он крепко ухватился за пальцы Чу Ваньнина и ласково погладил их.

— Ваньнин…

— …

— Если тот человек на горе Цзяо… если бы его слова оказались правдой, ты бы смог возненавидеть меня?

Лицо Чу Ваньнина и до этого было очень бледным, а после его вопроса на нем не осталось ни кровинки, и даже сжатые губы немного посинели.

— Ты будешь ненавидеть меня?

На этот раз Мо Жань сжал его руку слишком сильно, настойчиво и даже немного грубо. Однако грубая сила его рук в корне отличалась от спрятанной под мягкими ресницами слезной мольбы.

— Будешь?

Чу Ваньнин покачал головой. Он не ответил на его вопрос, лишь, закрыв глаза, сказал:

— Посмотри свиток.

Свиток, что оставил великий мастер Хуайцзуй, оказался наполнен очень тяжелой негативной иньской энергией. Это не было похоже на работу заклинателей смертного мира, а скорее напоминало магию юйминь из Персикового Источника, с помощью которой они создавали свой иллюзорный мир.

С потаенной надеждой Мо Жань еще раз взглянул на Чу Ваньнина, после чего открыл узорчатый валик. Вырвавшееся из свитка нефритовое сияние собралось между его бровей, наполнив разум сменяющими друг друга картинами былых событий.

Унылый пейзаж горы Лунсюэ погрузился в беспросветный мрак. Из темноты послышался звук голоса Хуайцзуя, чей тяжелый вздох гулким эхом отозвался в ушах Мо Жаня.

— Мастер Чу, благодетель Мо, этот старый монах знает, что времени у него почти не осталось, но замечая, как быстро меняется мир, он предвидит, что за этой смутой придет великое бедствие. Если сейчас этот старик не сделает все возможное, чтобы предупредить вас о беде и не сможет поделиться с вами знаниями, с помощью которых вы окажетесь в силах помочь этому миру, то даже в чистилище будет испытывать сожаления и страдать от угрызений совести.

Голос ненадолго смолк, а затем медленно продолжил:

— Внутри этого свитка описание невообразимо ужасных событий давно минувших дней, а также ошибки этого старого монаха, которые невозможно скрыть. Полжизни этот ничтожный скрывал эти преступления, кроме того, был глупым, мелочным, ограниченным и поверхностным человеком. Учитывая двести бесцельно прожитых лет, можно по пальцам пересчитать счастливые дни, что я прожил в трезвом уме, да и совершенных мной добрых дел до слез мало. Всю свою жизнь я таил за пазухой вину[7], которую невозможно искупить. После моей смерти мне придется спуститься на Последний Круг Ада, где я буду обречен на вечные страдания без права на перерождение. Вот только в сердце моем по-прежнему живет эта излишне смелая надежда, что, посмотрев этот свиток, вы двое с отвращением не отвергнете этого старика и не посчитаете, что этот старый монах… хуже зверя.

[7] От переводчика: отсылка к взятому им имени 怀罪 huáizuì хуайцзуй — таить [за пазухой]/лелеять [в сердце] вину; тайный грех, сокрытие преступления.

Перед глазами Мо Жаня замерцал тусклый свет и начало проясняться. Он моргнул, и в следующий миг перед ним появились руины домов и старое дерево, над которым кружили вороны. Куда бы ни упал его взгляд, повсюду среди развалин птицы выклевывали глаза и потрошили животы мертвых людей.

Сначала он остолбенел от ужаса, а потом вдруг осознал, что эта картина ему очень знакома, вот только он никак не мог вспомнить откуда.

Со стороны городских ворот послышался стук копыт, а затем в облаке пыли показались тощие кони, несущие всадников с колчанами со стрелами на спине.

Один из молодых людей осадил коня и, соскочив с него, бросился к лежащему неподалеку трупу:

— Отец! Отец! — снова и снова взывал он.

Мо Жань ошеломленно замер, чувствуя, как по его спине пробежал холодок.

Это ведь… иллюзорный мир Персикового Источника?

Это сгорающий в пламени войны древний город Линьань?

Глава 237 - Гора Лунсюэ. Священное дерево Шэньму

[1] 神木 shénmù шэньму «священное дерево».

От переводчика: гигантские старые деревья, используемые как алтари для поклонения духам природы, обычно растущие в окрестностях буддийских и даосских храмов.

В отличие от событий в Персиковом источнике, на этот раз он был не участником, а просто сторонним наблюдателем, так что никто не мог его видеть. Он приблизился к всадникам и, склонив голову, посмотрел на горько причитающего над мертвым телом юношу.

Какая-то навязчивая мысль билась внутри его черепа, настойчиво пытаясь выбраться наружу, но он никак не мог ее уловить. От напряжения вены на висках начали болезненно пульсировать.

Вдруг от вмиг пробившего озноба все его тело покрылось гусиной кожей.

Теперь, когда перед ним снова возникла эта сцена, он ясно вспомнил, какую роль в падении города Линьань сыграл этот юноша... Он предал сына наместника префектуры — молодого князя Чу Сюня, чтобы воскресить своего отца из мертвых, и без раздумий пожертвовал жизнями людей целого города.

— Сяо Мань, мертвые не могут вернуться к жизни, не надо так убиваться. Нам нельзя тут задерживаться, нужно как можно скорее вернуться.

— Нет… нет… я никуда не пойду, я хочу вернуть папу… он... он ведь для меня пошел искать еду, поэтому и лишился жизни. Это все я виноват! Отец! Отец!

Мо Жань во все глаза смотрел на этого юношу.

Да кто же он такой?

Отец Хуайцзуя? Или…

Его взгляд упал на левую руку Сяо Маня, где между большим и указательным пальцем виднелась родинка размером с рисовое зернышко.

Он тут же вспомнил, что на руке великого мастера Хуайцзуя точно в том же месте была такая же родинка. Ошибки быть не могло.

Мо Жань ошеломленно замер.

В этот момент издали снова полилась неспешная речь:

— Я родился и вырос в городе Линьань. У меня не было ни отца, ни матери, так что конюх наместника префектуры взял меня на воспитание. Когда мне исполнилось четырнадцать, граница с Призрачным Царством была нарушена, небеса раскололись, и в Линьань пришла беда. В нашем доме не осталось ни хлеба, ни риса. Видя, как сильно я страдаю от голода, мой приемный отец рискнул отправиться за пределы города на поиски еды для меня, но к вечеру так и не вернулся.

Сердце затрепетало в предчувствии беды…

Неужели Хуайцзуй — тот самый живший двести лет назад юноша по имени Сяо Мань?!

Тихим голосом Хуайцзуй продолжил свой рассказ:

— На следующий день я отправился на поиски и нашел его тело за городскими воротами. Он был убит злым духами, живот вспорот так, что кишки вывалились наружу, глаза выклевали вороны. Эту сцену я не могу забыть и по сей день.

У Мо Жаня загудело в ушах. Он неохотно поплелся следом за Сяо Манем в пропахший кровью и залитый ею город Линьань, чтобы снова стать свидетелем Небесного Раскола и того, как Призрачный князь шантажом заставил жителей выдать Чу Сюня. Вновь переживая все эти печальные события, так же как и в первый раз, он был убит горем, охвачен скорбью и злостью на людей, чьи сердца так коварны и переменчивы.

Он вновь увидел, как в ту памятную ночь Сяо Мань умолял людей не расчленять труп его приемного отца, просил начальника стражи дождаться возвращения Чу Сюня в надежде, что он сможет сделать что-то, чтобы сохранить целостность тела самого близкого человека:

— Умоляю вас, подождите еще немного, скоро молодой господин вернется. Я сам буду следить за трупом, и если он начнет подниматься, конечно, я остановлю его, умоляю вас…

— Ты не сможешь помешать ожившему покойнику. Ты же должен понимать, что сейчас по-настоящему важно!

— Нет! Не расчленяйте его! Я прошу вас, не надо его расчленять!..

Дождь лил как из ведра. Стоя на коленях, Сяо Мань снова и снова бил земные поклоны. Кровь из разбитой головы залила все его лицо, но это не могло помешать начальнику стражи двора наместника грубо вырвать из его рук тело отца и выволочь его наружу. Люди плотным кольцом окружили труп, который мог подняться в любую минуту.

За их спинами Сяо Мань не мог видеть, что происходило дальше, но очень скоро на его глазах из-под ног людей потекла кровь. Проливной дождь почти мгновенно размыл ее, превратив в бледно-розовые струйки воды.

— В то время я был эгоистом и думал только о себе. Охваченный отчаянием и горем, я чувствовал лишь ненависть ко всем этим людям, поэтому я восстал против Линьаня и сам вызвался стать подручным Призрачного князя. Я хотел отомстить им.

Следуя за его повествованием, Мо Жань вновь увидел те сцены, что некогда уже потрясли его до глубины души.

Мать, пожирающую внутренности своего ребенка.

Жителей города, предающих своего героя.

Преклонив колени на грязных каменных ступенях перед городским храмом, сломленный Чу Сюнь, сгорбившись, горько рыдал.

Мо Жань видел, как не знающая жалости толпа ведет Чу Сюня в храм, чтобы наброситься на него, словно стервятники на падаль. Будто стая воронья, они окружили Чу Сюня и без колебаний пожертвовали его жизнью, лишь бы отсрочить собственную гибель, только бы выжить.

Он видел, как мертвый Чу Сюнь сам достал духовное ядро из своего сердца и отдал его тем немногим простым людям, что оплакивали его, велев им, не теряя времени, как можно скорее покинуть это место…

Сяо Мань тоже видел это.

— Впоследствии я отправился в Призрачное Царство. Живя в одиночестве, не счесть сколько раз я думал о трагедии молодого князя Чу, о сердце, что он отдал людям, и о том, что раньше… он был так добр к нам. Каждый раз, думая об этом, я не мог найти себе места и обрести душевный покой. Чем дальше, тем сложнее мне становилось оправдать себя и избежать приговора, что вынесло мне собственное сердце.

Хуайцзуй замолк.

А когда вновь заговорил, в его голосе прозвучало истинное страдание:

— Я — предатель.

Мо Жань не мог сказать, что почувствовал в этот момент.

Иногда между добром и злом всего лишь одно мгновение — миг, за который человек может нанести удар ножом. После он, в самом деле, может очень раскаиваться в содеянном, но что с того?

Назад пути нет.

— Вскоре я узнал, что после смерти Чу Сюня, его душа поселилась в Призрачном Царстве. При жизни Чу Сюнь был хорошим человеком, так что, хотя на пути совершенствования духа ему не удалось достигнуть вершины и, освободившись от бренной оболочки, стать небожителем, он мог бы спокойно войти в круг перерождений и в будущей жизни наслаждаться богатством, славой и почетом. Однако он не пошел на это. Из-за постигшего их бедствия переплетенные души его жены и ребенка были разорваны на множество частей, поэтому Чу Сюнь пошел к Владыке Ада Яньло с нижайшей просьбой, предложив обменять благословение своих трех жизней на свободу для его супруги и сына, но все оказалось не так просто.

В дальнейшем Мо Жань увидел, как, стыдливо прячась и стараясь не попасться Чу Сюню на глаза, Хуайцзуй бегает по всему загробному миру, пытаясь расспросить солдат и офицеров войска Призрачного Царства:

— А что там с теми двумя, женой и ребенком? Что в итоге сказал Яньло? Есть способ разделить их души, а потом собрать воедино каждую, чтобы они снова могли войти в круг перерождений?

— Вы можете придумать способ? Умоляю вас.

— Прошу вас, помогите молодому господину Чу Сюню придумать решение. Какую бы цену вы ни запросили, уверен, мы сможем договориться…

Солдаты Царства Мертвых лишь насмехались над ним:

— Здесь уже давно все наслышаны о твоих славных делах. Не ты ли помог Девятому Призрачному князю извести всю семью Чу Сюня? С чего это, стоило тебе попасть в загробный мир, ты вдруг изменился? Боишься, что Чу Сюнь станет демоном и придет поквитаться с тобой?

Мо Жань шел позади Хуайцзуя, наблюдая, как он умоляет и преклоняет колени перед множеством людей. Может и не следовало называть их людьми, ведь они были призраками, но, на самом деле, по природе своей люди и призраки одинаковы.

Как и говорил Чу Ваньнин, со временем душа человека может изменить темперамент и характер, вкусы и предпочтения, но, даже войдя в круговорот перерождения, ее духовная основа ничуть не изменится.

Хуайцзуй так активно выяснял, как жене и ребенку Чу Сюня снова переродиться, что очень скоро об этом узнал Девятый Призрачный князь.

В схватке с Чу Сюнем Девятый Призрачный князь потерял один глаз и уже давно затаил на него зло. Прослышав, что, страдая от чувства вины, его подручный Сяо Мань тайком пытается разузнать, как помочь старому хозяину, он не мог не прийти в ярость.

Девятый Призрачный князь отобрал у Хуайцзуя жетон, с помощью которого тот мог свободно перемещаться из призрачного мира в мир живых, и с позором прогнал в смертный мир, лишив права вечной жизни, что он когда-то получил как солдат войска Призрачного Царства.

— Вали обратно в мир живых. Когда аура призрачного мира, что осталась на тебе, развеется, ты тут же умрешь, и душа твоя попадет прямиком на Последний Круг Ада, где вечность будет страдать, не имея ни единого шанса на перерождение, — Девятый Призрачный князь мрачно уставился на Хуайцзуя единственным уцелевшим глазом. — Это и будет ценой, что ты заплатишь за то, что строил планы в отношении своего старого хозяина.

Мрак подземного царства исчез.

Мо Жань услышал шум дождя. Это и правда была весенняя морось, которая словно маслом смазала ярко-зеленые молодые побеги.

Он видел, что постригшийся в монахи Хуайцзуй прогуливается под весенним дождем.

— Когда я вернулся в мир людей, прошло уже сто лет. Пусть князь демонов и забрал мой жетон, но в моем теле по-прежнему осталась иньская энергия, поэтому в полночный час, когда темные силы особенно сильны, я мог возвращаться в Призрачное Царство. Вот только из-за наносимого телу вреда, задерживаться там мне было нельзя. На самом деле… я все еще очень боялся смерти, поэтому не осмеливался оставаться там надолго, и лишь когда мне действительно было необходимо найти зацепку, чтобы продолжить мое дело, я тайком пробирался в загробный мир.

Мо Жань слушал его печальный рассказ, наблюдая, как, опираясь на посох, Хуайцзуй, слушая дождь, в одиночестве бредет сквозь бамбуковую рощу. С бременем вины на плечах он шел мимо припорошенной снегом дикой сливы и лотосов, раскрывшихся навстречу теплому летнему дождю, через цветущие рощи и укрытые первым инеем багряные леса.

Пара за парой изнашивалась плетеная обувь.

Где бы он ни находился, Хуайцзуй продолжал искать и расспрашивать людей, надеясь найти хотя бы какие-то письменные упоминания о том, как подарить уничтоженным им душам матери и ребенка шанс переродиться.

— Это могло стать шансом на искупление хотя бы части моих грехов, — пояснил Хуайцзуй.

Скорее всего, услышав его, другие люди ничего не почувствовали бы, разве что-то кто-то мог счесть, что надежды Хуайцзуя до смешного нелепы, но от этих его слов на глаза Мо Жаня вдруг навернулись слезы.

Искупление.

Люди, что, совершив преступление, страстно желают искупить вину, похожи на выброшенную на берег рыбу, которая жаждет вернуться в воду.

Он был таким же, как Хуайцзуй.

Оба они не были хорошими людьми: с их рук капала кровь, а под ногами трещали разбитые черепа.

Как искупить свою вину?

Если использовать настолько преуспевшие в убийстве руки на благое дело и положить свою жизнь, чтобы наполнить высушенный пруд заслугами и добродетелью, можно ли перечеркнуть совершенные злодеяния? Хотел бы он, чтобы в людском мире все было так просто: добро и зло не были бы так похожи и благими деяниями можно было бы расплатиться за причиненное зло.

Но он знал, что это не так.

— Я бродил по белу свету почти сто лет, — со вздохом сказал Хуайцзуй. — За этот век я поддерживал всех, кто попал в беду, и протягивал руку всем страждущим, хотя и знал, что все это бесполезно. Сколько бы добродетелей ни было накоплено мной при жизни, после смерти я попаду на Последний Круг Ада, где мне суждено испить до дна чашу страданий. Но тогда я просто пытался облегчить груз вины на своем сердце, ведь если бы молодой князь все еще жил в этом мире, он бы наверняка… беспокоился и заботился о трудностях и бедах простых людей, разве нет?

Сто лет утекли как вода.

Мо Жань видел, как Хуайцзуй шел по горам и долинам, неся на спине слепого сироту, как, не чураясь тяжелого труда, помогал простым селянам в поле, как под светом еле чадящей плошки с маслом штопал старые одежды и пожертвовал все свои накопления на восстановление двух пострадавших от нечисти деревень.

— Господин Чу так и не вошел в круг перерождений. Как-то я сорвал ветку цветущей яблони и вспомнил, что его жене очень нравились эти цветы. Должно быть, тогда в голове у меня помутилось, но я впервые набрался смелости и спустился в подземный мир, чтобы один-единственный раз встретиться с ним. В результате, само собой разумеется, он не пустил меня на порог и приказал больше не приходить.

Возникла сцена с исхудавшим силуэтом Хуайцзуя посреди улицы призрачного города.

К этому времени его спина уже сгорбилась от прожитых лет.

— Я не осмелился вновь тревожить его душу и впредь никогда больше не появлялся перед ним, однако он не выбросил ту связку цветущих веток яблони. Думаю, это была одна из тех вещей смертного мира, что была дорога его сердцу. В загробном мире такого не встретишь, поэтому я стал отправлять ему эти сорванные ветви через других людей. Я надеялся, что так его ненависть ко мне станет хотя бы немного меньше... А позже я прознал, что, если дождаться счастливого дня и часа, душу госпожи Чу можно будет восстановить. Что же касается частей души маленького господина, они оказались настолько раздроблены, что скорее небо провалилось бы в подземный мир, чем у него появился бы шанс родиться вновь. Когда после долгих поисков и расспросов я узнал об этом, то ощутил еще большую вину. Я без конца мучился угрызениями совести и изводил себя… вплоть до того дня, когда ко мне попала одна вещь.

Лунная ночь в горах весной, гладь реки укрыта туманом.

Хуайцзуй сидел под навесом в лодке. В водной глади отражался тусклый свет фонаря рыбацкой джонки и сияние, исходившее от предмета, который он держал в руках.

Мо Жань подошел и сел рядом с Хуайцзуем. Присмотревшись, он понял, что в руках у того кусок дерева. Однако выглядело это дерево очень странно, разительно отличаясь от всех прочих. Ветви и стволы других деревьев покрыты шершавой древесной корой с тонкими прожилками, а это — нет.

Странный кусок дерева размером с ладонь имел очень гладкую и нежную кору, от которой распространялось слабое свечение. Даже несмотря на то, что все происходило в мире грез, Мо Жаню показалось, что он способен ощутить исходящий от этого дерева нежный аромат.

Священное дерево Яньди-шэньму[2].

[2] 炎帝神木 yándì shénmù яньди шэньму — священное дерево огненного императора (божественного земледельца Шэньнуна); 炎帝 yán dì «огненный император» — Шэньнун: миф. божественный земледелец, покровитель земледелия и медицины.

— !.. — Мо Жань широко раскрыл глаза, недоверчиво разглядывая этот небольшой кусок сияющей в темноте ветки.

Это… священное дерево Яньди-шэньму?!

Люди говорили, что на самом краю Восточного моря, там, где не ступала нога человека, тысячи лет растет священное дерево. Неужели это оно? Прожив две жизни, после нескольких лет странствий по миру, разве мог Мо Жань не знать легенду о Яньди-шэньму?

То, что может оживить мертвеца, одев плотью мертвые кости.

То, что можно превратить в священное оружие, с которым даже самое прославленное божественное не сравнится.

И даже то, что может помочь обычному человеку выйти из круговорота перерождений и без страданий вознестись на Небеса, обретя вечный статус бессмертного небожителя.

Ясное дело, что Хуайцзую также были известны все эти слухи:

— Священное дерево не имеет души, но может взрастить духовное ядро, — тихо сказал он. — Так почему мне не использовать его, чтобы вознестись и стать небожителем?.. С ним мне не придется бояться вечных адских мук и я, наконец, смогу освободиться от всего мирского.

Мо Жань внезапно вспомнил, что говорили в народе о Хуайцзуе.

Люди судачили, что он отверг приглашение подняться в Небесное Царство, и решил до конца своих дней остаться в смертном мире.

Может, все дело в том, что ему не удалось совершенствоваться при помощи священного дерева Яньди? Неужели он потерпел неудачу?

— Да, все именно так… я и правда думал использовать этот кусок священного дерева для себя. Какое-то время мне даже казалось, что это воля Небес. Я почти поверил, что получил прощение свыше, что Небеса сжалились надо мной и, не желая, чтобы после смерти я мучился в Аду, дали мне шанс, послав эту частицу священного дерева.

Сидя под навесом в рыбацкой джонке Хуайцзуй нежно провел рукой по кусочку священного дерева. В глазах его смешались страстное желание и смятение. Все эти противоречивые эмоции отразились не только на его лице, но и в голосе, что гулким эхом отдавался в ушах Мо Жаня.

— Но когда-то в одном древнем свитке я прочел, что Яньди-шэньму и земля Нюйвы[3] по сути своей одно, поэтому из этого куска священного дерева можно создать живого человека.

[3] 女娲遗土 Nǚwā yí tǔ Нюйва иту «земля [выброшенная грязь] нюйвы» или «реликвия нюйвы». Нюйва — одна из великих богинь китайского (даосского) пантеона, создательница человечества, избавительница мира от потопа, богиня сватовства и брака.

Глава 238 - Гора Лунсюэ. Без души

— Что?!

Мо Жань был так потрясен, что даже отступил на полшага назад. Если бы в этой сцене из воспоминаний он не был просто бесплотным духом, то сейчас перевернул бы плетеную корзину для рыбы и сбил натянутые на бамбуковые палки сети…

Из Яньди-шэньму можно воссоздать живого человека?

— Священное дерево Яньди, бесплодная земля Нюйвы, цинь Фуси — три артефакта, которые были изготовлены из самой чистой духовной энергии тремя легендарными властителями[1] при сотворении мира. Согласно преданиям, первые бессмертные небожители были созданы тремя властителями именно из этих артефактов. Имея кусочек священного дерева Яньди, даже не обладая духовными силами и талантом божественного Шэньнуна, при желании можно было без особого труда создать человека. Подобно матери Тунтянь Тайши[2], после его смерти воссоздавшей его тело из корня лотоса, я твердо решил из этого куска священного дерева вырезать маленького сына князя Чу.

[1] 三皇 sānhuáng — миф. три властителя. Мифологические персонажи из древнекитайского эпоса: Фуси (легендарный первый император Китая, изобретатель китайской иероглифической письменности), Шэньнун (покровитель земледелия и медицины) и Хуанди [Суй Жэнь] (основатель даосизма и первопредок всех китайцев).

[2] От переводчиков: вероятно, здесь упомянут «Третий Принц Лотоса» Нэчжа [Нежа] (哪吒).

Мо Жань лишь почувствовал, как все закружилось у него перед глазами. Ему стало дурно.

Вырезать из дерева… сына князя Чу… ребенка с внешностью Чу Ланя?

— Я хотел вернуть сына своему благодетелю, — пояснил Хуайцзуй.

Мо Жаню показалось, будто что-то встало поперек его пересохшего горла. Потребовалось время, чтобы он смог выдавить:

— Это невозможно…

В новой сцене свитка воспоминаний в храме Убэй ударил вечерний колокол, сгущались сумерки и мгла надвигалась со всех сторон.

Словно вернувшиеся в родное гнездо уставшие птицы, монахи в своих трепещущих на ветру просторных одеждах с широкими рукавами спешили спуститься по галерее.

Великий мастер Хуайцзуй сидел в зале для медитаций. За плотно закрытыми окнами и дверями компанию ему составлял лишь одинокий голубой свет масляной лампы, да статуя Будды[3]. Снова и снова Хуайцзуй резал по дереву и полировал. Естественно, он не был настолько самонадеян, чтобы сразу вырезать человека из Яньди-шэньму, и прежде создал множество деревянных статуэток из обычного дерева. Он усердно практиковался, пока ему не удалось в точности воплотить сохранившийся в его памяти образ Чу Ланя.

[3] 青灯古佛 qīng dēng gǔ fó цин ден гу фо «голубой свет масляной лампы и древний Будда» — обр. одиночество верующего.

В этот вечер Хуайцзуй, наконец, бережно взял в руки кусок священного дерева Яньди. Он очень долго осматривал его, прежде чем осторожно сделал первый аккуратный надрез.

Парящая в воздухе древесная стружка, опускаясь на пол, тут же рассыпалась золотой пылью.

Он старался изо всех сил, каждым надрезом воссоздавая образы пары умерших людей, что как живые стояли у него перед глазами. Десятилетия его долгой жизни опали под резцом, словно древесная стружка, открыв так долго скрытое в голове старого монаха и грозящее сломать ему шею чувство вины за совершенный когда-то страшный грех.

— В тот день я затворился в храме и провел в уединении пять полных лет, прежде чем, наконец, закончил вырезать Чу Ланя.

Все еще не отошедший от шока Мо Жань подошел к Хуайцзую и увидел, как тот, сделав последний надрез, медленно опустил резец и кистью смахнул остатки древесной пыли.

Дрожащей рукой старик погладил вырезанное лицо маленького господина, его одежду и заколку. Разрыдавшись, он упал на колени и принялся снова и снова кланяться деревянной статуе.

Мо Жань в оцепенении уставился на маленькую деревянную копию человека на столе.

Тело, вырезанное из священного дерева Яньди острым ножом вины и раскаяния.

Совсем крохотное, но с внешностью Чу Ваньнина в детстве.

Этим поздним вечером в сумерках раздавалось эхо колокольного звона. Между небом и землей осталась лишь полоска пламенеющего заката. Словно алая капля крови, последний луч солнца просочился через оконный переплет и осветил поверхность стола.

Предзакатный благовест разнесся по всему храму. В наружном дворе монахи жгли хвою сосны и ветки кипариса. В насыщенном пряном аромате дыма все еще ощущались горечь и холод.

С ночью порог храма переступили тишина и покой[4].

[4] 安宁 ā

От переводчика: отсылка к имени 楚晚宁 Chǔ Wǎ

С последним ударом большого колокола стоящий перед статуей Хуайцзуй тихо прошептал:

— Тогда так тебя и назову, Чу Ваньнин!

Он прокусил себе кончик пальца. Стоило капле крови, наполненной духовной энергией металлической природы, упасть на дерево, и вся комната в один миг наполнилась ярким сиянием.

У находящегося в эпицентре этого сияния Мо Жаня затрепетали ресницы. Он попытался прикрыть глаза, однако веки его тоже начали дрожать. Он старательно пытался что-то рассмотреть в этом потоке света, но из-за наполнивших глаза слез яркое сияние ослепляло, и все выглядело таким размытым, что невозможно было ничего разглядеть.

Чтобы избежать этой пытки, Мо Жань крепко зажмурил глаза и вдруг подумал…

Если Чу Ваньнин уже обо всем этом знает, как сильно, должно быть, сейчас болит его сердце?

Не живой человек.

Без отца и матери.

Всего лишь кусок сухого дерева и капля крови.

Больше тридцати лет он жил в неведении, застряв между небом и землей.

— Священное дерево не имеет души. После того как я пролил на шэньму каплю своей крови, деревянная статуя в самом деле стала человеком, превратившись, как я и хотел, в полное подобие маленького господина Чу Ланя. Впоследствии я оставил его при себе, взращивал в храме, а потом принял как личного ученика. Со временем он подрос и начал расспрашивать меня о своем прошлом и откуда он.

Мо Жань увидел маленького Чу Ваньнина, который сидел рядом с Хуайцзуем и, уплетая танхулу, спрашивал у него:

— Учитель, ты все время говоришь, что вытащил меня из снега у дороги. Так откуда ты возвращался, когда меня нашел?

Взгляд Хуайцзуя устремился на далекие горные вершины. На миг потеряв самообладание, он тихо выдохнул лишь одно слово:

— Линьань.

— Поэтому я уроженец Линьаня?

— Да.

— Но я никогда не покидал храм и понятия не имею, на что похож Линьань, — Чу Ваньнин выглядел немного расстроенным. — Учитель, я хочу спуститься с горы и посмотреть на внешний мир. Я… хотел бы увидеть Линьань.

Призрачный образ постепенно побледнел и пропал вместе с Храмом Убэй. В следующей сцене яркое сияющее солнце озаряло летний пейзаж Цзяннани.

Стоял июнь — время, когда цветущие лотосы радуют глаз свежей прелестью и совершенством форм, сбивая с ног своим ароматом. Маленький Чу Ваньнин, который на вид был даже младше Ся Сыни, подпрыгивая, топал по брусчатой дорожке из голубовато-серого известняка, а Хуайцзуй неспешно следовал за ним.

— Ваньнин, иди медленно. Осторожнее, не упади.

Чу Ваньнин рассмеялся и обернулся.

Мо Жань никогда не видел настолько нежного, наивного, беззаботно улыбающегося лица.

— Хорошо, я подожду Учителя.

В то время Чу Ваньнин носил скромное темно-серое одеяние послушника. Он еще не принял постриг, поэтому его волосы были убраны в маленький пучок, прикрытый на макушке листом лотоса. Сочный зеленый лист, на котором словно изысканное украшение поблескивали капли росы, оттенял лицо Чу Ваньнина, делая его еще более чистым, ясным и живым.

Поравнявшись, Хуайцзуй взял его за руку:

— Ладно, на озеро Сиху мы посмотрели, куда теперь ты хочешь пойти?

— Может, пойдем, съедим что-нибудь вкусное?

— Тогда… — Хуайцзуй на миг задумался, — пошли в город.

Когда, взявшись за руки, они вошли в город, Мо Жань шел рядом с ними. Он смотрел на лист лотоса на макушке маленького Чу Ваньнина, который росточком не достигал ему и до колен, и его сердце трепетало от переполняющих его нежности, любви и грусти.

Хотя Мо Жань прекрасно знал, что не сможет коснуться человека в иллюзорном мире, он все-таки протянул руку и погладил Чу Ваньнина по голове.

— А?

Неожиданно, как только Мо Жань прикоснулся к нему, ребенок остановился.

— Что такое? — мягко спросил Хуайцзуй.

Чу Ваньнин запрокинул голову, и в его ясных глазах, словно в горном роднике, отразился солнечный свет. Когда взгляд этих кристально чистых глаз обратился прямо на Мо Жаня, он почти испугался. Несколько секунд он слышал лишь, как бешено колотится его сердце и стремительно бежит по венам кровь.

Он понимал, что это невозможно, но втайне все же надеялся…

— Что это?

Чу Ваньнин легко и беззаботно отпустил руку Хуайцзуя и, повернувшись в сторону Мо Жаня, пошел прямо к нему.

Мо Жань чувствовал, что груз на его душе становится все тяжелее. Никогда прежде он не видел такого беззаботного и ясного выражения на лице Чу Ваньнина. Не сдержавшись, он нагнулся и, не в силах и дальше сдерживать свои чувства, развел руки, желая прямо сейчас крепко обнять его.

Но Чу Ваньнин просто прошел сквозь него.

Мо Жань на миг оцепенел. Обернувшись, он увидел, что ребенок за его спиной уже подошел к лавке, торгующей сладостями, и, запрокинув голову, наблюдал, как продавец открывает бамбуковую корзину, из которой вверх поднимается нежный пар. Внутри корзины лежали нежно-розовые цветочные пирожные — хуагао[5].

[5] 花糕 huāgāo «цветочный бисквит»: традиционное пирожное к празднику Двойной Девятки (Хризантем), который приходится на 9-е число 9-го лунного месяца.

В глубине души Мо Жань испытал облегчение, но ему на смену тут же пришло некоторое разочарование.

Конечно, это было всего лишь совпадение.

Вслед за Хуайцзуем Мо Жань подошел поближе. Увидев Учителя, Чу Ваньнин с улыбкой сказал:

— Учитель, эти пирожные на вид очень вкусные.

— Хочешь попробовать?

— А можно?

На лице Хуайцзуя появилось отрешенное выражение:

— На самом деле, они нравятся вам обоим…

Услышав его слова, Чу Ваньнин широко раскрыл глаза и простодушно спросил:

— Кому нравится?

Хуайцзуй сжал губы, а потом сказал:

— …Не важно. Учитель просто вспомнил о старом друге.

Он купил целых три цветочных пирожных из клейкого риса, а после задумчиво наблюдал, как Чу Ваньнин откусил сразу большой кусок. Поднявшийся от пирожного пар на миг размыл его детские черты.

Подобно бурной реке, события прошлого захлестнули старого монаха.

Хуайцзуй тихо вздохнул и закрыл глаза.

Вдруг кто-то потянул его за рукав. Опустив голову, он увидел разломанное пополам пирожное с видневшейся внутри мягкой и нежной начинкой из бобовой пасты, от которой шел горячий и ароматный пар.

— Большая половина для Учителя, меньшая половина мне.

— Почему мне отдаешь больше?

— Учитель выше, ему надо больше есть.

Мо Жань смотрел, как Хуайцзуй берет у него пирожное, а потом они вместе едят и болтают рядом с лавкой сладостей. Стоя рядом с ними под ярким солнцем Линьаня, он едва заметно улыбнулся.

Так больно.

Он снова почувствовал, как в его сердце любовь струится и плещется, словно весенний родник. Столкнувшись с таким Чу Ваньнином, разве можно было не смягчиться и не полюбить его?

Это был самый милый и послушный, самый лучший ребенок на свете.

Яркий солнечный свет перед его глазами снова померк.

На этот раз новый фрагмент воспоминаний возник не сразу. Стоя в кромешной тьме, Мо Жань почувствовал, как в его уши проникает печальный и бесплотный, как душа покойника, голос Хуайцзуя:

— С утра до позднего вечера я был рядом с ним. Я обучал его писать и читать, давал ему духовные наставления, учил рассуждать и искать истину. Но больше всего меня заботило его совершенствование и обучение магии... ведь я не забыл, что создал этого ребенка для того, чтобы в итоге вернуть его моему благодетелю. С самого начала я планировал отвести Чу Ваньнина в призрачный мир, когда он подрастет, и его созревшее тело и дух смогут выдержать это.

Хуайцзуй сделал паузу, а когда продолжил, голос его стал еще более низким.

— После только и останется, что вплавить остатки поврежденной души Чу Ланя в его тело.

Мо Жань: — !..

Хуайцзуй хрипло продолжил:

— В то время я не считал это неправильным. Что такое Чу Ваньнин? Он ведь не настоящий живой человек, а всего лишь кусок дерева, вырезанная мной статуэтка. Да, я дал ему жизнь, научил его жить как человек, но, в конце концов, кровь, что течет в его теле — не настоящая, так же, как кости и плоть, что их покрывает — не настоящие мясо и кости.

Мо Жань с самого начала принял все это близко к сердцу, а услышав рассуждения Хуайцзуя, не в силах сдержаться, закричал:

— Это не так!

Но какой в этом толк?

Хуайцзуй не слышал его возмущенного крика. Голос старого монаха, словно стремительный водоворот, затягивал Мо Жаня все глубже в эту темную воронку боли и страданий.

— Чу Ваньнин лишний. Ему не суждено было родиться и жить, у него нет души.

— Это не так! Почему у шэньму нет души? Он живой, у него есть душа! Он не подделка под человека! Он ни на кого не похож! — внутри иллюзии Мо Жань выл и рычал, словно загнанный зверь. — Хуайцзуй, ты же растил его, каждый день видел его… разве он не живой человек? Он, ты и я — какая между нами разница?

Однако Хуайцзуй, словно читая сутры перед Буддой, по-прежнему отрешенно вел тихую беседу с самим собой. Заученные и повторенные тысячи раз слова непрерывным потоком лились с его губ, и даже сам он вряд ли мог точно сказать, действительно ли искренне воспевает Будду или всего лишь пытается заглушить невыносимую боль, что терзает его онемевшее сердце.

— Я вырезал это тело для Чу Ланя, и только когда душа Чу Ланя войдет в него, Чу Ваньнина можно будет считать настоящим человеком.

От ужаса у Мо Жаня волосы встали дыбом. Он не знал, что случится дальше, но чувствовал, что вот-вот сойдет с ума. Почти обезумев, он бросился бежать, но вокруг него была лишь темнота без намека на выход. Очень скоро его собственное тихое бормотание превратилось в вопль:

— Нет! Ты не можешь уничтожить его! Хуайцзуй, внутри этого тела есть душа, на самом деле он личность, самый что ни на есть живой человек!..

Мо Жань упал на колени.

И внезапно понял, что того, что может случиться сейчас, он боится даже сильнее, чем разоблачения всей правды о его предыдущей жизни.

Он боялся, что следующее, что он увидит, это как Хуайцзуй заберет Чу Ваньнина в подземный мир, вскроет ему грудь и соединит его духовное ядро с душой Чу Ланя.

А что тогда будет с настоящим Чу Ваньнином?

Чу Ваньнин — шэньму, даже если его дух войдет в колесо бытия[6], то куда такой кусок разбитого в щепу дерева сможет попасть?

[6] 六道轮回 liù dào lún huí «шесть кругов жизненных перевоплощений» — 6 путей реинкарнации для разных видов жизни: ада, голодных духов, животных, асуров, человеческий и небесный.

От переводчика: шэньму не является ни человеком, ни богом (хотя вот тут можно поспорить), ни демоном и т.д., а значит не может войти ни в один из кругов реинкарнации.

На небе и на земле, за облаками и в подземном мире… нигде его не примут.

— Нет… Хуайцзуй… ты не можешь... — Мо Жань содрогнулся от ужаса. Кровь отхлынула от его лица, а губы побледнели до мертвенной синевы. — Ты не можешь…

Как это не имеет души?

Как это не живой человек?

Этот улыбающийся малыш с зеленым листом лотоса на макушке, что вприпрыжку бежит по дороге.

Этот ребенок, что так бережно разломил пирожное, чтобы отдать больший кусок Учителю, а себе взять тот, что поменьше.

Он еще так мал, но по сравнению со множеством людей, такой любящий и добросердечный, такой необычайно яркий и любознательный.

Он не хуже любого, кто изначально был создан из плоти и крови, его жизнь ничем им не уступает и не менее важна.

Так почему он не человек?..

Однако отчаянные мольбы и крики Мо Жаня не могли достигнуть сознания Хуайцзуя.

Этот человек сто лет носил на душе камень вины. Он чувствовал, что в огромном долгу перед родом Чу Сюня и прошел через бесчисленные трудности и лишения, чтобы сваять такое праведное тело, так как он мог теперь отказаться от него?

— День за днем Чу Ваньнин медленно подрастал. Он был бренным телом для воскрешения Чу Ланя, и я заботился о его здоровье и благополучии в сто раз больше, чем о себе самом. Поэтому за все эти долгие годы, за исключением тех нескольких месяцев, что мы провели в Линьане, когда ему было чуть больше пяти лет, он больше и шагу не сделал за пределы храма Убэй.

Хуайцзуй вздохнул и продолжил:

— Порой я задумывался о том, что показал ему слишком мало красот этого прекрасного смертного мира. Он дожил до четырнадцати лет, но так и не побывал нигде, кроме Линьаня. Круглый год, с весны до осени, он не видел ничего, кроме маленького кусочка неба и земли Храма Убэй.

Перед глазами Мо Жаня, наконец, опять просветлело.

Это была лунная ночь. Первое, что увидел Мо Жань, это стоявшего у дверей комнаты для медитаций Хуайцзуя, взгляд которого был обращен на внутренний двор храма.

Под похожим на серебристый иней светом луны Мо Жань тоже вышел из храма и увидел упражняющегося в фехтовании четырнадцатилетнего Чу Ваньнина. Ветер кружил сорванный яблоневый цвет. Среди парящих лепестков танцующий с мечом под холодным светом луны одетый в белое юноша казался изгнанным в бренный мир небожителем.

Вместе со свистом разрезающего воздух меча не желавший рассеиваться голос Хуайцзуя продолжал звучать в ушах Мо Жаня:

— Однако я также думал, что не так уж плохо, что он видел совсем немного. Мир людей полон невзгод и лишений, и если уж этому духу священного дерева суждено прожить всего лишь десять с небольшим лет, прежде чем его заменит душа Чу Ланя, так пусть он проживет их легко и свободно, с чистым сердцем и спокойным разумом, не познав страданий смертного бытия. Разве это не было бы правильнее и милосерднее?

Закончился танец с мечом.

Сорванные лепестки опустились на землю.

Чу Ваньнин отвел руку с мечом за спину и, подняв два пальца другой руки перед собой, сосредоточился на выравнивании дыхания.

Успокоив слегка учащенное дыхание, он поднял голову и, увидев, что Хуайцзуй смотрит на него, улыбнулся.

Вечерний ветер взлохматил его челку, и теперь она лезла на глаза и щекотала его лицо. Он легонько подул, пытаясь убрать непослушные волосы, которые продолжали щекотать его щеки, но это было явно бесполезно, и в итоге, чтобы привести их в порядок, ему пришлось провести по ним рукой. Когда, оглянувшись, он увидел Хуайцзуя, в черных как смоль, раскосых глазах феникса была улыбка.

Мо Жань стоял в той же стороне, что и Хуайцзуй, и видел то же, что и он.

— Учитель.

— Хм, неплохо, — Хуайцзуй слегка кивнул. — Подойди, я посмотрю, насколько хорошо ты усовершенствовал свое духовное ядро.

Чу Ваньнин без всяких сомнений тут же подошел к нему и, закатав белоснежный рукав, протянул руку своему наставнику.

Проверив его духовные потоки, Хуайцзуй сказал:

— Оно очень мощное, но все еще немного нестабильно. Больше тренируйся и к зиме ты сможешь достигнуть совершенства.

— Большое спасибо, Учитель, — с улыбкой ответил Чу Ваньнин.

Возможно, Мо Жаню только показалось, но когда он сказал это, плечи Хуайцзуя едва заметно дрогнули.

Однако в итоге Хуайцзуй больше ничего не произнес, ничего не выказал и ничего не изменил.

Развернувшись, он просто вернулся в храм.

Мо Жань застыл на том же месте. Он не стал оборачиваться и смотреть вслед уходящему Хуайцзую, а с отчаянной жадностью вглядывался в юного Чу Ваньнина, который в любой момент мог исчезнуть.

Все такой же невинный, кристально чистый, можно сказать, даже нежный и мягкий.

Как у такого человека может не быть души?

Его взгляд скользнул по белым одеждам и почти неосознанно задержался на скрытой под ними вздымающейся и опускающейся груди Чу Ваньнина.

И вдруг Мо Жань обмер от пришедшей ему в голову мысли и застыл, словно громом пораженный. Казалось, что в этот момент на его грудь упала каменная глыба, подняв в омуте души огромные волны неконтролируемых эмоций.

— Нет… Нет…

Он попятился назад.

Но опять же, что он мог сделать?

Воспоминание уже выпустило свои звериные когти и, вонзив их в его тело, вывернуло наружу все его нутро[7].

[7] 五脏六腑 wǔzàng liùfǔ уцзан люфу «пять органов и шесть внутренностей» — кит. мед. внутренности (пять органов: сердце, легкие, селезенка, печень и почки; шесть внутренностей: пищевод, желудок, желчный пузырь, тонкие кишки, толстые кишки, мочевой пузырь); обр. всецело телом и душой (от переводчика: очень по-китайски возвышенно).

Он вспомнил, что под ложечкой в центре груди Чу Ваньнина был шрам.

Ему... вскрыли сердце! Он… он…

Мо Жань задрожал. А перед ним под светом луны Чу Ваньнин танцевал с мечом, ступая по летящим лепесткам.

Такой прекрасный.

Мо Жань содрогнулся от ужаса, чувствуя себя так, словно только что в его живот выплеснули ведро ледяной воды.

Ему… рассекли грудь.

Так Хуайцзуй действительно сделал это?

Он на самом деле отвел Чу Ваньнина в Преисподнюю и вплавил осколки души Чу Ланя в его сердце, поэтому изначального Чу Ваньнина давно уже нет, поэтому…

Он схватился за голову и, согнувшись пополам, осел на землю.

Дрожа всем телом, он не осмеливался думать дальше.

Больно.

Как же болит в груди.

Лучше бы он был тем человеком, которому вырвали сердце, лучше бы он был тем, у кого отняли его изначальную душу.

Чу Ваньнин.

Он ведь такой хороший.

За что его обрекли на эти страдания? Почему ему вынесли этот не подлежащий обжалованию приговор «не настоящий человек», рассматривая его лишь в качестве бездушной бренной оболочки, выращенной для того, чтобы нести внутри себя другую жизнь?

Тогда кто тот Учитель, которому он поклонился когда-то?

Чу Лань или Чу Ваньнин?

Мо Жань лишь чувствовал, что сходит с ума. От боли раскалывалась голова, все кружилось перед глазами, к горлу подступила тошнота. Он и сам не мог сказать, сколько времени уже сидит на одном месте.

Наконец, небо потемнело. Храм с залом для погружения в медитацию и созерцание, цветы и деревья, — все вокруг исчезло.

Образ Чу Ваньнина тоже поблек и угас.

В опустившемся мраке медленно заструился голос Хуайцзуя:

— В тот год, когда Чу Ваньнину исполнилось четырнадцать, все складывалось удачно и нужное время почти пришло. Я рассчитывал подождать еще год и отвести его в подземный мир, чтобы вплавить в него душу Чу Ланя.

Глава 239 - Гора Лунсюэ. Обретение души

Впавший в оцепенение, совершенно потерянный Мо Жань бездумно слушал его речь.

Он уже не кричал, а просто сидел на прежнем месте, невидящим взглядом уставившись в пустоту.

— Поначалу все шло без помех, но как раз в то время на границе Нижнего Царства произошел Небесный Раскол. Толпы беженцев наводнили весь мир, и часто в полях можно было увидеть трупы умерших от голода людей.

Перед глазами опять посветлело. Судя по всему, это была ранняя зима. С давящего свинцово-серого неба сыпалась мелкая снежная крупа. Из снежного марева перед глазами Мо Жаня медленно появилась покрытая инеем и припорошенная только что выпавшим снегом горная дорога, исчерченная пересекающимися вдоль и поперек следами конных экипажей и телег.

— Я не мог предвидеть, что однажды мы отправимся к подножию горы собирать духовные камни и на обратном пути встретим умирающего от голода ребенка.

Оцепеневший Мо Жань все так же безучастно смотрел перед собой.

На горной дороге появились Хуайцзуй и Чу Ваньнин, который нес за спиной нагруженную духовными камнями ветхую плетеную корзину. В теплом хлопковом плаще с капюшоном он неспешно шел рядом с монахом.

— Учитель, — внезапно Чу Ваньнин замедлил шаг и, повернув голову, посмотрел на склон холма с примятой грязной травой, — похоже, там кто-то есть?

— Пойдем посмотрим.

Они подошли ближе. После того как тонкие белые пальцы Чу Ваньнина раздвинули траву, его глаза широко распахнулись от изумления:

— Здесь маленький ребенок…

Он тут же повернулся, чтобы позвать Хуайцзуя:

— Учитель, иди сюда. Скорее взгляни на него, что с ним случилось?

Что случилось?

Хуайцзуй и Мо Жань с первого взгляда смогли это понять.

Ребенок был грязным и вонючим, в ветхих лохмотьях из очень тонкой ткани. Дырка на дырке: если такую одежду снять, вряд ли уже удастся ее заштопать и надеть. Нехорошо так говорить, но даже питавшиеся гнилыми объедками псы при храме жили намного достойнее этого ребенка.

Если бы этот малыш не продолжал дышать и изредка постанывать, вряд ли его можно было отличить от гниющей у дороги падали.

Что случилось? А что еще могло случиться?

Если даже взрослые люди были бессильны перед лицом великих бедствий, что уж говорить о ребенке. Хорошо, если он просто умрет и сгниет у дороги, ведь не так уж редко случалось, что две семьи обменивались маленькими детьми, чтобы съесть их.

Лишь выросший при храме Чу Ваньнин мог в шоке от увиденного задать такой глупый вопрос.

Нахмурившись, Хуайцзуй сказал:

— Оставь его и возвращайся. Я сам за ним присмотрю.

Чу Ваньнин всецело доверял своему учителю, поэтому сразу же послушно поднялся, но, не успел он отойти, как в полу его плаща вцепилась маленькая грязная рука.

Эта рука была такой слабой, что сила, с которой она потянула за одежду, напоминала попытку новорожденного щенка зацепиться за него когтями.

Чу Ваньнин посмотрел вниз и увидел маленькое чумазое лицо, черты которого почти невозможно было различить под толстым слоем грязи.

Голос этого ребенка был тише комариного писка. Казалось, хватит и снежинки, чтобы окончательно раздавить его хилое тельце.

— Еда…

Ошеломленный Чу Ваньнин растерянно замер:

— Что?

— Еда… — всхлипнул ребенок. Он поднял черное от грязи личико, на котором двумя яркими белыми пятнами выделялись только белки его глаз, и дрожащей рукой сделал движение рукой, словно сгребая еду. — Есть…

Находившийся за пределами этой сцены Мо Жань моргнул, постепенно приходя в себя.

Однако его разум был все еще парализован и мыслительные способности заторможены. В этот момент у него вдруг появилось смутное чувство, что эта сцена ему знакома, словно где-то он ее уже видел.

Его все еще стеклянный взгляд начал проясняться.

Тем временем внутри свитка воспоминаний Чу Ваньнин застыл в изумлении.

Охваченный паникой Мо Жань широко распахнул глаза. До него, наконец, начало доходить, что происходит. До этого он был застигнут врасплох и ничего не понимал, теперь же руки и ноги не желали слушаться его, а сердце казалось объятым огнем.

Этот юный Чу Ваньнин ведь искренне верил, что мир людей светел и прекрасен. До этого дня он никогда не видел настолько истощенного ребенка, который выглядел как брошенный умирать от голода и холода на краю дороги костлявый котенок или щенок. Съежившись в траве под снегопадом, защищенный от холода лишь превратившейся в лохмотья рубашкой, которую даже летом носить стыдно, он ухватился за него, в силах выговорить лишь два слова...

«Еда» и «есть».

— Возвращайся сейчас же, — строго сказал Хуайцзуй.

Но на этот раз Чу Ваньнин его будто не слышал. Глядя на этого тощего ребенка, похожего на извалявшегося в грязи щенка, он почувствовал, что его сердце сжалось от невыносимой боли, и поспешно скинул свой плащ, чтобы завернуть в него малыша.

От беспокойства его сердце горело словно в огне. В этот момент ему казалось, что он сам чувствует все страдания этого ребенка.

— Ты голоден? — спросил он. — Подожди, у меня тут есть жидкая рисовая каша, сейчас, я накормлю тебя рисовой кашей.

Он пошел к Хуайцзую, чтобы попросить у него кашу, но тот строго сдвинул брови:

— Я сказал тебе возвращаться. Это никак тебя не касается.

— Почему это меня не касается? — ничего не понимая, спросил Чу Ваньнин. — Он… он такой жалкий, Учитель, неужели ты не видишь? Он всего лишь попросил немножечко еды, иначе он может умереть от голода или замерзнуть насмерть.

Стоило ему упомянуть об этом, он понял, что все это очень странно, и пробормотал себе под нос:

— Но почему так случилось? Разве Учитель не говорил, что в мире царит покой и процветание? Так почему же…

— Возвращайся.

Чу Ваньнин был поражен, не понимая, почему Хуайцзуй внезапно повел себя подобным образом, однако, в конце концов, он закусил губу и сказал:

— Я хочу дать ему немного рисовой каши…

— Я не смог переубедить его и в итоге все-таки дал свое согласие, — подхваченный вьюгой и рассеянный по ветру полный сожаления ясный и глубокий голос Хуайцзуя достиг ушей Мо Жаня. — Я выделил горшок[1] с рисовой кашей из наших походных запасов и разрешил ему лично накормить и спасти этого так некстати подвернувшегося на нашем пути ребенка. В то время я пребывал в блаженном неведении, не зная, что в тот момент чувствовал Чу Ваньнин, и какой выбор из-за этого он сделает позже.

[1] 壶 hú ху сосуд (кувшин, чайник, горшок и бутыль в одном флаконе) с горлышком из тыквы горлянки (хулу) или бамбука, плотно закрывающийся крышкой.

Оцепеневший Мо Жань не сводил глаз с Чу Ваньнина, который, открыв горшок, приложил горлышко ко рту ребенка.

Страдающий от голода и жажды малыш хотел наклониться, но у него не было сил даже на то, чтобы втянуть в себя жидкую кашу.

Похоже, он был на грани голодной смерти и у него не осталось ни капли сил.

Мо Жань тяжело сглотнул.

Он вдруг почувствовал, как в глубине его разума, сквозь несколько слоев глины, земли и грязи прорастает семя воспоминания.

Он вдруг почувствовал, что все это ему слишком хорошо знакомо…

Он смотрел и видел.

Он пришел в себя.

А затем, словно разрубая узел в ключевой точке, рассекая облака и толщу воды, этот водяной дракон прорвался сквозь волны и взмыл ввысь.

Он тут же вскочил на ноги и крепко сжал пальцы в кулаки…

Вспомнил!

— Это ты? — он бросился к проекции Чу Ваньнина в свитке воспоминания. — Ты это он? — его зрачки резко сузились. — Это ты? Оказывается, ты... оказывается, ты…

Не в силах продолжать, он закрыл руками глаза.

Печаль и холодный ужас сдавили его горло.

Как вышло, что он не догадался раньше?..

Оказывается, это был Чу Ваньнин.

…Тот, только похоронивший мать и выползший из братского могильника, замерзающий среди сухой травы нищий попрошайка, которому некуда было идти, — это ведь был он сам!

Сцена из иллюзорного мира наложилась на его воспоминания. Мо Жань никогда не забывал тот снежный день и того юношу, который снял свой теплый плащ, чтобы накинуть на его плечи.

Этот Чу Ваньнин обеспокоенно спросил его:

— Что такое? Не можешь пить?

Маленький Мо Жань больше не мог говорить: из его горла вырвался лишь слабый всхлип. Чуть приоткрыв свои черные глаза, он с трудом поднял взгляд на своего юного благодетеля.

— Тогда я помогу и немного налью тебе. Не переживай из-за этого.

Открутив горлышко, он налил жидкую рисовую кашу себе в ладонь и осторожно вытянул руку, пытаясь не расплескать ни капли. На какой-то миг он засомневался, должно быть, подумав, что его рука все же немного грязная, и наверное этот ребенок не захочет из нее пить.

На самом деле он слишком много думал.

Грязная?

Всю дорогу от Линьи до храма Убэй Мо Жань пил речную и дождевую воду — даже мутную жижу из луж и углублений в камнях. Он ел дикие фрукты и ягоды, чьи-то объедки, а когда не было и этого, то облизывал муравьев, не брезговал дождевыми червями, питался илом и глиной.

Он подполз и, склонив голову, начал жадно пить. В тот момент, когда первая капля смочила его пересохшее горло, ему показалось, что это божественная роса с ивовой ветви Гуаньинь[2], а человек, что решил его напоить, не иначе как небожитель, изгнанный в этот бренный мир с Девятых Небес.

[2] Гуаньинь — китайская версия бодхисаттвы Авалокитешвары: божество, спасающее людей от всевозможных бедствий, покровительница детей и женской половины дома, исполненная чувства безграничного сострадания ко всем живым существам, давшая обет спасти их. Ивовой ветвью, которую часто можно видеть у нее в руках, Гуаньинь стряхивает божественный нектар жизни на взывающих к ней о помощи.

— Не торопись, помедленнее, если не хватит, есть еще, — расстроенный до глубины души, Чу Ваньнин в изумлении и ужасе смотрел на грязную маленькую головку ребенка, склонившуюся над его ладонью. Такой душераздирающе жалкий, он словно дорвавшийся до воды мелкий зверек, жадно слизывал языком жидкую рисовую кашу с его руки.

— Откуда ты взялся?.. — не подумав, спросил он.

Но Мо Жань лишь тихо всхлипнул в ответ. Каша почти закончилась и только в линиях ладони осталось совсем немного жидкости. Конечно, он не мог оставить ее там и продолжил вылизывать ладонь этого сердобольного старшего братца, да так старательно, что Чу Ваньнин почувствовал невыносимую боль и зуд.

Зудела рука, а болело сердце.

— Все в порядке, есть еще. Я тебе еще немного налью.

Чу Ваньнин опять налил из горшка полную пригоршню. Мо Жань не спускал с него полных нетерпения и надежды глаз, ожидая, пока он протянет ему руку, чтобы тут же снова наклониться и, жадно хлюпая, продолжить пить и слизывать живительный нектар.

Так, пригоршня за пригоршней, сидя перед ним на корточках, Чу Ваньнин скормил ему весь горшок рисовой каши.

Мо Жань никогда этого не забывал.

На самом деле, впоследствии, на всем протяжении его полной взлетов и падений жизни, он бесчисленное множество раз думал… а что было бы с ним, если бы в тот день он не встретил этого человека?

Он обдумал множество возможностей, перебрал множество вариантов, но итогом всех его размышлений было лишь одно слово…

Смерть.

Умереть от голода, замерзнуть насмерть, быть разорванным волками или бродячими собаками, которые быстро выпустили бы ему кишки и сожрали с потрохами.

Если бы он не встретил этого старшего братца, то еще тогда отправился бы следом за матушкой по реке мертвых в загробный мир.

Поэтому позже, когда Мо Жань стал Наступающим на бессмертных Императором, он специально вернулся в Храм Убэй, чтобы отыскать того благодетеля. Но поскольку с того времени прошло слишком много лет, он не мог ясно вспомнить черты его лица. Увидев двор храма, заполненный блестящими на солнце лысыми головами, он почувствовал неописуемое раздражение и, в конце концов, махнув рукой, ушел.

Тогдашний настоятель очень перепугался. Он не мог понять, чем Храм Убэй мог вызвать неудовольствие Наступающего на бессмертных Императора и, не находя себе места от волнения, со страхом ожидал его судьбоносного решения. Однако на следующий день по приказу императора его слуги принесли в храм несчетное множество сундуков. Когда монахи их распахнули, яркое сияние осветило весь храм, ведь каждый сундук оказался доверху наполнен золотом.

— Его Величество не смог узнать, кто из вас его старый друг, поэтому решил одарить всех одинаково. Чтобы оплатить долг за спасение его жизни, каждому монаху Храма Убэй император жалует по десять тысяч золотых.

Выходит, пока он ходил кругами, безуспешно пытаясь найти своего благодетеля, тот все это время был заперт на Пике Сышэн, сутками напролет просиживая под домашним арестом и терпеливо снося все его оскорбления и издевательства?

Некогда незнакомый ему милый старший братец снял с себя теплый плащ, чтобы укутать его тщедушное тело.

И вот, по какой-то странной насмешке судьбы, позднее он каждую ночь в порыве похоти грубо срывал одежду с того самого милого старшего братца, чтобы, одурманив, бросить его на кровать и, подмяв под себя, без стыда и жалости принудить к близости[3].

[3] 颠鸳倒凤 diānyuān dǎofèng дяньюань даофэн «упавшая утка-мандаринка и перевернутый феникс» – метафора, описывающая секс.

Чтобы разыскать своего благодетеля, он перевернул весь мир.

…И вместе с тем, сам того не зная, он заставил своего благодетеля, стоя на коленях между его ног, осквернять и позорить себя всеми возможными способами, согнув спину и склонив голову.

Мо Жань, не отрываясь, смотрел на сцену перед собой, и его глаза постепенно наливались кровью.

— Как… как получилось, что это был именно ты?

В этой жизни двое появились на свет. Глубокая судьба — встретить Вас, мелкая судьба — ошибиться в Вас[4].

[4] 缘深遇君，缘浅误君 yuán shēn yù jūn, yuán qiǎn wù jūn «глубокая судьба — встретить господина, мелкая судьба* — ошибиться в господине».

От переводчика: 缘深 «глубокая судьба» — это то, что предначертано свыше и не может быть изменено, 缘浅 «мелкая судьба» — судьба двух людей, которые глубоко любят друг друга, но им не суждено быть вместе в земной жизни.

В конце концов, все это судьба.

Перед глазами снова опустилась тьма. Среди этой наполненной мраком пустоты остались лишь заунывное завывание вьюги и отдаленное эхо голоса Хуайцзуя:

— Я тогда спросил того ребенка, не хочет ли он пожить в монастыре Убэй, но дитя ответило, что он должен вместо матушки отплатить за добро, поэтому, несмотря ни на что, ему нужно вернуться в Сянтань[5]. Я не стал его задерживать, просто дал с собой в дорогу сухих лепешек и немного серебра. Когда, пошатываясь, этот ребенок стал спускаться по заснеженному склону, Ваньнин стоял и смотрел ему вслед до тех пор, пока его силуэт не скрылся за снежной завесой, растаяв среди бесплодных гор и пустошей. Только после этого он согласился вернуться в храм. Я буквально тащил его за собой, и до сих пор помню, что тогда рука его была холоднее льда.

[5] 湘潭 Хiāngtán Сянтань — округ провинции Хунань (это не в Линьи, а в другой провинции).

Какое-то время Хуайцзуй молчал. Ему так и не удалось подавить терзавшую его внутреннюю боль, ясно звучавшую в его голосе:

— После того дня Ваньнин много раз упоминал, что хотел бы спуститься с горы, чтобы следовать по пути помощи нуждающимся, но я не разрешал ему. Дошло до того, что я укорял его в том, что его сердце[6] нестабильно, а упрямство, словно брошенный в воду валун, разрушает покой его открытой к созерцанию истины души[7]. Поэтому я наказал его, отправив на гору Лунсюэ обдумывать свои проступки, и удерживал там взаперти сто шестьдесят четыре дня.

[6] 道心 dào xīn дао синь «сердце дао» — стремление к истинному пути, добру и справедливости.

[7] 禅心 chán xīn чань синь«жертвенное сердце» — душа в созерцании; сердце, открытое для восприятия истины.

— Сначала он просил выпустить его, но потом, видимо, разочаровавшись и потеряв всякую надежду, вовсе перестал со мной разговаривать. Каждый из этих ста шестидесяти четырех дней я приходил к нему и спрашивал, уразумел ли он, что я хотел донести до него. Изо дня в день я не оставлял надежды, что он сможет поменять свое мнение, однако от начала и до конца он всегда давал один и тот же ответ: всего три слова, — словно хлопья снега, тяжелый вздох Хуайцзуя упал среди пустоты и безмолвия, — войти в мир.

Между небом и землей все люди стремятся прожить спокойную и безмятежную жизнь, но именно он, лишь однажды увидев страдания маленького ребенка, по доброй воле был готов навлечь на себя жизненные испытания и невзгоды.

— Впоследствии он сжег канонические книги, что я передал ему, и взбунтовался. Я был очень обеспокоен и, решив, что просто выбрал неправильный метод воспитания, разрешил ему покинуть заточение. Я планировал несколько изменить подход к его обучению, а через год, когда его духовное ядро окончательно стабилизируется, сразу же отвести его в призрачный мир и, наконец, все закончить… Но, чего я никак не ожидал, так это что вечером того же дня, когда, обдумав свои ошибки, я пришел к этому решению, Чу Ваньнин уйдет не попрощавшись. В своей келье для медитаций он оставил мне письмо. Там говорилось, что пусть и прошло много времени, однако каждый раз вспоминая встречу с тем ребенком, он чувствовал тоску и душевную боль, поэтому решил спуститься в смертный мир и странствовать по нему десять дней. Побоявшись, что я снова запру его под замок, он ушел до того, как забрезжил рассвет. Держа это письмо в руках, я опять злился и волновался, но ничего не мог поделать, — Хуайцзуй тяжело вздохнул. — Я понятия не имел, куда он направился.

Начало проясняться и перед глазами возникла новая сцена.

На этот раз это был все тот же внутренний двор храма Убэй.

Чу Ваньнин вернулся. С ног до головы в грязи и крови, но в серебристом свете луны его глаза сияли особенно ярко и одухотворенно.

В этот момент он был подобен прошедшему через небесный горн и, наконец, извлеченному из ножен необыкновенному божественному оружию. В этом мире не было ничего, что смогло бы остановить его острие[8].

[8] 锋芒 fēngmáng фэнман — острие; обр. в знач.: талант, способности.

Он стоял прямо перед Хуайцзуем, и оба они молчали.

Но в ушах Мо Жаня все еще звучал голос монаха, который продолжал рассказывать свою историю:

— Через десять дней, точно в срок, он в самом деле поспешил назад. С моего сердца словно камень упал, в глубине души я ликовал, радуясь, что ничего не изменилось. Я рассчитывал поругать его немного и позволить ему вернуться в свою комнату, чтобы хорошенько отдохнуть. Тогда я и подумать не мог, какой острый нож он приготовил для меня, и какой удар меня ждет.

В этой сцене из свитка воспоминаний Чу Ваньнин опустился на колени и поклонился до земли.

— Это еще зачем? – нахмурился Хуайцзуй.

— Возможно, Учитель долгое время был оторван от мирского, поэтому не знает, что теперь внешний мир очень отличается от того, что рассказывал о нем Учитель. Этот ученик от всего сердца умоляет Учителя спуститься и посмотреть. Со слов Учителя, мир людей похож Персиковый Источник, но теперь это скорее безбрежное море скорби и страданий.

Хуайцзуй тут же разгневался и вспылил:

— Чушь! Ты сам-то знаешь, о чем говоришь?

Изначально Чу Ваньнин был уверен, что стоит ему рассказать об истинном положении вещей в мире, которое ему удалось увидеть своими глазами, и его наставник, безусловно, изменит свое отношение и перестанет закрывать глаза и уши на творящееся за стенами храма. Он совсем не ожидал такой реакции от Хуайцзуя и в растерянности сказал:

— Учитель всегда наставлял этого ученика, что должно заботиться о печалях и бедах других людей, как о своих собственных… За эти десять дней этот ученик обошел двадцать три деревни в пределах Верхнего и Нижнего Царств и увиденное поразило меня до глубины души. Если бы Учитель спустился с горы, он бы тоже…

Не успел он договорить, как разгневанный Хуайцзуй прервал его:

— Кто разрешил тебе самовольно покинуть храм?! Мирское не властно[9] над этой горой. В первую очередь ты должен заботиться о том, чтобы взрастить плод праведности[10] и вознестись. Так почему же, постигнув тайны божественного провидения[11], ты так безрассудно спустился с горы и вмешался в дела бренного мира?!.. Из поколения в поколение мир людей пребывает в страданиях, так как ты, один-единственный юный заклинатель с посредственным талантом, можешь это изменить? Ты такого высокого мнения о себе?!

[9] 无日月 wúrìyuè ужиюэ «нет солнца и луны» — обр. нет [власти] времени, нет жизни (мирского).

[10] 修成正果 xiūchéng zhèngguǒ сючэн чжэнго — достичь состояния Будды (безразличия к искушениям, добру и злу) через последовательные усилия по преодолению алчности, ненависти, невежества, бедствий и страданий духа и плоти.

[11] 天机 tiānjī тяньцзи — тайны природы [божественный замысел]; механизм вращения небесной сферы.

Чем больше Хуайцзуй говорил, тем больше он злился, и тем шире открывались глаза Чу Ваньнина.

Он видел, как, раздраженно тряхнув рукавами, его отец-наставник принялся медленно расхаживать в потоках льющегося с небес серебристого лунного света. Высоко задрав нос, горя праведным негодованием, он на повышенных тонах строго распекал его, пока отбрасываемая цветущей яблоней густая тень, казалось, разбивает его силуэт вдребезги и, рассеяв осколки, превращает их в ничто. Мо Жань же видел, как недоумение на лице Чу Ваньнина сменилось беспомощностью, на смену которой пришла растерянность, обернувшаяся разочарованием, и, в самом конце, его накрыло душевной болью.

Чу Ваньнин закрыл глаза.

— Ты признаешь свою ошибку?! — в гневе крикнул Хуайцзуй.

— …

— Отвечай!

— Этот ученик, — Чу Ваньнин на миг замолк, а потом голосом твердым, как сталь, закончил, — не признает.

— Наглец! — Хуайцзуй отвесил ему хлесткую пощечину.

На щеке Чу Ваньнина сразу проступил красный отпечаток, но он тут же снова вскинул голову. В его глазах недоумение сменилось негодованием:

— Учитель, на протяжении многих лет ты учил меня праведной жизни и наставлял заботиться о других людях и судьбе мира. Почему же сейчас, когда мир действительно столкнулся с большим бедствием, ты хочешь, чтобы я сделал вид, будто ничего не происходит, оставшись безучастным зрителем?

— …Это не одно и то же, – процедил Хуайцзуй. — Ты… спустившись сейчас с горы, что ты сможешь сделать? Ты действительно имеешь хорошие врожденные способности, но смертный мир в корне своем полон зла и куда опаснее, чем ты можешь себе представить. Так ради чего ты хочешь войти в него? Чтобы обмануть надежды и ожидания своего наставника, что четырнадцать лет с любовью заботился о тебе? Чтобы необдуманно пожертвовать собой, импульсивно бросившись кому-то на помощь?

Он сделал паузу, прежде чем произнести слова, что как металлический слиток со звоном упали на землю.

— Чу Ваньнин, ты не можешь спасти себя, а берешься спасать других людей[12]?!

[12] 你尚不能渡己，又拿什么来渡人 nǐ shàng bùnéng dù jǐ, yòu ná shénme lái dù rén «ты сам не можешь переправиться, а берешься переправлять людей».

От переводчика: эту фразу и ответ Чу Ваньнина (ниже) можно трактовать по-разному — есть множество значений одного иероглифа: 度 dù — мера; измерять; переходить, переплывать; переживать; помогать; будд. спасать (душу); обращать (в веру).

В этот момент Чу Ваньнин с гневом и печалью взглянул на своего учителя.

Он слегка приподнял подбородок, его раскосые глаза феникса затуманились от непролитых слез.

Прежде Хуайцзуй никогда не видел слез в глазах Чу Ваньнина, и теперь эти капли воды немного потушили огонь гнева в его сердце. Он растерянно замер и нерешительно сказал:

— Ты… ай, да ладно, я ведь тебя просто ударил, неужели так больно?

Но наблюдающий со стороны Мо Жань ясно понимал, что дело не в этом.

Чу Ваньнину и правда было очень больно, но вовсе не из-за пощечины. Ему было невыносимо тяжело оттого, что воспитавший его с пеленок уважаемый отец-наставник, при всем своем красноречии, сейчас в своих суждениях так разительно отличался от того возвышенного образа, что он создал в его сердце.

Чу Ваньнин медленно закрыл глаза, и всего через мгновение Мо Жань вновь услышал хорошо знакомые слова.

— Не узнав, как спасти других, как я смогу спасти себя[13], — сказал он.

[13] 不知度人，何以度己 bùzhī duó rén, héyǐ dù jǐ «не узнав людскую меру, как измерить себя».

Хуайцзуй замер, став похожим на деревянную или глиняную статую Будды в нише для жертвоприношений.

Слегка охрипшим голосом Чу Ваньнин продолжил:

— Чтобы увидеть страдания смертного мира, далеко ходить не нужно — достаточно выйти за ворота. Пусть Учитель простит своего глупого ученика, но мне сложно понять, почему такой просветленный человек, закрыв глаза, целыми днями сидит в горах, мечтая лишь о вознесении.

Сказав это, он медленно поднялся.

В лунном сиянии его запятнанное грязью и кровью одеяние больше не было таким ослепительно белым.

Но, несмотря ни на что, он был все таким же статным и решительным, исполненным достоинства и одухотворенности, буквально излучающим белоснежную ауру истинного небожителя.

— Этот бессмертный больше не будет совершенствовать свой дух.

Ярость захлестнула Хуайцзуя, в голове помутилось от гнева, и он сурово выкрикнул:

— Отступник[14], ты сам понимаешь, что тут наговорил?!

[14] 逆徒 nìtú ниту «непокорный/строптивый ученик» или «идущий наперекор» — бунтарь, инакомыслящий.

— Я лишь хочу делать то, чему ты учил меня с детства, — тело Чу Ваньнина, словно натянутая до предела тетива, слегка дрожало от напряжения, глаза же были полны отчаянием и печалью. — Разве все, чему ты наставлял меня, просто слова, написанные на бумаге?! Неужели, пока каждый день тысячи лишившихся крова людей страдают и осиротевшие дети умирают от голода и холода, вместо того, чтобы спуститься с горы, чтобы помочь, я должен под светом Будды[15] медитировать, пытаясь достигнуть просветления?!

[15] 青灯古佛 qīng dēng gǔ fó цин ден гу фо «голубой свет масляной лампы и древний Будда» — обр. одиночество верующего.

Хуайцзуй взревел, от гнева у него даже глаза вылезли из орбит:

— После того, как достигнешь просветления и вознесешься, сможешь совершить множество добрых дел!

Чу Ваньнин уставился в лицо Хуайцзуя. Он смотрел на него так, словно никогда прежде не видел.

Его грудь вздымалась, пальцы сжались в кулаки, в глазах поднимались огромные волны. В какой-то момент Мо Жаню показалось, что еще немного — и его гнев, словно огромный дракон, разорвет толщу воды и взмоет к небесам, подняв яростную волну, что сдавит горло Хуайцзуя, заставляя его признать свою вину, ограниченность и глупость.

Но Чу Ваньнин лишь содрогнулся всем телом и ничего не сделал.

В конце концов, его глаза немного покраснели, и он хрипло сказал:

— Учитель, я совершенствовался не для освобождения от бренного мира. Неужели совершенствование нужно только для того, чтобы вознестись? Если это так, то я предпочту не практиковать вовсе. Лучше уж я брошу все на полпути, лучше не достигну никаких успехов, лучше останусь в мире людей.

— Тогда верни мне все, что я дал тебе, и умри от истощения сил.

— …

— Учитель, возносись. Когда я спасу всех, кого смогу спасти, я сразу же последую за тобой.

— Чу Ваньнин!

Даже в мире иллюзий Мо Жань почувствовал, какая ужасная ярость обуяла Хуайцзуя. Его сердце лицемерного праведника[16] съежилось от страха, к которому примешивалась изрядная доля разочарования от разбитых надежд.

[16] 中隐 zhōngyǐn чжунъинь «мелкий отшельник» — человек, который считает себя отшельником, но от должностей и жалованья не отказывается.

Как эта вырезанная из дерева статуя посмела так высокомерно и сурово учить праведности человека, что даровал ей жизнь? Да что «оно» о себе возомнило?!

Глаза Хуайцзуя налились кровью, в зрачках вспыхнул опасный огонь.

Не в силах смириться, он поспешил прикрыть смущение гневом. Кто он такой, чтобы говорить о его сердце, в котором так долго жила лишь горькая ненависть и тайна, о которой никто не должен узнать?

Он не мог излить свою злобу и раскрыть свою тайну.

В итоге он окликнул уже сделавшего шаг за порог двора Чу Ваньнина и ледяным голосом приказал:

— Отступник, а ну стой!

Глава 240 - Гора Лунсюэ. Стать человеком

Этот окрик отзвенел, как вечерний колокол, возвещавший о конце последнего дня этого мира.

Почти зная, что сейчас увидит, Мо Жань почувствовал, что все волосы на его теле поднялись дыбом, кровь забурлила в жилах, а кости заледенели. Ему одновременно хотелось прямо сейчас вырваться из иллюзорного мира воспоминаний и ворваться в тот давно минувший день, чтобы стать надежной стеной, которая смогла бы защитить Чу Ваньнина.

— Нет… Хуайцзуй… ты не можешь…

Но он ничего не мог остановить, ведь все это уже давно произошло.

Все, что ему оставалось, — обмерев от ужаса, смотреть на разворачивающуюся у него на глазах сцену. Упрямо нахмурив свои похожие на мечи черные брови, Чу Ваньнин с непреклонным и решительным выражением лица смело встретил взгляд Хуайцзуя.

Не в силах сдержаться, Мо Жань закричал ему:

— Беги! Беги!

Юный Чу Ваньнин всегда доверял Хуайцзую. Он искренне верил своему приемному отцу, благодетелю и учителю, который растил его лишь для того, чтобы принести в жертву. Поэтому, пусть он и разочаровался в нем, он не мог рассмотреть в глазах своего наставника коварный замысел отнять его жизнь. Мо Жань попытался заслонить его собой… даже ясно понимая, что это бесполезно, сейчас он просто не мог оставаться безучастным зрителем.

— Умоляю тебя, быстрее убегай…

Чу Ваньнин не ушел. Стройный и стойкий, как вековая сосна, он шаг за шагом подходил все ближе к Хуайцзую, пока, наконец, не остановился напротив него. Подхваченные порывом ветра убранные в высокий хвост длинные волосы спутались, окровавленные и испачканные грязью белые одежды жалобно затрепетали.

Губы Хуайцзуя открывались и закрывались, медленно дробя и выплевывая каждое слово:

— Желаешь покинуть храм и спуститься с горы? Допустим, это возможно.

— Учитель? — глаза Чу Ваньнина чуть расширились. В то время еще не знакомый с людским коварством, занесенный над ним тесак палача он принял за показавшийся в оконце серп луны и на мгновение был даже тронут и обрадован.

Он подумал, что Хуайцзуй наконец-то понял его.

Но не знающая жалости холодная сталь уже зависла у него над головой, и убийственное намерение полностью захватило сердце Хуайцзуя:

— Если сегодня вечером ты опять выйдешь за эти ворота, то больше не будешь считаться человеком из Храма Убэй, — сказал он. — Четырнадцатилетняя привязанность, а также наша связь ученика и наставника будут разорваны раз и навсегда.

— … — глаза феникса были все также широко открыты, вот только былая радость в них медленно сменилась изумлением, а потом безмерной скорбью.

Чу Ваньнин никогда не думал, что Хуайцзуй может быть таким непреклонным. В ступоре он замер на месте, и только губы его слегка пошевелились. Забыв о том, что это бесполезно, стоявший рядом с ним Мо Жань продолжал лихорадочно бормотать:

— Прошу тебя, скорее уходи. Убегай отсюда. Хватит разговоров, просто уходи.

Губы Чу Ваньнина шевелились, но ни одно слово так и не сорвалось с них.

Хуайцзуй пристально смотрел на него. Действительно, это была самая тяжелая и важная ставка из тех, что он делал в своей жизни. Ваньнин всегда придавал большое значение отношениям. Эти четырнадцать лет лишь они двое составляли компанию друг другу, и сейчас разрубить их связь ученика и учителя вместе с годами привязанности было все равно что вспороть ножом его сердце. Он не сможет…

Чу Ваньнин встал на колени перед ним.

— … — Хуайцзуй в испуге застыл.

В оцепенении он продолжал мысленно твердить: «Нет, он не сможет решиться окончательно разорвать все и пойти своим путем».

Чу Ваньнин же поклонился ему до земли.

Один, два, девять земных поклонов.

Юноша поднял лицо. Его щеки были влажными, но в чистых и ясных глазах не было слез.

— Ученик Чу Ваньнин благодарит Учителя за кров и заботу, обучение и наставление, любовь и доброту. Отныне… — он тяжело сглотнул. Отныне — что? Он не понимал и не мог это выговорить.

Может, дело было в ночном холоде или в том, что погода переменилась, но в какой-то момент тело Хуайцзуя покачнулось, монашеская ряса, путаясь, затрепетала, когда новый шквальный порыв ветра наполнил его рукава. Его лицо потемнело, взгляд наполнился лютым холодом, а с губ совсем пропал цвет. Он уставился на стоящего перед ним на коленях.

Этот кусок… дерева!

Чурбан!

Он гранил и полировал его, вырезал и расписывал, чтобы дать ему жизнь намазал кровью уголки его рта, тем самым заключив кровный договор. Он заботливо обучал и наставлял его, посвятив этому всю свою жизнь.

Он ждал все эти четырнадцать лет и так много сделал, чтобы, когда придет время, можно было отправить этот кусок дерева в подземный мир и сделать вместилищем для души Чу Ланя, его новым бренным телом. Все это было не ради того, чтобы сегодня тут слушать, как это полено так вот просто и легко разглагольствует о своей озабоченности судьбами страждущих и нуждающихся. Да что «оно» о себе возомнило?..

Кусок мусора!

Отесанный чурбан!

Разгорающееся в его глазах пламя гнева клокотало и бурлило, грозясь поглотить небо и землю.

Такой Хуайцзуй стал слишком опасен, и Мо Жань поспешил наклониться, чтобы заключить Чу Ваньнина в объятия, но в итоге не смог к нему даже прикоснуться. Стоявший на коленях Чу Ваньнин все также упрямо, но мягко пытался настоять на своем. Страдая от угрызений совести, он разрывался между желанием покориться и упрямой уверенностью в своей правоте.

В глазах Чу Ваньнина отражалось лицо Хуайцзуя, которое с каждой минутой становилось все более свирепым. Сердце и разум человека переполнились жаром, который было сложно потушить.

Все тело Чу Ваньнина с головы до ног было создано для другого человека. Он же просто отесанный чурбан, деревяшка, существо без души.

Опустившись на колени, единственным, о ком он не думал, был он сам.

— Ваньнин… — у Мо Жаня перехватило дыхание. Он поднял руку, пытаясь погладить лицо, к которому не мог прикоснуться. — Прошу тебя… уходи… уходи…

«Дон!» — эхом разнесся по двору звук от ударившегося о камни металла.

Мо Жань медленно обернулся. На голубовато-серых камнях брусчатки лежал кривой нож[1] Хуайцзуя.

[1] 柄弯刀 bǐngwāndāo бинваньдао — короткое мачете-нож, изогнутый на конце.

Под лунным светом в глазах палача появился кровавый блеск. Он снова пнул нож так, что тот ударился прямо о колено Чу Ваньнина.

— Нет, нет, нет, не надо, не надо.

Охваченный паническим ужасом, Мо Жань попытался схватить рукоять, однако его бесплотные пальцы просто прошли сквозь острие. Ему не удалось схватить нож, и сколько бы отчаянных попыток он не предпринимал, все было бесполезно.

В итоге изящная тонкая рука крепко сжала рукоять, что так и не смог схватить Мо Жань.

Глаза Чу Ваньнина в этот момент были на удивление спокойны. Первоначальные растерянность и ужас уже исчезли, а сильнейшая душевная боль, отразившаяся на его лице, когда Хуайцзуй бросил ему этот нож, постепенно отступила. Казалось, что он даже испытывает некоторое облегчение.

— Если Учитель хочет мою жизнь, я, конечно, ее верну, — сказал Чу Ваньнин, — Жить четырнадцать лет или сто сорок, если все эти годы просто просидеть здесь, то, на самом деле, нет никакой разницы.

Выражение глаз Хуайцзуя вдруг стало совсем не похоже на того свободного от мирской суеты и соблазнов просветленного монаха, каким он представлялся миру. Всего на мгновение, но Мо Жань ясно увидел, как на его лице проступил темный отпечаток Сяо Маня.

Это была тень того самого юноши, что в ту дождливую ночь в Линьане совершил страшное предательство.

— Чу Ваньнин, — мрачно сказал Хуайцзуй, — если хочешь сейчас же от меня себя отрезать[2], я не буду тебя удерживать. Не будем считать все мои расходы на одежду и еду для тебя за эти четырнадцать лет, однако приобретенные знания и навыки ты должен мне вернуть.

[2] 了断 liǎoduàn лэдуань — отрезать; положить конец; наложить на себя руки.

— …

— Я хочу забрать твое духовное ядро, — чуть прищурив глаза, сказал Хуайцзуй.

Духовное ядро для совершенствующегося — это сама его сущность, и шэньму в этом не сильно отличалось от людей. Получив духовное ядро, можно было воссоздать еще одну версию Чу Ваньнина.

На сей раз он, конечно, не будет обучать его принятой среди людей морали и этике, также как не позволит ему следовать на поводу у своего сердца по пути добра и справедливости.

Он хотел духовное ядро Чу Ваньнина.

Сердце живого человека.

Чу Ваньнин некоторое время просто смотрел на него. Внутри храма мерцал свет и двигались тени. Подобно благоуханию сожженых во славу Будды благовоний из сандалового дерева, издали доносились отголоски голосов монахов, читающих вечерние сутры в главном зале храма[3].

[3] 大雄宝殿 «Зал Великой Славы» — зал махавира; главный зал буддийского храма.

Голос Хуайцзуя опять раздался в ушах Мо Жаня, однако на сей раз всего-то пара полных тоски фраз, казалось, исчерпали отпущенные ему на всю жизнь мужество и силу.

За считанные мгновения голос Хуайцзуя состарился на сто лет.

— Стоя на коленях, он взглянул на меня, и я вдруг подумал: когда Будда простил смертных, что причинили ему боль, не смотрел ли он на них именно так?

— Он жалел своего палача. Жертва под ножом сочувствовала вымазанному в ее крови мяснику.

— Не надо! — просипел Мо Жань.

Блеснул нож, и он закрыл глаза, отчетливо слыша звук вонзившейся в живое тело стали. Мо Жань сжался и свернулся на земле, словно разрубленный червь.

— Не надо….

Горячая кровь хлынула ручьем, плоть отделилась от костей.

Тряся головой, рыдая и стеная, Мо Жань подполз к Чу Ваньнину и судорожно попытался трясущимися руками прикрыть его рану и влить в нее духовную силу, чтобы остановить кровотечение.

Но все было бесполезно.

Все бесполезно.

У него на глазах, превозмогая боль, Чу Ваньнин наложил на свое тело заклятие, которое не позволило ему потерять сознание от болевого шока, а потом медленно, миллиметр за миллиметром, вонзил нож себе в грудь. Теперь его горячая кровь была повсюду.

Обжигающая, стремительная и пылающая.

Так почему он не живой человек?

Рассеченная плоть была человеческой плотью.

Ярко-красная, со сладковатым запахом сырого мяса, так легко разорванная в клочья.

Разве может он быть не живым человеком?! Как это может быть?!

Оцепеневший Хуайцзуй все так же стоял на прежнем месте. На его лице застыло по-звериному безжалостное и жестокое выражение, но тусклый свет сознания, что прятался в глубине его глаз, задрожал от ужаса, изумления и недоумения…

Неужели он в самом деле желал именно этого?

В это мгновение картинка в свитке вдруг закачалась и стала нечеткой. Из-за противоречивых эмоций и хаотичных мыслей Хуайцзуя воспоминание утратило четкость, и перед глазами Мо Жаня один за другим начали появляться смазанные образы. Из лужи свежей крови хлынули старые воспоминания, каждое из которых было наполнено нежностью и искренностью.

Мо Жань увидел, как одиннадцатилетний Чу Ваньнин пришел на озеро Цзиньчэн и получил Тяньвэнь. Он уже собирался уходить, когда из воды вынырнул гуцинь с хвостом в виде цветущих ветвей яблони. В тот момент, когда он всплыл на поверхность, тело Чу Ваньнина окутало яркое сияние, словно он и этот божественный инструмент были единым целым и идеально дополняли друг друга. В изумлении и недоумении Чу Ваньнин дотронулся до струны гуциня:

— Что происходит?

Хуайцзуй сразу сообразил, что этот гуцинь сделан из того же священного дерева Яньди-шэньму, поэтому из-за единого происхождения они с Чу Ваньнином могли почувствовать друг друга. Его лицо выглядело очень взволнованным, не слишком приятно удивленным, но все же достаточно воодушевленным:

— Должно быть, это непревзойденное божественное оружие предначертано тебе самой судьбой.

— Предначертанное судьбой божественное оружие?

Хуайцзуй еще не отошел от удивления и, смущенно отведя взгляд, ответил:

— Верно. Некоторые люди появляются на свет с врожденным уникальным талантом, с рождения имея глубокую таинственную связь с непревзойденным оружием.

— У меня уникальный врожденный талант? — рассмеялся Чу Ваньнин.

— … — Хуайцзуй уклонился от ответа, лишь провел рукой по деревянному корпусу Цзюгэ и со вздохом сказал, — этот гуцинь и ты предназначены друг другу. Пожалуй, ты можешь вызвать его даже без духовного ядра… он связан с тобой кровью.

Сцена изменилась. Теперь Мо Жань увидел двух людей, идущих по пригороду Линьаня. Хуайцзуй следовал за маленьким Чу Ваньнином, то и дело умоляя его идти помедленнее.

Он увидел поднимающийся вверх от цветочных пирожных хуагао горячий пар, а за ним бесхитростно улыбающееся личико Чу Ваньнина.

Потом перед его глазами появилась комната на постоялом дворе, где Чу Ваньнин незаметно обмахивал медитирующего Хуайцзуя маленьким веером из пальмовых листьев, помогая тому охладиться.

Он увидел, как Чу Ваньнин в первый раз ест приготовленный на пару корень лотоса с клейким рисом. Вымазав весь рот в медово-сладком соусе, он со смехом повернулся к Хуайцзую.

Под конец в этой иллюзии появилась сцена одного из прекраснейших летних вечеров. Это был берег пруда с бирюзово-изумрудными листьями и цветами лотоса в полном цвету до самого горизонта, над которыми грациозно скользили красные стрекозы.

Подражая Хуайцзую, пятилетний улыбающийся Чу Ваньнин сидел, скрестив ноги в позе для медитации. Пара черных как смоль блестящих глаз с теплотой и нежностью смотрела на наставника:

— Учитель, ну пожалуйста, давай поиграем еще, сыграем всего разочек.

— Больше никаких игр, твоему отцу-наставнику нужно идти в трапезную, чтобы прочесть сутры за упокой старого друга, отошедшего в мир иной, — ответил Хуайцзуй.

— Сыграем один раз и пойдем. Всего один последний раз. Правда последний.

Не дожидаясь, пока монах ответит, малыш закатал рукава своего серо-голубого монашеского одеяния маленького послушника. Цветы лотоса покачивались на поверхности воды. Он протянул свою маленькую ручку и с огромным воодушевлением коснулся руки не обращающего на него внимания Хуайцзуя. Его чистый и звонкий детский голос был таким же нежным, свежим и сладким, как корень лотоса:

— Ты отвечай раз, я отвечаю раз: что расцветает в воде? Лотос расцветает, расцветает в воде. Ты отвечай два, я отвечаю два: что расцветает гроздью? Вяз расцветает, расцветает гроздью[4].

[4] Старинная песенка округа Бочжоу «十对花 10 правильных цветов», которая до сих пор изучается в китайских школах.

Глядя на его улыбающееся лицо, Хуайцзую ничего не оставалось, кроме как, покачав головой, рассмеяться и начать хлопать в ладоши, играя в глупую детскую игру.

— Ты отвечай девять, я отвечаю девять: что, расцветая, следует за ветром? Одуванчик расцветая, расцветая следует за ветром. Ты отвечай десять, я отвечаю десять: что расцветает без листвы? Химонант[5] расцветает, расцветает без листвы.

[5] 腊梅 làméi ламэй «зимняя дикая слива» химонант скороспелый (лат. Chimonanthus praecox): цветы похожи на цветы сливы.

Кровью окрашены одежды, пропитался ею алый лотос.

Во дворе храма Хуайцзуй закрыл глаза.

Да, это… кусок обструганного дерева.

Но чистый смех из прошлого все еще звучал у него в ушах.

Да, это человек без души.

— Что расцветает в воде? Ха-ха-ха, Учитель такой глупый, лотос расцветает в воде!

Да, это пустая оболочка, плоть, которую он хотел принести в жертву Чу Сюню. Дерево искупления, на поиски которого он потратил сто лет! Это не настоящий живой человек! У него нет души!

— Учитель, я разделю пирожное пополам. Большая половина для Учителя, меньшая половина мне.

Слезы потекли по лицу Хуайцзуя.

Охваченный ужасом, он содрогнулся и тут же бросился к своему мальчику, который уже вонзил в сердце нож, и чье духовное ядро уже начало трескаться.

Опустившись на колени, он обнял Чу Ваньнина и взревел от боли. Он кричал до тех пор, пока его голос не охрип и силы не иссякли. Так же как и Мо Жань, который, в отличие от него, только и смог, что пройти сквозь иллюзорное тело. Непролитыми кровавыми слезами его надрывный плач встал поперек глотки, словно этот короткий нож проткнул не сердце Чу Ваньнина, а его горло и его душу.

Как он может не иметь души?..

Все это время он просто закрывал глаза, чтобы не видеть, и затыкал уши, чтобы не слышать.

Он всегда знал… В сердце своем он всегда это знал.

В улыбке и серьезности Чу Ваньнина, в терпимости и мягкости Чу Ваньнина, в упрямстве и настойчивости Чу Ваньнина, он всегда ясно видел душу этого человека.

Для собственной выгоды, для своего так называемого искупления, он притворился слепым и глухим, чтобы усыпить свою бдительность и совесть.

Чу Ваньнин никогда не был деревянной куклой и пустой оболочкой.

Он самый настоящий человек из плоти и крови, который может и плакать, и смеяться…

— День за днем, с самого его появления на свет, я наблюдал, как он растет. В детстве он походил на Чу Ланя, а когда подрос, стал похож и на Чу Сюня, но все равно я никогда не смог бы перепутать его ни с одним из них.

Голос Хуайцзуя стал таким же надсадным и хриплым, как звук старого разбитого гонга.

— Он был тем, кто делил со мной половину сладостей, тянул за собой, называя Учителем, и тем, кто, думая, что это останется незамеченным, тайком обмахивал меня веером, чтобы я мог насладиться прохладой. На протяжении четырнадцати лет в храме Убэй он был рядом со мной. Все это время он следовал за мной, смеялся вместе со мной, доверял мне и называл меня самым добрым и милосердным учителем на земле.

В его горле словно разлилась желчь.

— Самый добрый и милосердный Учитель… — пробормотал Хуайцзуй.

Внутри свитка воспоминаний Хуайцзуй схватил Чу Ваньнина за руку и заблокировал его духовную силу. Как только заклинание перестало действовать, Чу Ваньнин почти сразу же потерял сознание от боли.

Хуайцзуй прижал к себе это стремительно истекающее обжигающе горячей кровью живое тело. Это было слишком похоже на то, как двести лет назад во время Небесного Раскола над Линьанем Чу Сюнь вырвал свое сердце, чтобы озарить путь к спасению для множества других людей.

Но все же они были разными.

Его Чу Ваньнин был непокорным, упрямым и гордым. У него были собственные маленькие слабости и привычки, например, спать, не накрывшись одеялом, или во время еды под влиянием сильных эмоций или усталости он, в оцепенении глядя в одну точку, сам того не замечая, начинал кусать палочки. Также Чу Ваньнин никогда не любил стирать одежду и обычно просто брал ее в охапку и бросал в воду.

Это все его собственные привычки и его личные предпочтения.

То, что отличало его от всех других людей.

И снова изображение потемнело.

Но этот мрак был спасением для Мо Жаня. Учитывая ситуацию, если бы он смотрел на это дальше, то наверняка просто сошел бы с ума.

Из темноты послышался отголосок тяжелого вздоха Хуайцзуя.

— Правда в том, что когда он, сурово нахмурив брови, сказал мне, что хочет покинуть храм, чтобы следовать пути помощи нуждающимся, и что не хочет сидеть тут всю жизнь, чтобы потом вознестись, я сразу же осознал, что он настоящий живой человек.

Я и правда бесхребетный эгоист, который своими руками чуть не уничтожил ребенка, которого сам вырастил и воспитал.

Он не Чу Лань и не жертва для искупления моей вины. Он — Чу Ваньнин, потому что я пробудил его в тихий и мирный вечер под звон храмового колокола. Это великое сокровище родилось под благосклонным взором Будды, Бодхисаттвы и всех духов небесных, и я дал ему это имя.

Однако, на самом деле, я дал ему лишь имя и больше ничего. Я всегда считал, что раз именно я создал его, то он принадлежит мне, и я могу эгоистично использовать его для себя, чтобы принести в жертву. Но только тогда, когда я увидел, что он, как и князь Чу Сюнь, ради своих принципов готов без колебаний вырезать себе сердце, чтобы отстоять…

У Хуайцзуя перехватило горло. Каждое слово давалось с большим трудом. После продолжительного молчания, совсем севшим хриплым голосом он все же продолжил:

— В конце концов, я все-таки понял, что никогда не давал ему ни жизни, ни души. Все это было его собственным, потому что… потому что такой подлый и слабый грешник, как я, никогда не смог бы создать такую стойкую в своих убеждениях праведную жизнь. Никогда не смог бы.

Глава 241 - Гора Лунсюэ. Правда 18+

Свиток снова засветился. На рассвете Хуайцзуй сидел в зале для медитаций, слушал шум дождя, перебирал пятнистые бусины четок[1] и читал сутры. Вдруг из приоткрытой двери в комнату ворвалась полоска яркого света. Не поворачивая головы, Хуайцзуй снова ударил по деревянной рыбе[2] и со вздохом спросил:

[1] 星月菩提子 xīng yuè xīng yuè «луна и звезды на плодах познания» — четки из семян ротанга: светлые семена, покрытые черными точками, что символизирует в буддизме луну и звезды.

[2] 木鱼 mùyú муюй — будд. деревянная рыба: щелевой барабан в виде рыбы, использующийся буддийскими монахами для удержания ритма во время церемоний и молитв.

— Очнулся?

Повернувшись, Мо Жань увидел стоящего в дверях Чу Ваньнина, тонкий и изящный силуэт которого, казалось, стремился растаять в потоке дневного света.

— Учитель, зачем было снова спасать меня?

— Это храм Убэй, здесь не должно быть крови.

— …

— Чтобы доказать свою правоту, ты был готов вырезать сердце из своей груди. Ты смог донести до меня свою волю и теперь сам спустишься с горы и уйдешь. Отныне тебе не следует возвращаться назад.

Чу Ваньнин не пошел собирать вещи. В свете свечей и дымке благовоний, под тихий шепот молитвы во славу Будды он долго смотрел на такой знакомый силуэт сидящего к нему спиной человека, прежде чем произнес:

— Учитель.

Учитель…

А что еще он должен был сказать? На этом развернуться и уйти? Или сначала поблагодарить за великую милость?

Скрытая повязкой рана на его груди до сих пор кровоточила. Нож был выдернут, но сердце все еще терзала боль.

Почти пятнадцать лет полного доверия в обмен на одну фразу Хуайцзуя «я хочу твое духовное ядро». Все эти годы он искренне считал, что его наставник — самый добрый и милосердный человек на земле, болеющий сердцем за каждую примятую травинку, жалеющий самую мелкую букашку. Он ведь и правда верил, что от стен Линьаня до границ Нижнего Царства в мире царит мир и благоденствие, безопасность и стабильность.

Однако все было подделкой. Хуайцзуй обманывал его.

И для него это стало в тысячи раз более страшным и болезненным испытанием, чем раскол его духовного ядра.

Чу Ваньнин закрыл глаза, и наконец сказал:

— Тогда прощайте… великий мастер.

Свою нежность, доверчивость и наивность он оставил в этом величественном храме. Все это когда-то дал ему Хуайцзуй, а потом забрал вместе с пролившейся кровью и треснувшим духовным ядром.

Он повернулся и пошел прочь.

— Я знал, что он уже возненавидел меня. Даже если бы тогда я спустился вместе с ним с горы, пропасть, что разверзлась в его сердце, вряд ли ему удалось когда-нибудь преодолеть, — прошептал Хуайцзуй. — Я отпустил его. И с тех пор в его душе был запечатлен в образе беспринципного и бездушного эгоиста. Он больше не хотел признавать меня, а у меня хватило совести не претендовать на то, чтобы считаться его учителем.

— В тот год ему исполнилось пятнадцать. С того дня я никогда не оглядывался назад и еще пятнадцать лет безвольно плыл по реке судьбы, мимо зим и весен, лет и осеней, чувств и переживаний, радостей и печалей.

Хуайцзуй подметал ступени лестницы, ведущей во двор. Ярко-зеленая листва пожухла и высохла до желтизны, на голых ветвях не осталось и следа жизни. Минул еще один год и в конце декабря земля укрылась снегом.

Кутаясь в плотный хлопковый плащ служителя буддийского храма, старый монах стоял под навесом и, прищурившись, смотрел на укрывшее землю снежное покрывало.

Его лицо выглядело все так же молодо, но взгляд был совсем потухшим, как у очень дряхлого старика. Как и большинству старых людей, ему нравилось сидеть в оцепенении и бездумно смотреть в одну точку, невольно погружаясь в легкую дрему.

— Я очень стар. Мне уже двести лет. Воспоминания о годах моей молодости постепенно исчезали из памяти, но с каждым днем я все яснее помнил то время, когда Ваньнин был рядом со мной. Иногда я думал: не эти ли чувства испытывают родители, которые тоскуют по своим детям?.. Только вот разве можно назвать меня родителем? Я всего лишь трусливый палач.

Помолчав, Хуайцзуй продолжил:

— Иньская энергия в моем теле слабела день ото дня и в этой жизни у меня не осталось надежды на искупление. Я не хотел снова идти куда-то и дни напролет проводил, затворившись в Храме Убэй. Лишь в то время, когда расцветала яблоня, я срывал самые красивые ветви и относил в подземный мир, чтобы, как обычно, передать Чу Сюню.

Я никогда не был великодушным человеком, поэтому всегда мог делать только совсем немного самых простых вещей и не был способен на что-то большее. Столкнувшись со сложной ситуацией, мне сложно было сделать выбор между правильным и неправильным. Я думал, что вот так и проживу остаток своей жизни, пока однажды… в мой двор не вошел один человек.

Была уже глубокая ночь, когда в дверь нетерпеливо постучали.

Хуайцзуй поднялся и, открыв дверь, застыл в изумлении.

— Это… ты?!

Последовавший за ним Мо Жань практически одновременно с Хуайцзуем увидел лицо того самого человека.

Это был Чу Ваньнин.

Он выглядел очень встревоженным, лицо его выглядело болезненно бледным, но самым странным было то, что в такой сильный мороз он был одет лишь в тонкое летнее одеяние без подкладки.

Сперва Мо Жань подумал, что Чу Ваньнин снова отдал свой теплый плащ какому-то замерзающему на дороге бродяге, однако очень быстро понял, что это не так, ведь не только одежда, но и венец Чу Ваньнина был подобран в соответствии с правилами летнего облачения. Когда с разрешения Хуайцзуя он прошел в комнату, у него был вид загнанного дикого зверя. Не сказав и двух слов, Чу Ваньнин тут же передал Хуайцзую заговоренную курильницу для благовоний.

У Хуайцзуя словно язык прилип к небу, но, в конце концов, он все же смог лишь выдавить из себя одну фразу:

— Ты… что случилось?

— Моих магических сил надолго не хватит, поэтому я не смогу все подробно объяснить великому мастеру, — речь Чу Ваньнина была очень быстрой. — Эта курильница очень важна. Я правда не знаю, кому еще могу ее отдать. В этом мире мне слишком многое неизвестно. Я не знаю, успел ли «он» измениться и не знаю, кто сможет избежать смерти и уберечь этот секрет, поэтому мне оставалось только побеспокоить великого мастера.

— …Что ты такое говоришь? Ты что, болен?

Хуайцзуй не понимал, в чем дело, но у стоящего рядом Мо Жаня перед глазами все потемнело и зашумело в ушах! Он вдруг осознал, что такого странного было в этом «Чу Ваньнине».

Проколотая мочка уха!

У этого Чу Ваньнина было проколото левое ухо, и он носил в нем маленькую багряно-алую сережку, похожую на каплю киновари.

Всего лишь одна почти незаметная деталь, однако Мо Жань застыл, словно громом пораженный, разом лишившись дара речи.

Это совсем не Чу Ваньнин… Точнее, этот Чу Ваньнин не из этого мира!

Он… он пришел из прошлой жизни и из того времени, когда на земле правил Наступающий на бессмертных Император, иначе он не носил бы на себе это клеймо. Мо Жань отлично помнил эту серьгу, ведь она была сделана из его закаленной духом крови. Именно к ней крепился любовный заговор, позволивший обуздать Чу Ваньнина, сделав его чувствительнее к прикосновениям и более грубым ласкам во время секса.

Ошибки быть не может!

Он мог ясно вспомнить, какие пошлые мысли переполняли его разум, когда он создавал эту сережку. Он помнил, как во время их бурного соития, когда в его руках разомлевший Чу Ваньнин совсем потерял бдительность, он принялся неистово лизать и посасывать мочку его левого уха. Чувствуя как человек под ним дрожит от оргазма, он воспользовался его беспомощностью и без лишних разговоров воткнул острый как игла гвоздик в мочку его уха.

Чу Ваньнин глухо застонал, нахмурив брови, он вцепился в простыни, но, как ни пытался, так и не смог сбросить лежащего на нем мужчину.

— Больно?

Мо Вэйюй слизнул с мочки выступившую капельку крови. В глазах его все ярче разгорался огонь вожделения.

— Это боль или возбуждение?

Он пронзал и рассекал острой стальной иглой эту мягкую плоть так, словно это был еще один акт подчинения и завоевания этого человека. Когда инородное тело входит в плоть и кровь, это всегда больно, так что без разницы прокол это или вторжение внутрь.

Увидев, как Чу Ваньнин всхлипывает и дрожит от боли, Мо Жань сразу же почувствовал, как в его крови вновь разгорается пожар желания. Он погладил подбородок Чу Ваньнина и, насильно притянув его к себе, жарко, влажно и грязно поцеловал. Спустя время наконец оторвавшись от него, тяжело дыша, он спросил:

— Всего-то надел сережку, отчего ты дрожишь? — притворно невинным тоном задавая этот бесполезный вопрос, ответ на который был ему прекрасно известен, Мо Жань твердой рукой, безо всякой жалости, жестоко и грубо насквозь проткнул мочку его уха острым как игла гвоздиком сережки.

— Видишь, он уже пронзил тебя, — он погладил только что вдетый в ухо гвоздик и хрипло добавил, — вошел внутрь до упора.

— …

— Теперь он в твоей плоти и крови, и отныне ты мой человек.

…Чу Ваньнин из прошлой жизни пришел в этот мир.

Осознание этого заставило Мо Жаня содрогнуться. От предчувствия беды кровь застыла в жилах и в глазах потемнело. Он чувствовал, что не может даже дышать и, застыв как столб, в ужасе смотрел на то, что происходило сейчас прямо у него на глазах. В конце концов, что здесь происходит?

Он изо всех сил пытался сосредоточиться и внимательно слушать диалог между Чу Ваньнином и Хуайцзуем, но волнение было настолько сильным, что он никак не мог собраться с мыслями. Его затуманенное сознание почти не воспринимало, что Чу Ваньнин говорил Хуайцзую. Время от времени в его уши влетали слова из разорванных в клочья фраз: «Пространственно-временной проход Врат Жизни и Смерти», «разрушающая мир запретная техника», «невозможно остановить».

Он увидел, как Хуайцзуй бессильно осел на стул. Его лицо пожелтело, словно оплывший воск, а глаза глубоко запали.

— Как ты докажешь, что все, что ты говоришь, — правда?

— …У меня нет доказательств, — под конец Мо Жань все же смог расслышать ответ Чу Ваньнина. — Я могу только просить великого мастера поверить мне.

— …Это все так нелепо. Ты говоришь, что прошел в этот мир через Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, а в том мире есть этот, так называемый, Наступатель… Наступающий…

— Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь.

— Есть Тасянь-Цзюнь, который разрушил мир под небесами и практически перевернул с ног на голову все устои мира совершенствования, а ты узнал его секрет и поэтому бросил все силы на то, чтобы первым открыть проход через Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти и войти в этот мир? Это для того, чтобы взять все в свои руки и переписать судьбу?

— Не переписать, а не допустить. Если все так и будет продолжаться, то рано или поздно они смогут овладеть техникой Пространственно-временного прохода Врат Жизни и Смерти, и тогда придет конец не только нашему, но и этому бренному миру. — Чу Ваньнин замолчал, отраженный в его глазах тусклый свет свечи покрыла глубокая тень. — Никто не сможет убежать.

— Это просто бред, — пробормотал Хуайцзуй. — Как такое возможно… Это просто… Да что за вздор!..

Чу Ваньнин время от времени посматривал за спину Хуайцзуя, где у входа стояли водяные часы. Он израсходовал уже два часа. С каждой потраченной минутой огонек тревоги в его глазах разгорался все сильнее:

— Даже если сейчас великий мастер не может в это поверить, позже он поймет. Я прошу лишь взять эту курильницу и запечатать ее внутри пещеры на горе Лунсюэ. На эту курильницу я уже наложил самое важное заклинание, благодаря которому ее содержимое будет медленно испаряться вовне. Великому мастеру ни к чему заглядывать внутрь. Все, что нужно сделать, это, во-первых…

Хуайцзую казалось, что он грезит наяву. Вскинув голову, он посмотрел на Чу Ваньнина, который сейчас был похож на безумца.

— Все, что нужно сделать, это, во-первых, не позволить людям приближаться к этой пещере. Когда великий мастер поверит моим речам, нужно будет изыскать способ привести на гору Лунсюэ мое «я» из этого мира вместе с человеком по имени Мо Жань… Все остальное сделает спрятанное внутри курильницы заклинание, так что мастеру нет нужды беспокоиться.

Хуайцзуй приоткрыл губы, похоже, желая что-то сказать, но в этот момент снаружи донесся резкий свист.

Точь-в-точь таким же был свист, под который совсем недавно исчез Тасянь-Цзюнь.

Когда Чу Ваньнин услышал этот звук, его лицо побледнело еще сильнее. Почти раздраженно, он с явной тревогой уставился в глаза Хуайцзуя:

— Умоляю, кроме вас, в этом мире никто не сможет помочь мне. Мне больше некому довериться.

Услышав слово «довериться», Хуайцзуй вдруг ошеломленно замер.

Из глубины его зрачков, казалось, вдруг поднялась вся муть и грязь, накопившаяся за все годы жизни этого много что пережившего очень дряхлого человека.

В итоге он принял курильницу и слегка кивнул головой.

Свист становился все пронзительнее. Повернув голову, Чу Ваньнин посмотрел в темноту за окном, а затем сказал Хуайцзую:

— Прошу великого мастера как следует охранять вход в пещеру на горе Лунсюэ. И еще — если в этом мире появится Тасянь-Цзюнь или… кто-то подобный мне, значит скоро возникнет огромный Небесный Раскол, ведущий прямиком в Преисподнюю, и положение дел в мире сильно изменится… Тогда мастер сможет убедиться в том, что все сказанное мной сегодня — это не ложь.

Свист стал настолько резким, что почти разрывал барабанные перепонки.

Последний раз бросив на Хуайцзуя полный мольбы взгляд, Чу Ваньнин повернулся и приготовился бежать навстречу ночи. Было видно, что изначально он собирался попрощаться с ним как ученик с учителем, но на полпути его руки замерли, а затем он, на миг прикрыв глаза, просто сложил их в формальном малом поклоне и быстро ушел.

В этот момент с неизвестно откуда взявшимся мужеством Хуайцзуй вскочил на ноги и закричал вслед Чу Ваньнину:

— Ты… ты знаешь, что я сотворил? Разве в твоем мире я не поступил с тобой так же? …Ты не можешь снова довериться мне!

Чу Ваньнин лишь покачал головой. Темная ночь скрыла выражение его лица.

— Великий мастер… — его силуэт удалялся все дальше и дальше, — у меня нет времени… прошу, придумайте способ… Это слишком важно, так что не имеет значения, какие методы вы используете. Прошу, обязательно убедите «меня» выслушать вас. Нужно, чтобы он и «я» вместе поднялись на гору Лунсюэ.

Наконец Чу Ваньнин исчез.

Растаял в ночных сумерках, растворился среди множества тускло сияющих звезд.

Хуайцзуй выскочил во двор, но увидел лишь, как очень далеко, там, где мрак ночи был особенно густым и гнетущим, на мгновение промелькнула яркая вспышка. Чу Ваньнин исчез без следа, и только переполненная духовной силой курильница, что он крепко сжимал в своей руке, подтверждала, что все это не было одним из его снов.

Сцена перед глазами Мо Жаня вдруг сильно закачалась, а потом и вовсе обрушилась, словно снесенная лавиной из осколков кирпичей и разбитой черепицы.

— Он сказал, что я могу использовать любые методы, однако, что я мог сделать? — тяжело вздохнув, сказал Хуайцзуй. — Он уже давно перестал мне доверять и, так же как и я, старательно избегал новых встреч. Кроме того, в моей душе все еще оставались сомнения, и я не был уверен, что на самом деле существует этот коварный замысел против мира. И только после того как над Цайде образовался Небесный Раскол, Ваньнин умер и был мною воскрешен, я набрался смелости и написал ему письмо.

Я много раз обдумывал, что же написать в этом письме. Я боялся изложить все как есть, потому что не знал, насколько могущественны люди, что скрываются за кулисами. Кроме того, у меня и правда не было другого предлога, чтобы искать новой встречи с ним и уж тем более я не мог принудить силой такого могущественного человека, как старейшина Юйхэн с Пика Сышэн. У меня не было ни одного шанса заставить его пойти со мной, так что, в конце концов, я решил использовать как предлог для встречи на горе Лунсюэ тот факт, что за все эти годы его духовное ядро до конца так и не восстановилось, и это, вероятно, причиняло ему сильный дискомфорт.

Однако я четырнадцать лет его обманывал, поэтому, несмотря на искренность и серьезность моих намерений, он так и не захотел довериться мне…

Эхо принесло издалека тяжелый вздох, полный нескрываемого разочарования и печали.

— Я все ждал. Так же как и почти двадцать лет назад, когда, заточив его на горе, каждый день приходил проведать его, надеясь, что он может измениться, так и теперь я ежедневно поднимался на гору Лунсюэ в надежде, что он может вернуться. Как было бы хорошо, если бы он дал мне хотя бы еще один шанс.

Старческий голос дряхлого монаха был похож на сорвавшегося с нитки бумажного змея, плавно плывущего по ветру где-то очень далеко:

— На самом деле, зная, что мои дни уже сочтены, в конце концов, я решил изготовить этот свиток. Я много думал над тем, что поместить внутрь него, несколько раз менял содержимое, и в итоге неожиданно для себя поместил в него те воспоминания, которые не планировал вкладывать изначально. До самого конца я так и остался слабовольным трусом и, честно говоря, я бы не хотел, чтобы он увидел этот свиток, пока я жив… мне слишком невыносимо видеть печаль и боль в его глазах. Я уже вдоволь насмотрелся на них в то время, когда ему было четырнадцать.

Именно поэтому, Ваньнин… — он еле слышно облегченно выдохнул, словно скинув со своих плеч тяжелую ношу, — к тому времени, как ты придешь сюда и увидишь все это, я… уже должен буду отойти в мир иной. Я так и остался эгоистом, который думает лишь о своих желаниях, поэтому, чтобы не видеть ненависть в твоем взгляде, только перед своим уходом я осмелился поведать всю правду тебе и этому ребенку по имени Мо Жань. Прости, в тот год твой отец-наставник ошибся. На самом деле ты — самый настоящий живой человек и всегда им был.

Хуайцзуй долго молчал, прежде чем внезапно совсем охрипшим голосом он произнес последние слова, что хотел оставить в этом мире:

— Молодой господин Чу, простишь ли ты меня?

Так как он сказал «молодой господин Чу», осталось загадкой, пытался ли он после своей смерти получить прощение Чу Ваньнина или столетия спустя обращался к давно почившему Чу Сюню.

Звук прервался. Поднявшийся ветер подхватил похожие на хлопья снега бесчисленные осколки воспоминаний. Словно пух, они парили, кружились и скользили по лицу Мо Жаня. Двести лет грешной жизни и воздаяния, четырнадцать лет счастья и скорби — здесь и сейчас всего на минуту все перемешалось…

Малыш смеется:

— Ты отвечай раз, я отвечаю раз: что расцветает в воде? Лотос расцветает, расцветает в воде.

Юноша спорит:

— Не узнав, как спасти других, как я смогу спасти себя.

И, в конце, закрытые глаза феникса и тихо оброненное:

— Тогда прощайте… великий мастер.

Все эти яркие образы наслаивались и сменяли друг друга, словно картинки во вращающемся фонаре, что с каждой минутой разгорался все ярче. Когда сияние достигло апогея, перед Мо Жанем опять появилась сгорбленная спина Хуайцзуя, в тот самый миг, когда он делал последний надрез по священному дереву шэньму.

В сгущающихся сумерках зазвонил колокол.

— Тогда так тебя и назову, Чу Ваньнин!

Голос стих. Нахлынула огромная волна, и, подхваченный стремительным потоком воспоминаний Мо Жань какое-то время просто плыл по течению, пока его внезапно не вытолкнуло из свитка на усыпанную мелким гравием землю перед входом в пещеру на горе Лунсюэ.

Внутри и снаружи свитка время текло по-разному. В этот миг мир снова окутали сумерки, лишь между небом и землей все еще пламенела полоска алой зари, что осталась от мирно скатившегося за горизонт закатного солнца. Лежащему на земле Мо Жаню в какой-то момент показалось, что он вновь перенесся в тот вечер, много лет назад, когда Хуайцзуй пролил кровь на священное дерево и привел в этот мир ребенка по имени Чу Ваньнин.

Он все еще лежал на земле, не в силах сфокусировать взгляд.

— Учитель… Ваньнин…

Он наконец понял, почему такой сильный человек, как Чу Ваньнин, укрывшись в его объятиях, горько плакал, захлебываясь слезами. Наконец-то ему все стало ясно и понятно.

Просто цена познания была слишком велика и была похожа на казнь души через десять тысяч порезов.

Это все его вина?

Из-за того, что в прошлой жизни оступился Тасянь-Цзюнь, все силы и обе жизни Чу Ваньнина были посвящены тому, чтобы удержать его от того, чтобы ввергнуть мир в хаос.

Чу Ваньнин, по доброй воле вырезавший свое духовное ядро.

Братец-благодетель из храма Убэй, который спас его жизнь.

Нелюдь… дух священного дерева Шэньму…

Каждый из этих секретов, словно упавший с неба булыжник, все сильнее придавливал его к земле. Даже одна такая правда может переломать человеку хребет, разорвать в клочья его бренное тело и заставить его истекать кровью, а что уж говорить, когда на голову обрушивается сразу целая кладка подобных тайн.

На мгновение лежащему на земле Мо Жаню показалось, что его тело и кости раздроблены, и он вообще больше ни на что не способен.

Все смешалось и перепуталось.

Оглядевшись, он увидел сидящего в стороне безмолвного Чу Ваньнина — и в тот же миг его раскаяние собрало все разбитые кости, сострадание стало его плотью, а душевные страдания — кровью. Несмотря на то, что сам он был совершенно разбит и измучен, желание защитить этого человека придало ему сил, чтобы выбраться из этой грязной трясины.

Он медленно поднялся с земли и подошел к Чу Ваньнину.

Чу Ваньнин открыл глаза и посмотрел на него.

Ни один из них не спешил заговорить первым.

В конце концов, Мо Жань наклонился и крепко обнял его:

— Учитель, священное дерево — и прекрасно, человек — тоже хорошо, лишь бы ты все еще хотел, чтобы я… — он пытался сдержаться, но у него все равно перехватило дыхание, — …я всегда…

Всегда — что?

Мог стоять рядом с ним?

Он не достоин.

Поэтому, чувствуя всю свою ничтожность, в конце концов, он с болью в сердце выдавил:

— Я всегда мог стоять перед тобой.

Я не пара тебе и не могу быть с тобой, я не достоин тебя, я такой презренный и грязный, я способен разрушить этот мир, а ты чистый и белый, как снег.

Я не могу стоять рядом с тобой, Ваньнин.

Позволь мне стоять перед тобой, чтобы защищать тебя от крови и мечей.

До последнего вздоха.

Глава 242 - Гора Лунсюэ. Императорская наложница Чу 18+

[1] 妃 fēi фэй — императорская наложница (вторая жена императора).

Чу Ваньнин еще не определился в своем отношении к событиям, связанным с Наступающим на бессмертных Императором, и ничего не сказал и не спросил.

На самом деле, выражение тревоги на лице Мо Жаня и было лучшим ответом на любые вопросы, так что не было нужды ни о чем его расспрашивать. Кроме того, после стольких ударов, что ему пришлось принять один за другим, он чувствовал себя совершенно разбитым, и разум его погрузился в оцепенение.

Прошло довольно много времени, прежде чем Чу Ваньнин высвободился из объятий Мо Жаня и медленно поднялся на ноги. Не в силах вынести направленный на него пристальный взгляд Мо Жаня, он закрыл глаза и пугающе спокойным голосом произнес:

— Я хочу войти в эту пещеру.

— …

— Раз уж мое другое «я» так усердно потрудилось, чтобы все это организовать, я хочу войти и посмотреть.

— …Ты возненавидишь меня, если узнаешь правду? — это был такой до невозможности наивный вопрос, но Мо Жань все равно не удержался и задал его, а потом и сам пробормотал ответ. — Ты будешь ненавидеть меня.

Зрачки Чу Ваньнина чуть расширились. Наконец, он все-таки повернулся и посмотрел на него:

— Тасянь-Цзюнь… в конце концов, что именно он сделал?

Он не смог сказать «ты», поэтому сказал Тасянь-Цзюнь.

Однако этого хватило, чтобы подарить Мо Жаню проблеск надежды. Однако этот слабый лучик все еще был слишком тонким: с одной стороны, ему хотелось изо всех сил ухватиться за него, а с другой — от страха его душа ушла в пятки.

Губы Чу Ваньнина чуть шевельнулись, глаза слегка сощурились.

— Убил человека?

Мо Жань не ответил.

— Вырезал целый город?

Мо Жань закрыл глаза, продолжая хранить молчание.

Чу Ваньнин вспомнил те странные сны, что видел раньше и считал просто абсурдными эротическими кошмарами, потом подумал о том мужчине в Зале Духа Дракона, о его речах и поведении по отношении к нему, и смутно начал понимать подоплеку всего этого дела. Слова вертелись на кончике его языка, но он все еще не мог задать прямой вопрос и, в конце концов, сказал лишь:

— А я? Разве я рядом с ним[2]?

[2] От переводчика: использовано 身边 shēnbiān «в пределах тела» — около себя, рядом, при себе. В данном контексте может трактоваться как «рядом с ним [просто физически]» и «на его стороне [разделяя убеждения]».

Кадык судорожно дернулся. Он хотел бы ответить, но был не в состоянии ничего сказать.

Мо Жань так долго трусливо бежал от неизбежного, и вот сегодня небесные сети, наконец-то, поймали его и на этот раз в них не было дыры, через которую он мог ускользнуть. Он чувствовал себя преступником, что, преклонив колени, стоял на помосте для казни в ожидании смерти и уже видел тень от палача, который занес над ним свой палаш.

Когда упадет голова? Когда упадет голова…

Внезапно он понял, что больше не желает ждать и снова убегать. Жить вот так, все время ожидая, когда опустится меч, слишком тяжело и изматывающе. Уж лучше он сам разобьет голову о стену, забрызгав все вокруг своей кровью.

Мо Жань открыл глаза и сказал:

— Войдем в пещеру.

Пальцы его шевельнулись, словно он хотел взять Чу Ваньнина за руку, но в конце концов, он лишь потеребил уголок своей одежды и пошел впереди.

Прежде чем войти в эту горную обитель отшельника, он на мгновение замешкался, а после, обернувшись к Чу Ваньнину, растянул рот в широкой улыбке:

— Учитель.

Чу Ваньнин посмотрел на этого молодого человека, который улыбался ему так ярко и пылко, словно хотел в один миг растранжирить все надежды и счастье, что были ему отмерены.

И больше не использовать до конца жизни.

При виде этого улыбающегося лица сердце Чу Ваньнина пронзило отрезвляющей разум болью. Он подошел ближе, но нужные слова так и не пришли ему в голову, душа пребывала в полном смятении, поэтому он просто поднял свою холодную, как лед, руку и погладил такое же холодное лицо.

— … — на миг Мо Жань потрясенно застыл на месте. Медленно его глаза широко открылись.

Чу Ваньнин же закрыл глаза и вздохнул. Крепко схватив и притянув к себе руку Мо Жаня, который больше не смел проявить подобную инициативу, как будто одновременно говоря это самому себе и обращаясь к Мо Жаню, он сказал:

— Я… своими глазами видел, как ты вырос и стал таким, как сейчас. Так что ты — не он. Ты совсем не похож на Тасянь-Цзюня.

Мо Жань, который по-прежнему напряженно вглядывался в его глаза, словно одеревенел. Потребовалось время, чтобы он нашел в себе силы улыбнуться. Горло перехватило, но он смог с трудом выдохнуть:

— Да.

Слезы застлали глаза.

Почему же не похож?

Он самый отвратительный человек в мире, сбежавший из прошлой жизни призрак демона.

Получив такую поддержку и одобрение еще до того, как была поставлена последняя точка, Мо Жань подумал, что Небеса в самом деле благоволят к нему. Что бы ни случилось, после того, как Чу Ваньнин восстановит свою память, он не будет роптать.

Закрыв глаза, Мо Жань взял Чу Ваньнина за руку и, сделав глубокий вдох, вошел в пещеру горы Лунсюэ.

Стоило им зайти внутрь, все, что было снаружи, как будто растворилось и исчезло.

Когда они осмотрели пещеру, то обнаружили, что она очень маленькая, примерно такого же размера, как спальня ученика на Пике Сышэн. Кроме голых стен, внутри был лишь один маленький столик, на котором стояла ржавая и обшарпанная курильница — точно такая же, как в свитке воспоминаний Хуайцзуя. Над курильницей вился слабый дымок. Обычно Мо Жаню не нравились запахи благовоний, однако запах из этой курильницы был не слишком резким и напоминал слабый аромат яблони в цвету.

— Что это за заклинание?

Чу Ваньнин покачал головой. Его голос звучал низко и ровно:

— Я не знаю. Создавший его «я» — не тот человек, кем я являюсь сейчас. Возможно, по воле собственной судьбы он овладевал заклинаниями, которых я не знаю. Это как и у тебя: вряд ли Тасянь-Цзюнь сможет воспользоваться твоей ивовой лозой как оружием.

Он перевел взгляд на струйку дыма, поднимавшуюся от курильницы:

— Может, надо прикоснуться, чтобы она могла опознать нас? — сказав это, он поднял руку и кончиком пальца легонько постучал по курильнице, однако и после этого так ничего и не произошло.

С того момента, как они вошли в пещеру, Мо Жань с нежностью и грустью наблюдал за Чу Ваньнином. Хотя ему совсем не хотелось, чтобы Чу Ваньнин вернул свои воспоминания, он все равно предложил:

— Поскольку эта иллюзия оставлена тем «Учителем» для нас двоих, возможно, одному прикасаться нет смысла. Нужно дать понять, что мы оба уже здесь.

— Хм… давай попробуем.

Одновременно — один слева, другой справа — они осторожно коснулись ажурного узора[3] на крышке курильницы. Яблоневый аромат в пещере тут же усилился и струящийся дым хлынул, словно волна, в одно мгновение заполнив всю пещеру так, что теперь невозможно было разглядеть даже пальцы на вытянутой руке. Не ожидавший такого бурного развития событий Мо Жань хотел схватить Чу Ваньнина за руку, но того в один миг поглотили клубящиеся облака дыма.

[3] 缠枝 chánzhī чаньчжи — традиционный китайский узор в виде переплетенных ветвей растений и цветов.

Мо Жань испуганно позвал:

— Учитель!

Но было слишком поздно. Это клокочущее облако дыма было наполнено необыкновенно мощной и чистой духовной силой, совсем не похожей на силу, рожденную из обычного духовного ядра. Казалось, что за пару мгновений его тело воспарило в небеса и тут же онемело так, что он не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Прежде чем и голос отделился от бренной оболочки и перестал слушаться его, Мо Жань изо всех сил попытался окликнуть:

— Учитель, как ты?

Но все, что он услышал, прежде чем окончательно утратил контроль над своим телом, это сорвавшееся с его быстро немеющих губ неясное бормотание.

На самом деле, в этот момент положение Чу Ваньнина мало чем отличалось от его собственного. В густом тумане он снова и снова повторял имя Мо Жаня и поначалу даже смог расслышать, как тот откликнулся, но вскоре наступила мертвая тишина.

— Мо Жань?

В этой непроглядной туманной мгле Чу Ваньнин вытянул руку, пытаясь хоть что-то нащупать, но, похоже, на курильницу было наложено какое-то заклинание, из-за которого пространство вокруг бесконечно расширялось, так что в итоге он так и не смог найти ничего осязаемого.

— Мо…

Внезапно он почувствовал, как что-то сдавило горло. Точно так же, как и Мо Жань, Чу Ваньнин вдруг почувствовал, что не может издать ни звука и практически сразу же обнаружил, что не только лишен возможности говорить, но и пошевелиться не может… вплоть до того, что теперь он был не в состоянии контролировать собственное тело. Сами ощущения были очень похожи на те, что он испытывал прежде в своих снах. Там он также был в сознании, однако мог только смотреть, не в силах двигаться, говорить и хоть что-то изменить.

Его и без того пребывавший в полном хаосе разум совсем запутался. Если нужно было что-то рассказать, то почему бы просто не оставить свиток воспоминаний? К чему все эти сложности?

Прошло довольно много времени, прежде чем туман начал рассеиваться и постепенно исчез совсем.

Он открыл глаза и увидел, что стены пещеры исчезли, и теперь в его зрачках отражался огонек медленно оплывающей красной свечи. Он сидел перед зеркалом за хорошо знакомым столом из желтого сандала. Стол был непривычно чистым, на нем почти не было вещей, так что глубокая царапина на поверхности столешницы была хорошо видна... Ну конечно, это же он сам по неосторожности оставил ее, когда работал пилой, изготавливая Ночного Стража.

…Неожиданно пещера стала выглядеть в точности как Павильон Алого Лотоса.

Чу Ваньнин сидел неподвижно. Похоже, его тело по-прежнему не подчинялось ему. Происходившее слишком напоминало иллюзорный мир Персикового Источника, за одним отличием: оставаясь внутри иллюзии, не в силах контролировать происходящее, он мог лишь снова переживать некоторые уже прожитые кем-то другим события.

Но зачем было использовать именно эту магию? Чего добивался тот Чу Ваньнин? Какие события его прошлой жизни он должен был увидеть своими глазами и что повторно совершить?

Снаружи уже вечерело. Двое служанок, которых прежде он никогда не видел, стояли за его спиной, помогая ему причесаться.

Ведомый иллюзией, он поднял руку и, отмахнувшись от них, сказал:

— Не надо, оставьте гребень, я сам.

Как только его голос затих, входная дверь с грохотом распахнулась. В тот же миг Чу Ваньнин почувствовал, что ему очень не хочется видеть человека, ворвавшегося в его комнату, поэтому он, выпрямив спину, не только не обернулся, но и закрыл глаза.

— Вы все, пошли вон, — из-за спины донесся хорошо знакомый голос.

Служанки тут же поспешно положили гребень и таз для мытья рук, и с выражением величайшего почтения на лицах опустили головы.

— Да, Ваше Величество.

Служанки вышли, но Чу Ваньнин так и не повернул головы и не открыл глаза, однако, конечно же, сразу понял, кто пришел. Разве он мог не узнать его голос?

Чу Ваньнин насторожился, инстинктивно чувствуя, как этот человек приближается к нему. Шаг, два… Вдруг его ухо и волосы на виске обожгло насыщенное винными парами горячее дыхание.

— Почему еще не лег спать? — низко и хрипло выдохнул стоявший позади него Мо Жань.

Чу Ваньнин услышал собственный холодный ответ:

— Как раз готовлюсь ко сну.

— Хм… посмотрим, — его уха коснулся тихий смешок Мо Жаня. — Верхние одежды и венец[4] ты уже снял. Тебе так не нравится этот наряд? Этот достопочтенный приказал использовать лучшее золотое шитье и нефрит для инкрустаций. Этот достопочтенный одарил тебя лучше, чем императрицу, так почему ты все еще недоволен?

[4] 外袍 wàipáo вайпао — внешний халат, 发冠 fàguān фагуань — корона (венец) в виде заколки.

— …

— Ну и ладно, — не дожидаясь ответа Чу Ваньнина, Мо Жань продолжил болтать о своем, — в любом случае, что бы я ни дал, тебе все равно не понравится, ты ведь до глубины души презираешь меня, — на этих словах он презрительно рассмеялся. — Ну и что с того? Видишь, в конце концов, ты все равно стал моим.

Сказав это, Мо Жань бесцеремонно обхватив Чу Ваньнина со спины, яростно притянул его к себе и крепко обнял. Не в силах вынести такое обращение, охваченный гневом и потрясенный до глубины души Чу Ваньнин распахнул глаза, чтобы, наконец, ясно увидеть перед собой…

Перед ним было бронзовое зеркало, в котором отражался Мо Жань и он сам. Расшитое золотом алое одеяние Мо Жаня и его императорский венец с девятью нитями жемчуга, вопреки ожиданиям, оказались традиционным свадебным нарядом. Обнимающий его со спины мужчина опустил голову и начал целовать его мочку уха и шею.

Чу Ваньнин слегка задрожал, и дело было не только в захватившей его разум слепой ярости.

— Не действуй безрассудно.

— А?! Не желая, чтобы я действовал безрассудно, как Учитель желает, чтобы я действовал?

Любые попытки воздействовать на него словом, были совершенно бессмысленны, все его угрозы вмиг превращались в насмешки, так что Чу Ваньнину оставалось лишь зло процедить сквозь стиснутые зубы:

— Мерзкое отродье!

Мо Жань явно насмехался над ним, но во взгляде его сквозила одержимость на грани безумия, а на красивом лице застыло полупьяное похотливое выражение. В следующий момент губы, что беспрестанно скользили по лицу Чу Ваньнина, выдохнули в уголок его рта:

— Мерзкое отродье, и что с того? Посмотри на себя сейчас — разве ты уже не пал ниже некуда… раз полностью принадлежишь мне…

Он и сам не знал, откуда взялось это убийственное намерение, но в этот момент Чу Ваньнин почувствовал, что это его тело вдруг схватило со столика какую-то вещицу и, развернувшись, вонзило ее в тыльную сторону ладони Мо Жаня.

Мо Жань стойко выдержал боль, лишь приглушенно охнув.

Воспользовавшись моментом, Чу Ваньнин вырвался из его хватки и, пылая гневом, уставился на освещенное неровным светом свечей лицо мужчины.

— Выметайся.

В этом бренном теле Чу Ваньнин ясно видел, что вещью, которую он только что так агрессивно использовал, была недавно вытащенная из его волос золотая шпилька, служившая украшением для мужчины, вступающего в брак.

Прицокнув языком, Мо Жань поднял руку, чтобы лучше рассмотреть кровоточащую рану на ней. Холодно усмехнувшись, он, словно исследующая воздух в поиске добычи ядовитая змея, высунул язык и слизнул струйку алой крови, так что часть ее так и осталась между его губами и зубами.

Безумный свет в его глазах стал почти по-звериному диким и безжалостным. В какой-то момент его прекрасное лицо утратило свою красоту, став похожим на оскалившуюся морду свирепого демона.

— Кто бы мог подумать, что даже без духовного ядра ты сможешь ранить этого достопочтенного, — окрашенные кровью губы Мо Жаня растянулись в безумной улыбке. Громко рассмеявшись, он продолжил, — Чу Ваньнин, а у тебя острые когти, этот достопочтенный все еще не дорос до тебя.

— Катись!

— Выметайся да катись — эти слова предел твоего красноречия? — Мо Жань опустил руку, но не спешил ее перевязать, словно наслаждаясь болью. Выражение его лица стало ненормально спокойным и благодушным. — Раз тебе так нравится с презрением отвергать этого достопочтенного, так почему сегодня в тронном зале перед всеми приглашенными гостями ты не проронил ни звука?

— …

— Этот достопочтенный ограничил твои движения, но голоса тебя не лишал. Ты же мог яростно кричать и браниться, требуя, чтобы этот достопочтенный к тебе не прикасался, — снова приблизившись к нему вплотную, Мо Жань схватил его за запястье и с силой сжал все еще удерживающую шпильку руку. Насмешливо оскалив зубы, на которых все еще были видны следы крови, он продолжил. — Однако все, что ты сделал, когда я снял с твоих рук связывающее заклинание, это выплеснул воду из таза для омовения рук, замочив половину рукава этого достопочтенного[5].

[5] От переводчика: речь идет о свадебном обряде 沃盥 wòguàn вогуань, когда будущие супруги моют руки друг другу.

Выдержав многозначительную паузу, Мо Жань рассмеялся в голос:

— Учитель, раз уж ты так зол, что ж ты тогда не закричал, а?

— Ты… бесстыжий наглец!

— Если этот достопочтенный — бесстыжий наглец, то кто тогда достойный человек? Сюэ Мэн? Я послал ему приглашение на сегодняшнее большое торжество, но он сам не захотел приехать. А если бы он явился? Какие планы ты обдумывал? — Мо Жань усмехнулся. — Ты бы не стал кланяться небу, земле и родителям, а вместо этого подал голос, чтобы он узнал тебя и забрал с собой?

Несмотря на то, что у попавшего в эту сцену из чужих воспоминаний Чу Ваньнина в голове была полная неразбериха, его тело, однако, явно знало, о чем говорит Мо Жань, и с ненавистью стиснуло зубы, не проронив ни слова.

Видя, как он кипит от злости, Мо Жань вдруг вытянул кончик окровавленного языка и, наклонив голову, легонько лизнул его ушную раковину.

— !..

— Чу Ваньнин, ты сам-то не понимаешь, когда в моих глазах выглядишь самой желанной недотраханной блядью? Тебе достаточно, как сейчас, просто пристально смотреть на меня с обидой и гневом, — схватив его за руку, он потянул ее вниз. — Если не веришь, то сам потрогай. Чувствуешь, насколько большой и горячий? Учитель, старейшина Юйхэн, уважаемый наставник Чу… — каждое новое обращение звучало почтительнее предыдущего, но уже к концу его речи обхватившая его рука Чу Ваньнина стала влажной.

— Видишь, как сильно он хочет тебя.

— Убирайся прочь!

— Эту фразу в разных вариациях ты произносишь уже третий раз, — стоило Мо Жаню увидеть его таким, и в его глазах вспыхнул недобрый огонь дурных намерений, — У этого достопочтенного сегодня день великой радости. Покорив вершину высшей добродетели[6], этот достопочтенный за раз взял в жены красивую супругу и прекрасную наложницу… Этот достопочтенный даже пренебрег императрицей, чтобы составить тебе компанию… Почему ты все еще такой злой[7]?

[6]人极 rénjí — высший идеал добродетели (душевных качеств) человека.

[7] 凶 xiōng — жестокий, свирепый, злой, дурной; своевольный, неуступчивый; зловещий: приносящий несчастье и неудачу (здесь противопоставление 大喜的日子«дню великой радости»).

Все глубже погружаясь в ненависть, он, наконец, утолил свою жажду мести, небрежно бросив всего два слова:

— Наложница Чу?

— !..

Для Чу Ваньнина, занимающего сейчас это бренное тело, подобные слова прозвучали как гром среди ясного неба, впрочем, чувства, что испытывал сам обладатель тела мало чем отличались от его потрясения. Казалось, что эти слова для него настолько омерзительны, что все его тело тут же начало трясти.

Видя, как его снова и снова накрывает волна дрожи, Мо Жань лишь громко расхохотался и, глядя на него сияющими глазами, спросил:

— Что такое? После того как этот достопочтенный назвал тебя так, от счастья не можешь и слова вымолвить? Как бы там ни было, я так давно сплю с тобой, что будь ты женщиной, после того, как я каждую ночь без сна и отдыха развлекался с тобой, боюсь, ты бы уже забеременел вне брака и родил бы от меня. Если бы после такого этот достопочтенный не дал бы тебе имя и положение, разве мог бы ты без стыда и стеснения снова хорошо ублажать меня в своей постели? Этот достопочтенный все же порядочный человек. Ха-ха-ха-ха!

Чу Ваньнин был настолько разъярен, что не мог проронить ни слова. Перед глазами все запульсировало и потемнело.

Это негодование и омерзение принадлежали только к этой бренной оболочке?

Неконтролируемое им тело и его свободная от мирских оков душа переполнились сильнейшим отвращением и неприязнью. Чу Ваньнина почти тошнило от отвращения, липкого ужаса и нежелания поверить в реальность происходящего.

Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь…

Мо Жань из прошлой жизни.

В конце концов, что он творит?!

Сумасшедший! Безумец!!!

Отсмеявшись, Мо Жань вдруг безжалостно схватил Чу Ваньнина за подбородок и яростно впился в его губы поцелуем с мерзким привкусом крови. Зафиксировав одной рукой два запястья Чу Ваньнина, он оттеснил его к кровати и, грубо толкнув его на край постели, склонился…

Чу Ваньнин закрыл глаза и задрожал.

Словно огромная несокрушимая скала, безжалостно навалившееся на него сверху обжигающе горячее мужское тело плотно прижалось к нему, грозясь раздавить.

— Твой долг — служить императору, — сказал Мо Жань. — Ты и я отныне в законном браке. Ты мой человек и больше никогда не сможешь сбежать.

Глава 243 - Гора Лунсюэ. В-третьих 18+

Шитые золотом алые подушки и покрывало под его телом сбились и пошли волнами, в нос ударил отвратительный запах похоти.

Когда Чу Ваньнин посмотрел в лицо Мо Жаня, реальность и то, что раньше казалось лишь сном, наложились друг на друга. Оказывается, это с самого начала было истинной правдой, а не грезами.

Они с Мо Жанем в самом деле уже давно сроднились плотью и были женаты. Он действительно был им пленен и той студеной зимой, стоя на коленях в снегу, умолял Мо Жаня принять его[1]…

[1] 求见 qiújiàn цюцзянь — добиваться приема, просить аудиенции; просить о встрече.

Все это правда.

В этот момент Чу Ваньнин сам не понимал, что чувствует. Возможно, из-за дурманящего аромата курильницы его сознание постепенно слилось с сознанием того другого Чу Ваньнина.

Теперь он чувствовал то же, что чувствовал он.

Помнил то же, что помнил он.

Когда с него сорвали одежду и вовлекли в глубокий поцелуй, Чу Ваньнин закрыл глаза.

Это было мучительно больно. В конце концов, кто же он такой?

Великий мечник смертного мира уважаемый бессмертный Бэйдоу или покорно стелющаяся под императора нелепая наложница Чу? Был ли он Чу Ваньнином, сердечным другом образцового наставника Мо, или ненавистным Учителем Тасянь-Цзюня?

Постепенно все перестало быть таким ясным и перед его глазами, словно упавшие в горный ручей цветы, одно за другим начали проплывать многочисленные воспоминания о событиях прошлого. Он попытался выловить их, чтобы рассмотреть повнимательнее, но так и не смог.

В итоге, вопреки ожиданиям, самым ярким и отчетливым оказалось то, что было связано с любовными делами и блудом.

Внутри этого ложного, но открывающего правду мира грез Мо Жань грубо сжал его талию, с каким-то особым ожесточением торопливо стащил с него исподнее и без ставших уже привычными прелюдий вломился в его тело.

Несмотря на то, что эта сцена не была реальной, сейчас Мо Жань, точно так же как и он сам, в точности повторял все действия, имевшие место в прошлой жизни. Без ласк и поцелуев он прижал его к кровати. Чу Ваньнин услышал лишь шорох одежды позади, после чего обжигающе горячий половой орган уперся в его задницу.

— Учитель, ты хорошо чувствуешь его? Ощущаешь, как он страстно жаждет тебя? Сегодня этот достопочтенный желает осчастливить тебя высочайшим посещением[2].

[2] 临幸 línxìng линьсин — осчастливить высочайшим посещением (об императоре); личное прибытие (присутствие) государя; обр. совокупление [императора] с наложницей.

— Ты… мерзкое отродье!

Холодно усмехнувшись, Мо Жань ответил:

— Разве ты не собираешься раздвинуть ноги перед этим мерзким отродьем? — а потом пришла раздирающая тело боль. Бешено пульсирующий огромный член с неистовой силой проталкивался внутрь и растягивал, казалось бы, никогда ранее не подвергавшееся вторжению отверстие.

Боль.

Это и правда было очень больно.

В памяти вдруг всплыло ласково улыбающееся лицо Мо Жаня в ту ночь, когда в стремительном потоке воды из горячего источника он поцеловал его и сказал:

— Если я войду в тебя, ты не выдержишь. Послушай меня, мы сделаем это в следующий раз.

Но Наступающий на бессмертных Император даже не думал отступать и щадить его. Ужасающих размеров член, казалось, стремился разорвать его кишку. Слишком толстый и длинный, затвердевший и обжигающе горячий, словно только что закаленная сталь, он безжалостно таранил его в таком безумном ритме, что Чу Ваньнин чувствовал: еще немного, и этот член может просто проткнуть его, вспороть внутренности, пронзить насквозь и выйти наружу через живот.

Будто выброшенная на берег рыба, он из последних сил боролся за жизнь, но в ответ на его отчаянное сопротивление Тасянь-Цзюнь лишь отвесил ему хлесткую пощечину и сквозь зубы процедил:

— Я ведь не впервые тебя трахаю. Не счесть, сколько раз уже тебя выебал, так зачем ты опять прикидываешься праведником, сражающимся за свою невинность?

…Алый отпечаток ладони медленно расплывался на щеке.

Чу Ваньнин отвернулся. Волосы растрепались, уголки глаз покраснели, но он не сказал ни слова и не заплакал. Этим вечером его унизили, как никогда прежде, но именно сегодня он гордо взирал на все происходящее с более недосягаемой высоты, чем когда-либо раньше.

Обхватив Чу Ваньнина за талию, Мо Жань продолжал двигаться, непрестанно ударяясь бедрами о его промежность. Там, где их тела соединялись, было ужасно горячо и влажно. Мо Жань не сводил глаз с его лица, усердно стараясь разглядеть на нем стыд и унижение. Вдруг толчки прекратились. Лежащий на нем сверху красавец тяжело дышал, взгляд его потемнел. Ухватив Чу Ваньнина за подбородок, он вынудил его повернуть голову.

— Ты…

Похоже, он опять хотел сказать что-то оскорбительное, но в свете свечей его взгляд наткнулся на пару потемневших от боли глаз. До предела наполненные страданием, которое Чу Ваньнин старался скрыть от него, эти глаза были так прекрасны, что Мо Жань, просто заглянув в них, пораженно замер. Внезапно он наклонился и накрыл ртом губы Чу Ваньнина. После грубого вторжения влажный и горячий шершавый язык начал жадно исследовать его рот. Яростные поцелуи сверху и возобновившиеся свирепые толчки снизу становились все быстрее, сильнее и безжалостней. С каждым новым движением он входил до упора, достигая самой глубокой точки его тела, так что Чу Ваньнин физически ощущал, как внутри него пульсирует твердый, горячий и толстый член.

Густая «смазка», появившаяся в результате их совокупления, начала просачиваться за края занятой членом кишки…

Чем дольше длился поцелуй, тем еще более неудержимо яростными и безумными становились движения снизу. Глаза Мо Жаня странно затуманились и сложно было понять, что за чувство плескалось внутри них. Была ли это животная похоть или любовное желание, в итоге все размылось и перепуталось:

— Не хватайся за одеяло. Ты мой человек, можешь держаться за меня.

За всю сцену животного спаривания, это была единственная фраза, похожая на проявление заботы и привязанности. Чу Ваньнин не послушался. Не похоже, что ему хотелось обнимать этого мужчину, погружаясь вместе с ним в удовольствие совокупления. В итоге выражение лица Мо Жаня постепенно стало еще более холодным и мрачным, а движения дикими и необузданными.

Чу Ваньнин вцепился в простыни так сильно, что на тыльной стороне ладоней вздулись вены. С самого начала подобное обращение было для него нестерпимой мукой, но Мо Жань и не думал его щадить. Похожая на мелкую гальку жесткая ладонь грубо тискала и терла его талию и ягодицы. Чу Ваньнин не мог сказать, как долго этот человек толкался в его тело, но тот опять вдруг с чего-то разъярился и внезапно полностью вышел из него. Чу Ваньнин услышал свой хриплый приглушенный стон. В следующий момент его грубо перевернули. Непристойно растянутый вход в его тело судорожно сокращался, словно пытаясь снова сжаться, по краям выступила липкая густая жидкость. Прежде чем она успела вытечь, мужчина прижался к истекающей смазкой дыре горячей головкой ни капли не уменьшившегося огромного и толстого члена.

Он слышал, как Мо Жань спросил:

— Достаточно большой?

— …

— Твой муж хорошо тебя трахает? А?!

Чу Ваньнин услышал свой почти сорванный голос:

— Убирайся… Катись отсюда!

Мо Жань грязно выругался, похоже, пытаясь нащупать что-то рядом с кроватью. Чу Ваньнин почувствовал, как он раздвинул его ноги еще шире, а потом выдавил в его задний проход неизвестно сколько ледяной маслянистой смазки.

Сначала Чу Ваньнин услышал свой полузадушенный тихий всхлип, а потом собственную брань:

— Мо Жань… Мо Жань, ты такая скотина…

Звезда упала и сгорела…

Мо Жань.

Все не так.

Мо Жань — это тот человек, что с лучезарной улыбкой смотрел на него под цветущим деревом.

Мо Жань — это тот, кто говорил ему:

— Учитель, всю свою жизнь я хочу держать зонт для тебя.

Мо Жань — это тот, кто, нежно гладя его по волосам, сказал ему:

— Тебе будет больно.

Мо Жань — это тот юноша среди золотистой нивы, что улыбался лишь ему, тот, кто раскрывал ему объятия, тот, кто кормил его печеной молочной конфетой, тот, кто от одной неловкой фразы с улыбкой опускал глаза, смущенно краснея.

Такой застенчивый и неопытный.

Все не так.

Сердце вдруг испуганно затрепетало.

Похоже, из-за того что курильница находилась здесь слишком долго, эффект от заклинания был уже не таким сильным, поэтому в следующей сцене его накрыла головокружительная темнота. Чу Ваньнин ничего не видел и по-прежнему не мог произнести ни слова. Единственное, что он ясно понимал, — ему все еще не удалось вырваться из заточения, а член Мо Жаня — такой горячий, огромный и твердый — до сих пор похоронен глубоко внутри его тела, и от каждого нового толчка у него немеет голова и покалывает затылок.

Длительное время спустя перед глазами медленно просветлело.

После того, как к Чу Ваньнину окончательно вернулось сознание, первое, что он услышал, был почти неузнаваемый голос сыпавшего проклятиями Мо Жаня. Лицо болело и горело от пощечин. Похоже, что снизу в его тело был введен какой-то твердый холодный предмет, благодаря которому ему удалось немного смягчить охватившее его почти безумное вожделение.

Это была та же сцена плотской любви во время первой брачной ночи. Сейчас Чу Ваньнин мог ясно припомнить все подробности этой неприятной истории и стремительно восстанавливал в памяти все новые события из своей прошлой жизни.

Теперь он знал, что в его тело была введена стимулирующая половое влечение мазь-афродизиак. Слишком много выпивший Тасянь-Цзюнь, который и до этого был довольно жесток и несдержан в постели, совсем обезумел и с каждой минутой все сильнее злился и жаждал крови.

Алкоголь и похоть раскалили докрасна уголки глаз этого молодого императора. Сейчас им управляли лишь ненависть и плотская жажда.

Схватив Чу Ваньнина за горло, охваченный гневом и обидой Мо Жань закричал на него:

— Чу Ваньнин, по-твоему, так лучше?! Упрямишься, а?! Блять, до каких пор ты будешь упираться?! Правда хочешь доиграться до смерти?! Только тогда ты будешь удовлетворен?!

Чу Ваньнин услышал свой срывающийся голос:

— Я… не хочу… тебя…

Похоже, он почти сорвал горло и, если бы Чу Ваньнин не чувствовал, как двигаются его губы, то не поверил бы, что это говорил он сам. По его щеке скатилась слеза.

— Мо Жань… пощади[3] меня…

[3] 饶了 ráole жаолэ — жалеть, щадить, прощать.

От переводчика: из-за многозначности слова неясно, чего именно просит Чу Ваньнин: пощады или прощения.

Близкий к безумию мужчина перед ним яростно взвыл и проорал ему в лицо:

— Тогда кто пощадит меня? А? Чу Ваньнин, сам-то ты когда-нибудь думал о том, чтобы кого-нибудь пощадить! Кто может пощадить меня?!

Прижав его к кровати, Мо Жань вытащил из его тела какой-то твердый предмет и отбросил его в сторону. Судя по звуку было похоже, что это рукоятка напильника или трубка подсвечника[4]. Кто бы мог подумать, что одной из этих вещей он только что утешал[4] себя…

[4] От переводчика: зная насколько актуальна для фандома тема того, чем именно мастурбировал [自慰 zìwèi — утешать себя, самоудовлетворение, мастурбация] (сам!) Чу Ваньнин, отдельно остановлюсь на двух предлагаемых автором вариантах (фото под главой): 柄钊 bǐng zhāo «рукоять чжао»: досл. 钊 чжао — инструмент для резки металла (от стали до золота); 管烛台 guǎn zhútái «трубка подсвечника» (съемная трубчатая часть подсвечника). Отмечу, что так как все происходит в первую брачную ночь, подсвечник с высокой долей вероятности был именно свадебный, также вряд ли может удивлять наличие стека-напильника в комнате мастера вроде Чу Ваньнина.

Мужчина коснулся его лица. Возможно, это была лишь иллюзия, но в его голосе, переполненном нетерпением, жаждой и безумием, ему послышались нотки горечи и печали:

— Чу Ваньнин, я так ненавижу тебя… Ты свел в могилу того единственного человека, которого я любил, и что же мне теперь делать? Скажи, как мне поступить? Я могу лишь позволить тебе отплатить мне… забрать остаток твоей жизни и позволить тебе сгореть дотла в моих руках… Чу Ваньнин…

Мужчина сжал в руке свое «убийственное орудие» и направил ко входу в его тело, но то ли пьяное безумие помутило его разум, то ли он был слишком нетерпелив — первый раз обжигающе горячий ствол прошел мимо цели, ударившись о внутреннюю поверхность бедра. Тяжело дыша, он выпрямился и, обхватив Чу Ваньнина за талию, снова попытался войти.

— Ах…

Чу Ваньнин услышал собственный глухой стон. В этот момент его, казалось, растянули до предела. Он слышал тяжелое дыхание мужчины, который заполнил своей горячей плотью его смазанную афродизиаком кишку. Растянутый и наполненный, Чу Ваньнин не смог сдержать дрожь. Капельки пота покрыли его тело с головы до ног, взгляд затуманился… и, в конце концов, страсть захватила и поглотила его.

Перед глазами опять потемнело.

Когда вновь начало светать, он чувствовал бесконечное блаженство.

Тело в мире грез и реальное тело стали неразделимы, так же как он и этот мужчина сплелись телами настолько крепко, что, казалось, разделить их может только смерть. Придавив его к кровати, Мо Жань самозабвенно и яростно трахал его. И каждый раз, вставляя ему до основания, с удовольствием наблюдал, как он, задыхаясь, тихо плачет и судорожно сжимает пальцами мех покрывала из звериных шкур.

Всякий раз, когда мужчина на нем, не сдерживаясь, безжалостно толкался в его тело, прижимая к постели так сильно, словно хотел раздавить насмерть, Чу Ваньнин чувствовал, как его пот, собираясь на животе, капает ему на спину и стекает в ямочки между ягодицами.

— Скажи… ты ведь хочешь, чтобы я трахал тебя? Так распутно втягивая меня в себя, все еще упорствуешь? Блять, да пошел бы ты на хуй[5]…

[5] 操射你 cāo shè nǐ цао шэ ни «ебал и кончал в тебя» — эквивалент китайского посыла на хуй.

В этот момент, похоже, Чу Ваньнин потерпел полное поражение: ужасающе безумная похоть убила его душу, и все, что осталось — развратное, сверхчувствительное и ненасытное тело, которым играл этот человек.

— Скажи, ну?.. — одержимый дикой похотью, мертвецки пьяный мужчина за его спиной, тяжело дыша, резко и грубо вбивался в него.

— О-о!..

Он толкнулся еще глубже. Обхваченный влажными стенками кишечника огромный член пульсировал, дыхание участилось, глаза покраснели. С низким стоном он обхватил бедра Чу Ваньнина, чтобы, подняв его еще выше и втиснувшись как можно глубже, немного подвигаться внутри, стимулируя этого намазанного изнутри афродизиаком неуступчивого праведника.

На самом деле Мо Жань знал, что проиграл именно он.

Только после того как он использовал самый сильный в мире афродизиак, жирно смазав его на всю глубину проникновения, Чу Ваньнин согласился подчиниться ему.

Это он проиграл.

Но что с того?

Он получил то, к чему так стремился: его непорочный и высоконравственный учитель в конце концов превратился в тяжело дышащую и потерявшую разум от похоти наложницу Чу.

Нет зрелища более возбуждающего и захватывающего, чем это.

Стоило этой мысли сформироваться, и, казалось, его и без того возбужденный член стал еще больше.

— Скажи! Скажи, что хочешь, чтобы я трахал тебя! Скажи, что ты мой человек!

Чу Ваньнин услышал, как сломленное этими бесконечными страданиями и унижениями, его собственное тело снова и снова хрипло и бессвязно бормочет:

— Да… я твой…

Его сознание разлетелось на мелкие кусочки, честь была разорвана в клочья, гордость растоптана, остался лишь пульсирующий и бурлящий внутри тела ужасный водоворот безудержного вожделения.

— Не надо повторять за мной. Ты должен сам сказать, что хочешь, чтобы я выебал тебя, – пусть и не без злого умысла, настаивая на этом, Мо Жань также почти достиг своего предела. Его кадык судорожно дернулся. Не в силах сдержаться, он с ожесточением схватил Чу Ваньнина за ягодицы и с истинно звериной свирепостью яростно толкнулся вглубь его тела.

Под его напором Чу Ваньнин настолько ослаб, что у него не хватило сил удержаться на коленях. Тело стало мягким как глина, отяжелевшие веки чуть прикрыли глаза феникса, частое дыхание прерывалось лишь тихими стонами, которые он больше не мог сдержать.

«Яд Вечной Любви[6]» — даже в самой низкой дозировке этот афродизиак мог превратить праведника в похотливое животное.

[6] 万古情毒 wàngǔ qíng dú ваньгу цин ду «вечной любви/страсти яд/наркотик/зло».

Мо Жань же выдавил в него больше половины тюбика.

— Хорошо тебе, да? Счастлив, что я тебя трахаю? — держась одной рукой за столбик кровати, другой Мо Жань непрерывно поглаживал грудь и поясницу Чу Ваньнина.

Кровать под ними все сильнее скрипела и ходила ходуном. Глаза пьяного от вина и страсти Мо Жаня горели безумием и похотью.

— Скажи, что хочешь, чтобы я тебя выебал.

Когда Мо Жань снова взял его жестко, быстро и безжалостно, кипящее в крови наслаждение заставило Чу Ваньнина содрогнуться всем телом, потерять контроль над собой и испугаться. В конце концов, он полностью сломался и, тяжело дыша, почти рыдая в голос, прохрипел:

— А-а… а-ах!..

— Кричи это! — Мо Жань закрыл глаза, запрокинул голову и тяжело сглотнул. Безжалостно ударив Чу Ваньнина по ягодице, он приказал. — Громко прокричи это, и я позволю тебе почувствовать себя еще лучше.

— А-а… а-ах… я хочу…

— Чего ты хочешь?

Измученный до потери сознания, отчаявшийся и дрожащий Чу Ваньнин жалобно всхлипнул:

— Выеби меня…

Темная волна, что поднялась в глазах Мо Жаня в этот миг, тут же захлестнула все его тело, отдавшись внизу невыносимо жарким возбуждением. Сколько раз после этого он скользил туда и обратно, то ускоряясь, то увеличивая размах, засаживал на всю длину и полностью вытаскивал, отстранялся, сжимая в кулаке обжигающе горячую и липкую от спермы головку, вставлял, снова безжалостно врывался и шел напролом. В конце концов, накрыв и подавив Чу Ваньнина своим телом, он вошел в него до самого основания и, задыхаясь, пробормотал:

— Учитель, внутри тебя так приятно и тепло, так влажно и жарко, что твой ученик очень скоро пристрастится к тому, как хорошо ты его втягиваешь в себя.

— Ах… да… не останавливайся… ах, немного сильнее, еще… а-а-ах! — тяжело дыша, бессвязно повторял Чу Ваньнин. — Еще быстрее… немного глубже… а-а-а…

Его дрожащие руки оказались схвачены, когда мужчина обнял его сзади и притянув к себе, с непонятно откуда взявшейся какой-то бесконечно отчаянной нежностью вдруг зашептал ему на ухо:

— Ваньнин, сегодня день нашей свадьбы. Как же я хочу, блять, трахнуть тебя так, чтобы ты кончил, и сам хочу кончить в тебя, оставив свое семя в твоем животе… Учитель… ты такой возбуждающе тесный…

— А-а…

— Зачем ты вынуждаешь меня использовать снадобья, чтобы ты тоже захотел делать это? — с этими словами мужчина провел языком по родинке за его ухом. — Ведь очевидно, что тебе тоже нравится, когда я так с тобой обхожусь… верно?

— Я… а-ах…

Когда длинный и толстый член проник до самого конца, почти разорвав его кишечник, в уголках глаз Чу Ваньнина выступили слезы. Лишившись дара речи, он мог только без остановки трясти головой.

— Так тебе нравится или нет?

— …

— Не нравится или нравится? — он вдруг перестал яростно вторгаться в него, просто замерев, все еще глубоко погруженный в его тело. Чу Ваньнин чувствовал, как его член пульсирует от гнева и неудовлетворенного желания в том же ритме, как их горящие от ярости и возбуждения сердца. Это едва осязаемое ощущение многократно усилило его страдания, в горле пересохло, тогда как душа словно промерзла насквозь.

Мо Жань еще пару раз слегка подвигался внутри его хорошо смазанного тела. Подобно корням мощного дерева, что, пробив твердую землю, дают весенним водам пробиться наружу, это движение открыло путь для его плотских желаний.

Чу Ваньнин содрогнулся всем телом и обмяк на кровати.

Мужчина же прошептал ему на ухо:

— Если тебе не нравится, тогда закончим на этом!..

Чу Ваньнин тут же широко распахнул глаза. Хотя сердце его сдавило от боли, он был настолько близок к отчаянию, что взмолился:

— Нет… не надо…

Его веки опять задрожали и медленно сомкнулись:

— Я больше не вынесу….

В самом деле, мог ли он устоять против афродизиака, если доставшаяся ему доза была в сотни, а то и в тысячи раз выше той, что обычно используют люди?

Голос Мо Жаня был таким невнятным и низким, что было довольно сложно различить, что именно он бормочет:

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Войди… я больше не вынесу. Помоги мне…

Человек за его спиной, казалось, тяжело выдохнул. В конце концов, в целом, получив все, что хотел, он притянул его к себе и, усадив сверху, начал яростно двигать бедрами. Никогда еще Мо Жань не входил в него так глубоко. Они буквально склеились плотью и кровью и каждый раз, когда он вскидывал бедра, его мошонка почти наполовину входила в податливое тело. Не в силах сопротивляться собственному желанию, Чу Ваньнин только и мог, что тяжело дышать и стонать, превратившись в руках Мо Жаня в мягкую глину. Что же касается мужчины, что без остановки трахал его, то в какой-то момент он схватил его за подбородок и, повернув его голову, накрыл влажным ртом его губы. Казалось, в этот момент между их губами и зубами зародился неясный вздох, похожий на стон.

Мо Жань тяжело сглотнул. Голос его звучал низко и приглушенно:

— Это и есть настоящий трах…

Все разумные части души уже покинули Чу Ваньнина. Осталось только грешное тело, дрейфующее в этом темном море страстей.

— Ах… не останавливайся… ах… так горячо… еще быстрее… — в полузабытьи бормотал он.

— Без устали, снова и снова, я буду удовлетворять тебя… Чу Ваньнин… Ваньнин…

Он трахал его так долго, что Чу Ваньнину начало казаться, что, похоже, ему суждено вот так скончаться в объятиях этого мужчины. Смешиваясь и взбиваясь в пену, их телесные жидкости стекали вниз по бедрам.

Внезапно мужчина обхватил его за талию и, вновь перевернув лицом вверх, прижал к спинке кровати, задрал его ноги и опять засадил на полную. На этот раз скорость и сила его толчков были настолько потрясающе мощными, что Чу Ваньнин только и мог, что, широко распахнув глаза, вскрикивать и стонать. Совершенно потерявший рассудок, сгорающий от вожделения, его любовник снова и снова то входил в его тело до самого основания, то полностью выходил, оставляя лишь головку у самого входа, а потом опять безжалостно таранил его, так быстро и так сильно, что его голос теперь тоже срывался и дрожал.

— Ваньнин… Ваньнин… — ни разу этот человек не позвал кого-то другого.

Вдруг он обхватил его лицо руками и, прижавшись к его лбу своим, пробормотал:

— Золотце, я сейчас кончу. Позволь мне быть в тебе…

Чу Ваньнин открыл рот, словно выброшенная на берег умирающая рыба. С головой погрузившись в море желания и наслаждения, он и сам не мог сказать, сколько раз он кричал и кого звал. Чувствуя тяжелый запах животной похоти этого человека, задыхаясь от собственного вожделения, он мог лишь выдохнуть:

— Кончи в меня… ах! А-а-а… ах-а-а-а!

Мо Жань закрыл глаза, низко зарычал, когда его тело исторгло струю густой спермы с густым специфическим запахом. Его бедра продолжали двигаться, даже когда постельное белье соскользнуло на пол. Чу Ваньнин снова и снова бился затылком о столбик кровати, но трахающий его ненасытный любовник продолжал остервенело вбиваться в его тело, изливаясь брызгами вязкой и липкой спермы. Под этим мощным натиском Чу Ваньнин содрогнулся, чувствуя как его накрывает горячей волной, так что все тело сводит судорогой. Пальцы на белых ногах подогнулись, и, в конце концов, не в силах сдержаться, он почти неосознанно крепко обнял мужчину за шею.

Их рваное дыхание перемешалось, и когда, достигнув оргазма, он закричал, так же хрипло кричали под ним. Что стало причиной этой бури эмоций, обрушившейся на них волной похоти и утопившей их в море страстей? Все это случилось лишь из-за огромной дозы сильнейшего афродизиака или все же всему виной скрытые в их сердцах тайные желания, о которых они и сами даже не подозревали?..

Потребовалось много времени, чтобы сознание медленно вернулось к Чу Ваньнину.

По неизвестной причине в тот же миг воспоминания о прошлой жизни нахлынули на него бурной рекой.

После того, как их с Мо Жанем тела соединились, память о прошлом обрушилась на него подобно лавине.

Он вспомнил Небесный Раскол, как умер Ши Мэй, и как убитый горем Мо Жань стоял на коленях посреди снежного поля.

Вспомнил реки крови в Духовной школе Жуфэн, как небо и земля изменили цвет, и как искренне радовался и хохотал Мо Жань, когда Е Ванси насквозь пробило лопаточную кость.

Вспомнил себя, капля за каплей истекающего кровью, как после Мо Жань привел его в чувство в Павильоне Алого Лотоса и как заточил во внутренних покоях, так что он больше ничего не мог сделать.

…Одно за другим, все воспоминания вернулись.

Пещера приняла свой первоначальный вид. В какой-то момент Чу Ваньнин почувствовал, что лежит на промерзшей земле совершенно нагой, а прижавшийся к нему со спины Мо Жань крепко сжимает его в объятьях. Руки молодого человека дрожали, их тела были скользкими от пота, а воздух пропитался запахом похоти.

Воспоминания вернулись.

Чу Ваньнин не двигался, не говорил и даже не злился.

Голова почти раскалывалась от боли. Сейчас ему казалось, что в процессе их соития что-то сокрытое внутри Мо Жаня перешло из его тела к нему.

Несомненно, именно это восстановило его память.

Но что это было?

В один миг на него обрушилось так много воспоминаний, что Чу Ваньнину показалось, что еще немного и его голова просто лопнет от распирающих ее мыслей. Он смутно понимал, что некоторые вещи ему точно знакомы, но на какое-то время потерял способность мыслить ясно.

— Учитель, — до его ушей донесся голос Мо Жаня, такой нежный и осторожный, как тычинки на распустившемся ранней весной цветке. И куда только подевалась его подавляющая аура насильника и деспота? — Прости…

Все еще находясь в объятьях Мо Жаня, даже не поворачивая головы, просто по голосу, он мог представить, как сейчас тот с обожанием, сожалением и раскаянием смотрит на него покрасневшими влажными глазами.

— Прости, я все-таки… я все-таки сделал тебе больно…

Попав под контроль курильницы, Мо Жань оказался в том же положении, что и Чу Ваньнин: несмотря на ясность сознания, он не мог контролировать движения собственного тела. Когда, грубо сжав талию Чу Ваньнина, он нетерпеливо и безжалостно овладел им, ему самому было больно.

Он совсем не хотел делать это так… Покрасневшими глазами глядя на лежащего под ним Чу Ваньнина, он думал только о том, что хочет просто наклониться и ласково поцеловать его, утешить и позаботиться о нем. Но слова, что исторгали его уста были такими безжалостно язвительными, а движения его рук такими по-звериному жестокими.

Его сердце страдало от боли. Но что он мог сделать? Он совсем не контролировал себя.

С раскалывающейся от боли головой Чу Ваньнин лежал ничком на промерзшем камне и у него не было сил даже пальцем пошевелить. Выслушав извинения Мо Жаня, он почувствовал только шум в ушах, перед глазами все мерцало и кружилось, так что казалось, что в любой момент он может вновь потерять сознание.

Он раскрыл рот, но, видимо, из-за того, что не так давно он долго кричал, его голос прозвучал ужасно хрипло и сдавленно:

— Ты сначала… ты сначала выйди…

Мо Жань сжал губы и не проронил ни звука.

Он пришел в себя немного раньше, чем Чу Ваньнин и, на самом деле, как только ему удалось восстановить контроль над своим телом, он сразу же вышел из него. Но, похоже, их соитие стало настолько ужасным испытанием для Чу Ваньнина, что тому казалось, что его смертельно опасное орудие из плоти и крови до сих пор находится внутри его тела.

Мо Жань почувствовал, что груз вины на его сердце стал еще тяжелее.

До того, как войти в пещеру, он предполагал, что там будет что-то вроде свитка воспоминания, но уж точно никак не ожидал, что опять вернется в те времена, когда на Пике Сышэн он провел с Чу Ваньнином свою первую брачную ночь. Облаченный в расшитый золотом алый наряд он вновь одним ударом распахнул двери Павильона Алого Лотоса.

Мо Жань конечно знал, что он сделал тогда, но никогда не думал, что та сцена может быть воссоздана подобным образом.

Он не хотел снова мучить и унижать Чу Ваньнина, не хотел становиться Тасянь-Цзюнем… однако он больше не был хозяином своего тела. Еще более отвратительным было осознание того, что подобное насилие все еще волновало его сердце, заставляя его трепетать от возбуждения.

Будь то Тасянь-Цзюнь или он сам, на самом деле, оба они страстно жаждали вцепиться в горло Чу Ваньнина, покорить и полностью подчинить его.

Сколько бы он не сдерживался, в конце концов, остался все тем же Мо Вэйюем.

Это нельзя изменить. От этого невозможно сбежать.

Вот буквально только что, грубо вторгаясь в тело этого человека и слушая его мучительные стоны, он с головой погрузился в наслаждение. Однако стоило этой волне всепоглощающего удовольствия налететь на чувство вины, брызги разлетелись во все стороны.

Внезапно он и сам перестал четко различать, кто же он: Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь или образцовый наставник Мо, добрый человек или коварный злодей, верный спутник или вероломный предатель.

Лежа в постели с Чу Ваньнином, он погладил его по щеке и произнес те самые мерзкие слова, что уже говорил когда-то… наложница Чу?

Да, в прошлой жизни он совершил три непростительных вещи в отношении Чу Ваньнина. Во-первых — убил его, точнее использовал запретную технику, ставшую причиной его смерти, во-вторых – унизил его, заставив послушно исполнять все свои плотские желания.

В-третьих — женился на нем. Это значит, что он отнял у него его личность, запер его в ловушку на весь остаток жизни, получил исключительное право обладать им на земле и на небе, в жизни и смерти. Пойдя на поводу у своих эгоистичных желаний, он взял этого гордого и принципиального уважаемого бессмертного и по всем людским законам сделал своей официальной наложницей.

И хотя очень немногие знали, как на самом деле выглядит принятая императором «наложница Чу», факт остается фактом, он, в самом деле, принудил его, спрятав лицо под красным покрывалом, на глазах у всех исполнить брачный ритуал и вступить с ним в брак, после чего снисходительно одарил его статусом второй супруги.

В то время, когда он сделал это, ему и самому было неясно, какой в этом смысл.

На самом деле, если он и правда хотел, чтобы Чу Ваньнин почувствовал себя несчастным, достаточно было во всеуслышание объявить всему миру о том, что он, Мо Вэйюй, взял в жены своего наставника. Пусть бы все узнали, что уважаемый Бессмертный Бэйдоу отныне человек, обслуживающий в постели Наступающего на бессмертных Императора.

Почему же он не сделал этого?

Наоборот, все то время он тщательно хранил и защищал эту тайну, так что долгое время даже его императрица Сун Цютун не знала, кем на самом деле была таинственная «наложница Чу». Движимый чувством мести, призвав в свидетели лишь Небо и Землю, он сам для себя разыграл весь этот спектакль без единого зрителя.

Однако, нужно признать, он смаковал каждое мгновение этого представления.

Для чего и почему?

Тут он вспомнил, как после смерти Чу Ваньнина думал поставить ему памятник, но в последний момент испугался, что люди раскроют его, и весь мир будет смеяться над ним. Все, что он смог себе позволить, это собственноручно выкопать могилу под Пагодой Тунтянь и закопать там платье Чу Ваньнина, в котором он был на их свадьбе.

Сидя, подперев щеку, перед неподписанным надгробием Наступающий на бессмертных Император очень долго думал, что же на нем написать:

«Могила мудрейшего Учителя[7] Чу Ваньнина».

[7] 先师 xiānshī — мудрейший учитель: уважаемый покойный учитель (наставник в учении).

Он чувствовал, что написать такое будет равносильно признанию поражения, словно он как какой-то безутешный вдовец, что, страдая по своей обиженной при жизни покойной супруге, мучается угрызениями совести и сожалеет о том, что не может вернуть прошлое. Это и правда выглядело бы смешно и нелепо.

Он еще долго вертел в руках Бугуй, прежде чем глаза его вновь ярко вспыхнули, когда ему в голову пришел очень лаконичный и в то же время интимный вариант надгробной надписи. Хохоча, словно безумный, он используя меч как кисть, несколькими росчерками нацарапал:

«Могила придворной дамы[8] Чу».

[8] 姬 jī цзи — придворная дама; знатная женщина; любовница, наложница.

Написав эти четыре слова, он почувствовал, как бушующие в его груди обида и гнев, наконец, нашли выход, однако осталось ощущение, что все еще чего-то не хватает. Вспомнив холодное и высокомерное выражение лица Чу Ваньнина, никогда не любившего смотреть ему прямо в глаза, он почувствовал, как его сердце опять наполняется досадой и вожделением… Он больше никогда не увидит этого возбуждающего выражения на его лице, а это значит Наступающий на бессмертных Император по-прежнему бессилен перед лицом своей обиженной покойной женушки. Эта ядовитая мысль изрядно подпортила ему настроение.

Чу Ваньнин бросил его и ушел.

Оставил его жить в одиночестве.

Чу Ваньнин настолько безжалостен, что, в конце концов, умер для того, чтобы отомстить ему.

Это уж слишком.

От негодования и обиды его глаза покраснели.

Верно, это уже, и правда, перебор!

Поэтому он хотел раздавить и унизить Чу Ваньнина так, чтобы даже на том свете тот не знал покоя. Чтобы когда лет через сто пришла пора и ему самому спуститься в Царство Мертвых, он все еще мог всласть посмеяться и натешиться с этой сволочью, унизить его парой язвительных слов и сказать этому «праведнику» в белоснежных одеждах, что всю жизнь так цеплялся за свою чистоту и честь…

Ты не смог победить меня. Победа за мной.

Вот видишь, ты мертв, а я все еще могу унижать и бесчестить тебя.

Сидя перед могилой с мечом в руках, Наступающий на бессмертных Император снова задумался. Он думал обо всем этом, когда солнце скатилось за горизонт, наползающие сумерки сменила ночная тьма и рассеянный свет от серебристого серпа луны пролился на землю.

В этом серебристо-белом, как гладь реки, как морозный иней, как белые одежды того самого человека человека, сиянии луны, Мо Жань, наконец, крепко сжал Бугуй и несколькими росчерками добавил сверху к надписи на надгробии несколько слов:

«Добродетельная драгоценная вторая супруга».

Зашелестела осыпавшаяся каменная крошка. Он закончил вырезать надпись. Подперев щеку, Мо Вэйюй громко рассмеялся. В этот момент он был уверен, что смог выбрать самый лучший посмертный титул, который свидетельствует о том, что Чу Ваньнин — его человек. Нравится это ему или нет, но он до конца должен быть верен своей добродетельной натуре. Идеально! Лучше было бы только если, разъярившись, Чу Ваньнин снова ожил.

Затаив в себе эту надежду, с сияющими от предвкушения глазами он радостно побежал к Павильону Алого Лотоса.

У Чу Ваньнина очень вспыльчивый характер.

Разве сможет он стерпеть такое унижение?

Поэтому пусть уже быстро очнется. Пусть быстрее приходит в себя, чтобы они могли снова сразиться и выяснить, кто сильнее, а кто слабее, кто благороднее, а кто подлее. На этот раз, приняв во внимание его недолеченные тяжелые раны, он даже готов уступить ему право первого хода.

Если же все совсем безнадежно, можно сторговаться и на десять ходов форы.

«Давай, просыпайся».

Стоя перед прудом с лотосами, он смотрел на лежащее там нетронутое тлением мертвое тело.

«Будь благоразумен, этот достопочтенный уже предложил тебе десять ходов форы. Разве ты не потерял душевный покой от злости, увидев памятник, что воздвиг тебе этот достопочтенный? Разве ты не хочешь схватить его за грудки и наорать на него? Ты что, готов всю свою добродетельную жизнь и честное имя променять на нелепый посмертный титул на каменной плите… «Добродетельная драгоценная вторая супруга, могила придворной дамы Чу»?

Очнись.

Приди в себя».

Спокойное и бесстрастное выражение на его лице вмиг превратилось в звериный оскал.

Но Чу Ваньнин все также лежал там, молчал и не двигался.

Только по прошествии долгого времени, Мо Жань понял, что, в конце концов, он победил и получил то, что всегда лелеял надежду получить — покорность.

Его Учитель, его враг, его любовник, крепко повязанный с ним страстью, его Чу Ваньнин. Наконец-то, он покорился ему и стал послушным.

В оторванной от мира промерзшей пещере горы Лунсюэ, Мо Жань обнимал своего израненного возлюбленного. Все это время никто из них не проронил ни слова.

А потом Мо Жань вдруг вспомнил ту дождливую ночь на постоялом дворе в городке Учан. Тот мужчина в его объятьях был таким неискушенным, но таким страстным. Сплетаясь с ним телами на сбитых простынях с покрасневшими от стыда кончиками ушей он шепотом спросил у него, хорошо ли ему с ним.

Тогда в глубине души он поклялся, что никогда в жизни даже в самой малости не навредит Чу Ваньнину. Он хотел медленно, шаг за шагом, разжигать внутри него огонь страсти, чтобы Чу Ваньнин постепенно привык к любовным утехам, и уже потом дать ему испытать этот трепет единения духа и плоти.

Он очень долго планировал это, у него было так много много мыслей и идей.

Вплоть до того, что он бесчисленное количество раз представлял, как, когда и где произойдет их первое настоящее соединение. Будет ли это на заре или при свете звезд, на оконную решетку будет медленно падать яблоневый цвет или это будет цветущий абрикос?

Единственное, чего он не мог предвидеть, что все случится вот так.

Первый раз, когда их тела, наконец, слились воедино, словно вода с молоком, оказался таким абсурдным, мучительным и безумным.

После всего этого оба они были измотаны до предела. Пока Мо Жань лежал рядом с Чу Ваньнином, в его груди постепенно зародилось какое-то очень странное ощущение. Казалось, то чистое и светлое, что жило в его сердце, яростно задрожало, и в следующий миг разверзлась земля и небо рухнуло, словно вырванное с корнем вековое дерево обрушилось, прихватив с собой огромный кусок осыпающейся почвы.

Оказалось, что это белоснежное нечто в его сердце было опутано чем-то омерзительно грязным и ужасным. Сплетясь в отчаянной и яростно борьбе, черная и белая сущности, живущие внутри него, внезапно вырвались из его тела.

Он не знал, что это такое и у него не было времени об этом подумать, потому что в этот момент Чу Ваньнин сказал:

— Ты сначала выйди.

Мо Жань молчал, не зная, что сказать.

Он молча стерпел острую боль в груди, медленно собрал разбросанную по полу одежду и без слов надел ее на Чу Ваньнина.

Процесс одевания занял много времени, так как он не осмеливался трогать Чу Ваньнина ниже пояса. Синяки и кровоподтеки на его бедрах, несомненно, были ярким свидетельством того, что он только что сделал с ним, а также подтверждением того, насколько больно сейчас Чу Ваньнину.

Мо Жань не осмеливался взглянуть ему в лицо.

Что сейчас он может увидеть в этих глазах?

Разочарование, ненависть, пустоту…

Он не хотел думать об этом.

Мо Жань потратил много времени, чтобы одеть Чу Ваньнина. В итоге у него очень сильно разболелась голова, а тело с головы до пят покрылось холодным потом.

Он не знал, откуда взялась эта боль, но чувствовал, что, вероятно, она была как-то связана с теми двумя сущностями из его сердца. Он стойко терпел эту боль, крепко сжимая ледяную руку Чу Ваньнина.

По правде говоря, ему не хватало смелости прямо взглянуть ему в лицо, поэтому он долго смотрел на его руку, собираясь духом, прежде чем, наконец, прошептал:

— Учитель все вспомнил?

— …Да.

Мо Жань на какое-то время оцепенел.

Совершенно потерянный и ошеломленный, в этот момент он напоминал брошенную хозяином собаку. Какое-то время он просто стоял в оцепенении, а потом закрыл глаза.

Он так долго боялся, что это произойдет, но сейчас, когда пришел день страшного суда, с удивлением обнаружил, что в его сердце царит покой и умиротворение.

Он чувствовал себя живущим в страхе беглым преступником, которого, наконец, под конвоем сопроводили в тюрьму.

Стоя посреди холодной мрачной камеры, он огляделся по сторонам и понял, что кошмар, от которого он так долго бежал, наконец, стал реальностью. В этот момент, к своему удивлению, он почувствовал, словно с его души упал тяжелый камень.

Ему больше не нужно посреди ночи спасаться бегством.

Попавшись в сети, он, наконец-то, мог спокойно спать всю ночь напролет.

Больше не нужно бежать и скрываться.

Без надежды нет страха.

Осталось лишь облегчение.

— Сейчас я в замешательстве, много чего… еще неясно, — может потому, что он сорвал горло криком, или от того, что после всего случившегося на него навалилась усталость, но сейчас голос Чу Ваньнина звучал очень хрипло и надсадно, а цвет его лица был даже хуже, чем у Мо Жаня. — Все слишком запутано.

Собрав все свое мужество, Мо Жань поднял руку, чтобы погладить его бледную щеку.

Пусть даже его рука сильно дрожала.

— Мо Жань… – почти беззвучно пробормотал он. — Тасянь-Цзюнь…

— …

Мо Жань резко закрыл глаза, ресницы затрепетали, между бровями пролегла глубокая морщина.

— Тогда сейчас просто не думай об этом, поспи немного, — глядя на него покрасневшими глазами, он нежно скользнул пальцами по его щеке и волосам на висках. — Я буду рядом с тобой.

Казалось, в этот момент Чу Ваньнин едва заметно вздрогнул.

А Мо Жань почувствовал, как его сердце скрутило от боли.

— Учитель, не бойся. Это ведь я, а не Тасянь-Цзюнь… Я больше никогда не причиню тебе вред. Никогда больше.

Когда Чу Ваньнин приподнял похожие на перья ресницы, в их густой тени блеснула предательская влага. Всего на мгновение Мо Жаню показалось, что он сам хочет что-то сказать ему.

Но в итоге слова так и не покинули его уст.

Чу Ваньнин закрыл глаза и в последний момент отвернулся. Тело его почти непроизвольно сжалось и свернулось в клубочек.

— Учитель…

— Есть одна вещь, о которой я хочу спросить тебя.

— …

— Если бы… ты раньше узнал, что тогда возле Храма Убэй это я дал тебе горшок рисовой каши, — голос Чу Ваньнина звучал очень устало, — …тогда, во Дворце Ушань, ты бы отпустил меня?

Этот вопрос, подобно острому ножу, вонзился прямо в сердце того, кому он предназначался. Все тело Мо Жаня задрожало, у него перехватило дыхание. Не зная, что должен ответить, он лишь вытянул руку, желая обнять человека перед собой. Но стоило ему прикоснулся к нему, он почувствовал, как плечи Чу Ваньнина едва заметно трясутся.

Он плакал.

Мо Жань знал, что больше никогда не хотел бы увидеть это снова.

Несколько мгновений спустя Мо Жань почувствовал, что его силы на исходе. Хотя он все еще не мог понять, ради чего Чу Ваньнин из прошлой жизни устроил им это испытание, однако то странное ощущение, родившееся в районе солнечного сплетения, становилось все более осязаемым.

К тому же он вдруг обнаружил тонкую струйку дыма, которая, выходя из его груди, медленно плыла прямо к спине Чу Ваньнина. Только потому, что этот дымок был таким слабым, он заметил его только сейчас.

Присмотревшись, он заметил, что дымчатая нить все время меняет цвет: только что она была угольно-черной, а в следующим момент вновь стала белоснежнее совершеннейшего нефрита. И вся это мерцающая субстанция непрерывным потоком перетекала из его сердца в сердце Чу Ваньнина.

Что это такое?

В какой-то момент он понял, что черная субстанция, достигнув тела Чу Ваньнина, не может войти в него и остается снаружи, постепенно собираясь в темный клубок, который всасывается в стоящую рядом курильницу.

В конце концов, что же это такое?

Он хотел сказать об этом Чу Ваньнину, но обнаружил, что не заметил, как Чу Ваньнин опять впал в беспамятство. Бремя памяти о прошлой жизни оказалось слишком тяжелым для его разума. Кроме того, что воспоминаний было очень много, они были очень фрагментарными и беспорядочными, так что сознанию Чу Ваньнина нужно было заново их собрать и уложить в единую картину.

— Учитель.

Больно… почему так больно? Словно его сердце рвется пополам, и каждая половина тянет в свою сторону. Черное и белое. Добродетель и порок. Чистое и грязное.

Черные брови Мо Жаня сошлись над переносицей. Из последних сил он поднялся на ноги, подошел к курильнице и трясущимися руками приоткрыл крышку.

Последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание: как собранная внутри курильницы выбравшаяся из его тела темная газообразная субстанция постепенно сгущается, превращаясь во что-то похожее на черный махровый цветок.

Глава 244 - Гора Лунсюэ. Сброшенная змеиная шкура

Гуюэе.

Ученики и подмастерья школы целителей помогли перевязать раны и избавиться от личинок сердечного червя всем заклинателям, которым удалось сбежать с горы Цзяо. С упадническим настроением после поражения справиться оказалось куда сложнее, так что среди людей царил дух уныния и обреченности.

Положив на колени свой меч Лунчэн, Сюэ Мэн сидел на берегу Острова Линьлин и с волнением в сердце наблюдал за тем, как с приливом волны наступают на сушу, чтобы вернуться в море с отливом.

Когда за его спиной вдруг послышались шаги, он резко повернул голову и, широко открыв свои круглые глаза, с пылкой надеждой посмотрел на идущего по берегу человека. Однако стоило ему ясно рассмотреть его, все его надежды тут же улетучилась, и он вновь обратил взгляд на необъятные морские просторы.

Мэй Ханьсюэ подошел к нему и сел рядом.

— Твой отец получил вызов для участия в расследовании, так что решил заблаговременно вернуться на Пик Сышэн. Он очень спешил и поэтому попросил меня тебя предупредить.

— …

— Ты и твой отец, похоже, оба не в духе.

— Если ты это понял, то катись отсюда.

Мэй Ханьсюэ никуда не покатился, а вместо этого бросил ему в руки наполненный вином бурдюк из бараньей шкуры:

— Пить будешь?

Сюэ Мэн обернулся и тут же ощетинился словно рассерженный еж:

— Какая, нахуй, выпивка! Я еще не пал так низко!

На губах Мэй Ханьсюэ расцвела легкая улыбка. Подхваченные морским бризом, его золотистые волосы выглядели особенно мягкими, а глаза были похожи на два куска светло-зеленого нефрита или изумрудные омуты, где нашли свое последнее пристанище опавшие цветы.

— Это просто совместное распитие вина, почему сразу «низко пал[1]»? — когда Мэй Ханьсюэ поднял руку, чтобы пригладить растрепавшиеся волосы, повязанный на его запястье серебряный колокольчик нежно зазвенел. — Слышал, на Пике Сышэн не позволено заниматься любовью, но напиться-то в любом случае можно.

[1] 堕落 duòluò доло — падать; погружаться в...; предаваться (пороку); разложение, распутство.

— …

— Прежде я слышал, что бессмертный господин Чу очень любит вино «Белые цветы груши». Как его личный ученик, в части умения пить разве можешь ты быть хотя бы вполовину хуже своего учителя?

Сюэ Мэн свирепо взглянул на него и раскрыл рот, видимо, собираясь дать ему отповедь, но, в конце концов, так ничего и не сказал. Схватив бурдюк с вином, он открыл его и сделал большой глоток.

— Очень героически пафосно. Только это гаоляновая водка[2] из дворца Тасюэ, и вкус у нее самый лучший...

[2] 烧酒 shāojiǔ шаоцзю «горячее вино» — традиционный китайский алкогольный напиток, наиболее близкий водке. Содержание этилового спирта в байцзю варьируется от 40 до 60 %.

— Пффф! — очень «героически и пафосно» молодой сударь Сюэ тут же изверг из себя все, что только что проглотил. Лицо его приобрело синюшный оттенок. — Кхе-кхе-кхе-кхе!

— … — Мэй Ханьсюэ поджал губы. Похоже, он и правда был несколько удивлен. — Ты что, не умеешь пить алкоголь?

Не в силах смириться, Сюэ Мэн оттолкнул руку, пытавшуюся забрать у него флягу с бухлом, и, запрокинув голову, вновь храбро сделал еще один большой глоток. Проглотив еще больше, чем в первый раз, он тут же отвернулся и выблевал все назад.

Совсем растерявшийся Мэй Ханьсюэ мог только беспомощно пробормотать:

— Я не знал, что ты… ладно, хватит пить.

— Отвали!

— Отдай мне флягу.

— Катись! — огрызнулся расстроенный Сюэ Мэн и сердито уставился на Мэй Ханьсюэ. — Думаешь, раз ты велел мне пить, и я выпил, то сейчас велишь остановиться, и я остановлюсь? А как же мое достоинство? Хочешь, чтобы я совсем потерял лицо?

На этих словах Сюэ Мэн похлопал себя по щеке. К этому моменту он уже немного захмелел.

На Пике Сышэн всем было известно о том, что «образцовый наставник Чу не пьянеет и после тысячи чарок, а молодой хозяин Сюэ с одной валится с ног».

Мэй Ханьсюэ не был человеком Пика Сышэн и, естественно, он не мог знать этой крылатой фразы, а если бы знал, то, конечно, не стал бы пытаться напоить Сюэ Мэна крепким алкоголем.

После того как Сюэ Мэна вырвало, он взял бурдюк с вином и снова залпом выпил четыре или пять глотков. Стоило ему перевести дыхание, как он опять скривился.

Мэй Ханьсюэ тут же отобрал у него флягу с вином и, нахмурившись, сказал:

— Хватит пить. Вернись к себе и поспи. Ты уже и так слишком долго наслаждаешься бризом в одиночестве.

Однако Сюэ Мэн упрямо сказал:

— Я хочу дождаться, пока кто-нибудь вернется.

— …

— Я… я… — Сюэ Мэн какое-то время пристально смотрел на него, а потом вдруг расплакался. — Ты не понимаешь, не можешь понять, я жду моего старшего брата, я жду моего Учителя, я жду Ши Мэя… понимаешь? Нас четверо, если не хватает одного, то уже все неправильно. Одним меньше — и все не так, как раньше…

Мэй Ханьсюэ прекрасно знал, как утешать женщин.

Там все было просто: сказать несколько ласковых слов, приобнять, под цветущим деревом и полною луной поклясться в вечной любви, прописать лекарство в соответствии с недугом, и болезни как не бывало.

Однако ему никогда не приходилось утешать мужчин.

Сюэ Мэн не нуждался в утешении, он просто очень долго сдерживался. Под воздействием алкоголя дамбу его выдержки прорвало и теперь ему нужно было выговориться.

— Раньше нас было четверо, а теперь остался один. Остался только я один… и от этого на душе нестерпимо больно. Твою мать, ты понимаешь?!

Мэй Ханьсюэ печально вздохнул:

— Понимаю.

— Ты дерьмовый обманщик, ни черта ты не понимаешь! — закричал Сюэ Мэн, а потом опустил голову и завыл, крепко обняв Лунчэн, словно тот был единственной соломинкой, что все еще держала его на плаву.

«Дерьмовый обманщик» не знал, как можно его успокоить и воодушевить, поэтому просто снова согласился с ним:

— Ну хорошо, я не понимаю.

— Бессердечный ты сукин сын, почему ты не понимаешь-то?!

Не было никакого смысла пытаться договориться о чем-то с пьяным. Сюэ Мэн вдруг опять поднял голову и с ни с чем не сравнимой злобой уставился на Мэй Ханьсюэ полными слез глазами. — Чего тут непонятного? Неужели это так трудно понять?

Сюэ Мэн вытянул четыре пальца:

— Четыре!

Потом загнул один, второй, загибая третий, он снова не выдержал и разрыдался, словно внутри этого пальца находились его слезные железы:

— В конце остался один, — сказал Сюэ Мэн. — Я единственный, кто остался. Ты понимаешь?

Мэй Ханьсюэ: — …

Он не хотел быть ни дерьмовым обманщиком, ни бессердечным сукиным сыном, поэтому, не зная правильного ответа, предпочел просто молчать.

Какое-то время Сюэ Мэн пристально смотрел на него, а потом опять отвернулся и смачно блеванул.

Для такого талантливого и очаровательного молодого человека, как Мэй Ханьсюэ, от одного только взгляда на прекрасное лицо которого люди впадали в любовную горячку, это и правда было впервые. Еще никогда он не сталкивался с человеком, которого от одного взгляда на него начинало тошнить.

У Мэй Ханьсюэ от такого даже немного разболелась голова:

— Да что это с тобой? В детстве я дал тебе попробовать гуттуинию[3] и тебя вырвало. Теперь, когда ты вырос, я дал тебе выпить куньлуньской водки, и тебя снова вырвало. На самом деле, угодить тебе сложнее, чем любой из знакомых мне барышень.

[3] 鱼腥草 yúxīngcǎo — бот. гуттуиния сердцелистная, хауттюйния сердцевидная (Houttuynia cordata Thunh.): растение с запахом сырой рыбы, применяют в китайской традиционной медицине.

Он снова посмотрел на согнувшегося в три погибели человека, которого так сильно рвало, что он даже не мог дышать, и его светло-зеленые глаза потемнели от охватившего его чувства беспомощности:

— Ладно, хватит браниться, и блевать больше не надо, просто возвращайся и отдохни. Твой старший брат, твой учитель и твой друг — любой из них не хотел бы видеть тебя таким, — сказав это, он встал и помог Сюэ Мэну подняться.

Вероятно, обессиленный приступами рвоты, Сюэ Мэн так ослаб, что его шатало из стороны в сторону. Он больше не пытался вырваться из рук человека, пытавшегося его поддержать.

Мэй Ханьсюэ помог ему пройти длинную прибрежную линию, чтобы через черный вход вернуть его в орден Гуюэе. Он собирался проводить его до комнаты, где он мог бы отдохнуть, однако, не успели они еще дойти до гостевого павильона в саду, как Мэй Ханьсюэ уловил витающую в воздухе очень плотную темную ауру убийственных намерений.

Он резко одернул Сюэ Мэна и затащил его в одну из крытых боковых галерей. Сюэ Мэн ойкнул от неожиданности, но Мэй Ханьсюэ тут же зажал ему рот.

— Не шуми.

— Руку… убери руку… меня… тошнит… — каждое слово давалось Сюэ Мэну с большим трудом.

— Проглоти, – сказал Мэй Ханьсюэ.

— … — Сюэ Мэн.

Опасаясь, что этот горе-пьяница навлечет на них беду, Мэй Ханьсюэ нажал на точку над губой Сюэ Мэна, применив заклинание молчания. После этого он отвернулся и выглянул из-за угла, чтобы посмотреть, что происходит в гостевом павильоне.

Сцена, которая в этот момент предстала перед его глазами, потрясла его до глубины души.

…Мо Жань?!

К этому времени большинство глав и старейшин уже вернулись в свои школы. Шокированные событиями на горе Цзяо они спешили домой, чтобы укрепить защитные чары в границах своих территорий.

Однако в ордене Гуюэе оставалось немало раненых, и в данную минуту почти все они собрались в приемном зале, испуганно глядя на стоящего в центре зала мужчину.

Мо Жань в небрежно наброшенном на плечи черном с золотом плаще, насмешливо прицокнул, после чего, прищурившись, огляделся вокруг. — Смотрю сейчас на эти знакомые лица и поверить не могу, что спустя столько лет опять вижу вас здесь живыми и здоровыми.

Кто-то, набравшись смелости, решился прикрикнуть на него:

— Мо… Мо Вэйюй! Ты спятил?! А может ты бредишь?!

— Спятил? — бледные губы Мо Жаня чуть изогнулись в холодной ухмылке. — Кто смеет говорить так с этим достопочтенным, сам верно спятил.

Стоило ему произнести эти слова, и все люди в зале увидели, как после странной черной вспышки, тот разговорчивый мужчина замер в оцепенении, а потом струя алой крови клокоча хлынула из его груди.

— Убил! Это убийство!

— Мо Жань, зачем ты это сделал?!

Кто-то заорал во все горло:

— Быстрее, разыщите главу Цзяна! Скорее позовите главу Цзяна!

— О, — Мо Жань неспешно поднял взгляд, — глава Цзян, это Цзян Си?

— …

— Уровень этого человека достаточно высок. Среди всех, кого убил этот достопочтенный, он безусловно в десятке лучших.

— Черт возьми, что за вздор ты несешь?!

Мэй Ханьсюэ тоже почувствовал, что тут что-то не так. Этот мужчина совсем не походил на того образцового наставника Мо, которого он знал. Его переполняла ненависть, а от всего облика исходила удушающе темная убийственная аура.

Но как ни посмотри, выглядел он один в один как Мо Жань, даже голос звучал точно так же, поэтому ошибки быть не могло... Кто способен за столь короткое время полностью и до мельчайших мелочей скопировать внешность и голос человека?

Вмешался один из старейшин школы Гуюэе:

— Образцовый наставник Мо, боюсь, вы пострадали от проклятья злого духа дракона на горе Цзяо. Присядьте, и этот старейшина сейчас проверит ваш пульс…

Прежде чем он закончил говорить, его перебили.

— Это еще зачем? — Мо Жань прищурился. — Старый дурак, не надо ходить вокруг да около, ты обозвал этого достопочтенного больным?

— … — старейшина просто дар речи потерял.

— Раз уж ты так стремишься исцелять, этот достопочтенный тебе поможет. Если во всем мире будут лишь здоровые люди, целители умрут с голоду. Сей принцип этот достопочтенный хорошо понимает, — после этих слов он вдруг превратился в темную тень, уничтожающую все на своем пути. В одно мгновение приемный зал наполнился криками ужаса, алая кровь брызнула во все стороны.

Чуть погодя Мо Жань, неспешно отряхнув свои черные одежды, вернулся в центр зала, встав на темно-красную дорожку, украшенную узорами в виде листьев и цветов поллии. Вся комната была усыпана отрезанными руками и ногами, но куда хуже пришлось тем, кому он выпустил кишки и вырвал внутренности, ведь большинство из них были мертвы или на последнем издыхании.

Взглянув на рухнувшего на пол старейшину, Мо Жань сказал:

— Ну как тебе? Этот достопочтенный преподнес тебе столько больных для лечения, ты рад?

— Мо… Мо Вэйюй…

— Всех благ и удачи в развитии вашего дела! Желаю богатства и процветания! — губы Мо Жаня растянулись в насмешливой улыбке. Перешагивая через катающихся от боли людей и мертвых, чьи души вряд ли смогут обрести покой и переродиться, после того, что он с ними сотворил, он неспешно прошел к выходу. — Ах да, — у самых дверей он повернулся и произнес, обращаясь к тем, кто был еще жив, — чуть не забыл, что хотел сказать. Уже не одно столетие Верхнее Царство совершенствования только и делает, что жрет, да ждет смерти[4]. Напомните главам своих орденов… рано или поздно этот достопочтенный полностью сровняет с землей все духовные школы Верхнего Царства.

[4] 混吃等死 hùn chī děng sǐ «есть и ждать смерти» — обр. в знач.: духовная бедность, потеря смысла жизни, потеря идеала, отсутствие стимула к чему-либо.

Какой-то смельчак прохрипел:

— Мо Жань, ты трусливый слабак! Только и можешь, что заявиться в зал, отведенный под лечение тяжелораненых заклинателей, а встретиться лицом к лицу с главами школ боишься!

— Боюсь их? — Мо Жань заинтересованно прищурился. — Даже если вы все вновь объединитесь и всей своей армией пожалуете к моему порогу, пока этот достопочтенный сам не захочет умереть, будете ли вы способны причинить ему вред?

— Мо Жань, ты с ума сошел?! Неужели ты заодно с Хуа Биньанем?! В конце концов, что ты задумал?!

Ямочки на щеках Мо Жаня стали еще глубже, в глазах вспыхнул тусклый огонек. Немного помедлив, он неспешно сказал:

— Ты спрашиваешь, чего желает этот достопочтенный?

Всего на миг его красивое лицо, казалось, осветил необыкновенный внутренний свет, но он тут же закрыл глаза, пряча его.

— Даже этому достопочтенному, неясно чего он желает. Одним словом, в этом мире нет никого, кто мог бы дать это ему, также как нет никого, кто способен снова развлечь и порадовать этого достопочтенного, — после он добавил лишенным эмоций голосом, — этот достопочтенный уже много лет ходячий труп, у него давным-давно нет никаких желаний и стремлений. Но раз уж ты спросил, есть одна мелочь…

Внезапно он широко улыбнулся.

Когда его глаза открылись, в черных зрачках, казалось, вспыхнул багряно-алый свет.

— Посмотреть, как вы все умрете.

Люди замерли в испуге. Мо Жань обвел взглядом побелевшие от ужаса лица и, спрятав глаза за опущенными ресницами, больше не в силах сдерживаться, рассмеялся в голос:

— Давно я не видел столь забавной картины. Какое увлекательное зрелище.

— Мо Жань… ты в самом деле сошел с ума…

— Ты говоришь это уже второй раз, — внезапно его натянутая улыбка погасла, а потом послышался резкий хлопок. Со скоростью молнии Мо Жань метнулся вперед и, схватив того человека сзади, одним ударом ладони раздробил ему череп, так что мозги разлетелись во все стороны.

— А-а-а!..

Под шквал испуганных криков Мо Жань поднял свое забрызганное кровью прекрасное лицо, оглядывая охваченных паникой людей. Стоило людям увидеть эти полные коварства и звериной жестокости глаза, они тут же бросились врассыпную, словно стая испуганных воробьев.

— Даже если этот достопочтенный не безумен, то просто обязан сойти с ума, чтобы соответствовать вашим добрым пожеланиям, милостивый государь.

У того, кого он назвал милостивым государем, была расколота голова, так что кровь залила все лицо, однако Мо Жань даже не удосужился взглянуть на него, словно жестоко убивать людей было для него самым обычным делом вроде приема пищи. Он окинул толпу спокойным и холодным взглядом.

— Ладно, сегодня я отправил на тот свет достаточно идиотов, — уголки его рта опять растянулись в легкой улыбке. Безо всякого стеснения он пинком перевернул лежащий перед ним труп, а потом и вовсе отпихнул его в сторону. — Эти людишки. Одного убьешь — скучно, а если всех вас порешить, этот достопочтенный опять затоскует в одиночестве. Ладно, позволю вам влачить жалкое существование еще несколько дней, — после многозначительной паузы он продолжил, — чтобы, когда опять руки зачешутся, можно было развлечься и раскрошить пару голов.

Не обращая внимания на залитый кровью пол, он неспешно прошагал к выходу и уже у самой двери, покосившись в сторону оставшихся в зале людей, добавил:

— А до тех пор не забывайте о том, что нужно беречь свои мозги.

После этих слов он расхохотался и, завернувшись в свой плащ, вдруг едва оттолкнувшись от земли, легко взлетел на карниз. В следующий момент его темный силуэт скрылся за скатом крыши.

Три дня спустя.

В пещере на горе Лунсюэ под воздействием магии Мо Жань и Чу Ваньнин все еще были в беспамятстве. В какой-то момент курильница яростно задребезжала, из нее хлынула алая кровь и черный дым, а потом вырвался резкий пронзительный визг, эхом прокатившийся по пещере.

Мо Жань тут же очнулся и открыл глаза.

Сердце больше не болело, на теле не было никаких видимых повреждений, а таинственный дымок, что до этого связывал его с Чу Ваньнином, исчез.

— Учитель!

Он тут же поднялся и вдруг увидел, что в какой-то момент в пещеру успел войти третий человек.

Этот человек стоял перед каменным столом спиной к ним и внимательно рассматривал пахнущую гарью курильницу. Хотя у него была стройная и изящная фигура, сложно было назвать ее приятной для глаз. Незнакомец снял крышку и белоснежная изнеженная рука с длинными пальцами неспешно вытряхнула в раскрытую ладонь цветок со множеством лепестков. Какое-то время он просто смотрел на них, прежде чем прошептал:

— Все-таки все сгорело дотла.

С силой сжав пальцы, он размолол лепестки цветка в пепел.

Из пепла немедленно поднялся тонкий лучик белого цвета. Увидев эту нить света, нежданный гость, заложив руки за спину, с изрядной долей радости в голосе произнес:

— Что ж, к счастью, изначально, когда я создавал этот цветок, в него была вплавлена частица моей души. Если бы она не указала мне путь, было бы нелегко найти эту пещеру в огромном мире людей.

Словно услышав его слова, белый луч света медленно обернулся вокруг его талии, после чего довольно быстро поблек и исчез.

Мо Жань хрипло сказал:

— Ты…

Услышав его, человек поставил курильницу на стол и вздохнул:

— Очнулся?

— Кто ты?

— Как думаешь, кем еще я могу быть? — безэмоционально ответил этот человек.

Его голос звучал очень знакомо, однако Мо Жань только что очнулся. Словно после тысячелетнего сна его сознание было все еще затуманенным, поэтому он не смог сразу сориентироваться.

Кем может быть этот человек?

Учитывая то, что он только что сказал, похоже, он был как-то связан с тем черным цветком. В ордене Гуюэе лучшим в выращивании и изменении растений и ядовитых насекомых считался… это… Хуа Биньань?

Стоило ему вспомнить о Хуа Биньане, он сразу же подумал о Ши Мэе. В сердце Мо Жаня поднялась волна ненависти и гнева, но прежде чем он успел что-то сказать, этот человек повернулся.

Освещение в пещере было весьма тусклым, но стоило ему повернуться, и в одно мгновение пещера, казалось, наполнилась ярким сиянием, ведь этот мужчина и правда был рожден ослепительным красавцем.

Обычно распущенные волосы этого человека сейчас были высоко зачесаны и собраны лентой, того же цвета расшитая изысканным орнаментом широкая лента была аккуратно повязана на лоб[5]. Весь облик этого человека полностью отличался от привычного: бесследно исчезли слабохарактерность и природная мягкость, из чистых, как горные родники, персиковых глаз ушла нежность и любовь ко всему сущему.

[5] 一字巾 yī zì jīn и цзы цзинь — шелковая лента с деревянной или нефритовой застежкой на лбу.

Узрев этого несравненного красавца, Мо Жань замер, словно громом пораженный. Охваченный ужасом, он смог выдавить из себя лишь два слова, разящей стрелой пронзившие мертвую тишину:

— Ши Мэй?!

Вошедший в пещеру был не кем иным, как Ши Мэем… это и правда был Ши Мэй!

Несравненный красавец, пригладив выбившиеся из-под повязки волосы на висках, небрежно ответил ему:

— А-Жань, увидев меня, ты так удивлен?

Кровь прилила к голове, в ушах загудело, все мысли перепутались. Мо Жань никак не мог сообразить, почему именно здесь и сейчас так внезапно появился Ши Мэй, и почему у него такое странное выражение лица и совершенно чуждое ему поведение.

Все его тело одеревенело, в горле словно застряла рыбья кость. В конце концов, он очень неуверенно сказал лишь:

— Твои глаза…

— Целы и невредимы, — едва заметно улыбнувшись, Ши Мэй подошел к Мо Жаню. — Я пришел, чтобы повидаться с человеком, которого жажду, люблю и уважаю[6]. Кому бы я понравился, если бы был слеп и уродлив?

[6]思慕 sīmù симу «любить и жаждать» — думать с уважением и любовью (о ком-л.); восхищаться; чувствовать сильное желание и тоску.

— …

От подобной несвойственной ему фривольной манеры разговора на какое-то время Мо Жань опять лишился дара речи. Подобно огромной грозовой туче, накрывшей опустевший город, страх и растерянность накрыли его разум.

— Ты… как это можешь быть ты… великий мастер Ханьлинь?!

Волна возмущения и гнева захлестнула его сердце.

В этот момент Мо Жань наконец понял, что пережил Сюэ Мэн в прошлой жизни. Все-таки ничто не может сравниться с болью от предательства старого друга, с которым столько лет прожил бок о бок.

— Значит, ты — великий мастер Ханьлинь?!

— Ой, может, и правда он, — Ши Мэй рассмеялся. — Целая вечность впереди, ни к чему так спешить с объяснениями, — с этими словами он шаг за шагом приблизился к Мо Жаню почти вплотную, после чего со смехом продолжил. — Вместо того, чтобы обсуждать великого мастера Ханьлиня, после всех пережитых перепетий, взлетов и падений, я все же хочу сначала поговорить по душам с дорогим моему сердцу человеком.

В сердце Мо Жаня под яростным пламенем гнева поселился леденящий холод. Его лицо стало белым, как мел.

— Между мной и тобой какие еще могут быть разговоры?

Утонченный красавец усмехнулся:

— А? — его прекрасные влажные глаза уставились в лицо Мо Жаня. — Наши темпераменты совершенно несовместимы, так что нам в самом деле не о чем говорить.

С этими словами, подметая длинными одеждами каменный пол, он прошел мимо него и остановился перед Чу Ваньнином. Прежде чем Мо Жань успел среагировать, Ши Мэй уже протянул белоснежную руку и, наклонившись, ласково погладил Чу Ваньнина по щеке.

— … — Мо Жань замер в растерянности, все еще не понимая смысла этого жеста.

Ши Мэй какое-то время пристально смотрел на Чу Ваньнина, а потом, словно кроме них двоих рядом никого и не было, мягким голосом нежно произнес:

— Учитель, этот грубиян причинил тебе боль? Какая жалость… но опять же… ведь ты сам захотел вернуть воспоминания?

Белые, словно корни рогоза, кончики пальцев коснулись нижней губы крепко спящего человека. Прекрасные глаза чуть сузились, вглядываясь в лицо спящего человека. Этот Ши Мэй был по-прежнему невероятно привлекателен, но вкус его красоты был подобен отравленному вину.

— Не так уж и плохо, что ты восстановил память. Изначально ты смог претворить в жизнь такой грандиозный замысел, последствия которого по сей день я не мог никак объяснить. Когда ты проснешься, мы сможем обсудить друг с другом все хитрости и приемы, — помолчав, он с улыбкой продолжил. — Весьма прискорбно, что в прошлой жизни ты разработал такой изощренный план, что смог ввести в заблуждение и так жестоко обмануть своего ученика. Если бы не ты, а кто-то другой доставил мне такие неприятности, то даже сто мучительных смертей не искупили бы его вину. Однако это ты противостоял мне, а тебя я по-прежнему горячо люблю и обожаю.

Сказав это, он бросил короткий взгляд на Мо Жаня, после чего, склонившись, поцеловал Чу Ваньнина в щеку и, опустив глаза, вздохнул:

— Кто позволил мне полюбить тебя? Мой прекрасный[7] Учитель.

[7] 好 hǎo хао — хороший, красивый, добрый, милостивый, порядочный; любить, состоять в дружественных (хороших, близких) отношениях.

Глава 245 - Гора Лунсюэ. Соперник в любви

— …

Это заявление было подобно парализующему удару сразу пяти молний.

Немыслимо… это немыслимо! Ши Мэй… о чем он говорит? Что он делает?! Что, черт возьми, здесь происходит?

Мо Жань долгое время не мог осознать, что все приняло такой оборот, не в силах был поверить, что Ши Мэй действительно поцеловал Чу Ваньнина. Увиденное им собственными глазами было настолько ужасающим, что в первый момент он принял все за обман зрения или какую-то галлюцинацию.

Он приложил руку ко лбу. В висках бешено стучала кровь. В какой-то момент в памяти всплыла теплая улыбка на лице юного Ши Мэя и зовущий его ласковый голос: «А-Жань».

Но этот человек перед ним… кто бы мог подумать, что он… кто мог подумать…

От такого Мо Жаня пробил холодный пот и все волоски на теле встали дыбом.

Ши Мэй любит… Учителя?

Как подобное возможно?!

Ши Мэй никогда и ни в чем не проявлял свою привязанность к Чу Ваньнину. Он скорее поверил бы в то, что у Сюэ Мэна есть чувства к Учителю, чем в то, что его любит Ши Мэй. Как может Ши Мэй любить его? Он всегда был таким осмотрительным и почтительным, говорил очень мало и вообще никогда не клеился к Чу Ваньнину. После завершения занятия или тренировки он, соблюдая правила приличия, сразу же уходил…

Как это возможно?

Ши Мэй выпрямился и, искоса бросив на Мо Жаня полный удовлетворения взгляд, насмешливо сказал:

— Похоже, здесь есть человек, которого я напугал?

— Ты… просто… дрянь[1]…

[1] 荒唐 huāngtang хуантан — абсурдный; смехотворный, лживый, недостойный, нелепый, распущенный, распутный; дикий.

— Дрянь? — сохраняя спокойствие и хладнокровие, переспросил Ши Мэй. — Мой дорогой младший собрат по обучению, кто тут дрянь? Неужели это я тот ужасный человек, который захватил Учителя и так жестоко издевался над ним?

Щеки Мо Жаня резко покраснели, в глазах, помимо гнева, читалась растерянность.

Если бы сейчас перед ним находился кто-то другой, он смог бы отбить эту убийственную словесную атаку, но это был Ши Минцзин — тот самый человек, которого, так долго заблуждаясь, на протяжении двух жизней Мо Вэйюй считал своей истинной любовью.

На некоторое время он просто потерял дар речи.

Ши Мэй, впрочем, как человек не слишком обремененный совестью и моралью, решил усилить нажим и холодно продолжил:

— Однако, если уж мы заговорили о дурных поступках, то должен признать, что все мы не без греха. Например, я притворялся, что ты мне нравишься. Много лет я принимал твои чувства, и даже когда ты использовал Цзяньгуй, чтобы допросить меня, я, преодолевая адскую боль, врал… что ты мне нравишься, — в его глазах мелькнула издевка, после паузы он продолжил. — Не смеши меня, если бы я мог полюбить человека вроде тебя, у которого из достоинств лишь красивая мордашка, мне в самом деле лучше было бы просто выколоть себе глаза и сдохнуть.

— …

— Ну так что ж ты молчишь, не согласен? — даже с этой ледяной ухмылкой Ши Мэй выглядел неотразимым красавцем. Искоса взглянув на Мо Жаня, он снова провел пальцами по подбородку Чу Ваньнина.

Сердце Мо Жаня сжигало адское пламя гнева. В ярости он хотел призвать Цзяньгуй, но в итоге в его ладони лишь вспыхнула алая искра и тут же исчезла.

Поленившись даже веки приподнять, Ши Мэй протянул:

— Даже не пытайся. В прошлой жизни Ваньнин использовал половину своей земной души, чтобы в конечном итоге вместо тебя вытащить этот ядовитый цветок. Отныне ты больше не под его контролем, однако для восстановления духовной силы твоему телу потребуется десять дней. Сейчас твое стремление снова сразиться со мной так же бессмысленно, как попытка разбить камень яйцом.

— Ты назвал его Ваньнин!

— До чего же ты неразумный человек. Неужели только тебе можно оскорблять и позорить нашего Учителя, а мне не дозволено даже горячо любить и обожать его?

— Ты!..

— Ты уже побывал внутри него и попробовал его на вкус бесчисленное множество раз, — Ши Мэй усмехнулся, — так, стало быть, дошла очередь и до меня? Конечно, мне немного обидно трахать человека, которого ты уже поимел, но, поскольку это он, я перетерплю.

Ярость Мо Жаня достигла предела. Полностью утратив духовные силы, он бросился на Ши Мэя с кулаками.

— Эх… вот поэтому я и сказал, что больше всего ненавижу таких как ты грубиянов. Только и умеете, что драться и убивать, ни культуры, ни воспитания — настоящая шваль, — Ши Мэй тут же отпустил Чу Ваньнина, чтобы вступить в ближний бой с напавшим на него Мо Жанем.

В сумраке этой небольшой пещеры тени двух сошедшихся в схватке мужчин походили на двух драконов, что среди облаков, пламени и молний сплелись в борьбе не на жизнь, а на смерть.

Все-таки Ши Мэй не был искусным воином, а уж в ближнем бою точно не мог оказать достойное сопротивление Мо Жаню. Сообразив, что дело принимает дурной оборот, он, взмахнув рукавом, бросил в Мо Жаня целый клубок скрывающихся там духовных змей. На время сковав его, он воспользовался ситуацией, чтобы, подхватив на руки Чу Ваньнина, со скоростью ветра покинуть пещеру.

— Учитель!..

С трудом освободившись от этих холодных, как лед, скользких змей, Мо Жань тут же бросился вдогонку. Выскочив из пещеры, он увидел стоявшего на верхушке дерева Ши Мэя. Позади него ярко сияла полная луна.

— Хватит преследовать меня. Ты только начал восстанавливаться, незачем рисковать жизнью, тебе все равно меня не догнать, — со смехом сказал Ши Мэй.

— Ши Минцзин, почему ты… почему ты такой?!

— А-Жань, — с легкой улыбкой ответил Ши Мэй. – Говорил ли тебе этот старший собрат когда-нибудь, что больше всего он ненавидит, когда его называют «Ши Мэй» или «Ши Минцзин»?

— …

— Так что, если ты не против, отныне можешь звать меня моим настоящем именем.

— Что?..

— Ваш покорный слуга носит фамилию Хуа, без дополнений, а имя мое — Биньань.

Хуа Биньань?!

Видя, как глаза Мо Жаня становятся все шире, Ши Мэй расплылся в еще более широкой и яркой улыбке. Очаровательно изогнув брови, он продолжил:

— Кстати, принимая во внимание наши былые близкие отношения старшего и младшего соученика, хочу передать тебе одну важную весть… не ходи в орден Гуюэе. Если сейчас сунешься туда, Цзян Си порвет тебя в клочья. И не пытайся преследовать меня. Будь послушным мальчиком и просто возвращайся на Пик Сышэн.

Мо Жань на миг оцепенел, а потом стал белым как мел:

— Что ты замыслил против Пика Сышэн?

— А в этой жизни ты не так уж глуп, — рассмеялся Ши Мэй. — Этот старший собрат подготовил для тебя маленький сюрприз — как увидишь, сразу поймешь.

Глотка Мо Жаня наполнилась мерзким сладковатым вкусом гнилого мяса. Хотя в его глазах полыхало пламя гнева, он и сам не понимал, печаль или ярость сейчас управляет его сердцем:

— Ши Мэй, что ты задумал?! — крикнул он. — В конце концов, чего ты добиваешься?! Разве не ты говорил мне, что Пик Сышэн — твой дом? Разве не ты говорил мне, что… что был бездомным нищим, пока дядя не спас тебя… разве не ты говорил, что самые важные для тебя люди — это мы?!

Под конец его голос предательски дрогнул. Он сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладонь.

— Неужели… все это время ты мне лгал? Неужели столько лет, в обеих жизнях… — упомянув об этом, Мо Жань вдруг осекся. Могильный холод пронзил его до самых костей… — неужели в обеих жизнях… это все был твой коварный замысел?!

Ши Мэй не сказал ни слова в ответ. В развевающихся на ветру свободных одеждах с широкими рукавами он стоял на верхушке дерева и с легкой улыбкой смотрел на него. Его персиковые глаза были чуть изогнуты, от улыбки подбородок заострился, так что в этой непроглядной мгле издали он выглядел как полуночный лис-оборотень.

— Ты… — от охватившего его страха каждое слово, что Мо Жань цедил сквозь стиснутые зубы, дрожало у него на губах. В голове все перемешалось, в глазах горела ярость на грани безумия. — Ши Мэй, скажи что-нибудь!..

С того дня, когда при свете свечи этот юноша ласково и нежно поговорил с ним по душам, они стали самыми близкими друзьями и были неразлучны.

— Скажи хоть что-то!

До того дня, когда в середине зимы во время Небесного Раскола этот похожий на белую яшму утонченный красавец умер у него на руках, и последние его слова были о том, что он не должен таить обиду и винить Учителя.

Мо Жань был почти сломлен и разбит вдребезги.

— Ты же точно умер… Я видел это своими глазами… Я забрал твой труп и вернул его на Пик Сышэн… Ты не можешь быть Ши Мэем… ты… как это возможно?..

— Потому что ты глуп, — когда Ши Мэй, наконец, все-таки открыл рот, в его мелодичном голосе прозвучала изрядная доля ядовитой насмешки. — Невежественные дураки, вроде тебя, только и могут, что совершенствовать свое духовное ядро. Все вы свысока смотрите на учение целителей. И ты, и наш почитаемый глава… и даже наш гениальный наставник, — на этих словах он злорадно рассмеялся. — Хотя, пожалуй, в предисловии я немного ошибся. Учитель вовсе не невежа. Он не такой, как подобные вам людишки, что презирают мастерство целителей.

— …Мастерство целителей… — пробормотал Мо Жань.

— Вернуть жизнь мертвецу очень трудно, — неторопливо продолжил Ши Мэй, — но живой человек может симулировать собственную смерть множеством способов.

Если бы в тот момент Мо Жань сохранял ясность сознания, то он сразу бы заметил явное несоответствие в этой фразе Ши Мэя. Допустим, используя какое-то лекарство, можно инсценировать смерть человека, но в предыдущей жизни он семь дней провел в Зале Шуантянь рядом с телом Ши Мэя, а потом своими глазами видел, как его закопали в землю. Трехслойный гроб был многократно запечатан гвоздями вечной жизни, да и насыпь над могилой была очень высока. Как мог живой человек, не потревожив стражей, охранявших захоронение, самостоятельно выбраться из такой могилы?

Всему этому было лишь два объяснения: во-первых, Ши Мэй врал, во-вторых, в прошлой жизни у него был сообщник, который пробрался на территорию кладбища Пика Сышэн, чтобы разрыть могилу и, вскрыв гроб, помочь притворившемуся трупом Ши Мэю «воскреснуть» и выбраться наружу…

Но в тот момент Мо Жань пребывал в невероятном смятении, так что он даже не подумал об этом. Его лихорадило, казалось, что какая-то бесплотная рука орудует внутри его тела, меняя местами сердце и печень, желудок и селезенку. Стоило ему услышать слова Ши Мэя, и перед его внутренним взором вновь появилось врезавшееся когда-то в память лишенное красок жизни бледное лицо…

С тех пор, как Ши Минцзин погиб в тот снегопад, Мо Жань возненавидел себя за собственное бессилие и Чу Ваньнина за то, что тот предпочел оставаться безучастным зрителем. Именно тогда он сделал свой первый шаг в бездну и начал свое падение в кромешную тьму… Однако, откуда ему было знать?!

Это подделка… оказывается, все было лишь подделкой!

Оказывается, ради этого якобы умершего человека половину жизни он прожил во власти одержимости и безумия, уничтожил весь мир и, в конце концов, свел в могилу того, кого любил больше всех на свете.

Это абсурд… Абсурд!

Гнев и боль клокотали в нем так, что немела кожа головы и кровь стыла в жилах. Болезненно прищурившись, он закричал:

— Ты… и нечистая совесть тебе жить не мешала!

— Моя совесть кристально чиста, — Ши Мэй слегка улыбнулся. — Это ведь ты — Наступающий на бессмертных Император.

— …

Эти четыре слова, словно острый нож, вонзились прямо в сердце[2].

[2] 七寸 qī cùn ци цунь «на семь цунь» — обр. в знач.: точно в цель. От идиомы 捏住了七寸 niē zhùle qī cùn «схватить змею на семь цунь»: считается, что если схватить змею на семь цунь (23,3 см) от головы, то можно ее полностью обездвижить.

— Какая разница, по какой причине ты взял в руки нож. Будь то из-за ненависти и обиды или из-за того, что ты не смог смириться, но сейчас твои руки по локоть в крови.

С этими словами он нарочно, словно хвастаясь своим трофеем, еще крепче сжал в объятиях находящегося без сознания Чу Ваньнина.

— Как Наступающий на бессмертных Император, на руках которого столько крови, может быть с этой белоснежной яшмой мира совершенствования — безупречным бессмертным Бэйдоу?

От лица Мо Жаня отлила последняя капля крови.

Ши Мэй отлично знал все его болевые точки, поэтому сейчас, ударив своим скорпионьим хвостом, все глубже вонзал ядовитое жало в тело противника. Прищурившись, он начал постепенно усиливать нажим.

— Ты достоин его? Ты сам не видишь, какой ты грязный? Ты — подлый вор.

Поднявшийся ветер рассеял туманную дымку, из-за туч выглянула яркая и чисто-белая луна.

Ши Мэй улыбался, но каждое его острое слово ранило больнее ножа:

— Тасянь-Цзюнь, все дни, что ты был рядом с ним, украдены тобой. Никто лучше тебя не знает, что ты за дрянь, мне нет нужды тебе об этом напоминать.

И без того обескровленные губы Мо Жаня стали белее, чем у мертвеца. Гнев, печаль, ужас, сожаление и угрызения совести разрывали его нутро на куски. Никто не смог бы принять столько эмоций и не сойти с ума.

— Я…

— Давай без этих «я», — Ши Мэй преувеличенно печально вздохнул, — я — что? Неужели ты всерьез полагаешь, что раз полжизни ты прожил как образцовый наставник Мо и спас несколько человеческих жизней, этого будет достаточно, чтобы стереть все твои грехи?

Взглянув в лицо Мо Жаню, он насмешливо усмехнулся:

— Думаешь, ты такой особенный.

Мо Жань окончательно потерял дар речи.

— Теперь у Учителя есть воспоминания о прошлой жизни и всех тех безумных вещах, что ты делал, людях, которых ты убил, городах, которые ты вырезал, всех твоих порочащих память предков деяниях и перенесенных им унижениях… Ты разбил ему сердце, и теперь он будет все это помнить. Все эти воспоминания теперь у него в голове, — Ши Мэй сделал паузу и с заметным интересом взглянул в лицо Мо Жаня. Удовлетворенный увиденным, он довольно улыбнулся. — Образцовый наставник Мо, пора склонить голову и признать свою вину.

Склонить голову? Признать свою вину…

Вся жизнь превратилась в абсурд и кошмар — и все из-за одной ошибки.

Мо Жань тяжело сглотнул. Покрасневшими глазами он пристально смотрел туда, где на верхушке дерева находился тот самый человек. Но едва его взгляд коснулся спящего в чужих объятьях Чу Ваньнина, как его вновь захлестнула невыносимая душевная боль, а горящий взгляд увял подобно засохшему камышу. Он поспешно отвернулся.

— Ты подумал, как же сильно он разозлится, когда очнется и поймет, что ты так долго его обманывал? — Ши Мэй ласково погладил Чу Ваньнина по щеке, после чего похожие на молодые стебли бамбука тонкие белые пальцы скользнули ниже и нежно обвели контур его губ. — Тебе ли не знать, насколько сильный характер и взрывной темперамент у нашего Учителя... Ты думаешь, он сможет простить тебя?

Его слова вонзились в самое уязвимое место и, услышав их, тот, на кого они были нацелены, словно провалился в ледяную прорубь.

Простить…

Мо Жань никогда не смел желать ничего невозможного, но всегда надеялся, что ему удастся избежать страшного суда. Даже в самом страшном сне он представить себе не мог, что этот день все-таки придет.

Мо Жань поспешил закрыть глаза, спрятав их за едва дрожащими ресницами.

Среди затуманенных гор и долин неспешно плыл почти неземной голос Ши Мэя, который казался гласом небожителя, уговаривающим человека повернуть назад и не входить в юдоль скорби и бесконечных страданий:

— Не надо гнаться за нами, возвращайся на Пик Сышэн. Когда ты доберешься туда, сразу поймешь, о каком сюрпризе я тебе говорил, — горное эхо вторило каждому его слову. — Не противься и должным образом прими то, что я для тебя приготовил, — Ши Мэй сделал паузу, а потом, словно вспомнив о чем-то, устремил взгляд своих прекрасных персиковых глаз на стоящего под деревом человека. — Кроме того, А-Жань, говоря по существу, мы ведь с тобой совершенно разные люди, поэтому ты никогда не сможешь принять то, что я хочу, — тепло в его голосе и этот мягкий тон невольно напомнили речь того прежнего брата-наставника, который спрашивал у Мо Жаня, вкусные ли сегодня пельмешки и достаточно ли острого перца в масляном соусе. — Я еще не потерял человеческий облик и не настолько безумен, как ты, так что без особой причины не буду вредить родным и близким людям. Однако…

Так и не договорив, он замолчал, видимо, не желая говорить дальше.

Мо Жань тут же резко вскинулся:

— Что ты задумал?!

Заметив куда направлен его горящий взгляд, Ши Мэй посмотрел на Чу Ваньнина и не смог скрыть довольную улыбку:

— Не переживай, Учитель останется со мной. Возможно, я немного побеспокою[3] его, но вреда не причиню. Он такой светлый и чистый человек, так что я лучше тебя знаю, как нужно его любить и жалеть…

[1] 师公 shīgōng шигун «справедливый наставник» — великий мастер, маг, также почтительное обращение к министру, чиновнику, свекру, просто старшему родственнику.

Казалось, каждый звук мягко просачивается между его зубами и, собравшись на губах, легко выплевывается наружу.

Все тело Мо Жаня трясло от гнева. Если бы в эту минуту у него была духовная сила, Ши Мэй был бы уже разорван на куски.

Но этот человек все очень точно просчитал: раз сейчас у него не было духовных сил, он мог творить все, что ему заблагорассудится.

Усмехнувшись, Ши Мэй продолжил:

— Однако все те ученики на Пике Сышэн, учителя и старейшины, дядя и тетя и… молодой хозяин, — его выразительный взгляд скользил по окрестностям, пока он неспешно законил свою речь, — Если ты плохо справишься, вмешавшись в тот сюрприз, то можешь во второй раз свести их всех в могилу. Что, по-твоему, будет, если, очнувшись, Учитель узнает, что ты снова принес горе и страдания всем этим людям, что вновь повел себя как эгоист и поступился честью ради спасения собственной шкуры?.. Как думаешь, захочет ли он после такого бросить на тебя хотя бы один последний взгляд?

Глава 246 - Гора Лунсюэ. Связанный

Злобно уставившись на него сквозь сжатые до боли зубы, Мо Жань процедил:

— Ши Минцзин!

В серебристом лунном свете длинные рукава Ши Мэя и полы его свободной одежды красиво развевались на ветру. Он стоял на верхушке дерева, повернув голову так, что казалось, от его прекрасного профиля исходит неземное сияние:

— Уходи уже. Если не уйдешь, Учитель может прийти в себя. Если он очнется и увидит, как мы тут препираемся, боюсь, он будет недоволен, — помолчав, Ши Мэй с легкой улыбкой добавил:

— Да, кстати, А-Жань, когда мы встретимся в следующий раз, не забудь обращаться ко мне Хуа Биньань. Впрочем, можешь называть меня старший наставник[1]... хотя, еще неизвестно, а будет ли этот следующий раз.

[1] 师公 shīgōng шигун «справедливый наставник» — великий мастер, маг, также почтительное обращение к министру, чиновнику, свекру, просто старшему родственнику.

После этих слов, оттолкнувшись ногами от верхушки дерева, он легко и плавно взмыл ввысь и в одно мгновение исчез в густом лесу горы Лунсюэ, так что даже тень его растаяла без следа. Лишь подхваченный эхом, похожий на сияющую тонкую паутину холодный и мелодичный смех, не желая рассеиваться, какое-то время плыл над горой.

— Ши Мэй!.. Ши Минцзин!

Ни разу не оглянувшись на оставшегося позади Мо Жаня, Ши Мэй со спящим человеком на руках стремительно помчался прочь. Плащ развевался за его спиной, свободные одежды продувал холодный ветер. Отталкиваясь от скалистых утесов и верхушек деревьев укрытого туманом горного леса, он спешил как можно скорей покинуть это место.

Его глаза ярко сияли, а сердце пело от счастья. Словно возвращающийся с богатой добычей охотник, он не мог дождаться, когда окажется в своем логове и сможет вдоволь полакомиться плодами своей победы. Но на полпути он внезапно услышал, как все еще находившийся во власти кошмаров прошлой жизни человек в его объятьях хрипло позвал:

— Мо Жань…

Весь радостный настрой Ши Мэя тут же исчез. Справившись с охватившим его оцепенением, он зло прищурил глаза, на треть наполненные леденящим холодом и на две третьих — горячей жаждой.

— Что в нем такого хорошего? Разве он заслужил того, на что ты пошел ради него?

Но Чу Ваньнин не слышал его. В этот момент его тело горело в лихорадке, а исполненное природной красоты и благородства лицо было таким же белым, как лед на озере. Присмотревшись, можно было увидеть голубоватые вены под полупрозрачной белой кожей.

Чу Ваньнин тихо повторил:

— Мо Жань…

Ши Мэй тут же остановился. Похоже, его терпение было на исходе. Хотя внутренне он сгорал от нетерпения и слишком долго подавляемого раздражения, после секундной заминки ему все же удалось взять себя в руки.

Перед находящимся в забытьи Чу Ваньнином он уже не был так красноречив и хладнокровен, как до этого перед Мо Жанем. Пристально вглядываясь в бледное лицо, он произнес:

— Не беспокойся, очень скоро Мо Жаня не станет, и с этого момента ты будешь следовать за мной, — сделав паузу, он опять заговорил. — Вот только я знаю, что у тебя есть сильные чувства к этому человеку и, скорее всего, некоторое время ты не сможешь его забыть. На самом деле, это не так уж и важно. После того как мой великий замысел будет претворен в жизнь, у меня будет достаточно энергии, чтобы неспешно обточить тебя под себя.

С этими словами он снова взмыл в воздух и, призвав свой меч, полетел на нем в направлении Кургана Героев на горе Цзяо.

Глубокой ночью на территории родового кладбища Духовной школы Жуфэн царила тишина, и лишь свет выглянувшей из-за туч полной луны лился с небес, выхватывая из тьмы все новые могилы. Те мертвецы, которых прежде Сюй Шуанлинь сделал шашками Вэйци Чжэньлун, утратив поддерживающий их духовный поток, оцепенели и замерли на месте, потеряв способность двигаться.

Когда, используя запасенную заранее свежую кровь рода Наньгун, Ши Мэй открыл главные ворота горы Цзяо, он увидел Наньгун Лю, который в оцепенении стоял у подножия горы.

Наньгун Лю нельзя было считать полноценной шашкой Вэйци Чжэньлун. Хотя он был лишь полуфабрикатом, сохранившим часть собственной жизненной силы и сознания, этот человек почти полностью утратил разум, опустившись в умственном развитии до уровня пятилетнего ребенка. У Ши Мэя не было причин просто так убивать его, тем более что бывший глава мог еще пригодиться.

— Сердечный друг старшего брата, ты вернулся, — стоило Наньгун Лю увидеть его, и его полное лицо тут же расплылось в самой искренней улыбке.

Некогда Сюй Шуанлинь признал Ши Минцзина своим сердечным другом, поэтому, следуя его примеру, Наньгун Лю относился к нему как близкому другу старшего брата.

Это обращение заставило Ши Мэя на миг замедлить шаг. Прищурив глаза, он сказал:

— Не говори глупостей.

— А?.. — Наньгун Лю в недоумении посмотрел на него. — Тебе не нравится, когда я так тебя называю?

— Не нравится, называй меня просто Хуа Биньань, — лицо Ши Мэя помрачнело. — Давай, иди вперед, открой мне путь.

— Куда желает пойти сердечный друг старшего брата?

— … — мышление этого человека было как у пятилетнего, так что не было смысла с ним препираться. Ши Мэй нетерпеливо приказал, — отведи меня в тайную комнату, где раньше жил Сюй Шуанлинь.

Наньгун Лю тут же повел его за собой.

На самом деле, убежище Сюй Шуанлиня не было тайной для Ши Мэя, вот только на всем пути к нему слишком уж часто нужно было проливать кровь рода Наньгун. И хотя Ши Мэй хранил ее запас, сейчас он нес Чу Ваньнина, и ему было неудобно каждый раз освобождать руки, так что помощь Наньгун Лю оказалась весьма кстати.

Они прошли уже полпути, когда идущий впереди Наньгун Лю вдруг повернул голову и, не в силах сдержать любопытства, спросил:

— Сердечный друг старшего брата сегодня захватил с собой друга, чтобы вместе провести ночь?

— Провести ночь? — похоже, эти два слова особенно понравились Ши Мэю. Его хмуро сведенные брови чуть расслабились, и он с улыбкой ответил. — Почти. Совершенно точно провести ночь. Но к тому же в будущем он проведет здесь очень много ночей, можно даже сказать, что он будет жить здесь постоянно.

Наньгун Лю стало еще любопытнее:

— А кто он такой?

На миг задумавшись, Ши Мэй вдруг рассмеялся:

— Ты правда хочешь знать? Боюсь, детям не следует слышать о таком.

Наньгун Лю широко открыл глаза. На самом деле, это наивное детское выражение на лице мужчины средних лет выглядело не только омерзительно, но и потешно.

Они дошли до входа в тайные покои. Внутри горела негасимая лампада, комната выглядела уединенно и аскетично. Здесь была лишь одна кровать, застеленная толстой шкурой саблезубого тигра с пологом из снежного шелка, прикроватный столик, кунхоу, пустые стены и больше ничего.

Ши Мэй уложил Чу Ваньнина на кровать, а сам, взмахнув рукавами, уселся с краю. Опустив взгляд, он долго смотрел на лицо Чу Ваньнина. Огонь свечей был достаточно ярким, так что он мог не спеша рассматривать хорошо знакомые черты.

Когда этот человек был в сознании, его похожие на мечи брови были высоко подняты, а глаза феникса сияли внутренней силой и достоинством.

В данную же минуту его лицо выглядело донельзя изможденным и истонченным, как резкий росчерк кисти, сошедший на нет…

Ши Мэя это ничуть не заботило, он лишь думал, что, пройдя через две жизни, Чу Ваньнин и Мо Жань все-таки потерпели поражение и теперь полностью у него в руках. Сейчас Чу Ваньнин лежал рядом с ним, а лишившийся духовных сил Мо Жань вскоре послушно сыграет свою партию в его игре, и то, что он задумал, наконец-то осуществится.

Засмотревшись на красавца, он не сразу заметил незаметно подошедшего Наньгун Лю, который неожиданно заговорил:

— Эй, а этот человек мне кажется знакомым.

Ши Мэй искоса взглянул на него:

— Сможешь вспомнить, кто он?

— Не могу, забыл.

— Прежде этот старший брат сделал тебе выговор и поставил в неловкое положение перед всеми, — напомнил Ши Мэй.

— Ой, а где?

— В главном зале Духовной школы Жуфэн.

— А-а-а, правда? — растерянно произнес Наньгун Лю. — …Но почему я этого совсем не помню?

Немного помолчав, Ши Мэй мягко улыбнулся:

— Не помнишь — и хорошо.

Наньгун Лю не заметил в его словах никакого скрытого смысла. Наклонив голову, он еще некоторое время смотрел на Чу Ваньнина, а потом вдруг сказал:

— Но на него очень приятно смотреть. Даже с закрытыми глазами и без улыбки он все равно настоящий красавец.

Ши Мэй развеселился от души:

— Он — любимая наложница Наступающего на бессмертных Императора, посмел бы ты сказать, что он выглядит некрасиво?

— Любимая наложница… а что это значит?

Смешинок в глазах Ши Мэя стало еще больше:

— Узнаешь, когда вырастешь. А сейчас иди, помоги мне собрать немного мандаринов и нагреть воду… У него скверный характер, и если у нас не будет вкусной еды, когда он очнется, боюсь, он еще сильнее разозлится.

Наньгун Лю с готовностью направился выполнять его поручения, но на выходе вдруг замер. Заметив, что он мнется у двери, Ши Мэй спросил:

— В чем дело?

— Мандарины… — Наньгун Лю смущенно прикусил палец и, чуть поколебавшись, спросил, — сердечный друг старшего брата, а ты знаешь, когда вернется Его Величество?

Под «Его Величеством» он, конечно, подразумевал Сюй Шуанлиня.

Естественно, Ши Мэй не мог сказать Наньгун Лю, что Сюй Шуанлинь уже мертв, поэтому он, мягко улыбнувшись, успокоил его:

— Если будешь послушным мальчиком и хорошо выполнишь все порученные тебе дела, Его Величество скоро вернется.

Глаза Наньгун Лю сразу же прояснились. Он тут же закинул за спину стоящую у двери маленькую бамбуковую корзинку и пошел собирать мандарины.

Ши Мэй посмотрел ему вслед и некоторое время спустя с улыбкой сказал:

— Интересно. Когда они в своем уме, брат идет против брата, а как лишились ума, все честь по чести: старший брат добр, а младший почтителен… И правда, в этом мире слишком много дерьма. Лишь в юные годы люди по-настоящему чисты сердцем, а как вырастают обязательно вляпаются в грязь честолюбия и борьбы за власть, — сказав эти слова, он повернулся и погладил Чу Ваньнина по щеке. — Видишь, большинство людей из мира совершенствования точно такие же как он, они не достойны твоего покровительства, — после того как кончики пальцев очертили незаурядной красоты лицо, Ши Мэй тихо вздохнул. — Зачем ради этих людей ты пошел на такие жертвы, так страдал, разорвал свою душу, разбил пространство и время, сносил все те унижения… и противостоял мне две жизни?

Находясь в глубоком забытьи, Чу Ваньнин, естественно, не ответил ему.

Боль и кошмары прошлой жизни терзали его разум, отчего его лицо горело, а брови хмурились. Подперев рукой щеку, Ши Мэй какое-то время смотрел на него, а затем вытащил из мешка цянькунь серебряный пузырек, наполненный Ароматной росой Тапира — Мосянлу.

— Я дам тебе выпить немного вот этого, — Ши Мэй открыл флакон с росой, — знаю, что сейчас ты, наверняка, видишь во сне события предыдущей жизни. Тогда в Палате Сюаньюань я знал, что ты можешь прийти, поэтому разрешил им продать на аукционе немного Ароматной росы Тапира… Я хотел порадовать тебя, но не хотел вызвать ненужные подозрения. Вот видишь, со мной ведь лучше, чем с Мо Жанем? Это не заслуживающая внимания безделица, но если ты будешь радовать меня, я позволю тебе пить эту росу каждый день. А что может дать тебе он? Этот человек способен только драться.

Душистая и ароматная роса была налита в маленькую фарфоровую чашку и поднесена к губам Чу Ваньнина.

Напоив его лекарством, Ши Мэй замер, залюбовавшись на результат своих усилий, а потом его глаза вдруг загорелись от какой-то пришедшей ему в голову идеи. Порывшись в своем мешке цянькунь, он нашел там черный шелковый пояс. Закрыв черным шелком веки Чу Ваньнина, Ши Мэй произнес фиксирующее заклинание, так что зрение спящего оказалось полностью заблокировано.

Закончив, Ши Мэй неспешно поднялся и, обхватив подбородок Чу Ваньнина, повернул его лицо сначала в одну, а потом в другую сторону. Похоже, результат его усилий его полностью устроил.

— Хм, действительно выглядит красиво. Неудивительно, что в прошлой жизни Мо Жань любил связывать тебя, прежде чем хорошенько оттрахать. Иногда стоит поучиться у него, во всяком случае, в этом деле он весьма искушен.

Улыбка Ши Мэя выглядела все такой же нежной и мягкой, как и прежде. Кончики его пальцев медленно прошлись по нижней челюсти Чу Ваньнина, губам, переносице, и в конце легли на закрытые черным шелком глаза.

Все тем же теплым и мягким тоном, от которого нормального человека давно бы пробил холодный пот, он произнес:

— Учитель, скорее просыпайся. Я… только что придумал очень интересный трюк. Когда ты очнешься, почему бы нам вместе не позабавиться?

Глава 247 - Гора Лунсюэ. Письма

[1] 鸿雁 hóngyàn хунъянь — гусь-сухонос, дикие гуси; обр. в знач.: письма, отправленные далеко; переписка между близкими людьми. Раньше для отправления писем использовали не только голубей, но и перелетных птиц. В 56 томе «Биография Су Цзянь» Хань Шу есть история о том, как подобное письмо, привязанное к лапе гуся, повлияло на решение императора.

Предупреждение: 18+ сомнительное согласие на действия сексуального характера

Чу Ваньнин лежал на кровати, его разум был затуманен, в голове временами то прояснялось, то все опять становилось нечетким и размытым.

До его спутанного сознания доносились обрывки перепалки двух людей, по голосам очень похожих на Ши Мэя и Мо Жаня, однако вскоре звуки ссоры стихли и остался лишь свист ветра в ушах.

Через какое-то время он почувствовал, что лежит на теплой и мягкой постели и рядом с ним кто-то разговаривает. Казалось, его тело погрузилось на дно безбрежного океана, и через толщу воды до него доносятся приглушенные звуки чужих голосов. Изредка ему удавалось расслышать несколько слов или короткую фразу — что-то о прошлой жизни и учителе… Он смутно понимал, что, кажется, это был голос Ши Мэя, но у него не было сил что-либо анализировать, и очень скоро все эти слова рассеялись подобно предрассветной дымке.

Как капли дождя, питающие реку, что впадает в море, его воспоминания о прошлой жизни постепенно дополнялись, становясь все более подробными и ясными.

В своих грезах он увидел крытую веранду, что окружала Павильон Алого Лотоса Пика Сышэн. Эта часть галереи была полностью скрыта от посторонних глаз за переплетенными ветвями и цветами глицинии. С каждым порывом ветра сорванные с плетей цветы подобно душистому снегу медленно падали вниз, наполняя все вокруг благоуханием весны.

Он сидел на веранде за каменным столом и писал письмо.

Правда, возможности отослать это письмо у него не было. Наступающий на бессмертных Император не позволял ему общаться с посторонними людьми, а также держать голубей или любых других животных. Кроме того, территория Павильона Алого Лотоса со всех сторон была опутана наложенными в несколько слоев бесчисленными охранными и заглушающими звук заклинаниями.

Но Чу Ваньнин все равно писал. Бесконечно одинокий человек, на годы заключенный в одном месте, которому, скорее всего, придется прожить так всю жизнь, — было бы ложью сказать, что ему не было тоскливо.

В письме Сюэ Мэну не было ничего особенного — обычные житейские мелочи вроде простых вопросов о том, как обстоят дела в последнее время, все ли благополучно, что творится в мире под солнцем и луной и как поживают старые друзья.

Вот только у него давно не было старых друзей.

Наверное поэтому это письмо писалось очень медленно и не могло похвастаться богатым содержанием. В процессе его написания, Чу Ваньнин на какое-то время потерялся в собственных мыслях, вспомнив о тех мирных днях, когда все три его ученика были рядом с ним, и он обучал их держать в руке кисть, писать стихи и рисовать.

Сюэ Мэн и Ши Мэй схватывали на лету, а вот Мо Жань мог три-четыре раза написать один иероглиф по-разному и везде ошибиться, так что приходилось обучать его на личном примере.

Что же они учились писать тогда?

Чу Ваньнин погрузился в воспоминания, пока кисть в его руках медленно двигалась, и тушь красиво ложилась на бумагу для каллиграфии[2].

[2] 宣纸 xuānzhǐ сюаньчжи — сюаньчэнская бумага: бумага для живописи и каллиграфии из коры птероцелтиса, рисовой соломы и бамбуковых волокон.

Сначала он написал: «Тело подобно дереву бодхи, а сердце чистому зеркалу[3]», потом: «Жизнь человека не имеет глубоких корней, несется по ветру словно пыль по меже[4]». Каждый росчерк кисти был идеально выверен и аккуратен.

[3] Стихи Шэньсю из сборника «修行偈颂». Шэньсю (606-706), который считается первым патриархом чань-буддизма. 菩提树 pútíshù Дерево Бодхи — священное дерево для буддистов: древо познания истины. Смысл метафоры: тело человека — священный сосуд и его нужно беречь, чистое зеркало человеческого сердца следует время от времени протирать (уделять внимание самосовершенствованию) и не пачкать его низменными желаниями.

[4] Строка из «Двенадцать разных стихотворений. Часть первая» поэта Тао Юаньмина (перевод Эйдлин Л.З. в конце главы).

Писал ли он книгу или просто письмо, каждое написанное им слово было безупречно четким и канонично выписанным, ведь в глубине души он всегда боялся, что будущие читатели неправильно его поймут, а ученики, переписывающие их, могут усвоить неверную манеру письма.

Не зря говорят, что иероглифы похожи на людей, и костяк этих был исполнен высокомерия и гордыни.

Он написал «где мой старый друг», написал «моря широки и далеки горы[5]».

[5] Стихотворение «Дождь стих, смотрю за грани облаков…» поэта Лю Юна (987-1053) времен Династии Тан (перевод Торопцева С.А. в конце главы).

Налетевший порыв ветра подхватил опавшие лепестки глицинии и раскидал их по цветной бумаге[6], превратив ее в подобие изысканного акварельного наброска, который было жаль небрежно смахнуть. Он смотрел на это буйство красок, прекрасные бледно-фиолетовые лепестки, и кончик кисти неспешно закружился, выводя: «Мечтаю, проснувшись однажды, смотреть на моросящий дождь[7]. Реки и горы, как и прежде, согреты лаской старой привязанности[8]».

[6] 花纸 huāzhǐ хуаньхуа цветная/узорная/разноцветная/мраморная бумага. Известная поэтесса династии Тан 浣花紙 Сюэ Тао (759–834 гг.) сама изготавливала ее, используя кору гибискуса в качестве сырья, добавляя сок гибискуса, чтобы получить размытый малиновый цвет с вкраплениями листьев и цветов. Хуаньхуа выглядит как нечеткий очень бледный акварельный рисунок на бумаге.

[7] 微雨 wēiyǔ вэйюй «моросящий дождь» (имя Мо Вэйюя)

[8] Из поэмы «逍遥游 Свободное скитание» игры «仙剑奇侠传四 Легенда о мече и феерической четверке».

Заурядные и ломаные рифмы в двухстрочном стихе.

«Хочу быть подобен звезде, а ты будь подобен луне, чтоб каждую ночь были рядом, как блики на чистой воде[9]».

[9] Из стихотворения «车遥遥篇 Дорожные заметки» Фань Чэнда (1126 —1193) государственного деятеля, ученого и поэта времен династии Сун.

Он все писал и писал, и постепенно его взгляд все больше смягчался, словно эти строки вернули его в то мирное и прекрасное время, что навеки осталось в прошлом.

Поднявшийся ветер зашуршал тонкими листами бумаги. Чу Ваньнин так увлекся, что забыл прижать их как следует бруском, и с новым сильным порывом ветра они взмыли в воздух, быстро разлетевшись в разные стороны. Теперь исписанные листы в беспорядке лежали под послеполуденным солнцем, почти не прикрытые тенями, что отбрасывали благоухающие плети цветущей глицинии.

Чу Ваньнин отложил кисть и, вздохнув, принялся собирать разбросанные по полу письма и стихи.

Один за другим, листы бумаги опускались на лужайку, на каменные ступеньки, на опавшие лепестки, листья и траву. Он как раз потянулся подобрать один из унесенных ветром на усыпанную благоухающими лепестками полянку листков.

Внезапно в поле его зрения появилась красивая мужская рука с длинными пальцами и четко очерченными суставами, подхватившая страницу, за которой он потянулся.

— Что ты пишешь?

Чу Ваньнин на миг замер, после чего поспешил распрямить спину. Перед ним стоял высокий и статный красавец, а если точнее, Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь, который неизвестно когда успел ступить на территорию Павильона Алого Лотоса.

— Ничего важного, — ответил Чу Ваньнин.

Мо Жань был одет в расшитое золотом черное парадное одеяние, на голове венец с девятью нитями жемчуга, а на большом бледном пальце все еще находилось массивное кольцо с чешуей дракона, так что было понятно, что он только что пришел из главного зала, где вершил императорский суд. Окинув Чу Ваньнина холодным взглядом, он расправил цветную бумагу и, зачитав несколько строк, тут же опасно прищурился:

— Читая это письмо, представь, что мы встретились лично, и ты видишь мое счастливое лицо[10]…

[10] 見信如晤，展信舒顏 jiàn xìn rú wù, zhǎn xìn shū yán — в древности это была обычная преамбула для письма другу, родственнику, близкому человеку.

Помолчав какое-то время, он поднял взгляд и спросил:

— Что это значит?

— Ничего не значит, — твердо ответил Чу Ваньнин и тут же потянулся за письмом, но Мо Жань легко блокировал его порыв, просто высоко подняв руку.

— Нет, — сказал он. — А что это ты так напрягся? — он снова посмотрел на письмо. Его взгляд выхватил из написанного несколько нужных слов, после чего он с деланным безразличием произнес. — О! Ты пишешь Сюэ Мэну?

— Просто упражняюсь в каллиграфии, — Чу Ваньнин не хотел никого в это впутывать, поэтому поспешил добавить, — я не собирался отправлять его.

— У тебя и нет возможности отправить его, — холодно усмехнулся Мо Жань.

Чу Ваньнину нечего было ему ответить, поэтому он развернулся и пошел обратно к столу, чтобы убрать чернила, кисти, бумагу и тушечницу. Неожиданно Тасянь-Цзюнь последовал за ним. Взмахнув расшитым золотом черным рукавом, он прижал рукой к столу лист бумаги, который Чу Ваньнин хотел сложить и спрятать.

Глаза феникса прямо взглянули в мрачное осунувшееся лицо Тасянь-Цзюня.

Ну и ладно, раз ему был так нужен этот лист, он просто отдаст его.

Убрав руку, он взялся за другой, но Мо Жань и тот прижал к столу.

Так продолжалось какое-то время: он брался за лист, а Мо Жань не позволял его взять. В конце концов, Чу Ваньнин не выдержал. Он не понимал причины подобного странного поведения и участвовать в этом безумии не собирался, поэтому, прямо взглянув на него, мрачно спросил:

— Чего ты хочешь?

— «Читая это письмо, представь, что мы встретились лично и ты видишь мое счастливое лицо», что это значит? — из глубины глаз Мо Жаня на него смотрела тьма, бледные губы чуть приоткрылись. — Объясни.

Цветущие ветви глицинии и листья на лозах колыхались, в этой пестрой мешанине света и тени Чу Ваньнин вдруг невольно вспомнил того Мо Жаня, который только-только поклонился ему как учителю. Перед его глазами возникло его улыбающееся лицо, когда он мягко и почтительно спросил его:

— Учитель, что означает «тело подобно дереву бодхи, а сердце чистому зеркалу»? Учитель, вы можете научить меня?

На контрасте с тем нежным ребенком, агрессивное и холодное поведение Тасянь-Цзюня отдалось в сердце Чу Ваньнина глухой болью. Опустив голову, он закрыл глаза, больше не желая ни о чем разговаривать.

Он молчал, а настроение Мо Жаня портилось на глазах. В повисшей тишине он взял со стола стопку писем и страница за страницей прочел их все. Чем больше он читал, тем опаснее становился прищур его глаз. Глубоко задумавшись, он бормотал некоторые фразы из только что прочитанного. Человек, который мог лишь провозгласить девиз правления «Цзиба», стоял у каменного стола и ломал голову в попытках понять смысл красивых оборотов речи и литературных фразеологизмов.

В конце концов, он со злобным видом смахнул всю стопку писем на пол и поднял глаза, в которых теперь был лишь холод.

— Чу Ваньнин, ты скучаешь по нему?

— Нет.

Не желая вступать в спор, Чу Ваньнин решительно отвернулся, собираясь уйти, но не успел сделать и двух шагов, как в рукав его одежды вцепилась чужая рука. Грубая и безжалостная сила сжала его подбородок, небо и земля закружились перед глазами, а в следующий момент его уже толкнули на каменный столик.

Сила в руках Мо Жаня была так велика, а сам он настолько безжалостен, что на щеках Чу Ваньнина тут же появились багровые синяки.

Луч солнца, чудом просочившийся через лозу и цветущие плети, отразился в глазах Чу Ваньнина вместе с перекошенным безумием лицом Тасянь-Цзюня. Невероятно красивым и мертвенно-бледным. Пылающим страстью.

Невежественный Наступающий на бессмертных Император, не знающий как пишется слово «стыд», безо всякого стеснения[11] начал срывать одежду с Чу Ваньнина. Если еще существовал небольшой шанс как-то избежать того, чтобы его толкнули на каменный стол, то после того, как на нем стали рвать одежду, стало очевидно, что уклониться уже не получится. Пытаясь прикрыть смущение гневом, Чу Ваньнин сердито закричал:

[11] 幕天席地 mùtiān xídì мутянь сиди «небо [служит] шатром и земля ― кошмой» — обр. в знач.: испытывать чувство неограниченной свободы, отсутствие всяких стеснений.

— Мо Вэйюй!..

Этот полный гнева и разочарования крик не только не погасил яростный огонь в сердце Мо Жаня, а наоборот, стал брызгами масла, что еще сильнее распалили бушующее пламя.

Когда он грубо вторгся в его тело, Чу Ваньнин почувствовал лишь невыносимую боль.

Он не хотел касаться спины Мо Жаня, поэтому судорожно ухватился за край каменного стола и, с трудом справившись со сбившимся дыханием, зло выдохнул:

— Мерзкое животное…

Глаза Мо Жаня заволокло пеленой вожделения. Оскорбительные слова неожиданно не вызвали в нем ожидаемого отрицания и гнева, наоборот, в его голосе вдруг прозвучали нотки затаенной скорби:

— Не желаешь объяснять. На самом деле не стоило просить тебя снова, ведь теперь ты не можешь считаться наставником этого достопочтенного.

На контрасте со словами, его движения были очень резкими, яростными и жестокими. Все его действия были направлены лишь на получение удовольствия и удовлетворение собственной похоти, о чувствах же Чу Ваньнина он заботился не больше, чем о сорняках на обочине дороги.

— Ваньнин, кем ты можешь считаться сейчас? — практически выплюнул он сквозь стиснутые зубы. — Просто какая-то наложница[12]. Мясо для императорского стола[13]… давай, опять раздвинь ноги пошире для этого достопочтенного.

[12] 侧妃 cèfēi цэфей — наложница при дворце императора, которая находится на один уровень ниже главной наложницы.

[13] 禁脔 jìnluán цзиньлуань «запретное мясо» — стар. лучшая пища, заказанная императором; обр. в знач.: табу, запретные лучшие вещи; запретный плод.

Все еще находясь внутри, Мо Жань перевернул его. Письменные принадлежности, бумага и чернила — все вмиг перемешалось, кисть упала на пол. Когда Чу Ваньнин оказался придавлен к краю стола, осталась лишь бесконечная боль внизу и бездонная пустота перед глазами.

Он видел каждый росчерк кисти, видел, как эти штрихи складываются в слова и фразы.

«Тело подобно дереву бодхи, а сердце чистому зеркалу…»

«Где мой старый друг?»

«Моря широки… далеки горы».

Эти слова линчевали его сердце.

Перед глазами все еще стояло воспоминание о том юном Мо Жане, его теплой улыбке и похожих на мягкие перышки ресницах, что едва заметно дрожали, словно крылышки черных мотыльков, присевших на цветы.

Он чувствовал, как волосы на виске тревожит частое сбивчивое дыхание Тасянь-Цзюня, который даже во время соития продолжал унижать и оскорблять его, хрипло приговаривая:

— Чу Ваньнин… ах, оказывается, в мыслях наложницы Чу этого достопочтенного все еще есть место для других людей?.. «Хочу быть подобен звезде, а ты будь подобен луне, чтоб каждую ночь были рядом, как блики на чистой воде», — в его голосе ясно прозвучала жажда убийства. — Думаешь, я и правда совсем ничего не понимаю?

Чу Ваньнин, стиснув зубы, лежал ничком на столе. Его тело кусали, грубо мяли и щипали, оно было во влажных красных метках засосов, но глаза феникса сверкали все той же непреклонной волей и упрямством:

— Ты не понимаешь и не поймешь.

Прекрасно сознавая, что в ответ на эти слова с ним будут обращаться еще жестче, он все еще продолжал настаивать на своем «ты не поймешь».

Ты не поймешь, кто тот старый друг. Ты не поймешь, почему широки моря и далеки горы.

Ты не сможешь понять, кто тот небесный господин и на кого указывает луна.

Ты… не сможешь понять.

После этих до абсурда бесстрашных слов Мо Жань, наконец, отпустил его.

Чу Ваньнин поднялся и начал неспешно одеваться… После того, как он так долго находился в заключении, то, что первоначально было подобно дроблению костей и сверлению сердца по живому, ныне стало духовной смертью, без всякой надежды на воскрешение.

Теперь, когда его духовное ядро уничтожено, что еще он мог сделать? Его так называемого достоинства хватило лишь на то, чтобы после всего случившегося самому надеть одежду, не давая чужим рукам и глазам шарить по его телу.

Все то время, пока он одевался, Мо Жань сидел за каменным столом и, держа в руках его записи, читал их одну за другой.

На том листе, где говорилось о человеке, смотрящем на моросящий дождь, его взгляд задержался чуть дольше, чем на остальных, однако вскоре он сложил и этот лист бумаги и с нескрываемым сарказмом сказал:

— Костяк уже размяк, а вот почерк все такой же выдающийся.

Он засунул стопку писем под отворот своего парадного одеяния и поднялся.

Легкий ветерок раздувал полы его одежд, по черному платью и венцу струился великолепный золотой узор.

— Идем.

Чу Ваньнин ничего не ответил.

Мо Жань покосился на него. В тени плетей цветущей глицинии его черные глаза, казалось, стали еще глубже и темнее.

— Не проводишь этого достопочтенного?

Тень от растений текла как вода. Севшим голосом Чу Ваньнин тихо обронил лишь одну фразу:

— Когда-то я уже учил тебя этому.

— Что? — Мо Жань замер.

— «Читая это письмо, представь, что мы встретились лично, и ты видишь мое счастливое лицо», — сказав это, Чу Ваньнин наконец поднял ресницы и взглянул на этого человека, что смог подняться на недосягаемую вершину власти и могущества. — Я учил тебя это писать, но ты и правда забыл.

— Ты учил меня писать это? — Мо Жань нахмурился. Судя по его реакции, на этот раз он и не думал насмехаться над Чу Ваньнином, а в самом деле не понимал о чем речь. Тот, кто только что собирался уйти, снова остановился.

— Когда это было? — спросил Мо Жань.

Взглянув на него, Чу Ваньнин ответил:

— Очень давно.

Сказав это, он тут же повернулся и направился во внутренние покои Павильона Алого Лотоса.

Мо Жань в растерянности остался стоять на том же месте. Он не ушел, но и в дом не заходил. Взглянув в окно, Чу Ваньнин увидел, что он опять вернулся к столу и, взяв со стола придавленные при помощи бруска письма, принялся просматривать их.

Чу Ваньнин закрыл окно.

Тем же вечером, возможно, из-за перенесенных душевных страданий или потому, что после он слишком долго смывал с себя следы перенесенного насилия, Чу Ваньнин почувствовал озноб.

Собственно, это было не так уж и важно, он предполагал, что Мо Жань даже не узнает о его недомогании. Однако в тот день со слов евнуха Лю, неизвестно по какому поводу Сун Цютун решила приготовить для Тасянь-Цзюня тарелку пельмешек и непонятно почему этим вызвала у него приступ дикой ярости. В итоге он не только не остался на ночь в покоях императрицы, но даже не поужинал и тут же удалился, громко хлопнув дверью.

Глубокой ночью начался ливень. В это время в Павильон Алого Лотоса пришел человек.

— Указ Его Величества. Просим образцового наставника Чу проследовать в опочивальню императора.

Личные слуги императора прекрасно понимали истиную природу отношений Чу Ваньнина и императора, однако Мо Жань все равно требовал от них обращаться к нему как к образцовому наставнику.

Если в этом демонстративном отрицании правды и был проблеск доброты, все равно это было крайне унизительно и жестоко.

Чу Ваньнин чувствовал себя очень плохо. С совершенно серым лицом, он мрачно ответил:

— Не пойду.

— Но Его Величество…

— Ничего не случится, если я не пойду.

— …

Делить постель с болеющим человеком, естественно, не самое интересное занятие. Раньше, когда ему особенно нездоровилось, Мо Жань не проявлял к нему особого интереса и не принуждал его ни к чему.

Однако вскоре отосланный слуга вернулся опять. Войдя в Павильон Алого Лотоса, он поклонился закашлявшемуся Чу Ваньнину и с безразличным видом объявил:

— Указ Его Величества. Легкое недомогание — не смертельная болезнь. Просим образцового наставника направиться во Дворец Ушань, чтобы прислуживать императору по время отхода ко сну.

Глава 248 - Гора Лунсюэ. Предано забвению

Понимая, что у него нет другого выбора, Чу Ваньнин накинул на плечи теплый плащ на лисьем меху, взял зонтик из промасленной бумаги и отправился во Дворец Ушань.

Между переплетенных серебряных лоз горели медные светильники. Девяносто девять зажженных ламп сияли, словно звезды Млечного Пути на покрывале ночи, освещая великолепное убранство Дворца Ушань. Стоило ему войти, и стоящие у дверей личные слуги, давно не видевшие ничего необычного в том, что образцовый наставник Чу прислуживает императору в постели, поспешно опустили глаза и вежливо поклонились. С каменным лицом Чу Ваньнин прошел по боковому коридору и направился вглубь дворца — туда, где располагались внутренние покои для отдыха императора... Дойдя до покрытых красным лаком резных дверей, он вытянул руку и одним толчком распахнул их.

На контрасте с холодным дождем снаружи внутри было очень тепло. В нос ударил одуряюще сильный аромат вина. Мо Жань томно раскинулся на плетеной кушетке. Сжимая в белых, как нефрит, пальцах кувшин из красной глины, он расслабленно потягивал вино.

— Ты пришел.

— …

— Садись.

Чу Ваньнин подошел к той циновке, что находилась дальше всего от кушетки, сел и закрыл глаза.

Мо Жань не стал заставлять его подходить ближе. Он уже был немного пьян, так что от алкоголя его бледное лицо слегка раскраснелось. Когда он, прищурившись, взглянул на него своими бездонными глазами, в которых черный цвет переходил в глубокий фиолетовый, в его зрачках, казалось, вспыхнуло несколько блеклых искорок света. Сделав еще глоток, он, запрокинув голову, посмотрел на деревянную балку, украшенную резным драконом и нарисованным фениксом. Его пальцы слегка побарабанили по колену, прежде чем он внезапно спросил:

— Ты все еще умеешь делать пельмешки?

Ресницы Чу Ваньнина чуть дрогнули, однако в итоге он ответил:

— Не умею.

Мо Жань не унимался:

— Но ты же готовил. В тот год… когда он ушел.

— Я не могу сделать хорошо, — по лицу Чу Ваньнина невозможно было прочесть его мысли. — Ты правильно тогда сказал, это была лишь жалкая подделка.

Мо Жань прищурился:

— Ты запомнил это и затаил обиду на этого достопочтенного?

— Нет.

— Тогда, что если этот достопочтенный прикажет тебе приготовить порцию прямо сейчас?

Чу Ваньнин ничего не ответил, отчего блеск в глазах Мо Жаня стал еще ярче. Глядя в упор, он потребовал:

— Я спросил тебя. Если я захочу, чтобы ты сейчас приготовил порцию, ты исполнишь мое желание или не захочешь?

— Допустим, я приготовлю, — Чу Ваньнин, наконец, открыл глаза и холодно взглянул на Мо Жаня. — Ты будешь это есть?

Не придумав, чем ответить на этот каверзный вопрос, то ли от винных паров, то ли из-за гнева, Мо Жань вдруг покраснел еще больше. Если честно, слова Чу Ваньнина выбили у него почву из-под ног, так что на краткий миг он почувствовал недоумение и растерянность. Когда до него это дошло, то он разозлился еще больше и, стиснув зубы, раздраженно смахнул с подноса чашу. Превосходное вино из грушевых цветов разлилось по полу.

Разъяренный Мо Жань вскочил с места. Словно огромная гора, тень от его внушительной фигуры заслонила собой свет. Перешагнув через осколки, он в пару широких шагов подошел к Чу Ваньнину и схватил его за грудки.

— Что ты, что Сун Цютун, — император заскрежетал зубами, — сегодня вы оба провоцируете этого достопочтенного, напрашиваясь на неприятности.

Отпустив Чу Ваньнина, словно парящий над жертвой стервятник, он принялся расхаживать туда-сюда… а потом вдруг остановился.

Обернувшись, он пристально посмотрел на Чу Ваньнина и неожиданно спросил:

— Когда ты учил меня писать выражение «читая это письмо, представь, что мы встретились лично, и ты видишь мое счастливое лицо»?

Тасянь-Цзюнь уже изрядно набрался, так что сейчас в его речах было не так уж много смысла и говорил он первое, что пришло на ум.

— Почему я совсем этого не помню?

Холодная, как лед, большая рука грубо схватила Чу Ваньнина за запястье. Мо Жань бесцеремонно потянул его за собой к письменному столу, где были разложены свитки, растерты чернила и подготовлена бумага и кисти.

— Покажи, как это написать. Научи меня снова, — приказал Мо Жань.

С самого начала у Чу Ваньнина была небольшая температура, но от подобного обращения его состояние только ухудшилось. Задыхаясь от возмущения и лихорадки, он покраснел и закашлялся.

Мо Жань насильно сунул ему в руку кисть и с какой-то мрачной одержимостью потребовал:

— Пиши, — сгорая от нетерпения, он тут же добавил. — Быстрее.

Духовное ядро Чу Ваньнина было уничтожено в их последней схватке учителя и ученика, кроме того, его телесное здоровье всегда было довольно плохим, поэтому сейчас, снедаемый болезнью, он все кашлял и кашлял, пока из горла не пошла кровавая пена…

Какое-то время Мо Жань завороженно смотрел на брызги крови на столе, прежде чем медленно ослабил хватку на его руке.

— Это просто приветствие, обмен любезностями в начале письма, какой в этом может быть смысл, — ответил Чу Ваньнин, наконец, справившись с кашлем. Тяжело дыша, он достал платок, чтобы вытереть кровь с губ. Выровняв дыхание, он поднял взгляд и посмотрел на Мо Жаня. — Раньше ты ведь именно с этого начинал каждое письмо. Однако, боюсь, ты слишком долго не брался за кисть, вот и забыл.

— Я… писал письма? — черные как смоль глаза Мо Жаня уставились на него. — Кому писал? — выражение его лица стало почти злым. — Кому я писал письма? Кому еще в этом мире я мог бы писать письма? Хватит сочинять небылицы… бред какой… полная чушь!

Когда непонятно с чего вышедший из себя Мо Жань выкрикивал эти слова, его глаза начали странно блестеть и словно затуманились.

Чу Ваньнин смутно почувствовал в этом что-то подозрительно неправильное. Однако в тот момент он был уверен, что Мо Жань просто пьян и именно из-за вина у него проблемы с памятью, поэтому лишь нахмурился и ничего не ответил.

В библиотеке Дворца Ушань имелся закрытый ящик, по принципу действия напоминающий мешок цянькунь, который использовался для хранения всей переписки обитателей Пика Сышэн. Мо Жань, который, словно запертый в клетке дикий зверь, нарезал круги вокруг письменного стола, вдруг вспомнил о существовании этого архива и, вытащив покрытый пылью ящик, принялся перебирать хранящиеся в нем ветхие конверты.

В основном письма были написаны учащимися школы и разложены в соответствии с тем, у какого старейшины обучался отправитель. Большинство авторов этих писем были убиты в тот год, когда Мо Жань поднял мятеж и устроил переворот внутри ордена. У старейшины Юйхэна было всего три ученика, поэтому их письма оказалось очень легко найти. Мо Жань быстро просмотрел толстую стопку писем и, внутренне трепеща от предвкушения, открыл первое письмо.

Удивительно, но это и правда был его почерк. По-детски неуверенный и немного кривой, однако написано было очень аккуратно и с большим старанием. Каждое из просмотренных им писем начиналось с «читая это письмо, представь, что мы встретились лично, и ты видишь мое счастливое лицо».

Все до единого его письма имели одно и то же начало.

У Мо Жаня затряслись пальцы, в глазах вспыхнули и заплясали странные огоньки.

«Мама, читая это письмо, представь, что мы встретились лично, и ты видишь мое счастливое лицо».

«Сестрица Сюнь, читая это письмо, представь, что мы встретились лично, и ты видишь мое счастливое лицо».

Эти давно забытые обращения заставляли его трепетать от страха и дрожать от ужаса. Его зрачки сузились, незаурядно красивое лицо стало мрачнее тучи.

Стоявший рядом с ним Чу Ваньнин поначалу не придал значения его странному поведению, но чем больше он наблюдал за Мо Жанем, тем острее ощущал какую-то подозрительную ненормальность…. Он не мог отвести взгляда от стоявшего у стола человека, который словно умалишенный судорожно ворошил старые письма.

Маленький птенец страха пробил скорлупу и, высунув наружу свой клюв, едва слышно постучался в сердце Чу Ваньнина.

Что-то здесь не так.

Он медленно подошел, глядя на совершенно искренне недоумевающего Мо Жаня, который с безумным видом продолжал перебирать письма.

Что же тут не так?

— Моя мать давно умерла… — вдруг пробормотал Мо Жань, глядя на Чу Ваньнина. — Зачем я писал ей письма?

Чу Ваньнин следил за каждым его движением. Страх, что только-только проклюнулся в его сердце, бился о скорлупу, пытаясь вырваться из мрака, ворвавшись в мир несущей погибель кровавой бурей. Черные тучи сгущались, опускаясь все ниже.

Забыть такое распространенное приветствие, как «читая это письмо, представь, что мы встретились лично, и ты видишь мое счастливое лицо» уже довольно необычно, но не невозможно. Однако написать столько писем и напрочь забыть об этом — это как-то уж слишком подозрительно. Подобную странность и правда сложно объяснить.

Мо Жань разворачивал все новые письма:

— И ты видишь мое счастливое лицо… и ты видишь мое счастливое лицо… — в лихорадочно блестящих угольно-черных глазах, которые сейчас приобрели едва заметный фиолетовый оттенок, отражалось что-то слишком мучительное и противоречивое.

Казалось, что ему и правда не хватает какой-то важной части воспоминаний. Звук в ушах стал похож на хруст скорлупы, которая вот-вот треснет.

Чу Ваньнин затаил дыхание, чувствуя, как немеет его позвоночник. Кроме них в библиотеке не было ни души, и в этой мертвой тишине, едва шевеля губами, он прошептал:

— Ты в самом деле не помнишь? Сам же когда-то сказал мне, что несмотря на то, что твоя мама не может получить эти письма, ты все равно хочешь ей написать.

Мо Жань резко вскинул голову. Чу Ваньнин чувствовал лишь, как постепенно в его жилах стынет кровь, и даже дыхание замерзает, превращаясь в лед.

— Первое, что ты научился писать, это было вовсе не твое имя.

Сердце Мо Жаня забилось быстрее. Внезапно севшим голосом он спросил:

— А что тогда?

— Первое, что ты попросил меня научить тебя писать, было слово «мама».

Снаружи гремел гром, сверкали молнии и заунывно завывал ветер. Казалось, бесчисленные призрачные когти скребутся в окна, пытаясь порвать оконную бумагу и сломать деревянные рамы. Вспышка молнии залила все вокруг сине-зеленым светом.

Наступающий на бессмертных Император пробормотал:

— Ты… в самом деле учил меня?.. Почему я совсем этого не помню… совсем ничего не помню.

Ветер гнул стонущие деревья и их тени раскачивались из стороны в сторону, порождая ощущение, что всю гору заполонили тысячи неупокоенных душ и злых духов.

Лицо Чу Ваньнина смертельно побледнело. Уставившись на Мо Жаня по-соколиному острым взглядом, он спросил:

— Ты совсем этого не помнишь?

Его сердце стучало, словно боевой барабан. После нескольких томительных секунд молчания совершенно растерявшийся Мо Жань ответил ему вопросом на вопрос:

— Помню что?

Барабанный бой прекратился. Маленький клюв страха, наконец, пробил скорлупу, небеса раскололись и всепоглощающий ужас осознания стремительным потоком устремился наружу, девятым валом обрушившись на единственного трезвомыслящего человека в этой комнате!

Кожа на голове Чу Ваньнина онемела… Он и правда не помнит? Как он может этого не помнить?!

Когда-то Мо Жань сказал ему, что желает собственноручно писать письма матери, и даже написал больше трехсот. Он говорил, что хочет собрать тысячу посланий, а затем в день поминания умерших[1] сжечь их, чтобы передать ей в загробный мир…

[1] 盂兰盆节 yúlánpén jié — «Фестиваль голодных духов»: поминание умерших 15-го числа 7-го лунного месяца.

Больше трех сотен писем! Как можно так легко забыть о подобном?!

Губы Чу Ваньнина чуть дрогнули. В этот момент его посетила ужасная догадка. Севшим голосом он тихо спросил:

— Ты… помнишь, что сказал мне, когда в первый раз увидел Тяньвэнь?

— А я что-то говорил? — ответил Мо Жань. — Это было так давно, как я могу это ясно помнить?

— Ты сказал, что мечтаешь о таком же непревзойденном божественном оружии, — сказал Чу Ваньнин. — Ты тоже хотел владеть Тяньвэнь…

С ясно читаемой насмешкой в глазах, пьяный мужчина перед ним спросил:

— И для чего же я хотел Тяньвэнь? Для допроса людей или для их убийства?

— Для дождевых червей, — прошептал Чу Ваньнин.

В тот год на лестнице у Павильона Алого Лотоса еще совсем незрелый и нежный юноша с улыбкой поднял зонтик из промасленной бумаги и сказал ему:

— Оно ведь может спасать дождевых червей.

Однако сейчас, прищурив свои по-звериному хищные глаза, Тасянь-Цзюнь смотрел на него с явным непониманием:

— Какие еще дождевые черви?

Снаружи раздался раскат грома, фиолетовая молния пронзила ночную тьму. Громыхнуло. Чу Ваньнин сжал губы, в его карих глазах отразилось смятение, зрачки резко сузились. Тело сковал могильный холод, который, казалось, проник до костей.

На самом деле, в тот вечер Мо Жань ничего не сделал с Чу Ваньнином. Может, император и правда очень много выпил, но после он еще долго в задумчивости перебирал письма, словно забыв о его существовании.

Он так и уснул на письменном столе, даже в дреме продолжая бормотать:

— Что за дождевые черви?.. Не помню никаких дождевых червей…

Вдруг шквальный ветер распахнул окно. С грохотом и воем в комнату ворвался горный ветер с дождем, погасив стоящую на столике масляную лампу. В комнате тут же стало темно.

Опустив голову, Чу Ваньнин стоял рядом с Мо Жанем. Чувствуя, как его губы сводит от холода, он смотрел на спящего мужчину. Неясная идея, что возникла в его голове, начала оформляться, становясь все более ясной и отчетливой… По какой причине Мо Жань не может вспомнить некоторые события из своего прошлого? Почему он так избирательно выкинул из памяти самые хорошие и добрые воспоминания?

Он слишком много выпил? Это просто случайное совпадение? Или… все-таки кто-то намеренно стер из его души все прежние добрые помыслы.

Крепко уснувший на столе Тасянь-Цзюнь тихо простонал:

— Холодно…

Кровь Чу Ваньнина застыла в жилах, все тело онемело, но услышав, как Мо Жань сказал, что ему холодно, он, не раздумывая, сразу подошел к окну и, подняв руку, закрыл створки, отгородившись от ветра и дождя снаружи.

Разобравшись с распахнутым окном, Чу Ваньнин, однако, не спешил отходить от него. Все еще в оцепенении, с гулко стучащим сердцем в груди, он прислонился лбом к вырезанному на ставне узору в виде оленя и сжал пальцы так, что костяшки стали похожи на светящийся в темноте белый нефрит.

Он еще долго стоял так, прежде чем медленно достал из-за отворота воротника мятый талисман. Заклятье Парящего Дракона.

У него больше не было духовного ядра, из-за чего Мо Жань посчитал, что он совершенно не способен использовать какие-либо магические заклятия и не потрудился забрать у него бумажные талисманы. На самом деле, Мо Жань, конечно, не так уж и ошибался. Чу Ваньнин прикусил кончик пальца и капнул на бумагу десять капель крови. Стоило крови впитаться в талисман, как из него неохотно вылез очень вялый маленький дракончик. Его тело испускало слабое свечение, и даже голову он поднял с большим трудом:

— А?.. Чу Ваньнин… давно не виделись…

Маленький дракончик с трудом стоял на ногах, а когда его когтистые лапы с бумаги шагнули на стол, то тут же подогнулись, и он с глухим треском рухнул обратно на бумагу. Ничего не понимая, огорченный малыш пожаловался:

— Ты почему так долго не призывал этого достопочтенного? Почему дал ему так мало духовных сил… У-у, на самом деле твоя духовная сила… да ее даже духовной не назовешь… что с тобой?

— Это долгая история, давай отложим разговор об этом, — Чу Ваньнин осторожно подхватил его и положил себе на ладонь. — Пожалуйста, помоги мне в одном деле.

— Ага, как по делу, так сразу Чжунли Чунь, а как отдыхать, так Ся Инчунь[2], — маленький дракончик тяжело вздохнул, но из-за тесной духовной связи с Чу Ваньнином у него не было сил даже жаловаться, так что в итоге он вяло пролепетал, — ну, говори, как этот достопочтенный на этот раз может оказать тебе милость?

[2] 钟无艳 Чжунли Чунь и 夏迎春 Ся Инчунь были наложницами правителя царства Ци Сюань Вана. Первая была уродлива, но очень умна, а вторая красивая и глупая. Когда правителю требовалась помощь в управлении страной, он шел к первой, когда все было спокойно, развлекался со второй.

Чу Ваньнин положил его на висок спящего Мо Жаня.

После этого его пальцы сжались в кулаки, да с такой силой, что ногти впились в ладони. И без того болезненно бледное лицо Чу Ваньнина стало совсем серым:

— Приложи все силы, чтобы узнать, есть ли на его теле магические заклятья, которых там не должно быть.

Если подумать, не мог же тот талантливый и послушный ребенок, который даже дождевого червя не бросил на погибель, в итоге без причины просто взять и превратиться в демона.

А сам он, как его Учитель, почему ни разу не заподозрил неладное?

Он ведь видел, как его ученик у него на глазах убивает Сюэ Чжэнъюна, госпожу Ван, Цзян Си и Е Ванси, под корень вырезает Духовную школу Жуфэн и поднимается на вершину мира по костям погубленных им людей.

Он видел, как Мо Жань убивал, видел руки Мо Жаня по локоть в крови и его лицо залитое кровью, когда, стоя на горе мертвых тел, он, оглядевшись вокруг, злобно рассмеялся.

Почему, кроме скорби, он еще тогда не заметил ничего необычного?

Ведь изначально Мо Жань был не таким человеком.

Однако, когда маленький бумажный дракон, стараясь изо всех сил, попытался нарисовать для него руну заклинания, даже несмотря на то, что внутренне он был к этому готов, Чу Ваньнин был потрясен.

Тайный Заговор на Преданную Любовь.

На Мо Жане в самом деле был Тайный Заговор на Преданную Любовь[3]?!

[3] 钟情诀 zhōngqíng jué чжунцин цзюэ «секрет/магия горячей/глубокой любви».

После того как маленький дракончик дорисовал последнюю черту, он тут же утратил все силы и, превратившись в струйку голубого дыма, опять исчез в Талисмане Парящего Дракона. Чу Ваньнин тут же схватил и расправил листок с заклятьем. В этот момент, казалось, внутри его головы сошла каменная лавина, полностью сокрушив остатки его самообладания.

С большим трудом Чу Ваньнин заставил себя успокоиться. Еще раз изучив нарисованную руну, он понял, что этот Тайный Заговор на Преданную Любовь начертан неправильно… К своему величайшему удивлению он обнаружил, что правый и левый символ кто-то поменял местами.

Глава 249 - Гора Лунсюэ. Истина

Проснувшись наутро, Мо Жань не мог ясно вспомнить, что произошло после того, как он напился.

Однако то, что он не помнил, Чу Ваньнин не мог забыть.

После того случая он какое-то время осторожно ходил вокруг да около, по крупицам собирая информацию, и в итоге, скрепя сердце, должен был признать, что Мо Жань действительно не помнит очень многих вещей из прошлого, что не могло не встревожить его еще сильнее. Потребовалось довольно много времени, чтобы он, наконец, обнаружил в библиотеке Пика Сышэн древнюю каноническую книгу целительских сутр, где нашлась запись, касающаяся именно этого заклинания.

Луч света из окна пролился на страницу:

— «Вечное Сожаление Восьми Страданий Бытия[1]»…

[1] 八苦长恨 bākǔ chánghèn баку чанхэнь «вечное сожаление [о] восьми страданиях бытия», где 八苦 bākǔ будд. восемь страданий бытия: рождение, старость, болезнь, смерть, любовь и разлука, встреча с ненавистным, невозможность достижения цели, душевные и физические страдания, возникающие из деятельности пяти сканд (расстройство личности); 长恨 chánghèn «бесконечное/долгое сожаление/ненависть/досада/раскаяние».

Проведя кончиком пальца по темным линиям изображенной на свитке руны, Чу Ваньнин вытащил рисунок маленького дракона, чтобы сверить их. Никаких сомнений, они были совершенно одинаковы.

Вне всякого сомнения, это было Черное Сердце. На первый взгляд было легко определить это заклинание как Тайный Заговор на Преданную Любовь, однако в правильном его начертании с левой стороны сердца было пустое пространство размером с кунжутное зернышко, а в этом заговоре это пространство было справа.

След заклинания, что обнаружил маленький дракончик, полностью соответствовал этому заговору, так что, выходит, что его воздействие должно быть сходно с Тайным Заговором на Преданную Любовь, но с обратным эффектом от посаженного цветочного паразита[2]?

[2] 花蛊 huāgǔ хуагу «цветочный яд/колдовство/паразит».

В мрачном и безлюдном зале библиотеки древние канонические тексты были перемешаны с еще более древними демоническими трактатами по черной магии, в которых оказалось не так легко разобраться. Хотя Чу Ваньнин был поверхностно знаком с письменностью демонов, ему все же было очень сложно их прочесть и понять.

Слово за словом, он медленно разбирался в написанном, и с каждой прочитанной строчкой охвативший его душу панический ужас становился лишь сильнее.

— Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия — демоническое семя зла, — побелевшие тонкие губы едва двигались, когда Чу Ваньнин шепотом зачитывал вслух разобранные строки. — По преданию, много лет назад Гоучэнь Шангун сам принес его из Царства Демонов в мир людей.

Сверху на листе было нарисовано причудливое семя, а рядом с ним капля крови и тонкая нить дыма.

— Взрастить это семя очень сложно: на протяжении десяти лет необходимо поливать его демонической кровью, после чего вплавить его в душу носителя, и только после этого оно сможет прорасти и расцвести, — прочтя эти строки, Чу Ваньнин пробормотал. — Для прорастания нужна чистая демоническая кровь и душа носителя? Но в этом мире… разве можно сейчас найти чистокровного демона?

Казалось бы, это не более чем упоминание в древнем тексте, вряд ли стоило слепо доверять написанному и углубляться в изучение данного вопроса. Он посмотрел ниже и увидел приложенный рисунок на шелке с изображенным на нем сердцем, на котором, с правой стороны, пышно расцвел сияющий красотой и свежестью махровый цветок со множеством лепестков. Рядом с рисунком все теми же демоническими символами было написано пояснение: «Этот демонический цветок не выживет в земле и не выживет в воде, не выживет под небом и не выживет под землей, только чувства и желания, что живут в сердце человека, могут вскормить и взрастить его».

Чу Ваньнин был потрясен. Выходит, это семя может прорасти только в сердце живого человека?

Опустив взгляд на строки ниже, он ужаснулся еще больше.

Если в общих чертах изложить то, что было написано на шелковом полотне, выходило, что после того, как Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия был посажен в сердце, носитель проходил через три стадии.

На первой стадии носитель еще мало чем отличается от себя в прошлом, только постепенно начинает впадать в депрессию, становясь излишне подозрительным, строит предположения о дурных намерениях других людей и начинает постепенно терять хорошие воспоминания. Хотя Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия и на этом этапе трудно удалить, при своевременном обнаружении еще есть шанс постепенно подавить его рост. В лучшем случае, если рост цветочного паразита удастся остановить, он впадет в спячку, и будет весьма затруднительно пробудить его, чтобы использовать снова.

Однако если не обнаружить его вовремя, то, в зависимости от носителя — медленно, в течении восьми-десяти лет, или очень быстро, если в его жизни случится какое-то важное событие, вызвавшее сильный эмоциональный всплеск — Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия дорастет до второй стадии.

На этом этапе носитель станет очень быстро забывать все хорошее, что было в его жизни, вместе с хорошими воспоминаниями утрачивая «душевную чистоту», «сердечное тепло» и «надежду на лучшее». Он будет постоянно вспоминать все свои жизненные неудачи, дурные поступки, издевательства и обиды. В итоге в его сердце и памяти должны были остаться лишь восемь страданий человеческой жизни: рождение, старость, болезнь, смерть, любовь и разлука, разочарование из-за жажды недостижимого, встреча с ненавистным и страдания от пяти пылающих инь[3]. Постепенно укореняясь, проникнув до мозга костей, они должны стать частью его сущности.

[3] 五阴炽 wǔyīnchì уиньчи «пылающие пять инь» — будд.: это форма, чувство, мышление, действие и сознание. Собравшись в теле, они сжигают его подобно огню, становясь источником первых семи страданий (нет чувства — нет и страдания от разлуки с любимым, нет действия — нет и обиды (разочарования) от невозможности достижения цели).

К тому моменту, когда Чу Ваньнин дочитал до этого момента, его лицо стало белее снега.

Мо Жань… разве это все не про него?

Он забыл все свои чистые юношеские устремления и мечты, забыл все, что слово за словом писал в своих письмах, и даже светлый образ матери почти стерся из его памяти.

Чу Ваньнин вновь опустил взгляд на исписанный шелк. На третьем этапе личность носителя полностью менялась, он становился жестоким и кровожадным, полностью теряя способность к рациональному мышлению… За перенесенные в прошлом страдания он готов отплатить тысячи тысяч раз.

Перед глазами Чу Ваньнина возник образ злобно ухмыляющегося Мо Жаня во время кровавой бойни в Духовной школе Жуфэн. Наполнив руку духовной силой, он пронзал людей насквозь, чтобы перемазанными в крови пальцами вытащить из груди человека его сердце и раздавить.

Люди вокруг него плакали и молили о пощаде, повсюду валялись искалеченные трупы, однако Мо Жань только смеялся и с безумным блеском в глазах, словно одержимый, продолжал твердить одну лишь фразу:

— Если тебе на роду написан метр, не стоит просить о трех… Тебе не стоит просить о трех!

Безжалостный, безумный, коварный, свирепый.

Почему Мо Жань изменился и стал таким?

А ведь даже тогда у Чу Ваньнина не появилось и тени подозрений на его счет. Но ведь эффект от действия Цветка Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия нарастал постепенно, по мере того, как он прорастал все глубже и, что самое важное… и это тоже было записано на шелке… этот демонический цветок сам по себе не мог стать причиной проявлений жестокости и садизма. Принцип его действия заключался в том, чтобы многократно усилить злобу и порочные желания, которые уже жили в сердце носителя.

Иными словами, нельзя было сказать, что Мо Жаня оговорили, ведь, вне всяких сомнений, вся эта злоба и порочные желания принадлежали именно ему.

Мо Жань и правда думал о том, чтобы когда-нибудь вырезать всю Духовную школу Жуфэн, мечтал не иметь себе равных во всем мире, был обижен и искренне ненавидел Чу Ваньнина, однако все эти эмоции могли быть лишь мимолетным порывом и были бы навечно похоронены в самой глубине его сердца и разума вместе с прочими бредовыми идеями и сумасбродными мыслями, которые обычно очень быстро забываются. Вот только Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия смог вытащить наружу из самых укромных и темных уголков его сердца всю хранящуюся там злобу, обиду и порочные желания, чтобы помочь им воплотиться в жизнь.

Из-за этого в глазах посторонних людей, несмотря на то, что пораженный демоническим цветком человек вел себя как одержимый ненавистью безумец, его ненависть была вполне оправдана и обоснована, поэтому не воспринималась как резкая перемена в его характере, которая превращала бы его в совершенно другого человека. В такой ситуации люди скорее предположили бы, что «из-за своей ненависти он постепенно начал меняться и стал таким», вместо того, чтобы подумать «из-за проклятья он постепенно начал меняться и стал таким».

Именно поэтому на первой стадии никто не смог обнаружить Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия внутри Мо Жаня, а к тому времени, когда люди начали что-то замечать, он уже был на второй и третьей стадии, и стало невозможно не только удалить его, но и сдержать рост этого паразита.

Закончив читать эти записи, Чу Ваньнин еще очень долго не мог прийти в себя.

Что он почувствовал в этот момент?

Удивление? Раскаяние? Негодование? Ужас? Или же глубочайшее сожаление и сочувствие… Он и сам не знал.

Он замер на потертом полу давно нуждающейся в ремонте обветшалой библиотеки. В этот послеобеденный час солнечные лучи еще дарили тепло, однако те, что падали на него, совершенно не грели его похолодевшее тело.

Чу Ваньнин еще долго безучастно сидел среди свитков и книг. Ему казалось, что за его спиной стоит человек, которого нельзя увидеть или коснуться. Словно притаившийся злой дух, он скрывался во мраке закулисья и оттуда с легкой улыбкой на губах тайно следил за каждым их шагом и словом.

Он снова опустил голову, чтобы прочесть ту самую фразу, написанную на шелке…

«На первом этапе, при своевременном обнаружении Цветка Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, несмотря на трудность удаления из тела, его все еще можно подавить, и тогда носитель сможет сохранить свою подлинную душу и сознание».

Эти слова Чу Ваньнин повторял снова и снова, бесчисленное количество раз. В итоге в какой-то момент он в оцепенении замер, заметив, как капля воды медленно расплывается по шелку. Его заледеневшая рука потянулась к свитку, чтобы попытаться вытереть образовавшееся пятно, но прежде чем пальцы коснулись тонкого полотна, его рука почти инстинктивно изменила направление и накрыла мокрые ресницы и дрожащие веки.

Это он виноват, это он упустил. Из-за его высокомерия и уверенности в том, что его собственное достоинство и репутация важнее всего, он всегда избегал общения по душам, не желая говорить открыто и искренне.

Если бы он вовремя обнаружил… Дело не дошло бы до потери подлинной души и сознания. Вот только он много лет ничего не замечал. Так называемый Юйхэн Ночного Неба уважаемый бессмертный Бэйдоу даже не заметил, что его личный ученик стал носителем демонического цветка. В конце концов, именно его отстраненность и косноязычие привели к тому, что Мо Жань в одиночку пошел по дороге, ведущей в бескрайний мрак небытия, и был затянут в этот кровавый водоворот лютой ненависти и вражды.

После такого, как у него совести хватило занимать такое высокое положение, как у него совести хватило называться «Учителем» Мо Жаня?

Если бы он вовремя узнал об этом.

Эта фраза была подобна бесконечному кошмару и смертельному проклятию, что продолжало греметь в его ушах. Она вонзилась в его плоть словно острый шип и застряла в его горле рыбной костью. Задыхающийся, потрясенный, растерянный и испуганный… теперь он знал, что недостоин называться образцовым наставником.

Если оглянуться назад, как давно Мо Жань начал вести себя странно? Это ведь не год и не два, а много лет. Все это время прямо у него на глазах душу этого немного застенчивого, но очень талантливого юноши по крупицам поглощала тьма. Долгие годы капля за каплей мрак пропитывал его сердце жаждой крови.

Вплоть до сегодняшнего дня он, как и его собственный отец-наставник когда-то… Когда уже ничего нельзя исправить и ничего невозможно вернуть, только сейчас, оглянувшись назад, он, наконец, понял… Все его нутро словно вывернули наружу, его тело трясло, словно лодку, попавшую в шторм, его душа корчилась в муках от ненависти к себе и раскаяния… он недостоин называться образцовым наставником!

Чу Ваньнин и сам не знал, как ему удалось в тот день совладать со своими эмоциями. С трудом взяв себя в руки, он вышел из библиотеки и медленно побрел по пустой и безмолвной бамбуковой роще Пика Сышэн. Он не помнил, как вернулся в Павильон Алого Лотоса, в ту самую увитую цветущей глицинией галерею, где все так и пребывало в беспорядке. Он пришел, когда солнце еще светило очень ярко, и в одиночестве просидел там до самого заката.

В какой-то момент в подступающих сумерках в поле его зрения появился человек. У него были широкие плечи, узкая талия, величественная осанка и благородная наружность. Ступая на залитую вечерней зарей землю, он неспешно шел к Павильону Алого Лотоса, держа в руках искрящийся в лучах закатного солнца кувшин с вином.

Чу Ваньнин настолько глубоко погрузился в свои мысли, что не сразу смог понять, кто этот человек, и какой сейчас год. В какой-то момент в его глазах образ юноши из его воспоминаний наложился на силуэт этого высокого и статного красавца…

Чу Ваньнин вспомнил, что где-то через месяц после того, как он принял Мо Жаня как своего ученика, тот прибежал навестить его в Павильоне Алого Лотоса и принес с собой обмотанный бамбуковым прутом маленький глиняный кувшин. Преисполненный радости и волнения, юноша бежал так быстро, что запыхался, отчего его щеки раскраснелись, а глаза засияли как-то особенно ярко.

— Учитель, у подножия горы я попробовал удивительно вкусное вино и купил немного. Пожалуйста, попробуйте, я хочу угостить вас.

— Ты еще не взял ни одного задания, так откуда у тебя деньги? — спросил Чу Ваньнин.

Мо Жань широко улыбнулся:

— Попросил дядю одолжить.

— Зачем было так тратиться?

— Потому что Учителю понравился я, — со смехом ответил Мо Жань, уважительно двумя руками передавая кувшин Чу Ваньнину. — И мне Учитель тоже очень нравится!

Чу Ваньнин до сих пор помнил, как тогда густо покраснел от неловкости и смущения.

Этот юноша так искренне и пылко выразил свое расположение к нему, что теперь это признание, словно горячая картошка, жгло ему руки, и он не знал, как бы от него побыстрее избавиться.

Раздраженно взмахнув рукавом, Чу Ваньнин поспешил отчитать его:

— Вздор какой, что еще за нравится — не нравится? Впредь не говори ничего такого.

— Эм… ну ладно тогда, — подросток смущенно взъерошил свои волосы. — Только когда я ем или пью что-то вкусное, то сразу же думаю об Учителе и очень хочу распробовать это вместе с ним.

— Я не пью спиртное.

Мо Жань тут же опять широко улыбнулся:

— Тогда, может, стоит попробовать разочек? Может, Учитель сумеет вместить море[4].

[4] 海量 hǎiliàng «вместить море» — бездонная бочка; щедрая мера; снисходительность, великодушие; умение (способность) выпить много вина.

От переводчика: с одной стороны Мо Жань говорит, что Учитель — образец великодушия, а с другой предполагает, что он знатный выпивоха.

Поджав губы, Чу Ваньнин все же принял кувшин. Открыв его, он осторожно понюхал содержимое, и его глаза тут же распахнулись чуть шире.

— Такое ароматное?

— Ага… Ха-ха, скорее сделайте глоточек и посмотрите, какой у него вкус.

Чу Ваньнин отпил немного. Хотя вино оказалось довольно крепким, вкус был мягким, чистым и насыщенным. Губы и горло тут же наполнились одуряюще душистым ароматом. Не удержавшись, Чу Ваньнин сделал еще глоток.

— И правда недурно, а как называется это вино?

Мо Жань расплылся в улыбке:

— Оно называется «Белые Цветы Груши».

Впервые в жизни отведав спиртное, Чу Ваньнин зачарованно повторил:

— «Белые Цветы Груши»… надо же, отличное название.

Мо Жань обрадовался:

— Учитель, если вам нравится, просто подождите, пока я смогу брать задания. Как только я начну зарабатывать, каждый день буду покупать Учителю вино.

Чу Ваньнин снова сделал глоток и, искоса взглянув на него, все с тем же пресным выражением лица ответил:

— Тогда, боюсь, ты за всю жизнь ничего не накопишь.

И тут же услышал искренний смех Мо Жаня:

— А мне и незачем копить. Все, что я заработаю, пойдет на покупку подарков Учителю, дяде и тете.

Чу Ваньнин не сказал ни слова, но в этот момент он почувствовал, как что-то скрытое глубоко в его сердце вдруг треснуло, и через эту маленькую трещинку наружу просочилась тонкая ниточка сладкого желания. Не желая, чтобы Мо Жань заметил его радость, и опасаясь, как бы люди не подумали, что «старейшину Юйхэна легко подкупить чаркой вина», он со скучающим видом и холодным безразличием на лице потягивал вино из кувшина.

Слушая бесконечную болтовню своего недавно обретенного младшего ученика, к собственному удивлению Чу Ваньнин должен был признать, что его холодная отчужденность, больше не была непреодолимой стеной, что надежно защищала его ото всех людей. Этот парнишка почти шутя перемахнул через эту стену и вот уже как ни в чем не бывало стоит перед ним, почесывая затылок и оглядываясь по сторонам.

Пожалуй, он и правда дурак.

Тем временем Мо Жань, который как раз прикидывал в уме, какие еще подношения помогут ему завоевать сердце этого строгого отца-наставника, решился спросить:

— Учитель, вам нравится цветочный торт с османтусом?

— Да.

— А песочное печенье в виде цветов лотоса?

— Да.

— А клейкий рис с приготовленными на пару с корнями лотоса?

— Да.

С каждым его ответом ямочки на щеках Мо Жаня становились все глубже и милее. Со смехом он подытожил:

— Учитель и правда любит все сладкое.

На этот раз Чу Ваньнин не стал говорить «да», вероятно, вовремя сообразив, что тяга к сладостям как-то не слишком вяжется с его образом холодного аскета.

Он сделал еще глоток и, поскольку был несколько раздосадован, то на этот раз смело отхлебнул больше. Хотя вино имело приятный вкус, однако было довольно крепким и обожгло горло так, что он поперхнулся.

Привыкший в любой ситуации сохранять достоинство, Чу Ваньнин решил, что если сейчас закашляется, то совсем опозорится, поэтому стоически пытался сдержаться. Он терпел и терпел, а огонь в горле разгорался все сильнее и сильнее, так что в итоге уголки его глаз и кончик носа немного покраснели.

Тем временем юноша рядом, забыв обо всем, строил грандиозные планы, рассказывал ему о своих великих стремлениях и, задыхаясь от азарта и героической решимости, делился с ним своими блестящими идеями:

— В таком случае я куплю все это для Учителя, а после буду собирать информацию о самых вкусных вещах со всех уголков света, составлю каталог, а затем вместе с Учителем мы объедем весь мир и все это попробуем, а потом…

Со счастливой улыбкой на губах, он повернулся к Чу Ваньнину и вздрогнул от испуга.

— Учитель, вы… что случилось?

— …

Разве не опозорился бы он, потерпев неудачу, как образцовый наставник, поперхнувшись вином, что было подарено ему его собственным учеником?

Оставалось лишь, стиснув зубы, терпеть. Из-за этого уголки его глаз стали еще краснее, а сами глаза заволокло предательской влагой.

Мо Жань совсем растерялся:

— Я что-то не то сказал? Учитель, почему вы плачете?

— …

Чу Ваньнин безмолвно уставился на него. Его длинные ресницы чуть дрожали от досады.

Изумленный Мо Жань не почувствовал его гнева и на несколько секунд замер в оцепенении. В какой-то момент, казалось, он что-то понял, после чего его голос сразу стал очень мягким и нежным:

— Это потому что раньше никто не покупал еду для Учителя?

От этого вопроса гнев Чу Ваньнина только усилился.

Мо Жань же, ничего не замечая, продолжил:

— На самом деле, когда-то мне было совсем нечего есть, и я почти умер от голода. Но потом на дороге я встретил милого старшего братца, который просто так дал мне целый горшок очень сладкой жидкой рисовой каши… Мне ведь тоже всегда нравилось сладкое, но до этого я не встречал никого, кто мог бы купить мне еду.

У этого юноши был врожденный талант ставить себя на место другого, так что, в конце концов, он искренне поверил в то, что глаза Чу Ваньнина покраснели, потому что тот был растроган до глубины души.

А потом он просто взял Чу Ваньнина за руку.

Это было совсем уж неожиданно. На протяжении своей жизни, за исключением случаев, когда прикосновения были необходимы для заклинательской практики, за руку Чу Ваньнин брал только его наставник Хуайцзуй. А тут вот так вдруг этот только приступивший к обучению ученик, забыв о правилах приличия, крайне бесцеремонно схватил его за руку. Для него это оказалось полной неожиданностью[5].

[5] 意外 yìwài ивай — случайность, непредвиденный случай, беда, несчастье, несчастный случай.

Он уже собирался разозлиться, но, подняв глаза, увидел, что эта его персональная «маленькая неожиданность», подняв удивительно красивое, но все еще немного по-детски наивное, лицо, со всей серьезностью и очень искренне пообещала:

— Когда повзрослею, я куплю для Учителя много сладостей! — обращенное к нему лицо излучало безграничную нежность и теплоту. — Я куплю для вас самые лучшие конфеты и сладости, сколько захотите, ведь моя мама учила меня, что нужно воздавать добром за благодеяние.

Не слишком преуспев в учении, этот ребенок долгое время жил в доме развлечений, поэтому его речь иногда выглядела довольно странно, а используемые им выражения звучали до смешного нелепо и не могли точно донести его мысль.

Однако Чу Ваньнин все понял и ошпаренный этими искренними словами, на несколько мгновений ошарашенно уставился на Мо Жаня, а потом быстро опустил глаза, так и не проронив ни слова.

Спустя некоторое время, когда вино, наконец, перестало жечь ему горло, Чу Ваньнин, неловко откашлявшись, с деланным равнодушием произнес:

— В будущем не повторяй эти глупости. И еще… — внезапно его охватило любопытство, — есть кое-что, о чем я хочу спросить у тебя.

— Конечно, Учитель, спрашивайте.

Чуть поколебавшись, Чу Ваньнин с некоторым смущением все же спросил:

— Тогда перед Пагодой Тунтянь было так много людей, почему ты поклонился именно мне?

Юный Мо Жань открыл рот, чтобы ответить…

В этот же миг его воспоминание неожиданно резко оборвалось.

Тасянь-Цзюнь с кувшином вина в руке встал прямо напротив впавшего в оцепенение Чу Ваньнина. Подняв палец, он бесцеремонно ткнул его в лоб.

— Что с тобой?

Приходя в себя, Чу Ваньнин медленно сфокусировал взгляд на стоящем перед ним Тасянь-Цзюне, на бледном лице которого застыло мрачное выражение человека, не знающего, что такое жалость. Хотя он был по-прежнему красив, однако внешняя красота не могла скрыть внутренней жестокости этого тирана. Этот дикий зверь с парой острых соколиных глаз уже давно не был тем пылким юношей, которого он помнил.

Все это в прошлом.

Чу Ваньнин вдруг почувствовал себя очень вымотанным и невероятно уставшим. За все эти годы, что ему пришлось провести в заточении, он еще никогда не чувствовал такой мучительной безнадежности. Внутри него царил такой раздрай, что сейчас он просто не представлял, как сможет смотреть в лицо мужчине, что стоял перед ним.

Чу Ваньнин отвернулся.

Большая холодная рука схватила его за подбородок и насильно развернула его лицо обратно. В глазах феникса отразился последний алый луч заходящего солнца вместе с утонувшим в густом мраке немного хмурым лицом Наступающего на бессмертных Императора.

— Ты все еще сердишься?

Чу Ваньнин закрыл глаза. После продолжительной паузы он хрипло ответил:

— Нет.

— Жар спал? — прежде, чем Чу Ваньнин успел ответить, Мо Жань отпустил его подбородок, чтобы пощупать лоб, после чего констатировал скорее для себя. — Да, спал.

Он сел и, сняв глиняную печать с кувшина с вином, сказал:

— Раз уж ты выздоровел и гнев твой поутих, составь компанию этому достопочтенному. Давай выпьем.

— …

Прекрасно осознавая, что за спиной Наступающего на бессмертных Императора стоит невидимый закулисный злодей, и что, казалось бы, такой мирный и спокойный Пик Сышэн на самом деле полон скрытых опасностей, Чу Ваньнин ясно понимал, если не может позволить себе спугнуть притаившуюся в траве змею, поэтому должен вести себя как обычно. И все же, когда, наливая вино, Мо Жань как бы между прочим сказал:

— Это «Белые Цветы Груши», твое любимое вино, — в ту же минуту он словно выпал из реальности. Знакомое благоухание наполнило воздух, в какой-то миг отрезав его от этого мира и превратив в явь его похожее на мечту воспоминание.

Это и правда было первое вино, которое он попробовал в своей жизни, и жизни не хватит, чтобы он забыл его.

Чу Ваньнин поднял глаза и посмотрел на наливающего вино человека. Он знал, что Мо Жань, конечно, уже не помнит, как все было. Внезапно сердце пронзила тупая боль, а горло наполнилось нестерпимой горечью, поэтому он поднял чарку и залпом осушил ее до дна.

Вино было слишком крепким, поэтому, если пить его так, то точно поперхнешься. Только сейчас для Чу Ваньнина это было спасительной соломинкой, за которую он тут же ухватился. На этот раз, когда вино обожгло его горло, он не стал сдерживаться. От сильного кашля его глаза покраснели, ресницы намокли, а из глаз брызнули слезы…

Мо Жань замер в растерянности. На миг в его глазах промелькнула какая-то неясная эмоция. Однако очень скоро он вновь насмешливо прищурил глаза и, растянув губы в глумливой ухмылке, спросил:

— Учитель, что случилось? Почему ты плачешь?

Чу Ваньнин попытался сдержать слезы. Пусть у него разрывалось сердце, пусть страдание разъедало его душу, даже зная всю правду, он все равно не может ничего сделать.

Если только уничтожить Цветок Вечного Сожаления.

Если только найти закулисного злодея.

Если только умереть самому.

Но до тех пор он должен терпеть и скрывать свои мысли ото всех.

Притворившись, что ничего не знает, сделав вид, что кипит от злости, Чу Ваньнин закрыл глаза и, изо всех сил стараясь держать спину ровно, хрипло сказал:

— Вино.

Мо Жань насмешливо протянул:

— Вино слишком крепкое?

Не ответив, Чу Ваньнин снова наполнил чарку до краев и одним махом осушил обжигающий нутро напиток.

— Почему ты поклонился именно мне?

Широко распахнув глаза, он пристально вглядывался вдаль, туда, где в вечерней мгле все еще можно было рассмотреть торжественно возвышающуюся над окрестностями Пагоду Тунтянь. В это мгновение он вдруг ясно осознал, что тот юноша, что с улыбкой ответил ему тогда: «Потому что ты понравился мне, и я почувствовал, что ты добрый», — больше никогда не вернется.

В человеческой жизни есть восемь страданий бытия… Рождение, старость, болезнь, смерть. Любовь и разлука. Невозможность достижения цели. Встреча с тем, что ненавистно. Пять пылающих инь. Все вместе это называется Вечное Сожаление.

Когда-то у него было столько возможностей, чтобы во всем разобраться и увидеть подлинную картину, но он упустил их все. И вот теперь, наконец, узнав истинную причину искажения натуры Мо Жаня, сам он оказался калекой, который ничего не способен исправить.

Этой ночью, Чу Ваньнин долго смотрел на спящего рядом Мо Жаня. Белое, как бумага, некогда такое чистое и открытое лицо покрыла плотная холодная тень.

Этот человек жил ненавистью и обидой.

Когда-то Мо Жань одним взмахом меча разрубил их связь, и его сердце похолодело от ужаса, когда же он вынудил его лечь под него, его сердце умерло.

Этой бескрайней темной ночью, внутри алькова за прозрачным пологом было так холодно и одиноко. Лежа рядом с Наступающим на бессмертных Императором, Чу Ваньнин, который, наконец, постиг истину, чувствовал лишь, что прошлая ненависть, обида, охлаждение и отчуждение, что когда-то убили его сердце — все это лишь нелепая ошибка.

Сердцевина Мо Жаня уже давно была отравлена ядом паразита, и все его действия и поступки изначально не были истинными желаниями и стремлениями его сердца.

Обладавший безграничной властью Наступающий на бессмертных Император давно уже был пойман в клетку и закован в железные цепи, а сам он, его Учитель, ничего не мог с этим сделать. Не зная, сколько пар глаз из тьмы следит за каждым их шагом, он даже не мог позволить себе раскрыть эту правду кому-то еще. Более того, даже в отношении Мо Жаня ему нельзя было демонстрировать хотя бы толику сочувствия и мягкости. Ему оставалось только ненавидеть, роптать, быть холодным и отчужденным.

И только глубокой ночью, в тишине Дворца Ушань за этим плотно задернутым пологом, когда Мо Жань крепко уснул, Чу Ваньнин мог позволить себе чуть приподняться и погладить его бледное лицо.

Только сейчас он мог тихо и мягко прошептать:

— Прости, твой наставник не смог защитить тебя.

Глава 250 - Гора Лунсюэ. Одержимость 18+

И только глубокой ночью, в тишине Дворца Ушань за этим плотно задернутым пологом, когда Мо Жань крепко уснул, Чу Ваньнин мог позволить себе чуть приподняться и погладить его бледное лицо.

Только сейчас он мог тихо и мягко прошептать:

— Прости, твой наставник не смог защитить тебя.

Это я не уберег тебя. Позволил тебе стать марионеткой в чужих руках и презираемым всеми тираном.

В этом мире никто не знает тебя настоящего. Никто не знает, каким добрым, чистым и невинным ты когда-то был. Никто не знает, что когда-то ты страдал от того, что в дождливый день не можешь спасти дождевых червей. Никто не знает, как светло ты улыбался, глядя, как расцветают лотосы в пруду.

В этом мире все ненавидят тебя за хладнокровную безжалостность, но никто не знает, что когда-то, смущенно почесав затылок, ты сказал:

— Я… я не слишком способный, но если когда-нибудь у меня появятся лишние деньги, я построю больше домов, чтобы такие бедняки без крыши над головой, каким был когда-то и я, могли поселиться там. Это ведь будет хорошо!

Все те, кто ненавидит тебя, называя беспощадным убийцей, не знают, что когда-то ты сказал:

— Учитель, я хочу непревзойденное божественное оружие, похожее на Тяньвэнь. Оно может отличить белое от черного[1] и спасать жизни.

[1] 黑白 hēibái «черное и белое» — обр. в знач.: правда и ложь; дурной и хороший; зло и добро.

Все проклинают тебя и каждый может клеймить тебя злодеем и взыскать с тебя полную цену[2].

[2] 得而诛之 dé'érzhūzhī «право покарать» — метафора для злодея (грешника), которого может убить любой, кто его поймает.

Я знаю правду, но пока не в состоянии защитить твою честь.

Некоторые люди даже во время сна могут почувствовать направленный на них чужой взгляд. Веки Мо Жаня дрогнули и прежде, чем Чу Ваньнин успел среагировать, его глаза открылись:

— Ты…

Их взгляды встретились.

— На что ты смотришь?

Переживания Чу Ваньнина уже перехлестывали через край. Не в силах справиться с эмоциями, он поспешил отвернуться, чтобы не смотреть на Мо Жаня, и коротко ответил:

— Неважно.

Мо Жань промолчал. Через некоторое время теплое тело позади Чу Ваньнина заключило его в объятия, прижавшись к его спине широкой и крепкой грудью.

Под прикрытием темной ночи Чу Ваньнин открыл глаза. Перед ним легкий ветерок раздувал тюлевый полог, позади была горячая грудь, в которой билось сердце Тасянь-Цзюня. Когда этот мужчина заговорил, было сложно сказать, насмешка или ленивая томность прозвучала в его лишенном прочих эмоций голосе:

— Твое тело такое холодное и потное, — сказав это, Мо Жань наклонился к его шее сбоку и тщательно обнюхал ее. — Тебе приснился дурной сон? — спросил он с легкой насмешкой и благодушием только что проснувшегося человека. — Чую запах страха.

Чу Ваньнин не ответил, но едва заметно вздрогнул. Он не боялся, но груз скорби и угрызений совести почти раздавил его и сейчас практически все его силы уходили на то, чтобы сохранить видимость спокойствия.

В итоге ему все-таки удалось провести Мо Жаня. Не заметив ничего странного, он зевнул, постепенно просыпаясь, и снова наклонился, чтобы понюхать плечо и волосы на виске Чу Ваньнина. Удовлетворенно хмыкнув, он заявил:

— Все-таки интересно, почему даже когда ты потешь, твое тело пахнет цветами? — по его голосу было не понять улыбается сейчас он или нет, — Совсем как вырезанная из дерева статуэтка.

Если бы Мо Жань так пошутил в другое время, то точно столкнулся бы с прикрывающей смущение гневной бранью Чу Ваньнина.

Однако этой ночью он так и не дождался никакой ответной реакции. Немного удивленный, Мо Жань приподнялся и перевернул Чу Ваньнина, чтобы плотно придавить и полностью накрыть его сверху своим большим великолепно сложенным телом.

Их глаза встретились. Теперь, когда Чу Ваньнин лежал под ним, у него не осталось выбора, кроме как смотреть на собственное отражение в его глазах.

В проникающем через многочисленные складки кисейного занавеса тусклом свете непогашенной свечи Мо Жань внимательно вглядывался в это незабываемо красивое лицо, которое сейчас было так близко.

Похожие на мечи брови вразлет все так же сурово сдвинуты, приподнятые уголки раскосых глаз феникса похожи на птиц, стремящихся взмыть в небо и улететь, высокая прямая переносица и облик, в каждой черточке которого сквозит природная гордость и высокомерие.

Он и сам не знал почему, но глядя на него этой ночью, он чувствовал какую-то общую неправильность.

— Что с тобой? — он протянул руку и коснулся щеки Чу Ваньнина. Кончикам пальцев передалась дрожь чужого тела, прежде чем человек под ним вдруг закрыл глаза, словно пытаясь сдержать тысячи эмоций.

Мо Жань окончательно проснулся и почувствовал возбуждение.

Нахмуренные брови Чу Ваньнина, словно нарисованные акварелью тонкие губы и острые черты изможденного, почти хрупкого лица… всего этого было более чем достаточно, чтобы породить в его груди жажду добиться, захватить и подчинить.

Но все же его никак не оставляло какое-то смутное беспокойство, которое заставило Мо Жаня набраться терпения и снова спросить:

— В конце концов, что с тобой случилось?

Когда Чу Ваньнин приоткрыл глаза, в глубине его зрачков мерцали мелко раздробленные искры света. Он не мог выплеснуть горе и тоску, что сжигали его изнутри, и в итоге хрипло выдавил лишь одну фразу:

— Мы… как мы дошли до этого?

— …

— Если бы мы смогли остановить это раньше, возможно, все было бы по-другому.

Мо Жань не ответил. Он подумал, что Чу Ваньнин в самом деле такой забавный. Он проиграл и уже давно находился в полной его власти, стал его любовником, императорской наложницей, награжденной званием второй супруги, деликатесом на столе императора! Все это дело решенное, так зачем же сегодня ночью он вновь предается пустым мечтам, пестуя подобные мысли.

Поздней ночью во Дворце Ушань не было никого, кроме лежавших в одной кровати пары обнаженных товарищей по несчастью, крепко связанных ненавистью и обидами.

Может, плавающий в воздухе аромат цветов, что ветер принес снаружи через полуоткрытое окно, расслабляюще подействовал на Мо Жаня, но сегодня он и правда не хотел злиться на этого не ценящего его доброту человека. В любом случае, по сравнению с императрицей, общение с наложницей Чу всегда требовало от него куда большей выдержки и терпения. Поэтому какое-то время он просто зачарованно наблюдал за пытавшимся скрыть свои душевные терзания Чу Ваньнином, чувствуя как его сердце опять начало зудеть от язычков пламени вновь разгорающегося огня страсти. В итоге он, в кои-то веки, решил подшутить и с некоторой ленцой протянул:

— Ваньнин, допустим, ты понял бы это раньше, как ты думал остановить этого достопочтенного? — кончики его пальцев очень медленно начали скользить, спускаясь все ниже. В голосе Тасянь-Цзюня теперь явно звучали соблазнительно-томные нотки. — Своим телом?

Стоило ему заметить, что его слова вызвали целую бурю смешанных эмоций в глазах Чу Ваньнина, взгляд Мо Жаня тут же потемнел и стал туманным от затопившего его влажного жара желания. Через мгновение он шепотом выругался. Было это преднамеренно или нет, но от Чу Ваньнина он не мог вынести даже намека на соблазн.

Не было никаких лишних слов и прелюдий. Словно одержимый животной похотью дикий зверь, он задрал длинные и стройные ноги Чу Ваньнина и сразу же резко и стремительно вошел в него…

Сперма после их последнего соития еще не успела вытечь и тело Чу Ваньнина не забыло все, что он делал с ним накануне, поэтому очень легко и гладко приняло его член.

Когда он полностью вошел в него, Чу Ваньнин не выдержал и, тихо ахнув, глухо застонал. Распахнув затуманенные глаза, он увидел перед собой широкую и мощную грудь Мо Жаня, его горящее страстным желанием выразительное лицо и чуть приоткрытые полные губы, через которые вырывалось сбившееся от захватившего его удовольствия частое и тяжелое дыхание…

Если Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия многократно усиливает собственные желания носителя, неужели его потрепанное бренное тело могло разжечь в Мо Жане этот жаркий огонь?

Он не знал ответа на этот вопрос.

Всю ночь напролет он занимался с Мо Жанем любовью. Его сердце и мысли были в таком беспорядке, что у него просто не осталось сил, чтобы сопротивляться так же яростно и ожесточенно, как обычно.

Возможно, Мо Жаня сильно взбудоражило и возбудило его необычное поведение, а может оттого, что Чу Ваньнин был не совсем здоров и в тот день у него был небольшой жар, в ту ночь внутри него было особенно горячо. В итоге, крепко обняв его тело и безостановочно целуя его губы, Мо Жань брал его невероятно стремительно, сильно и глубоко. Удерживая Чу Ваньнина за талию и ягодицы, он поднял его ногу и продолжил вбиваться в него сбоку короткими и быстрыми толчками.

Душа Чу Ваньнина была в смятении, кадык то и дело судорожно перекатывался. Сейчас он не мог контролировать себя так же хорошо, как раньше, поэтому изредка из его горла вырывались тихие стоны.

Его реакция еще больше возбудила и воодушевила Мо Жаня. Среди смятых простыней и одеял задыхающийся и сгорающий от страсти Тасянь-Цзюнь низко и хрипло выдохнул:

— Это ведь здесь?

На самом деле Мо Жань отлично знал все эрогенные зоны Чу Ваньнина, в конце концов, они занимались этим несчетное множество раз, но из-за удивительной выносливости и выдержки Чу Ваньнина, тот очень редко стонал во время секса, поэтому Мо Жань не был уверен окончательно.

Всматриваясь в нахмуренное выразительное лицо своего любовника, он чутко реагировал на каждый отклик его тела и, в соответствии с реакцией, немного менял позу и угол проникновения.

— Когда я тебя ебу, где тебе приятнее всего?

Как все запутанно. Все… все это было так запутанно.

Чу Ваньнин слушал, как, тяжело дыша и осыпая его поцелуями, Мо Жань снова и снова шепчет ему на ухо эти бесстыдные вопросы, и тонул в неистовом безумии, где боль и страсть сплелись, словно ураганный ветер и проливной дождь.

Впервые в жизни он почувствовал себя безвольной ряской, просто плывущей по течению жизни, не способной ни за что ухватиться, ничего контролировать и ничего изменить.

Всю эту ночь он был как никогда хрупок и уязвим.

Еще невыносимее было то, что, хотя он ни разу не ответил, по трепету его тела и выражению глаз Мо Жань очень быстро нашел правильный угол и нужную позицию, после чего он был уже не в силах терпеть.

Окрыленный успехом, Тасянь-Цзюнь неистово и яростно засаживал именно туда, каждый раз доставая до того самого места внутри Чу Ваньнина. Сначала, кусая губы, ему все же удавалось сдерживаться, но потом толчки Мо Жаня стали резче и сильнее. От громких шлепков мошонки по ягодицам мучительно краснели щеки и лихорадочно билось сердце, а из места, где их тела так плотно соединились, текли любовные соки, такие липкие и обильные…

И все-таки Чу Ваньнин еще держался. Его сопротивление продлилось ровно до того момента, когда Мо Жань схватил его за подбородок и, продолжая стремительно таранить снизу, впился в его губы голодным и жаждущим поцелуем.

Глаза Чу Ваньнина вдруг затуманились, и когда этот затяжной поцелуй завершился, как бы он ни хотел сдержаться, почему-то это стало просто выше его сил.

Не выдержав напора Мо Жаня, покорно следуя за пронзающими его тело движениями, он хрипло и низко застонал, беспомощно хватая воздух и отчаянно задыхаясь.

Попытки ухватиться за матрас были сродни тому, как он из последних сил пытался уцепиться за свою трещащую по шву гордость. Но все бесполезно, Мо Жань брал его слишком свирепо, глубоко и властно.

Его ноги дрожали, а промежность была уже позорно влажной. Теперь, когда Мо Жань трахал его по-настоящему жестко и сильно, не в силах и дальше сдерживать свои тихие стоны и вздохи, он окончательно потерял контроль над своим телом. Широко раздвинув ноги с судорожно поджатыми пальцами, задыхаясь и почти срывая голос, он громко закричал:

— А-а-а… да… а-а-а!..

В этот момент пугающая тьма в глазах Мо Жаня сгустилась еще сильнее.

Чем больше он кричал, чем больше терял контроль, тем более яростно и грубо трахал его Мо Жань.

В результате их бурного соития они чуть не перевернули кровать, все одеяла и подушки оказались на полу, а постель была сбита, но охваченная страстью парочка на кровати этого даже не заметила. Можно даже сказать, что подобный животный секс неразрывно связал их навеки узами плоти.

Они занимались этим так громко, что дворцовые стражники, что несли караул этой ночью снаружи, на следующий день при виде Чу Ваньнина краснели, а в глазах их читалась некая двусмысленность.

Когда Мо Жань кончил в него и заставил его самого кончить, их оргазм был таким сильным и бурным, что от излившейся спермы весь матрас стал липким и мокрым, насквозь пропитавшись грязным запахом похоти.

Можно сказать, что это был первый раз с момента заточения Чу Ваньнина, когда он без афродизиаков кончил просто от того, что его трахал Мо Жань.

Все еще не придя в себя, он смутно расслышал низкий голос Мо Жаня:

— Вполне естественно, что мы дошли до этого и знаешь почему?

— …

— Я очень давно хотел получить тебя, — пальцы Мо Жаня погрузились в длинные темные волосы Чу Ваньнина. — Я ненавидел твое высокомерие, отчужденный вид и равнодушный взгляд. Что бы я ни делал, мне не удавалось и вполовину угодить тебе.

Ощетинившиеся перышки ресниц Чу Ваньнина стали колкими, почти как иголки. Этот мужчина все не замолкал, продолжал бормотать ему в висок. Казалось бы, совершенно ясно, что это он был оскорблен и унижен, но именно этот человек, которому все досталось так легко, продолжал вспоминать прошлые обиды, словно вечно ноющая сварливая жена:

— Неважно, насколько тяжело и усердно я трудился, ты никогда не желал даже взглянуть в мою сторону.

«Это не так. Было время и в наших отношениях царили мир и согласие. Когда-то между нами был кувшин с вином «Белые Цветы Груши» и один зонт, под которым мы стояли вместе во время дождя, но ты все забыл, а я не могу напомнить тебе об этом сейчас».

— Потому что, сам видишь, только если переломать тебе руки и ноги, вытащить из тебя все жилы и выдернуть когти и клыки, ты согласишься послушно лечь рядом со мной, — Мо Жань снова поцеловал его. Его голос звучал восторженно, пылко и совершенно безумно. — Только став Наступающим на бессмертных Императором, я смог так прогнуть тебя, смог мучить, принуждать и топтать тебя.

Получивший разрядку член Мо Жаня до сих пор был немного твердым и пульсировал в теле Чу Ваньнина.

— Возможность увидеть тебя сейчас в таком виде, — тихо и мягко продолжил Мо Жань, — стоит того, чтобы за свои грехи отправиться прямиком в Ад. Довольно возбуждающе.

Он погладил волосы Чу Ваньнина, не спеша до конца вытаскивать из него свой член.

С этого дня у Мо Жаня появилась новая привычка… Даже зная, что Чу Ваньнин может заболеть, даже понимая, что это неудобно и ему совсем не нравится, он не хотел выходить из него после секса.

Душу Мо Жаня сжигало неистовое пламя, искры желания летели во все стороны, еще сильнее распаляя его звериную натуру. И только Чу Ваньнин был его водой и его ножнами, тем человеком, чье тело он хотел разорвать в клочья и после нежно целовать его останки.

А что же Чу Ваньнин? Душевная боль, что ослепила его в самом начале, в конце концов постепенно начала уходить все глубже. Отгородившись стеной одиночества, он постепенно перебирал все имеющиеся у него подсказки, пытаясь понять, кем мог быть тот таинственный человек, что, оставаясь в тени, посадил Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия в Мо Жаня, каковы были его планы и чего он хотел добиться в итоге.

Кроме того, хотя в найденной им древней книге было записано, что на третьей стадии Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия вырвать уже невозможно, Чу Ваньнин по-прежнему не хотел сдаваться. Он всегда был слишком упрям и шел до конца, отказываясь признать поражение и смириться с судьбой.

Вот так шло время, и дни сменяли друг друга.

Мало того, что, потеряв духовные силы, Чу Ваньнин оказался практически бессилен, так еще и не мог допустить, чтобы еще кто-то обо всем этом узнал.

Было очень трудно обнаружить закулисного злодея, а уничтожить Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия почти нереально, однако цель, с которой этот человек манипулировал Мо Жанем, становилась все более очевидной…

Неожиданно Тасянь-Цзюнь начал изучать технику Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти.

— Этот достопочтенный и правда не может практиковать технику Возрождения.

Он до сих пор не мог забыть тот день, когда, заложив руки за спину, Мо Жань стоял перед окном, за которым щебетала иволга, и вдруг как бы между прочим сказал:

— Изучив древние свитки, я узнал, что только человек с сильной иньской энергией может овладеть этой техникой, — сказав это, он повернул голову, чтобы бросить взгляд на Чу Ваньнина. — Я собираюсь практиковать первую запретную технику.

— Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти?

— А что еще это может быть?

— Ты не сможешь ей овладеть.

Мо Жань едва заметно улыбнулся:

— Всегда нужно сначала попробовать, прежде чем склонить голову. Ничего не будет сделано, если только рассуждать, возможно это или нет.

Чу Ваньнин покачал головой:

— Это величайшая запретная техника, противная Воле Небес. Это разрыв двух никак не связанных смертных миров. Доселе Небеса никогда не допускали подобного…

Его прервали прежде, чем он успел закончить свою мысль. Окинув его расслабленно-небрежным взглядом, Мо Жань сказал:

— Какая еще Воля Небес? Чушь несусветная, с чего это Небеса должны давать мне дозволение? В этой жизни этот достопочтенный меньше всего верит в судьбу.

После этого он начал практиковать. Знания о первой запретной технике были уже давно утеряны. Пользуясь своим положением, Мо Жань все же смог получить старинный сборник эстампов[3], однако, как оказалось, даже в нем отсутствовала самая важная часть ключевой главы. Не имея полной инструкции, несмотря на огромный духовный потенциал, Мо Жань мог только создать проход, но овладеть самой техникой, позволяющей разорвать пространство и время, у него никак не получалось.

[3] 拓本 tàběn тобэнь — альбом (сборник) эстампов: произведение графического искусства, представляющее собой гравюрный либо иной оттиск на бумаге с печатной формы (матрицы): в древнем Китае такая матрица обычно представляла собой камень с высеченными письменами.

И именно тогда Чу Ваньнин начал понимать намерения того человека, который посадил в сердце Мо Жаня ядовитый цветок…

Совершенно точно он не стремился к безраздельной власти над всем этим миром. Он начал догадываться, что конечной целью манипулятора было именно открытие Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти, вот только этот человек явно не планировал ограничиваться маленькой трещинкой, а собирался в итоге полностью объединить два мира.

Только очень небольшое число людей, которые, подобно Мо Жаню, с рождения были щедро одарены небесами подавляюще огромным духовным потенциалом, были способны совершить подобное.

Глава 251 - Гора Лунсюэ. Возвращение

— И как ты думаешь использовать первую запретную технику?

Не счесть, сколько раз он задавал этот вопрос, но в тот день Небеса были к нему благосклонны, и Мо Жань находился в хорошем расположении духа, поэтому, в конце концов, он все-таки ответил ему:

— Вернусь в прошлое.

— А потом?

Чуть приподняв опущенные веки, Наступающий на бессмертных Император ответил:

— Потом спасу его.

О ком идет речь было понятно без всяких дополнительных вопросов.

Одетый в белые как снег одеяния Чу Ваньнин стоял напротив Мо Жаня, продолжая допытываться:

— Если ты тщательно изучил все древние записи, касающиеся первой запретной техники, то должен знать, что никто из тех, кто пробовал использовать пространственно-временной разрыв, не умер своей смертью. Последний образцовый наставник, предпринявший попытку вернуть свою дочь, забрав ее из другого пространства и времени, сошелся в бою с самим собой из того мира и был убит. Можешь ли ты предугадать, как будут развиваться события и чем все закончится?

Нахмурившись, Мо Жань сменил позу. Перекинув одну ногу на другую и подперев щеку рукой, он ответил:

— Этот достопочтенный и правда пока не знает.

— …

— Это же просто пример чьей-то неудачи, какой смысл вообще на это смотреть?

— Никто не смог этого сделать, — напомнил Чу Ваньнин.

— В таком случае этот достопочтенный будет первым, кто добьется успеха.

— Ты понятия не имеешь, какие будут последствия, если пространство и время окажутся нарушены, — настаивал Чу Ваньнин.

Мо Жань был в шаге от того, чтобы начать в открытую насмехаться над ним:

— Даже если воцарится хаос, небеса упадут на землю, и огромная волна смоет весь этот мир — какое отношение это имеет к этому достопочтенному?

Чу Ваньнин отказывался сдаваться:

— Даже если ты действительно сможешь забрать того Ши Минцзина из его времени и пространства, что будешь делать с тем другим тобой? Как ты сможешь утешить того себя после такой потери? Ты не думаешь, что может повториться ситуация, когда две версии одного образцового наставника пытались бороться за одного человека? Ты думал о том, как поступить в подобной ситуации?

Мо Жань лишь рассмеялся в ответ:

— Это ведь просто «я» в другом мире. Если он встанет у меня на пути, я просто убью его, и все.

Чу Ваньнин замер с открытым для следующего вопроса ртом. От ужаса все волоски на его теле встали дыбом. Похоже, Мо Жань и правда окончательно сошел с ума.

Все еще не придя в себя, куда медленнее, чем раньше, Чу Ваньнин предпринял еще одну отчаянную попытку:

— А что если… повторится та ситуация, как и тогда, когда образцовый наставник попытался силой забрать дочь? Что если в процессе похищения произойдет несчастный случай, и Ши Минцзин окажется раздавлен внутри закрывшегося пространственно-временного разлома. Ты…

На этот раз, не успев договорить, он услышал грохот.

Мо Жань вскочил с места и ударом ноги опрокинул стоявшее перед ним блюдо с фруктами. Виноград, мандарины и сливы полетели в разные стороны, словно отрубленные головы убитых им людей. Наступающий на бессмертных Император просто переступил через них. Расшитые темными узорами в виде драконов красные сапоги на высокой деревянной подошве безжалостно давили рассыпанные по полу фрукты и ягоды. Виноградный сок на полу был похож на пятна крови, треснувшие сливы словно вышибленные мозги… Посреди этого кровавого моря и плавающих останков раздавленных ягод и фруктов Мо Вэйюй схватил Чу Ваньнина за грудки и уставился на него глазами жаждущего крови свирепого хищника.

— Я знал, что он не нравится тебе, и ты желаешь ему смерти, — мрачно прорычал он, — однако не слишком ли ты ядовитая тварь? Несмотря ни на что, он ведь тоже твой ученик. Когда-то он боготворил тебя и верил тебе, а ты так проклинаешь его, Чу Ваньнин.

— Я не проклинаю его, а лишь говорю тебе правду.

— Да кто хочет слушать твою правду?! — рявкнул Мо Жань. — Если этот достопочтенный хочет этого человека, он разорвет пространство и время, перевернет небо и землю, но спасет его и вернет! Если этот смертный мир посмеет встать на моем пути, я просто уничтожу его, если тот «я» попытаюсь помешать себе, я убью того себя… если ты снова встанешь на моем пути, тогда…

Он задохнулся от гнева, его горящие безумием глаза чуть подернулись влажной дымкой. Что тогда он сделает снова? Растопчет? Но он уже переломил хребет гордости Чу Ваньнина. Обесчестит? Но он уже давно женился на Чу Ваньнине, принудив его навеки связать себя брачными узами с мужчиной. Тогда, может, убьет его? Внезапно сердце сдавила боль. Он так и не смог сказать, что сделает, если настанет это «тогда».

В итоге Мо Жань в гневе ушел, оставив Чу Ваньнина стоять в одиночестве посреди пустого тронного зала. Окруженный со всех сторон тьмой, он прекрасно понимал, что где-то в этом непроглядном мраке скрывается тот самый человек, который вырыл эту яму-ловушку, и теперь уже неважно, Наступающий на бессмертных Император или уважаемый Бессмертный Бэйдоу — они оба увязли в ней по уши.

Но что же он должен сделать?

Если первая запретная техника будет применена лишь для кратковременного разрыва пространства и времени, это не приведет к значительным последствиям. Так же как заживают раны на человеческом теле, со временем разорванная ткань пространства и времени может зарубцеваться и восстановиться. Однако под влиянием множества переменных разрыв может стать слишком большим, и тогда два смертных мира могут переплестись и перепутаться. Если эти изменения станут необратимыми, произойдет то, что описано в древних книгах.

Раскол.

«Мир упорядочен, если естественный порядок будет нарушен, Небесной Кары не избежать, и все вернется к первозданному хаосу».

Чу Ваньнин и сам не помнил, где и когда прочел эти слова, но трактовал он их предельно ясно. Вне всякого сомнения, речь шла именно о последствиях потери контроля над Пространственно-временными Вратами Жизни и Смерти.

Обращающая все в первозданный хаос грядущая Небесная Кара означала, что небесные божества накажут оба мира, время и пространство которых оказалось переплетено, стерев их в пыль, чтобы вернуть изначальный мир и порядок.

Ценой выхода из-под контроля первой запретной техники будет полное уничтожение пространства и времени двух миров. Он не хотел, чтобы это случилось, поэтому, несмотря ни на что, нельзя было позволять Мо Жаню и дальше двигаться в этом направлении.

В тот вечер Мо Жань был занят, разбираясь с беспорядками на Куньлуне, поэтому не позвал Чу Ваньнина, чтобы продолжать его изводить. Воспользовавшись его отсутствием, Чу Ваньнин взял фонарь и вновь пошел в библиотеку.

В последнее время Мо Жань стал немного добрее по отношению к нему. Зная, что у Чу Ваньнина нет ни единого шанса хоть как-то повлиять на текущее положение вещей. За исключением случаев провокаций, Мо Жань обычно не ограничивал его перемещения в пределах Пика Сышэн и не возражал, если тот хотел посетить библиотеку, задний склон горы и даже арсенал непревзойденного божественного оружия.

С Чу Ваньнином Мо Вэйюй придерживался правил домашнего содержания дикого кота, считая, что достаточно спилить клыки и подрезать острые когти. Если сломать коту ногу, то тот, конечно, не сможет и шага ступить, но его дерзкая дикость быстро сойдет на нет, и он станет слишком беспомощным и скучным.

Проанализировав всю найденную информацию, Чу Ваньнин собрал все зацепки воедино и, связав их с нынешним положением вещей, в конечном итоге пришел к двум определенным выводам: во-первых, закулисный манипулятор прекрасно разбирается в медицине и использовании различных лекарств, однако, скорее всего, слабо одарен духовно. Косвенно это подтверждал тот факт, что если бы этот человек обладал мощной духовной силой, то ему бы не пришлось действовать чужими руками, чтобы достигнуть своих целей. Во-вторых, смерть Ши Мэя была спланирована этим закулисным злодеем, и в данном случае его главной целью было породить ненависть в душе Мо Жаня.

В конце концов Чу Ваньнин даже смог найти подтверждение своей теории в древних текстах. Постепенно ему удалось расшифровать и проанализировать текст, записанный сложными демоническими рунами:

«Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия может стереть из сердца носителя все тепло и доброту, но также сохранит воспоминания о теплых чувствах к определенному человеку». Именно поэтому зачастую лицо, использующее эту технику, позволяет носителю Цветка Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия сохранить о себе нормальные воспоминания, что приводит к тому, что носитель отождествляет себя с заклинателем, ищет его одобрения, полностью полагается на него и готов пожертвовать ради него своей жизнью».

Ши Мэй давно уже умер. Он видел это собственными глазами, подобное невозможно подделать. Выходит, Ши Мэй не мог быть тем, кто использует эту технику, но совершенно очевидно, что все добрые воспоминания, что сохранил Мо Жань, были связаны именно с ним. Каким-то образом закулисный злодей смог использовать те крупицы искренних чувств и душевной теплоты, что остались в сердце Мо Жаня, чтобы соблазнить его прикоснуться ко всем трем запретным техникам.

Контролирующая весь мир Вэйци Чжэньлун. Оживляющая мертвых техника Возрождения. Переворачивающая Небо и Землю техника Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти.

Успешно или не очень, но Мо Жань попытался освоить их все. Что это за человек, который так настойчиво жаждал контролировать все три запретные техники? Кто, невзирая на опасность превращения в ничто обоих смертных миров, ради удовлетворения своих эгоистичных желаний стремится разорвать пространство и время?

Вопреки всему, Чу Ваньнин не так уж много думал об этом, ведь сейчас ответ на эти вопросы не был в приоритете. Куда важнее было понять, как предотвратить это до того, как Мо Жань преуспеет в изучении техники Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти.

Обдумав все еще раз, он ясно увидел перед собой лишь один путь… Ему нужно убить Наступающего на бессмертных Императора, после чего вернуться в прошлое, в то время, когда Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия еще не укоренился в сердце Мо Жаня, чтобы подавить его рост, а уж потом придумать, как выкорчевать и уничтожить его. Невозможно второй раз посадить семя цветка зла в сердце человека, что уже прошел через Вечное Сожаление Восьми Страданий Бытия. Таким образом, даже если после смерти Тасянь-Цзюня этот закулисный манипулятор найдет способ открыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, у него больше не будет ни единого шанса заполучить огромную духовную силу и боевую мощь Мо Вэйюя.

Убить Наступающего на бессмертных Императора Тасянь-Цзюня…

Этой глубокой ночью залетевший в библиотеку ночной мотылек устремился к свету, смело впорхнув в фонарь, что принес с собой Чу Ваньнин. Хватило мгновения, чтобы языки пламени полностью поглотили его тело, и от него не осталось ничего, кроме запаха гари.

В одиночестве ночи Чу Ваньнин смотрел, как огонь поглощает глупого мотылька.

Огонь был очень ярким, а сердце — очень холодным.

Убить Наступающего на бессмертных Императора… Убить Тасянь-Цзюня…

Убить Мо Жаня. Убить этого бедолагу, которого контролировали и использовали. Несчастного человека, в жизни которого было так мало счастливых дней.

В прошлом, будучи его учителем, он не смог как следует позаботиться о нем, а сейчас был вынужден строить планы, как казнить его.

Чу Ваньнин внезапно закрыл глаза и слегка откинул голову назад, прислонившись к стене между книжными полками. Фонарь призывно мерцал в темноте, а он, подобно мотыльку, собирался броситься в это бушующее пламя.

Мо Вэйюй должен быть убит.

Пошел дождь.

Мелкий затяжной дождь медленно обволакивал, проникая до костей[2].

[2] От переводчика: 霏霏小雨，入骨缠绵. По-моему, выражение имеет второй смысл: «Вэйюй (Вэйюй — мелкий дождь, хотя здесь записано другими иероглифами), крепко связав (缠绵 chánmián жарг. заниматься сексом), проник до костей».

Императорский наложник Чу Ваньнин, наконец, проснулся от своего неглубокого сна.

Сила желания, энергия и неутомимость Мо Жаня поражали. Чу Ваньнин не знал, был ли он так же неутомим в постели с Сун Цютун. Он просто изливал на него свою звериную похоть или все же лишь ему одному было под силу утолить его неутолимую жажду.

Не важно.

Так же, как и множество долгих ночей до этого, Мо Жань лежал рядом с ним и крепко спал. В последнее время он становился все более безрассудным и ненасытным в постели. Теперь, кончив, он даже не утруждался выйти из его тела, а проснувшись утром, прежде чем отправиться ко двору, мог заняться с ним любовью еще разок.

Ему нужно убить его.

Но сейчас их силы были совершенно несоизмеримы, поэтому Чу Ваньнин не был уверен, что у него есть шанс на успех, даже если по ночам они делят одну подушку.

«Надо еще немного подождать», — уговаривал он себя.

В конечном итоге ему нужно было сделать две важные вещи: во-первых, совершить убийство, во-вторых, опередив закулисного злодея, первым открыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти и воспрепятствовать тому, чтобы Мо Жань был полностью поглощен Цветком Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия. Раз уж первое ему сделать пока не удавалось, он решил сосредоточиться на втором… и начал осваивать первую запретную технику Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти.

Относительно этого запретного искусства у него почему-то всегда было некоторое смутное представление. В сочетании с информацией в свитке, который нашел Мо Жань, после множества неудачных попыток Чу Ваньнин, наконец, пусть и в общих чертах, все же смог восстановить первоначальный вид заклинания, активирующего эту магическую технику. Из-за отсутствия духовного ядра ему было сложно использовать это заклинание, но, к счастью, у него было природное сродство с Цзюгэ, так что это божественное оружие он мог призвать даже без духовной силы. Ему приходилось действовать вслепую и почти наугад, но стоило ли говорить о прошлых неудачах и разочарованиях, если в итоге Чу Ваньнин все же смог, используя мощь Цзюгэ, создать очень небольшую трещинку в пространстве и времени.

Главное, что в эту брешь действительно можно было пройти.

Приблизившись к трещине, он услышал долетающее откуда-то изнутри резонансное эхо, похожее на пронзительный свист…

По имеющейся у него информации Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти открывались и закрывались с характерным свистом. Все именно так, как в легендах.

Из бесконечной пустоты он услышал далекий голос, который спросил у него:

— Куда вы держите путь?

Сначала его сердце стучало быстро и сильно, словно боевой барабан, однако теперь, когда лодка уже подошла к мосту[3], он успокоился.

[3] 船到桥头 chuán dào qiáotóu «лодка уже подошла к мосту» — обр. в знач.: не нужно беспокоиться заранее, ведь проблема может разрешиться сама по себе, когда наступит время.

— Куда вы держите путь?

Когда голос снова повторил вопрос, Чу Ваньнин оглянулся на Дворец Ушань, где уже началось шумное празднество с пением и танцами… В этот день он уже навлек на себя гнев Мо Жаня, поэтому тот вызвал Сун Цютун, чтобы она составила ему компанию, так что вряд ли сегодня он будет его искать.

Чу Ваньнин глубоко вздохнул. В глазах феникса вспыхнул яркий огонь решимости:

— Я хочу вернуться в то время, когда Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия был только-только посажен в сердце Мо Жаня.

Не дождавшись ответа, он попробовал еще раз, попытавшись выразиться более ясно:

— В тот год, когда Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия находился еще на первой стадии роста, когда его еще можно было удалить… понимаете?

Никто не отозвался, но как раз в тот момент, когда Чу Ваньнин почти потерял надежду, из трещины вырвался луч света, и пространственно-временной проход начал медленно открываться.

Один шаг — и земля и небо поменялись местами. Когда все успокоилось, и он открыл глаза, перед ним медленно парили в воздухе несколько лепестков персикового цвета.

Он… и правда смог вернуться на много лет назад! Он вернулся на Пик Сышэн в одну из лунных ночей во время поздней весны.

Чу Ваньнин постоял немного, стараясь успокоить свой разум, после чего, раздвинув пышно цветущие ветви, вышел из пространственно-временного разлома.

Он обнаружил, что находится на заднем склоне горы. В нос ударил аромат трав и цветов, высаженных когда-то госпожой Ван. Вдалеке он увидел множество огоньков, сияющих в темноте ночи подобно звездам Млечного Пути. Это был свет из окон комнат общежития, где проживали нескольких тысяч учеников Пика Сышэн.

Возвращение в это до боли знакомое и родное место было похоже на сон наяву.

Чу Ваньнин застыл на месте, и пусть на его лице и не отразилось почти никаких эмоций, однако в груди сейчас перемешались самые разные чувства. Не спеша, он начал спускаться с горы, по пути наблюдая, как вокруг бегают, смеются и играют младшие ученики, и как старейшины Сюаньцзи и Луцунь меряются силами в учебном поединке на мечах. Завернув за угол, он увидел Цайбао, толстую кошку госпожи Ван, которая сидела на гребне стены и, вытянув свою маленькую пушистую голову, обнюхивала буйно цветущие плетистые розы.

Он ошибся, это не было похоже на сон. Все эти годы, даже в самых лучших снах он не мог вернуться на такой Пик Сышэн.

Глядя перед собой, Чу Ваньнин в одиночестве шел вперед. У него не было привычки после заката покидать Павильон Алого Лотоса, поэтому он не слишком беспокоился о том, что может встретиться с самим собой этого пространства-времени.

Он уходил все дальше, как вдруг увидел юношей, идущих ему навстречу. Один был прекрасен, как цветущий лотос, второй слепил глаза, подобно раскрытому павлиньему хвосту. При виде этих двоих его изначально медленный шаг окончательно сошел на нет.

Это были юные Ши Мэй и Сюэ Мэн.

Глава 252 - Гора Лунсюэ. Расколотая душа

Эти двое увлеченно болтали о чем-то, на лицах обоих сияли непринужденные жизнерадостные улыбки. Сюэ Мэн даже попытался вдеть в волосы Ши Мэя гроздь мелких желто-белых цветов, но сбитый с толку Ши Мэй тут же смахнул их и громко расхохотался.

— А, Учитель?

Было слишком поздно попытаться избегнуть этой встречи. Повернув голову, Сюэ Мэн краем глаза заметил стоящего в стороне Чу Ваньнина. Сначала он замер в изумлении, а затем радостно обратился к нему:

— Редко можно встретить Учителя в столь поздний час, — и тут же поспешил подойти, чтобы вежливо поприветствовать его.

Улыбающийся Ши Мэй последовал за ним:

— Надеюсь, Учитель в добром здравии, — мягко и вежливо сказал он.

Чу Ваньнин хотел ответить спокойно и непринужденно, но не успел открыть рот, как все слова вылетели у него из головы, а уголки глаз предательски покраснели. К счастью, было уже очень поздно и достаточно темно, чтобы ночная тьма скрыла выражение его лица.

Сюэ Мэн всегда был любопытен, как кошка, вот и сейчас он сразу же спросил:

— А куда направляется Учитель?

— Иду за… — его голос оказался таким ужасно хриплым, что Чу Ваньнин тут же поспешил закрыть рот. Откашлявшись, он выдержал паузу, прежде чем все же закончил, — просто гуляю.

Чуть позже, не удержавшись, он все же задал встречный вопрос:

— А вы?

— А мы с Ши Мэем как раз возвращаемся из города Учан. Накупили там много вкусной еды, — стоило заговорить об этом, и Сюэ Мэн расплылся в счастливой улыбке. — Сегодня там ярмарка при храме, очень оживленно.

Если бы это был Чу Ваньнин того времени, скорее всего, на этом разговор и закончился бы. Тогда его не очень интересовало, что делают и чем живут его ученики, что за еду они купили и что их так развеселило.

В то время он был холоден со всеми, предпочитал держать людей на расстоянии и не любил без веского повода лезть в чужие дела. Однако сегодня ночью Чу Ваньнин чувствовал, что каждое слово, сказанное Сюэ Мэном и Ши Мэем, каждая эмоция на их лицах, каждый жест и даже каждый блик света в их глазах невероятно ценны для него.

Ему хотелось как можно дольше смотреть на них и услышать хотя бы несколько фраз, сказанных ими - получить то, чего в собственном мире у него уже никогда больше не будет. Поэтому он спросил:

— И что вы купили?

— Учитель хочет посмотреть? — Сюэ Мэн с восторгом тут же вытряхнул мешочек Цянькунь, демонстрируя ему свои сокровища. — Пастила с инжиром, печенье из кедровых орешков, конфеты из глазированного османтуса… — болтая без умолку, он перечислял и перечислял, а потом вдруг взял пригоршню конфет из глазированного османтуса и протянул Чу Ваньнину. — Я много купил, это все Учителю.

Ши Мэй тоже покопался в своем мешке, однако, похоже, он не накупил столько вкусностей, поэтому не смог найти ничего, заслуживающего внимания, отчего его уши немного покраснели.

— …

— Не нужно мне еще что-то давать, — сказал Чу Ваньнин и, взяв несколько конфет, остальные вернул Сюэ Мэну. Лунный свет отражался в его подернутых влажной дымкой глазах, которые в этот миг переполняла нежность. — Этого хватит.

Он знал, что Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти могут закрыться в любой момент, а он уже исчерпал всю силу Цзюгэ и открыть его снова будет очень нелегко. Более того, если он уйдет на всю ночь, то может не успеть вернуться до того, как Тасянь-Цзюнь заметит его отсутствие.

Поэтому усилием воли он взял себя в руки и спросил:

— А Мо Жань? Разве он не с вами?

Они обменялись растерянными взглядами, после чего Сюэ Мэн ответил:

— Я не видел его с обеда.

Ши Мэй поспешил добавить:

— В последние дни он редко проводит с нами время, наверное, занят какими-то своими делами.

Чу Ваньнин направился в общежитие для учеников, однако в комнате Мо Жаня никого не было, после этого пошел на ярмарку, но и там его не обнаружил. Понимая, что лишь впустую тратит время, он все больше и больше нервничал и волновался.

Хмурясь, он долго думал о том, где искать Мо Жаня, и вдруг кое-что вспомнил.

Он подумал… неужели Мо Жань и правда пошел…

Он не хотел додумывать эту неприятную мысль, желая спрятаться от нее, как от щекочущих пятки языков пламени. Выражение его лица становилось все мрачнее, пальцы невольно сжались в кулаки.

Он вспомнил, в какое место частенько ходил Мо Жань, когда только свернул на неправильный путь.

Не прошло и часа, как Чу Ваньнин стоял перед выкрашенным красным лаком и украшенным причудливой резьбой деревянным домом, над которым висела горизонтальная доска с крупно выведенным киноварью названием «Персики бессмертия собирают господ[1]».

[1] 仙桃会君 xiāntáo huì jūn сяньтао хуэй цзюнь «персики бессмертия собирают господ». Легенда гласит, что где-то в священных горах Куньлунь, в сказочных садах богини запада Сиваньму растет персик бессмертия. Он приносит плоды бессмертия только один раз в 3000 лет, и тогда Богиня приглашает 8 бессмертных в свой сад на праздник. Но однажды, когда праздник был в разгаре, заявился Царь Обезьян, который съел все персики и сам стал бессмертным.

Это было здание самого знаменитого в этих местах музыкального увеселительного заведения[2]. В это время уже была глубокая ночь, однако цветочный терем[3] только начал благоухать, и к нему со всех сторон стекались посетители и клиенты. По большей части это были грузные мужчины или напудренные и нарумяненные юнцы. В этом пестром людском потоке Чу Ваньнин с его холодным выражением лица и прямой спиной выглядел совершенно неуместно.

[2] 梨园 líyuán «грушевый сад» — имя нарицательное для обозначения всех театральных трупп по названию самой знаменитой театральной труппы, основанной императором в эпоху Тан.

[3] 花楼 huā lóu «цветочный терем» — название мест, где кроме театральных постановок, выпивки и вкусной еды, также предоставлялись интимные услуги.

— Добро пожаловать, уважаемые гости.

— Милости просим, проходите, у нас сегодня выступит известная артистка из Сянтаня по имени Дан, ее вокал не уступает пению Сюнь Фэнжо в лучшие годы, да и в танце она не хуже Дуань Ихань. Всего восемьдесят монет! Восемьдесят монет за место в первом ряду… — орал во все горло стоявший в дверях юный зазывала. Проходящий мимо образованный господин из состоятельной семьи, высокомерно обмахиваясь веером, насмешливо хмыкнул:

— Надо же, столь наглая ложь. Как какая-то бездарная Дан смеет бросать вызов Дуань и Сюнь, этим истинным музыкальным богиням прошлого.

— Именно поэтому всего восемьдесят монет за представление похожей на нее красавицы. Учитывая славу Сюнь Фэнжо, за одно ее выступление даже восемьсот золотых было бы мало.

— Этот убогий театришко снова разводит людей на деньги! — почесывая подмышку, загоготал проходящий мимо караульный из ночного патруля.

От шума и бессмысленных препирательств, смысла которых он не понимал, у Чу Ваньнина разболелась голова, поэтому он попросту раздвинул занавес и прошел внутрь. Здесь под рассеянным светом шелковых фонарей бурлила многоголосая толпа и царило веселое оживление. Кто-то смотрел представление, кто-то напивался, кто-то утопал в ласках густо напудренных и нарумяненных обольстительных ночных бабочек.

Актеришка, изнеженный проститут с расжигающей похоть белоснежной кожей, очень высоким голосом пел заключительную арию. На сцене пьяная наложница[4] красиво страдала в горах парчи и цветов. Движения и голос этого актеришки были такими плавными и скорбными, что проникшиеся зрители внизу поддерживали его нескончаемыми растроганными всхлипами и ахами.

[4] 贵妃正醉了酒 guìfēi zhēng zuì le jiǔ «Пьяная наложница или Павильон ста цветов»: моноспектакль, основанный на истории Ян Гуйфэй (одна из четырех красавиц Китая) и ее взаимоотношений с императором династии Тан.

— Хорошо!.. Просто отлично!

— Еще куплет!

Страдая от ударившего в нос резкого запаха пудры, румян и копоти, Чу Ваньнин сдвинул брови и нахмурился. Оглядевшись по сторонам, он не нашел и следа юноши, которого разыскивал.

«Неужели я опять ошибся, и это не то место?» — подумал он.

В это время очень занятая содержательница публичного дома, наконец, заметила его. Подобно прелестной пестрой бабочке, она тут же подлетела к нему и, растянув в приветливой улыбке намазанные ярко-алой помадой губы, принялась завлекать его:

— Ах, молодой господин, пожалуйста, послушайте нашу оперу. Присаживайтесь на лучшее место или в поисках удовольствий можете посетить внутренние покои.

Чу Ваньнин бросил на нее лишь один быстрый взгляд:

— Я ищу человека.

— Ищете… — сводня тут же застыла, улыбка быстро сползла с ее лица, взгляд стал значительно холоднее, — ну так и ищите, если угодно.

Чу Ваньнин со вздохом отцепил от пояса подаренную ему Тасянь-Цзюнем подвеску из лучшего нефрита[5] и, протянув ее женщине, повторил:

[5] «Теплый нефрит» — это, собственно, нефрит и есть, в Древнем Китае его не разделяли с жадеитом, который тоже называли нефритом. Но, считалось, что есть теплый – сам нефрит, а есть холодный — сейчас это жадеит.

— Я ищу человека.

Сводня приняла подвеску. Придирчиво осмотрев ее со всех сторон, она быстро оценила лунное сияние прекрасного камня, жадным блеском отразившееся в ее глазах.

Спрятав подвеску, она прочистила горло и снова расплылась в еще более широкой и приветливой улыбке:

— Кого ищет молодой господин?

— Это молодой человек, на вид ему лет пятнадцать-шестнадцать, — ответил Чу Ваньнин, — по фамилии Мо.

Третий этаж этого алого терема был роскошно обставлен и украшен узорчатыми коврами и изящной резьбой. Неудивительно, что столько людей были готовы пить и балагурить здесь всю ночь напролет. За хорошие деньги прекрасные актеры и актрисы были готовы подарить щедрому покровителю похожий на маковый дурман сладкий сон наяву, что обратил в прах немало выдающихся мужей и героев. Если можно дни и ночи напролет проводить в нежных и ласковых объятиях, кто захочет столкнуться со страданиями человеческой жизни и болью реальности?

— Это здесь, — содержательница публичного дома указала подкрашенным кардамоном длинным пальцем на переворачивающуюся табличку над дверью, на которой было вырезано «Жун Цзю».

Подняв на него взгляд, она задумчиво оглядела Чу Ваньнина и, сообразив в чем может быть дело, в соответствии с ситуацией вежливо предложила:

— Молодой господин, не стоит так спешить. Давайте, сначала я вызову Жун-эра сюда, а вы после этого сможете войти в комнату и все обсудить с вашим другом.

— …

Даже эта сводня смогла заметить, как Мо Жань важен для него.

Прикрыв глаза, Чу Ваньнин ответил:

— Извините за беспокойство.

После того, как она вошла, внутри комнаты послышались голоса, но по обрывкам слов было сложно разобрать, о чем шла речь.

Чуть позже женщина вышла в сопровождении следовавшего за ней по пятам молодого парня. Чу Ваньнин мельком взглянул на юного проститута по имени Жун Цзю, щеки которого раскраснелись от выпитого вина, и понял, что его профиль кажется ему знакомым. Низко поклонившись Чу Ваньнину, Жун Цзю поспешил уйти следом за содержательницей борделя. Чу Ваньнин толкнул дверь и вошел внутрь. От обилия оттенков алого, фиолетового и лилового болезненно зарябило в глазах. В комнате не курились благовония, но очень сильно пахло вином. Подперев щеку, Мо Жань возлежал на краю плетеной кровати и расслабленно поигрывал алыми кисточками бечевы, которой был перевязан маленький глиняный кувшин с вином. Белье на не застеленной кровати также было алым, а сама постель находилась в таком беспорядке, что лучше было не задумываться о том, что на ней только что происходило.

Чужеродный этому месту, словно белоснежный ледяной айсберг, возвышавшийся посреди бурлящих вешних вод, Чу Ваньнин замер в центре комнаты, предназначенной лишь для удовлетворения плотских желаний и животной похоти.

— Хм… Учитель пришел?

— …

— Может, сядешь и выпьешь чарку вина? «Белые Цветы Груши» — хорошее вино. Наверняка никогда такого не пробовал.

— Ты пьян, — ответил Чу Ваньнин.

Наблюдая, как мужчина в белых одеждах подходит к кровати, Мо Жань расплылся в самодовольной улыбке. Он действительно был очень пьян и, внезапно вытянув руку, нагло ухватил Чу Ваньнина за пояс, чтобы подтащить поближе.

— Очень даже неплохо быть пьяным. Если ты пьян, то не боишься ни неба, ни земли. Ну же, давай, эта бесконечно длинная ночь — лучшее время, чтобы развлечься.

Чу Ваньнин не проронил ни слова, лишь выдернул собственными руками с чуть вздувшимися голубыми венами погруженного в дурман юного Мо Жаня из этого кричаще алого гнезда разврата. Он действовал, как строгий и высоконравственный образцовый наставник, человек чести с безупречным поведением и манерами, и только лишь по дрожащим кончикам пальцев можно было догадаться о буре, бушевавшей сейчас в его душе.

Закрыв глаза, он прошептал:

— Мо Жань.

Так и не пришедший в себя пьяный юноша откликнулся «а», после чего небрежно и насмешливо[6] рассмеялся.

[6] 没心没肺 méi xīn méi fèi мэй синь мэй фэй — легкомысленный, небрежный, бездумный; бессердечный, бессовестный.

— Я опоздал, — хрипло сказал Чу Ваньнин.

Коснувшись лба, он чуть-чуть пошевелил кончиком пальца, и в тот же миг его пронзила острая боль… Именно из этой разрывающей плоть боли возникло непревзойденное божественное оружие — созданный из священного дерева Шэньму искрящийся семиструнный гуцинь, в узкой части разрастающийся цветущими ветвями яблони.

Стиснув зубы, Чу Ваньнин перенаправил могучие духовные силы божественного оружия в свое тело. По сравнению с силой Наступающего на бессмертных Императора эта духовная энергия была просто ничем, но ее было достаточно для того, чтобы Чу Ваньнин мог воспользоваться некоторыми заклинаниями.

Он плотно прижался лбом ко лбу Мо Жаня, закрыл глаза и тут же ощутил… в теле Мо Жаня действительно чувствовалось присутствие Цветка Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия. Перед его мысленным взором возник черный махровый цветок, который уже пророс в сердце и пустил корни в кровеносные сосуды.

Именно это и был Цветок Вечного Сожаления. Именно он был источником всех зол.

Чу Ваньнин глубоко вздохнул и беззвучно произнес про себя тайное заклинание, вычитанное им в древних книгах, а затем, четко выговаривая слова, вложив в них почти все оставшиеся силы, крикнул:

— Разрыв души!

Когда Чу Ваньнин резко распахнул глаза, из глубины его зрачков пролился холодный свет.

Цветок Вечного Сожаления можно было сковать лишь силой души. Как говорилось в книге, для этого нужно было отрезать половину одной из трех собственных душ и через соприкосновение лбов передать ее Мо Жаню.

Неожиданно поднялся ветер, и они оказались в центре вихря. Когда Цзюгэ запел голосом феникса, невероятно мощная божественная сила расцвела огненным цветком.

Мо Жань… Мо Жань…

В прошлом твой наставник не смог защитить тебя.

Теперь я здесь, чтобы спасти тебя.

Я помогу тебе пройти[7] через это.

Разорванная душа стала тонкой белой нитью, что непрерывно струилась, покидая его тело.

Мо Жань потерял сознание, а страдавший от мучительной боли Чу Ваньнин не мог себе этого позволить. Лоб ко лбу, ни на секунду не разрывая контакт.

Я помогу тебе пройти[7] через это…

[7] 渡 dù — переправляться [через], переплывать (реку), проходить [через что-то].

От переводчика: досл. «я переправлю тебя». Прямая отсылка к 239 главе, где юный Чу Ваньнин сказал Хуайцзую: 不知度人，何以度己 bùzhī dù rén, héyǐ dù jǐ «не узнав, как спасти (переправить через реку[смерти]) других, как я смогу спасти (переправить) себя», где использовался омофон с похожим значением: 度 dù — мера; измерять; переходить, переплывать; переживать; помогать; будд. спасать (душу); обращать (в веру).

Нить света истончилась и исчезла, после чего два человека, наконец, разделились. Когда обессиленный Чу Ваньнин отпустил Мо Жаня, тот тут же рухнул обратно на смятую постель.

Цзюгэ исчез, вновь став частью плоти и крови Чу Ваньнина. После того, как он утратил половину земной души, ему было трудно поддерживать стабильность божественного оружия.

Чу Ваньнин опустился на край кровати и прикрыл глаза, пытаясь прийти в себя. Его лицо было ужасающе бледным и даже губы совсем потеряли цвет, однако с сердца словно упал тяжелый камень.

Наконец-то, ему удалось сделать первый шаг на пути к изменению судьбы.

Используя силу своей земной души, он смог не дать Цветку Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия укорениться еще глубже и помешал Мо Жаню в будущем утратить свою подлинную душу и сознание.

В конце концов, он все-таки сумел защитить его. Пришло время вернуться в свое пространство и время.

Чу Ваньнин не мог долго оставаться здесь. В первую очередь ему необходимо было остановить поглощение Мо Жаня Цветком Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия. Теперь, когда ему удалось справиться с этой задачей, нужно было приниматься за второе дело.

Он не знал, на что способен этот закулисный злодей и как далеко он может зайти. Хотя этот человек все еще не мог разорвать пространство и время, в его положении осторожность лишней не будет.

…Чу Ваньнин хотел быть уверенным, что если бедствие вновь постигнет этот мир, его «я» сможет восстановить свои воспоминания о прошлой жизни и своевременно дать отпор злу. Найти «себя» этого времени было вторым делом, которое он должен был завершить до возвращения.

Все защитные чары, охраняющие покой Павильона Алого Лотоса на него не действовали, поэтому он быстро и легко проник внутрь. Стоя у приоткрытого окна, он смотрел на «того самого» человека в белых одеждах, который уже крепко уснул, лежа ничком на рабочем столе.

Недоделанный Ночной Страж был лишь наполовину покрыт лаком.

…Как хорошо было бы, если в этом мире единственной проблемой людей были проделки мелкой нечисти и призраков.

Вторую часть разорванной земной души Чу Ваньнин переправил в тело Чу Ваньнина этого мира.

Так как это была их общая душа, спящий не почувствовал ни малейшего дискомфорта. Он смотрел, как сияющая белая нить подплыла к его собственному воплощению и слилась с ним, окутав его тело мягким светом. Постепенно сияние угасло. Легкий ветерок подхватил прижатые рукой спящего Чу Ваньнина листы с чертежами и сбросил их на пол.

— Если снова случится большое бедствие, Мо Жань не должен стать твоим врагом, — стоя у окна, тихо сказал он, обращаясь к спящему человеку внутри. — Теперь мое духовное ядро раздроблено, а душа разделена. Я смог сделать только этот шаг и уже не в силах изменить то, что случилось в моем мире, но ты все еще можешь.

Человек в комнате не проснулся.

— Самую слабую из трех моих разумных душ я разделил на части и одну из них отдал тебе, а другую — Мо Жаню. Если ваши с ним жизни сложатся благополучно, эти две части души не окажут на вас большого влияния. Однако, если Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия продолжит стремиться к вторжению или этот мир будет ввергнут в хаос, благодаря моему вмешательству эти две части души смогут вновь соединиться.

Если его расчет был верным, то в момент объединения двух частей души Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия будет уничтожен и выдернут из сердца Мо Жаня, а сам он восстановит воспоминания предыдущей жизни.

— В будущем не вини меня за то, что я разделил с тобой эту ношу. Если это возможно, я надеюсь, что тебе не придется вспоминать мое прошлое и вновь проходить через все это, но…

Так и не договорив, он лишь тихо вздохнул, после чего ушел, чтобы закончить еще одно дело.

Снятие последнего барьера — это было третьим делом, что он обязательно должен был закончить до своего возвращения... И он отправился разыскивать Хуайцзуя, чтобы передать ему заранее приготовленную курильницу.

К этой курильнице он применил заклинание объединения душ. Такого рода секретная техника поглощала самые сокровенные воспоминания из его подсознания, чтобы побудить две части его разорванной души снова слиться воедино.

Чу Ваньнин сам не знал, какие из скрытых в его подсознании воспоминаний можно считать самыми сокровенными, но чувствовал, что их может быть даже слишком много. Пожалуй, это могла быть память о том дне, когда, разорвав отношения учителя и ученика, он и Мо Жань вступили в бой друг против друга, или о том, как, потерпев сокрушительное поражение, по воле Мо Жаня он капля за каплей истекал кровью, а может, это были воспоминания о боли и унижении, что он испытал, когда впервые лег под Мо Жаня. Их было слишком много. Иногда человеку сложно отбросить эмоции и трезво оценить себя.

Он очень настойчиво попросил Хуайцзуя сохранить курильницу, запечатав ее в пещере на горе Лунсюэ, а также поручил ему в том случае, если он заметит, что в мире происходит что-то странное, добиться того, чтобы в это место одновременно пришли он сам и Мо Жань.

После того, как все было сделано, пришло время вернуться самому Чу Ваньнину. Время и пространство имели способность к самовосстановлению, поэтому разрыв начал постепенно затягиваться.

Ему и правда очень хотелось остаться в этом совершенно чистом, спокойном и безмятежном мире, где еще ничего не произошло. Но Чу Ваньнин понимал, что ему здесь не место, поэтому он не может из-за собственного эгоистичного желания вновь почувствовать тепло и доброту, отступить от принципов и нарушить главное правило первой запретной техники.

И он ушел.

Ушел, ни разу не оглянувшись назад, оставив далеко позади сладкие грезы о свободе среди рек и гор этого мира.

— Образцовый наставник Чу.

Вернувшись в свой мир, Чу Ваньнин вышел из разрыва и, быстро скрыв следы духовной силы, пошел назад. Стоило ему выйти на дорожку из серо-голубого известняка, как он увидел слугу из свиты императора, спешившего к нему с сообщением. Это был старый слуга Лю, которого Мо Жань приставил к своей наложнице Чу в качестве доверенного слуги и помощника.

— Образцовый наставник, где вы были? Его Величество велел вас найти.

— Где он? — спросил Чу Ваньнин.

— В Павильоне Алого Лотоса.

Когда он нашел Мо Жаня, тот, закрыв глаза, сидел под решеткой, увитой цветущей глицинией. Только почувствовав, что дверь открылась, он медленно поднял голову и взмахнул рукой, подзывая его к себе:

— Подойди.

Поджав губы, Чу Ваньнин нацепил на лицо свое обычное холодное выражение и безучастно спросил:

— Не понравилось пение? Что-то рано закончилось ваше гуляние.

— Какая разница, понравилось мне или нет, — сказал Мо Жань, — Одно и то же, все мелодии и песни похожи друг на друга. Надоело.

Оправив длинные рукава, он развел руки и притянул Чу Ваньнина в свои объятья. На самом деле, он и не собирался расспрашивать, где тот находился. В конце концов, Чу Ваньнин никогда не был ручным, и ему скорее показалось бы странным, если бы тот послушно сидел в надводном павильоне и никуда не выходил.

Заставив Чу Ваньнина сесть себе на колени, он поцеловал его в щеку, после чего уткнулся лицом ему в шею.

— Этот достопочтенный только что видел сон.

— Хм?

— В моем сне… именно ты учил меня писать.

Чу Ваньнин пораженно замер, сердце его пропустило удар. Однако Тасянь-Цзюнь так глубоко погрузился в собственные воспоминания, что не обратил внимания на его странную реакцию и продолжил говорить, не замечая искренней скорби и светлой печали собственном голосе.

— Я по пять-шесть раз не мог правильно написать один простой иероглиф, и хотя ты очень сердился, но не отказался от меня, — сказал Мо Жань. — Ты держал мою руку, за окном кружились лепестки цветов, и я видел…

Он был настолько сильно увлечен воспоминаниями о своем «сне», что даже перестал называть себя «этот достопочтенный».

На какое-то время он замолк. Странное дело, но в эту минуту Мо Жань вновь был похож на того незрелого и уязвимого юношу:

— И я увидел, что на бумаге написано «читая это письмо, представь, что мы встретились лично, и ты видишь мое счастливое лицо», — упомянув об этом, он растянул губы в улыбке, которую трудно было назвать довольной или злой. — Подобные вещи можно увидеть лишь во сне.

Он поднял голову и, встретившись с полными беспокойства глазами Чу Ваньнина, начал приходить в себя, постепенно возвращаясь к холодной отрешенности, присущей Тасянь-Цзюню:

— Знаешь, почему этот достопочтенный вдруг воспылал желанием увидеть тебя?

— …

Вытянув руку, он коснулся холодной щеки Чу Ваньнина.

— В том сне ты был так хорош собой, — лишенным эмоций тоном продолжил Тасянь-Цзюнь. — Ты выглядел таким возвышенным и красивым, что этот достопочтенный до сих пор не может забыть, поэтому решил прийти и посмотреть на тебя настоящего.

Чу Ваньнин опустил взгляд.

— Я испугался, что больше не ненавижу тебя, а я хочу тебя ненавидеть, — сказал Мо Жань. — Иначе я…

Он вдруг запнулся.

«Иначе — что? Иначе у меня не будет возможности потворствовать самому себе, иначе я не смогу идти вперед, опускаясь все ниже и ниже, иначе я не знаю, как мне продолжать эту разрушенную жизнь.

Мне необходимо ненавидеть тебя, я не могу это изменить, не могу позволить себя признать, что моя ненависть — лишь ошибка».

— Ваньнин, — в конце концов, он просто закрыл глаза и тяжело вздохнул, — ведь по итогу в этом мире остались лишь мы с тобой.

В этот момент сердце Чу Ваньнина будто полоснули ножом. Он уже собирался ответить, как вдруг почувствовал себя так, словно, стоя на краю утеса, сделал неверный шаг, упал… и внезапно очнулся!

Чу Ваньнин резко открыл глаза, но перед глазами была лишь кромешная тьма. Он мог слышать, как его сердце бьется, словно боевой барабан, его бросило в холодный пот, а перед мысленным взором, как наяву, все еще стояло полное тоски и печали мрачное и холодное лицо Наступающего на бессмертных Императора.

От нахлынувших воспоминаний прошлой жизни ему не хватало воздуха, его била нервная дрожь, и все волоски на теле встали дыбом. Как назло воспоминания продолжали накатывать на него, грозясь свести с ума и полностью уничтожить его разум.

Судорожно сглотнув, он подумал: «Где… я?»

Где он?..

Почему ничего не видно? Почему перед глазами так темно?

Сознание путалось, и прошло довольно много времени, прежде чем Чу Ваньнин, наконец, смог вспомнить о том, что случилось на горе Лунсюэ.

Медленно приходя в себя, он тихо пробормотал:

— Мо Жань…

В тот же миг к его щеке вдруг прикоснулась нежная мягкая ладонь.

Чу Ваньнин почувствовал, как чужая рука сместилась ниже и обхватила его за подбородок, после чего большой палец медленно погладил его губы. Он услышал нежный и тихий смех, а потом кто-то, явно прибегнувший к технике изменения голоса, сказал:

— Я так долго ждал, пока ты наконец проснешься.

Глава 253 - Гора Лунсюэ. Мерзавец

— Я так долго ждал, пока ты наконец проснешься.

В абсолютной тишине комнаты этот искаженный голос прозвучал особенно странно и чужеродно. Будь Чу Ваньнин способен открыть глаза, он бы увидел, что Ши Мэй сидит на краю кровати и, искрясь улыбкой, смотрит на него, словно паук на попавшую в его паутину жертву.

— Как ты, хорошо выспался?

Чу Ваньнин не спешил отвечать. Чуть сдвинув тело, он обнаружил, что смог восстановить лишь пятую часть своей духовной силы, к тому же его руки оказались связаны вервием бессмертных, а черная шелковая лента плотно закрывала глаза.

— …

В подобной ситуации бесполезно было паниковать, кроме того, Чу Ваньнин всегда отличался хладнокровием перед лицом опасности. Четко представляя, что хочет получить в итоге, он прекрасно понимал, что в первую очередь должен сохранять спокойствие. За две прожитые им жизни был лишь один человек, который вынудил его пасть духом и растеряться, но за этим исключением, никто не мог заставить его утратить выдержку и запаниковать.

Поэтому Чу Ваньнин молчал, неспешно перебирая в памяти обрывки воспоминаний о том, что происходило с ним до того, как он окончательно потерял сознание. Чу Ваньнин помнил, что пока его сознание безвольно плыло по течению памяти, ему урывками удалось расслышать некоторые звуки и движения извне, и теперь он старательно пытался собрать их воедино вместе с услышанными тогда обрывками слов.

Именно в этот момент дверь в тайную комнату с грохотом распахнулась, пропуская вернувшегося Наньгун Лю. Удерживая двумя руками горку из сочных мандаринов, едва перешагнув порог, он тут же прокричал:

— Сердечный друг старшего брата, я принес собранные мандарины. Я выбрал те, у которых внизу маленький ободок, потому что они особенно сладкие на вкус… — он запнулся, увидев на кровати Чу Ваньнина. — А? Любимая наложница старшего брата проснулась?

Услышав, как его назвали, и без того лишенное красок лицо Чу Ваньнина стало еще более холодным и мрачным.

Любимая наложница… Это он про императорскую наложницу Чу?

Тогда этот так называемый «сердечный друг старшего брата»…

Ши Мэй взял мандарин из рук Наньгун Лю и, улыбнувшись, погладил его по голове:

— Ты все сделал правильно. Но мне нужно кое-что обсудить с этой наложницей Чу, поэтому ты пока иди и поиграй где-нибудь.

— А можно мне остаться и здесь поиграть? Я могу помочь почистить мандарины.

— Тебе нельзя тут оставаться, — ответил Ши Мэй, — некоторые беседы взрослых не предназначены для детских ушей.

Наньгун Лю пробормотал какую-то очередную глупость и, повернувшись, послушно вышел.

Какое-то время тишину комнаты нарушало лишь их дыхание и потрескивание свечи.

Ши Мэй взял один мандарин и ловко снял кожуру. Очищая мякоть от белых прожилок, он как ни в чем не бывало продолжил болтать с Чу Ваньнином:

— Ты же понял, кто заходил сюда только что?

— …

— Его голос, должно быть, тебе хорошо знаком.

Тщательно очистив мандарин, он поднес дольку к губам Чу Ваньнина:

— Попробуй, это мандарины с горы Цзяо. Их посадил сам Сюй Шуанлинь. В этом деле он разбирался довольно хорошо, так что они наверняка очень вкусные и сладкие.

Чу Ваньнин отвернулся.

Ши Мэй неспешно продолжил:

— Посмотри на себя — только проснулся, а уже злишься.

Помолчав еще немного, Чу Ваньнин холодно спросил:

— Где он?

— Кто?

— Ты знаешь, о ком я говорю.

Ши Мэй чуть приподнял брови:

— Хочешь спросить меня о Мо Жане?

— …

Увидев, что он молчит, Ши Мэй с мягкой улыбкой продолжил:

— Ты и правда очень заботишься о нем. Только очнувшись, сразу пытаешься найти его, даже не поинтересовавшись кто я такой. Заслуживает ли этого мужчина, который полжизни издевался над тобой?

В ответ человек с завязанными глазами лишь поджал губы, отчего линия его подбородка заострилась, и лицо стало выглядеть еще более изможденным.

Какое-то время Ши Мэй наблюдал за ним, ощущая, как пылающий в его груди злой огонь разгорается все сильнее. Однако он всегда кичился своим умением сохранять выдержку и спокойствие, да и спешить ему было особо некуда.

Вкушать пищу нужно изящно, не обнажая зубов и не роняя крошки. Трапезничать, глотая большие куски и обгладывая кости, как это делал Тасянь-Цзюнь, слишком расточительно. Если так злоупотреблять пищей, то может выйти, что лакомство еще толком не распробовано, а тарелка уже пуста. Само собой, Ши Минцзин смотрел свысока на эту переродившуюся вечно голодную псину.

Поэтому, даже когда внизу у него все вспыхнуло и загорелось, он не стал спешить, дав своему небесному угощению[1] хорошенько пропитаться маринадом, постепенно втирая его в сочную плоть. Нужно просто подождать, пока эта пища богов покроется хрустящей и ароматной корочкой, а уж потом можно будет маленькими кусочками медленно и с удовольствием поглотить его.

[1] 天菜 tiāncài «небесное угощение» — жарг. идеал, мечта (обычно о внешности человека).

— Кроме того, твой вопрос — не более, чем праздная болтовня ни о чем. У твоих губ мандарин, неужели не хочешь его съесть? — Ши Мэй усмехнулся. — С таким упрямством, как ты раньше обслуживал Наступающего на бессмертных Императора?

— Убери.

— Думаю, все-таки лучше бы тебе его съесть. За весь день у тебя во рту и капли воды не было, так что даже губы растрескались.

Чу Ваньнин лишь сильнее стиснул зубы и процедил:

— Где Мо Жань?

Какое-то время Ши Мэй просто смотрел на него. Медленно, но верно улыбка начала сползать с его лица.

— Что в этой жизни, что в той; есть у тебя воспоминания или нет — в твоих глазах всегда только Мо Жань. Учи… — он тут же осекся, и окончание «тель» так и не покинуло его рот.

Однако он уже проболтался. Чу Ваньнин едва заметно вздрогнул.

Прищурившись, Ши Мэй продолжил:

— Вот скажи мне, в конце концов, что такого хорошего в этом Мо Жане?

Взглянув на лежащего Чу Ваньнина, он заметил, что его бледные губы медленно покидает последняя капля крови.

— Этот человек совершенно безмозглый тупица, действует импульсивно, до смешного наивен и простодушен, моральными качествами тоже не блещет. Что в нем может нравиться?

— …

— Лицо? Духовная сила? Сладкие речи?

В конце концов, так долго скрываемая животная похоть вышла из-под контроля, и теперь в каждом произнесенном им слове все отчетливее ощущался ее дурной запах.

Стоило Ши Мэю увидеть, как Чу Ваньнин начал кусать губы, словно пытаясь подавить какие-то эмоции, и он почувствовал, что у него самого пересохло во рту, а и без того развязавшийся язык совсем сорвался с привязи:

— Или все-таки его постельные навыки?

От возмущения и ярости на бледных щеках Чу Ваньнина вспыхнул яркий румянец:

— Заткнись.

Но Ши Мэй и не думал затыкаться. Он с таким трудом заполучил этого мужчину и еще как следует не наигрался с ним, так с какой стати ему останавливаться? Сощурившись в удовлетворенной ухмылке, он продолжил:

— Наложница Чу ведь еще не знает, что в прошлой жизни Мо Жань присвоил ей посмертный титул — добродетельная.

Он жадно ловил каждое проявление эмоций на лице Чу Ваньнина, и от того, что видел, его настроение становилось все лучше и лучше.

— Звучит немного абсурдно, но в общем-то подходит. Если говорить по существу, и в той и в этой жизни ты действительно был непорочен, и лишь он один осквернял твою чистоту. Вот только все познается в сравнении, — сделав паузу, Ши Мэй неспешно подытожил, — а ты ведь ни разу не пробовал кого-то другого, чтобы сравнить, так что, естественно, тебе может казаться, что он самый лучший.

Пальцы очень медленно заскользили вниз… кончик носа, губы, подбородок, кадык…

Чу Ваньнин едва заметно дрожал, вены на его руках вздулись от напряжения. Он страстно желал освободиться от связывающего его вервия бессмертных, однако в итоге не смог даже пошевелиться.

— Не стоит напрасно тратить свои силы. Что бы ни желала получить наложница Чу: ослабить путы или узнать местонахождение Мо Жаня, я могу удовлетворить любое желание, — казалось, Ши Мэй внезапно решил сменить тему разговора. — Вот только, так или иначе, ты — мой трофей, поэтому придется тебе развлечь меня и сыграть со мной в одну игру.

— Что ты задумал?

Ши Мэй рассмеялся:

— Я хочу немного отвлечь тебя от мыслей о теле того парня. Просто перестань все время думать о нем. Как насчет того, чтобы подумать обо мне?

— Ты именно тот человек, который в прошлой жизни подсадил ядовитого паразита. О чем еще тут можно думать?

Если внимательно вслушаться, то в голосе Чу Ваньнина можно было расслышать глубоко затаенную душевную боль. Казалось, он изо всех сил старался подавить какие-то эмоции, но удавалось это ему настолько плохо, что теперь он был на грани того, чтобы взорваться и выплеснуть их наружу.

Ши Мэй со смехом ответил:

— Ты не ошибся, это и правда я. Но почему бы наложнице Чу не попробовать угадать мою истинную личность?

— Если хочешь сказать, говори сейчас, а не желаешь — отстань от меня.

— Ой, ну когда же ты перестанешь злиться, — печально вздохнув, Ши Мэй предложил, — давай ты послушаешь меня. Как-то наложница Чу сказала, что большие ставки вредят здоровью, а маленькие поднимают настроение, однако если хочешь чего-то добиться, придется пойти на риск навредить своему телу. Почему бы нам не попробовать заключить пари?

— …

— Вот только, — Ши Мэй сделал многозначительную паузу, — прежде чем мы начнем нашу игру, мне придется немного преступить границы допустимого и посмотреть, сколько на тебе предметов одежды.

Чу Ваньнин не проронил ни слова, однако не скрытая повязкой нижняя половина его лица непроизвольно напряглась. Когда Ши Мэй увидел это, выражение его лица немного смягчилось. После пересчета получилось всего пять вещей, включая верхнее одеяние и пояс.

— В таком случае я дам тебе пять попыток на то, чтобы правильно ответить на мой вопрос. Если справишься, я сразу же скажу, где сейчас Мо Жань, — выдержав многозначительную паузу, он продолжил, — однако за каждый раз, когда ты ответишь неправильно, я сниму с тебя одну вещь. После того, как все пять вещей будут сняты, у наложницы Чу останется еще одна попытка, и если ответ снова окажется неверным, тогда…

Он не стал продолжать, а только рассмеялся, неосознанно облизнув губы бледно-розовым кончиком языка. После этого он сидел молча, ожидая, пока Чу Ваньнин озвучит свою догадку. Чу Ваньнин не спешил с выводами, но Ши Мэй его не торопил, терпеливо дожидаясь ответа. В конце концов, сейчас он был совершенно свободен от всех дел, и у него было все время мира. Вот только время шло, а Чу Ваньнин по-прежнему так ничего и не ответил. Ши Мэй все сильнее хмурил брови. Может, у него и было много свободного времени, но терпения могло и не хватить.

— В конце концов, ты будешь угадывать?

— Проваливай, — наконец, отозвался Чу Ваньнин.

Ши Мэй совсем потемнел лицом:

— Сейчас ты целиком и полностью в моих руках и должен понимать, что ты можешь себе позволить, а чего нет.

— …

— Чу Ваньнин, ты не в том положении, чтобы выставлять мне условия. Тасянь-Цзюнь не отличался большим умом, и, возможно, не всегда мог сравниться с тобой, когда речь шла о стратегии и долгосрочном планировании, но я совсем другой, — сделав паузу, Ши Мэй холодно продолжил, — ты в моих руках, и для тебя же лучше быть немного послушнее и сговорчивее.

Так и не дождавшись ответа, он перешел на еще более жесткий тон:

— Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому[2]. Не рассчитывай, что если ты ничего не скажешь, то я с тобой ничего не сделаю.

[2] 敬酒不吃吃罚酒 jìngjiǔ bù chī chī fájiǔ «кто отказывается от заздравной чарки, тот выпьет штрафную» — обр. в знач.: не добром, так силой; не по-хорошему, так по-плохому.

На этих словах его длинные белые и холодные пальцы легли на пояс Чу Ваньнина. Словно разрезающий рыбу острый нож, они неспешно заскользили по краю плотно прилегающей к телу ткани.

— Послушай, я считаю до трех. Если ты не откроешь свой рот, пеняй на себя, последствия будут лишь на твоей совести, — на этих словах в глубине глаз Ши Мэя вспыхнул тусклый огонек.

На самом деле он и сам не знал, хочет ли чтобы Чу Ваньнин догадался или все же не желает этого. Впрочем, сейчас было уже не важно, догадается он или нет. Пути назад не было, и сейчас он думал лишь о том, каким образом ему раскрыть свою подлинную личность.

Конечно, это будет достаточно волнительно и даже жестоко, но, в конце концов, этот человек играл с ним две жизни, и теперь, когда ему удалось выиграть, он хотел тщательно облизать плод своей победы.

— Раз.

Казалось, перед глазами забрезжил луч надежды на успех и безоговорочную капитуляцию.

— Два.

Что чувствует сейчас Чу Ваньнин? Гнев? Скорбь? Страх?

Сгорая от нетерпения, Ши Мэй чуть приоткрыл губы и полусерьезно, полушутя произнес:

— Три… Что ж, наложница Чу и правда очень добродетельна, не удивительно, что Тасянь-Цзюнь так хотел, чтобы удовлетворение плоти стало и твоей дурной привычкой… Раз уж ты не угадал, значит мы сразу перейдем к той части, где я буду груб и бесцеремонен. Ты…

— Хуа Биньань, — голос был холоднее льда.

Пальцы Ши Мэя едва заметно дрогнули, и рука, готовая развязать пояс Чу Ваньнина, застыла на полпути. После этого он со смехом сказал:

— Угадал, правда, лишь наполовину. А дальше?

— …

Он буквально излучал лисью хитрость и лукавство, однако, если на лице других людей подобное выражение выглядело бы отвратительно непристойным, Ши Мэй, благодаря природной красоте и изяществу, даже сейчас был подобен отражению лотоса в чистой воде.

Он был твердо уверен, что Чу Ваньнин не сможет добраться до последнего слоя правды, он был очень доволен собой, он…

— Я бы предпочел, чтобы ты и правда умер.

Улыбка примерзла к лицу Ши Мэя. Спустя несколько мгновений он спросил:

— Что ты сказал?

В голосе лежащего на кровати человека не было ни капли жара эмоций, лишь проникающий до костей холод.

— В прошлой жизни, в тот день, когда небеса раскололись и начался сильный снегопад, я бы предпочел, чтобы ты и правда умер.

Ши Мэй уставился на него. Все заранее заготовленные слова встали поперек горла, не находя выхода.

Поднятая рука так и замерла в воздухе. Вмиг утратив почву под ногами, он совсем растерялся и не понимал, что ему теперь делать и как поступить.

— Ши Минцзин, — словно пчелиное жало, тихий вздох безжалостно вонзился в его ошеломленный разум. — Это ведь ты?

— …

Хотя его слова прозвучали как вопрос, в тоне Чу Ваньнина не было и капли сомнения.

Ши Мэй опустил ресницы, пряча за ними выражение глаз. Чуть погодя, он усмехнулся:

— Я не умер, к твоему сожалению.

Он не захотел признать себя побежденным, однако по его голосу чувствовалось, что он все-таки немного разочарован.

— Я действительно Ши Минцзин из твоей другой жизни, — сказал он, — и пришел сюда из мира Наступающего на бессмертных Императора Тасянь-Цзюня. Я вовсе не тот ребенок, что следовал за тобой в этой жизни, — помолчав, он добавил, — нужно уметь отвечать за свои слова, давай я развяжу тебя.

С этими словами он ослабил вервие бессмертных, а после этого положил руку на закрывающую глаза Чу Ваньнина шелковую ленту и, использовав крупицу духовной силы, с легкостью снял ее.

Непроницаемый взгляд персиковых глаз встретился с таким же бесстрастным взглядом глаз феникса.

— Надеюсь, Учитель в добром здравии.

Мысленно Чу Ваньнин уже подготовил себя к тому, что увидит, поэтому сейчас выглядел лишь немного более мрачным, чем обычно. Окинув Ши Мэя холодным взглядом, он сказал:

— Ты все еще помнишь, что я твой учитель?

Услышав его слова, Ши Мэй нежно рассмеялся в ответ, и Чу Ваньнин, наконец, понял, какой острый стилет всегда скрывался за этой его мягкостью и нежностью.

— Ну, конечно, я помню. Я никогда не забуду, что когда-то милостивый государь держал надо мной свой зонт.

Телесная слабость Чу Ваньнина никак не отразилась на его непреклонном характере и врожденном упрямстве. Какое-то время он просто смотрел на Ши Мэя, прежде чем ледяным тоном, медленно и внятно процедил сквозь зубы:

— Ты мерзавец.

Ши Мэй рассмеялся:

— Это вы позволили мне победить[3], — помолчав немного, он снова вернулся к тому, что его волновало. — И все-таки, когда Учитель догадался, кто я? В прошлой жизни?

[3] 承让 chéngràng чэнжан «принимаю уступку» — вы мне дали победить: вежливый ответ после победы, что-то вроде, «ну что вы, только потому, что вы поддались, выиграл я».

Чу Ваньнин лишь холодно взглянул на него и ничего не ответил. В его глазах можно было прочесть злость и негодование, но самой яркой эмоцией, затмившей все прочие, было разочарование.

Поразмыслив, Ши Мэй предположил:

— Нет, это не могло случиться в прошлой жизни. Если бы тогда ты знал, что Хуа Биньань — это я, то, разорвав время и пространство, сразу же рассказал бы об этом Хуайцзую, — он взглянул на него из-под похожих на перья густых ресниц. — Значит, это случилось в этой жизни. Иными словами, совсем недавно, не так ли?.. Наверняка на горе Лунсюэ ты слышал, как я говорил с Мо Жанем.

— …

— Ну да ладно, это уже неважно, — с улыбкой продолжил Ши Мэй. — Так или иначе, теперь ты в моих руках и больше не сможешь сбежать.

Несмотря на тяжесть молчания, Чу Ваньнин не проронил ни звука.

На самом деле, из всех троих его учеников, самым непонятным для него был именно Ши Минцзин. Тогда он согласился принять этого ученика, потому что Ши Мэй казался почтительным, послушным, доброжелательным, радушным, способным к сопереживанию, готовым разделить печали и тревоги других людей и поспешить на помощь любому, кто в этом нуждался. Все эти качества вызывали восхищение и уважение Чу Ваньнина, и именно потому, что самому ему их сильно не хватало, он принял этого ученика и очень его ценил.

Но иногда он все же чувствовал, что с ним что-то не так. Например, Сюэ Чжэнъюн говорил, что Ши Мэй — сирота, подобранный им во время военной смуты, однако, говоря о своем жизненном опыте, Ши Мэй иногда путался, противореча самому себе. Обычно так бывает, когда кто-то наврал, а потом забыл мелкие детали собственной лжи.

Кроме того, иногда в некоторых, казалось бы, обычных ситуациях Ши Мэй вел себя довольно странно… словно хорошо прирученный свирепый пес: на первый взгляд такой зверь кажется очень послушным, но стоит ему учуять запах крови, и он не может сдержаться, а природная жестокость прорывается наружу в зловещем блеске глаз.

Однако, наблюдая за ним на протяжении нескольких лет, Чу Ваньнин ни разу не видел, чтобы Ши Мэй вел себя бесчестно или беспринципно, поэтому решил, что его подводят глаза, и ему просто мерещится, будто из букетов цветов и гор парчи торчит синяя оскалившаяся морда[4].

[4] От переводчиков: метафора имеет отношение к китайской опере с расписными масками и гротескными костюмами из парчи и искусственных цветов.

В обычной жизни Чу Ваньнин был похож на ежа: все его тело было колючим, а живот мягким и уязвимым. Именно под своим нежным брюшком он прятал своих учеников и всех тех, кто к нему хорошо относился.

Что касается Ши Мэя, то в отношении него он долго балансировал на грани недоверия. Из-за оговорок и странностей в его поведении он продолжительное время испытывал и перепроверял его, однако в итоге все же решился довериться ему. И вот теперь острый нож вонзился в брюшко ежа, и горячая кровь хлынула на землю, заливая все вокруг.

— Как много событий из прошлого ты помнишь? — продолжал допытываться Ши Мэй.

— …

— Разве тогда ты не оставался лишь сторонним наблюдателем? Так зачем теперь препятствовать мне?

— …

Гнев за случившееся в прошлой жизни жег изнутри, и теперь, когда в этой жизни он мог, наконец, спросить с него, Ши Мэй не мог и не хотел останавливаться:

— Почему ты, в конце концов, так и не убил Наступающего на бессмертных Императора, да еще и помог ему переродиться?

Услышав этот вопрос, Чу Ваньнин, наконец, поднял взгляд и ответил:

— Он не похож на тебя.

Ши Мэй на мгновение запнулся, но потом все же спросил:

— И в чем разница? Меня можно обвинить лишь в коварных планах. Разве не его руки обагрены кровью?

Чу Ваньнин пристально посмотрел на него:

— Ты сам прекрасно знаешь, что за ядовитую дрянь посадил в его сердце.

— Ну и что с того? Даже если я посадил в него паразита, разве это не он убивал людей? — возразил Ши Мэй. — В прошлой жизни ты своими глазами видел, как он отнял жизни у половины живых существ своего мира. Сюэ Чжэнъюн, Ван Чуцин, Цзян Си, Е Ванси… от чьих рук пали все эти люди?

Он медленно поднял руки, рассматривая свои длинные пальцы с аккуратно закругленными гладкими ногтями и пару изнеженных, идеально чистых и во всех смыслах безупречных ладоней.

Взглянув на Чу Ваньнина, Ши Мэй со смехом спросил:

— Неужто и впрямь от моих?

От гнева Чу Ваньнин на какое-то время просто потерял дар речи.

— Разве это я хотел истребить Духовную школу Жуфэн, или, может, это я решил убить Сюэ Чжэнъюна? Ты не имеешь права требовать с меня ответ за эти преступления. Что я такого сделал? Всего лишь посадил в него цветочного паразита. За всю свою длинную жизнь своими руками я не убил ни одного человека, — сделав паузу, Ши Мэй с улыбкой продолжил. — Поэтому, если говорить по существу, это он взял нож и вонзил его в человеческую плоть. Ко мне это не имеет отношения хотя бы потому, что Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия сам по себе не может породить новый повод для ненависти. Все те страстные желания с самого начала принадлежали только ему, а мой заговоренный паразит всего лишь со временем многократно усилил их. Вешать на меня все эти грехи до обидного несправедливо.

От каждого произнесенного им слова омерзение в душе Чу Ваньнина только росло, а услышав про то, что этот человек чувствует себя несправедливо обиженным, он вдруг поднял глаза и, окинув его ледяным взглядом, переспросил:

— Это тебя несправедливо обидели?

— Все было сделано его руками, так почему Учитель по всем винит меня?

— Разве ты не знаешь, что он за человек?!

— Что он за человек, не только мне, но и всем вокруг прекрасно известно, боюсь только, Учитель так и не смог этого понять, — ответил Ши Мэй.

Ши Минцзин ненавидел грязь. Обнаружив, что после очистки мандарина несколько белых волокон застряли между пальцами, он достал белоснежный шелковый платок и тщательно вытер руки, после чего принялся перечислять:

— Почему Мо Жань смог истребить Духовную школу Жуфэн? Потому что в его сердце жила ненависть. Почему Мо Жань смог убить Сюэ Чжэнъюна? Потому что в его сердце жил страх. Почему Мо Жань мог оскорблять и унижать тебя? Потому что в его сердце жило это желание, — на этих словах Ши Мэй бросил косой взгляд на Чу Ваньнина и продолжил. — Если кто-то нанес ему удар мечом, он не мог простить. Когда кто-то предлагал ему выгоду, он не мог отказаться. Перед лицом красоты он не мог усмирить свою страсть… такова его натура.

— Ши Минцзин, — сквозь зубы процедил Чу Ваньнин. — Ты стер все чистое и доброе, что было в его сердце, а жившую там ненависть и порочную жажду усилил в десятки тысяч раз, и сейчас смеешь утверждать, что он действовал, руководствуясь лишь собственными желаниями? Тебе не кажется, что ты смешон? Чья ненависть не уничтожит мир, если увеличить ее до крайнего предела?

— А кто заставлял его носить в своем сердце ненависть? Кто заставлял его таить в душе амбиции? Кто разрешил ему таить в себе эту страстную жажду? — Ши Мэй рассмеялся. — Если бы его душа и сердце были чисты, как у ребенка, и у него никогда не было никаких злых намерений, разве смог бы Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия поднять такую бурю? Так что его вина в том, что будучи не более, чем самым обычным и заурядным мирянином, он не смог сохранить внутреннюю чистоту.

От этих слов лицо Чу Ваньнина совсем потемнело. Он уже собирался заговорить, когда услышал, как Ши Мэй добавил еще одну фразу:

— Человек должен сам отвечать за свои страстные желания, и не о чем тут дальше спорить.

— …

Если до этого Чу Ваньнин все еще хотел поговорить с ним, услышав эти слова, он вдруг почувствовал, что в этом нет необходимости, и не стоит даже пытаться ему что-то объяснить. Он просто отвернулся.

Заметив его реакцию, Ши Мэй покачал головой:

— Учитель, ты слишком снисходителен к нему.

— …

— В твоих глазах любые его поступки имеют причину и могут быть оправданы.

— В таком случае, сам скажи мне, кого я должен понимать и оправдывать, — голос Чу Ваньнина стал холоднее льда, — тебя?

Какое-то время Ши Мэй молчал, а затем с улыбкой сказал:

— Значит, Учитель все еще любит его?

Взгляд Чу Ваньнина был подобен холодному свету луны, отраженному от покрытой льдом озерной глади.

— Поэтому и в прошлой, и в этой жизни я играл с Учителем в эту игру, но даже выиграв, почему-то все еще не могу сравниться с ним.

— В чем ты можешь сравниться с ним? — ледяным тоном спросил Чу Ваньнин.

Ши Мэй прищурился:

— У тебя что, и правда совсем нет слов, чтобы оценить меня? Неужели обо мне тебе больше нечего сказать?

Чу Ваньнин не сразу ответил ему. Глядя на выражение его лица, в этот момент, казалось, он действительно серьезно задумался о чем-то. Наконец, опустив ресницы, он очень холодно и тихо произнес:

— Есть.

На лице Ши Мэя тут же расцвела улыбка:

— Что?

С совершенно каменным лицом Чу Ваньнин продолжил:

— Тебя бесполезно сравнивать с Мо Жанем, тебя даже с Сюй Шуанлинем не сравнить. По крайней мере, он сумел сохранить любовь в своем сердце и признал вину за свои деяния. Он не такой, как ты, Хуа Биньань.

В конце он даже перестал обращаться к нему, как к Ши Минцзину.

— Ты настоящий мерзавец, — закончил Чу Ваньнин.

Глава 254 - Гора Лунсюэ. Скучал по тебе

Ши Мэй вдруг резко закрыл рот. Щеки стали белее снега, а лицевые мускулы едва заметно напряглись. Его унижение можно было сравнить с пощечиной, но он все же смог взять себя в руки и, поджав нижнюю губу, процедил:

— Ты действительно не желаешь оставить мне и видимости достоинства.

С этими словами он снова протянул руку, чтобы коснуться подбородка Чу Ваньнина, но тот уклонился от нее, словно от ядовитой змеи.

Ши Мэй сузил глаза. На мгновение на его лице отразилась буря охвативших его эмоций, однако, в конце концов, он смог подавить их и вновь стал похож на морскую гладь во время полного штиля.

— Не надо так говорить, — усилием воли Ши Мэй вернул своему лицу привычное мягкое выражение «младшей сестренки». — Так или иначе, ты всегда был закостенелым в своих заблуждениях упрямцем. В прошлой жизни ты же хотел его убить, не так ли? Но когда настало время действовать, опять не смог достаточно ожесточить свое сердце. Дошло до того, что перед смертью ты вложил в него часть собственной разбитой души.

Ши Мэй не ошибся: в тот год во время битвы на снежном поле в горах Куньлунь, находясь на грани жизни и смерти, Чу Ваньнин последний раз прикоснулся пальцем ко лбу Мо Жаня, чтобы передать ему остаток своей разорванной души.

В итоге под конец жизни его дух оказался полностью рассеян: часть он передал юному Мо Жаню, часть — самому себе из прошлого, а все, что осталось, с последним лучом надежды отдал Тасянь-Цзюню.

Чу Ваньнин не знал, как на третьей стадии уничтожить ядовитый цветок, но предположил, что раз уж для его выращивания и цветения требовалась душа заклинателя, то, возможно, влив часть собственной души, он хотя бы что-то сможет изменить…

К тому времени от него осталась лишь искалеченная телесная оболочка, но он все равно постарался сделать все, что мог. Чу Ваньнин никогда не колебался, если нужно было убить кого-то, но именно Мо Вэйюй был его единственной слабостью, и пока оставался хотя бы луч надежды на то, что его еще можно спасти, он не мог убить его. Поэтому Чу Ваньнин, не раздумывая, пожертвовал остатком своей разбитой души в надежде, что однажды настоящий Мо Жань сможет вернуться в этот мир.

Он решился на этот шаг, хотя и не знал, поможет это или нет.

Как будто прочитав его мысли, Ши Мэй злорадно рассмеялся:

— То, что ты сделал, не могло удалить паразита из груди Мо Жаня, но этого хватило, чтобы внести смуту в его мысли. Он начал задумываться о том, что есть добро и зло, и в итоге настолько обезумел, что покончил с собой.

— …

Невозмутимое лицо Чу Ваньнина дрогнуло. Он вскинул голову, чтобы посмотреть на Ши Мэя.

На самом деле, помня о встреченном им на горе Цзяо Наступающем на бессмертных Императоре, сердце которого уже давно не билось, Чу Ваньнин уже начал догадываться, как именно закончил свое существование Мо Жань из прошлой жизни. Однако, услышав наяву «покончил с собой», он все равно почувствовал, как сердце сжала тупая боль.

Не сводя с него глаз, Ши Мэй продолжил:

— Учитель, так уж вышло, что ты действительно защитил его, ведь из-за этого, вопреки всему, его душа смогла переродиться. Увы, я до сих пор не могу понять, как лишенный всех сил калека, каким ты был в то время, смог разрушить мой идеальный план? Ты?!.. Ты и правда смог поразить меня.

Мягкие, как пушинки рогоза, длинные ресницы опустились, когда Ши Мэй склонился, будто желая поцеловать Чу Ваньнина.

Опомнившись, Чу Ваньнин со скоростью молнии поднял руку и схватил его за горло, сдавив так сильно, что на тыльной стороне ладони вздулись вены.

Даже не переменившись в лице, Ши Мэй небрежно перехватил его запястье. Похоже, такая реакция Чу Ваньнина не стала для него неожиданностью.

— Что? Неужели Учитель снова решил убить меня, — насмешливо спросил он, — это второй раз или уже третий? К сожалению для тебя, уже слишком поздно. Сейчас это совершенно невозможно.

Как только его голос затих, послышалось шипение золотисто-черной змеи[1], которая выползла из широкого рукава Ши Мэя и свирепо вцепилась в предплечье Чу Ваньнина.

[1] 金环蛇 jīnhuánshé — зоол. ленточный крайт (Bungarus fasciatus): ядовитая змея семейства аспидовых.

Неизвестно, насколько ядовитой была эта тварь, но хватило одного укуса, чтобы тело прошила резкая и острая боль. Из рук Чу Ваньнина исчезла вся сила, чем Ши Мэй тут же воспользовался и, схватив его за запястья, привязал к столбику кровати в еще более унизительной позе.

— Не беспокойся, эта змея не ядовита, — пояснил Ши Мэй, связывая его руки. Закончив, он сел рядом и, кончиком белоснежного пальца поглаживая змею, довольно прищурил свои персиковые глаза. — Она была вскормлена мной специально для тебя, так что ее укус может лишь вызвать слабость во всем твоем теле. При всей моей любви и уважении к Учителю, я могу сделать для него только это.

Ши Мэй поднял руку, и змея послушно скользнула обратно в рукав, быстро исчезнув из вида.

— К слову, в прошлой жизни я был слишком беспомощен и только поэтому позволил тебе так долго оставаться рядом с Мо Вэйюем. На самом деле, я этого очень не хотел, — он поднялся и начал неспешно снимать свой плащ, потом верхнее одеяние, а затем…

От охватившего его омерзения Чу Ваньнин резко переменился в лице:

— Ши Минцзин!..

В ответ Ши Мэй лишь мягко улыбнулся и, повернувшись лицом к Чу Ваньнину, неспешно приблизился к нему:

— Поделюсь маленьким секретом. Когда в прошлой жизни ты выходил замуж, я присутствовал на свадебном банкете как Хуа Биньань.

— !..

— Хотя из своих эгоистичных побуждений Тасянь-Цзюнь скрыл под красным шелком твою внешность, и всем прочим гостям было известно лишь, что он берет в жены наложницу Чу, я точно знал, что это был ты. Поэтому в тот день, когда торжество окончилось, я не ушел, а отправился в Павильон Алого Лотоса… и тут вошел он.

В глазах Ши Мэя вспыхнуло мерцающее пламя.

— В то время я уже контролировал паразита, но мысли и чувства Тасянь-Цзюня все еще принадлежали ему и не были мне подвластны. Нельзя было допустить, чтобы он обнаружил меня, поэтому я не ушел, а спрятался там.

От гнева и невероятного чувства омерзения Чу Ваньнин содрогнулся всем телом.

Ши Мэй сел рядом и медленно провел своими тонкими длинными пальцами по его груди:

— Ты ведь понимаешь?

Его голос чуть охрип, в глазах появился намек на похотливый блеск.

Кончики пальцев медленно скользили все ниже и, остановившись на животе Чу Ваньнина, принялись развязывать пояс.

— Всю ночь ты покорно лежал под ним, а когда он намазал тебя своим любовным зельем, ты так самозабвенно кричал, так распутно… так возбуждающе… настолько потрясающе, — глаза Ши Мэя покраснели от вожделения, — что после две жизни я жил со страстной жаждой.

Чу Ваньнин почувствовал невыносимое унижение. Мало того, что совмещение воспоминаний двух жизней нанесло ему огромный урон, так еще от укуса золотой змеи его тело обессилело настолько, что сил хватило лишь на то, чтобы сквозь зубы процедить:

— Ши Минцзин, ты, блядина, отвали от меня!

Ши Мэй рассмеялся в ответ:

— Просто переспим разочек. Зачем же так злиться. Для тебя это не впервой, ты ведь уже спал со своим учеником. Может, перестанешь притворяться добродетельным?

— Пошел вон!

— Лежать на животе и обслуживать одного ученика или двух — какая разница? — спокойно и не спеша протянул Ши Мэй. — Я совсем не против, так почему бы тебе не получить удовольствие? Может, мои навыки в этом деле окажутся не хуже, чем у него?

— Пошел…

Не успел он договорить, как со стороны дверного проема донесся бесстрастный голос:

— Пошел нахуй отсюда!

Словно громом пораженный, Чу Ваньнин резко вскинул голову, чтобы взглянуть в сторону непонятно когда открывшейся каменной двери. Напротив света, все еще скрытый тенью наполовину открытой двери тайной комнаты, стоял высокий мужчина с длинным черным мечом в руках. Отличающаяся величественной осанкой внушительная фигура этого человека буквально излучала холодную мощь и опасность.

Ши Мэй прищурился:

— Это ты?.. Так быстро?

Окутанный леденящим холодом, тяжелыми шагами внутрь зашел человек, от облика которого веяло холодом и одиночеством. В этот момент огонь в лампе заколыхался, выхватив из сумрака его черные облегающие доспехи и накинутый сверху черный походный плащ. Сейчас уже можно было ясно рассмотреть его внешность. Стройные длинные ноги обуты в плотно облегающие икры военные сапоги, на тонкой талии пояс, украшенный серебряной пряжкой в виде головы дракона, на поясе серебряный футляр для тайного оружия[2], на запястьях наручи с острыми шипами, на руках похожие на чешую дракона черные латные перчатки.

[2] 暗器 ànqì — скрытое оружие: всякие мелкие кинжалы, стрелы, метательные дротики разной формы, в т.ч. круглой.

И, наконец, несомненно выделяющееся своей мужественной красотой лицо, дерзость и героический дух которого перехлестывали через край… это был Тасянь-Цзюнь!

Тело Наступающего на бессмертных Императора источало могильный холод, смешанный с запахом крови и смерти. Его бледные щеки все еще были испачканы свежей кровью, словно он только что вернулся с поля боя.

Напоминающими штык-ножи черными глазами он уставился на двух людей на кровати. Точнее, он всего лишь мельком взглянул на Чу Ваньнина, после чего с холодным блеском в глазах в упор воззрился на Ши Мэя.

— Убирайся!

Увидев, что он вошел в комнату, Ши Мэй сначала придал лицу безразлично-отстраненное выражение, а затем выпрямился и медленно поднялся.

— Люди, которых я просил тебя убить в Гуюэе, все мертвы?

— Не хватило времени, чтобы получить удовольствие от кровавой резни, — подойдя к ним, Тасянь-Цзюнь прикусил белыми идеально-ровными зубами край окровавленной перчатки и, стянув ее, бросил на стол. Взглянув на Ши Мэя, с нескрываемой угрозой в голосе он надменно процедил. — Знай свое место. Под рукой этого достопочтенного ты не более, чем одна из жаждущих отмщения скорбящих душ.

Потемнев лицом, униженный Ши Мэй попытался ответить:

— Для начала сам уясни, с кем разговариваешь.

— Все, что этому достопочтенному нужно уяснить, доволен ли он сам или нет, — с холодным сарказмом парировал император. — Ты ошибся кроватью, слезай.

— С каких это пор ты смеешь мне указывать[3]?

[3] 呼三喝四 hū sān hè sì «кричат три, пьют четыре» — рот открывать, чтобы кричать; разнузданно и нагло себя вести (из повести Ма Фэн (китайский писатель нашего времени) «Повествование о героях Люйляна»).

— Этот достопочтенный всегда так делал, — с угрозой в голосе произнес Тасянь-Цзюнь.

Похоже, Ши Мэй разозлился не на шутку: гнев в его глазах мерцал словно змеиная чешуя:

— Я твой хозяин!

— И что с того? Гора Цзяо принадлежит этому достопочтенному, как и человек на этой кровати, — на этот раз Тасянь-Цзюнь не только с презрением взглянул на Ши Минцзина, но и растянул губы в насмешливой ухмылке. — Хозяин, будьте так любезны свалить отсюда.

Пока не желавшие уступать друг другу Тасянь-Цзюнь и Ши Минцзин перебрасывались словами и колкостями так, что искры летели во все стороны, Чу Ваньнин, который все еще не до конца разобрался в ситуации, молча наблюдал за ними со стороны.

Только что Ши Минцзин сказал ему, что Тасянь-Цзюнь уже давно мертв. Тогда кто этот человек? Шашка вэйци? Живая марионетка?

Ведь, несмотря на то, что он нашел способ подавить цветочного паразита в теле «Мо Жаня» в этой жизни, в прошлом существовании эта отрава успела проникнуть слишком глубоко, так что он уже не мог вернуть Тасянь-Цзюня к нормальной жизни. Тогда было бы логично предположить, что сейчас он должен всей душой любить Ши Мэя, без единого шанса на освобождение от пут этой привязанности. Однако, судя по тому, как строился их разговор, император Ши Минцзина ни во что не ставил, относясь к нему как к вещи. И при этом… называл его хозяином? Что тут вообще происходит?

Ши Мэй какое-то время смотрел на Тасянь-Цзюня, после чего с усмешкой на губах поднялся, чтобы набросить на плечи снятую ранее одежду.

Хотя Чу Ваньнин все еще не понимал всю подоплеку событий, но, исходя из увиденного, кое-что для него стало вполне очевидно…

…Когда в прошлой жизни Мо Жань покончил с собой, Ши Минцзин в один миг потерял свои когти и клыки. Чтобы компенсировать ущерб, он взял мертвое тело Мо Жаня с оставшейся внутри изначальной душой — шихунь, и, использовав магию и медицину, сплавил их, чтобы создать живого мертвеца. По сути своей этот живой мертвец был очень похож на камень Чжэньлун: он также должен был подчиняться ему, сохраняя при этом прижизненное сознание.

Однако, видимо, что-то пошло не так. Может, дело было в тяжести повреждений, полученных перед смертью, а может, это случилось по причине того, что еще при жизни личность Мо Жаня была сильно деформирована, да и тело понесло невосполнимый урон. Одним словом, чувства этого живого мертвеца — во всем, что касалось его восприятия Ши Мэя, — оказались весьма запутанными и неясными. Так временами он осознавал, что Ши Мэй жив, и в то же время был уверен, что Ши Мэй мертв, а иногда на время мог и вовсе забыть, кто такой Ши Мэй. Поэтому, даже находясь лицом к лицу с Хуа Биньанем, Тасянь-Цзюнь не воспринимал его как Ши Мэя, признавая его исключительно как «хозяина». И это притом, что, будучи живым мертвецом, он еще и не очень-то хотел слушаться этого самого хозяина.

— И правда, ну что мне с тобой делать?

Подойдя вплотную к Тасянь-Цзюню, Ши Мэй ткнул его пальцем в лоб:

— Душа, рассейся!

После этого действа Тасянь-Цзюнь громко вскрикнул и замер. Изначально острый, как бритва, воинственный взгляд померк и в один миг потерял фокус.

— Это же я сделал марионетку, но чем дальше, тем непослушнее она становится, постоянно мне противоречит, да еще и сумасбродно пытается восстать против меня, — Ши Мэй похлопал по холодной, как лед, щеке. — Ну да ладно, мне тоже не стоит тебя упрекать, ты ведь уже даже не совсем «человек».

Тасянь Цзюнь: — …

— Пока потерплю, — продолжил Ши Мэй, — подожду немного, а когда заполучу то, что мне нужно, отправлю тебя на переделку, и ты станешь послушным.

Как только он проговорил эту фразу, сила его контроля над Тасянь-Цзюнем достигла своего предела. От скорости, с которой его марионетка восстанавливала свое сознание, Ши Мэй спал с лица и сильно помрачнел. Он и подумать не мог, что за столь короткое время в зрачках Тасянь-Цзюня вновь появится холодный блеск, да еще настолько свирепый, решительный и непреклонный.

Наконец, этот ужасающей силы взгляд сфокусировался на Ши Мэе. В следующий миг Тасянь-Цзюнь чуть прищурил глаза и сморщил нос, став похожим на выследившего свою добычу гепарда:

— Хм? Почему ты еще не свалил? — на этих словах его пальцы сжали рукоять Бугуя. — Стоишь тут столбом, хочешь стать целью для меча этого достопочтенного?

На этот раз Ши Мэй счел за лучшее придержать язык. Иными словами, когда Тасянь-Цзюнь в полной мере показывал свой мерзкий нрав, его «хозяин» предпочитал снисходительно уступить, ведь Ши Минцзин прекрасно понимал, что, если этот зверь взбрыкнет, вряд ли ему удастся удержать поводья, а охваченный безумием Темный Владыка был по-настоящему страшен.

И Ши Мэй просто ушел.

После того как он вышел, Тасянь-Цзюнь пристально уставился на лежащего на кровати Чу Ваньнина. На его лице застыло странное выражение, словно он изо всех сил старался что-то сдержать, но уже не мог совладать со снедающей его страстной жаждой.

Наконец, он сел на кровать и, протянув руку, обнял Чу Ваньнина за талию.

— Я…

Он замолк, не зная, как продолжить, потом раздраженно поджал губы и попытался снова.

— Я…

Чу Ваньнин поднял взгляд, и они еще очень долго смотрели в глаза друг другу. Так и не дождавшись иных слов, Чу Ваньнин несколько раз моргнул слегка воспаленными глазами.

— Эх, этот достопочтенный должен сказать тебе одну важную вещь.

— Так скажи.

Помявшись еще немного, Тасянь-Цзюнь куда более твердо и уверенно отрезал:

— Не так это и важно, не будем об этом.

— …

Через мгновение с еще более решительным выражением лица он снова открыл рот, чтобы выдать:

— Не имеет значения, важно или не важно, раз уж ты так хочешь знать, я могу тебе сказать.

— …

— На самом деле, этот достопочтенный хотел сказать… — Тасянь-Цзюнь, сделав глубокий вдох, закрыл глаза и отрывисто продолжил, — этот достопочтенный хотел сказать, что по прошествии всех этих лет, кажется… в какой-то степени, я немного скучал по тебе… — после короткой паузы он поспешил добавить, — но скучал немного, совсем чуть-чуть.

Он произнес всего лишь пару фраз, но на его красивом бледном лице тут же появилось выражение величайшего сожаления.

Чу Ваньнин ошеломленно уставился на него. Из-за переплетения его душ и воспоминаний двух жизней он даже не мог понять, как и с какими чувствами смотреть в глаза этому человеку.

Впрочем, Тасянь-Цзюнь и не думал давать ему время на раздумья.

С волнением на грани раздражения, он поспешил развязать веревку на руках Чу Ваньнина и порывисто притянул его к себе. Гладя его по затылку одной рукой, другой он притянул его еще ближе, после чего стремительно запечатал его губы грубым затяжным поцелуем.

Губы Тасянь-Цзюня были холодны, как лед, а желание жарче пламени.

С этим поспешным и нервным поцелуем события прошлого начали наслаиваться друг на друга, образуя целые горы.

Когда Тасянь-Цзюнь поцеловал Чу Ваньнина, эти два человека, две разделенные суетным миром двух жизней недостающие части изломанной души, наконец, встретились в поцелуе, чтобы снова сплестись в единое целое.

Пока Тасянь-Цзюнь обнимал его и крепко целовал, в голове Чу Ваньнина роилось множество дум, чувств и желаний, но в то же время его разум был абсолютно пуст, и он не мог поймать ни одной связной мысли.

В конце концов, он понял лишь, что на его глаза навернулись слезы.

Правильно или неправильно, добро или зло — все это вдруг стало невероятно сложно разделить, и ничего уже не было таким ясным, как раньше.

Однако, целуя этого мужчину, в теле которого не осталось ни капли живого тепла, в одном он был совершенно уверен…

Тасянь-Цзюнь не обманывал его.

Мо Жань не лгал ему.

Он действительно скучал по нему.

Глава 255 - Гора Лунсюэ. Признание вины

Сложно сказать, сколько длился поцелуй, прежде чем Тасянь-Цзюнь, наконец, отпустил его. Чу Ваньнин думал, что на этом все и закончится, но неожиданно губы императора снова коснулись его губ.

Поцелуй следовал за поцелуем до тех пор, пока Тасянь-Цзюнь не смог в полной мере удовлетворить свой чувственный голод. Облизнув губы, он пристально уставился черными глазами в лицо Чу Ваньнину.

— Ничего не изменилось, это и правда ты.

Было так много вещей, о которых нужно спросить, и слишком много трудностей, которые необходимо было преодолеть. После небольшой передышки Чу Ваньнин, наконец, хрипло спросил:

— Ты все еще помнишь прошлое?

— Разумеется.

— А помнишь, как ты умер?

Лицо Тасянь-Цзюня немного помрачнело:

— Десять великих духовных школ вступили в сговор, чтобы напасть скопом, и этому достопочтенному все это вконец надоело.

— Тогда скажи, ты еще помнишь, как умер я?

Рассеявшийся было мрак между бровей Тасянь-Цзюня, казалось, вновь сгустился, покрывшись сверху еще одним слоем пепла:

— Во время взятия Дворца Тасюэ ты встал на пути великого замысла этого достопочтенного и очень его разозлил.

— Тогда, может, ты помнишь, как воскрес из мертвых? — опять спросил Чу Ваньнин.

— Хуа Биньань помог.

— Как именно?

— Это само… — договорить он так и не смог. Лицо Тасянь-Цзюня застыло, превратившись в скорбную маску, однако оцепенение долго не продлилось. Он закрыл глаза, а когда снова открыл, в них вновь появился свет разума.

Нахмурив брови, Тасянь-Цзюнь переспросил:

— Что ты только что сказал?

Чу Ваньнин ничего не ответил.

В общем-то он уже почти понял, что именно Ши Мэй сделал с этим телом для того, чтобы превратить его в свое оружие. Так повелось испокон веков, что именно чувства человека труднее всего подчинить. После смерти Мо Жаня Ши Мэй так и не смог взять под полный контроль остаточные эмоции мертвого тела. Боясь, что остатки души окончательно развеются, он не посмел предпринять новые попытки изменить и без того хаотичные воспоминания Тасянь-Цзюня. В этой ситуации ему оставалось только выбрать ограниченное число фрагментов его памяти, которые в дальнейшем могли оказать значительное влияние на послушание Мо Жаня, и стереть их.

Так что Тасянь-Цзюнь перед ним — просто превращенный в совершенное оружие ходячий труп и не более того.

Чу Ваньнин закрыл глаза. Спустя время, когда ему почти удалось собраться с силами, чтобы еще что-то спросить, он почувствовал в горле мерзкий привкус крови и сильно закашлялся.

— Мо Жань… — его губы окрасились кровью, но он все равно нашел в себе силы поднять на него затуманенные глаза, — перестань служить тому человеку. Теперь ты лишь бренная оболочка, покойся с миром. Ты… кхэ-кхэ-кхэ!

Перед глазами все опять потемнело. Разрозненные осколки воспоминаний вновь начали подниматься на поверхность памяти.

«Ты должен вернуться в прошлое воплощение и спокойно спать вечным сном под толщей земли. Эта реальность не принадлежит тебе».

Однако у Чу Ваньнина не осталось сил, чтобы произнести эти слова. Он мог лишь шевелить губами, чувствуя, как его сознание снова начинает угасать…

Последнее, что он увидел, было немного обеспокоенное красивое лицо Тасянь-Цзюня, который, нахмурив брови, что-то говорил ему.

— Чу Ваньнин, — он смутно слышал, как он зовет его так же, как в прошлой жизни, — Ваньнин…

Он закрыл глаза. Души снова сплелись, вновь затопив его сознание мучительной болью. Что случилось дальше, он уже не осознавал.

Тем временем, за множеством гор и рек от того места, уныло шелестел листьями лес.

Последние несколько дней в Сычуани моросил дождь, так что даже деревянные решетки коновязи на переправах покрылись тонким слоем плесени. Из маленького окошка почтовой станции было видно, как, оседая на бамбуковых листьях, эта морось собирается в капли, которые падают в уже до краев заполненную выбоину, рождая легкую рябь на стоячей воде.

Внезапно пара ботинок ступила в эту лужу, вдребезги разбив отражающиеся в ней дневной свет и тени облаков.

Образцовый наставник Мо появился перед извилистой горной тропой, ведущей на Пик Сышэн.

Так как после пережитого он все еще не восстановил свою духовную силу, Мо Жань не мог управлять мечом. Охваченный страхом и беспокойством о судьбе Пика Сышэн, он без передышки мчался сюда от самой горы Лунсюэ, в итоге потратив на дорогу всего четыре дня.

По пути у него было время, чтобы как следует подумать о многих вещах и подоплеке разных событий. Например, о том, почему он смог переродиться, о предыдущей жизни, о том, почему Чу Ваньнин из прошлой жизни оставил в пещере горы Лунсюэ этот хранящий сокровенную тайну артефакт и, конечно, о Ши Мэе.

После долгих раздумий ему так и не удалось найти четких ответов.

Он и раньше-то не отличался особым умом, а теперь, когда его терзали душевные муки и снедало беспокойство, стало еще труднее успокоиться и как следует все обдумать... В конечном счете, Ши Мэй слишком хорошо его знал. Чу Ваньнин и правда был его слабым местом. Достаточно было позволить Чу Ваньнину восстановить воспоминания о прошлом, чтобы подписать Мо Жаню смертный приговор, и теперь его душа пребывала в полном смятении.

Дождь лил все сильнее. Мо Жань стоял против ветра перед ступенями лестницы, ведущей на Пик Сышэн. Задрав голову, он смотрел вверх и падающие с небес бесчисленные холодные серебряные нити стекали по его лицу. Перед ним была выложенная камнем извилистая лестница, ведущая к прячущейся среди клубящихся туч горной вершине.

По этой горной дороге он проходил в жизни и в смерти, в горе и в радости. За две жизни он поднимался и спускался по ней бесчисленное множество раз, начиная с тех пор, как он был юн и неопытен, как незрелый плод, до сегодняшнего дня, когда с осевшей пылью памяти вернулась вина за былые грехи.

Стало еще холоднее и пошел снег. Смешавшись с каплями дождя, снежные семена прилипли к его насквозь промокшему походному одеянию и легли сединой на его виски.

Юности весен не должны касаться беды и горести, но уже подул северный ветер и снегом посеребрил его голову…

Мо Жань закрыл глаза и шагнул на первую ступеньку, начиная свое восхождение на гору.

Наконец, перед попавшим в собственные сети грешником со скрипом распахнулись покрытые красным лаком двери в Зала Даньсинь. Ворота медленно открылись, чтобы, по воле судьбы, безумие и слава, кошмары и мрак двух его жизни, наконец, сошлись в этом месте.

Он вдруг вспомнил, как в прошлой жизни, когда ему было двадцать два года, он поменял Даньсинь на Ушань[1]. Тогда, разбив табличку со старым названием на мелкие куски, он смотрел, как медленно рассеиваются поднятые клубы пыли. Когда-то, стоя перед разбитой доской, он принес клятву, пообещав растоптать всех бессмертных и стать самым почитаемым человеком в мире. Здесь та его жизнь пришла в упадок, и эта жизнь должна закончиться тоже здесь.

[1] От переводчика: «верность и преданность» променял на «место встречи любовников».

Зал Даньсинь был переполнен: сегодня здесь собралось даже больше почтенных и уважаемых людей, чем когда-то отправилось в поход на гору Цзяо, чтобы покарать Сюй Шуанлиня.

Услышав звук открывающихся дверей, все они оглянулись и увидели стоящего на пороге высокого человека в черном, с бледным лицом и прилипшими ко лбу прядями мокрых темных волос. Он стоял напротив света, а за его спиной был свинцово-серый небесный свод с вкраплениями дождя и снега.

Никто и подумать не мог, что Мо Жань вот так вдруг сам заявится сюда.

Это тот герой, что был готов пожертвовать жизнью, чтобы спасти множество людей на горе Цзяо, или все-таки демон, что безжалостно и изощренно[2] убивал тех же людей в Гуюэе? В конце концов, что же он за человек?

[2] 杀人不见血 shārén bùjiàn xiě шажэнь буцзянь сюэ «убить не проливая крови» — обр. в знач.: коварно, жестоко и изощренно расправиться с кем-либо.

Некоторое время люди молчали, но все глаза в зале были устремлены на этого так внезапно появившегося мужчину.

Те люди, которые несмотря ни на что верили ему, думали, что он вызывает жалость и похож на вернувшегося домой замершего и вымокшего под дождем пса. Те, что не доверяли ему, чувствовали, что он опасен и похож на выползшего из Преисподней пугающе угрюмого и мрачного демона.

Дождь непрерывно барабанил по выступающему краю сине-зеленой крыши, просачиваясь сквозь камни ступеней и мох на черепице.

Мо Жань поднял на них увлажнившиеся иссиня-черные глаза, до поры скрытые за похожими на перья влажными ресницами, и тихо сказал:

— Дядя, я вернулся.

— Жань-эр! Как ты… как… почему ты один?

Хотя Сюэ Чжэнъюн как и прежде сидел на почетном месте главы, выглядел он на редкость плохо. Сразу бросалось в глаза его изнуренное лицо и неопрятный внешний вид, но, если присмотреться, то было видно, что даже слова «Остальные уродливы» на небрежно брошенном на стол железном веере слабо мерцали, словно давая собственную категоричную оценку всему происходящему в этому зале фарсу.

— А как же Юйхэн?

Мо Жань шагнул внутрь зала и, словно упавшая в раскаленное масло капля воды, разорвал повисшую тишину оглушительным треском, когда почти все присутствующие дружно отступили назад.

— Мо Жань!

— Демон, как у тебя совести хватило показаться на глаза!

— Смеешь заявиться как ни в чем не бывало, после того, как истребил столько народа в Гуюэе!

Мо Жань не обратил никакого внимания на эти гневные крики, ведь по пути сюда он уже услышал о резне в Гуюэе и вполне представлял, насколько кровожадным может быть вконец обезумевший Тасянь-Цзюнь. Что для него отнять пару десятков жизней? Несколько сотен, несколько тысяч, несколько десятков тысяч, даже все люди в этом мире — в его глазах все они лишь бренные останки будущих трупов, а уж тем более Наступающий на бессмертных Император не считал достойным своего внимания какой-то там орден Гуюэе.

— Безумец… ты и Хуа Биньань с самого начала были в одной шайке!

— Что ты задумал и зачем явился сюда? Сегодня здесь собралось множество мастеров из всех крупных духовных школ, а вскоре прибудет и хозяйка Цитадели Тяньинь. Несмотря на свою хитрость, коварство и изворотливость, ты окружен со всех сторон и уже не сможешь выбраться!

— Мо Жань, какой же ты хитрый манипулятор! Сначала ты в красной маске[3] исполнил арию героя, а потом в белой[4] запел как злодей, так что заморочил всем голову и добился успеха в своих вероломных замыслах! До чего же ты коварен!

[3] 唱红脸 chàng hóngliǎn «петь в красной маске»: в пекинской опере лица положительных героев раскрашены в красный цвет — обр. в знач.: прикидываться добрым человеком; изображать положительного героя.

[4] 唱白脸 chàng báiliǎn «петь в белой маске»: в пекинской опере лица отрицательных героев раскрашены в белый цвет — обр. в знач.: изображать злодея.

Осуждение и вопросы бились о него подобно прибою, а переполненные негодованием лица все прибывали. Игнорируя их и не вступая ни с кем в спор, Мо Жань продолжал идти вперед. Сейчас он уже более или менее понимал истинный замысел Хуа Биньаня… Да простят его Небеса, но он и сейчас не горел желанием называть его Ши Мэем.

Хуа Биньань вырыл для него могилу и даже написал эпитафию на его надгробной плите. Похоже, он и правда все очень хорошо рассчитал и точно знал, что Мо Вэйюй сам прыгнет в подготовленную для него яму. Этот человек не ошибся, потому что в тот момент, когда Чу Ваньнин вспомнил свою прошлую жизнь, он сам себя приговорил, превратившись в ходячий труп, не имеющий ни единого шанса на спасение.

Все кончено: он мертв.

— Не важно, сколько на твоем лице фальшивых масок, сегодня здесь собралось множество выдающихся людей, и мы откроем миру твое истинное лицо.

— Тебя следует схватить и доставить для суда и казни в Цитадель Тяньинь!

Шум разъяренной толпы и гул множества голосов напоминали клокотание огромного кипящего котла. Среди этой разноголосой какофонии можно было вычленить лишь два слова, которые повторялись снова и снова, неумолимо пронзая его барабанные перепонки… Цитадель Тяньинь.

Мо Жань не ожидал, что Хуа Биньань сможет впутать в это дело еще и Цитадель Тяньинь. Это совпадение или все же заранее продуманный план?

Созданная тысячи лет назад невероятно могущественная Цитадель Тяньинь была древнейшей духовной школой мира совершенствования. Первые главы этого ордена были потомками богов и смертных, поэтому для сохранения чистоты крови впоследствии пост главы этого ордена передавался только кровным потомкам. Сменялись поколения, и несмотря на то, что со временем в жилах каждого нового главы Цитадели Тяньинь оставалось все меньше божественной крови, их духовные силы все еще были поистине выдающимися. Несмотря на то, что обычно Цитадель Тяньинь не снисходила до дел бренного мира смертных, однако, как обычные люди почитают заклинателей, так заклинатели почитали и верили в справедливость Цитадели Тяньинь.

Трудно оспорить столетний авторитет, что уж говорить о репутации, что сложилась за тысячелетия. Поэтому, несмотря на то, что в прошлой жизни Тасянь-Цзюнь захватил весь мир, в итоге даже он оставил нетронутыми земли Цитадели Тяньинь. Со стороны Ши Мэя было очень умно передать расправу над ним Цитадели Тяньинь. Не было человека, который отказался бы признавать вынесенный ими приговор, и никто не посмел бы ослушаться их.

В главном зале было очень шумно. По расшитой цветами поллии ковровой дорожке Мо Жань прошел через всю комнату и остановился перед местом главы.

— Я…

Этот мужчина произнес лишь одно слово, но клокотание человеческих голосов тут же стихло. Люди уставились на него, кто-то с ненавистью, а кто-то просто настороженно.

Они ждали, что он будет оправдываться и защищаться, что потеряет над собой контроль и обязательно ошибется. Вытягивая шеи, чтобы все увидеть и ничего не пропустить, люди были готовы в любую минуту наброситься на этого коварного демона и разорвать его в клочья.

В этом человеке добродетель и порок было так трудно отличить, а его действия и поступки оказались настолько непредсказуемы, что уж лучше убить такого по ошибке, чем отпустить. Наверняка он…

— Я признаю вину.

В зале повисла такая мертвая тишина, что бывает разве что во время полного штиля.

Случившееся было похоже на тот исключительный случай, когда мечи уже заточены для великой битвы и, сотрясая небо и землю, громко стучат военные барабаны, но внезапно приходит донесение, что командующий вражеской армии покончил с собой в своем полевом шатре. Слишком абсурдно.

— Что он сказал?

Долгое время никто не реагировал. Сложно было поверить, что этот демон вот так взял и признал вину, поэтому люди начали вполголоса переговариваться между собой:

— Он говорит, что пришел, чтобы признать свою вину?

Потупив взгляд, Мо Жань опустился на колени перед дядей, тетей и побледневшим Сюэ Мэном. Тусклый свет лампы осветил его красивое и немного осунувшееся лицо.

Ему и правда самому хотелось подставить шею под нож. После того, как Хуа Биньань так подставил его, он не мог допустить, чтобы все сошло ему с рук и сложилось так, как он того желает. Однако, прежде чем покаяться в грехах, ему нужно было сделать еще одну вещь…

Он хотел сделать все, что в его силах для того, чтобы защитить человека, которого с этого дня он больше не сможет защищать. Поэтому Мо Жань медленно открыл рот, чтобы пылко и громко объявить:

— Мои руки безусловно в крови, из-за собственного эгоистичного желания отомстить я убил множество людей. Хотя все эти годы я раскаивался в содеянном и пытался встать на путь исправления, мои преступления невозможно простить и искупить. Чу Ваньнин уже знает об этом… и сегодня, господа, перед всеми вами, помимо обнародования своих грехов, я хотел бы сделать еще одно заявление, — сделав паузу, он произнес слова, что острым ножом вонзились его сердце, — я и Чу Ваньнин разорвали нашу связь учителя и ученика.

Услышав это, присутствующие были так ошеломлены, что даже забыли об охватившем их до этого испуге:

— Как же так?

Надо сказать, что в мире совершенствования публично разорвать связь «учителя и ученика» было просто неслыханным скандалом. Если такого рода инцидент имел место, неважно объявлял об этом сам учитель или его ученик, это неминуемо сказывалось на репутации обоих. Поэтому, пока все не доходило до кровной мести и лютой ненависти, было принято формально поддерживать видимость отношений, даже если в них не было гармонии и взаимопонимания.

Отойдя от первого шока, многие тут же начали перешептываться:

— Вроде ж раньше у них все было более-менее хорошо? Почему так внезапно, может опять какая-то хитрость?

— Вряд ли. Может позже на горе Цзяо между ними что-то произошло?

— Возможно… Чу Ваньнин, похоже, не очень-то заботится о своих учениках. Когда Хуа Биньань схватил Ши Минцзина, он ведь не отступился даже ради его спасения? Допустить, чтобы твой близкий человек ослеп… Если бы я был его учеником, у меня после такого тоже сердце похолодело бы от ужаса.

Голоса людей поднимались и опускались, напоминая накатывающие на берег приливные волны.

Перекрывая их гул, Мо Жань продолжил:

— Учитывая его принципы, он не мог допустить, чтобы я убивал людей и жег города, но на самом деле для меня все это не стоящая упоминания мелочь. Куда хуже то, что все это время он был холоден со мной и постоянно унижал мое достоинство. Этот человек вечно готов броситься на помощь любой земной твари, но при этом так скуп на душевное тепло в отношении своих учеников. До чего же это лицемерно! Если бы не он, я бы уж точно не дошел до такого.

Это оказалось так невыносимо больно.

Его голос затих. Губы слегка дрожали, и все же, слово за словом, ему нужно было закончить, даже если это все равно, что безжалостно резать себя по живому[5].

[5] 万剐千刀 wàn guǎ qiān dāo вань гуа цянь дао «тысячи ножей, тысячи порезов», может означать зверское убийство (например линчевание) или что грех настолько велик, что смерть не может его оправдать (из кит. оперы «Горшок призрака»).

— Все так и есть: он причинил мне зло, и со мной он ошибся. Я не вступал с ним в сговор и мне стыдно, что когда-то я поклонился ему, как своему учителю. Сейчас наша связь с Чу Ваньнином окончательно разорвана, и отныне, если кто-то снова посмеет назвать меня его учеником… — он поднял голову и взглянул на них глазами Наступающего на бессмертных Императора. — Это слишком отвратительно для меня, так что, господа, воздержитесь от того, чтобы упоминать об этом снова!

— Жань-эр!.. — в ужасе воскликнул Сюэ Чжэнъюн.

Сюэ Мэн совсем спал с лица:

— Брат, ты с ума сошел?! Сам-то ты понимаешь, что говоришь?!

Мо Жань закрыл глаза, не желая смотреть на Сюэ Мэна и его семью, но это его «брат»… словно острые когти глубоко вонзились в сердце, добравшись до самого нутра.

— Я хочу сказать еще кое-что, — продолжил Моо Жань.

— Если пришел признать свою вину, так признавай, к чему все эти бесконечные предисловия! Ты…

Прежде, чем этот человек закончил предъявлять претензии, стоявший в толпе глава Цзян Си жестом прервал его и, взглянув на Мо Жаня, сказал:

— Продолжай, я слушаю.

— Я готов признать вину за совершенные преступления и согласен понести за них заслуженное наказание, однако то, что случилось в Гуюэе, совершенно точно не моих рук дело.

Многие из присутствующих пришли сюда, чтобы истребовать долг крови за ту резню. Эти люди с самого начала были на взводе, а уж когда услышали, что он пытается снять с себя вину за убийства в Гуюэе, то и вовсе потеряли контроль над своими эмоциями и в гневе, один за другим, начали выкрикивать:

— Ха! Чушь какая! Это неоспоримый факт[6], даже не пытайся увильнуть от ответственности!

[6] 铁板钉钉 tiěbǎn dìngdīng «забито гвоздями на железном листе» — обр. в знач.: железно; неоспоримо.

— Верно, кто же еще, если не ты?

— В то время меня вообще не было в Гуюэе, так как вместе с Чу Ваньнином мы находились на горе Лунсюэ. Это сделал другой человек. При этом, если мои предположения верны, «тот» человек, должно быть, и есть…

Он в нерешительности помедлил, не зная, как раскрыть личность Наступающего на бессмертных Императора.

Он не боялся гнева этих людей, но справедливо полагал, что никто из присутствующих не поверит в то, что кто-то в самом деле смог открыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти и теперь в этом мире помимо него есть еще один Мо Жань. Все-таки все это звучало слишком абсурдно.

— И кто же это, а?

Мо Жань сжал губы, решив, что лучшим решением будет на время отложить рассказ о Тасянь-Цзюне. Не имея внятного ответа, который мог бы устроить всех этих людей, он решил сменить тему:

— К этому вопросу я вернусь позже. Если кратко, тот человек находится в сговоре с Хуа Биньанем: один из них оставил улики против меня в Гуюэе, а другой похитил Чу Ваньнина.

Стоило ему закончить говорить, и толпа людей тут же разделилась на два лагеря.

Первая волна голосов была слабой, но хорошо различимой. В основном это кричали ученики Пика Сышэн:

— Что случилось со старейшиной Юйхэном?!

— Куда увели старейшину?!

Другие голоса принадлежали тем людям, которые прибыли на Пик Сышэн, чтобы призвать Мо Вэйюя к ответу:

— Мо Жань, ты считаешь, что мы поверим тебе?

— Что ты там опять нам пытаешься впарить[7]?! Какой еще другой человек, если совершенно ясно, что ты с самого начала был в сговоре с Хуа Биньанем! Ты заранее сговорился с ним, чтобы устроить весь этот спектакль на горе Цзяо, без всякого колебания извел так много людей, пренебрег старыми дружескими связями, не пощадил даже старших братьев и младших учеников из своего ордена и погубил Ши Минцзина! Ты! Это ты самый настоящий лжец!

[7] 葫芦里到底卖的什么药 húlu lǐ dàodǐ mài de shénme yào «ты нам тыкву продаешь или лекарство?»

Услышав полное имя Ши Мэя, Мо Жань медленно поднял голову, чтобы взглянуть на сидящего на почетном месте Сюэ Чжэнъюна, а затем на Сюэ Мэна:

— Ши Мэй, он…

Расстроенный и потерянный Сюэ Мэн импульсивно сделал шаг вперед:

— Что с Ши Мэем? Он в порядке?!

Не в силах взглянуть ему в глаза, Мо Жань поспешил отвести взгляд.

Он уже видел, как жизнь перемалывает его брата. Одного раза хватило, он не хотел снова на это смотреть.

Мо Жань закрыл глаза:

— Ши Мэй и есть Хуа Биньань.

В зале повисла гробовая тишина.

После затянувшейся паузы Сюэ Мэн вдруг осел на свое место и пробормотал:

— Это какая-то шутка, как это возможно?..

Если бы Мо Жань не видел все своими глазами и не слышал собственным ушами, он бы тоже сейчас сказал: «как это возможно?». Ведь Ши Мэй такой мягкий и добрый, во всех смыслах прекрасный человек. Втроем они пережили столько взлетов и падений, столько испытали и через столько прошли. Он ведь и сам всегда считал Ши Мэя своим самым первым настоящим другом.

Однако этот друг оказался фальшивкой, не более реальной, чем отражение луны в воде.

Как до абсурдного нелепо.

Люди вокруг него один за другим высказывали свое мнение:

— Что за сумбур?

— Безумие какое-то! Как этот непримечательный заклинатель может быть величайшим целителем в мире?

— Если бы Ши Мэй был Хуа Биньанем, разве на горе Цзяо стал бы он помогать нам избавиться от сердечных червей?

Среди собравшихся здесь людей было несколько человек, глубоко благодарных Ши Мэю за спасение на горе Цзяо, и сейчас именно они, не обращая внимания на все прочих, в гневе тыкали пальцами в его обличителя и громко кричали:

— Мо Жань, чтобы обелить себя, ты несешь этот бред и пытаешься оклеветать хорошего человека!

В этот момент до сих пор молчавший Цзян Си нахмурился и тоже подал голос:

— Есть ли у тебя доказательства того, что Ши Минцзин — это Хуа Биньань? Хуа Биньань находился рядом со мной на протяжении многих лет и почти не покидал школу Гуюэе. Если все, как ты говоришь, и он в самом деле Ши Минцзин, то как он мог находиться в двух местах одновременно?

Глава 256 - Цитадель Тяньинь. По волнам прошлого

— Великий мастер Ханьлинь всегда носил темную вуаль, скрывающую его лицо, кроме того, он постоянно затворялся от внешнего мира в своей алхимической мастерской и почти не выходил оттуда. Достаточно было держать под контролем человека, схожего с ним телосложения, чтобы ввести в заблуждение большинство адептов вашего ордена.

Цзян Си нахмурился:

— Ты хочешь сказать, что в Гуюэе жил поддельный Хуа Биньань?

— Иногда настоящий, а иногда поддельный. Чтобы избежать разоблачения правильнее всего было бы их чередовать.

— Тогда, выходит, Ши Минцзин должен уметь использовать Вэйци Чжэньлун, — поразмыслив, заметил Цзян Си, — однако большинство учеников ордена целителей не могут похвастаться мощным духовным ядром и обилием духовной энергии, так что очень маловероятно, что кто-то из Гуюэе смог бы овладеть такого рода техникой.

— Глава Цзян совершенно прав. Вэйци Чжэньлун предполагает расход огромного количества духовной энергии. Хуа Биньань, несомненно, был хорошо знаком с этой техникой в теории, однако из-за недостатка духовных сил не мог использовать ее сам. Потому ему пришлось вступить в сговор с Сюй Шуанлинем…

Цзян Си покачал головой:

— Вряд ли. Сюй Шуанлинь проговорился, что тот человек, что прячется за кулисами, его друг, поэтому он не предаст его. Именно из-за этого до самой своей смерти он так и не раскрыл нам его личность. Если даже предположить, что Ши Мэй — это Хуа Биньань, Сюй Шуанлинь должен был сразу узнать его. В таком случае почему после того, как Хуа Биньань разрушил его формацию для техники Возрождения, Сюй Шуанлинь не предал его?

— Потому что Сюй Шуанлинь не знал, что Хуа Биньань и Ши Мэй — это один и тот же человек, — ответил Мо Жань.

Стоявший рядом с ним настоятель Сюаньцзин задумчиво покрутил ус и вмешался в их разговор:

— Раз уж они были близкими друзьями, как он мог не знать о такой важной вещи…

— Это Сюй Шуанлинь считал Ши Мэя лучшим другом, — ответил Мо Жань, — однако со своей стороны вряд ли Ши Минцзин мог допустить истинную сердечную привязанность к нему. На его игровой доске Сюй Шуанлинь был лишь одной из ключевых игральных шашек и не более того.

Сделав паузу, он продолжил:

— Когда на горе Цзяо в зале у ворот раненный Хуа Биньань снял вуаль, его открытое лицо выглядело невероятно уродливым, чем-то похожим на тело морской звезды. Теперь я думаю, что, должно быть, тогда он просто использовал искусно сделанную маску из человеческой кожи. Что же касается Сюй Шуанлиня, то, возможно, все это время он видел именно такое лицо своего «верного друга», а истинное лицо Ши Мэя вообще увидел впервые в жизни, поэтому облик Хуа Биньаня не вызвал у него никаких ассоциаций с Ши Мэем. До конца своих дней Сюй Шуанлинь так и не понял, что его лучший друг использовал и погубил его и, естественно, не зная всей правды, не стал раскрывать известную ему правду.

— По-твоему выходит, что когда Ши Мэй и Хуа Биньань одновременно появились на горе Цзяо, один из них был некто, контролируемый техникой Вэйци Чжэньлун? — спросил Цзян Си.

— Думаю, что это возможно. Однако, есть и второй вариант.

— Какой?

Мо Жань покачал головой:

— Ко второму варианту я вернусь чуть позже.

Тут в их разговор вмешался настоятель Сюаньцзин:

— Если даже принять за истину ту возможность, о которой поведал нам благодетель Мо, этот бедный монах все же чувствует, что есть как минимум одна вещь, которую в рамках его теории нельзя объяснить логично: у Хуа Биньаня не было никаких причин разрушать магическую формацию Возрождения, созданную Сюй Шуанлинем, но он зачем-то это сделал. Неужели у него была какая-то личная обида на Сюй Шуанлиня? Возможно ли, что воскрешение Ло Фэнхуа, которого добивался Сюй Шуанлинь, могло ему как-то повредить?

Тяжело вздохнув, Мо Жань ответил ему:

— Настоятель, неужели вы забыли, во что в итоге превратилась магическая формация Сюй Шуанлиня?

Растерявшийся старый плешивый осел на какое-то время остолбенел, а потом покачал головой, демонстрируя полное неведение.

— Судя по Небесному Разлому, что открылся в тот день, Ши Мэй никогда не учил Сюй Шуанлиня настоящей технике Возрождения, — пояснил Мо Жань.

— А-а…

— Он постоянно обманывал Сюй Шуанлиня. Тот приложил все силы на то, чтобы, как он искренне верил, построить формацию Возрождения, но на самом деле Хуа Биньань просто использовал его вслепую, чтобы сделать то, на что у него самого не хватало духовных сил.

— Тогда чему его обучил Хуа Биньань…

— Первой запретной технике, — чуть помедлив, Мо Жань все же закончил, — он обучал Сюй Шуанлиня технике Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти.

Все те, кто участвовал в битве на горе Цзяо, не могли не вспомнить, как небо раскололось и из черного тоннеля вышли тысячи таинственных заклинателей…

Выходит, это были Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти?

— Именно это тот второй вариант, о котором я упомянул ранее, — продолжил Мо Жань. — В случае, если Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти были открыты, тогда и Хуа Биньань, и Ши Мэй могли быть подлинными, только один принадлежит этому миру, а второй пришел из другого.

Услышав это, все замолкли. Но затем вдруг кто-то ударил себя по ноге и разразился громким хохотом:

— Образцовый наставник Мо решил нас, как детишек, сказочкой на ночь усыпить? Думал, что сможешь использовать легенду о запретных техниках, чтобы запутать и запугать людей? Да еще эта история про двух Ши Минцзинов… ха-ха-ха! Я сейчас со смеху помру!

— Вот именно, как это вообще возможно? Эти техники были утеряны тысячи лет назад, а до этого на них был наложен строжайший из запретов… Кто бы мог ими овладеть?

— Согласно легенде, самый важный том техники Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти тысячелетия назад был запечатан в священном дереве огненного императора Янди. Даже если бы кто-то попытался изучить эту магическую технику по сохранившимся записям, в лучшем случае ему удалось бы постичь лишь преодоление пространства, но никак не прорыв пространства и времени. В конце концов, следствием овладения этой запретной техникой было наложение друг на друга двух миров, что неизбежно нарушило бы установленный небесами порядок вещей и погрузило вселенную в хаос!

Мо Жань не собирался спорить с этими людьми, вместо этого сосредоточившись на том, чтобы рассказать им то, что ему было известно. Он понимал, что сейчас, вероятно, настало время его последнего выступления как образцового наставника Мо и в будущем у него может просто не быть другого шанса что-то им объяснить.

Он использовал свое покаяние как разменную монету, чтобы обменять его на капельку здравомыслия этих ищущих отмщения людей. Ему нужно было рассказать о том, что он знает, и своих догадках присутствующим здесь людям. На данный момент было не так уж и важно, поверят они ему или нет. То, что он сегодня скажет, будет лишь первым ударом колокола, предвещающим беду, и если позднее мир придет в смятение, кто-то из них все же вспомнит его предупреждение и тогда, возможно, будет еще не слишком поздно что-то изменить.

— Господа, просто представьте себе, если бы я или кто-то из вас, будучи Хуа Биньанем, смог понять суть Вэйци Чжэньлун и Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти, вот только от рождения не имея достаточных духовных сил, использовать их самостоятельно мне или вам было бы не под силу. И как же в этой ситуации нам поступить?

Больше половины присутствующих изначально были враждебно настроены к Мо Жаню и не собирались слушать и участвовать в его рассуждениях.

Однако Цзян Си уже успел оценить практическую ценность некоторых более ранних высказывании Мо Жаня. Кроме того, у него самого были сомнения по поводу кровавой резни в Гуюэе, поэтому, все серьезно обдумав, он ответил:

— Найду кого-нибудь, кто захочет мне помочь.

— И кто же захочет вам помочь?

— Никто.

— Верно, и правда никто, — подтвердил Мо Жань, — поэтому остается действовать хитростью. Например, обмануть кого-то, вроде Сюй Шуанлиня: человека, который вынашивает в сердце какое-то огромное стремление. Нужно лишь правильно выбрать момент, чтобы прийти ему на помощь, а затем использовать его, чтобы шаг за шагом реализовывать собственный замысел.

— Рассуждения благодетеля Мо совершенно абсурдны. Неужели то заклинание не могло быть чем-то другим? — возразил настоятель Сюаньцзин. — Техникой Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти невозможно овладеть. На протяжении нескольких тысячелетий никто так и не смог этого сделать. Суть техники, что содержалась в основном томе, не дошла до потомков, так как кто-то смог бы обучиться этому запретному знанию?

— Верно, это просто какая-то сказка из «Тысяча и одной ночи».

— Тогда уж пусть расскажет, что с небес на землю сошел Верховный Бог Фуси. А что, это практически такая же невероятная история, как и открытие Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти.

— Это настолько абсурдно, что даже бродячий сказитель не посмел бы такое насочинять.

Зал Даньсинь гудел от криков и споров. Наконец кто-то с холодной усмешкой сказал:

— Образцовый наставник Мо, неужели вся эта длинная предыстория была лишь для того, чтобы убедить собравшихся здесь людей в том, что всех тех людей в Гуюэе убили вовсе не вы, а ваш двойник, проникший в этот мир через Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти?

Мо Жань: — …

Увидев, что он не отвечает, кто-то из присутствовавших в Зале Даньсинь расхохотался в голос:

— Лихо он придумал, действительно потрясающе! Кто бы мог подумать, что для того, чтобы снять с себя вину за содеянное, образцовый наставник Мо в самом деле будет сочинять всякие небылицы!

— Оказывается, он так долго кружил вокруг да около, потому что хотел нас запутать. Думал, своими сказками сможешь смыть с себя вину и оправдать собственные преступления?

Не в силах терпеть этот галдеж, Цзян Си повернулся к ним и, с досадой тряхнув рукавами, не скрывая своего недовольства, обратился к людям, которые решили высмеять Мо Жаня:

— Каждый имеет право высказаться, к чему этот сарказм и ехидство?

Сложив руки в смиренном буддийском поклоне, настоятель Сюаньцзин ответил за них:

— Глава Цзян, не то чтобы люди нарочно ехидничали, просто предположения мастера Мо уж слишком невероятны. На взгляд этого старого монаха, лучше сначала провести разбирательство при участии Цитадели Тяньинь, а уж потом принимать решение.

— Да, глава Цитадели Тяньинь скоро будет здесь. Когда она прибудет, пусть образцовый наставник Мо отправится с ней для суда.

Прежде чем Цзян Си успел что-то сказать, Сюэ Чжэнъюн уже открыл рот. Хотя сейчас он пребывал в полном раздрае чувств, но все равно вступился за Мо Жаня:

— Я полагаю, что объяснение Жань-эра все же можно постичь и, возможно, Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти на самом деле были открыты. Цитадель Тяньинь — это место для допроса преступников, совершивших чудовищные злодеяния, так что не следует передавать его туда, не разобравшись в этом деле.

— Верно! — какой-то ученик с Пика Сышэн сделал шаг вперед. — Во время сражения на горе Цзяо Мо Вэйюй сражался на передовой не на жизнь, а на смерть. Если бы тогда вас не выручил брат-наставник Мо, могли бы вы все выжить и стоять тут сейчас? Если бы он задумал низвергнуть мир совершенствования в хаос, он бы мог просто бросить вас всех умирать в ловушке на горе Цзяо!

Тут даже настоятель Сюаньцзин несколько растерялся:

— Это…

Кто-то из толпы сказал:

— Но ведь так и есть. Когда мы все оказались заперты на горе Цзяо, именно образцовый наставник Мо нашел способ выпустить нас наружу. Если бы он хотел причинить вред людям, то мог бы еще тогда нанести удар.

Эти слова, которые были истинной правдой, действительно заставили многих замолчать и глубоко задуматься.

Однако, молчание не равно признанию. Многие из присутствующих здесь людей все еще были в трауре по убитым родным и друзьям, и их душевная боль и скорбь были все еще слишком свежи. Более того, выжившие в Павильоне Гуюэе своими глазами видели, как Мо Жань убивал других заклинателей и все они, не считая Мэй Ханьсюэ, который еще тогда выразил сомнение по поводу увиденного, были твердо убеждены в том, что Мо Жань был инициатором той резни. В подобной ситуации разве можно было убедить их отказаться от кровной мести Мо Жаню и поверить в невероятную историю о каких-то мифических Пространственно-временных Вратах Жизни и Смерти? Проще сказать, чем сделать.

Поэтому очень скоро кто-то возразил:

— Однако я чувствую, что в том деле тоже что-то не так. Разве вы не помните, как все было? Сначала на горе Хуан образцовый наставник Мо очень точно предсказал развитие ситуации и, казалось, полностью владел информацией об использовании техники Вэйци Чжэньлун. Он сказал, что Ши Минцзин мог использовать Вэйци Чжэньлун, однако мне кажется, что именно он тот человек, который в совершенстве владеет запретными техниками.

— Верно! — после того, как против него выступил первый обличитель, тут же подтянулись и другие. — А вы заметили еще одну странность? Как Мо Жань смог открыть магический барьер горы Цзяо?.. Он же не из рода Наньгун…

Как только его голос затих, от входа в Зал Даньсинь долетел чистый женский голос:

— Как раз в этом нет ничего странного, поскольку в теле образцового наставника Мо течет кровь рода Наньгун.

Почти все присутствующие тут же повернулись на голос и увидели, что в зал стремительно входит процессия одетых в серебристо-изумрудные одеяния заклинателей с прикрепленными к поясу серебряными биркам с надписью «天 НЕБО». Во главе ступала прекрасная женщина, которой на вид было около двадцати семи лет. У нее были ясные глаза, белоснежные зубы и миловидное миндалевидное личико, которое обрамляли собранные в высокую прическу блестящие волосы. Она была невероятно одарена от природы и, пожалуй, внешними данными ни в чем не уступала первой красавице того времени Сун Цютун, однако из-за холодного темперамента красота этой женщины была холоднее льда.

Увидев ее многие изменились в лице, а у некоторых глав духовных школ появилось выражение благоговения. Лишь Цзян Си довольно прохладно отреагировал на ее эффектное появление и, лишь чуть поклонившись, сказал:

— Хозяйка Цитадели наконец-то здесь.

Эта нарядно одетая женщина была не кем иным, как уже долгое время не появлявшейся в бренном мире хозяйкой Цитадели Тяньинь, Му Яньли[1].

[1] 木烟离 mù yānlí «дерево/лес без дыма/сажи/копоти»

Му Яньли не только возглавляла Цитадель Тяньинь, но председательствовала в суде, рассматривающем все по-настоящему ужасные нераскрытые преступления Верхнего и Нижнего Царства совершенствования… Однако дел, требующих вмешательства Цитадели, было не так уж много, поэтому глава этого ордена не появлялся перед людьми в течение десяти, а то и двадцати лет.

Поскольку она редко покидала помещение, кожа Му Яньли была такой белой, что можно было разглядеть голубые вены под ней. Плавно и не спеша эта женщина вошла в зал и, остановившись, холодно уронила:

— Сожалею, что заставила вас долго ждать.

— Хозяйка Цитадели прибыла позднее условленного часа. Вас задержали какие-то неотложные дела? — спросил настоятель Сюаньцзин.

Му Яньли покачала головой:

— Вовсе нет, Цитадель Тяньинь никогда не арестовывает людей без доказательств, поэтому, прежде чем мы отправились сюда, люди моего ордена тщательно проверили прошлое образцового наставника Мо с Пика Сышэн.

Она сделала паузу. Пара больших миндалевидных глаз холодно воззрилась на Мо Жаня, алые губы вновь чуть приоткрылись:

— После проведенного нами расследования выяснилось, что дело куда сложнее, чем предполагалось ранее, и этот человек, известный как образцовый наставник Мо… оказался замешан в давнем нераскрытом деле, что имело место много лет назад в округе Сянтань.

Люди в толпе обменивались недоуменными взглядами. Некоторые с сомнением переспрашивали у друг друга:

— Что еще за нераскрытое дело?

Лишь лицо Мо Жаня стало белым, как мел, а ладони мигом вспотели.

Он никак не ожидал, что именно сейчас это дело вдруг выйдет наружу.

Му Яньли стояла над ним, как палач. Равнодушно взирая на стоящего на коленях посреди зала мужчину, она произнесла:

— Господин бессмертный Мо, давайте обойдемся без лишних слов. Вы сами знаете свое прошлое и понимаете, о чем я говорю. Вы сами расскажете обо всем людям или желаете, чтобы я пригласила сюда свидетеля?

Потеряв дар речи, Мо Жань закрыл глаза.

Сразу после своего перерождения он прекрасно понимал, что для того, чтобы прожить в этом мире без забот и тревог, ему обязательно нужно своими руками убить несколько человек. Однако в начале у него не было сил и возможностей это сделать, а впоследствии, когда все это появилось в избытке, он уже сам не захотел отнимать жизни невинных людей ради своих корыстных интересов. В прошлой жизни, чтобы скрыть некоторые подробности своего прошлого и иметь в руках все козыри, он уже лишил жизни слишком многих.

Увидев, что он не собирается отвечать, Му Яньли спокойно констатировала:

— По-видимому, образцовый наставник Мо не намерен сам признать свою вину.

После того, как она сказала это, на ее холодном красивом лице отразилось неприкрытое презрение. Взмахнув рукавом, она повернулась лицом к многочисленными гостями Пика Сышэн и голосом, подобным проникающему в каждое сердце колоколу, заявила:

— В таком случае я сама расскажу обо всем. Слушайте все… Этот человек, известный всему миру как великий мастер и образцовый наставник, перед тем как стать учеником Пика Сышэн, взял на свою душу грех убийства нескольких десятков человек. Негодяя, совершившего столь жестокое злодеяние, давно уже нужно было осудить и наказать по закону!

— Что?!

— До того, как вступить в этот орден, он успел убить несколько десятков человек?

Сюэ Мэн непонимающе уставился на него широко распахнутыми глазами и тихо пробормотал:

— Брат?..

Хотя в поднявшемся гомоне его голос был почти не слышен, он все равно достиг ушей Му Яньли. Взглянув на молодого господина Пика Сышэн, она холодно произнесла:

— Брат?

— … — Сюэ Мэн.

За дверями Зала Даньсинь пелена дождя со снегом становилась все более серой и непроглядной. Свинцовые тучи все сильнее давили на землю, тьма сгущалась, и даже горящие в зале свечи не могли рассеять мрак, что сковал его, не давая дышать.

Когда Му Яньли смотрела на Мо Жаня, ее лицо выражало брезгливое презрение. Сейчас, в ее взгляде, обращенном на Сюэ Мэна, была нескрываемая издевка. Наконец, с алых, как заря, сочных губ хозяйки Цитадели сорвалось:

— Считаете кровного врага старшим братом? Молодой господин Сюэ и правда исключительно жалок.

Сюэ Мэн не сразу смог понять смысл этой ее фразы, поэтому далеко не сразу отреагировал на нее. Казалось, в его мозгу с ударом грома небо рухнуло на землю, расколов ее на куски. Еще шире распахнув свои ясные глаза, он невольно попятился:

— Что?.. Что значит «считаете кровного врага старшим братом»? — он содрогнулся всем телом. — Что за вздор вы несете?!..

Не обращая на него внимания, Му Яньли повернулась к толпе и объявила:

— Мо Вэйюй — вовсе не племянник главы Сюэ. Более того… — хозяйка Цитадели Тяньинь сделала паузу, взгляд похожих на острые ножи таких прекрасных, но таких беспощадных глаз, скользнул по лицам Сюэ Чжэнъюна и госпожи Ван, прежде чем беспристрастно и беспощадно вынести приговор, — еще восемь лет назад настоящий племянник главы Сюэ погиб от руки Мо Жаня!

Глава 257 - Цитадель Тяньинь. Две феи из Линьцзяна

— Что?!

Весь зал пришел в смятение!

Только лишь закрывший глаза Мо Жань оставался спокойным, как водная гладь во время полного штиля.

Люди вокруг него изумленно переспрашивали друг друга:

— В конце концов, что происходит?

— Что за нераскрытое дело было в округе Сянтань?

— Почему он убил тех людей?..

— Это долгая история, в двух словах не расскажешь, — произнесла Му Яньли. — Многие из тех, кто знал все обстоятельства этого дела, уже мертвы. Однако, даже если Мо Вэйюй желает утаить от людей то, что известно только ему, Цитадель Тяньинь стоит на страже правды. Мы уже много раз проводили самые сложные расследования и на этот раз также смогли разыскать несколько неоспоримых доказательств его вины.

В переполненном дымом людских эмоций зале, среди испуганных вскриков и посеянного ее словами хаоса, Му Яньли спокойно повернулась и спросила:

— Вы привели всех свидетелей, которых смогли найти в Сянтане?

Человек из сопровождения вышел из зала, чтобы проверить, все ли прибыли, и, вернувшись, сказал:

— Докладываю хозяйке Цитадели: все они ожидают снаружи.

— Тогда пригласи войти первого свидетеля!

Первым в зал вошел ремесленник. Этот человек был очень стар, его сгорбленные плечи испуганно дрожали, на лице был написан почтительный страх и покорность. Его первой реакцией при виде полного зала заклинателей было бухнуться на колени, чтобы, снова и снова отвешивая земные поклоны, испуганно лепетать:

— Кланяюсь всем почтенным бессмертным государям… Кланяюсь всем почтенным бессмертным государям…

Му Яньли немного смягчилась и медленно и внятно произнесла:

— Почтенный старец, должно быть, очень устал с дороги, благодарю за проделанный длинный и тяжелый путь. Не нужно так волноваться, я всего лишь задам несколько вопросов, на которые нужно дать пару ответов, и все.

Старика так трясло, что у него не хватило сил даже самому подняться, поэтому к нему подошел монах из Храма Убэй и, поддерживая его за руку, помог ему сесть на собственное место. Однако старик был так напуган, что сел на самый краешек и тут же сжался, словно стараясь казаться как можно меньше и незаметнее.

— Итак, первые два вопроса, — начала Му Яньли, — откуда прибыл господин и чем занимается?

Когда старик попытался ответить, его зубы выбивали дробь, кроме того, говорил он с сильным акцентом:

— Я… из Сянтаня… просто у обочины дороги клею уличные фонари…

Люди с огромным интересом рассматривали его непритязательный внешний вид, начиная от похожих на журавлиные перья редких и седых волос и заканчивая его изношенной дырявой обувкой. Они никак не могли понять, что интересного может им рассказать продавец уличных фонарей.

— А сколько лет почтенный старец продает расписные праздничные фонари? — спросила Му Яньли.

— Большую часть моей жизни… Наверное, лет пятьдесят… точно уж и не припомню.

— Довольно давно. То, о чем я собираюсь узнать, случилось гораздо раньше, — с этими словами Му Яньли указала на Мо Жаня и спросила, — почтенному старцу знаком этот человек?

Старик поднял глаза, чтобы взглянуть на Мо Жаня. Увидев этого статного красавца, окруженного яркой богоподобной аурой силы, он даже не посмел долго на него смотреть и поспешно потупил взгляд. Через какое-то время он снова нерешительно взглянул на него и едва шевеля губами, пробормотал:

— Ох, не узнаю я его.

— А это и неудивительно, — как ни в чем не бывало продолжила Му Яньли. — Тогда я спрошу иначе: было ли такое, что в прошлом, продавая фонари рядом с Теремом Цзуйюй в Сянтане, господин частенько видел мальчика, который любил стоять рядом с его лотком и смотреть, как он клеит фонари?

— А… — мутные глаза старика, наконец, немного прояснились, и он, облегченно выдохнув, закивал головой. — Верно, был такой ребенок. Он почти каждый вечер приходил посмотреть на мои фонари. Они ему очень нравились, но он был крайне беден и не мог их себе позволить… Тогда я пару раз пытался с ним поговорить, но он был очень робок и не разговорчив.

— Господин еще помнит, как его звали?

— Хм, кажется, его звали… Мо… Мо Жань?

Только что толпа напряженно вслушивалась в слова старика, и вот уже все взгляды вновь были обращены на Мо Жаня.

Погрузившись в воспоминания о былом, старик пробормотал:

— Или это был другой ребенок. Небеса, я уж не припомню. Знаю только, что он был из Терема Цзуйюй…

Сюэ Чжэнъюн с невозмутимым выражением лица перебил его:

— Жань-эр — сын моего покойного старшего брата и хозяйки этого дома развлечений госпожи Мо. Неужели хозяйка Цитадели Му пригласила этого почтенного старца только для того, чтобы доказать очевидные вещи?

— Госпожи Мо? — старик на мгновение ошеломленно замер, а потом замахал руками. — О нет, все совсем не так. Родной сын госпожи Мо тоже носил фамилию Мо, но его звали Мо Нянь[1]. Этот маленький негодяй был известен всему городу, — сказав это, старик опустил голову и указал на шрам на своем лбу. — Вот это появилось после того, как он швырнул в меня куском кирпича. Тот ребенок был очень жестокий, грубый и непослушный.

[1] 墨念 mò niàn мо нянь «темная/черная мысль/мечта».

Сюэ Чжэнъюн переменился в лице:

— Мо… Нянь?

Встревоженная госпожа Ван обратилась к старику:

— Может, почтенный старец неверно запомнил? В конце концов, по звучанию очень похоже. Как звали ребенка госпожи Мо: Мо Жань или все-таки Мо Нянь?

— Мо Нянь, — подумав немного, старик снова решительно кивнул, — ошибки быть не может. Разве мог бы я неверно запомнить? Его точно звали Мо Нянь.

Сюэ Чжэнъюн сначала чуть подался вперед, но, услышав эту фразу, на мгновение замер, а затем рухнул обратно на свое почетное место главы, в оцепенении уставившись в пространство невидящим взглядом.

— Мо Нянь…

Му Яньли продолжила расспрашивать старика:

— Возможно, старцу известно, чем тот ребенок, который приходил наблюдать за созданием фонарей, занимался в Тереме Цзуйюй?

— Увы, подробностей не знаю, но, помнится, он вроде как мыл посуду и помогал с приготовлением еды, — ответил старик. — Правда, репутация у него была так себе: говорили, что он нечист на руку и подворовывал вещи у посетителей, — он задумался, а потом, видимо, что-то припомнив, переменился в лице. — Ах, точно, вспомнил: со временем этот ребенок изменился к худшему и по мере взросления становился все более испорченным. Дошло до того, что он обесчестил одну девственную деву[2], та не вынесла позора и покончила с собой.

[2] 黄花闺女 huánghuā guīnü «дева с желтым цветком» хуанхуа гуйнюй — девственница, незамужняя девица. Происхождение метафоры: по моде эпохи Сун девушки (незамужние девы) украшали себя желтыми цветами, в том числе из бумаги (когда живых было не найти).

— Что?!

Даже то, что он выдал себя за другого человека[3], не так ужаснуло и разозлило присутствующих, как то, что Мо Жань еще и опозорил девицу из хорошей семьи.

[3] 狸猫换太子 límāo huàn tàizǐ лимао хуань тайцзы «поменять кошку на новорожденного наследного принца» — обр. в знач.: выдать фальшивое за настоящее.

У многих присутствующих в зале заклинателей были свои дети, так что люди были вне себя от ярости и, скрежеща зубами от злости, начали выкрикивать из толпы:

— Кто бы мог подумать… выдающийся образцовый наставник Мо на самом деле настоящий зверь в человеческом обличье!

— Какая мерзость!

— Никто не пожалеет, если он прямо сейчас сдохнет!

Мо Жань не проронил ни слова, спокойно глядя на сидевшего на стуле старого ремесленника. В его прошлой жизни, когда он посеял кровавую бурю, захватившую весь мир совершенствования, Цитадель Тяньинь пыталась его остановить. Тогда этот старик тоже пришел вместе с Му Яньли и опознал его.

Что же он сделал тогда? Расхохотался в голос и спокойно признал все обвинения.

Кроме того, повернув голову, он взглянул на Сюэ Чжэнъюна и госпожу Ван и с насмешливой ухмылкой спросил:

— Ну что, ненавидите меня? Презираете и отвергаете? Согласны ли вы теперь с моим уважаемым наставником, который как-то сказал, что мой от природы дурной характер не поддается исправлению?

До этого, когда правда о том, что Мо Жань тайно изучал запретную технику Вэйци Чжэньлун, вышла наружу, Сюэ Чжэнъюн принял его сторону и предпочел поверить ему. Однако на этот раз этот человек в гневе вскочил на ноги и яростно уставился на него своими тигриными глазами. Казалось, еще немного, и его начнет рвать кровью.

— Мерзкое отродье! Ты — скотина, просто мерзкая тварь! — в ярости закричал он.

Услышав эти слова, Мо Жань расхохотался еще громче, уже не скрывая своего удовлетворения и самодовольства. Он смеялся так весело и самозабвенно, что в уголках его глаз выступили слезы.

Он изнасиловал девушку?

И Сюэ Чжэнъюн в это поверил.

Сюэ Чжэнъюн и правда в это поверил.

— Ха-ха-ха… — ликующая улыбка вдруг сошла с его лица, сердце охватила беспросветная тьма отчаяния, и он сдался ей, полностью признав свое поражение. Красивое лицо исказилось в болезненной гримасе и оплыло, подобно воску.

— Верно, я действительно совершил все эти чудовищные преступления. Я убил твоего племянника и довел до самоубийства ту бедняжку, ну так и что с того? Дядя, ты собираешься вершить справедливость и убить меня, чтобы…

Не успел он договорить, как его грудь пронзила острая боль.

Не желая слушать слова Мо Жаня, вспыльчивый по характеру Сюэ Чжэнъюн, яростно бранясь, набросился на него. Когда острие его веера проткнуло грудь Мо Жаня, в его сверкающих ненавистью глазах стояли слезы.

Мо Жань ошеломленно замер, но уже мгновение спустя его губы растянулись в едва заметной усмешке. Опустив голову, он какое-то время наблюдал, как на его груди медленно расплывается кровавое пятно, прежде чем со вздохом сказал:

— Дядя, так много лет я называл тебя моим дядей, однако, в конце концов, ты все равно не веришь мне.

— Замолчи!

Мо Жань улыбнулся, его плечи едва заметно затряслись:

— Ладно, забудем, ведь, по правде говоря, мы в самом деле не одной крови. Так что эта фальшивая семейка, чужой дом и этот Пик Сышэн… в конце концов, что тут есть такое, с чем мне было бы тяжело расстаться?

Брызги алой крови разлетелись повсюду, забрызгав его лицо.

Он смотрел, как Сюэ Чжэнъюн падает прямо перед ним, и в голове было совершенно пусто… изначально он не собирался убивать его… но из-за своего вспыльчивого темперамента этот человек вечно сначала бросался в бой, а потом… он и правда сам искал себе погибель. Чуть успокоившись, Мо Жань поднял налитые кровью глаза и мрачно взглянул на потрясенную и убитую горем госпожу Ван. Облизнув уголок рта, он перешагнул через тело дяди и направился к ней.

Сюэ Чжэнъюн был еще жив. Вцепившись мертвой хваткой в полу его одежды, он не собирался выпускать ее из рук. Казалось, этот уже давно немолодой мужчина сгорает от гнева, но скорбь и огромная душевная боль в какой-то момент перевесили его злость. Тогда охваченный безумием Мо Жань не знал и знать не хотел, что мог значить тот взгляд его дяди, и почему в его глазах стояли слезы. Он с трудом расслышал тихие слова Сюэ Чжэнъюна:

— Не надо… не вреди...

— В конце концов, она все видела, поэтому должна умереть, — очень спокойно и ровно сказал Мо Жань, после чего добавил, — только Сюэ Мэн не вовлечен в это, по этой причине… принимая во внимание, что вы оба растили меня столько лет, его жизнь я пока забирать не буду.

Какое сопротивление могла оказать госпожа Ван Мо Жаню? Даже и говорить не стоит. У нее не было сил бороться, поэтому она могла лишь плакать и вслед за мужем сказать про него:

— Скотина…

Однако, когда лезвие вошло в ее тело, и хлынул поток алой крови, сознание госпожи Ван начало угасать, и, последний раз взглянув на Мо Жаня, она пробормотала:

— Жань-эр, зачем ты…

Рука Мо Жаня дрогнула и затряслась, так что, в конце концов, он отдернул ее и, опустив голову, посмотрел на свою ладонь. Вся кисть была влажной и липкой от крови. Зажатый в ладони ярко-алый кинжал был скользким и отвратительно вонючим. Горячим. Но очень скоро он остынет и станет холодным. Так же как его так называемая семья и его так называемые родные люди.

С самого начала он чувствовал беспокойство и страх, потому что всегда знал, что рано или поздно все они узнают правду. Ведь на самом деле Сюэ Мэн, Сюэ Чжэнъюн и госпожа Ван… Эти люди не были его родными людьми. Их родной племянник давно уже погиб от его руки.

— Чушь!

Этот гневный крик прервал воспоминания Мо Жаня.

Ошеломленный Мо Жань поднял голову и в недоумении осмотрел весь зал, прежде чем, наконец, его взгляд не упал на Сюэ Чжэнъюна.

Этот выкрик и правда принадлежал Сюэ Чжэнъюну.

— Я вырастил этого ребенка и прекрасно знаю, что он не мог обидеть невинную девушку. Не смейте клеветать[4]!

[4] 含血喷人 hánxuè pēnrén ханьсюэ пэньжэнь «плевать на людей кровью» — обр. в знач.: обливать людей грязью, клеветать.

— …

Сердце Мо Жаня забилось быстрее. Грудь затопило какое-то едко-кислое чувство, ресницы затрепетали, и он поспешил прикрыть глаза.

Все по-другому.

В той жизни и этой… слишком многое пошло иначе, и все изменилось.

Старый ремесленник так испугался, что тут же скатился со стула на пол и, беспрерывно кланяясь, зачастил:

— Нет-нет, я не обманываю, господин бессмертный, умерьте свой гнев, я только… я просто… я правда… — он был лишь жалким человеком, мелким ремесленником, который никогда прежде не бывал в таком обществе и в таком положении. Теперь, когда глава известной духовной школы обвинил его в дурных намерениях, он позеленел от испуга и в итоге больше не смог произнести ни одной внятной фразы.

Словно дикий зверь, готовый наброситься и разорвать его на части, Сюэ Чжэнъюн, тяжело сглотнув, рыкнул:

— Убирайся!

— …

— Вон!

Старик тут же вскочил на ноги и хотел сбежать, но человек из Цитадели Тяньинь преградил ему путь. Не имея возможности двигаться вперед или отступить назад, в конце концов, он просто упал на задницу и, дрожа всем телом, пробормотал:

— Ох, матушка-заступница, да что же это такое делается-то?..

— Глава Сюэ, не надо прикрывать смущение гневом, — сказала Му Яньли. — Почтенный старец, не стоит бояться. Расследуя любое дело, Цитадель Тяньинь ищет правду и вершит справедливость для всех людей этого мира. Мы никогда не подтасовываем факты и не подставляем невинных, — сделав паузу, она помогла подняться старому ремесленнику, после чего вновь обратилась к нему. — Прошу почтенного старца продолжить давать показания.

— Мне правда больше нечего сказать… — старик так испугался, что не хотел еще что-то говорить, — умоляю вас, бессмертные владыки, святые наставники, герои и просто добрые люди, отпустите меня. Мне правда больше нечего вам сказать. У меня такая плохая память, ох, у меня правда очень плохая память.

В этой тупиковой ситуации до этого хранивший молчание Мо Жань вдруг обратил взгляд на Сюэ Чжэнъюна и низко поклонился ему.

Смысл этого поступка был понятен без слов. Сюэ Чжэнъюн и Сюэ Мэн в тот же миг лишились дара речи, и лишь госпожа Ван недоверчиво пробормотала:

— Жань-эр?

— После того, что случилось на горе Цзяо, я собирался сразу же по возвращении все честно рассказать дяде, но и предположить не мог, что в итоге все так обернется, — сказал Мо Жань.

— …

Взгляд Мо Жаня поражал невозмутимостью и спокойствием. Он был настолько спокойным и лишенным эмоций, что казался почти мертвым.

— Раз хозяйка Цитадели Му прибыла лично, значит, все доказательства и свидетели наверняка уже найдены и любые слова оправдания лишены смысла. Верно, я не второй младший господин Пика Сышэн.

Он сделал паузу, прежде чем легкие и мягкие, как перышко, слова покинули его рот и, зависнув над залом, подняли шторм в тысячу волн.

— Я сын Наньгун Яна[5], правителя девятого города из семидесяти двух городов Духовной школы Жуфэн.

[5] 南宫严 nángōng yán «величественный/суровый/непреклонный южный дворец» или «отец южного дворца».

— Что?! — толпа в ужасе отпрянула.

— Господа, разве вы не хотите услышать всю историю от начала и до конца? — Мо Жань закрыл глаза, прежде чем продолжить. — В том году я и правда устроил пожар в Тереме Цзуйюй и своими руками уничтожил несколько десятков жизней.

Госпожа Ван пробормотала сквозь слезы:

— Жань-эр, как ты… зачем ты…

— Однако по поводу того дела в Сянтани, когда кто-то обесчестил и довел до самоубийства девочку из лавки тофу… — коснувшись этого вопроса, он на какое-то время замолчал.

В прошлой жизни никто не захотел слушать его правду. В гневе все осуждали, оскорбляли и поносили его, так что он не счел нужным объясниться. Все равно в глазах других людей он был отвратительным монстром, совершившим чудовищные злодеяния, так что от еще одного пятна крови на его имени хуже ему не стало.

Однако в этой жизни он, наконец, захотел все рассказать.

— Ту девочку погубил не я.

В зале Даньсинь воцарилась тишина. Все собравшиеся смотрели на Мо Жаня, ожидая, что он расскажет никому не известные подробности того покрытого пылью времени мутного дела.

Вскинув свои изящные брови, Му Яньли спросила:

— О? В том деле есть еще какие-то тайны?

— Есть.

— Тогда прошу изложить их для нас, — уступила Му Яньли. — Мы готовы выслушать.

Но Мо Жань покачал головой:

— Прежде чем рассказать о смерти девушки из лавки тофу, я хочу поведать вам об одном важном человеке.

— О ком же?

— Об одной известной актрисе.

Когда Мо Жань заговорил об этом, его взгляд рассеялся, словно через широко распахнутое окно он смотрел в бесконечно далекую небесную даль.

— Некогда в округе Сянтань жили две юные актрисы, игравшие на пипе, одна носила фамилию Сюнь и звали ее Сюнь Фэнжо, а вторая… известная миру под фамилией Дуань, звалась Дуань Ихань.

Услышав эти имена, некоторые из присутствующих невольно поддались ностальгии и унеслись мыслями в прошлое:

— Сюнь Фэнжо… Дуань Ихань… ах! Неужели это те две красавицы, что некогда были признаны лучшими из лучших среди всех исполнителей музыкальных театров?

— Именно, это они и есть. Помню те времена, когда эти две дивы радовали своим талантом весь Сянтань. Люди их прозвали «Две феи из Линьцзяна».

— Да, когда Фэнжо начинала петь, на землю приходила весна, а когда Ихань завершала свой танец, цветы затмевали небо, — задумчиво теребя ус, сказал какой-то мужчина. — В то время мне было около тридцати лет, и слава об этих двух богинях музыки гремела повсюду. Помнится, на их представление было очень нелегко попасть: всякий раз, когда они выступали, музыкальную палату плотным кольцом окружали поклонники, так что пробиться было практически невозможно.

— Кажется, как-то эти две божественные дивы устроили музыкальное соревнование, — добавил кто-то из толпы.

— Да, они состязались, — подтвердил Мо Жань. — Сюнь Фэнжо была на два года младше Дуань Ихань и вошла в музыкальную палату на два года позже. В то время она была очень честолюбивой и заносчивой девушкой и не хотела мириться с тем, что Дуань Ихань так же знаменита, как она. Именно поэтому она прислала сопернице яркую открытку с приглашением в Терем Цзуйюй, где каждая из них должна была исполнить по три песни и станцевать по три танца, чтобы определить, чья техника лучше.

— И кто же в итоге победил?

— Ничья, — ответил Мо Жань, — но с тех пор они уважали и ценили друг друга. Сюнь Фэнжо и Дуань Ихань выступали в разных труппах, однако часто встречались, поддерживали друг друга и стали названными сестрами.

Кто-то особо нетерпеливый выкрикнул из толпы:

— Сколько пустых слов! Переходи уже к делу, причем тут эти две женщины?

Взглянув на него, Мо Жань ответил:

— Дуань Ихань — моя мать.

Глава 258 - Цитадель Тяньинь. Мягкость с железным характером

— !..

— Что?!

В те времена, когда Дуань Ихань выходила на сцену с пипой в руках, не было счета алым шелкам и парче[1], что дарили ей поклонники, и немало юношей из богатых и знатных семей[2] боролись за ее внимание. Кто бы мог подумать, что его мать окажется той самой не знающей себе равных невероятно прекрасной и божественно талантливой певицей?

[1] Из Поэмы «Пипа» (Певица) поэта династии Тан, Бо Цзюйи (772-845 гг. ). Под главой переведенный отрывок, на который автор ссылается в тексте.

[2] 五陵少年 wǔlíng shàonián «юноши Улина» — обр. в знач.: «золотая молодежь». Происхождение метафоры: 五陵 wǔlíng улин «пять мавзолеев» — гробницы пяти величайших китайских императоров Ханьгао, Хуэя, Цзин, У и Чжао были расположены на западе Чанъаня, а позже перенесены в район Улин. В то время считалось честью и благословением жить вблизи этих гробниц, поэтому в Улине селились самые богатые и знатные люди, и в обиход вошло «юноши Улина», как определение для ребенка из очень богатой и знатной семьи, ведущего разгульный образ жизни.

— Именно тогда моя матушка случайно познакомилась с правителем девятого города школы Жуфэн Наньгун Яном. Он неплохо разбирался в стихосложении, знал несколько песен, умел произносить сладкие речи, обладал прекрасной внешностью и природным очарованием, — помолчав, Мо Жань добавил, — ослепленная внешним блеском, моя мать не увидела истинной сути этого человека и влюбилась в него.

Стоявший поодаль Сюэ Мэн, не сдержавшись, помотал головой и пробормотал:

— Как это возможно?..

— Разве мог Наньгун Ян отвергнуть такую прославленную красавицу, когда она сама бросилась в его объятья, — продолжил Мо Жань. — Однако при его статусе и положении в обществе этот человек не мог самовольно распоряжаться собой и признаться перед всем миром, что ему в самом деле нравится какая-то актриса. Он обманул мою мать, убедив ее в том, что он торговец из Линьи, который недавно переехал в Сянтань.

— Но ведь… так или иначе, учитывая их взаимную влюбленность, они, должно быть, дни и ночи проводили вместе — как вышло, что она ничего не заподозрила?

Мо Жань криво улыбнулся:

— Если бы она заметила хоть что-то, то не наделала бы впоследствии столько ошибок. Наньгун Ян мастерски умел лгать и изворачиваться, кроме того, в округе Сянтань он пробыл совсем недолго, поэтому моя мать с самого начала не могла бы о нем ничего выяснить. А потом из Линьи пришло запечатанное письмо. Получив это загадочное послание, Наньгун Ян в спешке собрался и покинул Сянтань.

— И ваша матушка даже не спросила его, куда он едет?

— Он ушел посреди ночи, не попрощавшись с моей матерью. Они были любовниками несколько месяцев, но в итоге Наньгун Ян оставил после себя всего лишь несколько серебряных монет и записку с двумя словами «не скучай[3]», после чего бесследно исчез.

[3] 勿念 wùniàn унянь — не вспоминай, не думай, не скучай, не поминай лихом.

Какая-то заклинательница со вздохом сказала:

— Ах, этим торгующим собой певичкам из музыкальных домов и продажным мужчинам из театральных трупп так трудно встретить порядочного человека. Их судьба и правда незавидна и достойна лишь жалости.

Закончив сокрушаться, она, не сдержав любопытства, спросила:

— И что же было потом? Ваша матушка не смирилась с тем, что ее бросил любовник и отправилась на его поиски?

Мо Жань покачал головой.

— Моя матушка по характеру была мягкой, доброй и немного нерешительной. Когда ее бросили, она только и могла, что проглотить горечь предательства. Ей бы и в голову не пришло искать его, чтобы устроить скандал… однако вскоре она обнаружила, что беременна.

Услышав это, госпожа Ван невольно сочувственно ахнула. Когда она вновь посмотрела на Мо Жаня, в ее глазах было море грусти, но было видно, что она и сама не знает, что тут вообще можно сказать.

— Музыкальный дом был готов и дальше содержать Дуань Ихань, но при условии, что она избавится от ребенка. Родившая ребенка женщина теряла красоту и уже не могла танцевать так же красиво и грациозно, как раньше. Они не хотели нести убытки, — на этих словах Мо Жань закрыл глаза. — Моя мама не согласилась, поэтому управляющая делами музыкальной палаты[4] потребовала большой выкуп. Тогда мама взяла все свои сбережения и все дорогие одежды, украшения и вышитые туфли и отдала ей, чтобы купить себе свободу. Покинув музыкальную палату, она собиралась отправиться в Линьи, чтобы разыскать моего отца.

[4] 管事的嬷娘 guǎnshì de deniáng гуаньши дэ монян «управляющая делами госпожа-матушка» — хозяйка дома развлечений и «мамка» для проституток.

— У этой женщины не осталось и медной монетки в кармане, — тихо сказала госпожа Ван, — как же она смогла добраться из Сянтаня в Линьи?

— Кое-кто помог ей, — ответил Мо Жань.

— Кто?

— Сюнь Фэнжо. Названная сестрица Сюнь узнала, что моя мама покинула музыкальную палату и уже на рассвете догнала ее за городскими воротами, чтобы отдать ей все свои сбережения. Кроме того, Сюнь Фэнжо сказала моей матери… если ей не удастся найти моего отца, обязательно разыскать ее в Тереме Цзуйюй, чтобы они могли как сестры вместе прожить хорошую жизнь.

Наставник Сюаньцзин со вздохом сказал:

— Кто бы мог ожидать такой преданности от двух всеми презираемых слабых женщин.

— И что потом? — спросил Цзян Си. — Твоя мать смогла разыскать Наньгун Яна?

Мо Жань на несколько мгновений притих, прежде чем с холодной усмешкой ответил:

— Нашла. Хотя Наньгун Ян скрыл от нее свой статус и представился придуманным именем, однако для моей мамы найти его оказалось проще, чем сдуть пылинку.

Кто-то удивленно воскликнул:

— Ого! Кто бы мог подумать, что у нее были такие выдающиеся способности!

— Никакими выдающимися способностями она не обладала, это оказалось чистой случайностью.

Люди начали переглядываться, на лицах большинства отразилось сомнение:

— О какой случайности тут может идти речь? Правители городов Духовной школы Жуфэн очень редко показывались на людях.

— Они и правда очень редко показывались… — лицо Мо Жаня помрачнело, — однако в честь свадьбы хозяина города или спустя месяц после рождения его наследника в городах Духовной школы Жуфэн было принято устраивать большой пир, чтобы все жители могли порадоваться за своего правителя и принести ему свои сердечные поздравления. Разве я не прав?

Услышав это, люди были поражены:

— Возможно ли, что из-за полученного тогда письма, Наньгун Ян вынужден был вернуться домой, чтобы вступить в брак?

Кто-то вдруг воскликнул:

— Ох, я тут вспомнил, что первая жена Наньгун Яна была из очень богатой и могущественной семьи. Неужели ему и правда пришлось бросить певичку, с которой он вступил в любовную связь, чтобы вернуться домой и жениться на той девушке из хорошей семьи…

Выражение лица Мо Жаня стало еще более холодным и отрешенным:

— Его никто не вынуждал. И он вернулся не для того, чтобы жениться. На самом деле, в том таинственном письме, что он получил тогда, были хорошие новости… глава Духовной школы Жуфэн сообщал ему, что его супруга в ближайшем времени родит, и просил его вернуться, чтобы присутствовать на радостном событии.

После этих слов даже до этого момента хранивший молчание Сюэ Чжэнъюн, переменившись в лице, воскликнул:

— Так Наньгун Ян поехал развлекаться в Сянтань, будучи женатым человеком?!

— Да, — Мо Жань опустил взгляд. Это и правда оказалось слишком тяжело для него. Хотя теперь, когда эта тема была затронута, на его лице отразилась истинная душевная мука, он спокойно и ровно продолжил свой рассказ. — Наньгун Ян уехал из дома, чтобы развеяться именно потому, что его жена была беременна и из-за слабого здоровья имела угрозу выкидыша. Когда он встретил мою мать, она смогла тронуть его сердце, поэтому, чтобы получить ее расположение, он солгал ей, убедив, что никогда не был женат.

Кто-то из толпы в гневе топнул ногой и возмущенно закричал:

— Да он и правда хуже животного!

— Пока жена носила его дитя, он побежал наслаждаться красотами и красотками, да еще и умудрился заделать еще одного ребенка на стороне! Ух!

— Похоже, удача отвернулась от Дуань Ихань в тот день, когда она доверилась Наньгун Яну?

Ответ был совершенно очевиден. Толпа бурлила от гнева и возмущения, в некоторых взглядах, обращенных на Мо Жаня, даже появилось немного сочувствия и жалости. Однако его самого мало заботило, что о нем думают другие, поэтому, не обращая внимания на реакцию людей, он продолжил рассказывать о том, что пришлось пережить его матери.

Впервые Мо Жань так открыто говорил о тайне, что хранил на протяжении двух своих жизней, и неожиданно для себя, помимо застарелой боли, он почувствовал и некоторое облегчение.

— Тогда множество людей съехалось в Линьи, чтобы отпраздновать рождение сына у правителя девятого города Духовной школы Жуфэн. Когда моя мать подошла к веселящейся толпе, она увидела, как, стоя на украшенной красными флагами и яркими гирляндами угловой башне, Наньгун Ян обнимает жену с ребенком на руках и, приветствуя ликующих горожан, бросает им приносящие счастье лепешки[5]. После этого моя мама… больше не искала встречи с ним. К тому моменту она уже израсходовала все деньги, что у нее были, и не смогла оплатить свое возвращение в Сянтань. Чуть больше полугода спустя в одном из заброшенных дровяных сараев Линьи родился я.

[5] 喜饼 xǐbǐng сибин «лепешки двойного счастья» или «счастливые лепешки» — традиционная китайская выпечка, которая подается на пять счастливых событий жизни: свадьбу, рождение ребенка, новоселье, окончание образования, день рождения.

— После этого она вместе с тобой вернулась в Сянтань в Терем Цзуйюй? — спросил Цзян Си.

Мо Жань покачал головой:

— Когда я родился, мое здоровье было очень слабым. Не прошло и месяца после моего появления на свет, как я серьезно заболел. Чтобы вылечить меня, она просила о помощи всех целителей в городе, но никто не откликнулся на ее мольбу… У нее не осталось иного выбора, кроме как, взяв меня на руки, попытаться проникнуть за ворота Духовной школы Жуфэн и найти Наньгун Яна.

В тот год обессиленная, исхудавшая и измученная тяготами трудной дороги моя мать с похожим на котенка новорожденным младенцем на руках вновь предстала перед своим бывшим возлюбленным.

Однако этот мужчина не испытал по этому поводу никакой радости. Наоборот, его охватил панический ужас, к которому примешивалась изрядная доля злости и негодования.

В этот момент все в его жизни складывалось хорошо: у него была молодая и красивая жена из известной и богатой семьи, румяный и пухлый здоровый наследник, в семье — счастье и гармония… Дуань Ихань в его глазах была крупинкой мышиного дерьма, которая, прилипнув к подошве, пыталась разрушить его доброе имя и семейное благополучие. Он был уверен, что у этой женщины плохие намерения, так с какой стати у него должно было появиться желание признать ее и ее сына?

Испугавшись, что она устроит скандал, Наньгун Ян дал ей достаточно крупную сумму денег и приказал вместе с ребенком немедленно убираться из Духовной школы Жуфэн. Ухватившись за последний луч надежды, со слезами на глазах Дуань Ихань обратилась к нему:

— Мой мальчик еще не получил имя, не мог бы ты…

Побледнев, он злобно уставился на нее и закричал:

— Пошла вон! Убирайся сейчас же! Это не мой ребенок! После того, как я проявил милосердие, ты совсем стыд потеряла! Выметайся!

После этого ее грубо вытолкнули за дверь, но у нее не было времени горевать. Младенец на ее руках был очень слаб и лишь тихо хныкал, не в силах даже заплакать. Прижав к себе холодные, как лед, маленькие ручки и ножки, он, словно котенок на последнем издыхании, свернулся клубочком у нее в объятиях.

Когда она позвала его, он приоткрыл свои черные как смоль глаза. Этот новорожденный не обладал сознанием, но даже тогда в его взгляде было лишь спокойствие, без следа озорства и непослушания.

Сдержав слезы, она обняла его и понесла к одному из домов, где принимали больных. Увидев ее в приемной, целитель закричал:

— Сколько раз тебе говорить, мы тут не занимаемся благотворительностью! Какой целитель будет лечить твоего ребенка бесплатно? Если у тебя нет денег…

Она торопливо передала ему ту милостыню, что дал ей Наньгун Ян. Вытащив из сумы с таким трудом выторгованные презренные монеты, она суетливо протянула их ему, больше всего боясь, что своими криками он напугает ее сына. С отчаяньем в глазах, она снова и снова склоняла перед ним голову, униженно умоляя:

— Есть деньги, господин целитель, у меня есть деньги. Прошу вас, сделайте милость, спасите моего мальчика. Посмотрите, он ведь еще такой маленький…

На самом деле, в этом доме исцеления работали люди не лишенные душевной доброты и сострадания, просто необходимые для лечения мази и целебные травы стоили недешево, а эта нищенка, что день и ночь изводила их просьбами о помощи, уже порядком всем надоела, поэтому в этот раз ей так грубо отказали с порога. Однако, раз уж теперь у этой женщины появились деньги, их отношение к ней сразу улучшилось. Тут же было назначено лечение целебными травами и иглоукалыванием.

Болезнь была очень тяжелой, и Дуань Ихань с сыном пришлось какое-то время оставаться в доме целителей. Состояние ребенка то ухудшалось, то улучшалось, и прошло несколько месяцев, прежде чем он, наконец, поправился. К этому времени от полученного от Наньгун Яна серебра почти ничего не осталось. Поблагодарив целителя, Дуань Ихань забрала ребенка и ушла. Приближалась зима, и, понимая, что ее слабый здоровьем маленький сын может заболеть на холоде, она на последние монеты выкроила ему верхнюю курточку и маленькое одеяло.

Деньги закончились, и она так и не смогла вернуться в Сянтань. Но, сидя с сыном на руках в заброшенном дровяном сарае и наблюдая, как он держит во рту пальчик и смеется, Дуань Ихань чувствовала себя очень счастливой и умиротворенной.

Эта женщина всегда умела довольствоваться тем, чем имеет.

— Как же мне тебя назвать?

Кроха что-то залепетал в ответ. Он был еще слишком мал и не умел говорить.

Дуань Ихань разожгла костер в углублении в земле и, обняв своего малыша, устроилась у импровизированного очага, чтобы согреться и поиграть с ним. Ребенок смеялся, и она смеялась вместе с ним. Мерцали угли прогоревшего костра, в обветшалом заброшенном домике обычно было очень холодно, но сейчас, согревшись у огня, она почувствовала, что ей очень тепло. Когда Дуань Ихань нежно погладила личико сына, он залился смехом и начал брыкаться и пинаться своими маленькими ножками. Подумав еще немного, она сказала:

— Как насчет того, чтобы назвать тебя Жань-эр[6], а?

[6] 燃 rán жань — горящий; жечь; поджигать; воспламенять. 儿 ér эр — это что-то вроде уменьшительно-ласкательного суффикса («жанюшка» или «жанечка», если в контексте, — «зажигалочка»).

Мо Жань принялся сосать палец. Его черные блестящие глаза рассеянно смотрели на нее. На мгновение на лицо Дуань Ихань легла тень печали:

— Я не знаю, какую фамилию тебе дать: Наньгун — нельзя, но и мамину фамилию ты носить не можешь, ведь она дана мне хозяйкой музыкальной палаты и принадлежит ей. Ты такой же, как и я, немного не от мира сего… Я буду звать тебя просто Жань-эр, хорошо?

Посасывающий палец Мо Жань не кивнул и не покачал головой, а просто удовлетворенно причмокнул.

— Мой малыш Жань-эр, как только наступит весна, мы с тобой вернемся в Сянтань, — Дуань Ихань нежно погладила его по похожим на пушок мягким волосам на голове. — Мама умеет играть на пипе и танцевать. В Сянтани живет юная барышня по фамилии Сюнь, которая твоей маме как сестра. Уверена, ты ей понравишься. Ты же будешь послушным и очень быстро научишься называть ее «тетя»… Хотя, наверное, не стоит, учитывая ее скверный характер, лучше побыстрее научись называть ее старшая сестрица. Когда мы встретимся, обязательно обращайся к ней «старшая сестра Сюнь», и тогда ты точно получишь много сладостей, понимаешь? — он взяла его за маленький пальчик и мягко пообещала. — Жань-эр, просто подожди еще немного. Зима скоро пройдет, а когда наступит весна, мы сразу вернемся домой.

Но в итоге та зима затянулась и оказалась очень длинной.

В тот год мир постигло Великое Бедствие. Из-за разгула нечисти в Нижнем Царстве Линьи воздвигло на границе Верхнего Царства защитную стену, и простым людям было строго запрещено выходить и входить, поэтому Дуань Ихань не смогла уехать.

Она устроилась на работу в лавку, которую держала одна небогатая семья ремесленников, рассчитывая заработать немного денег, чтобы прокормить себя и сына. Однако, как известно, шила в мешке не утаишь, и очень скоро кто-то рассказал жене Наньгун Яна о похождениях ее мужа. Одним словом, вскоре хозяин пекарни, у которого работала Дуань Ихань, без всякого повода вдруг выгнал ее.

После этого всячески притесняемая по указанию супруги Наньгун Яна Дуань Ихань так и не смогла найти работу в Линьи. Не в силах иначе заработать себе на пропитание, ей пришлось вместе с маленьким сыном давать уличные представления за милостыню в несколько медяков. Как-то раз, когда она пела на улице, пытаясь заработать на хлеб, роскошно одетый Наньгун Ян на норовистом коне и в сопровождении своей большой свиты проезжал мимо нее.

Так как его совесть была нечиста, он всячески избегал встреч с ней, но на самом деле, в его случае в этом не было никакой необходимости. Дуань Ихань, хоть и была кроткой и нежной женщиной, все же обладала железной волей и несгибаемым характером. Когда он проезжал мимо, она не удостоила этого мужчину даже взглядом, продолжив напевать одну из песен Сянтаня. У нее и в мыслях не было устраивать сцену посреди улицы и, обливаясь слезами, обвинять бывшего любовника в непостоянстве и бессердечности. На деле он даже представить не мог, сколько достоинства и гордости было у этой девушки с пипой.

— Взгляни на ее залитое слезами лицо, пусть одежда изношена, но в лице доброта, встреченный мной незнакомец с незнакомым лицом, зачем ты остановил на мне свой взгляд?[7]

[7] Здесь и далее строки из китайской оперы «井边会 Встреча у колодца».

Какой-то прохожий на ходу кинул ей медную монету.

Совсем как в те времена, когда она была непревзойденной богиней музыки, эта молодая женщина скромно опустила взор и мягко произнесла:

— Спасибо за вашу доброту, уважаемый господин.

Вот так, день за днем неспешно текла жизнь в городах ордена Жуфэн: сигнальные огни на границе с Нижним Царством не потухали, а заклинатели из Линьи, воздвигнув высокую стену против нечисти, лишь свысока наблюдали за страданиями людей по ту сторону. Это разделение мира продолжалось целых пять лет, и настал день, когда Мо Жаню тоже исполнилось пять лет.

Однажды Наньгун Ян поссорился с женой. Пытаясь справиться с охватившим его гневом, он покинул дом и долго бродил по торговой улице в западной части города. В тот день стояла прекрасная погода. Заложив руки за спину, он без особого интереса смотрел на лавки с ювелирными украшениями, лотки с выпечкой, и как под большим баньяном почтенные старцы играли в шашки.

С давних времен Линьи была землей обетованной, так было ли дело живущим здесь людям до тех, кто в этот момент страдал и погибал в Нижнем Царстве? Они-то жили здесь, в этом мирном крае, где сотни лет царили радость и веселье.

Наньгун Ян подошел посмотреть, как дядюшки играют в шашки. Он отправился гулять в обычной одежде, так что простые горожане не узнали его. Встав рядом с игроками в шашки, он начал подсказывать им ловкие ходы. В конце концов, почтенным старцам его навязчивая помощь быстро надоела, и они прогнали его прочь.

Вынужденный уйти, Наньгун Ян быстро утратил веселое расположение духа. Прогулявшись еще немного по улице, он остановился под большим деревом, не в силах оторвать взгляд от свисающей с ветки изысканной позолоченной клетки, внутри которой звонко щебетала нектарница[8].

[8] 绣眼鸟 xiùyǎ

Возможно, ясное небо или яркое солнце заставили его душу проясниться, но, стоя под этим деревом, Наньгун Ян вдруг вспомнил о той кроткой и нежной девушке из округа Сянтань, которую встретил пять лет назад.

Наклонив голову, он поддразнил певчую пташку:

— Эй, а сможешь ли ты спеть песню с берегов реки Сянцзян?

Конечно, нектарница не умела петь, поэтому продолжила весело насвистывать и щебетать.

Вздохнув, Наньгун Ян попытался напеть ту мелодию, которую пять лет назад множество раз слышал из уст Дуань Ихань. Внезапно за спиной раздался ясный и чистый голос, похожий на журчание ручейка:

— Над пустынными землями нависли тучи и ветер холодный, лед и снег застлали все небо и завалили колодец[9], — голос рассыпался по округе, как бусинки с порванной нитки жемчуга. Словно во сне, забыв обо всем, он медленно обернулся.

[9] 井栏 jǐnglán — колодезный сруб; осадная башня; обр. в знач.: символ дома в древней поэзии.

Поскольку Наньгун Ян намеренно избегал встречи с этой женщиной, они давно не виделись. В этот момент среди оживленной и шумной торговой улицы и непрерывного потока проходящих мимо людей, он вдруг снова увидел ту хрупкую и нежную красавицу… Сколько лет прошло, но даже во сне Наньгун Ян не осмелился бы рассказать о ней своей законной супруге. И вот теперь он опять встретил ее.

Рядом с Дуань Ихань на обочине дороги стоял маленький мальчик — такой маленький и худой, что, казалось, хватит порыва ветра, чтобы сбить его с ног. Закрыв глаза, Дуань Ихань пела ту самую песню, за которую прежде богатые люди были готовы отдать любые деньги. Сегодня эта женщина мягко напевала ее в надежде разжалобить благородных господ и получить несколько медяков, чтобы оплатить хотя бы одну порцию еды:

— На большой дороге в предгорьях и на на тропинке за горой, перед горой и за горой тысячи путников…

Множество людей проходили мимо и никто не хотел замедлить шаг ради нее.

Хотя эта песня была очень красивой и благозвучной, но она не была ходовым товаром. Дуань Ихань сама захотела ее спеть, поэтому стоило ли удивляться, что никто не захотел платить за нее.

— Разлучиться с любимым легко, трудно увидеться с любимым[10], стоя на перевале, издали видеть, как стынет желтый туман над холодной водой…

[10] 郎 láng — молодой человек (в обращении); вежл. сударь, господин (напр. слуга к хозяину); муженек (жена ласково о муже); любимый, ненаглядный (мой).

Вдруг у нее перед глазами появилась пара расшитых золотом и украшенных изумрудно-зелеными камнями туфель, и она услышала мужской голос, который тихо напел окончание ее песни:

— Годы летят как перелетные птицы, письма не доходят, слезы переполнили колодец в ожидании моего государя.

Дуань Ихань на миг оцепенела, а затем медленно подняла глаза.

Она снова увидела его.

Этот мужчина совсем не изменился и выглядел так же, как и пять лет назад: врожденная элегантность и стать, гордая осанка и достойные манеры, необычайно привлекательное лицо. Он совсем не постарел, минувшие годы не оставили ни одного отпечатка на его красивом лице.

Дуань Ихань увидела в его зрачках собственное отражение. Снег и иней этих трудно прожитых лет не оставил и следа от той очаровательной молодой девушки, чья красота была похожа на отражение прекрасного цветка на воде. В ней не было ничего из того, что когда-то побуждало людей вожделеть ее и превозносить на пьедестал для поклонения. Однако, удивительное дело, сейчас в глазах Наньгун Яна она видела глубокое и искреннее чувство.

Он был женат уже много лет. Хотя после того, как до его супруги дошли слухи о его прошлой истории любви, та так и не осмелилась поговорить с ним начистоту, однако не упускала ни единой возможности продемонстрировать свою обиду и раздражение. Мало того, что она все время пыталась его принизить и провоцировала скандалы в доме, так еще и их общий сын оказался непослушным и ни на что не годным глупцом. Стоя сейчас перед Дуань Ихань и видя ее бедственное положение, он почувствовал, что в глубине его сердца родилось чувство вины перед ней и даже немного жалости и сочувствия.

Дуань Ихань опустила взгляд и замолчала. Ее песня оборвалась.

— Мама? — стоящий рядом Мо Жань в недоумении посмотрел на нее.

— Сегодня мама устала, — сказала Дуань Ихань, — давай вернемся домой.

Мо Жань тут же послушно кивнул и с улыбкой ответил:

— Тогда возвращаемся, ты отдохнешь, а я придумаю, чем нам поужинать.

Когда мать и сын собирались вместе уйти, Наньгун Ян попытался окликнуть ее:

— Ты…

Его взгляд снова упал на Мо Жаня. Этот ребенок был очень худым и маленьким, одет в обноски, но у него было красивое личико, да и выглядел он не по годам разумным.

Наньгун Ян вдруг осознал, что это ведь его собственное дитя. Его плоть и кровь.

Он протянул руку и погладил Мо Жаня по голове.

Не зная, кто он такой, Мо Жань, чуть прищурив глаза, позволил этому человеку взлохматить свои темные волосы:

— А?..

Наньгун Ян вспомнил, как когда-то Дуань Ихань с похожим на котенка новорожденным на руках пришла в его дом, чтобы просить его о помощи. Тогда она сказала, что у него все еще нет имени.

— Как тебя зовут? — спросил Наньгун Ян.

— Жань-эр.

— А фамилия?

— У меня нет фамилии.

Наньгун Ян с тоской посмотрел на Дуань Ихань и в неожиданном порыве вдруг сказал:

— Может быть, вам двоим тогда…

Не успел он договорить, как из-за угла появилась группа заклинателей из Духовной школы Жуфэн. Когда они прошли мимо, мимолетное наваждение мгновенно спало с Наньгун Яна. Вздрогнув, он вышел из оцепенения и, вернувшись к реальности, снова посмотрел в глаза Дуань Ихань.

Те глаза, что когда-то, едва встретив его взгляд, начинали лучиться любовью и кокетством, ныне смотрели на него скучающе и безразлично. В этой женщине больше не было ничего от той юной девы из его грез. Несмотря на то, что они вновь встретились после долгих лет разлуки и почти признали друг друга, в ее взгляде был лишь холод и равнодушие.

Она давно уже видела этого мужчину насквозь, поэтому Наньгун Ян почувствовал себя немного униженным и пристыженным. Чтобы скрыть свои эмоции, он великодушно отвязал кошель вместе со всем его драгоценным содержимым и передал в руки Мо Жаня. Снова похлопав мальчика по макушке, он, прочистив горло, сказал:

— Твоя матушка очень хорошо поет. Ее талант достоин этого золота, серебра и драгоценностей.

Однако тонкая рука Дуань Ихань забрала кошель из рук Мо Жаня и, взяв из пухлого кошелька одну медную монету, опустила ее в сколотую миску, которую держал в руках Мо Жань. После этого она спокойно вернула доверху набитый золотом и драгоценностями тяжелый кошель Наньгун Яну.

Дуань Ихань не стала много говорить, а просто скромно и равнодушно поклонилась ему, так же как и любому прохожему, подавшему ей монету, и вежливо поблагодарила:

— Спасибо за вашу доброту, уважаемый господин.

После этих слов она развернулась и ушла.

Когда-то эта женщина была музыкальной богиней округа Сянтань, луной, вокруг которой кружились все прочие звезды. Одна ее песня и один ее танец стоили состояние. Во время ее публичных выступлений улицы города пустели, но она никогда не была самонадеянной гордячкой. Теперь, когда ее яркий наряд поблек и прекрасное лицо увяло, она могла просить милостыню у дороги, но не могла позволить унизить себя.

Именно из-за странного поведения матери в тот день Мо Жань заподозрил неладное. Позднее при помощи намеков и расспросов ему удалось узнать о том, при каких обстоятельствах он появился на свет.

— Мама рассказала тебе об этом, потому что не желает обманывать тебя, но, малыш Жань-эр, запомни хорошенько, ты не должен таить обиду, — сказала ему Дуань Ихань, — и не нужно от него что-то требовать, — с этими словами она нежно ткнула пальцем в лоб Мо Жаня. — Как только Великое Бедствие в Нижнем Царстве отступит, и жителям Линьи будет дозволено покинуть город, мы сразу же вернемся в Сянтань.

Мо Жань чуть помолчал, после чего послушно кивнул:

— Я не буду его ни о чем просить. Мы с мамой вернемся в Сянтань.

Дуань Ихань со смущенной улыбкой сказала:

— Я даже не знаю, узнает ли меня младшая сестра Сюнь теперь, когда я растеряла всю былую красоту.

Мо Жань тут же горячо возразил:

— Мама красивая.

— Да?

— Мама самая красивая.

Улыбка осветила лицо Дуань Ихань, вернув ее лицу ту несравненную прелесть, что прославила ее, как одну из самых красивых женщин своего времени.

— С таким медовым ртом ты с легкостью заговоришь зубы любой, кто в будущем согласится выйти за тебя замуж, — передразнила она его.

Мо Жань, немного смутившись, поднялся с места и поджал губы, но уже через несколько мгновений его острые молочные зубки обнажились в широкой улыбке.

— Когда вырасту большим, я хочу найти тебе в невестки самую прекрасную небожительницу[11], а потом мы с ней будем жить вместе с мамой.

[11] 天仙 tiānxiān тяньсянь — небожитель; ангел; красавица; даос. небесный бессмертный.

— Ой-ой, да ты размечтался, какая небожительница согласится выйти за тебя замуж?

Мать и сын шутили и смеялись, костер весело потрескивал, и в дровяном сарае было очень тепло. Казалось, что каждый последующий день будет проходить так же мирно и спокойно. Огонь в ночи дарил бедным людям иллюзорное утешение и надежду, ведь в то время никто из них не мог предположить, что время, отмеренное Дуань Ихань в этом мире, подходит к концу.

— Это случилось осенью того года, когда мне исполнилось пять лет, — сказал Мо Жань. — Когда люди отпраздновали Праздник середины осени, из-за длительной изоляции от внешнего мира в Линьи начало заканчиваться зерно. Тогда ответственная за округ Духовная школа Жуфэн скорректировала цены, попросту ограничив в пропитании бедняков, чтобы те не претендовали на кусок хлеба богачей.

Сюэ Чжэнъюн слушал его рассказ со смешанными чувствами. Его разум был в смятении, но когда Мо Жань упомянул об этом событии, он, чуть подумав, кивнул:

— Да, я помню ту корректировку цен. После этого в Линьи начался голодный бунт, и Духовная школа Жуфэн, в конце концов, снова снизила цены. Это продлилось примерно… год?

— Мне помнится, что полгода, — возразил Цзян Си.

Закрыв глаза, Мо Жань сказал:

— Не так уж и долго. Всего один месяц и пять дней. Это продолжалось всего тридцать пять дней.

Глава 259 - Цитадель Тяньинь. Одна одежда на двоих

[1] 与子同袍 yǔ zǐ tóng páo «дать сыну свой халат» — обр. разделить одну одежду (тяготы жизни/военного похода) с другом (собратом по оружию). Идиома из патриотической поэмы в «Книге песен».

Кто-то из толпы спросил:

— Как можно помнить все это настолько ясно? Прошло уже так много лет.

Разве мог Мо Жань что-то забыть? Для Цзян Си, живущего в границах Верхнего Царства, это были ничем не примечательные шесть месяцев, в памяти сражавшегося в Нижнем Царстве Сюэ Чжэнъюна это был целый год, наполненный множеством тяжких дум и испытаний. В памяти Мо Жаня это было время медленного падения в бездну отчаяния, где каждый из этих тридцати пяти дней был подобен году на границе ада и чистилища, а жизнь куда хуже смерти.

Когда вышел указ о корректировке цен, среди простых людей поднялась паника. Дуань Ихань и ее сыну и раньше не хватало еды, а теперь им оставалось только подбирать гнилую ботву и заплесневелую рисовую лапшу, чтобы хоть как-то утолить голод. Голодающих становилось все больше, поэтому вскоре даже гнилые листья стали редким лакомством. Однажды страдавший от голода Мо Жань не удержался и попросил:

— Мама, давай сходим в Духовную школу Жуфэн и найдем его, чтобы попросить немного еды?

Но Дуань Ихань ответила тогда:

— Можно просить у кого угодно, но не у него.

Просить милостыню на улице, давать уличные представления, низко кланяться и заискивающе улыбаться — все это было лишь работой, но обивать порог дома Наньгун Яна — совсем другое дело.

Пусть Дуань Ихань жила в нищете, ей все еще было трудно переломить себя, поэтому она решительно отказалась, а Мо Жань больше никогда не заговаривал об этом вновь.

Этот маленький ребенок с необычайно гибким и проворным телом умел быть незаметным. На девятый день после указа о корректировке цен, ему все-таки удалось украсть с поля большой корень белого редиса.

Дуань Ихань бережно хранила этот редис. Каждый день она отрезала один кусочек и делила его на двоих. К восьмому приему пищи редис загнил, но из-за того, что уже очень давно другой еды у них не было, Дуань Ихань разрезала остатки гнилого корня пополам, и этого хватило, чтобы протянуть еще несколько дней.

На двадцать первый день указа о корректировке цен они доели редис и больше не смогли найти ничего, что утолило бы их голод.

На двадцать пятый день пролившийся с неба ливень заставил выползти на дорогу дождевых червей. Мо Жань собрал их в сито и сварил в дождевой воде.

Гладкие и мягкие дождевые черви были тошнотворно противными на вкус. Исхудавший и изможденный до крайности Мо Жань мысленно извинился перед этими мелкими тварями за то, что ему пришлось наполнить ими желудок, и пообещал, что если он выживет, то будет считать дождевых червей своими благодетелями. Небесам ведомо, после того, как этот кошмар закончится, он не хотел никогда снова есть этих маленьких благодетелей…

На двадцать восьмой день у Мо Жаня поднялась температура. Хотя этот ребенок был от природы необыкновенно талантлив и одарен духовно, он не мог выдержать бесконечные тяготы уличной жизни и муки голода.

К этому моменту Дуань Ихань тоже лишилась последних сил. Взгляд ее окончательно погас и опустел.

В тот день, воспользовавшись тем, что изможденный болезнью Мо Жань крепко уснул, она, наконец, решилась и, выйдя из дровяного сарая, медленно побрела в сторону возвышающегося вдали величественного города Духовной школы Жуфэн. Если бы это касалось только ее, то она лучше бы умерла, чем попросила хоть что-то у Наньгун Яна, но ее ни в чем не повинный мальчик был еще так мал. Разве могла она допустить, чтобы он отправился вместе с ней в загробный мир?

Люди в Зале Даньсинь начали смотреть на Мо Жаня с некоторым сочувствием. Сейчас было не так уж и важно, виновен был Мо Вэйюй или нет, ведь те события, что ему пришлось пережить в прошлом, действительно были слишком трагичными.

После затянувшейся паузы кто-то со вздохом спросил:

— В конце концов, ей удалось что-то получить?

— Нет, — ответил Мо Жань. — Ей не повезло. Когда она пришла, Наньгун Ян опять поссорился со своей женой, — помолчав, он продолжил, — как только жена правителя города увидела мою мать, она тут же впала в дикую ярость. Это была очень вздорная женщина со взрывным темпераментом, так что она не только не дала моей матери ни крошки еды, но и приказала палками гнать ее за ворота Духовной школы Жуфэн.

— А Наньгун Ян?

— Я не знаю, — ответил Мо Жань, — мама не упоминала о нем.

Может, он старался помешать этому, а может, просто с сочувствующим выражением на лице стоял рядом, даже не пытаясь вмешаться. Мо Жань не знал, что конкретно произошло в тот день, ему было известно лишь, что после возвращения тело его матери с ног до головы было покрыто ранами и синяками. Свернувшись калачиком в их дровяном сарае, она молча обняла его, а потом начала кашлять кровью. Кровь сменилась кровавой пеной, смешанной с желудочным соком, от которого комната наполнилась едким и кислым запахом.

На тридцать четвертый день Дуань Ихань была уже при смерти. Она почти не могла говорить и плакать.

К ночи она очнулась от полуобморочной дремы, почувствовав, что к ней вернулось немного сил. Увидев прижавшегося к ней Мо Жаня, который изо всех сил пытался согреть ее теплом своего маленького худого тельца, она нежно сказала ему:

— Мой малыш Жань-эр, если у тебя появится такая возможность, вернись в Сянтань.

— Мама…

— Вернись в Сянтань и найди старшую сестру Сюнь, чтобы отплатить ей за ее доброту[2], — Дуань Ихань нежно погладила Мо Жаня по голове. — Иди в Сянтань, чтобы отплатить за добро, не задерживайся в Линьи, чтобы отомстить за обиду… Будь добр, послушай, что говорит твоя мама… Перед тем как мама отправилась в Линьи, она задолжала старшей сестрице Сюнь очень большую сумму денег и не смогла вернуть… Ты должен вернуться в Сянтань и оставаться рядом с ней, помогать во всех делах и радовать ее. Кроме того, в будущем, если кто-то сделает для тебя доброе дело, ты должен быть благодарным и никогда об этом не забывать.

[2] 报恩 bào’ēn баоэнь — воздать за благодеяние, отплатить (отблагодарить) за добро (напр. ревностной службой).

Глотая слезы, Мо Жань вглядывался в ее худое изможденное лицо. Глаза Дуань Ихань потемнели еще больше, напоминая блестящие в тусклом свете черные с пурпурно-фиолетовым отливом виноградинки.

— В будущем обязательно плати добром за добро.

Конечно, перед смертью Дуань Ихань постаралась продумать жизнь сына на годы вперед. Больше всего она боялась, что после ее смерти Мо Жань может сбиться с праведного пути, поэтому строго-настрого наказала ему как можно быстрее покинуть это печальное место. Если у ее ребенка будет высокая цель в жизни, то у него не останется времени на то, чтобы предаваться плохим мыслям, и его непросто будет заманить в трясину ненависти.

Поэтому она дала ему эту высокую цель — отплатить за добро, отказавшись от мести.

На тридцать пятый день, после поднятого народом голодного бунта, абсурдный указ о корректировке цен был отменен, и действовал он всего лишь один месяц и пять дней.

После этого большинство знати и богачей лишь вздохнули: ну, наконец-то, этот нелепый фарс закончился. Когда весь Линьи был в смраде и дыму, эти люди, задернув занавески, нежились под мягкими одеялами. Просыпаясь поутру, они полоскали рот принесенной служанками ароматной росой и выковыривали из зубов остатки пищи. Услышав об отмене указа, они, позевывая между делом, отпустили несколько недовольных комментариев и забыли об этом.

То, что для них не имело никакого значения, для Мо Жаня было самым волнительным событием в его жизни. Ему больше не нужно было беспокоиться о пропитании, ведь на улице опять появились добрые люди, которые одарили просящего милостыню Мо Жаня лепешкой и даже, сжалившись, расщедрились на миску жидкой каши с мясом. Он не сделал ни единого глотка. Бережно сжимая миску двумя руками, он спешил поскорее вернуться домой, чтобы отдать эту кашу тяжелобольной матери.

Каша с мясом — это такая хорошая еда. Если мама выпьет ее, то обязательно поправится, так ведь?

Он торопился поскорее спасти жизнь своей матери этой кашей, но не осмеливался бежать слишком быстро. Миска была надтреснута, и сбоку у нее была большая дыра, поэтому, если бы он бежал слишком быстро, то часть драгоценной каши могла расплескаться.

В душе ликуя и с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать вприпрыжку, он, наконец-то, дошел до их дома.

— Мама!..

Держа плошку обеими руками, он, словно маленький щенок, толкнул покосившуюся плетеную дверь своей грязной головой. На лице его сияла широкая улыбка, исполненная надежды на прекрасное будущее для них двоих.

Все ведь складывается так хорошо: мама съест кашу с мясом и скоро поправится, а когда наступит весна и распустятся цветы, они, как и собирались, вместе отправятся в путь и, наконец, покинут Линьи. Они отправятся туда, где будут только песни, радость, веселье, и где не нужно голодать. Туда, где живет мамина старшая сестрица по фамилии Сюнь. Там им больше не надо будет скитаться по улицам и выпрашивать милостыню.

Все складывается так хорошо — скоро они вместе вернутся домой.

Дверь жалобно скрипнула и отворилась.

— Она лежала внутри, — бесцветный голос Мо Жаня разорвал тишину Зала Даньсинь.

Собравшиеся в зале праздные зеваки, пожалуй, были даже удивлены его равнодушием и холодной отстраненностью.

Рассказывая о трагической смерти своей матушки, этот человек был все так же спокоен и сдержан. Он не только не выказал никаких теплых чувств или хотя бы волнения, но даже слезинки не проронил.

Никто из них не задумался о том, сколько лет тоски и внутренних терзаний потребовалось, чтобы его душевные раны затянулись, и он мог говорить об этом, сохраняя такое бесстрастное выражение лица.

— Я позвал ее, но она не проснулась, — сказал Мо Жань. — Она больше никогда не смогла открыть глаза и выпить эту кашу.

В зале надолго повисла тишина.

Наконец, госпожа Ван с дрожью в голосе спросила его:

— Тогда… потом, когда ты… ты остался один, то сразу покинул Линьи?

Мо Жань покачал головой:

— Я пошел в Духовную школу Жуфэн.

Кто-то в толпе охнул и воскликнул:

— Неужели пошел мстить?

— Моя мама сказала, что я должен платить добром за добро, а не мстить, — все также равнодушно ответил Мо Жань. — Я и не думал о мести, лишь хотел позаботиться о погребении матушки. Но у меня не было денег и не было времени побираться на улице, поэтому я пошел в его дом, чтобы попросить немного денег.

— И он дал их тебе?

Мо Жань с едва заметной усмешкой ответил:

— Нет.

— Нет, совсем ничего не дал? Но, судя по тому, что ты говорил прежде, твоя мать оставила в сердце Наньгун Яна свой след, так как же он мог отказаться оплатить хотя бы ее погребение…

— Потому что его первая жена тоже недавно скончалась, покончив с собой, — ответил Мо Жань.

— Что?!

Прищурив глаза, Цзян Си испытующе взглянул на него:

— Жена Наньгун Яна действительно рано ушла из жизни, покончив жизнь самоубийством…

— Пока эта женщина была в положении, ее муж спутался с другой женщиной. После рождения ребенка их семейная жизнь не заладилась, и они постоянно ругались. В тот день, когда моя матушка пришла в орден искать его, они случайно встретились. По слухам, после их столкновения она впала в такую дикую ярость, что ударила мужа ножом в грудь. После этого Наньгун Ян так разозлился, что в сердцах сказал, что желает развестись с ней, — чуть помедлив, Мо Жань закончил. — Она не вынесла этого и в ту же ночь повесилась. На самом деле, она ушла из жизни на несколько дней раньше, чем моя мама.

Дослушав до этого момента, большинство из зевак уже не знали, как вообще теперь реагировать на эту историю. Сначала распутный молодой аристократ вступил в тайную любовную связь с прекрасной певицей из дома развлечений. В итоге аромат исчез и яшма потускнела[3]: прекрасная дева умерла, а сам этот человек навлек разорение и погибель на свою семью. Все в этой жизни взаимосвязано, так что, наверное, это даже правильно.

[3] 香消玉殒 xiāngxiāo yùyǔn сянсяо юйюнь «аромат исчез, и яшма потускнела» — обр. в знач.: о смерти молодой девушки.

— Я появился как раз после того, как глава ордена отчитал Наньгун Яна, и в его доме собралась семья его жены из известных в Линьи зажиточных торговцев. Все кому не лень бранили Наньгун Яна на чем свет стоит, конечно, внутри него кипело раздражение, и тут он увидел меня. Откуда тут было взяться доброму отношению?

У госпожи Ван всегда было очень доброе сердце. Хотя она уже знала, что они с Мо Жанем не родственники, все равно от всей души сочувствовала ему и со слезами произнесла:

— Жань-эр…

Этот эпизод из прошлого был не из тех, что Мо Жань хотел бы воскрешать в памяти и обсуждать. Он все еще помнил рожи Наньгун Яна и прочих собравшихся там плакальщиков, и тот роскошно украшенный траурный зал, где лежало тело супруги Наньгун Яна… фонарики из золотой фольги, погребальные бумажные куклы, гора драгоценной ритуальной утвари, великолепные траурные стяги[4] и украшенный золотой нитью черный, как смоль, лакированный гроб из лавра[5].

[4] 招魂幡 zhāo hún fān чжао хунь фань — стяг перед гробом, траурная хоругвь в похоронной процессии.

[5] 楠木 nánmù нанму — Phoebe zhe

Сотни людей стояли на коленях по обе стороны от прохода к гробу этой покончившей с собой женщины и громко оплакивали ее кончину.

В негаснущей лампаде тлел ароматный китовый жир. Девяносто девять скрученных спиралью благовоний горели день и ночь. Ветер раздувал дым, накрывая всю округу пеплом и ароматом ладана.

Такая торжественная и помпезная сцена.

А как же его мама?

У феи музыки из Сянтаня были только рваные лохмотья, сняв которые, вряд ли удастся надеть вновь, и похожий на скелет исхудавший маленький сынишка, готовый ее оплакать. Не было даже соломенной циновки, в которую можно было завернуть ее мертвое тело.

— Если тебе на роду написан метр, не стоит просить о трех[6].

[6] 命中三尺，你难求一丈 mìngzhòng sān chǐ, nǐ nán qiú yī zhàng «если тебе на роду написан рост в три чи (1 метр), не стоит просить о чжане (3, 33 метра)» — обр. в знач.: от судьбы не уйдешь; выше головы не прыгнешь; судьбу не изменить, так что знай свое место.

…Именно эти слова в гневе и отчаянии бросил Мо Жаню Наньгун Ян.

А затем под бдительным оком главы ордена и родителей жены этот человек безжалостно вытолкал своего незаконнорожденного сына за дверь, отказавшись признать его.

Когда умерла супруга Наньгун, ей был положен покрытый красным лаком и украшенный золотой росписью гроб, ароматизированные четки из агата, предохраняющий от тления саван из снежного шелка и атласная повязка на глаза, что защитит ее, когда в посмертии журавлиная стая унесет ее в обитель бессмертных.

После смерти Дуань Ихань над ее трупом пролил слезы лишь один человек. После ее ухода из мира живых не осталось ничего и, согласно словам Наньгун Яна, ей не был положен даже самый простой деревянный гроб из тонкой доски.

После этого, кто же посмеет сказать, что все люди равны перед лицом смерти?

Судьба была несправедлива с ней с начала и до конца. Ее подобное драгоценному нефриту исхудавшее тело было обречено сгнить в грязи.

— Я дотащил ее до общей могилы и засыпал землей, — на самом деле Мо Жань сильно недоговаривал, сокрыв слишком многое за парой пустых слов. Он не стал рассказывать, как умолял проходящих мимо простых людей и благородных господ помочь ему отвезти труп, и как четырнадцать дней тащил источающее жуткую вонь гниющее тело к общему захоронению в пригороде. Не стал он говорить и о том, как руками рыл каменистый грунт, чтобы как следует захоронить исхудавшее маленькое тело своей матери.

Мо Жань не привык давить на жалость и сетовать на судьбу.

Он всегда был человеком, тщательно скрывающим от чужих взоров свое прошлое, и он никогда не заговорил бы о нем, если бы его не вынудили.

В прошлом, в самом начале своего жизненного пути, было десять лет, в течение которых он испил до дна горькую чашу унижений и обид, клеветы и презрительных взглядов. Его сердце закалилось и стало твердым как сталь, так что сейчас ему было безразлично, что думают о нем все эти люди и даже не волновало, что кто-то из них сочувствует ему.

— А потом я пошел в Сянтань.

Он не мог больше находиться в Линьи, поэтому в тот же день спрятался в большой корзине, что перевозил в ручной тележке выезжающий из города странствующий даос, а за пределами городских стен незаметно ускользнул.

Следуя указаниям своей матушки, Мо Жань пошел в направлении границы провинции Хунань. Он странствовал полгода, от разгара лета до первого зимнего месяца. Когда его башмаки совсем износились, он пошел босиком, так что вскоре подошвы его ног огрубели и на них появились толстые мозоли.

Спрашивая дорогу у случайных прохожих, он прошел большую часть пути, но добравшись до границ Храма Убэй, из-за постоянного холода и голода совсем обессилел и упал в заросли травы.

— Мама… — маленький ребенок припал к холодной земле. Пара мутных глаз под всклокоченными черными волосами смотрела на простиравшийся перед ним огромный мир.

Пошел снег. Первый снег этой зимы.

— Я собираюсь уйти, чтобы встретиться с тобой… прости… я больше не могу…

Хлопья снега медленно падали с небес на землю. С тихим шелестом, похожим на мягкий вздох, они плавно опускались, покрывая его лицо.

Послышался неясный шорох приближающихся шагов, шуршание, с которым чьи-то руки раздвинули в стороны густую траву, а потом он услышал совсем юный голос:

— Учитель, иди сюда. Скорее взгляни на него, что с ним случилось?

Спустя мгновение в поле его зрения показалась пара плетеных сандалий, и сверху раздался мужской голос:

— Оставь его и возвращайся. Я сам за ним присмотрю.

Голос был низким и холодным, без следа каких-то особых эмоций.

Где-то на уровне животных инстинктов Мо Жань почувствовал страх и интуитивно понял, что голос подростка более теплый и располагающий, тогда как мужской холоден как лед. Он и сам не знал, откуда у него тогда взялись силы, но желание жить заставило его поднять руку и ухватиться за подол одеяния стоящего рядом с ним юноши.

Слезы потекли по его лицу раньше, чем он смог прохрипеть:

— Еда…

«Я очень голоден, умоляю тебя, я хочу есть».

Юноша, в плащ которого он так отчаянно вцепился, оказался Чу Ваньнином, который в тот день спустился с храмовой горы вместе с Хуайцзуем. Ошеломленный Чу Ваньнин замер:

— Что?

Мо Жань с трудом приподнял свое чумазое личико. Дрожа всем телом и глотая горечь в горле, он попытался показать ему жестами, как сильно он хочет есть. Перед глазами все кружилось и плыло, в ушах звенело.

Со слезами на глазах умирающий ребенок умолял человека перед ним о милосердии и сострадании. Он понимал, что если этот милый мальчик, так же как и те молодые господа, которых он встречал прежде, бросит его, не обратив внимания на его мольбу, ему останется только умереть. У него и правда больше не осталось сил.

— Есть…

И Чу Ваньнин накормил его рисовой кашей.

Всего один горшочек жидкой каши спас умирающего от голода человека.

Съев всю кашу, Мо Жань поспешил покинуть земли Храм Убэй. В то время он был немного не в себе, кружилась голова и перед глазами все плыло, так что в итоге из внешности своего «братца-благодетеля» он запомнил лишь чуть вздернутые к уголкам глаза феникса, обрамленные очень густыми и длинными ресницами.

От земель Храма Убэй до Сянтани ни днем ни ночью он не расставался с тем теплым плащом, что отдал ему братец-благодетель. В то время он был очень маленьким, поэтому одежда юноши выглядела на нем до смешного нелепо, особенно когда он накидывал на голову объемный капюшон, который, сползая, закрывал почти все его лицо.

В дороге ему не раз встречались хорошо одетые и накормленные дети, которые прильнув к своим родителям, смеялись над ним и кричали ему вслед:

— Папа, мама, посмотрите на этого маленького попрошайку! Что это такое он на себя надел, так смешно!

Мо Жань ничуть не сердился на них.

Какие-то прохожие и праздные зеваки смеются над ним? Ну и что. Стоит ли вообще обращать внимание на такую ерунду? Он был благодарен уже за то, что этот слишком большой и плохо сидящий на нем плащ мог защитить его от ветра и дождя, а также подарить его сердцу немного душевного тепла.

Когда он набрасывал этот плащ на плечи во время снегопада, похожие на лепестки цветов снежинки падали на плотную ткань и увядали, так и не коснувшись его тела. Под его защитой даже самой глубокой ночью мрак не мог пробраться в его душу.

С наступлением сумерек Мо Жань разводил огонь и, обняв колени, чтобы согреться, набрасывал на голову капюшон. Укутав все тело в теплую ткань, он смотрел из-под мягкого нежного меха на оторочке на мирно мерцавшие во тьме оранжевые язычки пламени.

Этот плащ был теплым, как мамины объятья и нежным, как глаза феникса братца-благодетеля… Маленький мальчик сворачивался и засыпал, но даже во сне он все еще мог чувствовать слабый цветочный аромат исходящий от плаща, из-за которого ему иногда казалось, что он спит под цветущими яблоневыми ветвями.

Оглядываясь назад, стоит ли удивляться, что он всегда чувствовал, что тело Чу Ваньнина очень приятно пахнет. Лишь вдыхая этот аромат на своей подушке, он мог почувствовать покой в сердце и хорошо выспаться.

Также нет ничего удивительного в том, что, впервые увидев старейшину Юйхэна у Пагоды Тунтянь, он сразу же заметил как до боли знакомы и невероятно нежны эти опущенные вниз глаза феникса. Как будто раньше он где-то их уже видел.

На самом деле, все в этом мире имеет свою причину и следствие, и за каждое деяние воздается по заслугам.

Оказывается, что он и Чу Ваньнин… были знакомы уже очень давно. Мало того, что они уже разговаривали, касались друг друга, так он даже вылизал ладонь Чу Ваньнина. Оказывается, еще тогда, в пору ранней юности, Мо Жань сразу же унюхал аромат цветущей яблони, исходящий от одежды Чу Ваньнина. Оказывается, тот братец-благодетель, которого он искал на протяжении долгих лет, всегда находился рядом с ним и никогда не отдалялся от него, будь то в жизни или в смерти.

Мо Жань опустил глаза. Когда-то в иной жизни, вопреки всему, в этом опустевшем и холодном Зале Даньсинь жило тепло.

Вот только это была их тайна. Ее горькую печаль и медово-сладкое счастье Мо Жань бережно хранил в самой глубине своего сердца и никому не собирался о ней рассказывать. Впрочем, при своем косноязычии, вряд ли он смог бы объяснить свои чувства той разномастной публике, что собралась сегодня в этом зале.

Сделав глубокий вдох, он перевел дух и продолжил:

— В конце концов, согласно последней воле моей матери, добравшись до округа Сянтань я нашел Сюнь Фэнжо.

В то время малышу Жань-эру было всего пять лет. Он шел, завернувшись в толстый плащ юного Чу Ваньнина. Волочащийся по земле подол к этому времени стал очень грязным. Высунув из меха капюшона похожую на воронье гнездо очень грязную голову, он запрокинул свое изможденное маленькое личико и тихо спросил:

— Позвольте спросить… здесь ли живет старшая сестрица Сюнь Фэнжо?

— Сюнь Фэнжо? — крепко ухватившая его за руку актриса рассмеялась и с любопытством оглядела его с ног до головы. — Лучший цветок[7] нашей музыкальной труппы? Хотя мы тут представления даем, а не телом торгуем, однако барышня Сюнь весьма известна. Многим нравится ее внешность, но куда больше тех, кто влюблен в ее голос. Маленький братец, сколько тебе лет, и с чего ты вдруг вздумал искать ее?

[7] 花魁 huākuí хуакуй — лучший из цветков: цветущая слива (также орхидея, лотос); гетера, куртизанка.

Невинный ребенок широко распахнул глаза, не понимая, что она имеет ввиду. Однако насмешка в тоне этой девушки была слишком явной, поэтому он смутился и, крепко ухватившись за отвороты плаща, залился стыдливым румянцем:

— Покорнейше прошу вас позволить мне увидеться с сестрицей Сюнь. Моя… моя мама попросила найти ее…

— Ха? А кто твоя мама?

— Фамилия моей мамы в девичестве Дуань, а звали ее Дуань Ихань…

— Что?! — переменившись в лице, певичка отступила на шаг и прикрыла рот платком. До этого с ленцой смотрящие на него персиковые глаза вдруг широко распахнулись. — Так ты ребенок музыкальной феи Дуань?

На пике своей популярности Дуань Ихань никогда не была заносчивой и спесивой и часто она раздавала деньги и драгоценности тем сестрам, кто с годами потерял свою внешнюю привлекательность и чей голос был уже не так хорош, как прежде. Поэтому, услышав, что он сын Дуань Ихань, эта женщина тут же изменила свое к нему отношение и поспешила отвести его в музыкальную палату, чтобы он мог встретиться с уединившейся в комнате для отдыха Сюнь Фэнжо.

Едва войдя в двери, Мо Жань низко поклонился. Когда он рассказал Сюнь Фэнжо всю их историю от начала и до конца, в сердце этой женщины воцарилась великая скорбь, и слезы промочили рукава ее шелковых одежд.

Она сразу же пошла к хозяйке дома развлечений и попросила оставить Мо Жаня при ней. Сначала хозяйка не соглашалась, однако после многократных просьб «лучшего цветка» своего заведения все-таки не выдержала и сдалась. К тому же, приглядевшись к Мо Жаню повнимательней, женщина быстро сообразила, что этого ребенка можно использовать для работы по дому, поэтому пусть и очень неохотно, она разрешила его оставить. Чтобы нищий попрошайка не принес неудачу принявшему его дому, согласно поверью, необходимо было сжечь всю его одежду, а самого его отмыть дочиста.

Пока речь шла только о том, чтобы помыться, проблем не возникало, но когда ему сказали, что надо сжечь всю его одежду, Мо Жань зарыдал в голос.

— И что ты ревешь? Это ведь не значит, что я не куплю тебе новую! — не сдержавшись, хозяйка стукнула Мо Жаня по голове трубкой для курения опиума. — Прояви хоть каплю такта, эта матушка согласилась дать тебе кров и пропитание. Люди нас засмеют, увидев на тебе эти обноски уличного бродяжки!

Мо Жань боялся навлечь неприятности на сестру Сюнь, тем более, что она уже поручилась за него. Поэтому, стоя перед огнем, он прикусил губу и потер покрасневшие глаза, изо всех сил сдерживая душившие его беззвучные рыдания.

В то время он и сам не мог понять, почему так остро отреагировал на это, и почему, несмотря ни на что, ему так важно было сохранить эту потрепанную старую одежду. Однако из-за того, что был лишь слабым и ничтожным вонючим попрошайкой, чтобы не раздражать людей и не создавать им хлопот, ему только и оставалось, что позволить посторонним сорвать с него эту одежду. Ему нельзя было сопротивляться, нельзя сказать «нет», и даже пролить слезы он теперь не имел права.

Этот плащ подарил ему тепло, защиту и надежду на опору в жизни. Для того, чтобы защитить его от ветра, дождя и снега, он стал таким грязным, что теперь было сложно разглядеть его первоначальный цвет.

Сейчас, когда когда у него появилось место для жизни, и ему больше не нужно было беспокоиться о завтрашнем дне, Мо Жань мог больше никогда его не использовать. Но даже если он больше никогда его не наденет, он все еще хотел бережно постирать эту вещицу, аккуратно сложить и хранить на самом дне сундука. Это ведь его друг, а не просто старая одежда.

Но от его желаний ничего не зависело и ему осталось только смириться.

Грязный плащ упал в бушующее пламя. Для той, что так небрежно бросила его в огонь, эта вещь была лишь старым хламом, об который она, к своему величайшему раздражению, измарала руки. Но для Мо Жаня это сожжение стало похоронами, кремацией его самого верного друга.

Широко открыв глаза, он не отрываясь смотрел на огонь.

Получив пищу, языки пламени взвились вверх, размывая этот прекрасный мир в плывущее перед глазами марево.

«Ешь помедленнее, не торопись… если не хватит, есть еще… Откуда ты взялся?..»

В ушах все еще звучал тот полный тепла и нежности юношеский голос. Это было одно из тех редких проявлений доброты и благосклонности, что он получал в своей полной лишений жизни. И вот все превратилось в пепел.

Именно так Мо Жань был принят в Терем Цзуйюй. Хозяйка дома развлечений стала его приемной матерью, и именно от нее он получил фамилию Мо. Выполняя разную работу по дому, какое-то время он жил спокойной жизнью, но, как водится, все хорошее не длится долго. К тому времени Сюнь Фэнжо уже утратила юную свежесть, и хотя музыкальная палата отличалась от публичного дома, согласно правилам подобных заведений, с возрастом, если актриса не получала от поклонников достаточно «денег на содержание[8]», то хозяйка могла продать ее «первую ночь» кому-то из богатых посетителей.

[8] 自怜费 zìlián fèi цзылянь фэй «средства на жалость к себе».

Сюнь Фэнжо не слишком беспокоилась об этом, ведь за эти годы она уже заработала для Терема Цзуйюй кучу денег.

— Не хватает еще сто пятьдесят тысяч золотых, — как-то с улыбкой сказала Мо Жаню Сюнь Фэнжо. — Малыш Жань-эр, просто подожди, пока твоя сестрица заработает достаточно денег, чтобы выкупить свободу. Мы вместе уйдем отсюда и заживем счастливо.

Мо Жань был определен на кухню, и из-за того, что хозяйка была против их близкого общения, виделись они довольно редко. Вообще, эта властная женщина не позволяла людям в своем доме дружить и сбиваться в группы, поэтому Сюнь Фэнжо и Мо Жань всегда встречались втайне ото всех.

Протянув руку, барышня Сюнь потрепала его по щеке, а затем щедро отсыпала ему пригоршню конфет:

— Тсс, вот возьми, поешь. Жаль, что я не могу дать тебе денег. Это могут обнаружить, а глаз у твоей приемной матери такой злой, хе-хе.

Мо Жань тут же растянул в улыбке рот, в котором уже не осталось молочных зубов:

— Ага, спасибо сестрица Сюнь.

Однако разве могло то, что Сюнь Фэнжо не хватало всего ста пятидесяти тысяч золотых, чтобы выкупить свою свободу, укрыться от хозяйки дома развлечений?

Пусть внешне она и сохраняла полное спокойствие, но мозг ее напряженно работал.

Упустить Сюнь Фэнжо означало потерять большую часть дохода, что приносил Терем Цзуйюй. Все просчитав и прикинув в уме, хозяйка решила, что прежде чем Сюнь Фэнжо уйдет, нужно воспользоваться еще одной возможностью и разом хорошо на ней заработать.

В то время немало богачей пускали слюни на красоту Сюнь Фэнжо, и той цены, которую они были готовы предложить за ночь с ней, было достаточно, чтобы хозяйка могла до конца жизни только лежать и есть. Так что, в конце концов, она решилась реализовать свой коварный план и за совершенно заоблачную цену за спиной Сюнь Фэнжо продала одному богатому торгашу возможность близости с ней. Сговорившись, эти двое воспользовались Фестивалем Фонарей и, когда Сюнь Фэнжо отдыхала после представления, подсыпали ей в чай одурманивающее снадобье, а после того как ее сознание помутилось, перенесли ее в спальню…

В тот день Мо Жань сварил сладкие рисовые шарики — танъюань[9] и бережно понес их в отапливаемую часть дома, чтобы преподнести сестре Сюнь.

[9] 汤圆 tāngyuán танъюань — праздничное блюдо: шарики из рисовой муки со сладкой или мясной начинкой в сиропе или бульоне.

Уже у дверей Мо Жань вдруг услышал доносившиеся из комнаты звуки тяжелого дыхания. Когда он толчком распахнул дверь, в нос ему ударил сильный аромат благовоний, от которого его чуть не стошнило.

В тусклом круге света он увидел омерзительно жирного торгаша со слюнями в уголках рта и широко распахнутыми полами одежды, который вдавил в кровать дрожащее тело обессиленной Сюнь Фэнжо.

Со звоном фарфоровая пиала с рисовыми шариками упала на пол и разбилась. Мо Жань бесстрашно вломился в комнату. Ему и самому до сих пор было неясно, откуда тогда в его хилом теле взялись такие силы… Похоже, что еще с детства его природный потенциал был выдающимся… Он с яростью набросился на этого похотливого купца. Хорошенько его поколотив, Мо Жань придавил эту жирную тушу к кровати и крикнул заливающейся слезами красавице, которая в панике не знала, что делать:

— Сестрица, скорее, уходи!

— Но как же ты?..

— Просто уходи быстрее! Я не могу уйти, потому что должен его задержать! Если ты не убежишь, придет хозяйка, и мы оба поплатимся за то, что тут случилось! Убегай! Беги! Я потом тебя догоню!

Сюнь Фэнжо была его благодетелем. Мо Жань хотел, чтобы она убежала далеко-далеко, в те земли, что простираются за Чжоу[10], и больше никогда не возвращалась в это место.

[10] 州 zhōu чжоу — название двух княжеств при дин. Чжоу: на территории нынешних провинций Шаньдун и Хубэй.

В тот день он, наконец, смог стать героем.

Задыхаясь от слез, Сюнь Фэнжо поклонилась ему и выбежала из дома, а Мо Жань убежать не успел. Услышав шум, хозяйка в сопровождении челяди ворвалась в комнату. Когда она увидела, что Мо Жань ударил уважаемого посетителя и выпустил на волю ее «лучший цветок», ее от злости чуть не вырвало кровью.

У этой женщины был сын, примерно возраста Мо Жаня, жестокий и злой ребенок, чей разум был полон дурных намерений. Когда он увидел свою мать в таком настроении, ему в голову пришла идея… При всей своей невинности никто не может быть так изощренно жесток как обиженный ребенок. Так как маленький слуга посмел расстроить его мать, этот злой ребенок предложил наказать его так же, как наказывают домашнюю скотину.

Он нашел собачью клетку и приказал запереть в ней Мо Жаня. Клетка была такой тесной, что Мо Жань не мог ни встать, ни лечь, только сидеть на корточках. Словно собаку, его кормили остатками рисовой каши, что осталась после посетителей. В таком положении он провел семь дней.

Семь дней Мо Жань был заперт в спальне Сюнь Фэнжо и вдыхал аромат благовоний из борнеола, что смешивался с вонью телесных испражнений.

В клетке, сгорбившись, на корточках. Вдыхая этот тяжелый, приторно-сладкий запах. До тошноты.

Семь дней.

С тех пор при запахе благовоний его начинало тошнить, въевшийся в кости панический ужас захлестывал его разум, и в голову лезли страшные мысли.

Глава 260 - Цитадель Тяньинь. Рожденные в горниле

Собравшиеся в Зале Даньсинь заклинатели не знали, какую оценку дать услышанному. Многие из них, помрачнев лицом, низко склонили головы, предпочитая вообще не высказываться.

— Увы, несправедливость царит в мире… все беды от мести за незаслуженные обиды, — промолвил настоятель Сюаньцзин.

Тут вмешалась хозяйка Цитадели Тяньинь Му Яньли:

— За каждой обидой стоит обидчик, у каждого долга есть свой должник. Большинство событий в этом мире — предопределенные кармой звенья одной цепи, — сказав это, она тут же поспешила сменить тему разговора, — однако, думаю, Мо Жаню прекрасно известно, что перенесенные страдания не повод изливать свою злобу на мир и рассматривать чужую жизнь, как ничтожную былинку.

— Так и есть!

Старейшина Дворца Хохуан со вздохом сказал:

— Господин бессмертный Мо, в прошлом вам нанесли обиду, и это, конечно же, весьма прискорбно. Однако, возможно, судьба так жестоко играла с вами именно потому, что ваше происхождение и прошлое было облечено плохой кармой. У каждого своя судьба, поэтому нельзя только из-за того, что в прошлом вас притесняли, мстить за свои обиды людям, которые не имеют к этому никакого отношения.

— Вы действительно творили добрые дела и страдали от несправедливости, но, согласно тому, что нам известно, впоследствии вами было убито слишком много людей… — поддержала его Му Яньли. — Это разные вещи, и не нужно их смешивать. Чтобы определить справедливую меру, мы будем разбирать и считать все по отдельности.

Мо Жань промолчал, но тут Цзян Си вдруг спросил:

— Как считать?

— Что?..

— Кто сможет это правильно посчитать? Как вы предполагаете определять, что чья-то жизнь — это не жизнь? Разве есть для этого какая-то справедливая мера? — импульсивно спросил Цзян Си, тем более, что в отличие от прочих он никогда не почитал Цитадель Тяньинь как обитель богов, имеющую право вершить справедливость. — Сейчас я не говорю о снисхождении по отношению к Мо Жаню, но хочу узнать смысл этой фразы. Сегодня мы стоим здесь и говорим, что посчитаем долг Мо Жаня и выставим ему счет, чтобы он погасил его. В таком случае, как насчет тех унижений и обид, что перенес сам Мо Жань? Разве он не стал жертвой людской несправедливости?

— … — никто и подумать не мог, что Цзян Си, глава ордена, который больше всего пострадал от устроенного Мо Вэйюем всего несколько дней кровопролития, вдруг сделает шаг вперед и смело выступит в его защиту. На какое-то время все ошеломленно замерли.

— Глава Цзян, — наконец, ответила Му Яньли, — Цитадель Тяньинь всегда справедлива и беспристрастна. Из поколения в поколение мой род хранит божественную меру весов и, когда придет время, с ее помощью мы взвесим все прегрешения и заслуги молодого господина Мо, чтобы назначить ему наказание. Вам не нужно об этом беспокоиться.

— Интересно, какую связь между им и мной вы усмотрели, и с чего мне за него беспокоиться?

Цзян Си уже очень давно с недовольством смотрел в сторону Цитадели Тяньинь. В его ордене изучали медицину и, говоря простым языком, ему было прекрасно известно, что, используя правильное лекарство и магию, тело любого смертного можно вернуть в этот бренный мир или освободить от него. Именно поэтому в Гуюэе не было суеверных людей и там не отличались слепой верой в отношении любых потомков богов.

Прищурив свои прекрасные миндалевидные глаза, он холодно сказал:

— Вот только этот Цзян очень любопытен, поэтому я все же осмелюсь спросить у милостивых господ из Цитадели Тяньинь: после допроса Мо Жаня разве не должны вы проверить все открывшиеся факты и беспристрастно судить всех тех людей, что замешаны в этом старом деле? Разве не должны вы рыть землю, чтобы выяснить, влачит ли еще свое жалкое существование этот Наньгун Ян? Разве не должны вы отправиться в Сянтань и разыскать того купца, что домогался барышню Сюнь? Согласно закону земному и небесному Мо Жань должен расплатиться своей жизнью за отнятые им жизни, однако в прошлом его закрывали в собачьей клетке, избивали, лишали одежды и пропитания, его благодетельницу унизили, его мать умерла от голода… и кто же за все это ответит?

Наставник Сюаньцзин, запинаясь, пробормотал:

— Глава Цзян, почему вы вдруг решили выступить в защиту этого грешника?

— Об его оправдании речи не идет, — тонкие губы Цзян Си раздраженно сжались, — но я только что вспомнил, как на горе Хуан мы обращались с Наньгун Сы и Е Ванси. Этот Цзян не хотел бы увидеть повторение той истории.

Кто-то сказал:

— Конечно, это другое, там была совсем другая ситуация.

— И в чем же она другая? — возразил Цзян Си. — Теперь, когда Наньгун Сы мертв, а Е Ванси прикована к постели в Гуюэе, это вдруг стало другой ситуацией… но разве до этого вы не преследовали их, требуя погасить кровный долг Духовной школы Жуфэн их жизнями?

Он резко повернулся и, прищурив острые, как у сокола, карие глаза, спросил:

— В то время, где была Цитадель Тяньинь? Где была их справедливость?

Из-за утраченных записей секретной техники фехтования у людей из Усадьбы Битань сформировалась глубочайшая неприязнь к Духовной школе Жуфэн, поэтому ученик Ли Усиня Чжэнь Цунмин возразил:

— Глава Цзян рассуждает слишком пристрастно. Наньгун Сы — наследник Духовной школы Жуфэн. За каждой обидой стоит обидчик, у любого долга есть ответчик[1]. Старый долг крови подлежит взысканию до тех пор, пока все люди из Духовной школы Жуфэн не умрут. Никто не хочет остаться в дураках.

[1] 冤有头债有主 yuān yǒu tóu zhài yǒu zhǔ «у обиды есть голова (персона), а у долга хозяин» — за каждой обидой стоит обидчик, за каждым долгом стоит должник; кто виноват, с того и спрашивать.

Цзян Си криво усмехнулся:

— Вот именно! Видишь, ты тоже не очень хорошо понимаешь этот принцип. Никто не хочет быть последним, кто получил оплеуху, однако человеку нельзя отвечать ударом на удар.

Чжэнь Цунмин: — …

— Так думаешь ты, также думал Сюй Шуанлинь, и почему Мо Жань должен был думать как-то иначе, — Цзян Си раздраженно взмахнул рукавом. — Легко произносить слова о великодушии и прощении, когда что-то случается с другим человеком, а не с тобой. Но когда именно на тебя обрушивается вся несправедливость мира, ты только и можешь, что думать: отчего под небесами так много злых людей, однако мучаюсь и страдаю лишь я один.

Чжэнь Цунмин ответил:

— Судя по словам главы Цзян, вы думаете, что наше отношение к Е Ванси и Наньгун Сы было чересчур жестоким и несправедливым, и дело об отнятой у Усадьбы Битань технике фехтования надо закрыть?

— Наньгун Сы уже мертв, — ответил Цзян Си, — так кого еще вы желаете привлечь к ответственности?

Чжэнь Цунмин внезапно вспылил:

— Выходит, мой наставник умер напрасно?! Наньгун Сы умер, но есть же еще Е Ванси? Командуя тайной стражей Духовной школы Жуфэн, разве могла она ничего не знать о местонахождении записей с нашей секретной техникой фехтования?!

Мертвая тишина накрыла толпу.

Все знали о холодном и суровом нраве Цзян Си, а Чжэнь Цунмин[2], как ни крути, ничуть не соответствовал своему имени, если в одиночку решился публично противостоять главе Гуюэе.

[2] 甄淙明 zhēn cóngmíng чжэнь цунмин — «воплощение ясного взгляда/благоразумия», а звучит как и 真聪明 «истинно одаренный умом».

Цзян Си на мгновение задержал взгляд на Чжэнь Цунмине, прежде чем сказал:

— Когда на горе Цзяо Наньгун Сы вступил в схватку с Наньгун Чанъином и был серьезно ранен… в самый критический момент он беззвучно сказал мне одну фразу, которую я смог считать по губам…

— Какую еще фразу?

Цзян Си закрыл глаза и перед его мысленным взором вновь предстала сцена, когда за защитным магическим барьером смертельно раненый в жестокой схватке Наньгун Сы под мечом Наньгун Чанъина, повернув голову, четко проговорил ту самую фразу:

— Надеюсь, вы проследите, чтобы все собранные за века сокровища Духовной школы Жуфэн без остатка были розданы бедным и нуждающимся.

— Это… — столпившиеся в зале заклинатели обменялись растерянными взглядами, на некоторых лицах даже появилась тень смущения и стыда. Монахи из Храма Убэй поспешно опустили глаза и, сложив руки в молитвенном жесте, принялись воспевать всеблагого и милосердного Будду.

Лицо Чжэнь Цунмина сначала позеленело, а потом покраснело. В итоге он сквозь зубы процедил:

— А как насчет того, что теперь от него и костей не осталось? Все богатства Духовной школы Жуфэн сокрыты в их тайной сокровищнице, и кто теперь ее сможет открыть? Он просто позер и пустослов.

— Наньгун Сы не знал, что от него ничего не останется, — ответил Цзян Си, — более того, я предпочитаю верить в то, что на пороге смерти человек говорит хорошие слова от чистого сердца.

Губы Чжэнь Цунмина задрожали, словно ему хотелось что-то возразить, но в итоге с них не сорвалось ни звука. После продолжительной паузы он все же спросил:

— Именно по этой причине глава Цзян сегодня решил вступиться за Мо Вэйюя? Хотите просить о снисхождении для него, чтобы не повторить ошибку, допущенную в отношении Наньгун Сы?

— Этот Цзян лишь считает, что добиться честности и справедливости от начала и до конца очень трудно, можно даже сказать, что это практически невозможно. Наблюдая сегодня, как господа заклинатели осуждают других, я хочу напомнить, что не стоит превозносить себя слишком высоко и не надо думать, что именно вы представляете справедливость и небесный закон, — взглянув на божественного потомка из Цитадели Тяньинь, он добавил, — даже открытое судебное разбирательство Цитадели нельзя считать истиной в последней инстанции.

После того, как он произнес это, Сюэ Чжэнъюн тоже решил сказать свое слово. Было видно, что этот человек очень измотан и не может найти в себе силы взглянуть Мо Жаню в лицо, однако, поколебавшись, он все же вздохнул и заметно севшим голосом произнес:

— Глава Цзян все верно сказал. Столько лет в мире совершенствования неспокойно. Пережив столько трудностей и потрясений, разлад и хаос, каждая школа в некоторой степени замешана в разного рода неблаговидных делах, и кто теперь способен судить абсолютно справедливо и непредвзято? Увы, на самом деле… — он вздохнул и, прикрыв глаза, продолжил, — на самом деле, разве свысока смотреть на человеческие жизни, как на ничтожные былинки, не равносильно убийству людей своими руками? Тот указ Духовной школы Жуфэн о корректировке цен без ножа зарезал столько ни в чем не повинных людей. Этот ничтожный Сюэ в этом мире уже сорок с небольшим лет, и заслуги его не так уж и высоки. Все это время я шел по пути совершенствования не ради того, чтобы подняться до небожителя, и не ради того, чтобы вписать свое имя в историю, а чтобы в это неспокойное время хотя бы немного облегчить страдания людей, живущих в этом мире.

Когда он сказал это, его взгляд немного прояснился.

Хотя хозяину Пика Сышэн удалось сохранить внешнее спокойствие и выдержку, но все же, зная теперь, что ребенок, которого он все это время растил, не был ему родным племянником, он был растерян и расстроен. После паузы Сюэ Чжэнъюн пробормотал:

— Я лишь хочу, чтобы как можно меньше людей страдали от невзгод и дурного обращения. Даже если одним меньше, это уже хорошо.

В этот момент стоявшая рядом Му Яньли холодно и бесстрастно сказала:

— У главы Сюэ большое сердце, однако вы не задумывались о том, что проявлять снисхождение к преступнику — это неуважение к без вины погибшим и затронутым этим делом пострадавшим мирянам? У Цитадели Тяньинь и правда недостаточно сил, чтобы мы могли расследовать каждое преступление и осудить всех виновных… мы можем лишь надеяться, что каждый когда-то ответит по небесному закону, а также иногда наказывать особо опасных преступников в назидание другим[3]... Раз уж дело Мо Жаня попало на суд Цитадели, мы не можем быть небрежны при его рассмотрении. Надеюсь, глава примет это к сведению.

[3] 杀鸡儆猴 shā jī jǐng hóu «убить курицу на глазах у обезьян» — обр. в знач.: наказать кого-то в назидание другим.

Сюэ Чжэнъюн: — …

Закончив эту речь, Му Яньли обернулась и опять посмотрела на Мо Жаня:

— Молодой господин Мо, теперь, когда вы закончили рассказ о своих горьких жизненных обстоятельствах и получили достаточно заслуженного сочувствия, почему бы нам не поговорить о чем-то другом?

Мо Жань равнодушно посмотрел на нее:

— О чем хочет побеседовать хозяйка Цитадели?

— Прежде вы сказали, что не имели отношения к изнасилованию и последующей смерти девушки из лавки тофу, — сказала Му Яньли, — и, допустим, в этом я вам поверю. Однако есть и другая смерть, за которую вы совершенно точно несете полную ответственность.

Прикрыв глаза, Мо Жань ответил:

— Хозяйка Цитадели и правда провела хорошую работу по расследованию этого дела.

— В таком случае давайте поговорим об этом более подробно, — все также бесстрастно сказала Му Яньли. — Сперва ответьте, как и за что вы убили Мо Няня… настоящего племянника уважаемого главы Сюэ?

Не успела она закончить фразу, как исполненный гнева голос перебил ее. Полные слез глаза Сюэ Мэна яростно вспыхнули, когда он хрипло крикнул:

— Молчи! Ни слова больше!

Окинув его взглядом, Му Яньли в своей отстраненной манере прокомментировала:

— Сбежать и прятаться от правды… похоже, ни на что большее так называемый Любимец Небес и не способен.

Ответом на ее слова стал предупреждающий лязг вышедшего из ножен Лунчэна. Чиркнув рядом со щекой Му Яньли, меч врезался в деревянную колонну, так что щепки разлетелись во все стороны.

Му Яньли не только не стала уворачиваться, а даже глазом не моргнула. Пара холодных, как лед и иней, прекрасных глаз бесстрастно наблюдала на кипящим от гнева Сюэ Мэном.

Сюэ Мэн так стиснул зубы, что все мышцы на его лице задрожали от с трудом сдерживаемой ненависти:

— Какой еще родной племянник? Что еще за голубь, забравшийся в гнездо сороки, извращенная ошибка природы… ты уже достаточно наговорила!

Когда он резко выдернул Лунчэн из дерева, грудь его бурно и часто вздымалась.

Он больше не смотрел в сторону Мо Жаня и вообще не смотрел на людей. Словно загнанный в ловушку обезумевший зверь, Сюэ Мэн был на грани того, чтобы окончательно сойти с ума и погибнуть.

— Вы все закончили свои речи?! Не слишком ли это все затянулось?! Достаточно ли веселым было это представление, чтобы порадовать ваши мелочные душонки?

— Мэн-эр… — попыталась окликнуть его госпожа Ван.

Сюэ Мэн проигнорировал шепот матери. Когда, сжав в ладони Лунчэн, он поднял покрасневшие глаза и обвел взглядом всех присутствующих в зале, на его лице появилось выражение то ли насмешки над собой, то ли презрения к ним всем:

— Смотреть, как поколение образцовых наставников превращается в маньяков-убийц, как на Пике Сышэн брат идет против брата, как близкие люди становятся врагами… разве это не весело и приятно? — его голос звучал надтреснуто, словно песня разбитого сюня[4], а под конец затрепетал, словно подхваченное ветром перышко. — Вы все и правда пришли сюда в поисках справедливости? Вы в самом деле хотите узнать истину? — он сделал паузу, а потом запальчиво крикнул. — Или все-таки для того, чтобы затеять ссору и отомстить за свои мелкие обиды?!

[4] 埙 xūn сюнь — духовой инструмент из обожженной глины в форме яйца.

— Молодой государь Сюэ выходит за рамки приличия, — прищурившись, сказал Цзян Си.

Когда Сюэ Мэн резко повернулся к нему, в его глазах его бушевало яростное пламя:

— А что, теперь настала ваша очередь меня воспитывать?

— Мэн-эр!

Сюэ Чжэнъюн вскочил с места, чтобы схватить за плечо Сюэ Мэна, однако, едва коснувшись его, он застыл на месте. Несмотря на то, что Сюэ Мэн так возмущенно и гневно рычал, его тело дрожало и трепетало, словно лист на ветру. Его дух был почти сломлен и разорван в клочья.

— Я не желаю это слушать, — сказал Сюэ Мэн, чеканя каждое слово, и с каждым этим словом захватившая его злость и ненависть становилась только глубже, — все это ложь. Ложь… сборища лжецов!

Сюэ Чжэнъюн хотел удержать его, но Сюэ Мэн уже развернулся и, грубо расталкивая толпу, вышел из Зала Даньсинь.

От начала и до конца он так ни разу и не взглянул на Мо Жаня.

На самом деле, обманывать мог кто угодно, но правда была такова, что в глубине души Сюэ Мэну уже все было ясно. Однако в этом мире есть много вещей, которые легко понять, но мучительно больно принять.

Двадцать с небольшим лет Сюэ Мэн благополучно плыл по течению жизни и, кроме смерти Чу Ваньнина, никогда не испытывал каких-то значительных душевных потрясений и испытаний. Именно потому, что до настоящего времени он жил, не зная бед, в сердце своем этот молодой человек так и не вырос, оставшись все тем же наивным ребенком, и сейчас это сыграло против него. Обладая душевной чистотой и непосредственностью ребенка, он так и не смог избавиться от свойственной детям грубости, безрассудства, невежества, импульсивности и резкости в словах и поступках.

Сюэ Чжэнъюн очень долго стоял в оцепенении, глядя ему вслед, прежде чем медленно сел на свое место.

Его молодость давно уже прошла, он почти разменял пятый десяток и на его висках серебрилось немало седых волос. Он не знал, сможет ли на ногах выдержать этот удар, и ему оставалось только сесть. По крайней мере, так ему было немного легче собраться с силами и успокоиться.

Лицо Му Яньли, в котором не было ни капли душевной теплоты, казалось, покрылось тонким слоем льда. Эта женщина говорила лишь по существу дела, и каждое ее слово опиралось на непреложные факты:

— Мо Вэйюй, вы сами расскажете обо всех деталях этого дела или мне все же позвать свидетелей?

Мо Жань был очень спокоен. Спокоен, как смертник в ожидании казни.

— Ни к чему беспокоить кого-то, — ответил он. — Если на этом свете остались в живых свидетели той истории, я не хотел бы их видеть, — он медленно поднял голову, и проникший в зал тусклый солнечный свет осветил его безжизненно-бледное лицо. — Я сам все расскажу.

Му Яньли подняла руку, и тотчас же люди из Цитадели Тяньинь принесли для нее кресло. Удобно расположившись в нем и подперев рукой щеку, она всем видом показала, что готова выслушать еще одну длинную историю:

— Прошу, начинайте.

Мо Жань прикрыл глаза и, помолчав немного, начал рассказ:

— Эта история началась с одного предприимчивого дельца.

— Какого дельца?

— …Вам всем должно быть известно, что в мире совершенствования есть такое занятие, как «торговец информацией[5]» или «сыскарь».

[5] 包打听 bāodǎting баодатин «мешок сплетен (ответов на вопросы)» — человек, который собирает информацию и продает ее заинтересованным людям.

Хозяин Горной усадьбы Таобао Ма Юнь, который знал об этом виде торговли лучше большинства присутствующих, поднял руку и сказал:

— Верно, нашему ордену хорошо известны такого рода дельцы. Они по одному расхаживают по улицам, расспрашивая торговый люд о разных новостях и старых сплетнях, а потом используют эту информацию, чтобы получить с нее какую-то выгоду.

— Именно, — подтвердил Мо Жань, — поэтому, когда дядя занимался поисками ребенка его погибшего старшего брата, он также обратился за информацией к одному из таких дельцов.

Сюэ Чжэнъюн: — …

Конечно, Сюэ Чжэнъюн помнил об этом. Зацепку, где искать Мо Жаня, дал ему именно торговец информацией, который сообщил, что после пожара в Тереме Цзуйюй все-таки уцелел один ребенок. Он до сих пор отчетливо помнил взволнованное лицо того дельца, который, непрестанно вздыхая, рассказал ему, что не иначе как милостью небес сынок его старшего брата смог спастись в том страшном пожаре. Это просто благословение свыше, ведь всем известно, что человеку, пережившему большое бедствие, суждено счастливое будущее.

— В том году этот господин сыскарь получил одно поисковое задание и спустя некоторое время узнал, что разыскиваемое им лицо может находиться в Тереме Цзуйюй. Женщина, которую он искал, носила фамилию Мо.

Кто-то из толпы с любопытством спросил:

— И кто же это?

— У старшего брата главы Сюэ была возлюбленная, известная под именем Мо Нянцзы[6]. Она была дочерью наложницы из одной богатой семьи.

[6] 墨娘子 mò niángzǐ мо нянцзы «темная/опозоренная жена». Звучит как обращение к хозяйке (мамке) Терема Цзуйюй — 嬷娘 монян móniáng.

Кто-то в изумлении откликнулся:

— Мо Нянцзы? Это разве не так звали хозяйку Терема Цзуйюй?

— Однако, по тому, что я слышал о ее действиях и поступках, кажется, она была весьма скверной женщиной.

Мо Жань все так же бесстрастно продолжил:

— Она тоже не родилась плохим человеком. Я слышал от моей мамы, что Мо Нянцзы испытала в жизни примерно то же, что и она, поэтому также достойна жалости. В юности у нее был возлюбленный — бедный и необразованный странствующий заклинатель. Он сказал ей, что хочет отправиться в Нижнее Царство и основать там собственную прославленную духовную школу. Чтобы помочь в реализации его честолюбивых устремлений Мо Нянцзы отдала ему все свои деньги и украшения.

— Это был мой старший брат… — пробормотал Сюэ Чжэнъюн.

Мо Жань продолжил:

— Перед разлукой этот странствующий заклинатель поклялся Мо Нянцзы, что как только ему удастся реализовать свои великие планы, он вернется в сиянии славы и, соблюдая все традиции, женится на ней. Тогда он подарил Мо Нянцзы стих: «В тумане водная гладь и берег реки. Две расписные джонки связаны вместе канатом. Фея с пипой неспешно перебирает струны. Ваш муженек прощается с вами без слов». В дальнейшем занимающийся ее поиском делец использовал эти строки как доказательство того, что он нашел правильного человека.

Подобные пикантные подробности отношений между мужчиной и женщиной всегда были невероятно притягательны для ушей праздных зевак. Какая-то заклинательница тут же спросила:

— Неужели первый глава Пика Сышэн, так же как и Наньгун Ян, бросил жену и ребенка?

Похожие на глаза леопарда, глаза Сюэ Чжэнъюна широко открылись, и он тут же громко и эмоционально возразил ей:

— Не надо чушь нести! Мой старший брат совсем не такой! Он никогда не забывал барышню Мо…

При воспоминании о почившем старшем брате его глаза немного покраснели от сдавившей сердце застарелой тоски и скорби.

Старейшина Сюаньцзи также вступился за умершего:

— Прекрасная дева, прошу, будьте осторожны в словах. Брат главы Сюэ не отрекся от своего слова. Почти сразу после основания нашего ордена первый глава, к несчастью, был убит в жестокой битве с нечистью, но до этого он не раз беседовал с нашим уважаемым главой о той женщине и говорил ему, что с нетерпением ждет того часа, когда наша духовная школа немного окрепнет, чтобы отправится за ней. Так что наш первый глава ни в чем не похож на Наньгун Яна.

— Это действительно так, — тихо сказал Мо Жань, — в итоге Мо Нянцзы оказалась куда удачливее моей матушки. Хотя ее муж умер, в этом мире остались люди, которые помнили, что он хотел принять ее и забрать в свой дом, тогда как живой и здоровый Наньгун Ян так никогда и не осмелился признать меня и мою мать.

— Ха! Вот теперь мне все ясно! Зависть — вот причина, по которой ты решил выдать фальшивку за истину, убил Мо Нянцзы, сжег Терем Цзуйюй и присвоил чужое имя!

Услышав эти злонамеренные домыслы, Мо Жань хмуро взглянул на «очень смышленого» заклинателя и ответил:

— Сам я никогда не хотел выдавать себя за кого-то другого.

Не желая верить в его слова, тот заклинатель с ухмылкой язвительно поинтересовался:

— Ну, естественно. Так что же тогда случилось? Неужели, ко всему прочему, тебя кто-то вынудил назваться молодым господином Пика Сышэн?

Что тогда случилось?

Когда-то Мо Жань и подумать не мог, что в этом мире полно вещей, которые с самого начала должны быть совсем не такими, какими в итоге стали. Что один взмах крыла бабочки может спровоцировать лавину событий, в результате которых даже безбрежнее синее море может превратиться в тутовую плантацию[7].

[7] Отсылка к 桑田变成海 «тутовые (шелковичные) плантации превратились в море» — обр. в знач.: о больших переменах в мире. Аллюзия из «Жизнеописания святых и бессмертных» и «Вечно юная богиня Ма Гу» авторства Гу Хуна (283-343 гг. н.э)

Так же, как изначально он и не думал занимать место племянника Сюэ Чжэнъюна, так и Мо Нянцзы не собиралась становиться хозяйкой музыкальной труппы и вершить злые дела. Когда-то в далекой юности она тоже была добросердечной нежной красавицей, которая, стоя у окна, с надеждой смотрела вдаль, ожидая скорого возвращения своего муженька. Когда-то она была так счастлива известить своего уехавшего возлюбленного о том, что ждет ребенка, и даже получила ответное письмо от взволнованного будущего отца, полное переливающимися через край эмоциями и переживаниями.

В ее жизни было это прекрасное время. Ну и что, что она была лишь дочерью наложницы, люди насмехались над ее ничего не добившимся в жизни никчемным возлюбленным и высмеивали ее за то, что она забеременела до брака. Верный своему слову, однажды он обретет заслуженную славу и обязательно вернется, чтобы воссоединиться с ней и забрать их с ребенком в свой дом. Она всем сердцем искренне и глубоко верила в это.

Прекрасные дни сменяли друг друга, постепенно письма, что приходили каждые три дня, стали приходить каждые семь дней, а потом она стала получать лишь одно письмо в месяц и, наконец, их переписка окончательно оборвалась. Мо Нянцзы пала духом. С самого начала она скрывала от своих родителей эту любовную связь, а после рождения ребенка долгое время колебалась, не решаясь вернуться в отчий дом. У этой женщины был весьма необузданный и взрывной темперамент. В результате, когда все открылось, ее отец пришел в ярость и главная жена начала оскорблять ее, Мо Нянцзы в порыве гнева хлопнула дверью и ушла из дома. Впоследствии, после нескольких причудливых поворотов судьбы, дочь из богатой семьи, в конце концов, стала хозяйкой Терема Цзуйюй.

В жизни человека так много взлетов и падений и судьба его подобна горнилу. Погрузившись в эту плавильную печь, ты можешь выйти из нее преобразившимся до неузнаваемости. И Мо Жань, и Мо Нянцзы в те годы прошли свой путь сквозь огонь.

Торговец информацией нашел ее спустя четырнадцать лет с тех светлых дней, когда, будучи наивной и простодушной девушкой, она жила в ожидании, практически не покидая пределы женской половины.

Тот человек, которому Сюэ Чжэнъюн доверил ее поиски, вошел в дом развлечений, непринужденно устроился на месте гостя и, открыв бумажный веер, с улыбкой сказал:

— Здесь ли живет Мо Нянцзы? Позовите ее.

Одетая в верхний жакет цвета персика с наброшенным на плечи шелковым палантином нежно-желтого цвета, Мо Нянцзы, виляя бедрами, вошла в комнату. Держа в одной руке руке длинную курительную трубку, другой она приподняла занавес из бусин и, когда стих нежный перезвон, с мягкой улыбкой обратилась к нему:

— Ах, этот молодой господин пришел сюда на рассвете, чтобы послушать наши песни? Вам по душе пипа или янцинь[8]? Артисты моего заведения владеют всеми видами музыкальных инструментов[9] и смогут удовлетворить даже самый взыскательный вкус. Откройте двери своим потаенным желаниям, а я не постою за ценой.

[8] 扬琴 yángqín янцинь: китайский струнный музыкальный инструмент наподобие цимбал. На самом деле, она так завуалированно спрашивает, хочет он женщину или мужчину.

[9] 金石丝竹 jīn shí sī zhú «золото, камень, шелк и бамбук» — различные музыкальные инструменты из металлов, камня, струн и бамбука (колокольчик, каменный гонг, цитра и флейта).

Такова жизнь. Четырнадцать лет назад, когда ее любимый уходил, она, прислонившись лбом к жемчужному занавесу, с грустным выражением на прекрасном лице долго провожала его взглядом. И вот четырнадцать лет спустя, когда человек, отправленный младшим братом ее возлюбленного, наконец, нашел ее, жемчужный занавес лет, разделивший ее жизнь на до и после, снова приподнялся. Раздвинув ярко-красные и изумрудно-зеленые бусины пройденных жизненных испытаний и превратностей судьбы, она сделала шаг вперед. Вот только к этому моменту та похожая на пугливого олененка застенчивая девушка уже умерла, уступив место властной хозяйке Терема Цзуйюй. Сейчас именно эта уже немолодая, но все еще довольно привлекательная женщина средних лет, курила трубку и беззастенчиво флиртовала с сидевшим рядом ранним гостем.

Пришедшего в ее дом сыскаря нельзя было назвать излишне чувствительным и падким на удовольствия человеком, в его глазах ценность имели только деньги. Небрежно обмахиваясь веером, он с улыбкой сказал:

— Не будем ходить вокруг да около, я здесь по поручению и должен расспросить Мо Нянцзы об одном человеке.

Улыбка вмиг слетела с лица Мо Нянцзы. Куда более холодным тоном она спросила:

— Расспросить о человеке? О ком речь?

Тогда сыскарь медленно продекламировал:

— В тумане водная гладь и берег реки. Две расписные джонки связаны вместе канатом. Фея с пипой неспешно перебирает струны. Ваш муженек прощается с вами без слов.

Дослушав до половины, Мо Нянцзы переменилась в лице, а когда он закончил последнее предложение, все краски сошли с ее лица, губы задрожали, слишком тонкие брови, придававшие ее лицу выражение некоторой злобности, сошлись над переносицей. Прижав платок к груди, какое-то время она молчала, прежде чем смогла выдавить дрожащим голосом:

— Вы… вы кто… кто вы такой?!

С довольной улыбкой сыскарь ответил:

— Если не ошибаюсь, я тот, кто смог найти человека, которого ищет господин бессмертный Сюэ. Мо Нянцзы, как вы поживали все эти годы?

Мо Нянцзы покачнулась и, не устояв на ногах, опустилась на круглый табурет из тунгового дерева. Она то краснела, то бледнела и, задыхаясь, хватала воздух ртом. Наконец, ей удалось поднять руку и одним взмахом, без лишних слов, прогнать всех, кто находился в комнате, чтобы остаться с ним наедине. Она смотрела на господина сыскаря со сложным выражением, в котором восторг и ликование смешались с горечью и печалью.

Сыскарь без всяких эмоций на лице взял чайник и, наполнив чашку уже остывшим чаем, протянул ей:

— Для начала сделайте глоток чаю.

Мо Нянцзы обхватила чашку дрожащими руками руками и сделала один глоток, затем второй. Даже допив все до дна, она еще несколько раз поднесла к губам пустую чашку, прежде чем, подняв голову, спросила:

— Этот Сюэ… господин Сюэ попросил вас разыскать меня?

Сыскарь со вздохом ответил:

— Честно сказать, тот господин заклинатель Сюэ, которого держит в памяти госпожа Мо Нянцзы, давно уже умер.

— Что?!

— По правде говоря, это его младший брат попросил меня разыскать близкую подругу его старшего брата. Когда-то эти братья вместе смогли создать в Нижнем Царстве собственную духовную школу. Постепенно все наладилось, они перестали быть бездомными скитальцами, не имевшими поддержки и опоры в жизни. Однако пока старший брат Сюэ был занят созданием и укреплением ордена, какое-то время ему нельзя было надолго отлучаться, а впоследствии, во время изгнания нечисти, произошел несчастный случай, и он, к величайшему сожалению, был…

Не дослушав до конца, Мо Нянцзы закрыла лицо руками и разразилась рыданиями. Сыскарю пришлось долго утешать ее, прежде чем женщина с трудом взяла себя в руки и он, наконец, смог продолжить:

— До того, как господин бессмертный Сюэ так скоропостижно скончался, он рассказал своему младшему брату о том, что его связывает с госпожой Мо, поэтому тот все эти годы беспрестанно пытался разыскать вас, надеясь забрать невестку в свой дом.

Все еще не смея и боясь поверить, Мо Нянцзы пробормотала что-то себе под нос, а потом вдруг крепко схватила сыскаря за руку и сказала:

— Повторите, я прошу вас, еще раз повторите то стихотворение! Я не верю, не верю, что он и правда умер…

Этот стих был ключевым звеном в этом деле и, конечно же, сыскарь выучил его наизусть, поэтому тут же с легкостью повторил снова:

— В тумане водная гладь и берег реки. Две расписные джонки связаны вместе канатом. Фея с пипой неспешно перебирает струны. Ваш муженек прощается с вами без слов.

Мо Нянцзы тихо ахнула, в следующее мгновение слезы наполнили ее глаза:

— Он… он все эти годы не искал меня, потому что… а я думала… а я таила обиду на него…

— Прошло очень много лет, Мо Нянцзы, примиритесь с утратой, — со вздохом сказал господин сыскарь. — Да, кстати, госпожа Мо, у вас же есть сын?

— Да… да-да! — рыдая, задыхаясь и глотая слезы, Мо Нянцзы крикнула в сторону верхнего этажа дома:

— А-Нянь, А-Нянь… Мо Нянь! Быстрее спускайся!

Дверь в отапливаемые комнаты наверху открылась, однако вышел из нее не вовсе Мо Нянь, а очень маленький и хилый ребенок.

В руках этот ребенок нес кучу одежды для стирки, из-за которой его худое маленькое лицо было почти не видно. На щеках мальчика виднелись незажившие синяки, да и сам он выглядел очень забитым и робким.

Сыскарь в некотором замешательстве спросил:

— Это… ваш сын?

— Ах, нет, конечно нет, — утирая слезы, ответила Мо Нянцзы, — это маленький слуга, который растапливает печи в доме.

Господин тут же облегченно выдохнул и, улыбнувшись, с легким сердцем сказал:

— А, вот оно что.

Повернув голову, Мо Нянцзы спросила у этого ребенка:

— Мо Жань, куда ушел молодой господин?

Глава 261 - Цитадель Тяньинь. Грязное клеймо преступника

Дослушав до этого момента, настоятель Храма Убэй Сюаньцзин вздохнул:

— О, Амитабха, молодой господин Мо действительно не родной племянник главы Сюэ. Подобное невезение не иначе как злой рок!

— А… это он? — раздался голос из толпы.

Другие заклинатели в недоумении загомонили:

— Что значит «это он»?

— Это ведь упомянутый ранее ребенок, который предложил запереть Мо Жаня в собачьей клетке, — пояснил человек из толпы. — Они с Мо Жанем приблизительно одного возраста, к тому же тот был родным сыном Мо Нянцзы, — высказав свои мысли вслух, он замер от посетившего его озарения. Хлопнув себя по лбу, он объявил. — Я понял! На самом деле, Мо Жань убил мать и сына, а потом выдал себя за него, не потому что жаждал наживы, а по причине ненависти и жажды мести!

Услышав эти рассуждения, некоторые люди посчитали их очень здравыми, и теперь смотрели на Мо Жаня не только с презрением, но и с долей жалости.

— В данном случае это и правда имеет смысл.

— Ох, пусть даже смертельно обижен на человека, все равно нужно уметь быть милосердным.

В разгар этого бурного обсуждения и печальных вздохов Му Яньли вдруг демонстративно прочистила горло, и тут же все вокруг умолкли.

— Молодой господин Мо, — сказала она, — я слышала, что проживая в Тереме Цзуйюй вы постоянно недоедали, кроме того, там вы подвергались жестокому обращению. Вне зависимости, был ли для этого повод, Мо Нянцзы постоянно бранила и била вас, это все правда?

— Правда, — ответил Мо Жань.

— Это сын Мо Нянцзы предложил запереть вас в собачьей клетке, верно?

— Верно.

Убедившись, что их предположения подтверждаются одно за другим, все больше людей вздыхали, охали и кивали головами:

— Ох, видите, из затаенной обиды родился замысел убийства. Наверняка он до смерти ненавидел тех мать и сына.

Конечно, эти люди были правы: разве можно было не ненавидеть их? Мо Нянь был ровесником Мо Жаня, но гораздо крепче по сравнению с ним, а поскольку он являлся сыном Мо Нянцзы, никто в доме не осмеливался бросить ему вызов. Этот ребенок с детства был очень злобным и непослушным, кроме того, ему нравилось вымещать свою злость на Мо Жане. Иногда просто от скуки Мо Нянь мог побить его плетеной корзиной или обвинить в собственном проступке, например, украсть что-то по мелочи, а затем свалить вину на Мо Жаня.

Однако тогда Мо Жань был очень терпеливым и непритязательным, и даже несмотря на то, что с ним обходились несправедливо, он не смел и думать о мести молодому господину А-Няню.

В то время ему ежедневно полагалась лишь одна рисовая лепешка, и если бы он позволил себе слишком много болтать, то, пожалуй, и этот скромный паек могли бы урезать. Поэтому, даже если его били и на него возводили напраслину, он просто терпел и молчал. Если становилось совсем уж невыносимо, Мо Жань сворачивался в клубочек в том дровяном сарае, где обычно спал, чтобы тихонечко поплакать.

Плакать в голос Мо Жань тоже не осмеливался, ведь если бы он разбудил остальных слуг, ему могли задать хорошую трепку.

— Вы очень сильно ненавидели их? — спросила Му Яньли.

Мо Жань поднял глаза, в его взгляде сквозила почти осязаемая холодная усмешка:

— Ну а как иначе?

— Однако ваша фамилия такая же, как у госпожи Мо. Вы так сильно ненавидели эту женщину, но впоследствии и не подумали сменить ее фамилию?

— Фамилия Мо — это фамилия Терема Цзуйюй. Очень много людей, кто продал себя в это место, взяли эту фамилию. Мы все называли Мо Нянцзы «приемной матерью» или «матушкой». Так делали все, и я тоже привык, так к чему что-то менять.

— Она ко всем относилась одинаково плохо?

— Нет, — ответил Мо Жань, — просто меня она сразу невзлюбила, а потом, когда я отпустил Сюнь Фэнжо, и вовсе возненавидела.

— В таком случае расскажите, насколько плохо относилась к вам Мо Нянцзы?

На самом деле был хороший ответ на этот вопрос. За столько лет, что Мо Жань прожил в этом доме, ему только раз в году, в канун Нового года, разрешали съесть кусочек мяса с нижней части свиной ноги, пока гости угощались жирным и сочным окороком. Кроме того, за одну рисовую лепешку в день он выполнял самую тяжелую работу по дому, а за каждую провинность был выпорот плетью.

Однако он не имел никакого желания это обсуждать, поэтому просто сказал:

— Я не хочу об этом говорить.

— Хорошо, ничего страшного, можно поговорить о другом. Это из-за того, что эта женщина так плохо с вами обращалась, вы солгали ей, когда она спросила, куда пошел Мо Нянь? — спросила Му Яньли. — В тот момент вы начали планировать обернуть эту ситуацию в свою пользу?

— Нет, — ответил М Жань.

В то время разве он осмелился бы солгать? Вся его жизнь, все, что у него было: одежда, кров, еда, — все было в руках Мо Нянцзы. Поэтому, услышав ее вопрос, маленький Мо Жань, словно собака, привыкшая к постоянным побоям, тут же съежился, а потом прошептал:

— Молодой господин Нянь пошел в школу…

Мо Нянцзы отлично знала своего сына и про себя она, конечно, подумала: «как такое возможно?». Обычно этот мальчишка не любил учиться и большую часть своего времени посвящал сумасбродным развлечениям и проказам. Однако господин сыскарь все еще сидел рядом, поэтому она, прочистив горло, чуть кивнула:

— Ах, этот ребенок такой добросовестный и умный. Сами видите, господин, он снова ушел, чтобы дополнительно позаниматься.

Торговец информацией с улыбкой ответил:

— Эх, прилежность и любовь к учению — для юного отрока это поистине лучшие качества. Тогда я напишу письменный доклад и отправлю его уважаемому главе Пика Сышэн. Когда придет время, дядя и племянник смогут познакомиться друг с другом, впрочем, спешить нам особо некуда.

Взволнованная госпожа Мо встала, чтобы поклониться ему напоследок:

— Большое спасибо, господин. Во времена благоденствия и процветания я не забуду вашу услугу и доброту.

После того как сыскарь отбыл, Мо Нянцзы еще долго сидела в оцепенении, то плача, то смеясь, предаваясь мечтам и вздыхая.

Так прошло довольно много времени, пока краем глаза она не зацепилась за Мо Жаня, который так и стоял в углу комнаты и испуганно смотрел на нее.

Может, дело было в том, что жизненный опыт Дуань Ихань был слишком похож на ее собственный, а может, по причине того, что этот маленький наглец настолько распоясался, что когда-то отпустил ее главный источник дохода, но при виде Мо Жаня она сразу вспомнила, что ей очень не нравится этот ребенок, и чем дольше она на него смотрела, тем больше он ее раздражал и бесил…

Пристально уставившись на него, она зло спросила:

— Что смотришь?

Маленький Мо Жань поспешно спрятал глаза за длинными ресницами:

— Простите.

— На губах «простите», а про себя, должно быть, смеешься над тем, что я то плачу, то смеюсь без повода.

— …

Увидев, что он молчит и только еще ниже опустил голову, Мо Нянцзы, смерив его презрительным взглядом, с ненавистью и отвращением сказала:

— Ладно, забудь. Плевать на тебя, что ты вообще можешь знать? Ты ненасытный, двуличный[1], неблагодарный сукин сын.

[1] 吃里扒外 chī lǐ pá wài «есть и внутри, и снаружи» — работать на двух господ.

Мо Жань давно уже привык к тому, что Мо Нянцзы называла его сукиным сыном, поэтому, склонив голову, по-прежнему молчал.

— Хватит тут стоять. Сегодня у меня хорошее настроение, так что я не буду бить тебя, — сказала Мо Нянцзы. — Разыщи молодого господина Мо Няня… и даже не думай мне врать, я прекрасно знаю, что он не в школе... приведи его сюда. Я хочу обсудить с ним одно важное дело. Живо, одна нога тут, другая там.

Услышав, что он должен найти ее сына, Мо Жань инстинктивно содрогнулся, но в итоге лишь послушно кивнул головой и тихо сказал:

— Да, приемная мать.

— Впредь не зови меня приемной матерью, — поморщилась Мо Нянцзы. — Этот Терем Цзуйюй я очень скоро… ладно, не о чем мне с тобой говорить, иди уже.

Выполняя распоряжение госпожи Мо, в подступающих сумерках Мо Жань начал обследовать окрестности Терема Цзуйюй, пытаясь разыскать молодого господина. Он даже сам не мог сказать, желает ли он найти его побыстрее или хочет искать как можно дольше. В одном он был совершенно уверен: когда он найдет его, раздосадованный тем, что он испортил ему веселье молодой господин Нянь, наверняка, отругает его или побьет. Однако, если он не найдет его, то по возвращении Мо Нянцзы будет бранить его на все лады за никчемность и нерасторопность.

Под последними лучами заходящего солнца маленькая понурая фигурка медленно брела по дороге.

В то время Мо Жань даже представить не мог, что вскоре судьба поменяет его и молодого господина Няня местами.

Мо Жань обошел всю округу, честно пытаясь разыскать сына хозяйки. Он зашел во все места, которые обычно посещал молодой господин… речная отмель, игорный дом, публичный дом, двор для петушиных боев… везде его высмеивали и гнали прочь.

Наконец, расспросив разных людей, он узнал, что после полудня молодой господин Нянь в компании шайки подхалимов и прочего сброда[2] отправился на мельницу за город. Говорили еще, что они несли большой холщовый мешок.

[2]狐朋狗友 hú péng gǒu yǒu хупэнгоую «дружки-лисы и приятели-собаки» — обр. в знач.: дурная компания; всякий сброд; гнилые/подлые друзья.

Мо Жань без колебаний тут же направился в указанном направлении.

Та мельница оказалась давно заброшена, вокруг нее было кладбище, и в обычный день тут редко можно было встретить людей. Весь путь Мо Жань пробежал бодрой рысцой. Еще не дойдя до самой мельницы, он услышал какой-то подозрительный шум внутри, прежде чем наружу вывалилась шумная группа растрепанных подростков во главе с молодым господином Мо Нянем, пояс на штанах которого был развязан.

Мо Жань поспешно затараторил:

— Молодой господин, приемная мать зовет тебя, чтобы поговорить…

Он не закончил фразу и осекся, заметив ужас, написанный на лицах всех этих юнцов. Казалось, над их головами нависла большая беда, некоторые из них даже плакали от страха, кто-то, съежившись, дрожал всем телом.

Мо Жань на миг остолбенел. Годы издевательств развили в нем интуицию и бдительность, поэтому заметив, что красные глаза молодого господина Няня пристально смотрят на него, он содрогнулся от нехорошего предчувствия и, развернувшись, бросился бежать.

Молодой господин Нянь среагировал мгновенно и заорал во все горло:

— Ловите его!

Мо Жань не мог соперничать в силе и беге с этими детьми. В два счета его догнали, скрутили и приволокли к молодому господину Няню.

Кто-то тихо сказал:

— А-Нянь, что нам делать? Плохо дело.

— Бежать поздно, этот пацан нас видел.

— Может, и его тоже…

Мо Жань понятия не имел, о чем они говорили, однако при виде этих искаженных звериной жестокостью юных лиц у него появилась одна очень четкая ассоциация — «злые демоны».

Молодой господин Нянь опасно прищурился. Удивительно, но среди этих испуганных парней он был самым угрюмым и спокойным.

Поразмыслив немного, он сказал:

— Не будем его убивать.

Затрепетав от ужаса, Мо Жань испуганно вскинул голову.

Убивать?

Эти люди и раньше бранили и били его, но он никогда и подумать не мог, что когда-нибудь услышит от подростков четырнадцати-пятнадцати лет такое слово, как «убивать».

Он так растерялся, что даже не сразу отреагировал.

— Заприте его на мельнице, — распорядился молодой господин Нянь.

— … — у стоящих вокруг парней на лицах застыло выражение недоумения. Первым среагировал уродливый парень с длинным носом и впалыми щеками. Кровь прилила к его бледному лицу, глаза заблестели, ноздри, из которых текли густые сопли, раздувались:

— Отлично! Это отличная идея! — завопил он.

Постепенно до всех остальных тоже начало доходить:

— О! Оказывается, вот какой был план! Все-таки А-Нянь невероятно крут!

Если в самом начале эти люди смотрели на Мо Жаня с лютой ненавистью, как на смертельного врага, то сейчас они уставились на него, словно умирающие от голода волки, заметившие пасущегося на лугу упитанного ягненка.

Без дальнейших разговоров Мо Жаня затащили на мельницу и заперли.

Поначалу он бился в дверь изо всех сил, но ее наглухо заблокировали снаружи. На деревенской мельнице не было окон, только лишь отдельные узкие полоски солнечного света проникали через щели между старыми досками.

— Выпустите меня! — закричал Мо Жань. — Выпустите!

Снаружи кто-то крикнул:

— Нужно сообщить властям! Быстрее сообщите дежурному офицеру!

— Быстрей! Мы здесь присмотрим, а вы сообщите властям о преступлении! Быстро, чтобы одна нога здесь, другая там!

Какое-то время Мо Жань еще кричал и бился в закрытую дверь, но в конце концов обессилел и сдался. В оцепенении он повернулся и в тусклом свете заметил человека, лежащего в другом конце комнаты. Точнее сказать, это была девушка, чье лицо показалось ему знакомым. Наконец, он вспомнил, что это дочь из семьи хозяина лавки тофу, за которой какое-то время волочился молодой господин Нянь.

Вся одежда девочки была разорвана в клочья, еще не до конца оформившееся обнаженное тело сиротливо лежало на земле, раскинув руки и ноги. Вся кожа была в синяках, но хуже всего выглядело оскверненное интимное место…

Она была изнасилована и замучена до смерти этими грязными животными. Ее глаза были широко открыты, на щеках все еще не высохли дорожки слез. Пустой взгляд был направлен в сторону двери, перед которой стоял Мо Жань.

Он на мгновение замер, а потом издал вопль ужаса и попятился, ударившись спиной о запертую дверь. В сузившихся зрачках отразилось понимание… теперь он знал, что сделали и что собираются сделать те звери.

В прошлом молодой господин Нянь не раз выражал этой девушке свое особое расположение, однако взаимности не добился. Именно тогда в его сердце зародились дурные мысли. Он знал, что эта девушка слабая и беззащитная, словно мягкая хурма, и не имеет поддержки даже в собственной семье, поэтому при желании с ней можно сделать все, что угодно. Вместе с несколькими приятелями они поймали ее и отнесли на мельницу, где по очереди надругались над ней. Тело этой девушки было слабым, а негодяи настолько грубы и жестоки, что в процессе учиненного над ней насилия жертва умерла.

— Нет… нет! — пробормотал Мо Жань и, повернувшись, начал безумно ломиться в закрытую дверь. — Откройте дверь! Откройте! Это не я! Откройте дверь!

Словно в ответ на его жалобные мольбы, дверь распахнулась.

Мо Жань попытался выбежать, но тут же несколько парней грубо скрутили ему руки. Стоявший во главе этой шайки молодой господин Нянь, чье сердце не знало жалости и стыда, сказал:

— Чуть не забыл, надо ведь сделать кое-что еще.

Он приказал парням раздеть Мо Жаня и измазать его тело в крови, слизи и сперме, что они взяли с трупа девушки.

Мо Жань рыдал и боролся изо всех сил, но он был слишком слаб и не мог противостоять толпе крепких парней, которые любой ценой хотели спасти себя. В сумраке мельницы их глаза тускло мерцали, словно у диких зверей, что были слепы и глухи к мольбам и слезам этого ребенка. Дошло до того, что когда Мо Жань укусил одного из них, тот несколько раз ударил его по лицу, злобно приговаривая:

— Рот закрой, блядина! Именно ты убийца! Ты насильник! С таким количеством улик и людей, свидетельствующих против тебя, думаешь, что сможешь кого-то переубедить?!

— Нет… это не я! Не я…

Но разве мог он оказать хоть какое-то сопротивление? Раздев донага, они избили его до синяков, расцарапали все его тело и потом опять заперли на мельнице с обнаженной мертвой девушкой. После этого, чтобы отвести от себя подозрения, они донесли на него властям.

У Мо Жаня не было ни одного доказательства, чтобы оправдать себя. По указу местного магистрата он еще в зале суда получил тридцать ударов большой палкой, от которых у него лопнула кожа. После этого в ожидании окончательного приговора окровавленного и растерзанного Мо Жаня заперли в тюрьме. Заключенные насмехались и бранили его. У некоторых из них были дочери и, узнав о его поступке, они не стали сдерживаться и избили его. Кто-то даже хотел изнасиловать самого Мо Жаня… но тут вмешались тюремщики, которые не хотели еще сильнее раздувать этот скандал, так что в итоге его оставили в покое.

Той же ночью в тюрьму пришла Мо Нянцзы. В глубине души она прекрасно понимала, что на самом деле произошло, и, конечно же, была недовольна недостойным поведением своего не оправдавшего ожидания никчемного родного сына. Но что с того? Она была его матерью. Что бы ни случилось, мать всегда будет защищать и выгораживать своего ребенка.

Так что больше всего эта женщина боялась, что дознаватели проведут более тщательное и справедливое расследование, и если по каким-то деталям или мелким уликам они выйдут на ее дом, карающий меч правосудия неминуемо нависнет над головой семьи Мо. Разве смогут тогда мать и сын, подпрыгнув с высокой ветки, обернуться фениксами? Письмо того сыскаря, должно быть, уже доставлено на Пик Сышэн, и скоро глава Сюэ пришлет людей, чтобы забрать их. Она так много лет этого ждала, что от волнений и переживаний даже волосы на висках поседели. Слава и почет, статус и достойное положение в обществе — она и ее сын это заслужили. В последний момент она просто не могла позволить себе оступиться и допустить роковую ошибку.

Поэтому под прикрытием ночи она поспешила дать взятку начальнику тюрьмы и расследующим это дело чиновникам, умоляя их не углубляться в расследование этого дела, и всю вину списать на одного Мо Жаня.

Однако, возможно, из-за того, что совесть ее была нечиста, раздав взятки, Мо Нянцзы пришла навестить Мо Жаня в тюрьме. Кроме того, она принесла ему целую миску тушеной свинины.

— Мясо не отравлено, я не собираюсь тебя травить.

Сжавшись в углу, Мо Жань смотрел на нее. В паре черных с фиолетовым отблеском глаз, что устало и беспомощно смотрели на нее, она видела горечь, печаль и страдание. Так смотрят на людей быки, бараны, свиньи и собаки, которых привели на убой: со страхом и тоской, но в то же время со смирением, которое приходит, когда уходит надежда.

Мо Нянцзы вдруг почувствовала, что ее сердце дрогнуло и в душе что-то перевернулось. Ее так напугали собственные чувства, что она, быстро вскочив на ноги и ожесточив сердце, тихо и зло сказала:

— Так или иначе, ты все равно круглый сирота. Пусть и жаль тебя, но когда ты умрешь, никто не будет горевать. Я столько лет растила тебя, пришло время отплатить за мою доброту.

Мо Жань не проронил ни звука, не ответил ни да, ни нет.

Мо Нянцзы процедила сквозь зубы:

— Эту миску жареного мяса я даю тебе на дорогу. Съешь и в загробном мире не ропщи на меня… у меня нет другого выхода.

Голос затих, взметнулась длинная юбка, Мо Нянцзы развернулась и пошла прочь.

Еще никогда в своей жизни Мо Жань не ел тушеную свинину.

А теперь перед ним стояла целая миска. Какое-то время он смотрел на нее, но в итоге не стал есть и перевернул миску вверх дном, так что подлива из соевого соуса с красным перцем растеклась повсюду. Замерев, Мо Жань уставился на нее, вспоминая, как кровь вытекала из-под той изнасилованной девушки. В этот момент он вдруг почувствовал невыносимую тошноту и поспешил отвернуться, чтобы ухватиться за стену, прежде чем его вывернуло наизнанку.

Но чем его могло вырвать? Он был тем человеком, который ел одну рисовую лепешку в день. Лепешка давно уже переварилась, так что из него вышла лишь желчь и желудочный сок.

В ту ночь он так и не смог заснуть. Все его тело тонкой коркой покрывала засохшая кровь. Постепенно высыхая, она становилась ломкой и при малейшем прикосновении осыпалась словно старая ржавчина.

Он не разговаривал с другими заключенными, сидевшими с ним в одной камере, поэтому никто из них не знал, не только о чем он думает, но и жив он или уже умер.

Свернувшись калачиком, Мо Жань лежал в полном одиночестве. В полном одиночестве он медленно перебирал в голове множество воспоминаний, пытаясь переосмыслить и постичь то, что с ним случилось.

Там, во мраке грязной тюремной камеры, наполненной кислой вонью, смешанной с ароматом тушеного мяса, умер честный и наивный Мо Жань. Тем, кто выжил и снова открыл глаза, был Наступающий на Бессмертных Император Тасянь-Цзюнь, который впоследствии заставил в ужасе трепетать весь мир совершенствования… Именно тогда и так он обрел свой первоначальный облик.

Впоследствии это стало основой той захлестнувшей мир чудовищной ненависти ко всему живому, что вызвал к жизни Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия.

Глава 262 - Цитадель Тяньинь. Последний акт этой драмы 18+

Предупреждение: 18+ пытки, жестокость

Тюрьма в Сянтань была очень старая и убогая. Ранним утром следующего дня, воспользовавшись тем, что охранники отвлеклись на допрос заключенных, Мо Жань незаметно ускользнул. Обретя свободу, он первым делом вернулся в Терем Цзуйюй.

Как только он зашел на задний двор, тут же увидел одетого в черное одеяние заклинателя сияющего от самодовольства А-Няня, который стоял в центре площадки для просушки зерна.

Привычно свалив собственное преступление на сироту по имени Мо Жань, он был полностью уверен в том, что сам сейчас находится в полной безопасности.

«Так или иначе, ты все равно круглый сирота. Пусть и жаль тебя, но когда ты умрешь, никто не будет горевать. Я столько лет растила тебя, пришло время отплатить за мою доброту».

Именно так его мать обосновала то, что они отправили на виселицу невиновного человека.

Напыщенность и пафос буквально витали в воздухе.

Спрятавшись в тени, Мо Жань из темноты наблюдал за чувствующим себя легко и непринужденно беспечным молодым господином А-Нянем.

О! Так вот как это бывает, когда кто-то любит тебя и болеет за тебя душой, когда у тебя есть мать, которая заботится и защищает? Даже если небо падает на землю, есть человек, готовый принять на себя удар, и только лишь о нем никто не вспомнит, если он умрет.

Мо Жань смотрел на Мо Няня. Смотрел очень долго и пристально.

Молодой господин Нянь уже приобрел одежду заклинателя и теперь, принарядившись, ждал, пока матушка уладит дела с продажей Терема Цзуйюй, и они отправятся в Нижнее Царство, где он, наконец, сможет стать молодым хозяином Пика Сышэн. Сейчас на заднем дворе в окружении той шайки парней, вместе с которыми он подставил Мо Жаня, Мо Нянь усиленно делал вид, что танцует с мечом.

— А-Нянь так хорош в фехтовании!

— Ты прямо излучаешь ауру героя! Когда попадешь в Нижнее Царство, то непременно станешь выдающимся мастером меча!

— Похоже, Пик Сышэн твоего дяди за последние пару лет высоко поднялся на небосклоне мира совершенствования. Ты не иначе как благословлен свыше, раз сможешь насладиться всеми этими благами! Не забудь и нашу банду, брат!

— Да! Именно! — тут же подхватил кто-то. — А-Нянь, никогда не забывай о нас, мы же выросли вместе и во всех делах друг друга прикрывали. Даже смерть той сучки из лавки тофу и то…

Сейчас А-Нянь уже уверился, что его новый статус позволяет ему смотреть на других свысока и не мог позволить даже бывшим друзьям вновь упоминать о том, что когда-то он запятнал себя, опозорив девушку. Едва услышав, что сказал этот человек, он немедленно направил на него оружие, так что кончик меча уперся тому в горло.

— В смерти той девицы из лавки тофу виновен Мо Жань, — не пряча гнева, сердито сказал он. — В тот день мы все видели это своими глазами. Одержимый звериной похотью, он совершенно потерял совесть и грязно домогался ее… Только эти слова ты всегда должен держать в памяти!

Человек, на которого был направлен его меч, затрясся от страха и тут же поспешил исправиться:

— Да, это… это все моя плохая память! Я просто оговорился!

Все прочие также поспешили успокоить А-Няня:

— Все этот Мо Жань! Зверь в человечьем обличье! Сволочь, хуже чем свинья или собака!

— Верно! Обесчестил девицу из простонародья. Сначала изнасиловал, а потом еще и убил. Мы все это видели, и теперь всю жизнь не сможем забыть злобную морду этого демона.

Эти подростки, перебивая друг друга, в упоении продолжали приукрашать собственный обман. Впрочем, так устроены некоторые люди: тысячу раз повторив придуманную ими ложь, они и сами начинают в нее верить, и чем чаще они ее повторяют, тем более честными и праведными себя чувствуют, с каждым новым словом словно бы обеляя себя. А-Нянь громко рассмеялся и, сделав несколько красивых пасов мечом, повернулся к стоявшему посреди сушильного поля соломенному чучелу на палке, чтобы одним ударом разрубить его пополам. Направив меч на лежащее на земле разрубленное чучело, он с воодушевлением объявил:

— Следите за тем, как быстро я стану великим заклинателем и прославленным мечником. Мой путь — уничтожать последователей тьмы, карать зло… карать зло и это…

Он не любил учиться и всегда пропускал школьные занятия, поэтому вдруг застрял, дойдя лишь до половины…

Стоявший рядом паренек тут же пришел ему на помощь:

— Карать зло и нести добро! Наводить порядок и поддерживать справедливость! Делать мир лучше! Очистить все восемь сторон света!

А-Нянь пренебрежительно фыркнул:

— Значит ты у нас самый языкастый краснобай.

Никак не ожидавший такой шпильки парень невольно стушевался и замолк.

А-Нянь еще несколько раз красиво взмахнул мечом и сказал:

— Очищают все стороны света при помощи силы, а не при помощи распущенного языка. Отныне и впредь, если я вновь столкнусь с таким похотливым демоном, как этот Мо Жань, то в два счета укорочу его на башку своим мечом, а что ты сможешь с ним сделать? Стихи ему расскажешь? Ха-ха-ха…

Не успело затихнуть его последнее «ха», как со стороны плетеной калитки на задний двор кто-то звонко ударил в ладоши, а потом спокойный голос произнес:

— Молодой господин Нянь действительно достоин стать молодым хозяином Пика Сышэн… столько спеси и напыщенности.

А-Нянь моментально выставил перед собой меч и, переменившись в лице, зло выкрикнул:

— Мо Жань?!

Медленно плывущая по небу гигантская туча постепенно заслонила ярко-сияющее солнце, и ее огромная тень накрыла сушильное поле.

Словно спустившаяся с небес хищная птица, этот неизвестно откуда взявшийся одетый в лохмотья подросток появился на сложенной за сушильным двором куче дров. Когда он медленно поднял голову, стало очевидно, что, если присмотреться, несмотря на излишнюю худобу, черты его лица были очень правильными и красивыми. Он только что сбежал из тюрьмы, поэтому не успел смыть пятна крови. Глаза его ярко блестели, одна бровь была рассечена ударом кнута. Взглянув в это лицо, которое он видел множество раз, А-Нянь почувствовал, что сейчас оно кажется ему совсем незнакомым.

Человек перед ним, несомненно, являлся Мо Жанем, но при этом было ощущение, что с ним как будто что-то не так.

Мо Жань прищурил глаза в насмешливой улыбке и нежно погладил лезвие тесака в своей руке. Казалось, бушующие штормовые волны наполнили похожие на ледяные бездонные омуты ямочки на его щеках. Знакомое дружелюбное, располагающее и кроткое выражение его лица стало вдруг неописуемо жуткой маской.

— Значит… поддерживать справедливость и очистить все восемь сторон света? Молодой господин Мо Нянь, будущий великий мастер меча, молодой хозяин Пика Сышэн, с каких это пор у тебя появились такие высокие устремления и идеалы? Слов нет, вы все и правда насмешили меня до смерти, ха-ха-ха…

Чем больше он говорил, тем ярче становилась его улыбка, и тем сильнее искажались черты его лица.

С самого детства и до юных лет этот разжигающий печи ребенок был очень тихим, послушным, покорным и молчаливым. Прошла всего одна ночь, и теперь, когда они увидели его вновь, этот подросток изменился до неузнаваемости. Словно вырвавшийся из кокона мотылек, он полыхал безумным энтузиазмом и азартом, беззастенчиво смеялся и дерзко шутил.

С самого начала Мо Жань очень редко улыбался, а когда улыбка появлялась на его лице, он ни с того ни с сего робел и спешил поджать губы. Но к этому моменту люди довели его до безумия.

Группа юношей испуганно попятилась. Сжимающая рукоять меча рука А-Няня слегка дрожала, кадык судорожно перекатывался, но все же, собрав все свое мужество, он заставил себя громко крикнуть:

— Мо Жань, ты что, для храбрости съел желчный пузырь леопарда[1]? Раз ты настолько осмелел, что сбежал из тюрьмы, ради блага общества я сейчас же вступлю в борьбу со злом и вместо властей вынесу смертный приговор твоей собачьей жизни!

[1] Отсылка к 吃熊心豹子胆 chī xióngxīn bàozidǎn «для храбрости съесть сердце медведя и печень леопарда» — обр. в знач.: набраться смелости.

— Отлично! — Мо Жань легко и непринужденно рассмеялся. В тот момент, когда он бросился вперед, в его зрачках ярко вспыхнуло отражение меча, — Я больше не хочу так жить. Если тебе хватит сил забрать мою собачью жизнь, тогда забери ее, но если сил тебе не хватит, тогда…

Не успел он закончить, как тот, кому были адресованы его слова, бросился на него. Но когда тени сошлись, вспыхнул металл и опустился тесак, длинный меч выпал из рук А-Няня и покатился по земле вместе с его выпучившей глаза головой.

Брызги хлынувшей фонтаном крови разлетелись на несколько метров!

Обезглавленное тело пошатнулось и шумно повалилось на землю.

На какое-то время над сушильным полем повисла мертвая тишина.

Лицо Мо Жаня было залито кровью, его похожая на лохмотья ветхая одежда развевалась на холодном, пахнущем кровью ветру, словно водоросли в морской воде.

Когда он снова поднял голову, сиявшая на его лице улыбка стала еще ярче и шире, а по-звериному свирепые глаза налились кровью. Слизнув с губ алые брызги, он с теплом в голосе мягко закончил то, что не успел сказать ранее:

— Тогда позволь мне забрать твою голову.

Остальные подростки не издали ни звука. Они были так напуганы, что, казалось, плоть примерзла к их костям. Мо Жань поднял на них взгляд, в котором были лишь холод и тьма:

— Разве вы не крутые ребята? Не можете дать сдачи? Разучились драться?! А как же «карать зло и нести добро, наводить порядок и поддерживать справедливость»… Отлично! Давайте, все вместе, ну же!

Сейчас эти люди не смели даже шага ступить. От страха у них тряслись ноги, кто-то даже обмочил штаны. Они все еще не могли поверить в происходящее. Неужели это тот самый Мо Жань, который никогда не перечил и со всем соглашался, без единой жалобы сносил все обиды и терпел плохое отношение?

Мо Жань задрал голову и сделал глубокий вдох, после чего медленно пошел на них, таща за собой тесак. Стекающая с острия кровь оставляла на земле кровавый след.

— Почему вы все вдруг стали такими скромными? — он слегка улыбнулся и с неприятным звуком провел острым лезвием по земле. Вместе с тесаком уголки его рта поднимались все выше. — Раз уж вы не желаете нападать первыми, тогда мне придется взять это на себя.

В одно мгновение поднялась кровавая буря. Это был не бой, а безжалостная резня[2].

[2] 修罗屠戮 xiūluó túlù «резня Асуров» — истребление людей демонами-асурами; обр. в знач.: безжалостная резня.

К этому времени в Тереме Цзуйюй наступил конец рабочего дня, и живущие там актеры и слуги уже отдыхали. Уничтожив всех на заднем дворе, Мо Жань вошел в дом и начал убивать оставшихся там людей. Некоторым он перерезал горло во сне, кто-то успел проснуться. Последним, что видели убитые, прежде чем их мир навеки перевернулся, была вспышка холодного металла.

Когда обитатели Терема Цзуйюй пришли в себя и попытались что-то предпринять, было уже слишком поздно: Мо Жань со всех сторон поджег здание и оно быстро превратилось в океан бушующего пламени. Певцы и слуги истошно вопили. Плач, стоны и крики о помощи, казалось, могли достигнуть небес, однако никто снаружи не осмелился броситься в это огненное море, чтобы спасти их.

Убив так много людей, Мо Жань, однако, не был полностью удовлетворен. Ему было недостаточно просто отнять их жизни. В кольце вздымающегося до небес пламени он сидел в середине большого зала и с улыбкой смотрел, как люди, которым он отрубил ступни, беспомощно копошатся у его ног. Среди них была и его приемная мать Мо Нянцзы. Мо Жань смотрел, как, заливаясь слезами, эти жалкие людишки корчатся и извиваются, словно мерзкие опарыши. В густом дыму и жаре сцена, разворачивающаяся перед его глазами, становилась все более размытой и туманной.

Тесак лежал поперек его коленей. Он взялся за рукоять, но не для того, чтобы покончить с жизнью кого-то из них, а чтобы острием поднять со стола гроздь молодого нежно-зеленого винограда. Он медленно снял кожицу с каждой виноградинки, убрал плодоножки, а потом, одну за другой неспешно отправил их в рот. Набив рот до отказа, он принялся старательно все пережевывать.

Неожиданно его лицо разгладилось, и он с улыбкой сказал:

— О? А это и правда вкусно. За всю жизнь я еще никогда не пробовал виноград из западного края. Оказывается, вы каждый день ели такие хорошие вещи.

Мо Жань опустил голову и какое-то время бессмысленно пялился в пространство перед собой. Наконец, широко улыбнувшись, он сказал:

— Я так вам завидую.

Прогоревший кусок поперечной балки с грохотом обвалился. Искры брызнули во все стороны, обдав всех волной жара. Люди вокруг жалобно застонали и заскулили, и лишь Мо Жань, подперев щеку и скрестив ноги, с тесаком в одной руке, как ни в чем не бывало сосредоточенно доедал гроздь винограда. Казалось, даже обрушившееся на землю небо не сможет его потревожить.

— Так хорошо разгорелось, что теперь-то никто из нас не сможет выбраться, — покончив с виноградом, Мо Жань взялся за персик. Смачно надкусив его, он с улыбкой продолжил. — Не лучше ли будет устроиться здесь поудобнее и поболтать?

— Да кто захочет с тобой разговаривать! — крикнула Мо Нянцзы. — Ты — скотина! Нет, ты хуже собаки! Хуже любого животного!

— Значит не поболтаем? — Мо Жань сплюнул виноградную косточку и широко улыбнулся. — Не хочешь разговаривать со мной, ну и ладно! В таком случае, перейдем сразу к делу. Прошлой ночью приемная мать сказала, что за эти десять лет я изрядно задолжал ей за то, что она не только не бросила меня, но и удостоила своей заботой и вниманием. Пришло время должным образом исполнить мой сыновний долг, поэтому я отправлю тебя в путь раньше всех этих господ.

Он поднялся, обошел вокруг людей, по всем правилам поклонился и вдохновенно произнес:

— Вот только по дороге на тот свет, вам всем не стоит спешить уходить слишком далеко. Просто подождите, пока я вас догоню.

Люди зарыдали в голос, а Мо Нянцзы прошипела:

— Мо Жань! Сукин ты сын! Когда эта девка Сюнь пожалела тебя и попросила приютить в моем доме, мне не стоило быть такой добросердечной и идти у нее на поводу! Ты — исчадие Ада, причина всех бед! Ты… ты — ошибка природы, выродившийся скот!

— Ты все еще смеешь упоминать старшую сестрицу Сюнь? — переспросил Мо Жань и, сделав паузу, бесстрастно продолжил. — Когда-то я проделал длинный путь от Храма Убэй для того, чтобы исполнить последнюю волю моей матери и отплатить ей добром за добро. Узнав о смерти моей матери, сестрица Сюнь передала тебе все заработанные за год деньги в обмен на твое согласие не выгонять меня и дать мне кров. Она мой благодетель, а что ты? На что ты рассчитываешь?

— Я не должна была соглашаться! Не должна была… что такое ее мелкие чаевые за год? Впоследствии именно ты тайком помог ей сбежать! А она ведь была главной звездой Терема Цзуйюй! Ты хотя бы представляешь, какой доход приносили только ее песни?! Кто мог подумать, что ты вдруг… ты…

— Она — благодетель моей матери и мой благодетель, — перебил ее Мо Жань. — В Тереме Цзуйюй она давала музыкальные представления, но не торговала телом, однако ты вынуждала ее завлекать и обхаживать посетителей, а потом и вовсе сговорилась с богатым купцом, чтобы продать ее тело за пару монет… это твои слова. Так почему я не должен был помочь ей сбежать?!.. Все эти годы из-за своей ненависти ко мне ты мучила и изводила меня, однако я ни разу не дал отпор и ничего тебе не сказал, потому что моя мама учила меня, что человек, который накормил другого человека, не может быть законченным негодяем, — Мо Жань закрыл глаза. — Поэтому я все это сносил и постоянно сдерживал себя…

— Тьфу! Как у тебя еще совести хватает такое говорить?! Ты мерзкая тварь, заплатившая за мою доброту черной неблагодарностью! Когда ты был лишь мелким нищим попрошайкой, я дала тебе еду, кров и место для сна! Ты же просто животное, рожденный от суки ублюдочный щенок!

— О, как удачно ты об этом упомянула. Ублюдочный щенок, рожденный от суки? — новая огненная вспышка высветила улыбку Мо Жаня. — Ты часто так меня называешь, вот только на этот раз, услышав тебя, твой родной сынок в загробном мире может решить, что это его ты зовешь.

С этими словами Мо Жань подошел к ней и приподнял за подбородок ее густо накрашенное и напудренное лицо.

— Раз уж приемная маменька напомнила мне о том, как все эти годы кормила меня и обеспечивала прекрасным местом для сна, я и правда просто обязан как можно скорее ее отблагодарить. В таком случае первой на тот свет я отправлю именно тебя.

— Ты!..

— Однако, чтобы подлить масла в огонь нашего веселья, давай сначала сыграем в одну игру? — с энтузиазмом предложил Мо Жань. — Как на счет игры в слепого, угадывающего рисунок?

С этими словами он поднял с пола небольшой кусок дерева, поджег один конец, после чего выткнул им глаза Мо Нянцзы. Затем очень медленно, не спеша, он принялся рисовать на ее лице солнце. Там, где тлеющий конец палки касался кожи, она обгорала и обнажала плоть. Не обращая внимания на истошные вопли Мо Нянцзы, Мо Жань закончил свой рисунок, после чего с улыбкой спросил:

— Приемная матушка, угадай, что я нарисовал? Если не угадаешь, будем считать, что ты проиграла, и я могу нарисовать еще что-нибудь.

В тот день одного за другим он медленно истязал оставшихся в живых людей, пока не замучил их всех до смерти.

Так он за раз вернул им все страдания и злость, что копились в его душе последние десять лет. В итоге Терем Цзуйюй превратился в догорающее пепелище с валяющимися повсюду изуродованными трупами.

Под конец он лег на спину среди бушующего пламени и скрюченных мертвых тел и уставился в потолок. Наблюдая, как рушится некогда прекрасный терем, он щурил глаза в довольной улыбке, отправляя в рот все новые пирожные и фрукты.

— Вкусно.

Запнувшись, он вдруг горько усмехнулся. Стоило его ресницам опуститься, и слезы градом покатились из глаз по широко улыбающемуся лицу. Он закрыл глаза рукой, одновременно плача и смеясь:

— Как жаль, что в будущем мне это все уже не поесть…

Висевшая над входом табличка из черного эбенового дерева с выведенным на ней красной киноварью названием «Терем Цзуйюй» рухнула и, ударившись о пол главного зала, раскололась на части. Повалил дым и прекрасное здание с резными балками и расписными стропилами, наконец, с грохотом обвалилось.

Это здание привыкло к музыке, песням, танцам и испачканным вином шелковым юбкам. Во времена пышного расцвета здесь царили радость и веселье, ныне же тот блеск погас и былая роскошь обратилась в дым и пепел. Безумие страсти, запутанные чувства, где любовь не отличишь от ненависти, — все сгорело в этом очистительном огне и было навеки погребено под горящими балками. Пока бушевал этот огромный погребальный костер, из щелей в прогорающих досках и из трещин в черепице, казалось, лились божественные звуки песни в исполнении двух прославленных цветочных фей, что некогда выступали в этом заведении.

— Красавица подобна цветку … — пела Дуань Ихань.

— Оплачено все разрушенными стенами[3]… — вторила ей Сюнь Фэнжо.

[3] Отрывок из пьесы (и оперной постановки) Тан Сяньцзу (1550-1616) «Пионовая беседка».

Когда занавес в последний раз опустился над самым знаменитым теремом Сянтани, эта призрачная песня проводила его в последний путь длинным аккордом. Так закончился то ли печальный, то ли до безумия прекрасный последний акт этой драмы, и упавший занавес из бушующего пламени стал самым великолепным и блистательным выходом на поклон публике.

Глава 263 - Цитадель Тяньинь. Повторение былого

Исповедь Мо Жаня была закончена. Все молчали, и на какое-то время в Зале Даньсинь воцарилась полная тишина.

Кто прав, кто виноват? Что правильно, а что неверно?

Пусть каждый в душе вел свои подсчеты, но никто не мог найти в себе смелость высказаться категорично.

Не в силах смотреть в лицо Сюэ Чжэнъюну, Мо Жань спрятал глаза за опущенными ресницами.

— Я и правда собирался умереть вместе со всеми в том огненном море, — какое-то время спустя сказал он. — Но когда очнулся, то обнаружил себя лежащим в кровати на Пике Сышэн. Тот самый господин сыскарь сидел у изголовья моей кровати. Увидев, что я пришел в сознание, он тут же крепко сжал мое плечо и сказал мне… отныне и впредь я и есть молодой господин Пика Сышэн, — Мо Жань сделал паузу, а потом с усмешкой закончил, — племянник дяди по отцу.

На ковровой дорожке, устилающей пол Зала Даньсинь, были вытканы цветы поллии. Безучастно уставившись на это буйное разноцветие, Мо Жань продолжил.

— Господин сыскарь побоялся, что в случае смерти Мо Няня не получит обещанное вознаграждение, поэтому, когда дядя вытащил меня из горящего Терема Цзуйюй и спросил у него, тот ли это ребенок, которого ему поручили найти, он утвердительно кивнул. Вот так всего один кивок того человека в один миг полностью изменил мою судьбу.

Наставник Сюаньцзин вздохнул:

— Будда Амитабха, благодетель Мо, неужели вас никогда не мучила совесть? Неужели за столько лет вы ни разу не хотели покаяться перед уважаемым главой Сюэ?

— Почему же не хотел? Когда я только очнулся, мне было очень не по себе, и я очень хотел покаяться в содеянном.

Взгляд Мо Жаня затуманился. Казалось, что сейчас он смотрит не вдаль, а сквозь годы прожитой жизни.

— Но узнав, что я очнулся, дядя… тут же пришел навестить меня, а тетя своими руками приготовила для меня длинную лапшу. Я помню, что в тарелке с лапшой лежало целых три поджаренных яйца, вырезанных в виде сердца, а сверху все это было посыпано мясным фаршем и густо полито мясным соусом. Она сказала мне… что после долгого беспамятства у меня может быть несварение желудка, поэтому лучше порежет все на мелкие кусочки, чтобы мне было легче проглотить. А потом пришел Сюэ Мэн и подарил мне целую коробку сладостей, — он медленно закрыл глаза. — Съев ту лапшу и цветочные пирожные, разве мог я просто взять и сказать им всю правду. Они так доброжелательно улыбались и так хорошо приняли меня… если бы я сказал, что поджег Терем Цзуйюй и убил их племянника и невестку… что тогда было бы? Я не смог им сказать, — прошептал Мо Жань. — Эти слова застряли у меня горле, и чем дальше… тем меньше я представлял, как такое можно произнести.

Настоятель Сюаньцзин лишь печально вздохнул, а Мо Жань продолжил свою исповедь:

— Я знал, каким человеком был Мо Нянь: он не любил работать, был ленив и беспечен. Поначалу было непонятно, как много о нем известно дяде, поэтому я старался подражать ему во всем. Позже стало ясно, что дядя ничего о нем не знает, так что я перестал считать его мерилом и больше не придерживался его образа жизни и поведения, — Мо Жань запнулся и после продолжительной паузы сказал, — если уж зрить в корень, между мной и всей семьей Мо Няня есть непогашенный кровный долг и глубокая вражда, но в итоге я занял место их родственника и стал для них самым родным человеком.

Все на Пике Сышэн были ошеломлены. Немало лично знавших Мо Жаня учеников и старейшин застыли в оцепенении, охваченные смешанными чувствами. Сюэ Чжэнъюн и госпожа Ван тоже молчали и пораженно смотрели на застывшего перед ними Мо Жаня.

От зеленого юнца до уважаемого всеми образцового наставника, этот ребенок буквально вырос у них на глазах. Но теперь им говорят, что с самого начала все это было одной большой ошибкой: Мо Жань вовсе не их племянник, более того, между ними стоят отнятые человеческие жизни и кровная вражда. Что тут можно сказать? Что тут можно сделать?

Сюэ Чжэнъюн этого не знал, и госпожа Ван тоже не могла этого понять. Они никогда не видели «Мо Няня», все добрые чувства, что они испытывали к старшему брату при жизни, после его смерти перешли ребенку по имени Мо Жань. Они в самом деле не знали, кто такой Мо Нянь, но они гладили Мо Жаня по голове, брали его за руку и лишь Мо Жань называл их «дядя» и «тетя». В душе Сюэ Чжэнъюна все слишком перепуталось.

В повисшей тишине Му Яньли сказала:

— Мо Жань, хотя вы достойны жалости, но совершили слишком много преступлений, чтобы их можно было простить. Сможете ли вы сосчитать, сколько их было? Вы понимаете, сколько зла вы причинили?

Мо Жань издавна не любил Цитадель Тяньинь, поэтому просто закрыл глаза и не стал ей отвечать.

Му Яньли презрительно взглянула на него. Ее исполненный торжественности голос разнесся по залу подобно звону храмового колокола:

— Вы зверски убили множество простых людей, сожгли целый терем, обманным путем получили высокий статус, прикрывались именем молодого господина… Кроме того, прекрасно зная о своем кровном родстве с семьей Наньгун, на горе Цзяо вы предпочли остаться безучастным зрителем, а затем, следуя непостижимому для нас замыслу, проникли в орден Гуюэе и совершили массовое убийство, залив кровью всю приемную… В конце концов, скажите, зачем это было, какова ваша конечная цель?

— Я уже говорил, что не убивал людей в Гуюэе. Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти действительно открыты, два мира переплелись, и тот «другой» человек — вовсе не я.

— Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти — это первая запретная техника, которая не используется уже тысячи лет. Вам не кажется, что подобная отговорка слишком абсурдна? — холодно отрезала Му Яньли. — Боюсь, что все дело в том, что вы, как потомок рода Наньгун, не пожелали смириться с текущим положением вещей. Из-за своих завышенных притязаний и непомерных амбиций вы возжелали подорвать устои и ввергнуть в хаос Верхнее и Нижнее Царства совершенствования?

Выслушав ее речь, Цзян Си не сдержался и, нахмурившись, сказал:

— Хозяйка Цитадели Му слишком далеко заходит в своих речах. По моему мнению, у Мо Жаня нет ни одного мотива подрывать устои Верхнего и Нижнего Царств совершенствования. Если бы он в самом деле собирался это сделать, то мог воспользоваться магией горы Цзяо, и тогда, боюсь, все десять духовных школ понесли бы невосполнимые потери. В этом деле очень много сомнительных моментов, поэтому, пока все не прояснится, будьте осторожны в своих суждениях.

Му Яньли холодно взглянула на него:

— Главе Цзян не обязательно говорить за него. Даже если он не имел намерений низвергнуть мир совершенствования, сотворенного им ранее зла более чем достаточно для того, чтобы препроводить его в Цитадель Тяньинь для дознания.

Закончив свою речь, она подняла руку и приказала стоящей за ее спиной страже:

— Арестуйте и уведите Мо Жаня.

— Подождите немного!

Му Яньли искоса глянула на Сюэ Чжэнъюна:

— Уважаемый хозяин Сюэ желает еще что-то сказать?

Лицо Сюэ Чжэнъюна то краснело, то бледнело — похоже, он и сам не совсем понимал, зачем остановил Му Яньли. И все-таки за столько лет он привык считать Мо Жаня частью своей семьи, поэтому не мог, сложив руки, наблюдать, как его вот так уводят люди из Цитадели Тяньинь.

Но что же он должен был сказать? Уговорить их остаться здесь еще на какое-то время?

Сюэ Чжэнъюн закрыл глаза, пытаясь справиться с нервной зубной дробью. В этот момент ему казалось, что он продрог до костей. Словно какую-то очень важную вещь вырезали из его сердца, и теперь на ее месте образовалась источающая ледяной холод пустота.

Он уткнулся лицом в ладони. Этот человек всегда был статным, жизнерадостным и полным сил, но сейчас в одно мгновение вдруг разом сгорбился и постарел.

— Уважаемый глава Сюэ желает сказать несколько напутственных слов своему племяннику?

По натуре своей Му Яньли была весьма язвительной и безжалостной женщиной, вот и сейчас, умышленно или нет, но она сделала акцент на этом «племянник», заставив Сюэ Чжэнъюна затрепетать, подобно подхваченной порывом ветра пушинке.

— Я… — у Сюэ Чжэнъюна перехватило горло. — Жань-эр… Мо Жань…

Теперь он даже не знал, как его называть. Однако Мо Жань не хотел и дальше ставить его в затруднительное положение. Закрыв глаза, он сделал шаг вперед и, не проронив ни слова, повернулся к Сюэ Чжэнъюну, чтобы преклонить колени и почтительно поклониться ему до земли.

Трижды он поклонился и каждый раз трижды коснулся лбом пола[1].

[1] 三跪九叩 sānguì jiǔkòu — ист. коленопреклонение перед троном (три поклона и девятикратное челобитье): обряд включал троекратное коленопреклонение с троекратным же прикосновением лба к полу при каждом поклоне.

Кто-то прошептал:

— Подождите, зачем он вообще это делает?

— Да просто строит из себя святую невинность…

Мо Жань не обратил на этих людей никакого внимания. Закончив, он поднялся на ноги и собирался выйти, но в этот момент в Зал Даньсинь вдруг ворвался Сюэ Мэн. Его Лунчэн покрывала черная кровь, было видно, что он по-настоящему потрясен:

— Снаружи!..

— Что случилось?

— Снаружи множество трупов, контролируемых Вэйци Чжэньлун, и среди них немало упокоенных на горе Цзяо мертвых героев Духовной школы Жуфэн!

Толпа содрогнулась от ужаса! Люди бросились к дверям, чтобы увидеть, что в четырех сотнях метров над Пиком Сышэн зависло похожее на огромную тучу несметное количество заклинателей на мечах. Половина из прибывших была одета в черные одежды, их лица скрывали маски. Вторая половина была облачена в одежды, подпоясанные хоругвью с вышитыми журавлями, их глаза прикрывала шелковая лента. Несомненно это были почившие великие герои из могильного кургана Духовной школы Жуфэн.

— Что? Что происходит?!

— Разве Наньгун Сы не утянул все эти трупы под землю? Почему они все опять выбрались наружу! Кто смог снять его запрет?

Только этот вопрос вылетел с чьих-то уст, как в душе каждого уже сформировался ответ.

Кто мог снять такой запрет? Кто еще способен разблокировать родовое заклятие семьи Наньгун?

Множество гневных взглядов тут же сошлись на Мо Жане.

Хотя теперь Мо Жань уже знал, кто закулисный злодей, у него не было ни единого доказательства, чтобы доказать свою правоту. Однако куда страшнее было то, что сейчас он полностью исчерпал свои духовные силы и не мог сдержать атаку марионеток Вэйци Чжэньлун. Ему оставалось лишь беспомощно наблюдать, как на них надвигается огромное воинство из тысяч мертвых героев.

Все это казалось повторением былого, что уже случилось на Пике Сышэн в его прошлой жизни.

В одно мгновение огромная темная волна поднялась над горизонтом, грозясь обрушиться и утопить все вокруг в море крови.

Оказывается, «сюрприз», о котором говорил Ши Мэй, еще не подошел к концу…

— Сначала примем бой!

— Нужно отбить эту волну марионеток вэйци! Сперва отразим нападение!

Множество людей ринулись к выходу. Однако из-за того, что никто не был готов к такому повороту, а марионетки Вэйци Чжэньлун в один миг обрушились на них словно лавина, возникла огромная неразбериха.

Стоя перед входом в Зал Даньсинь, Мо Жань видел, как контролируемые черными камнями Вэйци Чжэньлун мертвые герои один за другим спешиваются и, отражая используемые против них магические техники, вступают в бой с защитниками Пика Сышэн.

Серебристо-голубая броня сошлась в смертельном бою с черными одеждами, но очень скоро эти цвета смешались и растворились в друг друге.

Он стоял на самом верху каменной лестницы[2] и с болью наблюдал за происходящим у него на глазах. Все это почти в точности повторяло случившееся в прошлой жизни…

[2] 玉阶 yùjiē «нефритовые ступени» — обр. в знач.: каменные ступеньки дворца правителя; украшенная самоцветами лестница (дворца государя).

Только вот в прошлой жизни именно он управлял огромной армией, состоящей из мертвецов и живых людей, превращенных в послушные марионетки Вэйци Чжэньлун. Тогда он полностью истребил всех тех людей с Пика Сышэн, что посмели сказать ему «нет».

С того времени он привык косить людей, как коноплю, ценить человеческую жизнь не больше, чем придорожную траву, и ради своих великих планов жертвовать кем угодно[3].

[3] 肝脑涂重山 gā

Он все еще прекрасно помнил, как тогда точно так же стоял на ступенях у дверей Зала Даньсинь. Восставший против родного ордена мятежник Мо Вэйюй с легкой улыбкой взирал с высоты на свою армию, состоящую из порабощенных отважных героев, возродившихся к жизни мертвецов и прочих земных тварей, а у его сапог лежали остывающие тела Сюэ Чжэнъюна и госпожи Ван.

— От Пика Сышэн своей плотью и кровью проложите мне путь.

Закрытые веки Мо Жаня задрожали, тот полный ледяной насмешки голос из прошлой жизни все еще стоял в его ушах. Открыв глаза, он громко крикнул Сюэ Мэну:

— Не сражайся с ними! Их невозможно победить! Отступайте! Быстрее, вы все должны отступить!

Гомон толпы и звон мечей заглушали все прочие звуки, а Сюэ Мэн сражался слишком далеко, чтобы его услышать.

Оглядевшись вокруг, Мо Жань обнаружил, что битва уже в самом разгаре. Когда он заметил сражавшегося сразу с десятком марионеток Цзян Си, то сразу невольно вспомнил, как в прошлой жизни тот пал от его меча…

— Ты преклонишь колени перед этим достопочтенным?

— Не преклоню.

— Ты признаешь этого достопочтенного, как своего владыку и императора?

— Не признаю.

Он рубанул с плеча, и алая кровь брызнула во все стороны.

Победить невозможно…

Перед глазами Мо Жаня всплыло воспоминание о том, как во время битвы глава Дворца Тасюэ, опустив взор, подула в сюнь. Пронзив небеса, звук распространился повсюду и, достигнув сознания подконтрольных ему марионеток, заставил их заколебаться в нерешительности. А потом он вспомнил, как все пальцы главы Дворца были сломаны, а сухожилия порваны…

— Зачем так отчаянно сопротивляешься?

— Пусть, как глава, я не в силах защитить покой Дворца Тасюэ, но я никогда не сбегу с поля боя.

Сюнь был разбит, и мелодия умерла.

Победить невозможно…

В возникшем хаосе Мо Жань заметил, как неподалеку госпожа Ван и Сюэ Чжэнъюн рука об руку дают отпор врагу. Перед глазами встали мертвые лица этих двоих. В прошлой жизни они умерли с открытыми глазами, внутри которых навеки застыла глубокая тоска, гнев и возмущение.

Через обе жизни эти остекленевшие безжизненные глаза с ненавистью и обидой смотрели на него.

Холодно.

По-настоящему холодно.

Каждая косточка и мышца Мо Жаня дрожала от этого холода, пальцы заледенели. Ши Мэй сделал это… он действительно на это пошел!

Когда Ши Мэй забрал Чу Ваньнина, он подумал, что не стоит его недооценивать и, поддавшись на шантаж, исполненный решимости вернулся на Пик Сышэн. Сейчас у него кровь стыла в жилах от ужаса…

А если бы он, повинуясь порыву, не стал слушать угроз Ши Мэя и продолжил настаивать на том, чтобы вернуть Чу Ваньнина, что тогда было бы?

Половина лучших заклинателей этого мира собралась сегодня здесь, и если бы все эти люди вот так просто сгинули на Пике Сышэн, что тогда было бы?

Звенья созданного Ши Мэем плана были соединены так плотно, что у него не было и минуты на передышку. Мо Жань поднял взгляд и посмотрел вдаль. Горы и долины вокруг были заполнены марионетками под контролем Вэйци Чжэньлун… потерявшими волю живыми людьми и поднятыми мертвецами, что не боятся ни смерти, ни боли… Куда ни глянь, повсюду были горы оживших трупов, нежить и непогребенные кости…

Так не может продолжаться! Нельзя позволить такому продолжаться!

Раз Ши Мэй сказал, что этот «сюрприз» был подготовлен специально для него, значит для всего этого была какая-то веская причина. Раз уж он послушался его и вернулся, значит есть какой-то способ все решить! Он не хотел стать свидетелем повторения былого, не мог допустить разрушения Пика Сышэн и не мог снова увидеть, как дядя и тетя умирают у него на глазах.

Если все завязано на повторении случившегося тогда, разве не должен он сойтись в поединке с самим собой так же… как когда-то ему самому противостоял Чу Ваньнин?

Мо Жань внезапно пришел в себя и, расталкивая наседающую толпу, бросился к тете и дяде.

— Не сражайтесь! Покиньте это место! Уходите отсюда! Не надо сражаться! Их невозможно победить!

Его голос был хриплым, глаза почти вылезли из орбит. Он был похож на человека, который изо всех сил пытается доплыть до противоположного берега, но, захлебываясь, тонет в бушующем людском море. Словно мертвец, пытающийся приблизиться к живым, будто мотылек, летящий к огню, как заблудшая душа, что из одной жизни пытается добраться до другой.

— Хватит сражаться! Уходите, быстро уходите все! Вы не сможете победить!

«Победить невозможно. Когда-то давно я своими глазами видел, как вы все умерли. Умоляю вас, уходите».

Неожиданно дорогу ему преградил сияющий холодным светом меч.

Подняв взгляд, он увидел такое же холодное лицо Му Яньли.

— Задумал сбежать, воспользовавшись суматохой?

— С дороги! — сердито крикнул Мо Жань.

— Ты — опасный преступник мира совершенствования и мой долг…

Цедя между зубов эти слова, Му Яньли вдруг почувствовала холод за спиной и, повернув голову, увидела, как одна из марионеток с закрытым маской лицом замахнулась мечом, намереваясь ударить ее. Она поспешно повернулась, чтобы принять бой. В полоснувшем по нему взгляде ясно читались убийственные намерения:

— Мо Жань! Так вот каков твой коварный замысел! — громко крикнула она. Голос этой женщины был звонким и чистым, как воды горного ключа, поэтому его легко было узнать.

Ее крик тут же привлек внимание сражавшихся вокруг них заклинателей. Когда они посмотрели на них, то, конечно же, увидели, что одна из одержимых Вэйци Чжэньлун марионеток ожесточенно сражается с Му Яньли, всячески избегая контакта с Мо Жанем. После этого люди, наконец, осознали, что напавшие на Пик Сышэн марионетки Вэйци Чжэньлун как будто видели в Мо Жане своего соратника и все это время старательно избегали его, не нанося ему никакого вреда.

Кто-то гневно крикнул:

— Выходит, на самом деле все это сучий предатель Мо Жань намутил!

— Он заодно с этими марионетками!

Пламя гнева жгло людей изнутри, искаженные дикой яростью лица закружились перед глазами Мо Жаня, его уши наполнились тихим шепотом и злобным рычанием, горящие жаждой убийства налитые кровью глаза смотрели на него со всех сторон.

Одно накладывалось на другое, и все это нагромождалось и наслаивалось друг на друга.

Во всех этих наполненных гневом глазах он был демоном, который, даже глазом не моргнув, убьет любого. Казалось, он снова превратился в Тасянь-Цзюня: императора, который, растоптав бессмертных, заставил всех склониться перед ним, тем, кто силой оружия попрал тысячи заповедей и запретов, безумца, смотревшего на этот бренный мир, как на кучу дерьма!

Чей-то суровый голос скомандовал:

— Схватите его!

— Следите за ним, не дайте ему сбежать!

— Посмотрим, как долго он сможет притворяться!

В ушах с гудением отдавались голоса, один в один похожие на те другие, в которых были те же гнев и негодование, обида и осуждение, которые так же, все как один, требовали возмездия и справедливой кары.

Сцены из двух жизней были слишком похожими, вплоть до того, что его память вернула ему воспоминания о том, как он тогда сошелся с Чу Ваньнином в бою не на жизнь, а на смерть.

В тот день, который мало чем отличался от сегодняшнего, используя технику Вэйци Чжэньлун, он управлял живыми и мертвыми, зверями и птицами. Его огромная армия подобно грозовой туче разлилась по небу черными чернилами. Обнаженное оружие в руках его солдат отражало свет, словно освещенные солнцем заснеженные горные пики.

Презрительно ухмыляясь, он свысока наблюдал, как рушатся устои, мир переворачивается с ног на голову и тускнеет белый день, превращаясь в подернутые желтой пеленой сумерки.

В конце концов, именно Чу Ваньнин остановил его.

Тогда Чу Ваньнин бросил все свои силы на то, чтобы противостоять миллионам его марионеток. Оружие в его руках сменила Тяньвэнь, на смену Тяньвэнь пришел Цзюгэ, а потом дошла очередь и до Хуайша.

Хуайша.

Мо Жань никогда не забудет ту безмерную скорбь и страдание в глазах Чу Ваньнина, когда он все-таки решился призвать Хуайша.

— Я наслышан о смертоносном клинке Учителя, и, думается мне, сегодня я, наконец-то, его увижу.

— Мо Жань, что нужно сделать, чтобы ты отступил? — спросил тогда Чу Ваньнин, а он, одарив его лучезарной улыбкой, ответил:

— Я не могу отступить, Учитель, мои руки уже по локоть в крови. Этими руками я убил дядю и тетю, своих братьев и сестер по обучению, старших и младших учеников… Теперь осталось только положить твою голову на алтарь моего величия, и тогда я стану не имеющим себе равных владыкой всего сущего… и больше никто не сможет остановить меня.

На обычно холодном лице Чу Ваньнина тогда отразилось истинное душевное страдание. И Мо Жань увидел это, но несмотря на внутреннее сопротивление, сердце его захлестнули злые помыслы и мстительное желание свести счеты. Стиснув зубы, он выдавил из себя те самые слова, каждое из которых было тяжелее каменной глыбы:

— Убью тебя, и в этом мире больше не будет никого, кого я не смогу убить.

Глава 264 - Цитадель Тяньинь. Божество подобное ему

[1] 帝君 dìjūn дицзюнь — божество; владыка; император.

В прежние времена учитель и ученик, в конце концов, все-таки направили оружие друг на друга и стали смертельными врагами.

Естественно, что кульминацией и конечной точкой этого противостояния стало то сражение.

В финале из-за хрупкости своего духовного ядра Чу Ваньнин не смог устоять перед сокрушительной мощью[2] и свирепостью молодого Мо Жаня.

[2] 气吞山河 qìtūn shānhé цитунь шаньхэ «героический дух, который может сдвинуть горы и повернуть реки вспять».

— Ты уже при смерти, сдавайся, — чем больше сражался юный демон, тем больше в нем было боевого задора и спеси. Оскалившись в снисходительной улыбке, он нанес новый рубящий удар. Бугуй и Хуайша — два непревзойденных клинка, вновь сошлись в смертельной битве.

Золотое сияние начало мерцать, постепенно угасая, а изумрудный огонь сиял все так же ярко, наполнив своим ослепительным светом глаза учителя и ученика.

Мо Жань взглянул на мертвенно-бледное лицо Чу Ваньнина, после чего смерил насмешливым взглядом питающий Хуайшу поток духовной энергии, который начал постепенно угасать.

— У тебя не осталось духовных сил. Если продолжишь сражаться со мной, твое духовное ядро разорвет в клочья. Учитель, ты же такой гордец, что скорее умрешь, чем станешь обычным человеком, не так ли?

Чу Ваньнин сцепил зубы и ничего не ответил. Его губы были совершенно бескровны.

В конце концов сияние Хуайша рассеялось и погасло. Зная, что Чу Ваньнин к этому времени израсходовал все свои духовные силы, Мо Жань уже без всякого стеснения веселился от души:

— Что ты еще можешь сделать, чтобы дать мне отпор? — его полный издевки голос был похож на клекот стервятника. — Юйхэн Ночного Неба… мой возвышенный и оторванный от мира[3] Учитель?

[3] 高高在上 gāo gāo zài shàng гао гао цзайшан «высоко в вышине» — обр. в знач.: ставить себя высоко, полностью оторваться от общества.

Опираясь на меч, Чу Ваньнин опустился на одно колено. Все его белое одеяние было запятнано брызгами крови.

В то время обида и ненависть Мо Жаня были слишком глубоки, поэтому, когда Чу Ваньнин поднял на него свои прекрасные глаза, он увидел в его взгляде только упрямую решимость, но не смог заметить скрытую за ней печаль.

Много лет спустя, когда Тасянь-Цзюнь принял яд, чтобы покончить со своей жизнью, он неосознанно вспомнил именно этот момент той самой первой ожесточенной битвы и не смог удержаться от мысли, что Чу Ваньнин в то время действительно был полон решимости умереть, лишь бы остановить его…

Сначала все живые существа, а последний ты сам.

Некогда он обозвал его подлым лицемером, умеющим лишь говорить красивые речи. Однако на самом деле Чу Ваньнин был человеком слова и сделал именно так, как говорил.

— Помни добро, — сказал его Учитель, — не держи зла.

Вспыхнул золотой свет.

Мо Жань успел заметить, что за секунду буря в глубине глаз Чу Ваньнина улеглась и там, наконец, воцарились покой и умиротворение, а потом в одной из его ладоней вспыхнуло яркое золотое сияние. Этот Бессмертный Бэйдоу, одинокий человек, у которого в мире совершенствования не было ни родных, ни друзей, пожертвовал своим духовным ядром, чтобы вновь призвать все три своих непревзойденных божественных оружия… Цзюгэ, Тяньвэнь и Хуайша.

Уступил ли этот гордец Чу Ваньнин хотя бы немного?

Созданная Мо Жанем огромная непобедимая армия была полностью повержена силой духовного ядра Чу Ваньнина. В сиянии его непревзойденных божественных оружий белые и черные камни вэйци были раздроблены в пыль.

Тогда Мо Жань стоял совсем рядом, буквально напротив Чу Ваньнина, но, как ни странно, просто смотрел на отчаянное сопротивление человека, который использовал последние силы на борьбу с ним. Тогда он даже пальцем не пошевелил, чтобы остановить его.

В некотором изумлении он с любопытством смотрел на него.

Ему было интересно посмотреть, как далеко зайдет этот бесчувственный человек ради тех, кого он пафосно назвал «всеми живыми существами».

Он просто наблюдал.

Наблюдал, как Чу Ваньнин израсходовал последнюю каплю своей духовной силы. Как схлынул бурлящий прилив, и разлетелись заслонившее солнце стаи птиц. Как к вышедшим из-под его контроля живым начало возвращаться сознание, а утратившие связь с черными шашками мертвецы вновь закрыли глаза, отправляясь на вечный покой.

Мо Жань просто наблюдал.

Он наблюдал, как духовное ядро уважаемого Бессмертного Бэйдоу разлетелось на куски, видел, как сорвалась с небес и упала звезда Чу Ваньнина, он наблюдал, как его Учитель опустился перед ним на колени, а потом, вконец обессилев, упал в грязь у его ног.

В тот момент на лице Мо Жаня не отразилось практически никаких эмоций. Оно лишь едва заметно дрогнуло, когда с шумом крови в ушах он услышал едва различимый голос матери, этой доброй женщины, которая перед смертью погладила его по щеке и дала последний наказ:

— Отплати за добро, не мсти за обиду.

Прошло столько лет, и вот он опять услышал эту хорошо знакомую фразу, когда, прежде чем пожертвовать своим духовным ядром, Чу Ваньнин сказал ему:

— Помни добро, не держи зла.

Но он не последовал этому наказу.

Казалось, в его сердце поселились бесконечная обида и неисчерпаемая ненависть, и только свежепролитая кровь могла дать ему небольшую передышку…

Он разрушил Пик Сышэн, вырезал орден Жуфэн, убил тетю и дядю, глав духовных школ, множество простых заклинателей, окрасив небеса алой кровью и завалив землю белыми костями непогребенных мертвецов. И, в конце, когда войско восставших против его власти заклинателей окружило гору, он умер под пагодой.

Все это было в его жизни, и все эти чудовищные преступления были совершены именно им. Он был должником, ответственным за ту поражающую воображение жестокостью ужасную резню. Его Бугуй был запятнан кровью множества людей, в его руках Вэйци Чжэньлун сгубила несчетное количество человеческих жизней.

Это был он.

Перед глазами все замерцало, закружилась голова. Он тяжело и часто дышал, пытаясь справиться с поднявшимся из глубины его сердца гневом.

Приглушенный стон внезапно вырвал его из трясины воспоминаний. Опомнившись, он увидел, что марионетка вэйци проткнула своим мечом плечо Му Яньли. Брызги горячей крови окропили его лицо.

— Хозяйка Цитадели!

— Хозяйка Цитадели, осторожно!

Люди из Цитадели Тяньинь тут же стали протискиваться сквозь толпу, пытаясь прийти на помощь и защитить главу своего ордена.

Тяжело дыша, Му Яньли выдохнула сквозь сцепленные зубы:

— Все в порядке.

Рассыпая искры от скольжения меча по мечу, стоявшая перед ней марионетка Вэйци Чжэньлун отдернула палаш, а потом на глазах у всех благоговейно преклонила колени перед Мо Жанем. Склонив голову, скрытый под маской воин сказал:

— Этот подчиненный не смог оказать помощь хозяину и потерпел поражение в этой битве. Побеспокоив добродетельного государя, он совершил непростительное преступление и заслуживает смерти.

Люди содрогнулись от ужаса:

— Выходит, именно Мо Жань контролирует этих марионеток!

— Он назвал его хозяином!

— Нет… все не так… — попытался оправдаться Мо Жань.

Но кто бы ему поверил? Кто сейчас мог поверить ему?!

Охваченный отчаянием, он замотал головой и попятился. На всех обращенных к нему лицах были лишь ненависть и сомнение.

Все не так.

Он взглянул в сторону Сюэ Мэна, но тот находился слишком далеко и привлечь его внимание было практически невозможно. Мо Жань перевел взгляд на госпожу Ван и Сюэ Чжэнъюна. После того, как они своими глазами видели, как развивались события, эти двое выглядели совершенно потерянными и ошарашенными.

Губы Мо Жаня чуть приоткрылись. Он хотел сказать хоть что-то в свое оправдание, однако совершенно не представлял, как вообще можно объяснить все случившееся.

В этот момент краем глаза он заметил, что за спиной госпожи Ван одна из марионеток смогла пробиться сквозь толпу:

— Тетя, осторожно! — закричал он.

На этот отчаянный крик повернулось множество людей. Сюэ Чжэнъюн тоже, наконец, пришел с себя, однако к этому моменту он сам оказался в окружении врагов и не смог бы вовремя добраться до жены.

— Тетя!

— Мама!..

Дзинь! — в яркой белой вспышке металл со звоном ударился о металл.

К счастью, Цзян Си успел прорваться сквозь толпу и отбил своим божественным мечом Сюэхуаном направленную на госпожу Ван атаку, отбросив марионетку Вэйци Чжэньлун более чем на три метра.

Ошеломленная госпожа Ван пробормотала:

— Младший соученик…

Обернувшись, Цзян Си окинул ее холодным взглядом и сказал лишь пару слов:

— Смотри по сторонам.

Тем временем настоятель Сюаньцзин первым заметил, что весь горизонт заволокла огромная черная туча, которая стремительно приближалась к Пику Сышэн. Сначала он даже не понял, что именно видят его глаза, а, всмотревшись, просто не смог поверить в реальность происходящего.

Только когда множество других людей тоже заметили эту катящуюся прямо на них огромную черную тучу, он, наконец, осознал, что не ошибся и, схватившись за бороду, громко закричал:

— Как это возможно?! В конце концов, сколько же всего этих марионеток вэйци?!

И правда, казалось, бесчисленная армия марионеток в черном надвигалась на них подобно огромной приливной волне.

Некоторые из них были уже мертвы, а некоторые все еще живы… При помощи какой-то чудовищной магии у живых людей были сожжены лица и вырваны языки, поэтому, даже если бы они смогли восстановить свое сознание, то не смогли бы ничего рассказать.

За ними следовало множество птиц и разных зверей, от собак до змей, которые также находились под контролем Вэйци Чжэньлун.

— Мо Вэйюй!

— Мо Жань…

В следующий момент все люди вокруг Мо Жаня повернулись и снова уставились на него, вот только на этот раз страха в их глазах было намного больше, чем злости. Даже те, кто пытался подавить его, обступив со всех сторон, невольно попятились назад.

— Безумец… Мо Жань, ты сошел с ума?!..

— В конце концов, сколько этих марионеток вэйци ты сотворил?!

Мо Жань открыл рот, собираясь сказать: «Нет, это не я!»

Но если не он, то кто еще это мог быть?

Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти снова открыты, и Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь привел в этот мир свою многомиллионную армию. Но в чем разница между ним и Тасянь-Цзюнем?

У них одни воспоминания, одни магические техники, и образцовый наставник Мо может использовать Вэйци Чжэньлун не хуже императора Тасянь-Цзюня. Не имея какого-то особого приказа, созданные Тасянь-Цзюнем марионетки признают Мо Жаня своим хозяином.

Вырезать целые города, практиковать запретные техники, при помощи магии[4] создать огромную непобедимую армию, перевернуть весь мир с ног на голову, косить людей, как траву, принести в жертву все живое[5]… Все это целиком и полностью можно отнести и к нему, так что в этой ситуации его уж точно не назовешь несправедливо обиженным.

[4] 撒豆成兵 sādòuchéngbīng садоучэнбин «бросая бобы, образовать войско» — обр. в знач.: владея магией, творить чудеса.

[5] 刍狗 chúgǒu чугоу «соломенная собака» — обр. в знач.: жертва, которую не жалко; ненужная, бесполезная вещь. В древнем Китае соломенное чучело собаки использовали для самых простых обрядов и жертвоприношений, по окончании которых его выбрасывали.

Все больше марионеток вэйци приближалось к границам Пика Сышэн, и, казалось, у этого темного потока не было ни конца, ни края. Словно кто-то пролил жидкую черную тушь на бумагу для каллиграфии, и теперь это пятно медленно растекалось, постепенно все ближе подступая к ним.

Кто-то в панике закричал:

— Нужно же что-то делать!

— Мо Жань! — гневно крикнула Му Яньли. — Так вот какие нечестные уловки ты придержал про запас?! Это и есть твой коварный план! Мне остается лишь горько сожалеть о том, что Цитадель Тяньинь не вмешалась в это дело раньше и не убила тебя!

Черные тучи заслонили солнце, небо потемнело.

Осенний ветер уныло зашелестел листьями, принеся с гор мерзкий запах крови и гниющего мяса. Это бесчисленная армия контролируемых черными шашками вэйци трупов зависла высоко в небе подобно огромному колоколу, который в любой момент со страшным грохотом обрушится на землю и, расколовшись, разлетится по всему миру, сминая человеческие жизни, словно ничтожных букашек.

Мо Жань смотрел на небо сузившимися до размеров иголок зрачками.

Люди не хотели сдаваться без боя. Кто мечом, а кто и врукопашную, большинство заклинателей уже вступили в схватку с первой волной наступающих марионеток. На этот раз обстановка на поле боя была куда напряженнее и ожесточеннее, чем раньше. Повсюду лилась кровь, слышались крики боли и панические вопли, падали снесенные с плеч головы, вывалившиеся кишки волочились по земле.

А от потемневшей линии горизонта к ним неслись все новые бурлящие волны неистощимого и безудержного черного прилива, при виде которого у людей волосы вставали дыбом от ужаса.

Внезапно издалека донесся крик Сюэ Мэна:

— Отец! Мама!

Резко обернувшись, Мо Жань увидел окровавленных Сюэ Чжэнъюна и Цзян Си. На их одежде было столько крови, что невозможно было понять, они ранены или же запятнали себя кровью убитых врагов.

Отчаянно сражаясь, Сюэ Мэн пытался пробиться к своим родителям, но врагов было слишком много.

— Сюэ Мэн!..

Мо Жань хотел было помочь ему, но когда Сюэ Мэн заметил это, на его лице отразились очень противоречивые чувства, и, в итоге, он постарался его обойти.

Внезапно один из мертвых героев Духовной школы Жуфэн бросился на Сюэ Мэна и пронзил мечом его плечо. Кровь хлынула ручьем, мгновенно окрасив алым легкие серебристые доспехи.

— Сюэ Мэн… Сюэ Мэн!

Сердце Мо Жаня словно бросили в огонь. Охваченный беспокойством, он попытался прорваться к нему, но они были очень далеко друг от друга и между ними было слишком много сражавшихся людей. Он не мог пройти… не мог прорваться…

После того, как Сюэ Мэн был ранен, к нему устремилось еще больше марионеток вэйци, и его силуэт очень быстро скрылся в черной массе шашек Вэйци Чжэньлун, красные глаза которых горели жаждой убийства.

— Мэн-эр!

— Мэн-эр!..

Голоса госпожи Ван и Сюэ Чжэнъюна слились в один пронзительный скорбный крик, который прорвался сквозь шум сражения.

Никогда прежде Мо Жань не слышал такого крика. Этот вопль раздробил все его кости и разорвал мышцы. Кожа на голове онемела.

Сюэ Мэн…

Нет.

Так не должно быть.

Есть же какое-то решение! Наверняка, должен быть выход!

Раз уж Хуа Биньань отправил его сюда и создал такую ситуацию, вряд ли его целью было то, чтобы он своими глазами увидел разрушение Пика Сышэн. Каких действий ждет от него Хуа Биньань?

Что он должен сделать??! В конце концов, что именно Хуа Биньань хочет получить от него?! Ради чего был подготовлен этот «сюрприз»? Что нужно сделать, чтобы положить этому конец? Как именно выбраться…

И тут вдруг… до него дошло. Все стало ясно и понятно.

Мо Жань на мгновение оцепенел, сердце пропустило удар, а потом заколотилось быстро-быстро: тук-тук-тук!

Он наконец-то все понял.

Безжалостно подставив его, Хуа Биньань хотел не только лишить его положения и доброго имени, но и полностью отрезать ему все пути отступления… Он понял!

Это то, что сделал Наньгун Сы на горе Цзяо.

И то, чем закончил их противостояние в прошлой жизни Чу Ваньнин.

Хотя сейчас он утратил духовные силы… у него все еще есть его духовное ядро. Мо Жань мог почувствовать, как в его груди струится свет, поднимаясь и опадая с биением сердца.

Хищная и безумная усмешка на лице Тасянь-Цзюня из прошлой жизни, казалось, вновь возникла перед его глазами…

«У тебя не осталось духовных сил. Если продолжишь сражаться со мной, твое духовное ядро разорвет в клочья. Учитель, ты же такой гордец, что скорее умрешь, чем станешь обычным человеком, не так ли?»

Теперь он знал, что должен сделать.

В его глазах вспыхнул огонь решимости. Посреди бушующего пламени битвы Мо Жань вдруг резко успокоился.

В прошлой жизни, следуя своему убеждению, что сначала все живые существа, а последний ты сам, Чу Ваньнин пожертвовал собой. Тогда своим личным примером он доказал, что его слова не были пустой болтовней.

Он как будто опять увидел мертвенно-бледное лицо Чу Ваньнина перед тем, как тот уничтожил свое духовное ядро.

Тогда его учитель был уверен, что сейчас умрет, и перед своей смертью сказал Мо Жаню:

— Помни добро, не держи зла.

Земля содрогнулась от оглушительного грохота.

— Что это?

— Что происходит?

Люди были напуганы: одни в панике бросились бежать, другие принялись искать источник шума.

На самом деле долго искать не пришлось: звук исходил от места, где стоял Мо Жань. В следующий момент от него распространилось огненное сияние, но это было не настоящее пламя. Сильный духовный поток, исходивший от взорвавшегося невероятно мощного духовного ядра огненной природы, полностью окутал тело Мо Жаня.

Мо Вэйюй, в прошлой жизни — Наступающий на Бессмертных Император, а в этой — образцовый наставник Мо… перед лицом мировой катастрофы, он в самом деле… вопреки всему все-таки смог все это остановить… расколов собственное духовное ядро!

Так же как Наньгун Сы и Чу Ваньнин при расколе собственного духовного ядра он смог мгновенно обрести огромную духовную силу. Перенесенная боль практически не оставила следа на его красивом лице, лишь взметнувшийся до небес духовный огонь окрасил черные зрачки в темно-алый цвет.

Кем он был в этот момент?

Мог ли он перестать быть презираемым всеми Наступающим на бессмертных Императором? Если бы он мог, то хотел бы стать таким, как Чу Ваньнин.

Духовное ядро в его груди медленно распадалось и таяло.

Разгораясь все ярче, исходивший от него духовный огонь пронзил темные тучи и осветил весь небосвод.

И в тот же миг он вдруг ощутил, как его самые чистые и незапятнанные детские грезы, плавно паря в воздухе, медленно возвращаются к нему, заполняя самые потаенные глубины его сердца. Стоя в центре этого пламени, он вновь видел Дуань Ихань и Чу Ваньнина.

Он видел, как в ветхом дровяном сарае мама гладит его по щеке и говорит ему:

— Отплати за добро, не мсти за обиду.

Он видел того юношу из Храма Убэй, что обеими руками держал горшок рисовой каши и бережно кормил его.

— Ешь помедленнее, если не хватит, есть еще…

Ведь изначально на протяжении двух своих своих жизней он хотел быть хорошим человеком.

В прошлой жизни у него не получилось.

В этой жизни, постоянно возвращаясь мыслями в собственное прошлое, он размышлял о своих неблаговидных поступках и мучился угрызениями совести на протяжении всех десяти лет.

Не зная, как можно искупить свою вину, он безуспешно страдал и томился изо дня в день.

Если бы он сейчас сказал кому-то, что некогда мечтал дать приют всем обездоленным бедным людям в мире, кто бы ему поверил?

Он мог рассчитывать лишь на насмешки, брань и издевки.

Потому что он, Мо Вэйюй, и есть Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь.

Он оступился и повинен в убийстве множества невинных, поэтому бесполезно предпринимать что либо, пытаясь искупить этот грех.

Это только его вина и никто его не простит, потому что нет ему прощения.

Может быть только разрушив свое духовное ядро, только пожертвовав собой в этом пламени, пройдя до конца по той же дороге, что и Чу Ваньнин в прошлой жизни, он, наконец, смог обрести немного утешения.

Только теперь, очень осторожно и с великим почтением, он мог произнести эту фразу: «Если бы я мог, то хотел бы стать таким, как Чу Ваньнин».

Прошу вас, люди, услышав об этой моей мечте, не смейтесь надо мной.

Не нужно плеваться и с презрением отворачиваться от меня.

Я очень глупый и очень долго никого не было рядом со мной.

Когда-то я сбился с пути, и двадцать лет на протяжении двух жизней так и шел по кривой дорожке.

Я слишком туп, чтобы понять почему, в конце концов, я дошел до того, что оказался в этом безграничном мраке. Я не понимаю, почему все так повернулось и закончилось этим, но, оглянувшись назад, я вижу, что все было неправильно.

Я не могу найти маму.

И я не могу найти Учителя.

Прошу вас, люди, в аду слишком холодно.

Позвольте мне вернуться…

Я хочу вернуться домой.

Глава 265 - Цитадель Тяньинь. Пара Ши Мэев

Когда воск выгорает, остается мрак.

Когда гаснет пламя, остается лишь пепел.

Но мрак тоже некогда сиял, а пепел был обжигающе горячим. У него тоже были месяцы и годы света и тепла, о которых сейчас никто не ведает и от него уже никогда не узнает.

Мо Жань отдал без остатка все свои духовные силы.

Он видел, как разлетаются птицы, войско мертвецов погружается в землю, живые люди освобождаются от контроля Вэйци Чжэньлун, и черные шашки трескаются одна за другой. Он видел, как черный прилив, грозивший захлестнуть Пик Сышэн, потеряв свою мощь, отступает и рассеивается. Видел, как грозящее поглотить весь мир страшное бедствие отступает.

Люди говорили, что он великий грешник, а его чудовищным злодеяниям нет прощения, и в этом он сам был с ними полностью согласен. Однако в итоге этот демон сделал для мира то же самое, что и божественный дух. Для Мо Жаня Чу Ваньнин стал светом во тьме, следуя за которым, он шаг за шагом прошел весь его путь[1].

[1] 亦步亦趋 yìbù yìqū «тоже шагать, тоже бежать [если шагает или бежит учитель]» — обр. в знач.: слепо подражать, копировать других; точно следовать чужому образцу.

— Брат!

— Жань-эр!

Он смутно слышал, что кто-то зовет его. Угасающий взгляд выхватил из толпы пошатывающегося и спотыкающегося Сюэ Мэна, бегущего к нему со всех ног, а потом и Сюэ Чжэнъюна с госпожой Ван, которые, прорвавшись сквозь плотное окружение, тоже спешили в его сторону.

Услышав, как они зовут его, он почувствовал облегчение и даже нашел в себе силы растянуть губы, словно собираясь улыбнуться, но, в конце концов, по его окровавленному лицу ручьем потекли слезы.

Он хотел сказать: «Простите, я правда поступал дурно», — но горло перехватило и сдавило так, что в итоге он лишь жалобно простонал:

— Не ненавидьте меня.

Я правда…

Я правда очень люблю вас всех.

Я люблю дядю и тетю, люблю Пик Сышэн, люблю этот кусочек душевного тепла и доброты, украденный у вашего кровного родственника.

Дядя, тетя, Сюэ Мэн.

Не ненавидьте меня.

Миллионное войско отступило. С головы до ног покрытый грязью и пылью Мо Жань тяжело осел на землю.

Когда в прошлой жизни Чу Ваньнин в такой же ситуации потерял сознание, его белые одежды были в крови, но при этом сам он выглядел очень чистым и незапятнанным. Этим он в корне отличался от Мо Жаня, ведь Мо Жань всегда был грязным.

Прежде чем окончательно потерять сознание, он почувствовал, как госпожа Ван обхватила его своими мягкими и теплыми руками и с сердечной болью в голосе позвала его по имени:

— Жань-эр.

А еще он слышал, как Сюэ Чжэнъюн яростно и громко спорит с Му Яньли:

— Коварный план? Какой еще коварный план?! Если бы он создал и призвал этих марионеток вэйци, то разве пошел бы на это, чтобы заставить их отступить?!

Он слышал громкие крики Сюэ Мэна:

— Эй, вы, не трогайте его! Не смейте его трогать! Не забирайте его!

Все вокруг превратилось в мельтешение и хаос.

Всей душой ему хотелось снова что-то объяснять и о многом настойчиво попросить, однако он действительно ужасно устал и был изнурен до крайности.

Мо Жань закрыл глаза.

Гора Цзяо.

В Зале Сяньсянь слабо горел тусклый свет негасимой лампады. Заполнивший всю емкость плошки смешанный с воском китовый жир медленно тлел, освещая это темное царство, куда не проникал солнечный свет. Отмеряя уходящее время, неспешно оплывала свеча и медленно струился нагар.

Ши Мэй в наброшенной на плечи подбитой мехом белой лисы парчовой мантии сидел на троне. Прикрыв глаза и опираясь виском на руку, он, похоже, отдыхал.

Когда-то на этом высоком месте сидел Сюй Шуанлинь. В то время Ши Мэю довелось наблюдать, как тот одну за другой искусно изготавливает шашки Вэйци Чжэньлун и создает «Девятые Небеса» и «Чистилище», всем сердцем надеясь на то, что его мертвый учитель все еще может вернуться в мир живых.

Стоило признать, что этот человек был очень интересен и в чем-то даже симпатичен ему, но, к сожалению, его нельзя было оставить.

Перед Ши Мэем был расстелен квадратный отрез зачарованного шелка. Ткань оказалась сплошь покрыта разноцветными маленькими точками, над которыми кружились драконы и змеи.

Хотя Ши Мэй развернул перед собой эту шелковую ткань, но за все это время он ни разу даже не взглянул на нее. Ему и без того было известно, какой выбор в конечном итоге сделает Мо Жань, а эту зачарованную ткань он разложил просто ради забавы. Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь мог использовать множество способов, чтобы выпутаться из этой сложной ситуации, однако у образцового наставника Мо был лишь один путь, так что следить за этим было даже не интересно.

Спустя какое-то время ворота тронного зала распахнулись настежь и послышались чьи-то легкие шаги. Не поднимая головы, Ши Мэй блекло обронил:

— Ты пришел?

На блестящих как отполированное зеркало каменных плитах стоял мужчина. На плечи вошедшего был наброшен белоснежный плащ с капюшоном, надвинутым так низко, что было не разглядеть черты его лица. Похожий на прекрасный белый лотос, он остановился и замер посреди зала.

У этого мужчины был чистый и красивый голос, однако тон его был довольно мрачным:

— Только что снаружи было шумно. Мо Жань все-таки раздробил все шашки, находившиеся под контролем Тасянь-Цзюня.

Даже ресница не дрогнула на неподвижном лице Ши Мэя, когда, хмыкнув, он равнодушно ответил:

— Да, у него ведь не было выбора.

Мужчина заговорил опять:

— Тело Тасянь-Цзюня давно мертво, поэтому контролируемые им шашки уже начали восставать против тебя. Теперь, когда Мо Жань силой своего духовного ядра смог ослабить контроль, ты ведь понимаешь, что очень скоро они все освободятся? Или тебе до этого дела нет?

— О? Ты заботишься обо мне? — рассмеялся Ши Мэй.

Мужчина не ответил ему, но чуть позже все же спросил:

— Что ты собираешься делать дальше?

— Просто придерживаться старого плана, — Ши Мэй, наконец, пошевелился. Он распрямил спину и открыл свои прекрасные персиковые глаза. Одарив своего собеседника лучезарной улыбкой, от которой, казалось, в темный зал пришла весна, он добавил, — я ведь уже давно тебе все рассказал.

— Я знаю, что ты очень тщательно все просчитал, однако сам подумай: Мо Жань заплатил такую огромную цену, чтобы остановить беспредел, творимый марионетками Вэйци Чжэньлун. Адепты всех этих школ тоже не дураки. Не может быть, чтобы теперь у них не появилась хотя бы капля сомнений относительно истинной подоплеки этих событий.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду — с улыбкой ответил Ши Мэй. — Он ведь герой, который ради предотвращения очередной катастрофы в мире совершенствования без колебаний расколол свое духовное ядро.

— Как думаешь, люди мира совершенствования будут допрашивать такого героя?

Ши Мэй ответил не сразу. Все так же лучезарно улыбаясь, он положил подбородок на скрещенные перед собой пальцы, после чего мягко и вкрадчиво поинтересовался:

— Разве то, что сделал Мо Жань, по сути не то же самое, что в прошлой жизни сделал Чу Ваньнин?

Мужчина какое-то молча обдумывал его слова, прежде чем ответил:

— Похоже. Почти один в один.

— Хорошо, тогда спрошу тебя еще кое-что: когда в прошлой жизни Чу Ваньнин был схвачен и посажен под замок Тасянь-Цзюнем, сколько людей из мира совершенствования действительно беспокоились и помнили о нем?

— …

Его собеседник не отвечал, а улыбка на лице Ши Мэя становилась все глубже и таинственнее:

— Почти никто, так ведь? Про это я тебе и говорю. Все эти годы только Сюэ Мэн еще как-то суетился и бегал повсюду. Сперва еще были те, кто, проронив пару слезинок, из сочувствия пообещал протянуть ему руку помощи и помочь спасти людей с Пика Сышэн. Ну а что случилось потом? Из-за растущего могущества Тасянь-Цзюня все эти обещания так и остались только на словах. Более того, по прошествии времени первые добрые чувства и сочувствие рассеялось, и люди стали все больше чувствовать, что мельтешащий перед глазами Сюэ Мэн надоел им до зубовного скрежета. Так что, когда он в очередной раз прибежал их упрашивать, вся эта публика принялась убеждать его, что раз Чу Ваньнин так долго находится в императорском дворце, то, вероятнее всего, его уж и в живых-то нет. Как можно рисковать жизнями живых людей ради того, кто, возможно, уже давно умер?

Таинственный человек покачал головой:

— В то время местонахождение Чу Ваньнина действительно оставалось тайной для всех, а сейчас Мо Жань в более-менее нормальном состоянии и находится рядом с ними. Как бы они ни были озлоблены, вряд ли будут вредить человеку, который только что пролил кровь ради спасения мира совершенствования.

Выслушав его возражение, Ши Мэй невольно вздохнул:

— Эх, ты прожил всего на несколько лет меньше меня, а все еще такой наивный и простодушный идеалист.

С этими словами он убрал со стола шелковую ткань, на которой все точки уже поменяли цвет на красный, означавший, что все шашки Вэйци Чжэньлун полностью утратили свою силу. Без всякого выражения он небрежно положил ее в свой мешок цянькунь.

— Люди могут позволить себе быть благородными, пока не затронуты их собственные интересы. Однако, если что-то может навредить им, то постепенно начинает проявляться их скотская натура.

Тонкие пальцы проворно завязали узел на мешке цянькунь, после чего Ши Мэй впервые за время этого разговора поднял голову:

— Сейчас в их глазах Мо Жань наполовину несправедливо обвиненный хороший человек, наполовину ненаказанный коварный злодей. Конечно, жаль случайно обвинить и причинить вред хорошему человеку, но, по ошибке отпустив злодея, в будущем можно породить новую кровавую бойню в мире совершенствования.

— …

Увидев, что собеседник молчит и внимательно слушает, Ши Мэй непринужденно продолжил:

— Таким образом, даже если он расколол свое духовное ядро и предотвратил катастрофу в мире совершенствования, сама по себе его личность вызывает у людей много сомнений. Люди по природе своей очень подозрительны, и если у них есть выбор, они предпочтут пресечь любую угрозу своей безопасности, скосив ее как траву и вырвав корни будущих проблем. Таким образом, это небольшое изменение нисколько не повлияет на конечный результат.

— Значит, ты считаешь, что Цитадель Тяньинь все еще может добиться успеха и арестовать Мо Жаня? — спросил таинственный человек.

— В Цитадели Тяньинь наши люди, — с улыбкой ответил Ши Мэй. — Все идет по плану, его арест неизбежен. После этого, если удастся заполучить осколки духовного ядра Мо Жаня, я смогу заново собрать его в Тасянь-Цзюне и, наконец, сделаю его послушным. С духовной мощью этого человека нет ничего, что было бы нам не под силу.

Его собеседник не смог сразу подобрать слов, но чуть погодя все же спросил:

— Однако в другом мире ты контролировал его почти десять лет, удастся ли снова должным образом перенастроить его сейчас?

Ши Мэй на мгновение даже растерялся. Судя по язвительному тону его собеседника, казалось, тот не только устроил ему допрос, но еще и пытается подколоть его. Ши Мэй потемнел лицом и после долгого молчания, прищурившись, спросил:

— В чем смысл твоего вопроса? Ты меня допрашиваешь?

— Нет, я тебя не допрашиваю, — вздохнул его собеседник, — У нас с тобой с самого начала было одно намерение и желание на двоих. Пожалуй, в этом мире нет никого, кто мог бы понять тебя лучше, чем я.

Холодное выражение лица Ши Мэя немного смягчилось, однако его прекрасные глаза все еще пристально смотрели на скрытое капюшоном лицо стоявшего внизу мужчины, словно пытаясь разглядеть, искренен ли тот с ним или все же немного лукавит. Наконец, поджав тонкие губы, он сказал:

— Просто ты должен хорошенько уяснить одну вещь: каждый мой шаг направлен на то, чтобы вернуть то, что положено нам по праву, поэтому некоторые жертвы неизбежны.

— Да.

— Ты все верно сказал: нет никого, кто знает меня лучше, чем ты, — мягко и тихо продолжил Ши Мэй. — Между этими двумя мирами я живу в вечном страхе и тщательно обдумываю каждый свой шаг. За исключением тебя, нет почти никого, на кого я мог бы положиться.

— …

— Не подведи меня.

Голос Ши Мэя упал и упорхнул, словно вольный мотылек, после чего на какое-то время между ними повисла тишина. После продолжительного молчания таинственный мужчина вновь заговорил, на этот раз используя очень мягкий и доброжелательный тон:

— Все это время я хотел спросить тебя кое о чем.

— О чем же?

Над горой Цзяо нависли свинцовые тучи, поднялся ветер и под его порывами уныло зашелестели травы и деревья. Заунывные завывания ветра были похожи на горькие рыдания бесчисленных лишенных крова и мыкающихся по белу свету бродяг.

— Я очень хочу знать, — сказал тот мужчина, — в прошлой жизни насколько велика была жертва ради нашего общего дела. Скажи мне правду.

Ши Мэй никак не ожидал, что он вдруг задаст такой вопрос. Приподняв нахмуренные брови, он поднял на него взгляд, в котором вспыхнул сумрачный свет:

— Разве в давнем прошлом я не говорил с тобой об этом? Естественно, что несколько невинных людей должны умереть, но если ты вспомнишь, через что мы прошли, и как нас ранее попирали, то сможешь…

— Несколько… это сколько?

Когда мягкий, но уверенный и решительный голос мужчины перебил Ши Мэя на полуслове, тот на несколько мгновений словно онемел.

Его лицо заметно напряглось, и это само по себе было очень необычно. Ши Мэй никогда не выказывал перед другими ни гнева, ни радости, однако перед этим таинственным человеком, похоже, он не боялся показывать свою коварную натуру, чуть что скаля зубы и выпуская когти. Все это выглядело так, словно убийственные намерения, что сейчас так явно отразились на его лице, этот таинственный мужчина при всем желании просто не мог увидеть.

— Немного это значит немного. Может, мне еще составить перепись всех невинно убиенных и отправить тебе для ознакомления?

Его собеседник холодно усмехнулся и тихо ответил:

— Да ладно тебе, ты ведь прекрасно знаешь, что мне все равно уже никогда ничего не увидеть и не прочесть.

— …

— Я всегда был рядом тобой. С тех самых пор, как ты нашел меня и рассказал мне правду о моей прошлой жизни, я много лет тайно помогал тебе. Пока ты скрывался в Гуюэе, я подменял тебя на Пике Сышэн и делал все, что ты мне говорил, — продолжил тот загадочный мужчина. — Хотя я не всегда понимал тебя и иногда сомневался в твоих решениях, твои мысли — это мои мысли, твои стремления — это мои стремления. Ради нашего общего дела я давно поставил на кон свою жизнь, сбросил со счетов свою смерть и всегда жил с глубокой уверенностью, что в этом мы едины. Я совсем не против пожертвовать собой, лишь бы мы смогли добиться успеха и воплотить задуманное.

Ши Мэй вдруг вскочил с места и принялся расхаживать туда-сюда.

— Что значат эти твои слова? Ты, выходит, поставил на кон жизнь, а я, по-твоему, все это время жил припеваючи?

С досадой взмахнув рукавом, он развернулся и уставился на мужчину в белом. Казалось, его и без того белое лицо заледенело и покрылось инеем.

— Если бы ты действительно знал, что я за человек, то точно не посмел бы говорить подобных слов.

— Я знаю, — ответил таинственный человек, — однако я не могу не думать о прошлой жизни, когда ты притворился мертвым, а потом, надев на себя личину Хуа Биньаня, из-за кулис управлял паразитом в сердце Мо Жаня… десять лет.

— Восемь лет, — перебил его Ши Мэй. — После того, как Чу Ваньнин разломил одну из своих душ надвое и загнал часть в его тело, изначальная натура Мо Жаня начала понемногу восстанавливаться, и в итоге он покончил с собой. Восемь лет, не десять.

— Ладно, восемь лет, — поправился тот человек. — Все эти восемь лет ты раздувал ненависть в его сердце, побуждая совершать самые чудовищные злодеяния, и при этом все дальше и дальше отходил от нашего первоначального плана. Видя его таким, почему ты вовремя не остановил его?

Достигнув апогея, гнев Ши Мэя вдруг вылился в смех:

— Знаешь ли ты, как тяжело взрастить Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия? А как невероятно трудно закалить его?

— Я знаю.

— Тогда знаешь ли ты, что если один-единственный раз нейтрализовать действие паразитирующего внутри человека ядовитого цветка, больше не будет возможности вернуть ему былую силу?

— Я знаю.

Улыбка сошла с губ Ши Мэя, его глаза опять вспыхнули гневом:

— Тогда зачем спрашиваешь? Что бы ты сделал на моем месте?

Мужчина очень долго молчал, а затем со вздохом произнес:

— Разве ты уже не сделал этот выбор за меня?

Ши Мэй вдруг разом лишился дара речи.

— Я не сделал этого сам, — между тем продолжил мужчина, — и не прошел твой путь, поэтому, пусть и понимаю, что, оказавшись в подобном положении, я принял бы такое же решение, однако я…

Ши Мэй прищурился и, не сводя с него глаз, шаг за шагом спустился по длинной лестнице. Остановившись напротив этого таинственного человека, он сказал:

— Однако ты?..

— Однако я все же мучился бы угрызениями совести.

Повисла мертвая тишина.

Внезапно Ши Мэй схватил мужчину за отвороты его белой одежды. Красивая и очень изящная рука с перстнем в виде змеи на большом пальце и вздувшимися от напряжения венами на тыльной стороне кисти крепко схватила и подтянула ближе этого таинственного человека.

— Что еще за угрызения совести? — процедил он сквозь до скрежета стиснутые зубы. — Какая разница между тобой и мной? Вся цепь прошлых событий — разве каждое из них мы не спланировали вместе? Разве в прошлом ты не осознавал всех последствий? Разве ты не менее коварен и беспощаден? А теперь тебе стыдно?.. С чего вдруг?

— …

— Это потому что Сюй Шуанлинь считал тебя своим другом, а ты постоянно обманывал его? Тебе стыдно за то, что ты научил его поддельной технике Возрождения, чтобы он открыл для нас Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти?

В ответ тот мужчина прошептал:

— Он до самой смерти не предал меня.

От его ответа Ши Мэй даже на миг оцепенел. В его глазах на миг отразились усталость, горечь и негодование:

— Ладно… Ладно! Я изначально предупреждал, что ты не сможешь с этим примириться… что-то еще? Ты увидел многотысячное войско марионеток вэйци и у тебя заболела душа за этих людей? Ты за это коришь себя?

— Неужели в твоей душе нет ни капли вины, и ты не чувствуешь угрызений совести? — очень спокойно спросил мужчина.

— Ты… — процедил Ши Мэй. В его глазах ярко полыхала насмешка и бешенство на грани безумия. Он очень долго в упор смотрел на человека перед собой. Со стороны казалось, что он видит что-то невероятно смешное и в то же время с презрительным негодованием смотрит на предателя.

Внезапно ему в голову пришло что-то очень мерзкое и злобное. Криво усмехнувшись, он обнажил свое ядовитое жало и безжалостно вонзил его в стоявшего напротив человека:

— Хорошо, просто отлично! Сколько же красивых фраз ты наговорил. Корить себя? Вина и угрызения совести? Однако, если зрить в корень, о чем ты на самом деле сожалеешь?

При взгляде на морщинку недоумения, появившуюся между бровями другого человека, свет в глазах Ши Мэя стал еще ярче. Сейчас он напоминал стервятника, который кружит над добычей, ожидая, когда та почти испустит дух, чтобы броситься на нее и окончательно добить.

— Ты вдруг решил призвать меня к ответу, потому что, увидев миллионы шашек Вэйци Чжэньлун, вдруг почувствовал раскаяние. Наверное, тебе и правда кажется, что смерть Сюй Шуанлиня очень тронула твое сердце. Однако я-то тебя знаю. Я знаю, что ты за человек… Угрызения совести и стыд для тебя не существуют, ведь ты такой же как и я: хладнокровный, бесчувственный и не заслуживающий доверия.

Смертоносная тень крыльев стервятника опускалась все ниже и ниже, неся за собой все более густой мрак, холод и безысходность.

— Ты ни в чем не раскаиваешься. Перестань обманывать себя.

Он надменно и снисходительно усмехнулся.

Даже нанося удар в самую болезненную точку, Ши Минцзин сохранял свойственные ему безмятежное спокойствие, мягкий тон и благородные манеры.

Внятно и четко произнося каждое слово, он сказал:

— На мой взгляд, ты всего лишь глубоко сожалеешь о своих утраченных глазах.

После этих слов Ши Мэй неспешно снял с пояса кинжал и, подцепив рукоятью низко надвинутый капюшон белого плаща, начал очень медленно приподнимать ткань, прежде чем одним резким движением сбросить его.

Капюшон упал вместе с белой войлочной шляпой, обнажив несравненной красоты лицо.

Внешность этого человека не имела равных, и каждая его черта была исполнена природной красоты и элегантности.

Однако кто бы мог подумать, что у этих двоих будут совершенно одинаковые лица!

Только у закутанного в плащ Ши Мэя глаза были скрыты белоснежной повязкой и несколько прядей, выбившись из-под налобной ленты, упали на его прекрасное лицо.

Посмотрев на человека, что скрывался под капюшоном, Ши Мэй с кривой усмешкой сказал:

— Ши Минцзин, для начала разберись в себе. Ты глубоко сожалеешь лишь о том, что твоя жертва оказалась больше моей. В тот день ситуация на горе Цзяо вышла из-под контроля и стала опасной. Чтобы внести смуту в душевное состояние Чу Ваньнина, нам пришлось пойти на крайние меры и использовать последнюю из оговоренных ранее уловок… Однако при таком количестве свидетелей разве могли мы позволить себе симулировать и притворяться? Теперь ты мне завидуешь, потому что в итоге ты лишился глаз, а я практически не пострадал.

— Если бы я завидовал, то с самого начала не согласился бы на этот твой план и даже при худшем раскладе отказался приносить себя в жертву. На самом деле, для меня главное, чтобы хотя бы один из нас выжил и завершил наше дело. С какой стати мне снова…

Он вдруг замолк на полуслове, так и не закончив свою мысль.

— Кто?!

Метко брошенный кинжал вонзился точно в колонну.

Оглянувшись, Ши Мэй мрачно скомандовал:

— Покажись!

Растрепанный и истощенный до предела Хуан Сяоюэ вышел из-за каменного столба.

В тот день, когда в надежде самому отыскать сокровища горы Цзяо этот человек предал всех прочих заклинателей, он по случайности привел в действие закрывающий двери механизм и оказался заперт в тайной комнате без возможности выбраться. В сокровищнице Духовной школы Жуфэн не было недостатка в золоте и серебре, драгоценных камнях и книгах по магии и фехтованию, не хватало только одного — еды.

Оказавшись внутри этой ловушки, люди из Палаты Цзяндун начали истреблять друг друга. Сильный убивал слабого, человек поедал человека, и в итоге в живых остался лишь сам Хуан Сяоюэ.

Доев последнего из своих учеников, он из последних сил принялся обшаривать стены и неожиданно смог выйти из сокровищницы. Однако чего он никак не ожидал, так это что на выходе увидит такую странную картину.

Неужели глаза не обманывают его? Два Ши Минцзина?

Хуан Сяоюэ никак не мог осознать, что происходит, и чем больше он думал, тем меньше понимал.

Самое большее, до чего он смог додуматься, это предположение, что перед ним братья-близнецы. Ему и в голову не приходило, что по причине открытия Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти в одном мире могут появиться два совершенно одинаковых Ши Мэя.

Однако, чем больше он слушал странный диалог этих двоих, тем сильнее пройдоха Хуан Сяоюэ чувствовал, насколько все это неправильно. Природная хитрость подсказывала ему, что безопаснее всего будет уйти, так и не обнаружив своего присутствия, но откуда ему было знать, что у одного из Ши Мэев такой острый слух, что при первом же движении его тут же обнаружат.

— Я-то думал, кто это, — прищурившись, сказал Ши Мэй, — А это всего лишь большая старая крыса[2].

[2] 硕鼠 shuòshǔ «большая крыса» — обр. в знач.: жадный чиновник, занимающийся вымогательством.

Его взгляд сместился ниже на окровавленную одежду Хуан Сяоюэ.

— Кровь?.. На горе Цзяо нет животных, так чья это кровь?

Какое-то время он молчал, как будто обдумывая это, а потом презрительно выплюнул:

— Человеческая кровь?

Почувствовав исходящую от него смертельную опасность, Хуан Сяоюэ бросился прочь.

— Куда ты можешь сбежать?

Повседневное темное одеяние Ши Мэя взвилось следом за ним, когда его легкое тело взмыло в воздух с легкостью воздушного змея. В следующий миг он уже стоял перед Хуан Сяоюэ, уставившись на него заледеневшим взглядом.

— Старый отброс, боюсь, ты не знаешь, что с рождения для меня нет ничего более омерзительного, чем человек, поедающий человека.

Это было последнее, что услышал Хуан Сяоюэ в своей жизни.

Зал наполнился сильным запахом свежей крови. Глядя, как Хуан Сяоюэ повалился на пол, заливая отполированные камни хлынувшей из дыры в груди кровью, Ши Мэй поморщился от отвращения. Нахмурив свои красивые брови, он вытер окровавленные пальцы и презрительно бросил:

— Омерзительная тварь.

Обернувшись, он на несколько мгновений задержал взгляд на втором Ши Мэе, после чего тон его речи смягчился:

— Став свидетелем этого, теперь ты понимаешь? На протяжении двух жизней в мире жило и здравствовало слишком много таких скотов, как этот Хуан Сяоюэ. Именно поэтому табличку с записями о расстановке сил в мире совершенствования давно пора стереть и переписать. Кроме того, тебе нужно меньше обо всем этом думать. Как я и обещал тебе, твоя жертва не будет напрасной, а когда все закончится, я найду способ излечить твои глаза.

— …

Видя, что закутанный в белый плащ Ши Мэй по-прежнему молчит, он раздраженно закатил глаза и холодно добавил:

— Не упрямься… ладно, я обещаю, что без крайней нужды не буду снова впутывать в наше дело невинных людей. Теперь, наконец, твоя душенька спокойна? Доволен?

После этих его слов напряженная спина одетого в белое Ши Мэя немного расслабилась. Он пошевелил губами, похоже, собираясь что-то ответить другому «себе», но после их перебранки у Ши Мэя из другого мира испортилось настроение. Не желая снова выслушивать его речи, он уже вышел из Зала Сяньсянь.

Глава 266 - Цитадель Тяньинь. Чтобы согреть тебя

У подножия горы Цзяо есть скрытая от посторонних глаз за переплетениями виноградной лозы узкая тропинка, поднявшись по которой можно добраться до дворца Цянтань[1]. Здесь люди из рода Наньгун обычно отдыхали перед подъемом на гору для совершения обрядов поклонения предкам. Хотя дворец был небольшим, его со всех сторон окружали извилистые галереи, из которых открывались самые разные меняющиеся виды на окрестности горы. В саду при дворце росло невероятно редкое растение, которое начинало светиться с наступлением сумерек, — цветы лунсюэ[2]. Сезон их цветения уже прошел, и лишь кое-где среди буйной зелени виднелись раскрывшиеся бутоны, издалека напоминающие рассыпавшиеся по ночному небу огненные искры звезд.

[1] 清潭 qīngtán цянтань «чистый омут».

[2] 龙血花 lóngxuèhuā лунсюэхуа «брызги драконьей крови».

Ши Мэй прошел вглубь сада, где среди буйства зелени и цветов прятался горячий источник и, сбросив одежду, белыми, как нефрит, ступнями сошел на берег и посмотрел на свое отражение в воде.

Вода в горячем источнике обжигала, однако его глаза были холоднее льда.

Он поднял руку и медленно провел ладонью по своей груди напротив сердца…

Из-за того, что запретная техника восстала против него, в этом месте образовался большой гнойный нарыв. Хорошо, что теперь ему больше не нужно беспокоиться об этом, ведь все шло четко по его плану и в дальнейшем все будет только лучше.

Он вошел в воды источника. Вода здесь смешивалась с дыханием дракона, скованного магией горы Цзяо, а поднимающиеся со дна пузыри делали купание еще более расслабляющим и приятным. Откинувшись на каменный бортик, Ши Мэй расслабился и закрыл глаза.

Вдруг неподалеку послышался шорох и шуршание. Не открывая глаз, Ши Мэй холодно уронил:

— Кто здесь?

Из зарослей вылез Наньгун Лю, в волосах которого красовался приколотый шпилькой цветок лунсюэ. Увидев Ши Мэя, он радостно засмеялся и с чистосердечной искренностью спросил:

— Сердечный друг старшего брата купается? Могу ли я чем-то помочь?

— Нет, — ответил Ши Мэй.

Наньгун Лю поскреб в затылке:

— Тогда я не буду тут стоять и пойду. А то ты голый, а в одежде тебе может быть неудобно.

Скрытый поднимающимся от воды паром Ши Мэй улыбнулся. Под воздействием целительных вод источника его лицо постепенно расслабилось и с каждой секундой становилось все яснее. Прекрасный лик стал похож на первый тонкий лед на реке Янцзы: такой же кристально чистый и хрупкий, пронизанный светом и пробирающий до костей своей ледяной красотой.

Ши Мэй открыл свои персиковые глаза и, взглянув на Наньгун Лю, с едва заметной улыбкой сказал:

— Почему мне должно быть неудобно?

С прямолинейностью ребенка Наньгун Лю ответил:

— Потому что ты очень красивый!

— О-о-о… Ты такой маленький, а уже разбираешься в красоте и уродстве?

Наньгун Лю возмущенно пропыхтел:

— Мне уже пять лет, я не ребенок.

Ши Мэй, похоже, заинтересовался. Его улыбка стала шире:

— Хорошо, будем считать, что старший братец ошибся. Давай он задаст тебе один вопрос: кто тебе больше нравится, я или Тасянь-Цзюнь?

— Конечно же сердечный друг старшего брата, — не задумываясь ответил Наньгун Лю. — А кто такой этот Тасянь-Цзюнь? Я его не знаю.

— Тогда поменяю вопрос, — сказал Ши Мэй. — Я или тот парень, Мо Жань… ты его помнишь? Когда вы встретились, он же тебе представился.

Сунув в рот палец, Наньгун Лю чуть подумал и кивнул.

— Я или он, кто тебе больше нравится? Только не надо выбирать на основании того, кого из нас ты знаешь больше. Я спрашиваю тебя о том, что в твоих глазах красота, а что уродство.

На этот раз Наньгун Лю не смог сразу ответить. Наклонив голову, он очень долго и серьезно размышлял, прежде чем наконец сказал:

— Все равно мне больше нравится сердечный друг старшего брата.

Похоже, Ши Мэй был весьма доволен его ответом:

— Да? Тогда скажи мне, а в чем он плох?

— Я не могу сказать.

— Тогда почему я тебе нравлюсь больше?

Удивительно, но Наньгун Лю, кажется, даже немного обиделся:

— Этого я тоже не знаю… Если чувствуешь, что есть что-то красивое, значит оно красивое, так ведь?

Ши Мэй на какое-то время замолк и задумался. Вдруг он вышел из самого глубокого места горячего источника и перешел на затянутое паром мелководье. Скрестив руки, он улегся ничком у берега источника, обнажив изящный изгиб красивой спины и, поманив Наньгун Лю, со смехом в голосе позвал:

— Иди сюда.

Как только тот подошел к горячему источнику, Ши Мэй вдруг резко выпрямился и встал во весь рост.

— А-ах!..

Позабавленный его реакцией Ши Мэй со смехом сказал:

— И что ты кричишь? Мы оба мужчины, так чего тут стесняться?

Наньгун Лю двумя руками протер глаза и пробормотал:

— Конечно, я не стесняюсь. Мне в глаза попала вода, которую ты разбрызгал.

Ши Мэю было глубоко наплевать на его глаза. Подтащив Наньгун Лю за руку еще ближе, он заставил его смотреть на себя в упор. В этот момент безобразная рана на его груди оказалась прямо перед глазами Наньгун Лю.

— Сюда смотри. Боишься?

Открытая рана гноилась так сильно, что гной вытекал наружу. Скользнув по ней взглядом, Наньгун Лю тут же с отвращением отвернул голову. Ребенок невинен и говорит честно, хотя честность эта бывает обидна.

— Это очень противно, — в конце концов, ответил Наньгун Лю.

Улыбка Ши Мэя не дрогнула, однако взгляд его стал немного холоднее:

— Сейчас ты все еще считаешь меня красивым?

Наньгун Лю изо всех сил пытался вырваться из его хватки, но Ши Мэй был слишком силен и, сколько бы тот ни боролся, все было бесполезно. Под конец глаза Наньгун Лю заволокло слезами. Немного напуганный странным поведением Ши Мэя, он съежился и задрожал:

— Ты, пусти меня. Мне это не нравится.

— Ты должен хорошенько рассмотреть.

— Я не хочу… ай-яй-яй!

Раздался громкий щелчок. Удерживая Наньгун Лю, он применил слишком много силы и в итоге вывихнул ему руку. По тусклому блеску глаз было сложно сказать, зол Ши Мэй или просто не желает сдаваться. Почти с параноидальной настойчивостью он продолжал настаивать:

— Разве только что ты не говорил, что я красивый? Так в чем дело? Почему эта маленькая гноящаяся ранка сразу превратила красоту в уродство?

— Нет!..

— Значит ли, что стоит красивому человеку заиметь небольшой изъян, и тут же люди начинают испытывать к нему отвращение? — Ши Мэй вплотную подступил к нему. — Прежняя близость вмиг приедается, прежние мечты и чаяния превращаются в застрявшую в горле рыбную кость.

В конечном счете Наньгун Лю не выдержал и разрыдался:

— Я не понимаю, не понимаю! Отпусти меня, я не хочу больше здесь оставаться!

Ши Мэй изначально был на взводе, а пронзительный крик Наньгун Лю окончательно вывел его из себя. Казалось, тусклый свет в его глазах заволокло черными тучами. Подняв руку, он отвесил Наньгун Лю звонкую оплеуху и только после этого наконец отпустил.

— Ничтожная тварь, катись отсюда, — холодно бросил он.

После того, как плачущий в голос Наньгун Лю исчез вдали, Ши Мэй опять погрузился в ласковые глубины горячего источника. Со всех сторон его по-прежнему окружал восхитительный пейзаж, и воздух был, как и раньше, напоен слабым благоуханием раскрывшихся цветов лунсюэ, однако наполнявшая его сердце радость полностью иссякла, а в груди остались только всепоглощающий гнев и безграничная ярость.

Он вдруг со всей силы ударил по водной глади. Брызги разлетелись во все стороны, после чего взбаламученная вода постепенно снова успокоилась.

Рябь разошлась, и в водном зеркале вновь отразилось все то же исполненное нежной красоты и мягкости отражение с гниющей раной на груди.

Гнев схлынул и на его место пришли уныние и бессилие. Ши Мэй снова прислонился спиной к берегу водоема и, вскинув голову, взглянул на небесный свод сквозь чуть приподнятую завесу ресниц.

— Люди меняются, — пробормотал он.

Семена прорастают, почки сменяет яркая зелень, среди зеленых листьев распускаются цветы, цветы увядают и опадают, а опавшие лепестки становятся грязью.

Время невозможно увидеть или потрогать, однако тихо и незаметно оно поглощает каждого человека. Кому-то годы стирают когти и клыки, а у кого-то стачивает острые грани талантов и умений.

— Все меняется…

Он устало зачерпнул горсть воды и умыл лицо.

Сравнив себя в этой жизни с собой из жизни прошлой, можно ли понять, в какой момент он сбился с пути и когда прошел свою точку невозврата?

После купания Ши Мэй сменил одежду, собрал свои длинные черные волосы в свободный пучок и по тенистой благоухающей тропе вернулся в тайную комнату на горе Цзяо. Постояв немного у двери, он наконец протянул руку, чтобы распахнуть ее.

К этому времени наступила глубокая ночь. Почти все свечи в тайной комнате погасли, и лишь крохотный одинокий огонек мерцал за тюлевым занавесом.

Не издав ни единого шороха, Ши Мэй потихоньку вошел в комнату. Его присутствие мог выдать лишь нежный аромат мыльного корня, но именно этот запах и встревожил мужчину, лежащего на скрытой за пологом кровати.

В тишине раздался хрипловатый низкий голос Тасянь-Цзюня:

— Кто?

Помрачневший Ши Мэй неохотно отозвался:

— Это я.

За пологом на несколько секунд все затихло, потом послышался шорох одежды, словно кто-то натягивал одежду, чтобы подняться с постели.

— Хозяин действительно образец утонченности и хороших манер. Страдая бессонницей, он посреди глубокой ночи пришел подслушивать под дверью спальни этого достопочтенного? — с холодной усмешкой процедил Тасянь-Цзюнь. — Уж не жар ли у вас?

Выражение лица Ши Мэй стало еще холодней:

— Ты тоже не перегибай палку. Никаких развлечений, если не хочешь довести его до смерти.

Хотя низкий голос Тасянь-Цзюня звучал с томной ленцой, если прислушаться, в нем можно было различить намек на сильную усталость:

— Хозяину не стоит беспокоиться, этот достопочтенный всегда был против любых извращений в постели. Этот достопочтенный — человек дела и совершенно не заинтересован в праздной болтовне, использовании ядовитых змей и играх в угадайку с завязанными глазами. От моих развлечений вряд ли кто-то умрет.

— …

Праздная болтовня, использование ядовитых змей и игры в угадайку с завязанными глазами… тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о ком он говорит.

В груди Ши Мэя взметнулось пламя гнева. Он шагнул вперед и отдернул полог. В тот момент, когда мягкая, почти женственная красота Ши Минцзина сошлась лицом к лицу с мужественной красотой Тасянь-Цзюня, казалось, в сумраке столкнулись мечи и посыпались искры.

— Ты!.. — так и не договорив, Ши Мэй вдруг умолк.

Он предполагал, что, воссоединившись с Чу Ваньнином после долгой разлуки, оголодавший и томимый страстной жаждой Тасянь-Цзюнь набросится на него и будет заниматься с ним любовью всеми возможными способами.

Однако когда он откинул полог, перед его глазами предстала совсем неожиданная картина.

Он увидел, что Чу Ваньнин все еще погружен в болезненную дрему, а его щеки раскраснелись от сжигающей тело лихорадки. Широко распахнув полы одежды, Тасянь-Цзюнь обнажил большую часть грудной клетки с хорошо развитыми мускулами и гладкой, бледной кожей, чтобы прижать к ней Чу Ваньнина. Лицо его хранило невозмутимое выражение, однако большая рука мерно поглаживала волосы дремлющего в его объятиях мужчины. Весь его вид выражал неприязнь на грани отвращения и одновременно неспособность отпустить.

— Зачем… ты это делаешь? — спросил Ши Мэй.

На лице Тасянь-Цзюня появилось пренебрежительное выражение:

— А сам-то как полагаешь, зачем этот достопочтенный делает это?

— …

«Ох, да ладно, к чему вообще спорить с покойником», — Ши Мэй прикрыл глаза, изо всех сил стараясь подавить в себе новую вспышку злости, но угольки ярости все еще жгли его сердце, так что в итоге он не удержался и с издевкой парировал:

— Кто бы мог подумать, что в столь почтенном возрасте Наступающему на бессмертных Императору Тасянь-Цзюню все еще нужна компания учителя, чтобы отправиться спать. Я вот думаю, если это не из-за боязни темноты, значит ты, должно быть, просто хочешь поскулить в подол отца-наставника.

Нельзя сказать, что слова Ши Мэя не возымели никакого эффекта. Тасянь-Цзюнь тут же угрожающе сощурился и машинально поднял руку, желая оттолкнуть лежащего у него на груди бессознательного Чу Ваньнина или, чтобы выглядеть еще более независимо и внушительно, даже столкнуть его с кровати.

Однако, глядя на приближающегося Ши Мэя, он, в конечном итоге, еще крепче обнял человека в своих объятиях и, взмахнув широким рукавом, прикрыл лицо Чу Ваньнина.

После этого Тасянь-Цзюнь угрюмо взглянул на Ши Мэя:

— Дела этого достопочтенного не имеют к тебе никакого отношения.

Стиснув зубы, Ши Мэй процедил:

— Прекрати огрызаться, должен же быть предел у твоего хамства. Ты что, совсем забыл, кто тебя создал?

— Если великий мастер Ханьлинь открыл свою пасть, чтобы угрожать этому достопочтенному, то лучше бы ему сразу ее захлопнуть, — с холодным сарказмом ответил Тасянь-Цзюнь, — поистине от этого будет куда больше прока.

— Ты!..

Несмотря на свою выдержку, столкнувшись с непрерывными нападками и оскорбительным сарказмом, Ши Мэй не выдержал. Стремительно подняв руку, он ткнул Тасянь-Цзюня в лоб, чтобы направить в его тело свою духовную энергию.

— Сбор души.

Заклинание уже просочилось сквозь зубы и сорвалось с его губ, однако Тасянь-Цзюнь по-прежнему упрямо и зло смотрел на него. Это продолжалось так долго, что Ши Мэй успел почувствовать, как панический страх железными тисками сжал его сердце. В какой-то момент он понял, что еще немного, и этот человек окончательно вырвется из его хватки.

На его лбу выступили мелкие капли пота. Пытаясь сдержать Тасянь-Цзюня он практически полностью исчерпал все имеющиеся внутренние резервы. Наконец, вложив в заклинание почти всю оставшуюся у него духовную силу, он хрипло крикнул:

— Сбор души!

На сей раз Тасянь-Цзюнь слегка покачнулся, после чего его взгляд наконец потерял фокус.

Израсходовав столько духовных сил, Ши Мэй схватился за грудь, которую тут же сдавила тупая ноющая боль, и попытался справиться с головокружением и сбившимся дыханием.

Из-за особенностей телосложения его духовное ядро было слишком слабо развито, а духовные силы очень ограничены. Даже усердно совершенствуя себя при помощи упорных тренировок, в этом плане ему так и не удалось встать в один ряд с прочими заклинателями. В стандартных условиях ему обычно удавалось справиться со всеми вызовами, используя свои невероятные способности целителя, однако когда требовалось использовать духовные силы, его тело просто не выдерживало.

Ши Мэй на несколько секунд закрыл глаза, а потом опять посмотрел на Тасянь-Цзюня:

— Я еще раз спрашиваю: зачем ты только что это делал?

Поскольку сейчас он находился под его полным контролем, Тасянь-Цзюнь бездумно и без особых эмоций ответил ему:

— У него жар и боязнь холода.

— Ну и что с того?

И тогда эта марионетка без души, этот ходячий труп, у которого от прошлой жизни осталось не так много знаний и лишь пара крупинок сознания, безразлично ответил:

— Этот достопочтенный держал его в объятиях, чтобы немного согреть.

— …

Ши Мэй очень долго в упор смотрел на Тасянь-Цзюня.

— Согреть? — его бледные губы дрогнули. Неожиданно он громко рассмеялся, хотя в глубине персиковых глаз не появилось и намека на улыбку. — Мо Жань, ты совсем обезумел? Для начала проверь температуру своего тела… ты что, совсем не понимаешь, что из себя представляешь? Ты же холоднее ледяной глыбы. Ты уже давно мертв. У тебя нет сердца, твои легкие не дышат и тепла в твоем теле тоже нет. Твое тело окоченело от холода и при этом ты все еще стремишься согреть его?

В пустых черных зрачках Тасянь-Цзюня на мгновение промелькнула боль, однако, это выражение было мимолетным, ведь, в конце концов, он и правда был всего лишь бесчувственным трупом.

— Встань, — сказал Ши Мэй.

Даже получив прямой приказ, Тасянь-Цзюнь не спешил подниматься. Нахмурив черные брови, он, казалось, собрал всю волю, чтобы противостоять Ши Мэю.

— Встать, я сказал!

Произнесенный столь жестким тоном, этот усиленный приказ все же смог заставить Тасянь-Цзюня повиноваться.

Император медленно поднялся с кровати. Полы его одежды были по-прежнему широко распахнуты, и тепло от Чу Ваньнина все еще оставалось на его груди, которая уже давно не поднималась и не опускалась.

— Пошел вон, — мрачно приказал Ши Мэй.

Тасянь-Цзюнь очень медленно и неохотно сделал несколько шагов, но потом вдруг снова замер на месте и тихо сказал:

— Есть.

— …Что?

— Есть, — словно впав в ступор, повторил Тасянь-Цзюнь.

Ничего не понимая, Ши Мэй переспросил:

— Что есть?

— Тепло, — этот мужчина медленно поднял руку и погладил себя по груди ровно в том месте, где на его коже все еще оставалось тепло от тела Чу Ваньнина. — Вот здесь горячо.

В этот момент Ши Мэю показалось, что в него воткнули иглу. Он буквально взвился от ярости. Ничто в это мире не бесило его больше, чем его собственная марионетка, которая перестала быть послушной.

— Пошел вон, я сказал! — заорал он.

Тасянь-Цзюнь опять сделал пару шагов, однако, на этот раз это действительно было всего лишь два шага. Его лицо вдруг исказилось от мучительной боли.

— Не…. — он схватился за голову. От напряжения у него вздулись вены на руках, все тело задрожало, а из горла вырывался хриплый стон, — достопочтенный… не хочет… как можно… как можно так… как…

Он закрыл глаза. Его воля то прогибалась, то упрямо наступала, память то прояснялась, то затуманивалась вновь. Он боролся изо всех сил. Все спуталось. Взлеты и падения, невзгоды и испытания двух его жизней.

— Как.. ты… смеешь!.. — после этих слов он замолк и замер. Бившая его тело дрожь внезапно прекратилась.

Ши Мэй застонал и прижал руку к груди... В этот момент, вырвавшись из-под его контроля, Тасянь-Цзюнь нанес ему ответный удар, безжалостно и с лихвой вернув ему влитую в него духовную силу. Ши Мэй пошатнулся и отступил на шаг назад. Практически сразу вслед за этим, он увидел как Тасянь-Цзюнь открыл глаза. Кровавая дымка в его зрачках рассеялась, словно туман.

— …

Хищные черные глаза больше не были затуманены, и теперь в этих холодных омутах ясно отражалось его собственное лицо.

Ши Мэй побледнел и пробормотал себе под нос:

— И правда, ты восстанавливаешься все быстрее и быстрее.

Тасянь-Цзюнь не издал ни звука. Из вспыхнувших на дне его глаз искр стал разгораться свет. Едва придя в себя, он поднял руку, призывая Бугуй.

Ши Мэй слегка приподнял подбородок. Его взгляд скользнул вверх от рукоятки меча на лицо Мо Жаня, напоминающее сейчас оскаленную морду леопарда.

— Что? Злишься? Хочешь убить меня?

Не отражающее свет черное лезвие рассекло воздух, и в мгновение ока зависло над белоснежной шеей Ши Мэя. Занесенный меч безжалостно порезал нежную кожу и на ней тут же появилась налившаяся кровью алая полоса.

Ши Мэй не дрогнул и не отступил.

— Ваше величество Бессмертный Император, — с холодной усмешкой произнес он, — твоя способность двигаться и просто существовать полностью зависит от поддержки моей духовной силы. Если убьешь меня, тоже простишься с жизнью. Уж эту малость ты не можешь не понимать.

— …

— С точки зрения реальной силы, я действительно не могу победить тебя, — продолжил Ши Мэй, — однако тебе все же стоит подумать как следует и решить для себя, ты хочешь окончательно умереть или продолжать существовать в этом мире.

Твердо державшая меч рука Тасянь-Цзюня не дрогнула, однако несколько секунд спустя он отдернул руку, отозвал Бугуй и отвернулся.

Увидев, что он убрал меч, Ши Мэй поднял руку и нарочито медленно коснулся кровоточащей полосы на своей шее, после чего сказал:

— К счастью, ты не настолько глуп.

— …

— В будущем не ори чуть что, что убьешь меня. На самом деле ты ведь прекрасно понимаешь, насколько мы с тобой неразрывно связаны, — бросив насмешливый взгляд на Тасянь-Цзюня, Ши Мэй продолжил. — сейчас ты словно покрытый ржавчиной меч, и я собираюсь тебя восстановить и очистить, чтобы ты стал таким же хорошим оружием, каким был прежде. Мне ведь все еще очень нужно, чтобы ты оставался моим смертоносным клинком. Что же касается тебя, то, боюсь, после восстановления ты рассчитываешь не только окончательно освободиться от моего контроля, но и забрать мою голову.

Тасянь-Цзюнь закатил свои черные глаза, прежде чем повернуть голову и холодно взглянуть на него.

— Все эти годы в другом мире ты продолжал работать на меня. Щель во Вратах Жизни и Смерти была слишком узкой, чтобы мог пройти человек, поэтому обычно я пересылал тебе инструкции с почтовым голубем. Однако иногда мы также общались, используя соединяющего наши сердца паразита. Так что, конечно, я знаю, о чем ты думаешь, и незачем так изумляться.

Тасянь-Цзюнь наконец открыл рот и холодно сказал:

— По-моему ты недалек от слепоты. Какой из твоих глаз увидел, что этот достопочтенный изумился?

Ши Мэй поджал губы, выражение его лица стало еще более угрюмым.

— Ладно, раз уж теперь ты понимаешь всю личную выгоду и возможные потери от этого дела, то должен какое-то время сдерживать себя. Давай работать вместе. В тот день, когда мы общими усилиями покончим с этим, тогда и посмотрим сможешь ли ты вырваться из-под контроля и убить меня, или все-таки я смогу обрести послушное моей воле непобедимое смертоносное оружие.

— Поживем — увидим, — ответил Тасянь-Цзюнь.

Ши Мэй собирался добавить еще что-то, но в этот момент лежащий на кровати Чу Ваньнин издал тихий глухой стон. Это был лишь еле слышный звук, такой же мимолетный, как цветение «царицы ночи» эпифиллума, однако только что ожесточенно спорившие мужчины[3] тут же повернули головы в одну сторону.

[3] 唇枪舌剑 chúnqiāng shéjiàn чуньцян шэцзянь «губы — копья, а язык — меч» — обр. в знач.: ожесточенный спор, горячая полемика.

— Ваньнин?

— Учитель…

— … — мужчины, которые некогда были учениками одного учителя, посмотрели друг на друга. Тасянь-Цзюнь стал еще мрачнее, но не проронил ни слова. Вскоре его взгляд переместился с Ши Мэя на все еще пребывавшего в забытьи Чу Ваньнина.

После паузы он нарочито безразличным тоном произнес:

— Этого человека уже несколько дней изводит лихорадка. Не заметно, чтобы ему становилось легче. Если так дальше пойдет, возможно ли, что он…

На этом месте его речь прервалась, и дальше он продолжать не стал. Наступающий на бессмертных Император, косивший людей, как траву, осекся на том самом слове. Его длинные ресницы затрепетали, и он закрыл глаза.

В отличии от него Ши Мэй не придал этому слову никакого особого значения:

— И что же ты хотел спросить? Возможно ли, что он умрет?

Может, это была лишь иллюзия, но и без того мертвенно-бледное лицо Тасянь-Цзюня стало белее листа бумаги. Он хмуро поджал губы. Казалось, этот человек теперь так истово ненавидит слово «умрет», что решительно отказывается его произносить.

— Это возможно? — наконец спросил он.

— Конечно, он не умрет. Не стоит так недооценивать уважаемого Бессмертного Бэйдоу. Однако, как тебе наглости хватает спрашивать об этом у меня? — Ши Мэй саркастично приподнял брови. — Из-за чего, по-твоему, его так лихорадит? Не потому ли, что ты повел себя как дикий зверь и так безжалостно обошелся с ним.

Выражение лица Тасянь-Цзюня еще сильнее потемнело, отразив крайнюю степень его недовольства.

— Тот он — это не я, — мрачно ответил он, — не равняй меня с этим отбросом.

Услышав его ответ, Ши Мэй смерил его с ног до головы насмешливым взглядом, прежде чем наконец сказал:

— Прекрасно, я тоже считаю его отбросом. Тебе прекрасно известно, что я приложил немало усилий для создания огромного разлома, ведущего в это пространство-время, и привел тебя сюда, чтобы ты заставил это ничтожество навсегда исчезнуть, а сам смог вновь подняться на вершину мира… Ваше величество, — поразмыслив, он решил, что сейчас лучше будет именно так обратиться к Тасянь-Цзюню, — осталось совсем немного, и наши цели будут достигнуты. Вы ведь тоже желаете вновь обрести полную силу и почувствовать прилив сил и клокочущий огонь духовной мощи, что вдохнет в вас живое духовное ядро?

— …

Подобно охотящейся змее, Ши Мэй, высунув чарующе алый кончик языка, принялся умело обольщать и соблазнять его разум.

Он уже поймал это страстное желание во взгляде Тасянь-Цзюня, поэтому его сердце успокоилось, а лицо озарила улыбка. У него в голове созрел идеальный план[4], и он был полон решимости воплотить его в жизнь и победить.

[4] 成竹在胸 chéngzhú zàixiōng «с готовым бамбуком в душе (в уме) [прежде, чем нарисовать его]» — обр. в знач.: иметь ясное представление о способе решения задачи, иметь готовый план в голове.

— Если желаете полностью восстановить былую мощь, тогда будьте послушны, — его белоснежные зубы были покрыты ядом соблазна, а глаза ярко сияли от предвкушения, — будьте послушны и тогда мы сможем легко решить все проблемы и уладить наши дела.

Помолчав, Тасянь-Цзюнь, с досадой бросил:

— Оставим этот разговор на потом, — он указал на Чу Ваньнина, — поговорим об этом.

— Что до него, ничего страшного не случилось. Просто слияние душ стало слишком большим потрясением для его телесной оболочки, только и всего, — без особых эмоций констатировал Ши Мэй. — Нечего тут обсуждать. Но если действительно желаете, чтобы ему полегчало, будет лучше, если вы прямо сейчас выйдете.

Во взгляде Тасянь-Цзюня тут же появилась настороженность:

— Что ты хочешь сделать?

Натянуто улыбнувшись, Ши Мэй ответил:

— Хочу исцелить его.

— Этот достопочтенный также желает присутствовать при этом.

— Ну уж нет, так не пойдет, — ответил Ши Мэй, — искусство врачевания великого мастера Ханьлиня не для посторонних глаз.

— …

Видя, что Тасянь-Цзюнь не собирается уходить, Ши Мэй сказал:

— Ладно, можете не уходить. Тогда уйду я, а вы оставайтесь. Все-таки вы же у нас Божественный Император, чьи непревзойденные способности и умения выше воли небес, так что, несомненно, сможете хорошо позаботиться о нем.

После этих слов Тасянь-Цзюнь совсем сник.

Его духовная сущность была очень напористой и кровожадной. Лучше всего она подходила для совершенствования по пути насилия, но для врачевания совершенно не годилась. В прошлой жизни в его дворце было много людей и не было недостатка в целителях, поэтому он никогда не уделял достаточно времени изучению этого искусства.

К этому времени Ши Мэй полностью восстановил самообладание и теперь, внутренне посмеиваясь, с улыбкой смотрел на него.

У Тасянь-Цзюня улыбающееся лицо Ши Мэя явно вызывало отторжение на грани тошноты, поэтому, не желая больше видеть его, он поспешил отвернуться. Через некоторое время император неохотно процедил сквозь зубы:

— Ладно. Этот достопочтенный выйдет, а ты исцелишь его, — помолчав, он злобно добавил, — однако этот достопочтенный будет стоять прямо за этой дверью, и если ты посмеешь…

Прежде, чем он продолжил, на его лице появилось холодное выражение, способное заморозить человека до смерти.

— Если ты посмеешь хоть что-то сотворить с ним, этот достопочтенный немедленно приберет твою собачью жизнь.

Впрочем, эта угроза не произвела большого впечатления на Ши Мэя. Он опять улыбнулся и взмахом руки попросил Тасянь-Цзюня пройти на выход.

Тасянь-Цзюнь неохотно подошел к дверям, но перед тем как выйти, еще какое-то время с хмурым выражением на лице мялся в дверном проеме. Глядя на медленно закрывающуюся каменную дверь, Ши Мэй несколько секунд стоял посреди наконец-то погрузившейся в тишину тайной комнаты. Выждав, пока дверь окончательно закроется, он повернулся и пошел в направлении лежащего на кровати человека в белых одеждах.

Язвительная улыбка сползла с лица Ши Мэя, сменившись на очень спокойное и в то же время совершенно безумное выражение.

— Учитель, — тихо прошептал он.

Медленно, шаг за шагом, он подходил к нему все ближе.

Теперь, когда Чу Ваньнин наконец-то был в его руках, что ему стоящий за дверью Наступающий на бессмертных Император? У него припасено множество способов сделать так, чтобы Чу Ваньнин не издал ни звука.

Пока император смертного мира не вошел сюда, как бы ни бушевал и ни злился, он совершенно бессилен перед ним. Если ему нужно найти виноватого, то пусть винит себя за собственную бездарность и излишнюю доверчивость, из-за которых ему пришлось сдаться и уйти, оставив своего возлюбленного в змеином логове наедине с Ханьлинем.

Тонкие белые пальцы отодвинули полог, и Ши Мэй почти нежно и очень жадно уставился на сгорающего в лихорадке человека на кровати:

— На этот раз нас больше никто не побеспокоит.

Он медленно сел и, протянув руку, погладил Чу Ваньнина по щеке.

— Ну же, наложница Чу, позволь мне, пока твой супруг караулит за этой каменной стеной, хорошенько обучить и объездить тебя, да?

Глава 267 - Цитадель Тяньинь. Золотой дракон обвивает колонну

Для начала Ши Мэй скормил Чу Ваньнину исцеляющую пилюлю. После этого он склонился над ним и запустил похожие на десять змей-обольстительниц тонкие белые пальцы в черные волосы. Притянув к себе голову Чу Ваньнина, он прикоснулся лбом к его затылку.

— Сон Чжуан Чжоу[1], воплощением бабочки, этот сон с тобой всю ночь, от заката до рассвета и навсегда…

[1] 庄周梦 zhuāng zhōu mèng чжуан чжоу мэн «сон Чжуан Чжоу» — сомнение, что есть сон, а что реальность. Однажды китайскому философу Чжуан Чжоу (IV век до н. э.) приснился сон, в котором он увидел себя бабочкой. После пробуждения он начал размышлять, а не является ли он сам бабочкой, которой снится, что он Чжуан Чжоу, или все же наоборот.

С уст легко лились слова хорошо знакомого заклинания, которое он читал нараспев, однако вдруг его бормотание прекратилось.

Изначально в его планы входило при помощи магии стереть некоторые воспоминания Чу Ваньнина. Это было одно из лучших его заклинаний, и он уже успел отработать его на Мо Жане. Однако, вероятно из-за того, что части духовной сущности Чу Ваньнина сейчас пребывали в хаосе, а память находилась в фазе восстановления, он столкнулся с сильнейшим сопротивлением любому внешнему воздействию и понял, что сейчас этот трюк с Чу Ваньнином не сработает.

— И правда беда, хлопотное будет дело, — со вздохом сказал Ши Мэй и закрыл глаза. Когда же он открыл их вновь… зрачки персиковых глаз оказались окружены кольцами неестественно яркого света. Этими странными глазами он уставился на Чу Ваньнина и снова забормотал, — сон Чжуан Чжоу, воплощением бабочки, этот сон с тобой всю ночь, от заката до рассвета и навсегда, вчерашний день подобен потоку проточной воды, давно испитой на этой горе…

На этот раз ему удалось достигнуть некоторого успеха, однако результат все еще был далек от идеала.

Скорее уж его заклинание было подобно рухнувшей в пруд каменной глыбе: хотя ему удалось поднять тысячи волн, вскоре все вернется в прежнее состояние.

Впрочем, сейчас это не имело большого значения, вполне достаточно, если Чу Ваньнин просто на какое-то время потеряет память. Ведь Ши Мэю так хотелось погрузиться вместе с ним в море страстей, а в голове вечно были мысли о противодействии убийствам и коварным замыслам. Такого рода вещи могли сильно отбить аппетит.

— Учитель, ты спишь так долго, пора бы уже проснуться.

Этот тихий оклик был подобен яду магии обольщения. Спустя какое-то время ресницы Чу Ваньнина дрогнули, и он медленно открыл глаза.

Из-за заклинания Ши Минцзина его сознание затуманилось, и сейчас все его воспоминания заканчивались сразу после смерти Ши Мэя в прошлой жизни.

Некогда Чу Ваньнина слишком глубоко ранила потеря Мо Жанем любви всей его жизни, и он подсознательно не отпускал мысль о том, как было бы хорошо, будь у него возможность это изменить. Возможно поэтому его сознание сразу вернулось именно в эту точку времени.

Вот только… баланс трех разумных душ и шести животных составляющих его духовного сознания и без того был невероятно хрупким и уязвимым, а теперь Чу Ваньнин нес в себе воспоминания из обеих жизней, поэтому, несмотря на использованное Ши Мэем заклинание, в его голове сейчас царил полный хаос, и все происходило словно во сне. Сейчас его воспоминания так перепутались, что он не мог отличить сон от яви.

— Ши Минцзин?

— Да, — голос Ши Мэя был очень ласковым, но за этой нежностью скрывались до поры подавленные извращенные чувства, — это я.

Чу Ваньнин казался очень усталым. Из-за изматывающей тело лихорадки он чувствовал себя совсем больным, поэтому, едва слышно простонав что-то в ответ, тут же обессиленно закрыл глаза.

Ши Мэй знал, что ему просто нужно время, чтобы прийти в себя, поэтому он тоже никуда не торопился, спокойно сидел рядом и ждал.

Спустя какое-то время, он услышал, как лежащий с закрытыми глазами Чу Ваньнин тихо выдохнул:

— Боюсь, что я просто вижу сон… так хорошо, что ты до сих пор жив.

Даже зная, что его воспоминания остановились на моменте случившегося в прошлой жизни Небесного Раскола, Ши Мэй никак не предполагал, что Чу Ваньнин будет так остро переживать его смерть. Сердце Ши Мэя дрогнуло. Кто бы мог подумать, что спустя столько лет в нем все еще жило это непонятное, но такое терпкое чувство.

— Ты сожалел о моей смерти?

— Ты еще так молод… столько людей любили тебя… — тихо сказал Чу Ваньнин. — Это не ты должен был умереть. Прости…

— …

— Хорошо, если бы это был я. По крайней мере, никто бы особо не горевал.

Ощущаясь все более остро и терпко, то запертое внутри тайное чувство заставило вновь забиться его мертвое сердце. Это чувство родилось в нем когда он однажды возвращался домой вместе с Чу Ваньнином под одним зонтом. После стольких лет, посвященных коварным планам и грандиозным замыслам, окружающие его люди умерли и рассеялись. Он жил в тени и одиночестве, словно впав в спячку, и привык считать себя бесчувственным камнем. Впоследствии он и сам в это поверил, и только сегодня снова по-настоящему ясно ощутил, что у него все еще есть живое сердце.

Это было что-то такое кисло-сладкое и мучительно-зудящее.

Ши Мэй прекрасно знал, что не должен позволять себе такие эмоции, что этот едкий дождь разъест камень, а проросший из грязи мягкий мох разрушит его и заставит развалиться на части. Однако когда он, не сдержавшись, схватил Чу Ваньнина за руку, его сердце сорвалось на бешеный бег.

Он открыл рот, но горло пересохло и пришлось сглотнуть несколько раз, прежде чем он смог снова спросить:

— А ты? После моей смерти, ты горевал?

— …

— Горевал ли ты обо мне?

Прекрасные раскосые глаза Чу Ваньнина были полуоткрыты. Под укрывшими их похожими на весенний ивовый пух длинными густыми ресницами пряталось слишком много тайных мыслей и переживаний. Ши Мэй попытался заглянуть в них, чтобы уловить хоть какой-то намек на искреннюю и неприкрытую эмоцию.

Но его не было.

Так же, как вода сама по себе является водой, а зерно пшеницы само по себе является пшеничным зерном, чувство может быть выражено только в том случае, если оно на самом деле живет внутри человека.

Но, к сожалению, человеческие переживания не состоят из одного единственного чувства или эмоции. Смерть Ши Мэя сильно повлияла на Чу Ваньнина, заставив его испытать скорбь, душевные терзания и угрызения совести, а впоследствии раскаяние и сожаление. Множество переживаний, смешанных вместе, словно пшеничное зерно с водой, слишком долго пролежали в амбаре его памяти и в итоге перебродили и изменились, став чем-то совершенно иным.

Глубоко одержимый своей навязчивой идеей, Ши Мэй продолжал упорно настаивать:

— Учитель, если бы у тебя появился шанс все изменить, возможно ли, что ты повел бы себя так же, как тогда, когда хотел спасти его… ты бы отдал свою жизнь, чтобы спасти меня?

В глазах Чу Ваньнина была лишь серая, как пелена дождя, пустота.

— Возможно ли это?

— Ши Минцзин… — он успел произнести лишь эти два слова, как вдруг его рот грубо смяли чужие губы.

После столь долгого ожидания ответа, в тот момент, когда он действительно почти прозвучал, Ши Мэй испугался и не захотел слышать его.

Должно быть, в тот момент он подумал, что и сам уже знает ответ.

В груди бушевали обида и негодование. Он почти мстительно целовал мужчину на кровати, жадно всасывая его губы. Сначала Чу Ваньнин никак не реагировал, и только когда язык Ши Мэя попытался раздвинуть ему зубы, чтобы пробраться внутрь его рта, он, словно очнувшись ото сна, широко распахнул глаза.

— М-м!..

— Тсс, молчи, — часто и тяжело дыша, Ши Мэй надавил Чу Ваньнину на горло, наложив на него заклинание молчания. — Этому заклинанию когда-то ты сам нас обучил. Тогда ты сказал, что оно поможет нам не выдать себя в случае опасности. Мог ли ты подумать, что однажды я использую его подобным образом?

Он полностью проигнорировал растерянность и негодование в глазах Чу Ваньнина. Собственная ревность и страстная жажда почти лишили его разума и самообладания:

— Учитель, ты знаешь? Целых две жизни. Не жалея сил, я обдумывал каждый шаг и не прожил ни одного спокойного и безмятежного дня.

Он быстро связал ноги Чу Ваньнина и привязал его руки к изголовью кровати. Проделывая это, он продолжал цедить сквозь зубы:

— Я и правда ненормальный и то, что я собираюсь сделать, не позволит мне снова считаться нормальным человеком, но что с того?! Если уж этот марионеточный Наступающий на бессмертных Император может делать все, что заблагорассудится, с какой стати я должен осторожничать?

Произнося эти слова, Ши Мэй наблюдал, как под его телом из последних сил яростно борется Чу Ваньнин. Сам он в этот момент чувствовал сильнейшую душевную боль и одновременно с этим испытывал невероятное удовольствие.

— Теперь мне кажется, я смог это понять. Природа человека такова, что, даже добившись цели, он будет разочарован, именно потому нужно получать удовольствие здесь и сейчас… Учитель, — он выпрямился и с некоторой излишней поспешностью начал снимать одежду с Чу Ваньнина, — нелегко было зайти так далеко, поэтому я просто обязан тоже попробовать тебя на вкус. Давай будем считать это наградой твоему ученику, да?

У тяжелобольного человека было недостаточно сил для сопротивления, и Ши Мэй с легкостью его раздел. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи. Тусклый свет лампы выхватил из сумрака угловатые линии крепкого, хорошо развитого истинно мужского тела. На упругой коже виднелись сине-зеленые и фиолетовые синяки и засосы — следы страсти, не так давно оставленные на нем Мо Жанем.

Глаза Ши Мэя потемнели, когда он тихо пробормотал себе под нос:

— Надо же, он и правда слишком жесток.

Сказав это, он ухватил Чу Ваньнина за подбородок, чтобы приподнять его голову и заглянуть ему в глаза.

Раскосые глаза феникса сейчас казались подернутыми туманной дымкой. Похоже Чу Ваньнин почти не различал сон и явь и, вероятно, ему казалось, что сцена, разворачивающаяся перед его глазами, настолько абсурдна, что просто не может быть правдой. Однако при всей нереальности происходящего, тактильно все ощущалось слишком уж реально для иллюзии.

В сочетании с путаницей из воспоминаний двух прошлых жизней, это привело к тому, что даже при всем желании Чу Ваньнину было очень нелегко сразу выдать хоть какую-то адекватную реакцию на происходящее.

— Я не такой, как он, — Ши Мэй какое-то время смотрел на Чу Ваньнина. Выражение его глаз постепенно смягчилось и стало почти нежным, вот только было в этой нежности что-то слишком неправильное. — Он понятия не имеет, как нужно обращаться с тобой в постели. Попробуешь со мной и сразу поймешь, что в этом плане он вообще ничто, — сказав это, Ши Мэй начал раздеваться.

Он только что купался, и на его теле было лишь легкое одеяние, которое легко соскользнуло с него, обнажив стройное тело, гладкое и нежное, словно лучший нефрит с горы Куньшань.

— Учитель… — пробормотал он, напористо прижимаясь к нему всем телом.

Было это во сне или наяву, для Чу Ваньнина все происходящее казалось настолько нестерпимо омерзительным, что его тело прошила дрожь отвращения, а лицо еще больше побледнело.

— Твое тело такое горячее.

— …

Было понятно, что если бы наложенное на Чу Ваньнина заклинание молчания ослабло хоть на миг, этот мужчина, вероятно, тут же разразился бы гневной бранью или просто задохнулся от злости. Однако Ши Мэй, все же не смог сдержаться и, нежно поглаживая его тело, пробормотал:

— Внутри ты будешь еще горячее?

— Ши… Минцзин! — услышав этот крик, Ши Мэй от неожиданности даже оцепенел.

— Сам освободился от заклинания молчания? — он поднял глаза и уставился на лицо Чу Ваньнина. — Ты и правда такой…

Губы Чу Ваньнина дрожали, зубы выбивали дробь, откашлявшись кровью, он хрипло произнес:

— Совсем обнаглел! Пошел вон отсюда!

Ши Мэй молчал и, чуть склонив голову, смотрел на лежавшего под ним мужчину.

Был ли этот человек слишком озлобленным? Слишком упрямым? Или он просто не мог примириться со своей судьбой и признать поражение?

Так много слов вертелось на языке, но, когда они почти доходили до губ, удивительное дело, но он просто не знал, что сказать.

В конце концов, Ши Мэй просто улыбнулся, а когда Чу Ваньнин собрался вновь разразиться гневной бранью, он внезапно зажал ему рот рукой и, быстро сдернув с волос ленту, завязал ее между его губами и зубами.

— Раз уж ты способен освободиться от заклинания, у меня нет другого выхода, кроме как связать тебя по-настоящему. Я сожалею, Учитель.

Поймав взгляд в котором ясно читались не только смущение и испуг, но также злость и жгучий стыд, Ши Мэй почувствовал, как от страсти в его жилах вскипает кровь. Наклонившись, он прошептал Чу Ваньнину на ухо:

— Как бы твои громкие стоны ни ласкали мой слух во время нашей любовной игры, приходится напомнить, что тебе нужно кричать немного потише, ведь этот твой император стоит прямо у нас под дверью. Если я позволю ему услышать, что ты такой распутный[2] подо мной, угадай, обрадуется ли он?

[2] 浪 làng лан — волна; водяной вал; волнение; разнузданный, распутный, безудержный.

Пальцы Ши Мэя медленно скользили по телу Чу Ваньнина, задержавшись на каждом синяке и фиолетовом засосе. Пока его руки спускались все ниже, Чу Ваньнин чувствовал лишь, что от невыносимого унижения и позора уже сам готов убить себя.

Его поврежденная память не оставила ему воспоминаний о том, как в прошлой жизни он обнаружил тайное заклятие внутри Мо Жаня, поэтому в данный момент ненавидел и презирал его, но при этом еще больше он ненавидел свое не знающее стыда сердце.

Даже несмотря на то, что после перенесенного унижения он испытывал неприязнь, отвращение и разочарование в отношении Мо Вэйюя, когда тот обнимал его, когда он слышал его тяжелое дыхание и ощущал, как собравшийся на его животе пот капает ему на спину, он терял контроль над собой и чувствовал возбуждение и даже некоторое удовольствие. Доходило до того, что несколько раз во время их особо безумных соитий он даже чувствовал, что втайне и сам страстно жаждет, чтобы Мо Жань не останавливался и вот так, разорвав его тело на части, проник в его душу.

Именно такой неистовый и жесткий[3] секс рождал в нем своего рода иллюзию мира, покоя и безмятежности.

[3] 疾风骤雨 jí fēng zhòu yǔ цзи фэн чжоу юй «силой ветра и неистовством ливня» — быстрый и резкий, неистовый и стремительный, как шторм; обр. напряженная борьба, преодоление трудностей.

Лежа в объятьях Мо Жаня, время от времени он чувствовал: как бы то ни было и что бы ни произошло, этот неутомимо занимающийся с ним любовью мужчина, пожалуй, тоже любит его.

Но с Ши Мэем все было иначе.

Хотя он не мог понять, почему попал в такой странный кошмар, но когда Ши Мэй прикасался к нему, Чу Ваньнин содрогался от ужаса отвращения. Он испытывал лишь злость и негодование и совершенно не в силах был вынести даже мысль о такой связи…

Ему это совсем не нравилось.

По ощущениям тело Ши Мэя было совершенно другим: тоже очень большое и длинное, но слишком гладкое и белое, с мягкими и изящными линиями и изгибами. Оно казалось вырезанным из застывшего бараньего жира, только вместо животного смрада от него шел достаточно приятный и свежий запах.

Это была совсем не та напористость и грубая мужская сила, к которой привык Чу Ваньнин…

Да, со временем он просто привык к телу Мо Жаня. Хотя его кожа тоже была слишком бледной, но под ней струилась дикая и неукротимая кровь безжалостного хищника. Подобный палящему полуденному солнцу чистый мужской аромат этого мужчины был способен расплавить и обжечь его сердце.

Хотя иногда его заглушал запах крови, железа и спермы.

Очень тяжелый и очень холодный.

Однако его крепкая грудь все еще была наполнена жаром.

Чу Ваньнин вдруг широко распахнул глаза. Он изо всех сил продолжал рваться из пут, непрестанно двигая связанными руками. На крепко стянутых веревками запястьях появились кровоточащие полосы, уголки глаз покраснели от невыносимого унижения и стыда, но все его усилия были тщетны, к тому же устланная толстыми звериными шкурами мягкая постель поглощала все звуки.

Какое-то время Ши Мэй с интересом смотрел, как он рвется из пут, словно попавший в капкан дикий зверь, прежде чем со смехом сказал:

— Учитель, к чему вся эта бесполезная трата сил? Неужели так сложно поверить, что я смогу удовлетворить тебя?

С этими словами он приподнял напряженные до предела длинные и стройные ноги Чу Ваньнина, чтобы вклиниться между ними. Его взгляд потемнел от вожделения. Он собирался войти, как до этого бесчисленное количество раз представлял себе в своих самых безумных фантазиях.

Чу Ваньнин закрыл глаза. Его губы уже были искусаны до крови, ногти впились в ладони… Мышцы всего его тела были напряжены, но пугала его совсем не боль, которая придет после вторжения, а неминуемый позор и унижение.

Неважно, происходило ли это в реальности или было ложью, подобное было и правда слишком унизительно.

Если это не по-настоящему, то он стыдился что у него подобные постыдные фантазии. А если это все происходит с ним на самом деле, то ему было стыдно за то, что он такой глупый, раз из трех принятых им учеников двое вынашивали в отношении него такие непростительно греховные мысли.

Он всегда был человеком, который привык в первую очередь размышлять о своих поступках и промахах.

Если страстное влечение Мо Жаня к нему еще можно было списать на испорченность самого Мо Жаня, то что ему думать сейчас, когда к Мо Жаню добавился одержимый тем же Ши Мэй?

Конечно, он не мог не задаться вопросом, а не допустил ли он где-то ошибку как учитель. Иначе почему вместо того, чтобы стать моральным ориентиром и примером для подражания, он пришел к тому, что у его учеников появились подобные греховные намерения, которые они, один за другим, стремились реализовать с ним в кровати.

В конце концов, что он сделал не так, чтобы понести теперь такую кару?

— …

Положение было безвыходным. Напряжение росло. Однако прошло уже много времени, но ничего не происходило.

Чу Ваньнин медленно приоткрыл свои темно-карие глаза и увидел, что Ши Мэй почему-то застыл в той же позе и на том же месте. С его лица полностью сошел румянец возбуждения, и теперь оно стало чернее, чем дно котелка.

Чу Ваньнин не сразу смог понять, почему у Ши Мэя такое странное выражение лица, но когда его взгляд сместился немного ниже, перед ним предстала картина, которая надолго лишила его дара речи…

— …

Что… за хрень?...

Прежняя напряженная атмосфера развеялась начисто. Какое-то время Чу Ваньнин чувствовал себя так, словно его ударило молнией.

Кхе-кхе-кхе, неужели у Ши Мэя эта штука на самом деле золотая? Она правда из золота?

Эта сцена действительно была слишком абсурдной. В конце концов, Чу Ваньнин вышел из ступора и отвернул голову, не желая и дальше пачкать свои глаза.

Однако, мгновение спустя, он решил, что наверное его все же подвело зрение… Разве у нормального человека эта штука может быть такого цвета?

По итогу, сцепив зубы, Чу Ваньнин заставил себя вновь повернуть позеленевшее от отвращения лицо, чтобы взглянуть еще раз.

На этот раз он ясно увидел, что это не причинное место Ши Мэя было золотым, а неизвестно откуда взявшийся золотой демонический дракончик, обвив половой орган Ши Мэя, вцепился в него мертвой хваткой. Высоко вскинув голову, дракон в упор уставился на Ши Минцзина. Маленькие драконьи глазки и большие глаза Ши Мэя яростно и растерянно уставились друг на друга. Было очевидно, что в случае безрассудных действий со стороны Ши Мэя, дракончик тут же напряг бы тело еще сильнее и измельчил его драгоценный орган в порошок.

Чу Ваньнин: — …

Ши Мэй: — …

Маленький демонический дух дракона злобно оскалился и зарычал на так нестандартно усмиренного незадачливого ублюдка:

— У-у-у, фу-у, бля-я-я!..

Если бы не связанные руки, Чу Ваньнин сейчас прикрыл бы ладонью свое лицо: ему и правда не хотелось это видеть.

Молчавший очень долго Ши Мэй, наконец, процедил сквозь зубы:

— Что за дела?!

Как только его голос затих, послышался грохот открывающейся каменной двери. В дверном проеме показалось похожее на темную грозовую тучу зловещее лицо Тасянь-Цзюня, на котором ясно читалась жажда прямо сейчас вырезать целый город.

Войдя в дверь, Тасянь-Цзюнь тут же скрестил на груди руки. Стоило ему окинуть взглядом немую сцену «золотой дракон обвивает нефритовую колонну[4]», и исходившее от него убийственное намерение стало больше похоже на издевку. Бледные губы приоткрылись, и с них слетели холодные, как лед, слова:

[4] 柱 zhù чжу — столб, колонна, ствол, стержень; 玉柱 yùzhù юйчжу «нефритовая (жадеитовая) колонна» — это не только резная (декоративная) колонна, украшавшая дворец (символизирующая торжественность и благоразумие), но и метафора для обозначения мужского полового органа.

От переводчика: Драконий столб - золотой дракон обвивает колонну

— Барышня, пожалуйста, поднимитесь с постели.

Сгорающий от стыда и злости Ши Мэй даже не сразу понял, что он имел в виду, и возмущенно переспросил:

— Какая еще барышня? Кто?

— Ах, прошу прощения, — Тасянь-Цзюнь тщательно осмотрел и всесторонне оценил плотно обмотанный маленьким драконом орган, прежде чем с издевкой продолжил, — оказывается это молодой господин. Просто «господин» такой маленький, что этот достопочтенный его и не сразу разглядел.

Маленький дракончик, взобравшись выше по «столбу», вскинул голову и, топорща усы и бороду, насмешливо ощерился, примкнув к призвавшему его хозяину:

— У-бля-я-я!

Для любого нормального мужчины это было просто запредельное унижение. Несмотря на свою хваленую выдержку и самоконтроль, Ши Мэй не выдержал: все его лицо залилось краской, а на лбу проступили вены. Он оказался совершенно беспомощен. Мало того, что его одежда в полном беспорядке, так его еще и связал непонятно откуда взявшийся демонический дух дракона. Он был ни жив, ни мертв от злости, но ради собственного блага предпочитал молчать.

Тасянь-Цзюнь подошел ближе и, скрестив руки, прислонился к столбику кровати.

— Хуа Биньань, ты действительно полагаешь, если, трахаясь, ты не издашь ни звука, этот достопочтенный не узнает, что ты здесь делаешь? — он прищурил глаза, на его красивом лице отразилось брезгливое презрение.

Глава 268 - Цитадель Тяньинь. Возвращение в Ушань 18+

Предупреждение: 18+ описание секса, сомнительное согласие

Сказав это, Тасянь-Цзюнь пошевелил пальцем, и маленький демонический дух дракона сжал орган Ши Мэя еще туже. Его обычно невозмутимое лицо дрогнуло. Было очевидно, что ему очень больно, но он настолько привык в любой ситуации держать лицо, что даже сейчас изо всех сил старался сохранить достойный вид.

— Мо Жань, ты осмелился следить за мной?

Тасянь-Цзюнь с усмешкой ответил ему:

— Интересно, это ты скажи мне, есть ли что-то в этом мире, что не осмелился бы сделать этот достопочтенный?

— …

— Давайте я вас друг другу представлю: это — отделенный от горы Цзяо дух демонического дракона Ван Ли, который слушает приказы только представителей рода Наньгун, — искоса взглянув на них, Тасянь-Цзюнь продолжил. — Судя по тому, что ты не знаешь меры и даже во владениях этого достопочтенного ведешь себя так несдержанно, наше императорское вечество может посчитать, что тебе и правда жить надоело.

От злости и обиды, которую, очевидно, было не так легко снести, кровь прилила к голове и бешено застучала в висках Ши Мэя, отчего на них вздулись вены. Приходилось признать, что он и правда не подумал, что кровный контракт Наньгунов с горой Цзяо можно использовать подобным образом. Учитывая то, что он был пойман за руку и, можно сказать, связан по рукам и ногам, Ши Минцзин не посмел вести себя слишком нагло и самоуверенно, поэтому просто сказал:

— Убери от меня эту омерзительную тварь[1] и дай мне уйти.

Тасянь-Цзюнь демонстративно уставился на то, что сейчас сжимал дух демонического дракона. Насмотревшись, он с кривой усмешкой сказал:

— Тогда прежде ты должен пообещать, что больше никогда не достанешь при этом достопочтенном свою омерзительную хрень[1].

[1] От переводчика: в обоих случаях использовано 东西 dōngxī дунси — предмет (любой, в т.ч. так довольно часто называют половой член), вещь; нечто; что-то; существо, тварь; бран. дрянь, сволочь, гад.

И без того донельзя рассерженный грубым вмешательством в его интимные дела, Ши Мэй совсем спал с лица, но все же угрюмо спросил:

— Что ты называешь омерзительным?

— То, что сейчас связано.

Чу Ваньнин: — …

Взглянув на связанного Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь нахмурился и изменил формулировку:

— То, на чем сейчас нет одежды.

Чу Ваньнин: — …

Все это звучало как-то уж слишком двусмысленно, поэтому Тасянь-Цзюнь, помахав рукой, пояснил специально для Чу Ваньнина:

— Этот достопочтенный не о тебе говорит.

— Мо Жань, ты и правда просто смешон, — не преминул вставить свои пять медяков Ши Мэй. После этого, сохраняя видимость хладнокровия, он накинул на плечи свой легкий банный халат и, подняв глаза на Мо Жаня, сказал:

— Ладно, теперь ты можешь убрать его с меня?

— Не так быстро, сначала выйди из комнаты и отойди подальше. Как дойдешь до заднего склона, заклинание само спадет, — с ленцой протянул Тасянь-Цзюнь. — Однако вынужден напомнить, что если в будущем у тебя хватит смелости вновь приставать к человеку достопочтенного… этот дух уже хорошо знает твой запах, и даже если ты будешь находиться за пределами горы Цзяо, он сможет догнать тебя и удавить.

Считают, бессовестные люди непобедимы, что уж говорить о Тасянь-Цзюне, который по части бесстыдства достиг недосягаемых высот[2] и уже давно не имел себе в этом равных.

[2] 高处不胜寒 gāochù bù shèng hán «на высоте не перенести мороз» — обр. люди, достигшие высочайшего уровня, страдают от одиночества.

После того, как Ши Мэй в ярости выскочил вон, в комнате снова остались лишь двое: почитаемый Божественный Император и уважаемый Бессмертный Бэйдоу.

Тасянь-Цзюнь подошел, протянул руку… и увидел глаза Чу Ваньнина, которые были колючими и враждебными, но еще и немного влажными. Похоже то, как резко император потянулся к нему, напомнило Чу Ваньнину годы заключения и издевательств, поэтому он почти мгновенно напрягся.

Тасянь-Цзюнь про себя печально вздохнул. На самом деле он сам не мог понять, почему его сердце вдруг стало таким мягким, но в итоге всего лишь коснулся лба Чу Ваньнина.

— Не такой горячий, как раньше, — без всяких эмоций констатировал Тасянь-Цзюнь. — Как человек — он полный отброс, но лекарства у него в самом деле хорошие, — помолчав, он все так же холодно добавил, — больше не допущу, чтобы эта мерзкая тварь позорила тебя. Ты — человек этого достопочтенного, и никому не дозволено донимать тебя. Положись на меня и больше не переживай об этом.

Тогда еще император не знал, что Ши Мэй стер часть памяти Чу Ваньнина, и тот временно вернулся в определенный момент их прошлой жизни. Из-за этого же ему было неизвестно, насколько сильно его слова потрясли Чу Ваньнина.

Ведь Мо Жань при нем назвал Ши Мея мерзкой тварью…

Тасянь-Цзюнь не обратил внимания на выражение лица Чу Ваньнина, на самом деле, он вообще избегал прямо смотреть на него. Зная себя, он прекрасно понимал, что если взглянет на эту эротичную картину еще раз, то, возможно, просто потеряет контроль над собой. А учитывая текущее состояние Чу Ваньнина, тому будет крайне сложно снова выдержать подобное обращение.

Если бы это случилось в прошлом, Тасянь-Цзюнь, вероятно, не был бы таким жалостливым, но он слишком долго был один в другом мире, где ему приходилось влачить одинокое существование в качестве ходячего трупа без возможности жить и без права умереть.

Когда он снова увидел Чу Ваньнина, казалось, его ледяное сердце наполнилось неясным ощущением тепла. Именно это приятное чувство удерживало его от того, чтобы быть таким же вспыльчивым и раздраженным, как раньше.

Он развязал веревки на запястьях Чу Ваньнина и, увидев ярко-алые полосы, непроизвольно начал их поглаживать, чтобы разогнать кровь и успокоить боль. Впрочем, быстро осознав, что делает, он тотчас же это прекратил.

Он и правда не мог понять, что с ним происходит.

Через какое-то время спутывающее память заклинание Ши Мэя начало ослабевать. Выражение глаз Чу Ваньнина стало рассеянным. Все еще находясь под властью причудливой иллюзии, он, побледнев от нестерпимой головной боли, тихо пробормотал:

— Мо Жань…

— …

— Он вернулся.

Сейчас было в общем-то не важно, очнулся он или до сих пор спит и грезит, ведь его многолетнее заветное желание, наконец, сбылось.

Почти лишившись голоса, Чу Ваньнин прохрипел:

— Поэтому… не надо больше ненависти.

Он видел, что Тасянь-Цзюнь смотрит на него. Вероятно, решив, что этот сон сейчас закончится, Чу Ваньнин закрыл глаза и, вытянув руку с красным следом от веревки, погладил Тасянь-Цзюня по щеке:

— Поверни назад, одумайся.

Казалось в самой глубине сердца что-то обрушилось. Тасянь-Цзюнь, не моргая, уставился на него. Словно тончайшая туманная дымка, растерянность и смятение накрыли его лицо.

Чу Ваньнин нахмурился:

— Не иди по этому пути, вернись… — у него перехватывало дыхание, — не иди дальше, — обхватив руками лицо Тасянь-Цзюня, он то всплывал, то опять погружался вновь в реку памяти двух прожитых жизней. Уважаемый Бессмертный Бэйдоу вглядывался в лицо давно уже умершего и превратившегося в оживший труп Наступающего на бессмертных Императора и понимал: обе их жизни минули, и обе разрушены. Голос Чу Ваньнина звучал надтреснуто и глухо. — Мо Жань, почему твое лицо такое холодное?..

«Оно холодное словно лед. Если бы это было возможно, я хотел бы стать большой восковой свечой, что самой долгой и холодной зимней ночью на развилке дороги ждет твоего возвращения. Я готов сжечь свою жизнь, чтобы осветить тебе путь домой. Но почему ты такой холодный…

Я не знаю, как долго еще смогу гореть, но что, если у меня иссякнут силы, и я выгорю дотла? Если я погасну, а ты все также будешь брести в этом беспросветном мраке, отказываясь вспомнить прошлое и повернуть назад? Что же делать тогда?»

Пальцы Чу Ваньнина едва заметно задрожали. Он закрыл глаза.

Чу Ваньнин всю жизнь был одинок, ни родных, ни друзей, и не боялся уйти. Но все же почему-то он чувствовал безмерную вину при одной только мысли о том, что, возможно, ему не удастся согреть и без того застывшее сердце Мо Жаня, даже если он сожжет себя дотла, отдав ему весь жар своей жизни. Его не оставляла мысль, что если он погаснет, а этот юноша в один прекрасный день захочет повернуть назад, то без его путеводного света он не сможет отыскать дороги. Поэтому Чу Ваньнин считал своим долгом продолжать жить дальше.

Еще один день уже хорошо. Может быть уже завтра лед растает. Этот мужчина повернет назад и, следуя за тусклым огоньком, что сияет вдали, сможет найти дорогу из беспроглядного мрака бесконечной ночи.

В следующие несколько дней из-за остаточного влияния заклинания Ши Мэя, которое наложилось на волнение, вызванное слиянием воспоминаний двух жизней, Чу Ваньнин больше спал, чем бодрствовал. Всякий раз, когда он просыпался, его разум пребывал в смятении из-за того, что все, что он знал и помнил было слишком фрагментированным и неполным.

После того, как Тасянь-Цзюнь сообразил в чем дело, он быстро смекнул, что какое-то время можно не волноваться: раз теперь в голове Чу Ваньнина сплошная каша, его легко будет обмануть, и даже если накануне его жестоко обидеть или унизить, открыв глаза на следующий день, он вряд ли сможет вспомнить, что произошло вчера. Кроме того, из-за поврежденной памяти Чу Ваньнин искренне верил, что все это ему только снится, поэтому он был менее осторожен, чем обычно…

Большой белый котяра, который то и дело норовит ухватить тебя острыми когтями и зубами, конечно, очень занимателен, но, похожий на большой пельмень, свернувшийся в клубок, сладко спящий белоснежный котик и правда был довольно приятным и редким зрелищем. Стоило признать, что с этим делом Хуа Биньань справился весьма неплохо.

— Сегодня ты вспомнил что-то еще? — теперь каждое их утро начиналось с того, что он задавал этот вопрос только что проснувшемуся Чу Ваньнину.

Зачастую Чу Ваньнин, нахмурившись, отвечал:

— Что?

С редкостным терпением Тасянь-Цзюнь каждый раз отвечал:

— Твои воспоминания по-прежнему заканчиваются сразу после нашей свадьбы в прошлой жизни или теперь уже на другой дате?

Чаще всего после этого он имел удовольствие полюбоваться на смущенное лицо Чу Ваньнина и слышал один и тот же тихий ответ:

— Мо Вэйюй, ты опять сходишь с ума?

Не слишком приятные речи, и в прошлой жизни за подобное он непременно дал бы ему пощечину.

На этот раз Тасянь-Цзюнь тоже хлопнул его по лицу, однако это был очень легкий и игривый шлепок, после которой его рука словно прилипла к коже, а вторая нежно обхватила другую щеку.

Он насмешливо хмыкнул, но в его глазах отражалось полное удовлетворение:

— Вот и замечательно. Если все так и будет продолжаться, то лучше и быть не может.

Он и правда очень не хотел, чтобы Чу Ваньнин вспомнил хоть что-то из этой своей жизни и уж тем более, чтобы думал о том Мо Вэйюе, который стал образцовым наставником. Казалось, что пока Чу Ваньнин пребывает в этом спутанном сознании, они могут вернуться во времена совместной жизни во Дворце Ушань, и как бы сильно Чу Ваньнин ни ненавидел его, они все еще могут проводить вместе дни и ночи.

Его Учитель, его Ваньнин все еще принадлежал только ему.

Иногда Хуа Биньань посмеивался над ним:

— Сам ведь литрами пьешь свой собственный уксус. Твое сердце кислее, чем у ревнивой женушки.

Пьет уксус[3]?

[3] 吃醋 chīcù «пить уксус» — обр. в знач.: ревновать, быть ревнивым.

Тасянь-Цзюнь считал, что это не так. Вот взять ту же домашнюю скотину: если она сопровождает тебя достаточно долго, то со временем у тебя появляются к ней определенные чувства, похожие на «привычку».

Только это, и ничего более!

В этот ясный солнечный день на горе Цзяо Тасянь-Цзюнь заставил Чу Ваньнина отдыхать вместе с собой в тени цветущего мандаринового дерева. Разглядывая усыпанные благоухающими белыми цветами ветви, он томно вздохнул:

— Этому дереву не хватает аромата и изящества. Если бы это была яблоня, было бы лучше.

Сознание Чу Ваньнина все еще было слегка размытым. Он продолжал верить, что сейчас находится в одном из своих затянувшихся снов, поэтому спокойно ответил ему:

— Почему даже в моем сне ты такой привередливый?

Раскинувшийся на зеленой травке Тасянь-Цзюнь перекатился так, чтобы положить голову ему на колени. Встретившись с ним взглядом, Тасянь-Цзюнь сказал:

— Обычное дело. Да, кстати, этот достопочтенный голоден. Когда вернемся, ты приготовишь для этого достопочтенного тарелку жидкой каши.

— …

— Хочу яичную[4] кашу с постным мясом. Яичные хлопья не должны быть плотными, каша не должна быть слишком густой, а мясо нужно лишь совсем немного припустить. Ты ведь сможешь такое приготовить? Я учил тебя этому много раз.

[4] 蛋花 dànhuā даньхуа «яичный цветок» — когда сырое яйцо разбивают в горячий бульон и взбивают, получаются красивые хлопья яйца в супе.

Учитель сначала не хотел никуда идти, однако Тасянь-Цзюнь был весьма настойчив, так что методом кнута и пряника все-таки смог добиться своего. Чу Ваньнину ничего не оставалось, кроме как проследовать за ним на кухню, которая располагалась сразу за залом для жертвоприношений.

Дрова горели в печи, рис был тщательно промыт, вода начала закипать. Тасянь-Цзюнь сидел за маленьким столиком и, подперев щеки руками, наблюдал за раздраженным Чу Ваньнином, который с потерянным видом стоял перед плитой.

К счастью, Чу Ваньнин считал, что все это сон, поэтому и не думал тратить много сил на то, чтобы попытаться идти поперек его желаний.

Что же до Тасянь-Цзюня, он знал, что этот их совместный сон, в конечном итоге, когда-нибудь будет разрушен, поэтому дорожил каждым его мгновением больше, чем когда-либо прежде.

Вода закипела, из-под деревянной крышки повеяло ароматом риса и мяса.

Тасянь-Цзюнь поменял положение, положив голову на сложенные под подбородком руки. Он чувствовал, что хотел бы многое сказать Чу Ваньнину, но при этом понимал, что любые сказанные сейчас слова будут совершенно бессмысленны и бесполезны.

В итоге он, едва шевельнув губами, с ленцой тихо позвал:

— Эй.

— А?

И что сказать?

На самом деле он и сам не знал, поэтому сымпровизировал на ходу и со всей серьезностью напомнил:

— Посолить не забудь.

— Так… уже.

— Значит попробуй на вкус, чтобы понять, досолил или нет.

— …

В черных с фиолетовым отливом зрачках Тасянь-Цзюня промелькнула легкая насмешка:

— Даже не надейся засолить этого достопочтенного до смерти, — сказав это, он встал и подошел к Чу Ваньнину сзади. Взглянув на содержимое горшка, он внезапно поднял руки и обнял со спины теплое человеческое тело.

Потеревшись лицом об ухо Чу Ваньнина, чуть опустив ресницы, Тасянь-Цзюнь сказал:

— Этот достопочтенный все еще хочет изводить[5] тебя всю жизнь.

[5] 折磨 zhémó чжэмо «сломать и растереть» — мучить, тиранить; изводить, пытать.

— Мо Вэйюй…

Почувствовав скованность Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь обнял его еще крепче и, не удержавшись, наклонился ниже, чтобы поцеловать его в шею. Длинные ресницы императора слегка затрепетали, когда он игриво сказал:

— Ну что же ты творишь-то? Этот достопочтенный так долго учил тебя мастерству приготовления каши, а ты не желаешь даже сварить[6] для него тарелочку?

[6] 煮 zhǔ чжу — варить; кипятить; вываренная из воды соль (вываривать соль).

Чу Ваньнин был настолько поражен этой бандитской логикой, что долго не мог придумать достойный ответ. Когда же с большим трудом он подобрал достаточно жесткие слова, чтобы оспорить его утверждение, то ему не удалось издать даже звука, так как Тасянь-Цзюнь просто запечатал его губы своими.

Держа в ладонях давно утерянный, но вновь обретенный огонь, император, казалось, вновь вернулся в ту цветущую пору в мире людей.

Посреди таких будничных вещей, как рис, дрова, масло и соль[7], в отблесках пламени и дыму очага живой труп, чье тело давно лишилось огня жизни, без стеснения и от всей души страстно поцеловал Чу Ваньнина. Холодные, как лед, губы мертвеца слились с теплыми губами живого человека.

[7] 柴米油盐 chái mǐ yóu yán чай ми ю янь «дрова, рис, масло и соль» — предметы повседневного пользования; обр в знач.: повседневность, будни.

Его Учитель, его Ваньнин, его наложница Чу.

Никто не может отнять его у него, и никому никогда он его не отдаст.

Чем жарче становился поцелуй, тем сильнее страсть кружила голову Тасянь-Цзюня. Придавив Чу Ваньнина к краю стола, он снова и снова целовал его припухшие губы, одновременно пытаясь стянуть с него одежду.

Наступающий на бессмертных Император и раньше не знал стыда и частенько совершал такие постыдные поступки, а уж когда на него находила блажь, то даже если кто-то просил аудиенции по самому срочному и важному делу, он просто не принимал во внимание такие мелочи.

Одним из самых безумных, пожалуй, можно было назвать тот случай, когда страстное желание охватило его средь белого дня во время аудиенции в приемном зале Дворца Ушань. Пока он бесстыдно разделял радости плотской любви со своим наставником, который только что был возведен в ранг императорской наложницы, снаружи стояли монахи из храма Убэй, которые пришли к нему просить о помощи в укрощении водного монстра реки Хуанхэ, что стал для тех мест настоящим бедствием. В итоге ему порядком надоели их мольбы об аудиенции, так что он просто приказал опустить занавес и впустить монахов в зал приемов.

На украшенной затейливой резьбой большой кушетке из красного сандала, что была скрыта от посетителей лишь тонкой кисеей и звенящим жемчужным занавесом, он продолжил трахать Чу Ваньнина.

— Ни звука… ведь я уже публично объявил о том, что позвал королевскую наложницу Чу, дабы одарить ее высочайшей милостью. У тебя еще есть возможность сохранить лицо, — тяжело дыша, пробормотал он, продолжая ритмично вдавливать Чу Ваньнина в кушетку, — но если начнешь кричать, эти плешивые ослы тут же поймут, что я трахаю именно тебя.

— Мо Вэйюй… — человек под ним был так унижен, что уголки его глаз покраснели от мучительного стыда, — ты — негодяй!

Тасянь-Цзюнь в ответ лишь еще яростнее принялся скользить внутри его тела туда-сюда и полным неприкрытой похоти голосом с насмешкой сказал:

— Золотце мое, внизу ты такое горячее и мокрое, так почему сверху твой рот такой упрямый и жесткий? Какое-то время тебе придется сдерживаться и не охать даже когда будет слишком хорошо.

Не зная, что происходит внутри, монахи вошли и сквозь полупрозрачный светло-желтый шелк увидели неясный силуэт спины императора и пару широко расставленных длинных стройных ног, которые от каждого глубокого и грубого проникновения Тасянь-Цзюня беспомощно вздрагивали. Поджатые пальцы на этих ногах были нежные и белые, словно щедро омытые дождем и росой[8] лепестки орхидеи.

[8] 雨露 yǔlù «дождь и роса» — обр. в знач.: добро; благодеяние; благодать.

Свое прошение монахи облачили в витиеватую и запутанную речь, так что Мо Жань, который и без того ее особо и не слушал, ничего толком не понял.

В памяти сохранился лишь Чу Ваньнин, который даже почти достигнув кульминации, не проронил ни звука. Лишь слезы стекали из красных, как кармин, уголков глаз. В тот момент, когда он грубо вонзился в него на полную, внезапная судорога выгнула тело Чу Ваньнина дугой. Удовлетворение от долгожданной разрядки и почти физическая боль из-за того, что ему приходилось скрывать свое удовольствие, вынудили его прокусить губу, чтобы подавить рвущийся из горла стон…

Слишком возбуждающе.

После того, как эти монахи, наконец, ушли, Тасянь-Цзюнь совсем перестал сдерживаться и закинув ослабевшую длинную ногу Чу Ваньнина себе на плечо, с нарастающей силой и свирепостью принялся вколачиваться в него сбоку.

— Ваньнин, не сдерживайся, здесь больше никого нет.

Но сознание Чу Ваньнина уже рассеялось, и все, что он ясно помнил на тот момент, это что нельзя издать ни единого звука. Склонившись, Тасянь-Цзюнь поцеловал его красные от свежей крови губы, смакуя их ржавый вкус.

— Никого больше нет…

Он опять перевернул Чу Ваньнина, так чтобы он лежал на нем, и продолжил свою атаку на его тело. Обжигающе горячий и твердый член сновал туда-сюда в уже мокром узком проходе, в то время как пара рук ласкала залитую слезами крепкую мужскую грудь. Его кадык судорожно дернулся, прежде чем в пылу этой жаркой неистовой ебли, тяжело дыша, он прохрипел:

— Приятно? Разве тебя не возбуждает, как я пронзаю тебя?

— …

Длинная челка Чу Ваньнина закрывала ему весь обзор, половина его красивого лица была скрыта за стеганым покрывалом и мягкими подушками. Член Мо Жаня действительно был слишком велик для него, и всякий раз, когда казалось, что его головка вот-вот пронзит насквозь его живот, Чу Ваньнин чуть приоткрывал тонкие губы и судорожно сжимал пальцами смятый шелк.

Мужчина позади него двигался все быстрее и быстрее, достигнув совершенно бешеного темпа толчков, и в конце, прежде чем кончить, он вошел так глубоко, что казалось, ему удалось втиснуть в Чу Ваньнина даже мошонку.

Когда внутри его и без того липкого и мокрого тела излилась сперма, Чу Ваньнина прошила дрожь возбуждения… Безусловно, Мо Жань давно знал, где находится его самое чувствительное место, и каждый раз изливался именно туда. Когда струя густой спермы стимулировала его там, кожа на затылке Чу Ваньнина онемела. Не в силах сдержаться, он прикрыл глаза и простонал:

— Ах…

Но это был еще не конец.

Полный энергии Мо Жань еще сильнее вжался в его тело, и буквально через несколько мгновений его член внутри него вновь начал наливаться силой. Открыв свои черные глаза, он уставился на Чу Ваньнина сквозь мокрую от пота челку.

Его горящий желанием взгляд медленно скользил по нему, не упуская ни единой детали.

От затуманенных желанием влажных глаз до искусанных в кровь губ.

Спустившись еще ниже, он вдруг уткнулся головой в его часто вздымающуюся грудь и снова начал двигаться. Чу Ваньнин, сознание которого к этому времени стало вялым и рассеянным, оказался застигнут врасплох и от неожиданности не смог удержать тихого стона, прежде чем его ноги были опять высоко задраны… Тяжело дыша, он выдержал еще один раунд безумного буйства раскаленного члена, завершившегося не менее ярким фейерверком.

— Ах… ах… — он замотал головой, а, услышав собственный хриплый прерывистый стон, поднял руку и, пытаясь сдержать себя, вцепился зубами в ребро ладони.

Свет в его глазах замерцал, грозясь разлететься на тысячи мелких искр.

Под ним и внутри него все уже стало липким и влажным, а только что излившаяся сперма Мо Жаня стала прекрасной смазкой, которая громко хлюпала в процессе бурного слияния неразрывно сплетенных[9] любовной страстью людей.

[9] 如胶似漆 rújiāo sìqī жуцзяо сыци «словно клей и лак» — слитые вместе клей и лак неразделимы; обр. в знач.: неразлучные, неотделимые; счастливое супружество.

— Не кусай себя, опусти руку.

Куда уж Чу Ваньнину было услышать его, если все его силы были брошены на то, чтобы, вцепившись зубами в запястье, попытаться сдержать рвущиеся из горла стоны. Мо Жань зло выругался и, опираясь одной рукой на плетеную кушетку, другой схватил за руку Чу Ваньнина и потянул вниз.

— Обними меня.

— Зачем ты… ах!

Не дав ему опомниться, Мо Жань обхватил его руками и поднял с кушетки так, чтобы лишившийся опоры мужчина всем своим весом опустился на него сверху.

Тихо и мягко рассмеявшись, Мо Жань поцеловал его:

— Не такой ты и тяжелый.

Удерживая Чу Ваньнина на руках, он решил пройти в приемный зал, однако из-за того, что его налитой член все еще находился в податливом теле, в таком положении при каждом шаге он погружался все глубже, упираясь головкой в стенку кишечника.

Случайно он это делал или нарочно, но когда горячая головка члена Мо Жаня проходилась именно по тому самому месту, Чу Ваньнин испытывал такое невыносимое блаженство на грани страдания, что от возбуждения у него сводило даже пальцы на ногах. Однако он упрямо не издавал ни звука и лишь его черные глаза строптиво и зло взирали на удерживающего его ученика.

— Почему вы, почтенный, так смотрите на меня? — со смешком спросил Мо Жань. В следующий момент он неожиданно остановился, но, все еще сжимая ноги Чу Ваньнина, продолжил двигать бедрами, насаживая его на себя.

— Хочешь так?

— !..

Это было даже чересчур унизительно, однако прирученное Мо Жанем тело Чу Ваньнина было слишком чувствительно и зависимо от него. Чу Ваньнин чуть нахмурился. Его дыхание сбилось и стало тяжелым, лицо невольно залилось карминово-алым румянцем.

Он ясно ощущал, как липкие телесные жидкости от места соединения их тел стекают на пол, и по мере того, как Мо Жань усиливал напор, непристойность, что творилась внизу, выглядела все более возмутительно позорной и постыдной.

Удерживая на весу, Мо Жань продолжал трахать его, пока тоже не достиг своего предела. Бросив взгляд в направлении приемного зала, он, казалось, счел, что слишком устал для такого дальнего пути. Не желая ждать, он просто положил своего любовника в том месте, где обычно просители преклоняли перед ним колени, прижав его прямо к ледяному полу. Сейчас он лишь чувствовал, что ему очень приятно от того, как снизу его обволакивает влажная и податливая плоть, поэтому он прижал Чу Ваньнина к полу и с неистовой силой двинул бедрами, еще глубже вонзившись в его тело.

— Ах… ах…

Во время этого страстного и безумного скольжения туда-сюда, Чу Ваньнину казалось, что из него высасывают душу. Какой бы железной ни была его выдержка, в этой неистовой и неудержимой буре плотской любви он невольно терял волю и сознание.

Его широко разведенные ноги плотно и сильно обхватили талию Мо Жаня, а предательское тело трепетало от страсти и стыда. На мгновение ему даже показалось, что вот таким образом Мо Жань сегодня решил забрать его жизнь…

Весь Дворец Ушань оказался захвачен их безудержной и хаотичной плотской любовью[10]. В исполненном величия приемном зале не было никого, кроме двух полностью обнаженных мужчин, сплетенных воедино безумной ненавистью и страстью.

[10] 云雨 yúnyǔ юньюй «тучи и дождь» перен. милости, благодеяния; половая связь/акт; заниматься любовью.

Разгоряченный Мо Жань тяжело дышал, обильный пот струился по его пояснице и животу. Он прижался всем телом к своему затраханному почти до потери сознания учителю, продолжая глубоко, мощно и со всем усердием вбиваться в его тело. До его ушей то и дело доносились изо всех сил подавляемые тихие вздохи Чу Ваньнина, а иногда и стоны, которые ему не удавалось сдержать.

— Ваньнин…

Впившись обжигающим поцелуем в его чуть приоткрытые губы, Мо Жань распалился еще больше. От бешеного темпа на его шее вздулись вены, тело плавилось и сгорало в порочном огне, а в глазах бушевало адское пламя.

Так он перетирал и шлифовал, ублажал и трахал его очень долго, прежде чем, наконец, накрепко связав его опаляюще горячим затяжным поцелуем и подавив стремительным и властным напором, Мо Жань безжалостно пригвоздил часто и тяжело дышащего, затраханного им до беспамятства Чу Ваньнина к полу и закрыл ладонью его рот и нос, так что на виду остались только его затуманенные страстью глаза.

Он очень мощно толкнулся еще пару раз, а затем свирепо вогнал член так глубоко, что от такого натиска упирающиеся в пол пальцы ног Чу Ваньнина даже слегка побелели.

— Пора кончать… Ваньнин… это ведь здесь?

Под давлением этой сводящей с ума звериной мощи Чу Ваньнин был уже на грани помешательства, обе его руки бессильно лежали на холодном камне, а полностью открытое Мо Жанем тело трепетало от возбуждения и боли.

Мо Жань хрипло и тяжело дышал, его голос был полон похоти, а зрачки широко открытых глаз черными и глубокими, словно бездонные колодцы. Он обхватил ладонью лицо Чу Ваньнина и, развернув в профиль, снова спросил:

— Здесь? Да?

Большая налитая кровью головка уперлась в то самое место, глубоко скрытое в теле Чу Ваньнина и хватило одного толчка, чтобы его закрытые глаза тут же широко распахнулись. Уголки глаз феникса немного покраснели, отражая его упрямое нежелание смириться с унижением и позором…

Тело под Мо Жанем прошила волна дрожи, однако большие руки тут же крепко обняли его, а потом ухо Чу Ваньнина обжег горячий сбивчивый шепот:

— Не двигайся, золотко, я сейчас кончу… ах…

Кончая, Мо Жань тихо и хрипло застонал, после чего мощная струя густых любовных соков излилась в самые потаенные глубины тела Чу Ваньнина. Подхваченный волной его экстаза Чу Ваньнин тоже не устоял и, закрыв глаза, выгнулся дугой от сводящего судорогой тело оргазма. Казалось, что в этот момент его сначала словно прошило молнией, после чего тело охватила неописуемая истома, а душа воспарила за пределы бренной оболочки.

— Ваньнин, тебе приятно? Я ведь смог доставить тебе удовольствие?

Какое-то время Чу Ваньнин не мог не только ничего ответить, но и даже выругаться как следует.

Он давно уже утратил способность ясно мыслить и просто лежал, широко раздвинув длинные стройные ноги, между которыми повсюду была сперма его ученика…

Впоследствии они часто занимались этим снова в зале приемов: на троне, на полу, и на ступенях, и даже просто у стены. Дикость и необузданность Тасянь-Цзюня были разрушительны и почти убийственны.

Если двое занимаются таким сексом по обоюдному согласию, то это совокупление можно смело назвать головокружительным экстазом. Даже если в основе этой связи лежала месть и желание унизить, она все равно могла доставить неземное удовольствие.

И вот сейчас в глубинах горы Цзяо Тасянь-Цзюнь внимательно всматривался в изможденное, но такое ясное лицо Чу Ваньнина, мысленно прокручивая в голове воспоминания о том времени, и в сердце его закралась тень легкого любопытства.

Интересно, а задумывался ли когда-нибудь Чу Ваньнин, почему вся кипучая энергия императора была направлена именно на него и обходила стороной Сун Цютун?

Ведь и правда, хотя он когда-то благоволил к этой женщине, однако это «блюдо» было ему совсем не по вкусу. Кроме того, он никогда не хотел иметь детей от Сун Цютун и даже когда искал с ней плотских удовольствий, то делал все, чтобы в итоге она не забеременела. Чтобы не дать ей зачать и выносить его дитя, он даже никогда не кончал в ее нежное, податливое лоно. Возможно из-за своего происхождения он был глубоко убежден, что два человека, которые живут вместе, не испытывая к друг другу искренней любви и дружбы, не должны иметь детей.

Однако, как ни странно, испытывая такую сильную ненависть к Чу Ваньнину, он никак не мог отделаться от мысли, что если бы результатом того, что он дни и ночи напролет прелюбодействовал с наложницей Чу, стала беременность, это было бы очень даже неплохо. Что это было?

Желание покорить?

Жажда мести?

Жажда обладания? Или же более унизительное наказание, чем просто пленение и заточение.

Он и сам не знал и не понимал.

Вот только, потерявшись в собственных мотивах, забыв про бдительность, достоинство и волю, он снова и снова тащил Чу Ваньнина за собой в пучину похоти и греха.

Глава 269 - Цитадель Тяньинь. Нам не следует расставаться

Совсем запутавшись в своих чувствах, обезумевший Тасянь-Цзюнь сорвал с него пояс. Полы одежды распахнулись, обнажив синевато-зеленые и фиолетовые отметины. Он замер, вероятно вспомнив что-то, отчего его горящие страстью темные глаза стали похожи на два тлеющих угля под слоем пепла.

Спустя несколько мгновений Тасянь-Цзюнь закрыл глаза и вздохнул:

— Ну и ладно… — он понимал, что если сам сотворит с Чу Ваньнином подобное снова, то, вероятно, сорвав остатки плоти с его костей, просто доломает его. — Пожалуй, сегодня… пощажу тебя…

Достигнув своего пика, возбуждение, нахлынувшее на него из-за воспоминаний о прошлой жизни, стихло, и, в конце концов, так и не перейдя эту черту, Тасянь-Цзюнь выпустил этого человека из своих объятий. Он не позволил себе почти ничего лишнего, однако, все же склонил голову и, тяжело сглотнув, поцеловал брови и глаза своего любовника, постепенно спускаясь все ниже и ниже… В итоге, остановившись на шее, своими белыми зубами он слегка прикусил нежную кожу, после чего выпрямился и еще ближе подтянул к себе прижатого к краю стола человека.

Томящаяся на огне каша весело булькала и пузырилась в закрытом крышкой котле.

Тасянь-Цзюнь быстро, грубо и неуклюже привел в порядок одежду Чу Ваньнина, поправил заколку, потом прочистил горло и произнес хриплым и низким голосом, все еще хранящим остатки опалившего его жара:

— Каша готова, наполни тарелку.

Хотя Чу Ваньнин был немного сбит с толку его странным поведением, однако он уже давно привык к таким резким переменам настроения императора. Кроме того, он все еще думал, что это всего лишь сон, поэтому не посчитал нужным в это все вникать. В конце концов, вкусно поесть вместе было куда более приятным и достойным занятием, чем безрассудный поиск порочных удовольствий, поэтому, без лишних разговоров, он подошел к плите и снял деревянную крышку с котла.

— Побольше положи, полную.

— А ты не объешься?

Тасянь-Цзюнь натянуто улыбнулся:

— Поживем — увидим, — с этими словами он сел за стол.

Хотя ему не терпелось подойти и посмотреть, как выглядит приготовленная Чу Ваньнином каша, однако он помнил, что в любой ситуации следовало сохранять императорское достоинство, поэтому натянув на свою собачью морду[1] нарочито безразличное выражение, Тасянь-Цзюнь с важным видом уселся во главе стола.

[1] 人模狗样 rén mú gǒu yàng «человек, а ведет себя, как собака» — обр. в знач.: внешний облик или поведение не соответствует реальности, выдавать себя (за кого-л), притворяться.

Однако как только кашу подали на стол, от его безразличия не осталось и следа…

Эта каша была переварена, недосолена, и воды в ней было слишком много, но, даже не опустив в нее ложку, он уже точно знал, что у нее будет тот же знакомый вкус, который он больше никогда не пробовал.

— Ешь.

— …

Тасянь-Цзюнь долго завороженно смотрел на стоящую перед ним маленькую пиалу. Медленно помешивал кашу ложкой, но не спешил подносить ее к своему рту.

Чу Ваньнин бросил на него беглый взгляд:

— Если не съешь, то все остынет.

— М-м.

Кашу зачерпнули и даже поднесли к губам, но после некоторой заминки, ложка опять оказалась опущена.

Чу Ваньнин, наконец, заметил его странное поведение и спросил:

— В чем дело?

— Пустяки, — Тасянь-Цзюнь улыбнулся, а потом со знакомым презрительным ехидством добавил, — приготовлено явно плохо, есть невозможно.

— …

— Здесь слишком душно. Этот достопочтенный выйдет подышать свежим воздухом, — с этими словами он отодвинул тарелку с нетронутой кашей и, поднявшись, направился к выходу. Когда Тасянь-Цзюнь уже дошел до двери, за его спиной раздался голос Чу Ваньнина.

— Если не будешь есть, — выдержка Чу Ваньнина прошла закалку годами унижений и оскорблений, поэтому сейчас его голос звучал очень ровно и спокойно, — тогда я сейчас же вылью весь котел.

Ведь в любом случае все, что он делал для Мо Жаня, в большинстве случаев оказывалось никчемной дрянью и просто выбрасывалось.

Начиная с тех вылепленных им пельменей, что когда-то были безжалостно брошены на пол, так было всегда.

Тасянь-Цзюнь вдруг резко обернулся:

— Не тронь! Оставь!.. Я хотел сказать… — скрыв за кашлем свою неловкость из-за потери самоконтроля, он повторил более спокойно, — пока оставь.

— Зачем оставлять?

— …Не твое дело.

Отодвинув теплый занавес на входе, он вышел, но, уже стоя под навесом снаружи, прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

Фактически он ведь был трупом и хотя выглядел, как живой человек, отличался от живого хотя бы тем, что уже давно не мог есть.

Некогда он покончил с собой во Дворце Ушань и был превращен великим мастером Ханьлинем в подконтрольного его воле живого мертвеца. После этого сам мастер Ханьлинь через пространственно-временной разрыв проник в этот мир, а его оставил в полуразрушенном старом мире, чтобы он служил ему там, исполняя все его поручения. Вот так прошло почти десять лет.

За минувшее десятилетие ходячий труп, которым он стал, ничего не ел, но Мо Жань никогда и не был обжорой, поэтому особо не сожалел по этому поводу.

До сегодняшнего дня, когда, сидя перед этой маленькой тарелкой неправильно приготовленной каши с постным мясом и яичным желтком, вдруг почувствовал тоску и разочарование…

Почему он больше не живой человек?

Он ждал так много лет и вот, наконец, дождался этих нескольких дней, когда Чу Ваньнин целиком и полностью принадлежал только ему одному.

Однако, когда этот человек своими руками приготовил для него тарелку каши, он не смог ее даже попробовать.

Какой был вкус у каши, которую приготовил Чу Ваньнин?

Он очень долго стоял под карнизом черепичной крыши и, закрыв глаза, пытался вспомнить, потом вдруг поднял руку и прикрыл ей смеженные веки под опахалами длинных ресниц. На виду остались лишь плотно сомкнутые бледные губы и четкая линия подбородка, так что в этот момент никто не мог бы сказать, каким было выражение его лица.

Когда он опустил руку и снова открыл глаза, их уголки немного покраснели.

У него была плохая память, к тому же он не мог похвастаться острым умом. Если бы кончик его языка мог почувствовать немного кислого, горького, сладкого или соленого, то, возможно, он мог бы восстановить эти воспоминания. Вот только его плоть и кости уже давно остыли, а язык не мог почувствовать вкус и запах еды. Поэтому, пусть эта тарелка каши и стояла прямо перед ним, он не смог бы вспомнить, какой у нее вкус.

И он больше никогда не сможет это узнать.

Глубокой ночью он пошел на поиски Ши Мэя.

На берегу холодного омута перед храмом для жертвоприношений Дворца Тяньгун он нашел этого несравненного красавца, который сидел, погрузив в источник пронизанные лунным светом босые ступни. Каждое движение пальцев его прекрасных ног рождало в прозрачной воде горного родника сияющие, словно звезды, блики.

Заметив приближение Тасянь-Цзюня, Ши Мэй чуть приподнял брови и, словно уже зная о цели этого позднего визита, смерил его насмешливым взглядом:

— Погода прекрасна и живописен пейзаж, но кто бы мог подумать, что божественный император оставит общество образцового наставника Чу и, покинув тайную комнату, улучит минутку, чтобы на досуге повидать меня.

Не желая ходить вокруг да около, Тасянь-Цзюнь прямо спросил:

— Ты можешь сделать так, чтобы этот достопочтенный на какое-то время стал таким же, каким был до своей смерти?

— … — Ши Мэй внимательно оглядел его с ног до головы. — Хотя ты оживший труп, на интимной сфере это отразиться не могло.

— Я не об этом тебе говорю.

— Да? И о чем же тогда речь?

— О еде… — холодно и твердо сказал Тасянь-Цзюнь, — этот достопочтенный думает о том, чтобы съесть что-нибудь.

Взгляд Ши Мэя потемнел, когда он задумчиво переспросил:

— Уж не желает ли государь отведать тарелку пельменей в остром соусе?

— За исключением моего старшего соученика в этом мире никто не сможет приготовить пельмени достаточно хорошо.

Ши Мэй вдруг улыбнулся:

— Удивительное дело, в кои-то веки сегодня и о нем вдруг вспомнили.

Касающиеся Ши Мэя воспоминания Тасянь-Цзюня были очень фрагментарными и спутаными. Иногда этот человек всплывал в его памяти, а иногда он не мог даже вспомнить, кто это такой. В любом случае большую часть времени Мо Вэйюй просто не вспоминал о нем. Поэтому, когда сегодня он вдруг упомянул «старшего соученика», Ши Мэй невольно испытал некоторые новые эмоции и даже почувствовал себя немного обновленным.

— Ох, днями напролет путаясь с Чу Ваньнином на горе Цзяо, почему бы в самом деле не подумать о своем брате-наставнике Минцзине? — спросил Ши Мэй.

— …

Вероятно, именно это имеют в виду, когда говорят: «встретившись лицом к лицу, не узнали друг друга».

Спустя какое-то время Тасянь-Цзюнь сказал:

— Ты говорил, что тело этого достопочтенного имеет слишком тяжелую негативную энергию инь, поэтому, пока не улажено дело с новым духовным ядром и возрождением к жизни, не следует встречаться с братом-наставником, ведь его духовная сущность имеет водную природу, и этот достопочтенный может навредить ему.

Ши Мэй уже давно привык врать не краснея:

— Все так и есть.

— Так с чего ты решил поговорить о пельмешках в остром соусе? — Тасянь-Цзюнь холодно взглянул на него. — Не стоит трогать сейчас эту тему[2].

[2] 哪壶不开提哪壶 nǎ hú bù kāi tí nǎ hú «среди всех чайников ты возьмешь тот, который не кипит» — обр. в знач.: говорить о том, о чем нужно молчать; быть бестактным; затрагивать в разговоре болезненную тему; наступать на больную мозоль; сыпать соль на рану. Выражение основано на притче о сыне владельца чайной, который отвадил от посещения заведения своего отца не желающего платить коррумпированного чиновника, заваривая ему чай холодной водой.

Ши Мэй поспешил загладить оплошность улыбкой:

— Мне просто стало любопытно, кроме пельмешков в остром соусе, что за блюдо никак не может забыть божественный император, который при жизни перепробовал все самые изысканные яства в мире.

— …

— Ну так что, не желаете удовлетворить мое любопытство?

— …

— Тогда позвольте мне угадать: наставник Чу что-то приготовил для вас?

Увидев, как Тасянь-Цзюнь немного переменился в лице, а его губы слегка поджались, Ши Мэй тут же с милой улыбкой продолжил:

— Я слышал, что на Пике Сышэн наставник Чу не имел себе равных в приготовлении изысканных яств, особенно же хорошо ему давались подгоревшие угли. Вы тоже весьма интересный тип, если даже теперь способны проглотить подобную закуску.

Тасянь-Цзюнь мрачнел на глазах:

— Просто скажи, есть такой способ или нет, и не надо докучать мне ненужной болтовней.

— Несомненно, способ есть, к тому же я уже давно рассказал вам о нем.

Тасянь-Цзюнь нахмурился:

— Что за способ?

— Да все тот же, — смягчив тон, ответил Ши Мэй, — как можно скорее получить духовное ядро образцового наставника Мо и заменить им ваше. После этого вы сможете стать точно таким же, каким были при жизни.

Цветок мандарина упал в воду и поплыл по течению, но Ши Мэй поддел его ногой и зажал между пальцами, которые были прозрачнее и нежнее, чем благоухающие белоснежные лепестки.

Взглянув на цветок, который, застряв между его пальцами, больше не мог нестись дальше по течению, Ши Мэй усмехнулся и продолжил:

— Мы должны объединить усилия, чтобы как можно быстрее получить это духовное ядро. Чем быстрее мы это сделаем, тем раньше я смогу получить всю вашу духовную мощь, и тем раньше вы сможете попробовать вкус той еды, — помолчав, он чуть приподнял свои ресницы, похожие на пушистые птичьи перышки, — и лично увидеться с тем человеком, о котором тоскуете днем и ночью.

— …

— Поэтому вы должны как можно больше и лучше сотрудничать со мной, ваше императорское величество.

— Сначала ты сказал этому достопочтенному, что нужно убить людей в Гуюэе, потом призвать мою армию марионеток Вэйци Чжэньлун, чтобы атаковать Пик Сышэн, и этот достопочтенный все исполнил. Если тебе нужно, чтобы этот достопочтенный оказал тебе содействие в чем-то, то просто выкладывай все и сразу.

Ши Мэй хлопнул в ладоши и рассмеялся:

— Отлично, вот уж порадовал, так порадовал. На самом деле не так много дел, в которых мне нужно ваше содействие, ведь осталось только одно последнее.

— Говори.

— Вам нужно пойти вместе со мной в Цитадель Тяньинь. Мы должны довести эту партию вэйци до конца, захлопнуть ловушку и вытащить сеть.

После того, как он сказал это, Тасянь-Цзюнь заметил сидящего за спиной Ши Мэя голубя с золотистым хвостовым оперением. Это была явно одна из тех духовных птиц, что Цитадель Тяньинь использовала для отправки сообщений.

— Цитадель Тяньинь прислала тебе весть?

— Да! — Ши Мэй протянул зажатый между двумя тонкими пальцами развернутый полупрозрачный листок бумаги. — Хорошие новости. Все идет по нашему плану. Быть порядочным человеком не слишком приятно. Образцовый наставник Мо отдал все свои силы и духовное ядро, чтобы защитить стабильность и благополучие мира совершенствования, однако никто не даст ему искупить вину этой заслугой.

Со смехом он потер послание между пальцами и, произнеся заклинание, сложил его в бумажную бабочку, которую послал Тасянь-Цзюню.

— Сам прочти.

— Незачем мне это читать, — Тасянь-Цзюнь поймал бабочку, однако не развернул ее. Черные глаза в упор уставились на Ши Мэя. — Просто скажи, когда приступаем.

— Три дня будет идти допрос и суд, еще через три дня состоится казнь.

— Шесть дней?

Ши Мэй очень нежно погладил крылья золотохвостого голубя, но вдруг из его рукава высунулась пестрая рогатая гадюка и, молниеносно вцепившись в шею голубя, вмиг заглотила покладистую мирную птичку.

Все произошло в мгновение ока, при этом на лице Ши Мэя даже мускул не дрогнул, словно он давно уже к этому привык.

С улыбкой смахнув упавшие на одежду перышки, он поднял голову и сказал:

— Вот и славно. Таким образом мы пробудем на горе Цзяо еще три дня, а потом отправимся к Цитадели Тяньинь и будем ждать.

Перышки упали в пруд, и легкая рябь от них мягко разошлась по воде, разбив отражение двух мужчин на берегу.

— Его духовное ядро придаст вам невероятную мощь и сделает непобедимым. Если все сложится удачно, то в ближайшее время вы сможете получить все, к чему так стремитесь.

После этого разговора Тасянь-Цзюнь с тяжелым сердцем вернулся в тайную комнату на горе Цзяо.

Сознание Чу Ваньнина по-прежнему находилось в не лучшем состоянии. Видимо, до этого он читал книгу, но к этому моменту заснул прямо за столом. Похожие на первый снег белые рукава, свесившись с края стола, чуть колыхались.

Какое-то время Тасянь-Цзюнь просто стоял рядом со столом и смотрел на него. Казалось бы, перед ним был всего лишь человек, одинокая плошка светильника и свиток с даосским писанием, однако, повидав в своей жизни немало роскоши и блеска, красок и цветов, он все же никогда еще не видел ничего более прекрасного.

Чу Ваньнин ведь просто ничто.

Что в нем красивого?

Эта беспокойная и тоскливая мысль никак не желала покидать его. Не в силах сдержаться, он нагнулся и, сглотнув, обнял спящего. Уткнувшись ему в щеку, он медленно провел носом по его шее, глубоко вдыхая знакомый тонкий аромат.

— … — вскоре потревоженный им Чу Ваньнин проснулся и открыл глаза. После сна глаза феникса были все еще затуманенными и теплыми, но стоило ему очнуться и вспомнить, что перед ним жестокий и бесчеловечный Наступающий на бессмертных Император, и его взгляд тут же резко похолодел.

Все эти изменения не ускользнули от глаз Тасянь-Цзюня. Тоска и недовольство тут же проросли в его сердце, как сорная трава, так что в итоге он не выдержал и сгреб Чу Ваньнина в болезненно крепкие объятья.

— Снова сходишь с ума, да?!

С приглушенным стоном этот человек тут же был грубо прижат грудью к стене. Тасянь-Цзюнь жарко и отчаянно зацеловывал его от загривка до губ, от губ до подбородка. Наконец, глубоко вздохнув, он хрипло спросил:

— Я нравлюсь[3] тебе?

[3] 喜欢 xǐhuan сихуань — нравиться, любить, симпатизировать.

От переводчиков: в китайском 喜欢 сихуань — это скорее влюбленность или симпатия (на текущий момент), а любовь 爱 ài ай — это более серьезное и долгоиграющее чувство . Нравиться 喜欢 — это чувствовать склонность (тягу) к кому-то или чему-то, любовь 爱 — это глубокая привязанность, сильное пристрастие, желание жалеть и переживать за другого.

— …

— Чу Ваньнин, я тебе нравлюсь?

— Что с тобой? Почему вдруг…

Но все выглядело так, словно Тасянь-Цзюнь и не хотел знать его ответ, а просто почему-то хотел задать этот вопрос. Что же касается ответа на этот вопрос, для него он не имел никакого значения.

Или, может, все дело в том, что каким бы ни был ответ, для него давно нет обратной дороги, а раз он не может повернуть назад, любые слова совершенно бессмысленны и бесполезны.

— Если бы я не стал Наступающим на бессмертных Императором, а стал таким же как ты образцовым наставником, ты бы согласился по доброй воле быть рядом со мной? Возможно ли, что тогда ты относился бы ко мне немного лучше?

В конце концов, он снова впился поцелуем в шею Чу Ваньнина, словно желая завладеть им целиком, высосав всю его кровь.

Как будто это был единственный способ доказать себе, что человек в его объятьях принадлежит только ему, а не этому совершенно не похожему на него Мо Вэйюю.

Он спрятал глаза за опущенными ресницами и спросил:

— После всего он ведь нравится тебе намного больше, чем я… — его голос стал хриплым.

— Мо Вэйюй, что ты несешь?!

Да, память Чу Ваньнина и правда были нарушена, так что сейчас он помнил только предыдущую жизнь и ничего из настоящей. Естественно, разве мог он понять, что за чушь он болтает?

Так что, пожалуй, в этот момент этот человек и правда принадлежал только Тасянь-Цзюню.

Внезапно он почувствовал невыносимую тяжесть на душе.

Неизвестно почему, но как обычно полный надменности голос прозвучал горестно и жалко. Положив голову на плечо своего любовника, Тасянь-Цзюнь тихо спросил:

— Если я силой заберу у него духовное ядро… будешь ли ты еще сильнее ненавидеть меня?

Что тут еще можно сказать, и есть ли вообще что-то более непостижимое, чем быть отвергнутым из-за соперничества с самим собой.

Тасянь-Цзюнь еще крепче сжал Чу Ваньнина в своих объятьях.

— Но изначально ты был человеком этого достопочтенного… не изменяй мне.

Страстно и истово пробормотав это свое желание, Тасянь-Цзюнь почувствовал себя опустошенным.

Слишком долго пролежав в одиночестве затупится и самый острый клинок.

— Восемь лет. После возрождения так долго ты был у него, а я все это время в одиночестве ждал в том другом бренном мире.

Покинутый Дворец Ушань поблек без ушедшего супруга[4].

[4] 故人 gùrén гужэнь — старинный друг, бывший (умерший супруг), просто умерший.

— Не покидай меня снова. В первый раз я еще мог закончить все самоубийством, но если ты уйдешь второй раз… я даже не смогу выбрать смерть, — Тасянь-Цзюнь нахмурился. В этот момент на его лице переплелись печаль и одержимость, отчего оно выглядело одновременно мрачно и безумно, — я не смогу это вынести…

Глава 270 - Цитадель Тяньинь. Заслуженная кара и приговор

Три дня пролетели быстро. На рассвете третьего дня Ши Мэй стоял у дверей тайной комнаты.

Тасянь-Цзюнь уже полностью оделся. Его одежда, включая броню, была все того же черного цвета, на тонкой талии располагался яркий серебристый футляр с тайным оружием. Сразу бросались в глаза длинные стройные ноги, развернутые плечи, кожаные наручи в виде чешуи дракона на руках и запястья, обвязанные множеством трубок с метательным оружием.

Когда он посмотрел на Ши Мэя, его взгляд был холоден и безучастен:

— Ты пришел.

— Приготовься, мы отправляемся в Цитадель Тяньинь.

— Незачем готовиться, пошли.

Ши Мэй смерил его изучающим взглядом:

— А что насчет Чу Ваньнина?

— Я напоил его лекарством, он спит.

Ши Мэй кивнул, но из предосторожности вместе с Тасянь-Цзюнем вошел в тайную комнату и проверил пульс:

— Пока его энергии недостаточно, но она полностью восстановится в течение нескольких дней. Нужно быть особо внимательными и осмотрительными, — сказал Ши Мэй.

Конечно, Тасянь-Цзюнь не боялся боевой мощи Чу Ваньнина, поэтому и спросил о другом:

— А память?

Ши Мэй взглянул на него:

— Тоже восстановится.

— …

Проигнорировав недовольное выражение на лице помрачневшего Тасянь-Цзюня, Ши Мэй встал с кровати и установил в тайной комнате дурманящий разум заговор крепкого сна, чтобы Чу Ваньнин не смог внезапно проснуться и помешать его планам. Напоследок, когда они уже вышли из комнаты, он заблокировал дверь еще одним сильнейшим запирающим заклинанием.

— Зачем ты наложил это заклинание? — нахмурился Тасянь-Цзюнь. — На этой горе нет и не может быть посторонних, а у Наньгун Лю разум малолетнего сорванца, так что здесь нет никого, кто мог бы войти туда и помочь ему.

Все с тем же неизменно спокойным лицом Ши Мэй холодно и равнодушно ответил:

— От крысы, живущей в твоем доме, не убережешься[1].

[1] 家贼难防 jiā zéi nán fáng «от домашнего вора не убережешься» — если вор из твоей семьи, от него не уберечь имущество.

— Кто это?

— Ты его не знаешь, — Ши Мэй вздохнул, — но он и правда самый близкий мне человек. Не будем об этом, пойдем.

И они ушли.

В опустевшей холодной каменной комнате остался лишь Чу Ваньнин. Он по-прежнему был погружен в глубокий сон, в котором, окружив его со всех сторон, воспоминания двух жизней постепенно возвращались к нему.

Однако даже Ши Мэй не мог предположить, что Чу Ваньнин так долго находился в подобном неустойчивом душевном состоянии и не мог вернуть свою память и полное сознание вовсе не из-за физической слабости. Была еще одна очень важная причина…

Воспоминания, что он должен был восстановить, принадлежали не только ему!

Половина его земной души слишком долго находилась в теле Мо Жаня, так что со временем их души оказались переплетены друг с другом и теперь, когда эта часть души возвратилась к нему, вслед за ней потянулись и некоторые глубоко сокрытые в сердце Мо Жаня воспоминания.

В данный момент эти смутные образы, наконец, превратились в наводнившие его разум связные сцены. Он спал и видел во сне куски разбитых вдребезги воспоминаний об ужасных событиях прошлого.

Сначала ему приснился погост и безымянная могила, в которой на трупе женщины лежал непричесанный и неумытый ребенок. Малыш плакал навзрыд, его глаза были затуманены, измазанное грязью личико в слезах и соплях.

— Мама… мама... Есть здесь кто-нибудь? Кто-нибудь… похороните и меня тоже… закопайте и меня вместе с мамой…

Потом ему приснился «Терем Цзуйюй» в Сянтани, где Мо Жань с головы до ног в синяках и кровоподтеках, съежившись, сидел в собачьей клетке. Жарко натопленная комната была окутана ароматным туманом, исходящим от чадящей золотой курительницы в виде благословенного зверя. Посреди этой роскоши и благоухания, в маленькой клетке, в которой невозможно было не только встать, но даже повернуться, был заперт маленький мальчик, которому было нечего есть и пить.

Какой-то другой ребенок примерно одного с ним возраста, растянув рот в довольной ухмылке, глумился над ним:

— Просто посмотри, на кого ты сейчас похож! Хотел быть героем? А по-моему, ты просто смешон! Тьфу! В этой жизни ты был и будешь просто шутом!

Когда в маленького Мо Жаня полетел плевок, он просто закрыл глаза.

Ресницы Чу Ваньнина тоже затрепетали.

Мо Жань…

А затем ему приснились яркие языки пламени, которые извивались и танцевали свой дьявольский танец, словно злые духи повешенных преступников.

Отовсюду слышался плач и переходящие в визг отчаянные крики, рушились обгоревшие балки и валил густой дым.

Юный Мо Жань с застывшим лицом и спокойным взглядом сидел посреди этого огненного бедствия. Голова его была опущена, на коленях лежал окровавленный тесак, в руке гроздь винограда, с ягод которой он неспешно сдирал фиолетовую кожицу:

— Все кончено, мама.

Мо Жань выглядел очень спокойным и умиротворенным.

— Вот только я не смогу снова увидеть тебя... я убил всех этих людей и теперь мои руки в крови. Мама, после смерти я попаду в Ад и больше никогда не смогу увидеть тебя.

Мо Жань… Мо Жань…

Внезапно перед глазами Чу Ваньнина вспыхнул свет, и в этой вспышке он увидел нежное женское лицо с чуть приподнятыми к уголкам красивыми глазами.

Кто это?

Чу Ваньнин невольно обратил внимание на то, что глаза и брови этой женщины были немного похожи на его собственные черты. Сходство стало особенно очевидным, когда увлеченная кропотливой ручной работой она чуть опустила голову.

Стоило присмотреться и стало понятно, что она очень сосредоточенно и аккуратно шила какую-то грубую одежду.

— Мама… — позвал тонкий, как комариный писк, детский голос.

Услышав его, женщина подняла голову и улыбнулась:

— Почему ты проснулся?

— Мне снился дурной сон… в животике совсем пусто…

Отложив шитье, женщина раскрыла объятия и с ласковой улыбкой сказала:

— Опять дурной сон? Ладно, не бойся, Жань-эр, иди сюда, мама тебя обнимет.

Жань-эр… Мо Жань…

Чу Ваньнин еще крепче смежил веки. Он и сам не знал почему на сердце вдруг стало так мучительно горько.

Слишком горько.

Просто глядя на него, казалось, что этот день словно высыхает и сморщивается прямо у него на глазах, а потом и каждый последующий день, каждая ночь, и это было просто невыносимо.

Мама…

Впервые увидев, как выглядела мать Мо Жаня, он вдруг понял, почему в тот год в окрестностях Храма Убэй маленький Мо Жань инстинктивно схватил его за полу плаща и, доверившись именно ему, попросил о помощи. Также стало ясно, почему перед Пагодой Тунтянь этот юноша подошел именно к нему и так упрямо молил взять его в ученики.

Тогда этот подросток с яркой, как солнце, улыбкой сказал, что выбрал его, потому что он выглядит самым приятным и нежным.

В то время все люди исподтишка смеялись над слепотой Мо Жаня, кто в шутку, а кто всерьез, называя его льстецом и подхалимом.

Но на самом деле все было не так.

Совсем не так…

Он не был слепцом или подхалимом, просто этот ребенок не мог сказать правду, не мог заплакать и устроить истерику, не мог вцепиться в Чу Ваньнина и сказать: «Господин бессмертный, по правде говоря, когда ты склоняешь голову, ты немного похож на человека, который относился ко мне лучше всех в этом мире. Она уже умерла, но, может, ты не будешь игнорировать меня и вместо нее просто взглянешь на меня хотя бы еще разочек? Я очень скучаю по ней».

Но Мо Жань не мог сказать ничего из этого и ему оставалось только терпеть, скрывая подступающие слезы и разъедающие сердце горечь и боль, терпеливо сносить холодность и безразличие Чу Ваньнина, вечно гнаться за его спиной, притворяясь безразличным к его пренебрежению, шутить и смеяться, обманывая всех.

Никто не должен был знать о его прошлом, и никто не мог разделить с ним его душевную боль.

Он только и мог, что ярко улыбаться, стоя под Пагодой Тунтянь, но эта улыбка, за которой скрывалась его бесконечная тоска и жажда, была настолько пламенно-восторженной, нетерпеливой и жадной, что тогда вот так ненароком обожгла Чу Ваньнина.

Мо Жань открыл глаза.

Он находился не на Пике Сышэн, а в очень тесной тюремной камере. Стены были покрыты грязью и копотью, а единственный луч света проникал в маленькое отверстие для передачи еды, что располагалось в нижней части черной железной двери.

На потолке тюремной камеры была выгравирована эмблема с изображением весов, так что он быстро сообразил, в какой именно тюрьме он находится.

Не имеющий себе равных по справедливости и беспристрастности храм правосудия, единственный, что мог принимать решения независимо от Десяти Великих орденов мира совершенствования.

Цитадель Тяньинь.

Он был заключен в ее тюремных стенах. Горло горело, губы потрескались.

Вокруг было очень тихо. Настолько, что, если прислушаться, можно было услышать подобный шуму ветра гул крови в ушах и сонное бормотание призраков. Ему понадобилось много времени, чтобы прийти в себя и собрать свое рассеянное сознание…

На самом деле он чувствовал, что такой день должен был настать еще в прошлой жизни, однако Небеса были к нему слишком благосклонны и дали ему кое-как протянуть почти две жизни, выставив ему счет за грехи только сейчас.

— Мо Жань, еда.

Он не знал, как давно лежит в этой камере, ощущение времени здесь было довольно размытым.

Он слышал, как кто-то подошел к двери и протолкнул в окошечко жаренную на масле лепешку и чашу бульона.

Мо Жань не стал вставать, чтобы взять еду. Служитель Цитадели Тяньинь больше ничего не сказал, и вскоре он услышал звук быстро удаляющихся шагов.

Что с Чу Ваньнином?

Что с Пиком Сышэн?

Куда в итоге после разрушения шашек Вэйци Чжэньлун делись управляемые ими марионетки?

В полузабытьи он устало прокручивал в голове эти три вопроса и после долгих раздумий пришел к выводу, что пора примириться с тем, что никто не ответит ему.

Теперь он просто заключенный.

Он сел.

В районе солнечного сплетения вспыхнула боль, во всем теле не было и полкапли силы, от некогда бурлящей духовной энергии не осталось и следа. Прислонившись к стене, он на какое-то время замер…

Оказывается, вот что ощущаешь после раскола твоего духовного ядра.

Не в силах призвать божественное оружие и использовать заклинания, теперь он был словно стремительно плывущая по волнам[2] сказочная рыба-кит Кунь, что лишилась хвоста, или оседлавшая облака[3] гигантская птица Пэн, оставшаяся без крыльев.

[2] 乘风破浪 chéngfēng pòlàng чэнфэн полан «пользуясь попутным ветром, рассекать волны» — обр. в знач.: смело двигаться вперед, сметая все на своем пути; иметь далеко идущие намерения и грандиозные цели.

[3] 腾云驾雾 téngyún jiàwù тэнъюньцзяу «возноситься на облаках и ехать на туманах» — обр. в знач.: возноситься в заоблачные выси; метафора скорости и высоких стремлений.

Свернувшись калачиком в углу, Мо Жань безучастно смотрел перед собой. Он вдруг почувствовал сильную тоску и печаль, но эти чувства не были связаны с тем, что случилось с ним. Он подумал о том, что пережил Чу Ваньнин в прошлой жизни, о Пути Небес и круговороте кармы, приведших к тому, что он, наконец, на своей шкуре ощутил абсолютную беспомощность и мучительную боль, что испытал тогда его наставник.

Сейчас ему и правда очень хотелось сказать Чу Ваньнину: «прости меня».

Но он опоздал.

Ничего нельзя повернуть вспять.

Он был заперт в камере наедине с одной лепешкой и чашей горячего бульона, который сначала остыл, а потом заледенел. Спустя долгое время он все-таки начал есть, но даже когда он закончил с едой, в его камеру больше никто не зашел.

Он словно опять стал маленьким Мо Жанем, закрытым в собачьей клетке, но на этот раз помещение и обращение с ним было куда лучше, так что он даже смог удобно лечь. Он просто лежал в этой погруженной во мрак камере, то засыпая, то просыпаясь, хотя, впрочем это уже было не так уж и важно, ведь в этом месте казалось, что он уже отошел в мир иной.

Иногда на грани сна и бодрствования Мо Жань думал, а может он уже умер?

Может, вся эта жизнь была всего лишь прекрасным сном, приснившимся ему, пока он лежал в гробу под Пагодой Тунтянь, а его три души медленно распадались. Он видел, как тридцать два года его жизни подобно резвым скакунам проносятся у него перед глазами. То, что когда-то искрилось и сияло всеми красками жизни, радость и гнев, скорбь и веселье, все в итоге стало мертвой плотью и костьми в могиле.

Уголки его губ слегка приподнялись и на лице появилась едва заметная улыбка. Он подумал, что было бы лучше, будь это правдой.

Он так долго шел и так долго боролся из последних сил, что очень устал, поэтому сейчас ему было все равно ждет ли его ад или бренный мир простых людей, ему хотелось лишь отдохнуть.

Духовно он был очень стар. Фактически с момента гибели Чу Ваньнина он успел полностью разрушиться и одряхлеть душой. Так много лет он творил добро и пытался исправить ошибки прошлого, словно в этом можно было найти лекарство, способное излечить его от этой духовной дряхлости.

Однако он его так и не нашел.

Он слишком долго боролся и слишком долго бесстыдно и нагло просил, но теперь устал бороться и устал просить. За свою жизнь он потерял мать, потерял наставника, потерял близкого друга, потерял возлюбленного, потерял украденную семью, потерял фальшивое доброе имя. А теперь он потерял и духовное ядро. В итоге его все равно доставили в Цитадель Тяньинь, так что ему не удалось избежать самого сурового осуждения всего мира совершенствования.

В конце концов, он сдался и опустил руки, понимая, что никогда не сможет получить прощения.

Мо Вэйюй — всего лишь лишенная изначальной формы безобразная разбитая гора, открытые раны которой до поры были укрыты зимним снегом. Но снег растаял, и теперь его мрак и его уродство уже нигде не спрятать.

Он не имел права быть образцовым наставником Мо с того момента, как его руки были обагрены кровью первой невинной жертвы. Теперь всю жизнь он мог называть себя только Тасянь-Цзюнь, ведь он сжег цитру и сварил на костре из нее журавля[4], рвал людей своими острыми зубами и пил кровь невинных, доказав всему миру, что он отвратительный монстр хуже любого зверя. После всего этого он заслуживает худшей из смертей.

[4] 焚琴煮鹤 fén qín zhǔ hè фэнь цинь чжу хэ «сжечь цитру, варить на ней журавля» — обр. осквернять окружающую красоту, уничтожать произведения искусства; вандализм.

Он умрет, и мир возрадуется.

Неизвестно сколько дней Мо Жань просидел в этой тюремной камере, прежде чем дверь, наконец, распахнулась.

Вошедшие люди из Цитадели Тяньинь в полном молчании крепко связали его вервием бессмертных, после чего, одновременно потянув слева и справа, подняли его на ноги и вытащили наружу.

В непроглядной тьме его долго вели по длинному коридору.

— Как они? — все еще не до конца придя в себя, хрипло спросил Мо Жань, и это были первые слова, что он произнес за все эти дни.

Но никто не обратил на него внимания.

Его скрутили еще сильнее и в таком положении вели до самого выхода. От вспыхнувшего перед глазами дневного света Мо Жань зажмурился. Словно злой дракон, который, свернувшись в кольца, слишком долго пролежал в полном мраке пещеры и давно ослеп, столкнувшись с режущим глаза ярким светом, он чувствовал себя измученным и встревоженным. Не в силах сразу приспособиться к бьющему в глаза свету, он хотел прикрыть глаза, но его руки были связаны за спиной. Ему оставалось только опустить голову, но слезы все равно продолжали течь из-под густых черных ресниц…

Ослепленный и оглушенный, он не понимал, где находится. Только лишь обоняние не покинуло его, оставаясь все таким же ясным, и он почувствовал дыхание ветра, запах людского моря, аромат цветов, трав и деревьев. Когда его снова толкнули в спину, он, чуть замявшись, послушно пошел вперед.

Очень медленно его уши начали привыкать к окружающему шуму.

Он слышал голоса множества людей: их слова и перешептывания, собираясь вместе, поднимались и опускались, как приливные волны огромной реки. Конечно, такой большой прилив может не только смыть с берега всю грязь, но и утопить человека.

Мо Жань почувствовал, что задыхается.

Он был слишком слаб.

Сейчас он был настолько бессилен, насколько это вообще возможно.

— На колени.

Сопровождающие толкнули его, и он упал на колени. Высоко в небе ослепительно ярко сияло солнце, освещая его изможденное и осунувшееся лицо.

Он и подумать не мог, что снаружи сегодня такой погожий солнечный день.

— Это тот самый образцовый наставник Мо…

— Я и представить не мог, что когда-нибудь увижу, как его судят в Цитадели Тяньинь. Эх, не зря говорят, чужая душа — потемки!

В ушах гудели и жужжали отголоски чужих слов, зрение Мо Жаня начало проясняться, но все еще оставалось слишком нечетким. Все, что он мог сейчас — спрятав глаза за густой тенью ресниц, попытаться рассмотреть, что находится прямо перед ним…

В памяти всплыло то давнее публичное судебное разбирательство в Цитадели Тяньинь, которое в юности ему вместе с Сюэ Чжэнъюном и Сюэ Мэном довелось видеть своими глазами. Вот только за это время он прошел путь от зрителя из толпы до подсудимого, к которому были прикованы все взгляды.

Люди в зрительном зале хаотично двигались, тесня друг друга, подобно карасям, идущим на нерест против течения реки. Здесь были не только простые люди, прибывшие в Цитадель Тяньинь поглазеть на допрос, но и весь цвет мира совершенствования. Он не мог четко разглядеть их лиц и не различал, какие на них сейчас выражения, но видел склоненные друг к другу головы и слышал их перешептывания, похожие на поднимающиеся и опускающиеся под ветром волны колосьев на пшеничном поле.

А потом он поднял голову и посмотрел вдаль.

Туда, где возвышались высокие трибуны, на каждой из которых порознь сидели приглашенные гости из разных духовных школ.

Изумрудная — Усадьба Битань, красная — Дворец Хохуан, желтая — Храм Убэй… а потом его сердце сжалось… так странно, что он все еще мог чувствовать боль.

Он увидел так хорошо знакомый серебристо-синий цвет. Самая тихая и самая многочисленная духовная школа занимала именно эту зрительскую трибуну. Пик Сышэн.

Он моргнул и прищурился. Не обращая внимания на жгучую боль и резь в глазах, он уставился в том направлении… но так и не смог никого разглядеть. Он не видел, где сидит Сюэ Чжэнъюн, там ли Сюэ Мэн, кто Таньлан, а кто старейшина Сюаньцзи и найти госпожу Ван тоже не смог.

В конце концов, с помоста для подсудных преступников ему так и не удалось увидеть тех людей, за которых он так сильно переживал и о которых так заботился.

— Мо Жань с Пика Сышэн, внебрачный сын хозяина девятого города Духовной школы Жуфэн Наньгун Яна… — стоя на высокой платформе, Му Яньли громко и ясно объявила это на всю площадь. Усиленный с помощью магической техники, ее прекрасный голос, казалось, в этот миг мог останавливать облака. — Допрос будет проведен по всей строгости и справедливости, дабы избежать неверных суждений и судебных ошибок…

Мо Жань не слышал большую часть ее речи.

Такой ясный и пронзительный звук резал уши и казался слишком резким человеку, который долгое время находился в одиночном заключении.

Му Яньли размеренно и спокойно вещала примерно минут пятнадцать. Иногда ветер доносил до ушей Мо Жаня обрывки ее речи, среди которых звучало «убийство оплачивается жизнью», «скрытые намерения не измеришь», «практиковать запретные искусства» и другие подобного рода цветистые фразы.

В конце он расслышал, как она сказала:

— Очищение мира от опасных преступников и восстановление справедливости — это предназначение и главная обязанность Цитадели Тяньинь.

После того, как Му Яньли закончила свою речь, к Мо Жаню подошел один из адептов Цитадели. Его черная, как смоль, тень заслонила ослепляющий солнечный свет.

— Открой рот.

— …

Увидев, что Мо Жань никак не реагирует, он, прицокнув языком, грубо схватил его за подбородок и, насильно открыв ему рот, влил в него из бутылочки отвратительное горько-соленое снадобье.

— Кхэ-кхэ-кхэ…

Мо Жань закашлялся. Он уже много дней ничего не ел, поэтому, едва желудок соприкоснулся с этой кислой жижей, его свело судорогой. Казалось, еще немного и его вырвет, но тот человек грубо сжал его горло, вынуждая полностью проглотить все влитое в него зелье. Словно змея, ледяная жидкость заползла ему в живот, чтобы устроить там настоящий хаос, почти разорвав все его внутренние органы и выпустив из него кишки.

Лицо Мо Жаня стало пепельно-белым, рвотные позывы усилились и тошнота стала просто невыносимой.

Но он не издал ни звука, не склонился, моля о пощаде и даже не позволил себе проронить ни слезинки. Половину жизни он не жил, а существовал, с его низким статусом с рождения судьба не баловала его добрыми днями, но это не значит, что у него не было достоинства.

Когда все зелье было проглочено, тот мужчина отпустил его, и он смог отдышаться.

Пусть его крылья ослабели, и тело накрыла бесконечная усталость, он все еще обладал свирепой яростью умирающего одинокого орла.

Человек Цитадели Тяньинь по обычаю начал давать пояснения собравшимся посмотреть на суд…

— Это Вода Оправдания[5].

[5] 诉罪水 sùzuì shuǐ суцзуй шуй «опротестовывающая обвинения вода».

Опустив глаза, Мо Жань чуть усмехнулся совсем потерявшими цвет бледными губами.

Вода Оправдания… ха! Вода Оправдания, ему ли не знать что это?

Невинный человек никогда не должен был даже пробовать зелье, предназначавшееся исключительно для осужденных Цитаделью Тяньинь преступников. Стоило выпить этот отвар, сознание затуманится, и ты как на духу признаешься во всех грехах и ошибках, что совершил в своей жизни.

Когда человек из Цитадели Тяньинь закончил разъяснять как действует зелье, он подошел к Мо Жаню и коснулся его губ, чтобы наложить заклинание усиления звука. Теперь абсолютно все присутствующие на суде могли слышать каждое его слово.

Мо Жань закрыл глаза и нахмурился, чувствуя себя так, словно в его желудке раз за разом проворачивали нож.

Он терпел, но это было слишком болезненно и изнурительно, так что очень скоро все его тело начало дрожать так сильно, что кандалы на руках и ногах громко зазвенели. Его лицо побледнело, глаза закатились, он упал на помост, извиваясь в конвульсиях и корчась в судорогах...

Он все еще был в сознании, однако, его разум то прояснялся, то снова затуманивался. Он быстро израсходовал все оставшиеся силы и волю на борьбу с наркотиком, однако все-таки не смог противостоять ему…

— Я… много убивал, — в конце концов, зажмурив глаза от боли, хрипло признал он, и его дрожащий сорванный голос разошелся по всей площади, достигнув каждого отдаленного уголка.

Толпа притихла. Теперь все взгляды были устремлены только на человека на помосте.

Стоя на высокой платформе над ним, Му Яньли презрительно взглянула на него сверху вниз:

— «Много убивал» — это сколько?

— Слишком много… не помню…

Многие из тех, кто стоял внизу, изменились в лице.

— Сколько тебе было лет, когда ты впервые кого-то убил?

— Пятнадцать.

— Убитый был совершенствующийся или обычный человек?

— Обычный.

— Это было убийство из мести или чтобы спасти свою жизнь?

— И то и другое.

Пока один человек спрашивал, а другой отвечал, зрители, среди которых было очень много тех, кто пришел просто поглазеть и ничего не знал об этом деле, едва услышав, что Мо Жань из мести в пятнадцать лет впервые убил человека, а впоследствии погубил так много людей, что и сам не мог вспомнить точного количества, были напуганы и разгневаны.

— Поверить не могу! Выходит, этот прославленный образцовый наставник Мо — настоящий монстр, который убивает, даже глазом не моргнув!

— Как же страшно… этот человек действительно слишком опасен.

— В пятнадцать лет я боялся даже курицу зарубить, а он уже принялся за людей! Действительно, выродок…

Словно не слыша их пересуды, Му Яньли холодно сказала:

— Продолжай исповедоваться в своих преступлениях.

— Я… — чувствуя, что его кости вот-вот треснут от напряжения, Мо Жань не выдержал и надтреснутым голосом признал, — я… выдавал себя за другого… выдавал себя за племянника главы Пика Сышэн…

— Как долго?

— Восемь лет…

— Продолжай каяться.

— Я… — Мо Жань медленно выдавливал из себя каждое слово, — практиковал… третью[6] великую запретную технику... Чжэньлун… Вэйци…Чжэньлун…

[6] От переводчика: 三大禁术 sān dà jìn shù сань да цзинь шу «три великих запретных техники» или «третья великая запретная техника». Оба толкования возможны из-за двойственности перевода первого иероглифа.

Многие из зрителей на трибунах в этот момент изменились в лице и потеряли дар речи.

Кто-то с сарказмом посмотрел в сторону трибуны школы Пика Сышэн и с издевкой сказал:

— После этого Сюэ Чжэнъюн все еще намерен оправдывать это животное? А я говорил, что нужно было сразу напоить его чашей Воды Оправдания, чтобы он сказал нам правду… тогда как Сюэ Чжэнъюн пытался воспрепятствовать тому, чтобы в соответствии с законом провести допрос Мо Жаня в Цитадели Тяньинь. По мне так странно, что этот старый хрыч настолько нюх потерял[7], что не желает даже отомстить за смерть собственного кровного племянника. Если ученики Пика Сышэн могут свободно изучать запретные практики, почему этот орден все еще не сгинул? Зачем его оставлять? Чтобы они могли и дальше взращивать монстров?

[7] 被猪油蒙 bèi zhūyóu бэйчжуюмэн «одураченный свиным салом» — обр. в знач.: не видеть очевидного.

— Я тоже давно уже говорил, что он полностью виновен! А на Пике Сышэн разорвал свое духовное ядро, чтобы вызвать сострадание и отвести от себя все подозрения[8]. К счастью, тогда мы его не отпустили!

[8] 苦肉计 kǔròujì кужоуцзи — план «страдание плоти»: обр. в знач. наносить себе увечья или прикидываться страдающим, чтобы вызвать к себе доверие или сострадание.

— Так и есть, должно быть он именно это и задумал, ведь не зря говорят, был бы лес, а дрова найдутся. С его-то силой и талантом для достижения великой цели можно на время отбросить духовное ядро, а потом найти какой-нибудь кривой путь, чтобы впоследствии его восстановить. Похоже нам и правда очень повезло, ведь если бы не настойчивость главы Цитадели Тяньинь, мы могли бы по ошибке и отпустить эту коварную тварь!

На открытом помосте стояли огромные весы, по которым струился золотистый свет… это было то самое непревзойденное божественное орудие Цитадели Тяньинь. Весящие сотни тонн весы стояли здесь тысячи лет с самого основания Цитадели Тяньинь и передавались из поколение в поколение.

Говорили, что оставленные в этом мире богами, эти весы могут справедливо оценить все людские грехи и вынести самое беспристрастное и честное решение.

Не успел Мо Жань и рот открыть, чтобы признаться в первом грехе, как Му Яньли приказала адепту опустить на чашу весов гирю, что образовалась из сгустившейся золотистой духовной силы. Упав на чашу весов, эта искусно созданная гиря тут же увеличилась в размере, склоняя противовес в сторону соответствующего преступлению наказания.

Когда он поведал о своем первом преступлении, весы уже указывали на «вырезание духовного ядра».

После того, как он закончил говорить о Вэйци Чжэньлун, весы указали на самое суровое наказание…

— Раздробление всех трех душ.

Лицо сидевшего на трибуне Сюэ Мэна мгновенно стало бескровным.

Он пробормотал:

— Раздробление всех трех душ?..

После этого на земле и на небе больше не будет Мо Вэйюя, больше не будет Мо Жаня. Его старшего брата, и уже не важно настоящего или поддельного.

И даже войдя в бесконечный цикл перерождений, он больше никогда не сможет увидеть его.

Разум Сюэ Мэна опустел, а руки онемели.

В этот момент со своего места поднялся Сюэ Чжэнъюн и с почтением обратился к Му Яньли:

— С момента основания Цитадели Тяньинь никто и никогда не подвергался наказанию в виде раздробления всех трех душ. Глава Цитадели Му, боюсь, вы потеряли беспристрастность в суде.

Глава 271 - Цитадель Тяньинь. Финальный допрос

Услышав сказанное Сюэ Чжэнъюном, люди из разных школ в гневе повскакивали со своих мест:

— Может Пик Сышэн, наконец, закроет свой рот?! Это ваш ученик практиковал запретную технику Вэйци Чжэньлун, нарушив величайший запрет мира совершенствования. По логике вещей всю вашу школу надо распустить и выгнать вас отсюда взашей, а вы еще смеете тратить наше время на препирания?! Однако, может, пора и честь знать?!

— Сюэ Чжэнъюн! Вы еще смеете заступаться за него? А может, вы вообще с ним заодно!

Люди вокруг кричали и галдели.

Будь то орден или семья, часто именно так и бывает. Стоит одному вознестись, подобно божеству, и все разношерстное подворье возносится следом за ним[1]. Однако если один виновен в вопиющем преступлении, вся его семья и орден будет считаться логовом коварных демонов.

[1] 鸡犬升天 jī quǎn shēng tiān цзи цюань шэн тянь «[если человек обрел дао, его] петухи и собаки возносятся на небо» — обр. в знач.: родственники и друзья получившего высокий пост тоже получают должность.

— Это только мера греха, а не окончательный приговор, — наконец, холодно обронила Му Яньли. Ограничившись констатацией факта, она всем видом продемонстрировала, что не хотела бы обсуждать что-то с Пиком Сышэн. — Глава Сюэ, не спешите, после меры грехов будет и мера для заслуг. Заслуги компенсируют ошибки, и по итогу взвешивания выносится окончательный приговор.

Закончив с пояснением, она снова повернулась к Мо Жаню и все тем же лишенным эмоций тоном приказала:

— Продолжай каяться в грехах.

— Я… когда-то… оскорбил наставника… опорочил память… предков…

— Оскорбил наставника и опорочил память предков[2]?

[2] 欺师灭祖 qī shī miè zǔ ци ши ме цзу «оскорблять наставников, позорить предков» — обр. в знач.: нарушать устои. От переводчиков: согласно древнекитайскому мироустройству наставники имели очень высокий статус, стоя в жизненных приоритетах человека рядом с небом, землей, императором и почившими родственниками. Оскорбить наставника и предать (опорочить память) предков — это абсолютное табу и худший из грехов.

Эти его слова порядком озадачили зрителей, Мо Жань же чувствовал себя так, словно у него горит сердце.

«Оскорбил наставника и опорочил память предков» — это преступление из его прошлой жизни… Вода Оправдания смогла вырвать из его глотки признание в тягчайшем грехе его прошлой жизни!

Но он не желал говорить это… Он не хотел говорить! Неужели под алчущими взглядами бесчисленных глаз он должен будет рассказывать, как именно он оскорблял Чу Ваньнина?

Пленил его, чтобы сделать «лучшим блюдом», предназначенным лишь для императорского стола, а потом женился на нем, сделав своей наложницей. Опозорил и растоптал его достоинство, и в итоге еще и со свету сжил.

Он не хотел говорить.

Он чувствовал, что ему не жить, однако у Чу Ваньнина впереди еще очень много зим и лет.

Чу Ваньнин — дух священного дерева, от рождения наделенный чистейшим духовным началом и непревзойденным талантом. Мо Жань искренне надеялся, что после всего этого Чу Ваньнин сможет продолжить свой духовный путь, чтобы в итоге вознестись на Небеса. Если он сможет стать небожителем, ему не придется вновь входить в круг перерождений и страдать от горечи бытия и мук любви.

Его наставник такой хороший и чистый сердцем человек.

Он хотел защитить его…

Поэтому никак нельзя допустить, чтобы эта толпа почувствовала, что у них есть некая особая близость.

Никак нельзя допустить, чтобы эти люди узнали, что Чу Ваньнин был запятнан, что Тасянь-Цзюнь испачкал его тело грехом сладострастия.

Он хотел защитить его.

Защитить его…

Все нутро горело огнем, казалось, еще немного и сердце разорвется от ужасной боли. Он смутно слышал холодный голос Му Яньли, которая повторила свой вопрос:

— Что значит «оскорбил наставника и опорочил память предков»?

Он не скажет, не скажет.

Кончики его пальцев стерлись в кровь о грубый гравий площадки для допросов, уткнувшийся в камень лоб побагровел. Сгорбившись в три погибели, он тяжело дышал, словно выброшенная на речную отмель рыба…

Он не скажет.

Сопротивляться Воде Оправдания все равно, что противиться допросу Тяньвэнь: если стиснуть зубы и стоять на смерть, в конце концов, все-таки можно выстоять.

На глазах враждебно взирающей на него толпы он выл словно загнанный зверь, из последних сил сопротивляясь допросу Цитадели Тяньинь. Эта пытка в сотни, а то и тысячи раз страшнее, чем допрос Тяньвэнь, была слишком мучительной и совершенно невыносимой для обычного человека.

Ему казалось, что невидимая рука сжимает, тянет и скручивает его кишки и внутренности, в огромные язвы на его плоти засыпают соль, сверло пронзает его кости.

Звук голоса Му Яньли, казалось, долетал до него, миновав горы и океаны:

— Упомянутое ранее «оскорбил наставника и опорочил память предков», в конце концов, что же это?!

Он не ответил. Прокусил язык и губы, так что кровь заполнила его рот, но не проронил ни слезинки.

Семь дней в собачьей клетке.

Он не плакал.

Его слезы лишь повод для насмешек зрителей.

Никто не сжалится над ним, да ему и не нужна жалость этих людей.

Пусть ему нестерпимо больно, пусть эта боль разрывает его внутренности, он выдержит это.

По-прежнему высокомерно взирая на него сверху вниз, Му Яньли продолжала допрашивать его:

— Что именно ты сделал с Чу Ваньнином?

От невыносимой боли у него начались галлюцинации.

Погрузившись в транс, он увидел Чу Ваньнина, который сотни лет спустя вознесся и стал бессмертным небожителем. В неизменно белых как снег одеждах, его лик был как прежде прекрасен, а духовная аура струилась и сияла неземным светом. Когда он был серьезен, его взгляд был льдинисто острым и строгим, а когда улыбался, строгость таяла, превращаясь в океан нежности.

— Никогда…

На мгновение Му Яньли впала в ступор, ее алые губы чуть приоткрылись:

— Что?

Сорванный голос Мо Жаня дрожал, когда он из последних сил прохрипел:

— Я оговорился. Я никогда… я никогда… не оскорблял наставника… — он поднял налившиеся кровью глаза, зрачки которых вопреки всему ярко сияли, — и не порочил память предков!

Он буквально разгрыз и выплюнул эти слова.

На лице потерявшей дар речи Му Яньли появилось странное выражение: казалось, она немного напугана и в то же время растеряна, однако эта женщина от природы была очень хладнокровной, поэтому мгновенный испуг и растерянность тут же были сокрыты под ледяной маской. После небольшой паузы, она сказала:

— Продолжай каяться в своих грехах.

Мо Жань закашлялся кровью. Казалось, его легкие были измельчены в порошок, а дыхание провоняло мерзким рыбным запахом крови.

Он лежал на земле, пережидая, пока пройдет невероятно сильная боль после допроса Воды Оправдания. Вся его одежда промокла от пота, лицо стало белее листа бумаги. Задыхаясь, он прижался щекой к земле, и растрепавшиеся грязные волосы скрыли его лицо.

Му Яньли невольно поддалась вперед, подойдя к нему на полшага.

Пристально уставившись на него, она повторила:

— Продолжай каяться в своих грехах.

— Нет грехов… — почти беззвучно пробормотал Мо Жань. — Можно судить.

Му Яньли приказала одному из подчиненных взять немного свежей крови Мо Жаня и нанести ее на искусно отлитую гирю, на которой было выгравировано три слова «заслуги и добродетели». Именно эта гиря использовалась для измерения добра, сотворенного человеком в жизни.

Взяв этот противовес, она бросила его на другую чашу весов.

Когда весы медленно закачались, все, за исключением Мо Жаня, уставились на золотую стрелку…

«Раздробление всех трех душ»… все еще «раздробление душ»…

Стрелка начала дрожать и хаотично двигаться из стороны сторону.

Раздробление духовного начала.

Несмотря на метания стрелки, она так и не ушла от отметки «Раздробление душ».

Сюэ Мэн крепче сжал лежащий на коленях Лунчэн, с мрачным выражением лица пристально наблюдая за весами. Он всеми силами старался держать спину прямо, так как боялся, что если хотя бы на миг позволит себе согнуться, вновь расправить плечи будет слишком трудно.

Он слегка дрожал, сжимающие Лунчэн пальцы совсем заледенели.

Прекрасные глаза Му Яньли не мигая смотрели на изменение положения стрелки золотых весов, которая, хотя и очень медленно, продолжала двигаться по шкале «Раздробление душ», почти достигнув ее верхней границы.

Небрежно взмахнув рукавом, Му Яньли холодно произнесла:

— Довольно, похоже, общее положение уже…

— Все еще движется.

— Молодой господин Сюэ…

Сюэ Мэн пристально посмотрел на нее и заговорил, несмотря на то, что его голос предательски дрожал, а он сам не был уверен в том, правильно поступает или нет.

— Стрелка еще движется.

— Почти остановилась, — ответила Му Яньли.

— Тогда будем ждать, пока остановится.

Их взгляды скрестились.

Через мгновение на безучастном лице Му Яньли появилась холодная и слегка язвительная улыбка:

— Хорошо, тогда подождем, пока остановится.

Беспощадное солнце так нагрело гравий, что над землей появилось серое марево.

Все, не сводя глаз с этой золотой стрелки, ждали, пока она остановится. Но, как ни странно, стрелка весов еще долго не могла найти точку равновесия…

Похоже она тоже не знала, какое решение вынести в отношении Мо Вэйюя, но, колеблясь в нерешительности, все же медленно склонялась в сторону смягчения наказания.

Видимо Му Яньли тоже еще не сталкивалась с подобными случаями. Она больше не проронила ни слова и, сжимая подол своего нежно-желтого платья, молча ожидала приговора божественных весов.

Костяшки пальцев Сюэ Мэна побелели. Он неотрывно смотрел на эту золотую стрелку, словно сейчас судили не жизнь Мо Вэйюя, а все те годы, которые он сам прожил рядом с ним.

От презрения до неприязни, от неприязни до принятия, от принятия до признания.

В конце концов, было ли это изначальное безразличие неправильным или неподобающе неправильным было то самое «брат»?

Он не знал.

С широко распахнутой душой и открытым сердцем он лишь вглядывался в эту стрелку, и все надежды, что у него остались, вкладывал лишь в один этот взгляд.

Не останавливайся.

Умоляю.

Продолжай двигаться вперед, вот же, смотри, осталось еще совсем немного…

Как бы в своей жизни ни ошибался этот парень, он ведь разбил свое духовное ядро, чтобы заставить отступить то многотысячное войско.

Как можно после этого назначить ему высшую меру наказания?

Как можно раздробить его души...

Немного. Еще немного.

До конца.

…

— Вырезание духовного ядра, — с каменным выражением лица произнесла Му Яньли. В момент объявления приговора эта женщина выглядела очень беспристрастной и хладнокровной. Ее хрупкая фигурка, облаченная в ярко-желтый наряд и омытая волнами золотого солнечного света, совершенно не соответствовала холодному ореолу ее личности, что, казалось, была вырезана изо льда и посыпана инеем.

Стрелка замерла.

Заостренный дрожащий конец теперь указывал на три слова «Вырезание духовного ядра».

Это и было окончательным приговором по делу образцового наставника Мо.

Му Яньли повернулась лицом к огромной толпе зрителей внизу и трибунам с представителями десяти самых влиятельных духовных школ мира совершенствования…

Их и правда было десять, ведь в Цитадели Тяньинь все еще сохранилась трибуна Духовной школы Жуфэн, на которой сейчас сидел всего один человек — облаченная в черные одежды Е Ванси.

За спиной у нее был старый колчан Наньгун Сы, а на коленях лежал навечно потерявший хозяина Наобайцзинь. Ее лицо было изможденным, однако глаза ярко блестели. Вместе со всеми она внимательно наблюдала за происходящим на судейском помосте.

Му Яньли объявила:

— Ясное небо — неподкупный судья, светлое зеркало правосудия подвешено высоко и всегда сможет отличить правильное от неправильного. Цитадель Тяньинь, что беспристрастно судит все заслуги и провинности, никогда не использует свое положение ради выгоды, ни разу не замечена в предвзятости и предумышленном причинении людям вреда, вынесла приговор: приговорить Мо Жаня, известного также как Мо Вэйюй, к наказанию пыткой посредством вырезания духовного ядра. Ровно три дня спустя со всем почтением мы объявим волю небес всему миру и, если не будет возражений, через трое суток…

Все это время Сюэ Мэн, закрыв глаза, сдерживался из последних сил, но в этот момент он, наконец, не выдержал и вскочил с места. Ярко сверкнула на солнце его легкая серебристо-голубая броня.

— У меня есть возражения.

— …

— Не обязательно ждать трое суток, я могу высказать свои возражения прямо сейчас.

Толпа внизу забурлила и загалдела:

— Пик Сышэн? Да этот ублюдочный орден надо поскорее закрыть и разогнать! Что эти ничтожества себе позволяют?!

— Правильнее всего будет допросить Сюэ Чжэнъюна вместе с Сюэ Мэном! Девять из десяти, все это одна шайка, иначе разве посмели бы они что-то говорить в защиту этого демона!

— Когда явились эти марионетки Вэйци Чжэньлун, почему они убили только несколько человек Пика Сышэн? Неужели этот орден и правда логово демонов?

От гнева лицо Сюэ Мэна смертельно побледнело, однако он приложил все силы, чтобы подавить свой гнев и возмущение.

Му Яньли, естественно, слышала негодующий рев этих заклинателей, однако полностью проигнорировала его и лишь холодно произнесла:

— Молодой господин Сюэ, что вы хотели сказать? Я вас охотно выслушаю.

Сюэ Мэн открыл рот и на мгновение показалось, что он просто не знает, что говорить. Взволнованная до крайности госпожа Ван тихонько потянула его за рукав:

— Мэн-эр, у нас есть еще три дня. Мы все тщательно обдумаем и взвесим, прежде чем решить, что нужно сказать…

Сюэ Мэн, однако, казалось, не слышал слов матери. Некоторое время он в оцепенении смотрел на Му Яньли, затем повернулся, чтобы посмотреть на весы, и, наконец, его взгляд остановился на маленькой черной точке вдалеке.

Это был лежащий на помосте Мо Жань.

Ресницы Сюэ Мэна затрепетали, словно полог под порывом сильного ветра, создав рябь в том, что отражалось в его глазах. Не тьма, но и не свет.

Вдруг он сказал:

— У него уже нет духовного ядра.

— Что это значит? — спросила Му Яньли.

Сюэ Мэн вдруг вскипел и, взглянув на нее, сказал:

— Что это значит? А так, значит, не ясно? Разве не он был тем человеком, который заставил марионеток Вэйци Чжэньлун отступить и тем самым спас вас всех на Пике Сышэн? Глава Цитадели Му, я хочу знать, каким образом вы собираетесь привести в исполнение этот приговор? Его духовное ядро раздроблено! Что еще вы собираетесь с ним сделать? Вырезать его сердце?

В его глазах блестели слезы, ногти глубоко впились в ладони.

— Вырезать духовное ядро… Вырезать духовное ядро… но если нет духовного ядра, значит вы хотите забрать его жизнь!

Прищурившись, Му Яньли ответила:

— У Цитадели Тяньинь есть свои методы.

— Согласно правилам, после вынесения приговора он будет приведен в исполнение через три дня, — внезапно в их разговор вклинился тихий чуть хрипловатый голос. Когда люди подняли глаза и нашли взглядом говорившего, то оказалось, что это была Е Ванси. — Глава Цитадели, давайте прямо сейчас проясним, какие именно методы вы будете использовать.

Сразу же некоторые люди из Усадьбы Битань поспешили обрушить на нее свой гнев:

— Какое право ты имеешь открывать свой рот? Ничтожество, кем ты себя возомнила?!

Собравшиеся внизу люди начали шептаться:

— Опираясь на поддержку Цзян Си и на то, что героическая гибель Наньгун Сы очистила имя Духовной школы Жуфэн, она в самом деле стала мнить о себе невесть что. Иначе с чего какая-то безродная баба смеет допрашивать хозяйку Цитадели Тяньинь, словно она ей ровня?

Е Ванси пропустила их слова мимо ушей, но в этот момент кто-то из затаивших обиду на род Наньгунов, громко крикнул ей:

— Е Ванси, Духовная школа Жуфэн сгинула, или ты думаешь, что раз уж одна сидишь на этой трибуне, то теперь можешь считаться главой ордена?

Е Ванси обняла громко взвывшего у нее на руках все еще не восстановившего свои духовные силы Наобайцзиня, а потом поднялась со своего места и встала прямо — одна на всю трибуну. Она не выказывала злости и раздражения, не кричала и не бранилась, но когда все эти возмущенные или насмешливые голоса постепенно стихли, спокойно сказала:

— Командующий тайной стражи Духовной школы Жуфэн все еще здесь, неважно, сгинул мой орден или нет, ваши слова не имеют никакого веса.

— Ты…

Е Ванси больше не желала отвлекаться на посторонних, так что теперь ее глаза смотрели лишь на Му Яньли:

— Прошу главу Цитадели дать точные пояснения.

— В этом мире нет способа восстановить духовное ядро, — ответила Му Яньли, — и его духовное ядро без сомнения разбито вдребезги, однако осколки по-прежнему в сердце преступника, и, как сказано ранее, вырезать духовное ядро, это вовсе не означает достать его целым.

Лицо Сюэ Мэна стало белее бумаги:

— Так что вы замыслили?

— Исполнить закон и вырезать все осколки духовного ядра, — ответила Му Яньли, — Цитадель Тяньинь не может желать забрать его жи…

Прежде, чем она успела договорить вторую часть слова «жизнь», Сюэ Чжэнъюн тоже поднялся со своего места и с мрачным лицом, которое, казалось, затянули свинцовые тучи, переспросил:

— Вырезать все осколки духовного ядра?

— Верно.

— Сколько раз вы будете резать? — тигриные глаза Сюэ Чжэнъюна расширились от гнева, казалось, в этот момент седины на его висках стало значительно больше. — Пять раз? Десять? Вырезание духовного ядра повреждает сердце, и один раз это уже невыносимо больно… Несколько лет тому назад в Цитадели Тяньинь уже вырезали духовное ядро одной преступнице, так она не выдержала и, вернувшись в камеру, умерла в тот же день.

Му Яньли все так же бесстрастно ответила:

— Конечно, это случилось из-за того, что она была слишком слаба, не стоит винить в этом Цитадель Тяньинь.

— Тогда не лучше ли будет, если вы просто заберете его жизнь! — в гневе закричал Сюэ Чжэнъюн, — Му Яньли, это ведь осколки духовного ядра! Как у вас язык повернулся так легко об этом говорить! Если его духовное ядро разбито на две части, нужно будет резать дважды, если на три, то трижды… а если оно разбито на тысячу осколков? Собираетесь устроить ему казнь тысячи порезов[3]?! Линчевать его решили!

[3] 凌迟 линчи língchí — казнь «тысячи порезов»: считалась самой жестокой формой смертной казни. В процессе экзекуции палач использовал 3357 ножей, каждым из которых срезал по куску плоти, последний нож должен заколоть преступника насмерть.

— Если оно действительно разбилось так сильно, то такова его судьба.

Сюэ Чжэнъюн онемел.

Судьба?

Вот это все было судьбой.

Внезапно он почувствовал себя очень нелепо и глупо.

Что такое судьба?

По воле судьбы он по ошибке вырастил и воспитал этого ребенка, приняв его за своего племянника.

Он принял этого ребенка как члена своей семьи, дал ему наставника, дом и семью. Однако какая судьба была изначально ему предназначена?

Брошенный отцом ублюдок, который с малолетства не ел досыта и вместе с нищей матерью попрошайничал и зарабатывал на пропитание уличными представлениями.

Когда умерла его мать, этот хилый малыш остался совсем один и был вынужден на себе тащить разлагающийся труп матери, чтобы своими руками похоронить в безымянной могиле то единственное тепло, что согревало его в жизни.

Не счесть сколько раз этого ребенка били и бранили, его закрывали в собачьей клетке, его оклеветали и посадили в тюрьму по ложному обвинению.

Все ждут от мира справедливости, однако с самого рождения именно к нему судьба была особенно несправедлива…

Почему в этих краях отпрыски знатных родов утопают в роскоши, выменивая целые состояния на улыбки продажных красавиц? А другие, что рождены в бедности, лишены всех благ и обречены всю жизнь мыкаться по белу свету? Для этих людей черви — еда, небо — крыша, а циновка — дом.

Отчего одним можно вести себя с матерью как избалованные дети и не беспокоиться ни о чем? А другим приходится тащить останки своей умершей матери к богатому дому, чтобы услышать в ответ на мольбу о помощи: «если тебе на роду написан метр, не стоит просить о трех»?

Почему некоторые не достойны даже самых простых похорон. А кто-то уже рожден знатным и богатым.

Это несправедливо.

Когда судьба так несправедливо обрушивается на тех, кто и так находится в самом низу, когда один указ о корректировке цен может забрать у них самого близкого человека…

Где тут справедливость?

Все они просто живые люди из плоти и крови, так как тут можно не затаить в своем сердце ненависть, как можно отстраниться от случившегося и с легкостью простить и отпустить.

Пусть этот ребенок ошибся в жизни, пусть он не его плоть и кровь, пусть судьба сыграла с ним злую шутку… когда он думает обо всем этом, его сердце все равно болит за него.

Сюэ Чжэнъюн закрыл глаза и пробормотал:

— Это слишком жестоко. Боюсь, на этот раз при вынесении решения Божественные Весы не учли, что его духовное ядро уже разорвано… а это в сотни раз хуже, Му Яньли, — когда он поднял взгляд, его голос задрожал. — если хочешь взять кинжал и вонзать в его в сердце снова и снова, это в сотни раз хуже.

— …

Между небом и землей все прозрачно и ясно, а в Цитадели Тяньинь все строго по закону и справедливости с пристальным вниманием к каждой мелочи.

Сюэ Чжэнъюн поднял голову и посмотрел на медленно проплывающие мимо густые облака.

— Ладно, теперь он заплатит за свои преступления и рассчитается с этим миром по всем своим долгам.

Поднялся ветер.

У Сюэ Чжэнъюна вдруг сдавило горло.

— Но как насчет того, что этот мир должен ему… кто-нибудь отдаст ему этот долг... хоть кто-нибудь вернет его ему…

Глава 272 - Цитадель Тяньинь. Страшна людская молва

Публичный суд наконец-то закончился.

Пусть кто-то подал голос в защиту преступника, а кто-то даже пытался оспорить вынесенное решение, результат остался неизменным.

За тысячи лет люди привыкли руководствоваться решением Божественных Весов Цитадели Тяньинь, которые издревле являлись неотъемлемой частью системы правосудия мира совершенствования. Никто еще не смог избежать присужденного наказания, и Мо Вэйюй, естественно, не стал исключением.

После того, как праздные зеваки были разогнаны и площадь опустела, Мо Жаня отконвоировали за пределы Цитадели Тяньинь к Помосту Покаяния.

Он был связан магическими путами, его окутывал барьер из заклинаний, а по периметру помоста стояла стража. Мо Жаню предстояло простоять здесь на коленях три дня и три ночи, вплоть до того дня, когда из его сердца вырежут духовное ядро, смиренно принимая насмешки, презрение и брань от проходящих мимо людей. Это и называлось публичное обнародование.

— Папа, мама, я хочу посмотреть на него.

В гостевых покоях Цитадели Тяньинь Сюэ Мэн не мог усидеть на месте. Когда он вдруг резко вскочил на ноги, госпожа Ван крепко ухватила его за рукав и заставила снова сесть.

— Не ходи, — сказала она. Эта женщина редко проявляла твердость характера, но на этот раз она была непреклонна. — Не нужно ходить к Помосту Покаяния. Не надо тебе на него смотреть.

— Почему?! Я просто… просто…

Госпожа Ван покачала головой:

— Прямо сейчас существование Пика Сышэн под угрозой, так что мы не сможем защитить тебя. Сколько человек сегодня призывали распустить наш орден? Тебе и твоему отцу нужно сохранять хладнокровие, не выделяться и не лезть на рожон. Если Пик Сышэн постигнет беда, то у Юйхэна и Жань-эра просто не останется путей для отступления.

Ошеломленный ее словами Сюэ Мэн спросил:

— А что если кто-то будет бить его или бранить? Я не понимаю, как так вышло с тем нападением марионеток Вэйци Чжэньлун… Почему он способен распустить их… но… — Сюэ Мэн зарылся лицом в ладони и влажным от подступивших слез голосом продолжил, — но в тот день он действительно спас всех нас… Почему те, кто даже не был там тогда, те, кто не знает, с чем нам пришлось столкнуться, полагаясь на одну точку зрения, будут обращаться с ним так.

Почему?

Сюэ Мэн не понимал. Он был слишком чист сердцем.

Но госпожа Ван все понимала, так же, как все понимал и Сюэ Чжэнъюн.

Цитадель Тяньинь была мерилом справедливости мира совершенствования… Если такой нерушимый утес возвышается над миром на протяжении тысячелетий, мало кто задумается, почему именно этот орден определяет, что такое справедливость, и возможно ли, что он тоже может ошибиться. Учитывая такой непререкаемый авторитет и влияние, даже если кто-то и посмеет подать голос против, его будет очень легко подавить.

Мо Вэйюй — преступник. И раз уж он считается преступником, любой может оскорблять его и издеваться над ним. Потому что преступника принято бить и бранить. Плевок в его сторону — уже благое дело, ударить его кулаком — это вовсе не насилие и не вымещение на беззащитном человеке собственной злобы, не бездумное следование за толпой, не выражение собственной зависти и уж тем более не наслаждение собственной безграничной властью над тигром, что, спустившись в долину, утратил свободу и былое величие.

Это ведь все ради того, чтобы покарать зло и проповедовать добро.

Толпе следует бить в ладоши от радости, а тот, кто осмелится подать голос в защиту преступника или даже просто выразить ему свое сочувствие, несомненно, является его соучастником, а значит заслуживает того, чтобы его тоже вывели на помост и, измазав лицо грязью, обрезали ему волосы… «Тьфу, это же такое моральное разложение», — скажут они. — «И раз уж этот человек не может отличить праведное от неправедного, давайте все вместе вобьем в него правду жизни».

Сюэ Мэну нельзя было идти к Помосту Покаяния.

Там он мог просто сойти с ума.

Под вечер начался мелкий дождь.

У Помоста Покаяния не было крыши, и Мо Жань с закрытыми глазами стоял на коленях под моросящим дождем. Тонкие нити дождя льнули к его лицу. Словно волны прибоя людской поток то накатывал, то уходил, но даже дождь не смог остудить царящего вокруг праздного оживления.

К этому времени все заклинатели уже разошлись и перед помостом остались лишь простые люди, большинство из которых даже не понимало сути происходящего. Эти жители Верхнего Царства не занимались совершенствованием и не знали о подоплеке трагических событий, что произошли ранее, однако они были чрезвычайно любопытны. Стоя под своими зонтиками из промасленной бумаги, они с интересом всматривались в связанного мужчину на помосте.

Во время дневного суда их зрительские места были расположены слишком далеко, чтобы им удалось как следует рассмотреть внешность Мо Жаня, однако во время публичного покаяния каждый мог подойти поближе и взглянуть ему в лицо.

Какая-то юная дева в изумлении прошептала:

— Сегодня утром, услышав о его преступлениях, я подумала, что он жуткий урод с синей мордой и торчащими наружу клыками, а он, оказывается, весьма хорош собой.

Стоящий рядом с ней крепкий рослый детина, поправив плащ на ее плечах, сказал:

— Ты еще слишком невинна и доверчива. В этом мире не счесть красивых людей с черным сердцем. Не обманывайся внешней привлекательностью.

Были здесь и родители с детьми на руках, которые специально пришли сюда со своими отпрысками.

Отец одного такого семейства, человек культурный и образованный, работал преподавателем в одной из школ Верхнего Царства. Приподняв своего ребенка, чтобы тот мог ясно рассмотреть внешность стоящего на коленях Мо Жаня, он сказал:

— Видишь? В будущем ты должен стать порядочным человеком и ни в коем случае не уподобляться этому зверю.

Несмышленый малыш лет пяти или шести, не очень понимая в чем дело, спросил у него:

— Папа, а что он сделал не так? Почему он должен стоять тут на коленях?

— Не хватит бамбука, чтобы описать его злодеяния, — желчно и чванливо провозгласил школьный учитель. — После судебного расследования Цитаделью Тяньинь было подтверждено, что он убил множество людей, совершил поджог, изучал запретные техники и подделал свою личность. В этом человеке нет ни капли стыда и человечности, он хладнокровная и бесчестная тварь, хуже свиньи или собаки. Когда вырастешь, ты ни в коем случае не должен стать таким, как он. Запомнил?

— Запомнил.

Не успел этот отец перевести дух после своей пафосной речи, как его сын опять спросил:

— Папа, неужели ты в самом деле с ним знаком?

Его отец даже остолбенел от такого неожиданного вопроса:

— Я?.. Конечно я с ним не знаком. Твой отец — порядочный человек, образцовый муж и наставник, преподаватель Академии Цинфэн[1] — самой высоконравственной школы Верхнего Царства. Всю жизнь я жил честно и достойно, водил знакомство только со здравомыслящими и порядочными людьми. Как может благородный муж… знаться с нечестивцами, которые пошли по кривой дорожке.

[1] 清风 qīngfēng цинфэн «свежий ветерок» — обр. в знач.: чистые нравы; высокая нравственность.

Он сделал паузу, но, по-видимому, почувствовав, что нужно добавить огонька к своей пламенной речи, с жаром продолжил свои наставления:

— Мы семья образованных людей и с пеленок воспитываем в детях порядочность, мораль, нравственность, честность и добродетель. Для нас даже словом перекинуться с подобным отродьем крайне отвратительно и стыдно. Ты запомнил это?

На этот раз ребенок не ответил, запомнил он или нет.

— Но отец, — недоверчиво спросил он, — если ты не знаком с ним, откуда ты знаешь, что он … он… эм… — он изо всех сил постарался припомнить отцовские слова и с трудом продолжил, — что он хуже свиньи или собаки, хладнокровная и бесчестная тварь? Мы сегодня впервые его увидели… разве чтобы узнать кого-то не нужно много времени? Например, как я и Сяо Хуа[2], что живет по соседству…

[2] 小花 xiǎohuā сяохуа — маленький цветок (цветочек).

— Ты не понимаешь, это другое, — ответил школьный учитель, — этот человек уже осужден.

Круглые ясные глаза ребенка, которые, как известно, четко различают черное и белое, уставились на Мо Жаня. Спустя какое-то время он сказал:

— Но этот старший брат выглядит таким жалким… он совсем не похож на плохого человека. Может этот суд ошибся насчет него?

— Ты слишком мал, чтобы разбираться в подобных вещах, — этот школьный учитель был весьма консервативен во взглядах, поэтому он поспешил тут же отвергнуть все сомнения и вопросы своего сына, — когда вырастешь, поймешь, что на протяжении нескольких тысяч лет существования Цитадели Тяньинь, это место остается самым беспристрастным и справедливым судом в мире. Цитадель Тяньинь — это оставленный нам богами храм справедливости, что никогда не ошибается.

Сунув в рот палец, мальчик опять уставился на Мо Жаня. Не похоже, что он все понял, однако других попыток сказать слово в защиту Мо Жаня с его стороны не последовало.

С наступлением сумерек толпа людей стала реже и постепенно совсем рассеялась.

Ближе к полуночи[3] мелкий дождь превратился в ливень, и людей перед помостом не осталось вовсе.

[3] 三更 sāngēng саньгэн «третья ночная стража» — время от 23:00 до 1:00.

Прошла ночь, на рассвете мимо прошел разносчик, медленно толкающий свою тележку в сторону еще не открывшегося рынка.

Шел сильный дождь и дул порывистый ветер, сгорбленный торговец толкал старую дощатую тележку. Находившийся в полузабытьи Мо Жань сквозь тяжелую дрему слышал скрежет колес по брусчатой дороге и тяжелое надрывное дыхание разносчика.

Сознание его было спутанным, и в этот момент ему вдруг показалось, что он вернулся во времена своих странствий по миру.

Чуть приоткрыв глаза, он попытался сфокусировать взгляд.

Мо Жань захотел протянуть руку помощи нуждающемуся и помочь усталому лавочнику затолкать тележку под дерево. Это было почти рефлекторное желание, ведь он поступал так каждый день и каждую ночь с тех пор, как потерял Чу Ваньнина.

Однако несмотря на сильнейшее желание помочь, он ощутил, что не может подняться.

Только спустя время он вспомнил, что те времена искупления ушли навсегда. Ныне же он осужденный Цитаделью Тяньинь преступник.

Внезапно налетел порыв ветра. Он был такой сильный, что смог поднять укрывающее телегу от дождя полотно. Разносчик попытался вернуть его назад, но безрезультатно.

Промасленную ткань сорвало и весь его товар вмиг вымок под дождем. В расстроенных чувствах этот измотанный вечной нуждой и тяжелым трудом за кусок хлеба работяга под проливным дождем попытался поймать унесенный ветром полог.

Мо Жань смотрел на него и чувствовал невыносимую тяжесть на сердце, потому что в этот момент он вдруг вспомнил, как его собственная мать за медяк танцевала на острие ножа.

В этом мире есть множество людей, вынужденных, несмотря на дождь и ветер, метаться из стороны в сторону в поисках способа заработать на пропитание, пока другие, не зная бед, сладко спят в своих теплых кроватях.

Ему очень хотелось помочь этому человеку.

В эту тихую дождливую ночь он почувствовал себя настолько умиротворенным, что ему даже удалось воскресить в памяти многие вещи из своего прошлого. Он вспомнил, как когда-то с улыбкой сказал своей маме что-то вроде: «Подожди, когда я вырасту и разбогатею, то построю много-много домов, чтобы отдать их нуждающимся, и тогда больше никто не будет мерзнуть и голодать».

Мо Жань действительно не понимал, почему ни один из охранявших его адептов Цитадели Тяньинь не сделал и шага вперед, чтобы помочь этому мелкому торговцу, ведь очевидно, что это даже не составит особого труда. И все же эти люди стоят тут навытяжку, словно сосны, торжественные и величественные, как сама Цитадель Тяньинь, но полностью лишенные подвижности и жизни, словно каменные глыбы, и сердца их, должно быть, мало чем отличаются от камня.

В погоне за унесенной ветром тканью, которая, заворачиваясь, катилась по площади, словно овощной рулетик, тяжело дышащий торговец добежал до Мо Жаня.

Иссохшая рука с тонкой кожей, на вид напоминающей кору старого дерева, наконец, поймала непослушный полог.

Почувствовав радость за него, Мо Жань облегченно выдохнул.

Но от понимания того, что все вещи в его тележке промокли и теперь ни на что не годны, настроение торговца совсем испортилось. Не зная на ком выместить свою злость, он раздраженно скомкал промасленную ткань и именно в этот момент заметил, что Мо Жань смотрит на него.

Обернувшись, он уставился на него, а потом вдруг, скрипнув зубами, злобно харкнул ему в лицо:

— Что смотришь?! Интересно тебе?! Даже такая презренная падаль хочет посмеяться надо мной?! Сдохни, тварь! А я посмотрю, как ты подыхаешь!

Хотя этому человеку очень хотелось выплеснуть свой гнев, он не осмеливался подойти слишком близко, так что, в конце концов, поднял несколько валявшихся в стороне известковых камешков и бросил, разбив их о тело Мо Жаня.

Для стоявших на страже юных учеников Цитадели Тяньинь подобное было обычным делом. Между собой они часто с улыбкой говорили о таких вещах:

— Просто люди очень четко разделяют добродетель и порок, потому и относятся с ненавистью к людям, совершившим тяжелые преступления. Ничего страшного не случится, если они ударят их пару раз.

Ученики Цитадели прекрасно понимали побуждения и эмоции простых людей, поэтому практически никогда их не останавливали.

Несколько камней, разбитых о лицо и тело, не могли причинить сильную боль, однако Мо Жань все же слегка вздрогнул.

Оценив его дрожь и страдания, торговец, похоже, почувствовал, что его сегодняшние невзгоды, в сущности, пустяки. Излив на него злобу из своего сердца, он успокоился и, подтащив свое изможденное тело к тележке, накрыл ее тканью и ушел.

Между небом и землей опустилась безбрежная пелена ночного тумана. Проливной дождь смыл плевок торговца и прочие пятна грязи, почти полностью очистив его.

Дождь лил все сильнее и сильнее, а этот бренный мир становился все чище и чище.

Рассвело.

Все новые и новые заклинатели входили и выходили через ворота Цитадели Тяньинь. Проходя и проезжая мимо Мо Жаня, они либо смотрели на него как на пустое место, либо окидывали презрительным взглядом.

Вдруг перед Мо Жанем остановилась пара черных сапог.

В следующий момент раскрывшийся зонт отсек от него непрерывный стук льющихся с неба дождевых капель.

Мо Жань спал и ничего не заметил.

Он проснулся только когда услышал, как кто-то спорит.

Голос был вежливый и спокойный, однако тон был очень настойчивый и твердый:

— Дайте ему укрыться от дождя магическим барьером.

— Нельзя что-то делать с Помостом Покаяния без специального распоряжения главы Цитадели.

— Это всего лишь магический барьер.

— Понимаю, но ничем не могу помочь.

Мо Жань приоткрыл глаза и увидел расплывчатый силуэт стройного мужчины… хотя нет, не мужчины, это была Е Ванси, которая, как и прежде, твердо и решительно продолжала настаивать на своем:

— День казни еще не наступил, вы не должны с ним так обращаться.

— А как мы с ним обращаемся? — хмуро ответил кто-то. — Барышня Е, выбирайте слова. Цитадель Тяньинь действует согласно закону. Не мы его наказываем, это Небеса не могут его видеть, поэтому пролили на землю этот дождь.

В глазах Е Ванси вспыхнул огонек ярости:

— Разве это все не наказание? Всю ночь! Вчера и на всю ночь вы оставили его мокнуть под дождем! Если бы я сегодня не увидела это…

В это время мимо них проходили люди из Усадьбы Битань — Чжэнь Цунмин с группой юных учеников.

Заслышав эту перепалку, Чжэнь Цунмин покосился в их сторону и с холодной усмешкой спросил:

— Ай-я-яй, глава тайной стражи Духовной школы Жуфэн опять сует свой нос куда не следует?

— Открыла зонт для кающегося преступника, хе-хе.

Вокруг начали собираться зеваки, некоторые из них, склонив головы и почти касаясь губами уха собеседника, тихо шушукались друг с другом. Среди этих людей было несколько заклинательниц, которые, увидев Е Ванси, презрительно закатили глаза и начали активно перешептываться…

К сожалению, их голоса были недостаточно тихими.

— Говорят, что тем человеком в черном, когда-то вступившимся за Е Ванси в Духовной школе Жуфэн, был именно Мо Жань.

— Что? Почему я этого не знала… так оказывается этот злобный демон помогал ей?

— Этот Мо Жань не пощадил даже приемную мать, взрастившую его, так с чего он так добр к Е Ванси?

После небольшой паузы, кто-то из них, изменившись в лице, широко распахнул глаза и, прикрывшись платком, громко прошептал:

— Боже мой, а эти двое случаем не…

Что?

Никто из них так и не закончил эту фразу, однако у всех на лицах отразились такие эмоции, как отвращение, потрясение и возбуждение. Подобное бездоказательное предположение оказалось слишком волнующим и будоражаще приятным для людских умов. Со скоростью бурного прибоя оно накрыло толпу, разлетевшись во все стороны с мелкими каплями дождя.

Теперь почти все глазели на двух людей на помосте.

Мужчина и женщина.

Почему женщина хочет помочь опустившемуся на самое дно мужчине? Может, она с ним спала? Да нет, она точно с ним спала. Несомненно, она влюблена в него до смерти. Должно быть, ей безумно нравится сплетаться с ним телами, прижимаясь ухо к уху, висок к виску…

Как грязно.

Подняв глаза, Мо Жань взглянул на Е Ванси. Он хотел что-то сказать, но, открыв рот, не сумел издать ни звука. Пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем ему все-таки удалось хрипло выдавить:

— Барышня Е…

— Ты очнулся?

Е Ванси наклонила голову. Ее облик был все таким же мягким и образцово благородным.

— Просто уходи… не надо здесь стоять, это плохо для тебя.

Е Ванси однако никуда не ушла. Придерживая зонт, она наклонилась, чтобы открыть флягу с принесенной с собой теплой водой. Зонт наклонился и льющийся с неба дождь пролился на нее.

— Выпей вот это…

Тут же кто-то из Цитадели Тяньинь поспешил остановить ее:

— Барышня Е, заключенному нельзя давать ни еды, ни питья.

— А прохожим кидать камни в заключенного значит можно?

Хотя Е Ванси не видела, что происходило прошлой ночью, однако вокруг Мо Жаня валялись большие и маленькие куски камней, а на лбу и щеках после ударов остались грязные синяки и ссадины.

Когда она посмотрела на охранников, в ее взгляде на миг промелькнуло свирепое выражение, свойственное скорее Наньгун Сы. В какой-то момент даже показалось, что за ее спиной постепенно проявилась тень старого друга.

— Разве Цитадель Тяньинь не действует беспристрастно и по справедливости? Или это и есть ваша справедливость и беспристрастность?

Эти охранники знали, что позволили лишнего, поэтому предпочли промолчать. Прилюдно оказавшись в столь неловком положении, их командир смущенно кашлянул и сказал:

— Ладно, воду можно, но никакую другую еду нельзя.

Е Ванси тут же напоила Мо Жаня теплой водой.

Мо Жань прошептал:

— Это ни к чему…

— Ты пришел на помощь А-Сы, — не поднимая глаз, ответила Е Ванси, — и мне тоже помог.

— На горе Цзяо, если бы умер я, тогда Наньгун…

Рука Е Ванси замерла и едва заметно задрожала, но, в конце концов, она ответила:

— Все хотят жить. Я никогда не думала винить тебя за то, что ты хочешь жить.

— …

— Пей, — продолжала она. — Сюэ Мэн не смог прийти, его не пустили родители, но я останусь здесь и буду держать зонт для тебя. Когда-то ты пошел против всех, чтобы помочь мне и А-Сы, так что сейчас, пусть даже весь мир отвернулся от тебя, я тоже буду помогать тебе, — выражение ее лица было бесстрастным, но очень решительным и твердым. — Я останусь здесь.

И она сдержала свое слово, оставшись стоять рядом с Мо Жанем. Цитадель Тяньинь не позволила развернуть над ним магический барьер, поэтому в руке у нее был зонт, который она немного наклонила так, чтобы защитить Мо Жаня от дождя.

Пока она стояла там, люди больше не кидали камни, однако домыслы, пересуды и досужие сплетни становились все более изощренными и неприятным для слуха.

Ведьма, не мужчина и не женщина, а может и вовсе одетый в человеческую одежду зверь.

Неразборчивая баба, что не может отличить хорошее от плохого, совсем потерявшая стыд и совесть из-за убийцы.

Если вы хотите лишь причинить еще больше страдания грешнику, зачем выбирать слова? Тем более все и так прекрасно знают, что стоящий на коленях на земле мужчина больше никогда не разогнется, а орден стоящей рядом с ним женщины сгинул навеки и не сможет за нее заступиться.

Какими бы мерзкими ни были бранные слова, разве ради этих людей кто-то ввяжется в спор?

Мо Жань только теперь ясно осознал, что в этом мире, оказывается, на удивление много «храбрецов и людей чести». В благородном порыве эти герои один за другим вырастали, словно ростки бамбука после весеннего дождя.

Такие все праведные, исполненные благородного гнева и негодования, борцы со злом.

Вот только непонятно, где были все эти люди раньше.

Допрос в Цитадели Тяньинь — большая редкость, пожалуй, лет десять никто не удостаивался подобной чести. Шумные зеваки сменяли друг друга, словно приливные волны, что, с шумом и грохотом нахлынув, отступают с отливом, оставляя после себя медленно затухающее эхо. В одной из этих волн кто-то сказал:

— Этот Мо Жань прежде совершил немало добрых дел, а теперь, если так рассудить, выходит, уже тогда у него могли быть скрытые мотивы, о которых мы даже не знали. Этот демон, так запросто убивающий людей, еще и ночевать оставался в нашей деревне. Теперь, как вспомню, так страх разбирает.

— Говорят, его мать Дуань Ихань, слышали что-то об этом?

— Дуань Ихань? Та самая непревзойденная музыкальная фея? — изумился еще кто-то из толпы. — Разве та девушка не была очень хорошей? Слышал, что она была очень талантливой и нежной, возвышенной и чистой, порядочной и добросердечной…

Тут же кто-то ехидно хмыкнул в ответ:

— Вы, мужчины, и правда странные люди, Дуань Ихань ведь была шлюхой, верно? На мой взгляд, если в наше время уже и шлюха способна похвастаться возвышенностью и чистотой, то мир действительно слишком изменился, и в сердцах людей не осталось никаких моральных ориентиров.

Тот мужчина, которому так резко возразили, недовольно ответил:

— Дуань Ихань была великой актрисой, а не какой-то там продажной певичкой. Она много лет выступала в музыкальной труппе и за все время не было известно ни одного случая, чтобы она принимала в своей спальне мужчин, ищущих продажной любви…

— Ну конечно, раз ты нищий, то предпочитаешь верить, что она их не принимала. Подобные женщины запрашивают двойную цену, а уж если у их посетителей водятся большие деньги, вмиг забывают о чистоте и добродетели.

Тут же из толпы кто-то возмущенно выкрикнул:

— А в чем разница между актрисой и продажной певичкой? Все они бесстыжие людишки, что не знают, что такое честь и достоинство. Кто бы мог подумать, что в наше время кто-то будет подменять значения слов, чтобы прикрыть столь недостойное занятие, как проституция. Не ожидал я, что в этой области Верхнего Царства мораль и добродетель падут так низко.

Выступивший с этой речью был не кто иной, как вчерашний школьный учитель, который тогда был с ребенком на руках. Сегодня, впрочем, вместо ребенка он держал стопку книг, а за ним по пятам следовала группа учеников из его Академии. Школьный учитель чуть вздернул подбородок и высокомерно оглядел собравшихся у помоста.

Кто-то из толпы, опознав его, учтиво поприветствовал:

— Господин Ма, сегодня вы закончили занятия раньше обычного.

— Знания, полученные от чтения написанного на бумаге, весьма поверхностны, — ответил школьный учитель. — Сегодня я специально пораньше закончил занятия, чтобы привести сюда своих учеников для наставления и получения житейского опыта.

Сказав это, он бросил многозначительный взгляд на защищавшего Дуань Ихань молодого человека и презрительно фыркнул:

— Однако я никак не ожидал, что услышу здесь такие поразительные высказывания. Это и правда открыло мне глаза, и теперь этот Ма действительно глубоко обеспокоен и опечален тем, какие нравы нынче царят в Верхнем Царстве.

— Точно! Господин Ма верно говорит! Этот наставник воистину образец морали и добродетели.

— Наставник родился для того, чтобы стать примером для всех людей.

Человек, который был достаточно смел, чтобы попытаться вступиться за Дуань Ихань, был пристыжен и зол. Все вокруг насмехались над ним, отчего его лицо стало цвета свиной печени. Не находя слов для защиты своей позиции, он раздраженно взмахнул рукавами и ушел.

Когда Мо Жань услышал эти слова, сначала его охватила ярость, а потом бессилие.

Он не мог ничего сделать, и ему оставалось только слушать, как смердящая злобой толпа, смешивая с грязью, перетирает кости его давно умершей матери.

На его глазах женщина, перед смертью молившая его «помнить добро и не искать мести» была перемолота этими черными ртами и превращена в проститутку, потаскуху и суку, родившую себе подобное отребье.

Невозможно заткнуть людские рты.

Е Ванси очень долго сдерживалась, прежде чем, наконец, потеряв всякое терпение, сделала шаг вперед, собираясь поспорить с этими «милостивыми господами». Но Мо Жань тихо сказал ей:

— Не говори ничего.

— …

— Это бесполезно.

Е Ванси вернулась к нему. К этому времени дождь уже почти стих, однако она так и не закрыла зонт. Как будто этот бумажный зонтик из тонкой промасленной бумаги был способен заслонить его от чего-то.

Мо Жань поднял взгляд и долго смотрел на нее, прежде чем хрипло сказал:

— Не стой здесь со мной, барышня Е, если веришь мне… иди в Цитадель Тяньинь и найди Сюэ Мэна, найди людей с Пика Сышэн… скажи им… — на какое-то время он замолк. Сейчас у него не осталось сил даже на то, чтобы говорить. — Скажи им, чтобы они послушали меня и приняли меры… чтобы как можно скорее разыскали Хуа Биньаня… и моего Учителя…

При одном упоминании Чу Ваньнина его сердце скрутило мучительной болью.

Где Чу Ваньнин?

Судя по тому, что и как говорил Ши Мэй, он не собирался причинять ему вред, но куда он его забрал и что может заставить его сделать?

Ему нельзя было слишком глубоко об этом задумываться.

— Первая запретная техника действительно вернулась в этот мир, так что вы должны быть готовы, — ресницы Мо Жаня затрепетали, — я… не смогу остановить вторую атаку… однако она, несомненно, будет… прошу тебя довериться мне, у меня нет никаких скрытых намерений, я лишь надеюсь, что это все еще можно остановить.

«Так больше не может продолжаться.

Я больше не хочу совершить ту же ошибку и вновь увидеть, как Чу Ваньнин призывает Хуайша.

Я больше не хочу видеть, как этот человек один умирает, своей жизнью латая небесный свод».

Глава 273 - Цитадель Тяньинь. Разными дорогами

В тронном зале горы Цзяо ярко горела одинокая лампада.

Свернувшись калачиком рядом с троном, Наньгун Лю крепко спал, даже во сне продолжая сжимать в руках два недоеденных мандарина.

Вдруг из-за поворота появилась высокая стройная фигура, и на спящего Наньгун Лю упала ее тень. Пришедший мужчина двигался очень медленно, опираясь на светящийся набалдашник посоха. Начиная от тонкой переносицы, вся верхняя половина его лица была скрыта плотно прикрывающей глаза белой шелковой повязкой.

— А... — вероятно, стук бамбукового посоха разбудил Наньгун Лю. Очнувшись от дремы, он протер глаза и растерянно пробормотал, — о, сердечный друг старшего брата, ой… а что случилось с твоими глазами?

Этим странным человеком, появляющимся и исчезающим, подобно бесплотному духу, был не кто иной, как всячески избегающий столкновения с людьми слепой Ши Мэй.

Наньгун Лю с глупым видом изумленно воззрился на него:

— А разве ты не отправился в Цитадель Тяньинь?

Ши Мэй покачал головой:

— Это длинная история, поэтому я не буду тебе сейчас все объяснять, — чуть помолчав, он сам обратился к нему, — А-Лю, где-то тут на столе я оставил карту размещения армии марионеток Вэйци Чжэньлун, ты можешь помочь мне найти ее?

— Это можно, — Наньгун Лю тщательно перерыл все лежащие на столе свитки и очень скоро обнаружил шелковую ткань с картой размещения войск. — Вот она.

— Спасибо тебе.

Тонкие длинные пальцы Ши Мэя медленно скользнули по шелковой ткани. Из-за своей слепоты он не мог видеть написанное, однако при создании подобных военных карт использовалась не только тушь, но и духовная сила, поэтому, при необходимости, их можно было прочитать вслепую. Стоя посреди пустого и безмолвного тронного зала, он по крупицам считывал записи о том, кто был частью многотысячного войска марионеток Вэйци Чжэньлун, перенесенного Хуа Биньанем из другого мира для того, чтобы вынудить Мо Жаня разрушить свое духовное ядро.

Сорок шесть тысяч призванных им заклинателей были с Острова Линьлин.

Тринадцать тысяч из Храма Убэй.

…

Так много, что всех и не перечислить.

Люди Пика Сышэн из прошлой жизни в полном составе.

Ши Мэй сжал этот кусок мягкого и нежного шелка, чувствуя, как ужас парализует его тело, пока о стенки одеревеневшего разума бьется лишь одна мысль: неужели, когда второй Ши Мэй говорил о необходимости жертв в прошлой жизни, он подразумевал эти горы трупов и море крови?

Люди Пика Сышэн из прошлой жизни в полном составе.

Ради того, чтобы подстегнуть Тасянь-Цзюня, из всех этих людей сделали марионетки Вэйци Чжэньлун, и, за исключением Сюэ Мэна, никто не спасся?

Однако он ясно помнил, как когда-то Хуа Биньань мягко сказал ему:

— Ты пойми, я ведь тоже привязался к людям с Пика Сышэн. В мире людей так много страданий и невзгод, и я не хочу их приумножать. Мне это тоже не по душе, я лишь надеюсь, что на этом пути умрет как можно меньше людей, иначе мою совесть будет трудно успокоить.

Именно эти слова сказал Хуа Биньань, когда впервые пришел к нему через разрыв во времени и пространстве.

«В мире людей так много страданий и невзгод, я не хочу их приумножать. Мне это тоже не по душе, я лишь надеюсь, что на этом пути умрет как можно меньше людей».

Это не слишком отличалось от его собственного образа мыслей. Пусть у него было «злое сердце и жестокие руки», однако ему это вовсе не нравилось, он был просто вынужден так жить.

— «…Иначе мою совесть будет трудно успокоить», — в то время, когда Хуа Биньань так искренне убеждал его при помощи этих слов, он уже истребил почти всех людей в том грешном мире, из которого пришел. А ведь сам он до этого момента даже не догадывался об этом.

— Сердечный друг старшего брата, ты… что с тобой случилось? — через гул крови в ушах до него смутно доносился взволнованный голос Наньгун Лю. — Твое лицо очень подурнело. Почему ты весь дрожишь? Ты… ты заболел? Тебе холодно?

Этот ребенок был очень болтливым и надоедливым. Внезапно Ши Мэя окутало теплом. Это Наньгун Лю, сняв свое верхнее одеяние, суетливо набросил его ему на плечи.

— Вот, мне не холодно, я отдам тебе свою одежду.

Кто мог подумать, что этот грешник и манипулятор, такой мягкий снаружи, но безжалостный[1] внутри, потеряв свое божественное сознание, превратится в такого простодушного человека.

[1] 绵里藏针 mián lǐ cáng zhēn мянь ли цзан чжэнь «игла, спрятанная в шелковых оческах» — обр. в знач.: безжалостный характер за нежной внешностью.

Может быть, все люди, когда были молоды, имели эту насущную потребность беспокоиться и заботиться о других? Годы слишком обтесали их, сердца избороздили не менее глубокие морщины, чем те, что легли на их лица, так что со временем они так изменились, что стали совсем непохожими на самих себя.

Ши Мэй закутался в одежду Наньгун Лю. Ему было так холодно, что, казалось, мороз пробирает его до костей.

Перед внутренним взором пульсировали темные круги, голова кружилась и кровавые слезы сочились из-под белой повязки на глазах... Он обессиленно упал в кресло и, свернувшись калачиком, весь сжался.

— Он не я… — бормотал Ши Мэй. — Он — это не я…

Стоявший рядом совсем сбитый с толку Наньгун Лю переспросил:

— Что?

Ши Мэй уткнулся лицом в согнутую руку. Мелкая дрожь с пальцев быстро распространилась по всему телу. После всего, что он теперь узнал, ему не хотелось снова прикасаться к той шелковой ткани.

— Я просто хотел спасти людей. Да, я тоже знал, что ради общего блага неизбежно придется пойти на жертвы, знал, что придется действовать исходя из холодного расчета и предать доверие многих искренних и верных сердец. Я уже понял, что нет пути назад, и когда мы с ним обсуждали, что, возможно, мне нужно будет пожертвовать своими глазами, я также ни секунды не колебался. Однако я…

— Сердечный друг старшего брата…

Наньгун Лю провел рукой по его волосам, словно неуклюже пытаясь утешить другого ребенка.

У Ши Мэя вдруг перехватило дыхание от подступивших к горлу рыданий:

— Но я правда и подумать не мог, что он лишит жизни так много людей…

Шелк медленно опустился на землю. Кусочек ткани, на котором были записаны почти все заклинатели и простые смертные того другого мира.

Все, кто стал непогребенными костями и превратился в прах.

Еще долго Наньгун Лю сидел рядом с ним на корточках, не зная, что делать и как поступить. Наконец, Ши Мэй медленно положил холодные как лед руки на стол и, нежно погладив столешницу, используя ее как опору, неожиданно поднялся на ноги.

— Куда ты хочешь пойти? — поспешил спросить его Наньгун Лю.

Ши Мэй на мгновение застыл на месте. Казалось, он и сам не знал, куда ему идти. Только когда Наньгун Лю задал этот вопрос в третий раз, он пришел в себя и, прикусив губу, ответил:

— В тайную комнату.

Он не мог позволить себе и дальше продолжать заблуждаться. Ему нужно помочь Учителю.

Когда он подошел к тайной комнате, одного прикосновения к двери хватило, чтобы понять, что Хуа Биньань наложил на нее очень сложное и редкое заклинание.

На мгновение Ши Мэй впал в ступор от изумления, но тут же его губы тронула горькая усмешка.

От записи всех подконтрольных войск на шелке до охранного заклинания на дверях. Он внезапно почувствовал себя до смешного нелепым.

Тот Ши Мэй так его опасался, что использовал заклинание, которое, как он думал, этот Ши Мэй еще не мог изучить. В конечном итоге, если зрить в корень, выходит, что Хуа Биньань вообще ему не доверял.

— Должен разочаровать тебя, — прошептал Ши Мэй, и в его руке вспыхнул насыщенно-голубой свет, который быстро проник в центр магической формации. — Возможно, ты в мои годы еще не изучил эту технику, однако я ее уже усвоил, только ты этого еще не знаешь.

Каменные двери тайной комнаты с грохотом отворились.

Если бы он мог прожить свою жизнь еще раз, повторил бы он свой жизненный путь?

Даже один и тот же человек, возможно, смог бы изменить свою жизнь, если бы весной ему удалось спрятаться от дождя, а в летний день выспаться в тени раскидистого дерева.

Помедлив перед открытой каменной дверью, Ши Мэй, наконец, осторожно вошел внутрь.

В украшенном девятью драконами фонаре горело негасимое пламя, однако источаемый им чистый ровный свет был абсолютно бесполезен для тех двух людей, что сейчас находились в тайной комнате, ведь один из них был без сознания, а другой слеп.

Ши Мэй, чьи глаза были скрыты за белой повязкой, сел на край постели, где лежал его наставник, и, протянув руку, провел своими длинными бледными пальцами по лицу Чу Ваньнина.

— Учитель… — тихо пробормотал он.

Чу Ваньнин не проснулся и не отозвался, его щеки по-прежнему горели от сжигающего его изнутри жара.

Разделенные души объединялись в одну. А он страдал и мучился, проходя во сне через раздробленные воспоминания Мо Жаня.

Когда на кончиках пальцев Ши Мэя появилось легкое сияние, он слегка коснулся его шеи сбоку. Похожая на воду, мягкая и нежная духовная сила заструилась и растеклась по всему телу Чу Ваньнина.

— Так ведь немного получше?

Ему опять никто не ответил.

Ши Мэй опустил ресницы. На самом деле он знал, что Чу Ваньнин по-прежнему крепко спит, иначе вряд ли ему удалось бы набраться смелости, чтобы войти в эту комнату и сесть рядом с ним.

Какое-то время Ши Мэй сидел в оцепенении. Казалось, в этот момент у него в голове роится множество мыслей, и в то же время он как будто ни о чем и не думал.

На самом деле, в ранней юности, еще до того, как поклониться учителю, у него уже было заветное желание[2], ради которого он был готов пожертвовать чем угодно.

[2] 夙愿 sùyuàn суюань «утреннее желание» — заветное желание, сокровенное чаяние; будд.: обет, данный в прежнем воплощении.

Он очень ясно осознавал свое предназначение, поэтому никогда не чувствовал, что поступает неправильно, но однажды ткань времени и пространства была разорвана, и перед ним вдруг появился измученный тяготами пути тот самый второй Ши Мэй из другого бренного мира.

Тогда он внезапно увидел самого себя таким, каким будет через десять лет.

Если отодвинуть в сторону испытанные им в юные годы при первой встрече с Хуа Биньанем изумление и ужас, самым сильным впечатлением от этой личности было его явное душевное нездоровье… тогда он никак не мог понять, что могло так сильно его перемолоть. Мрачный и угрюмый, изворотливый и коварный, подавленный и тревожный, нетерпеливый и отчаянно готовый поставить на карту все.

Однако ради их общей сокровенной мечты он в итоге все же согласился с тем, что требовал от него Хуа Биньань. Тщательно планируя, просчитывая и обдумывая каждый шаг, в дальнейшем они рука об руку пришли к тому, что имеют на сегодняшний день.

Все эти годы в обоих мирах каждый из двух Ши Мэев выполнял свою работу. Он был тем, кто оставался рядом с Мо Жанем, а явившийся сюда из другого мира Ши Минцзин был тем, кто манипулировал всем из-за кулис.

Точно так же, как Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь и образцовый наставник Мо — две совершенно разные личности, он сам и тот Ши Минцзин на деле были не так уж и похожи. Из-за разницы в жизненном опыте тот Ши Минцзин казался куда более похожим на созданную ими личность расчетливого и амбициозного мастера Ханьлиня, а сам он предпочитал оставаться в тени, став темной лошадкой на собственной шахматной доске.

Вспоминая то время, когда, пройдя через разлом во Вратах Жизни и Смерти, Хуа Биньань появился перед ним, он сам был уже довольно коварным и расчетливым молодым человеком. Однако после того, как он стал сотрудничать с Хуа Биньанем, тот без обиняков сказал ему, что ради достижения их целей ему нужно научиться лучше притворяться. Очень скоро именно из-за этого он крупно поссорился с Хуа Биньанем.

— С меня хватит! До каких пор ты хочешь, чтобы я притворялся? Я должен всегда и везде быть кротким, ласковым и любезным, молча сносить все обиды и оскорбления. Чтобы работать вместе, мы нагородили столько лжи, как все это удержать в памяти?

После того, когда вместе с Мо Жанем и всеми остальными он вернулся с озера Цзиньчэн, Хуа Биньань был недоволен тем, как он проявил себя перед Чжайсинь Лю, и высказал ему пару упреков. Неожиданно ответная реакция Ши Мэя оказалась слишком бурной, что поразило и даже немного испугало Ши Минцзина:

— Я лишь хотел напомнить тебе, чтобы ты действовал осмотрительно и не дал раскрыть себя.

— Легко тебе говорить, — Ши Мэй обиженно прикусил губу. — Хотя ты снова и снова просишь меня удостовериться в теплых чувствах Мо Жаня, хоть раз я отказал тебе в этом? Ты хоть понимаешь, как омерзительно заигрывать с человеком, который тебе совсем не нравится?

Какое-то время Хуа Биньань молча смотрел на него, не находясь с ответом, прежде чем, наконец, все же сказал:

— То, что проживаешь ты, я тоже прожил. Какое право ты имеешь говорить, что я этого не понимаю?

— Но я-то не пережил всего того, что пережил ты!

— …

— С тех пор как ты прибыл в этот мир, ты только и делаешь, что указываешь мне что правильно, а что неправильно. Ладно, признаю, ты человек с опытом, и ради достижения нашей цели я готов был слушаться тебя, поэтому изначально отдал бразды правления тебе, однако, Хуа Биньань, — чем больше Ши Мэй говорил, тем сильнее распалялся: от гнева он уже часто дышал, и глаза его покраснели, — лучше тебе это сразу уяснить: у тебя нет никакого права бранить меня.

После того, как он явился в этот мир, это был первый серьезный конфликт Хуа Биньаня с более молодой версией себя. Его лицо посерело, но в итоге он лишь поджал губы и ничего не ответил.

— В своем мире ты потерпел поражение, — продолжил разгневанный Ши Мэй, — поэтому вошел в созданный Чу Ваньнином разрыв во Вратах Жизни и Смерти, надеясь здесь начать все сначала. Однако, ты должен четко понимать, что я не твоя шашка вэйци.

— …

— Я вступил в сговор с тобой только ради нашей общей цели.

Прикрыв глаза, Хуа Биньань сказал:

— Ты так много себе надумываешь, никто не обращается с тобой как с шашкой вэйци.

Однако разозленный Ши Мэй никак не мог успокоиться:

— Хватит с меня! После того, как ты почувствовал, что Мо Жань переродился, хоть раз я что-то сделал не по твоему указу? Это ведь я вместо тебя постоянно наблюдаю за спящим внутри него Цветком Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия! Именно я!

— …

— После того как он, возродившись, впервые появился в городе Учан, ты поспешил отправить меня туда, чтобы устроить нам «случайную встречу», а потом велел мне принести ему еды и поговорить по душам, не говоря уже о тех вещах, которые ты заставлял меня делать, чтобы посеять вражду между ним и Чу Ваньнином, — персиковые глаза Ши Мэя смотрели прямо во все более сконфуженное лицо Хуа Биньаня. — Во время этих театральных постановок меня чуть было не вырвало!

— Даже если бы не было меня, тебе пришлось бы делать все эти вещи, — сквозь зубы процедил Хуа Биньань. — Не надо думать, что это я вынуждаю тебя, ведь в прошлой жизни я делал то же самое. Мо Жань — носитель Цветка Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, и только неоднократно проверяя его чувства, можно определить, что происходит с цветочным паразитом в его теле. Ты полагаешь, что несправедливо обижен, а я не испил сполна ту же чашу обид и унижений, что и ты?

Заметив, что Ши Мэй не спешит опровергать это утверждение, Хуа Биньань продолжил:

— В прошлой жизни я совершил почти все те же поступки, что и ты, продолжая притворяться вплоть до того момента, пока не произошел Небесный Раскол, открывший проход в Призрачное Царство, и я при помощи своей мнимой смерти не породил ненависть в его сердце. Только после этого я смог начать свой жизненный путь как Хуа Биньань.

— …

— Я так долго терпел, так почему же, еще и года не прошло[3], а ты уже не можешь этого выносить?

[3] 一年半载 yīnián bànzǎi инянь баньцзай — полгода-год: срок от шести месяцев до года; обр. в знач.: за сравнительно короткий срок.

Ши Мэй резко вскинул голову:

— Еще спрашиваешь? Ты боролся за себя, а я?

— А какая разница между тобой и мной? — спросил Хуа Биньань.

— Есть разница. Я не желаю, чтобы меня кто-то контролировал, — Ши Мэй уставился на него в упор и после продолжительной паузы выплюнул вторую часть фразы, — даже если это я сам из другого мира.

Однако трудно получить все и сразу, и пусть он и роптал в душе, но после того срыва Ши Мэю все же пришлось склониться перед судьбой.

В конце концов, тогда он еще не хлебнул в жизни горя и был слишком юным и неопытным. Точно зная, к чему стремится и что в итоге хочет получить, он все-таки пошел на компромисс со своим «я» из прошлой жизни.

Все эти годы он беспрекословно слушался и позволял пришлому Ши Минцзину помыкать собой, живя даже не как белый камень Вэйци Чжэньлун, а как самая обычная марионетка.

Было бы ложью сказать, что он не устал от этого. Однако каждый раз, когда на него накатывала тоска и отчаяние, он снова и снова твердил себе: «все ради великого дела, а эти страдания — просто пустяк».

— Когда же закончится этот спектакль? — теперь это стало самым частым вопросом из тех, что он задавал Хуа Биньаню. — Когда же случится Небесный Раскол?

Ответ Хуа Биньаня скорее походил на морковку, подвешенную перед ослом:

— Скоро. Может, даже быстрее, чем в прошлой жизни.

И он ждал. День за днем, терпеливо и неустанно.

Когда дверь в Призрачное Царство, наконец, распахнулась, он всерьез рассчитывал, что сможет так же, как его «я» в прошлой жизни, использовать свою мнимую смерть, чтобы сбросить эти путы. Чего он точно никак не ожидал, что на этот раз именно Чу Ваньнин погибнет в этой битве.

В ту ночь пламя его раздора с Хуа Биньанем взметнулось до небес. За плотно закрытыми дверями ученической спальни Ши Мэй перебил всю посуду…

— Как смеешь после этого требовать от меня притворяться спокойным? — его грудь яростно вздымалась. — Учитель умер. Когда ты строил свои продуманные планы, ты и это просчитал?

Потемневшее лицо Хуа Биньаня в этот момент тоже было сложно назвать красивым:

— Как ты можешь обвинять меня в этом? Если хочешь на кого-то повесить вину, то обвиняй Мо Жаня, который повел себя так безрассудно, — лежавшие на столе пальцы Хуа Биньаня на этих словах крепко сжались в кулак, так что ногти погрузились в ладони. Его тон вдруг стал очень яростным и резким. — Это он погубил Чу Ваньнина.

— Верно… это он, — Глаза Ши Мэя покраснели, однако он изо всех сил сдерживал подступившие слезы. Он не мог их пролить, ведь с самого детства мама твердила ему: с чем бы тебе не пришлось столкнуться, ты не должен плакать. И он знал, что в этом Хуа Биньань не отличается от него.

— Это он погубил Учителя! Так что не останавливай меня, я сейчас же пойду и убью его!

Хуа Биньань тут же вскинул голову:

— Ты с ума сошел?!

— А? — задыхаясь от гнева, Ши Мэй кивнул головой и в его глазах ярко вспыхнул вызов. — Значит, ты все еще помнишь, что такое «сойти с ума»?

Хуа Биньань процедил сквозь стиснутые зубы:

— Оберегать Мо Жаня, закалять его и держать под контролем — это наш приоритет и главное условие достижения нашей цели. Все остальное — вторично, так что не стоит отвлекаться на мысли о чем-то другом.

— Вот именно, все так и есть, — прикрыв кривую ухмылку рукой, Ши Мэй насмешливо хмыкнул, но при этом глаза его ярко сияли от сжигающей изнутри ярости. — Ты же у нас великий мастер Ханьлинь, можешь себе позволить вместе со всей той толпой заклинателей из Гуюэе отдать дань уважения почившему образцовом наставнику Чу, и даже, при желании, бросить несколько презрительных слов в сторону Мо Жаня… а я? Зачем ты говоришь мне весь этот бессмысленный вздор?

— …

Ши Мэй уселся на стул. Выражение его лица в этот момент можно было назвать почти пренебрежительным:

— Когда сегодня ты пришел ко мне, то первым делом заговорил о том, что я должен как можно быстрее определить, полностью ли пропал эффект от воздействия на Мо Жаня Цветка Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, или еще можно что-то спасти, — он говорил это очень тихо, медленно скользя взглядом по Хуа Биньаню. Добравшись до его совершенно посеревшего лица, он, не скрывая насмешки, продолжил. — Ты в самом деле просишь меня в этот момент пойти и признаться Мо Жаню в любви? Я должен сказать ему, что Чу Ваньнин ни в коем случае не должен заменить меня в его сердце?

Острые, как шипы, слова пронзали не только Хуа Биньаня, но и его самого. Он начал истерично смеяться:

— Из нас двоих, в конце концов, кто сошел с ума?

Хуа Биньань резко закрыл глаза. Его веки дрожали, когда он с трудом выдавил:

— Я ничего не могу сделать. Поскольку в прошлой жизни Чу Ваньнин принес такую жертву, Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия внутри Мо Жаня оказался на грани уничтожения. Если он будет полностью уничтожен, когда придет время, контролировать Мо Жаня будет намного сложнее.

— Значит, чтобы держать в руках этого выродка, ты перекладываешь все это дерьмо на меня, верно?! — не в силах сдерживаться ни секундой больше, Ши Мэй яростно стукнул кулаком по столу и вскочил на ноги. — Учитель, он ведь только что ушел… ты подумал о том, что чувствую я?

— …

— Ты ведь любил его, так неужели я его не люблю?

Под конец этой фразы ему не удалось сдержать дрожь в голосе.

В комнате повисла мертвая тишина.

В конце концов, Ши Мэй опять сел и приложил руки к лицу. Тонкие длинные ресницы, дрожа словно крылья бабочки, снова и снова бились о его ладонь. Какое-то время оба они молчали. За окном лил дождь и сверкали молнии, казалось, еще немного, и гром расколет небо и землю, вернув мир к первозданному хаосу.

Спустя долгое время в тишине послышался тихий вздох и шепот Хуа Биньаня:

— А-Нань, я правда очень сочувствую тебе.

Ответом на это стала лишь одна холодная фраза:

— Не называй меня А-Нань.

— …

— Мы с тобой разные. Зови меня Ши Мэй или Ши Минцзин.

Глава 274 - Цитадель Тяньинь. На волоске 18+

[1] 千钧一发 qiānjūn yīfà цяньцзюнь ифа «на волоске [висит] тяжесть в тысячу цзюнь» — обр. в знач.: висеть на волоске; критическая ситуация; момент между жизнью и смертью.

Предупреждение: 18+ графическое описание насилия и массового убийства.

Не бывает одинаковых людей. Даже если за основу принять одну и ту же личность, по воле переменчивой судьбы из-за всевозможных обстоятельств люди будут меняться и спустя десять-двадцать лет их жизненный путь и характер уже не будут так похожи.

На самом деле, изначально, когда он посадил в Мо Жаня проклятый цветок, Ши Мэй тоже имел холодное сердце, железную волю и непоколебимую решимость идти до конца.

Тогда для него не было ничего важнее его великой цели и его собственного возмездия. Однако когда он увидел поступки другой версии себя из иного мира, то словно заглянул в собственное сердце и вдруг захотел узнать, а чувствовал ли Хуа Биньань хотя бы небольшой душевный дискомфорт от всего этого. Хоть на секунду испытал ли он это чувство, когда сводит зубы от отвращения и презрения к себе?

В итоге он все-таки сделал все, как приказал ему Хуа Биньань. Говорят, если скачешь верхом на тигре, трудно с него слезть, а он к тому времени уже слишком многим пожертвовал.

Ши Мэй прекрасно понимал, что личные чувства и отношения могут разрушить даже самое великое дело, так что для собственной защиты и стабилизации положения нужно было во что бы то ни стало успокоить Мо Жаня.

В любом случае он так долго носил эту маску и разыгрывал этот отвратительный спектакль, что от омерзения уже онемел душой. Никакой флирт, никакое лицемерие и даже смерть Чу Ваньнина уже ничего не могли изменить.

Вот только когда Ши Мэй стоял у моста Найхэ с фонарем для души, что дал ему Хуайцзуй, и никуда не шел, так как не мог позволить себе даже пройти сквозь огонь и воду ради человека, который ему по-настоящему нравился, он страстно и отчаянно завидовал.

Как было бы хорошо, если бы так же как Сюэ Мэн и Мо Жань он мог быть хозяином своей судьбы и, неся ответственность лишь за собственное будущее, по своему усмотрению распоряжаться своей жизнью.

Но его судьба никогда не зависела от него. Он был кем-то вроде статиста на театральных подмостках, нехотя отыгрывающего отрывок написанной собственной рукой жизненной драмы, который мог исполнить только он.

Сначала соблазнить Мо Жаня.

Порывистый Мо Жань тут же подался ему навстречу и, сияя улыбкой, сказал:

— Ши Мэй, ты правда очень нравишься мне.

Потом использовать Сюй Шуанлиня.

Расслабленный Сюй Шуанлинь с ленцой бросил ему мандарин и, прищурившись, сказал:

— Всю жизнь скитаясь по миру, я и подумать не мог, что смогу встретить такого друга, как ты. Спасибо, что согласился научить меня запретной технике Возрождения. Когда этот отброс Ло Фэнхуа воскреснет, я скажу ему, чтобы он приготовил для тебя чашу рисовых шариков[2]. Ты просто представить не можешь, как вкусно он их готовит. В знак моего уважения я готов дать тебе попробовать.

[2] 汤圆 tāngyuán танъюань — шарики из рисовой муки со сладкой или мясной начинкой, которые подаются в бульоне.

В итоге, только когда карту развернули, стало ясно, что в ней лежал кинжал[3].

[3] 图穷匕见 tú qióng bǐ xiàn ту цюн би цзянь «карта развернулась, в ней обнаружился кинжал» — обр. в знач.: когда карты были раскрыты, обнаружился преступный замысел. Истоки идиомы: в период Воюющих Царств, когда Цзин Кэ было приказано убить государя Цинь, кинжал для убийства (неудавшегося) он спрятал в карте, которую развернул прямо перед своей жертвой.

Точно так же, как, следуя тому худшему сценарию, который они заблаговременно обсудили с Хуа Биньанем: когда успех их дела повис на волоске, он был вынужден при помощи своей жертвы добиться того, чтобы его наставник и друзья потеряли душевное равновесие, а они все-таки смогли открыть пространственно-временные врата.

Изначально он сам играл людьми, словно шашками на доске вэйци.

Вот только через десять лет и сам оказался собственной шашкой.

Ему не понравилось это ощущение контроля чужой воли над его жизнью, и хотя он не испытывал полного отторжения и неприятия, навязчивая идея, захватившая его разум, оказалась слишком сильна, а надежды и чаяния его сердца слишком глубоки, поэтому он не хотел легко сдаваться.

Однако…

Он на самом деле, и правда не знал тогда, что явившееся из другого мира его второе «я» под словами «незначительные жертвы» подразумевает сотни тысяч жизней и полное разрушение целого мира.

Только после того, как Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти были открыты, он прозрел и увидел, насколько жестока правда.

Этот Ши Минцзин в итоге оказался совсем не тем Ши Минцзином. У него не было десяти лет того жизненного опыта, день за днем он не скатывался в эту бездну.

К этому моменту Ши Мэй действительно уже не мог понять того себя, каким он в иной ситуации стал бы через десять лет.

Однако пути назад уже не было.

Сейчас он был не более чем разменной жертвенной шашкой на игровой доске, и, как и все прочие сброшенные с игрового поля черные и белые камни вэйци, уже потерял свою ценность, став совершенно бесполезной обузой.

— Учитель, — тусклый свет лампы высветил из тьмы его прекрасное лицо, когда он тихо и мягко продолжил, — на самом деле, я очень долго размышлял об этом… и я подумал, что, возможно, Мо Жань и правда смог начать все заново и стать совсем другим. И еще о том, а что если бы можно было повернуть время вспять, возможно ли, что тогда и я не совершил бы ту роковую ошибку и сделал совсем другой выбор?

В мертвой тишине комнаты звучал голос лишь одного человека.

— Вот только теперь уже слишком поздно, — продолжил Ши Мэй. — Я знаю, что Учитель уже возненавидел меня, и Мо Жань теперь ненавидит меня, да и молодой хозяин тоже больше не сможет относиться ко мне как к своему другу… Независимо от того, колебался ли я на этом пути или нет, в конечном итоге я все же превратился в его подобие.

Его рука прижалась к обжигающе горячей щеке Чу Ваньнина, медленно изливая на него целительную духовную силу.

— Простите, я все же подвел вас, Учитель. Единственная радость, что мои ослепшие глаза уже не смогут увидеть, как вы меня ненавидите.

Помолчав, Ши Мэй улыбнулся и от этой его улыбки, казалось, комната наполнилась весенним теплом.

— Последнее, что видели мои глаза — это то, как вы все переживали и горевали обо мне. Этого вполне достаточно.

Он развязал стянувшее руки Чу Ваньнина вервие бессмертных, убрал заклинание над его кроватью, а после этого уничтожил то, что было наложено на каменные двери на входе. Закончив с этим, Ши Мэй повернулся и на ощупь медленно вышел из комнаты.

Стоило ему отойти чуть дальше, и его силуэт растаял во мраке.

В то же время на землях Цитадели Тяньинь.

Педантичный учитель Ма вернулся из частной школы, где он преподавал. Постукивая себя по ноющему плечу, он зашел в свой дом и по обыкновению собирался для начала пройти на кухню, чтобы выпить свой любимый чай «Восемь Сокровищ».

Толкнув дверь, он вошел. Вокруг царила кромешная тьма.

Господин Ма невольно нахмурился и, пытаясь нащупать во тьме подсвечник, крикнул:

— Дорогая, почему даже ночью ты не зажгла свечу? Как ты…

С треском кресало ударилось о кремень.

Господин Ма в немом ужасе застыл посреди комнаты… Теперь он ясно видел, что все слуги его дома были задушены и теперь словно колокольчики свисали с поперечной балки. Его сварливая старая женушка была вспорота от груди до живота, а ее окровавленные кишки валялись по всему полу. Глаза и рот мертвой женщины были все еще открыты, а голова повернута в направлении к двери.

— А-а… — господин Ма попытался закричать, но все, что он смог выдавить, было скорее похоже на дрожащий и невнятный всхлип. Через мгновение он отмер и истошно завопил, от ужаса обоссав штаны. — А-а-а!

— Тсс, зачем так шуметь-то?

Из глубины комнаты вышел мужчина со свитком «Книга историй[4]» в руках. Почесав им у основания шеи, он широко зевнул и спокойно уточнил:

[4] 尚书 shàngshū «Книга истории» или «Чтимая книга» — альтернативное название древнего трактата «Шуцзин» (书经), входящего в конфуцианский канон «Пятикнижие» (五经).

— Покойников никогда не видел?

— Ты… ты-ты-ты! Мо… Мо!..

Щелкнув пальцами, мужчина с ленцой пояснил:

— Заклинание глушения звука.

— К-как… какое заклинание?

— Заглушающее звук заклинание. Надо же, даже этого не знаешь, — мужчина презрительно закатил глаза. — Этот достопочтенный как раз со всем почтением ознакомился с каноническими книгами из вашей библиотеки и узнал, что нехорошо шуметь по ночам, мешая соседям отдыхать. Заходите уже. Теперь без стеснения можете кричать сколько влезет, и если кто-то все-таки услышит, то, так уж и быть, господин учитель, можете и в этом винить этого достопочтенного.

Лицо господина Ма стало белым, как у призрака, от панического ужаса он едва держался на ногах. В своей обычной жизни где бы этот простой смертный смог увидеть подобную кровавую сцену? Он был так напуган, что с ног до головы покрылся липким потом. Потребовалось время, чтобы ему удалось выдавить дребезжащим от страха голосом:

— Мо… ты демон… монстр… ты… ты ведь должен быть на Помосте Покаяния Цитадели Тяньинь... ты… ты…

— Помосте Покаяния Цитадели Тяньинь?

Мужчина поднял свои черные с фиолетовым отблеском глаза и улыбнулся.

— Верно! Этот достопочтенный и правда ходил туда, чтобы взглянуть. Иначе как бы он мог позавчера услышать ваши ценные суждения, господин учитель?

С этими словами он отбросил книгу и, распрямив свое долговязое стройное тело, плавно и не спеша подошел к школьному учителю. Свет лампы выхватил из тьмы его исключительной красоты лицо. Кто же еще это мог быть, как не Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь?

Оскалив зубы в улыбке, Тасянь-Цзюнь продемонстрировал учителю Ма глубокие ямочки на щеках, после чего, вопреки ожиданиям, вежливо поклонился ему:

— Этот достопочтенный всю жизнь преклонялся перед образованными людьми. Взяв на себя смелость убить всю вашу семью, я и правда поступил довольно грубо и опрометчиво. Господин учитель, позвольте же должным образом приветствовать вас.

Довольно странный тон и речи, особенно в сочетании с полным домом невинно убиенных людей.

У не отличавшегося храбростью господина Ма не хватило сил даже молить о снисхождении. С глухим стуком он повалился на колени, и, задыхаясь от ужаса, закричал:

— Что тебе надо… чего ты хочешь?!

Тасянь-Цзюнь лишь со смехом поднял руку, и в его ладони тут же появился длинный меч.

Наклонив голову, он взглянул на испуганного школьного учителя:

— А сам угадай.

— Не убивай! — в ужасе закричал господин Ма, продолжая пятиться назад. — Не убивай меня!

Отступая все дальше, он обо что-то споткнулся и упал. Стоило ему повернуть голову, и его взгляд уперся в широко открытые глаза его мертвой жены. Почти сорвав голос в надрывном крике, теперь он мог только рыдать и причитать:

— Нет-нет-нет! Не надо, не надо, прошу… не надо… а-а-а! А-а-а-а!

В ответ занесенный над головой учителя Ма меч вонзился ему в бедро, пригвоздив его ногу к полу!

— А-а-а!..

Прищурив глаза в самой что ни на есть дружелюбной улыбке, Тасянь-Цзюнь медово-сладким голосом спросил у него:

— Осмелюсь спросить господина учителя… есть ли разница между актрисой и продажной певичкой?

— Ч-что? — от неожиданного вопроса господин Ма на миг остолбенел, но так как он сейчас был не в состоянии думать ни о чем, кроме пронизывающей его тело страшной боли, то снова зарыдал. — Что…

— Это же ваши слова, — протянул Тасянь-Цзюнь. — Господин учитель сказал это перед Помостом Покаяния Цитадели Тяньинь. Что актеры, что шлюхи, «все они бесстыжие людишки, не знающие, что такое честь и достоинство. Кто бы мог подумать, что в наше время кто-то будет подменять значения слов, чтобы прикрыть столь недостойное занятие, как проституция. Не ожидал я, что в этой области Верхнего Царства мораль и добродетель падут так низко».

Сохраняя полную невозмутимость, Тасянь-Цзюнь говорил четко и выразительно, в точности имитируя тон и манеру речи школьного учителя. Закончив эту речь, он выдержал многозначительно паузу, после чего, насмешливо хмыкнув, чуть повернул в его сторону свое выразительное лицо и уточнил:

— Достаточно ли хорошо я процитировал по памяти слова господина учителя?

Разрываясь между болью и страхом, учитель Ма, наконец, начал что-то смутно понимать. Припомнив, что и в самом деле использовал эти слова, чтобы осудить мать Мо Вэйюя, он, жалко размазывая по лицу сопли и слезы, поспешил оправдаться:

— Нет-нет-нет, это просто глупость! Я просто был сбит с толку! Это… — он шумно сглотнул слюну, все его лицо покрывали мелкие капельки пота, — шлюха — это шлюха, а актриса — это актриса… это не одно и то же, совсем разные вещи…

— А почему это они разные? Этот достопочтенный уже переменил мнение, и теперь считает, что господин учитель говорил весьма разумные вещи, — с насквозь фальшивой улыбкой на губах Тасянь-Цзюнь подошел ближе и снова поднял меч. — Кстати, раз уж зашла речь, этот достопочтенный не очень хорошо пользуется своими мозгами, в этом деле ему всегда недоставало личного руководства мастера. У господина учителя такой ловкий язык, так почему бы ему не подарить его этому достопочтенному?

— Не… нет! Нет! Нет! Образцовый наставник, пощадите меня! Мудрейший учитель, помилуйте! — обливаясь потом, бессвязно причитал господин Ма. — Умоляю вас, явите великую милость, доброту и праведность…

Слушая его льстивые речи, Тасянь-Цзюнь развеселился не на шутку:

— Какой еще образцовый наставник и мудрейший учитель? У тебя ушей нет? Называй меня не иначе как ваше величество.

— Ва… ваше величество? — господин Ма обомлел, но потом решил, что в общем-то какая разница: ради выживания можно и убийцу отцом родным назвать, так что он тут же начал снова и снова выкрикивать, — Ваше величество! Ваше величество! Ваше величество, пощадите! Ваше величество, смилуйтесь!

Тасянь-Цзюнь присел на корточки и, схватив его лицо за подбородок, с улыбкой сказал:

— Эй, образец морали и добродетели, задам тебе вопрос: в конце концов, этот достопочтенный окончательно потерял стыд и совесть или все же господин учитель бесстыжий человек?

— Я, я, я! Это я, конечно, это я! Я такой… такой…

Однако какой прок в помиловании?

Посреди извинений, признаний, криков и рыданий Тасянь-Цзюнь, собрав в центре ладони духовную силу, с ослепительной улыбкой на губах разорвал ему глотку.

Покончив с этим, мужчина в черных одеждах огляделся вокруг и, с удовлетворением отметив, что внутри не осталось никого живого, поднялся на ноги. Стерев с рук пятна крови, он толкнул дверь и вышел из дома.

Снаружи его ждал Хуа Биньань.

— Закончил вымещать свою злобу?

— Почти.

— Можешь теперь вернуться со мной в Цитадель Тяньинь, чтобы подготовиться?

Мельком взглянув на него, Тасянь-Цзюнь ответил:

— Идем.

Хуа Биньань покачал головой.

— И правда, ну что мне с тобой делать? Такая мелкая обида, а ты уже сорвался. Несколько слов о твоей матери, и ты дошел до…

— Тогда почему бы этому достопочтенному не сказать пару слов о твоей матери?

— …

Едва заметно переменившись в лице, Хуа Биньань, в конечном итоге, отвернулся и ничего не ответил.

— Пошли. Разве ты не сказал, что завтра возьмешь сердце образцового наставника Мо и поместишь его в этого достопочтенного? Так чего стоишь столбом? Этот достопочтенный не может ждать.

С этими словами, взмахнув полами одежд, Тасянь-Цзюнь широким шагом направился к Цитадели Тяньинь.

Пробившись сквозь пышные розовые облака, по светлеющему небу медленно разливался золотистый свет утреннего солнца.

Прекрасную картину наступающего утра разрушили истошные крики ужаса: это рано вставшие соседи обнаружили останки семьи господина Ма. Подобное зверское убийство должно было вызвать целый шквал людского возмущения, но, к сожалению, осталось почти незамеченным. Все дело в том, что на данный момент все глаза и уши городских жителей были прикованы к куда более волнующему событию — исполнению судебного приговора.

На помосте для наказаний Цитадели Тяньинь ярко горели факелы. Растопленный воск медленно таял, испуская приятный аромат сосновой хвои и кипариса. Две служанки Цитадели Тяньинь в наброшенных на плечи расшитых золотой нитью плащах своими нежными и белыми, как нефрит, руками зажигали светильники, что стояли по обе стороны от помоста… медленно и торжественно, один за другим.

Стоит отметить, что, как ни странно, но в Цитадели Тяньинь и рядовые ученики, и личная охрана главы, и даже вся прислуга, вне зависимости от пола, были поразительно хороши собой. Можно предположить, что дело было в особенностях методов совершенствования, что практиковались в этом ордене, а может, принимая новых людей, Му Яньли уделяла особое внимание не только их способностям, но и внешнему виду.

— Небо и земля обладают ясным разумом, по заслугам оценены будут добродетель и порок.

Одна за другой загорались бронзовые масляные лампы в виде зверей. Подобно ярко-алому шелку, пламя трепетало и развевалось на ветру.

Повсюду были люди. На помосте и за помостом, на севере и на юге, на западе и на востоке.

Площадь перед помостом для наказаний переполнилась так, что яблоку негде было упасть. Немного дрожа от волнения и душевных переживаний, Сюэ Мэн сидел на трибуне, предназначенной для людей Пика Сышэн. За последние три дня Сюэ Чжэнъюн обращался за помощью ко всем, кого знал, но все его усилия оказались тщетны. Заклинатели всего мира слепо верили в справедливость и беспристрастность непревзойденных Божественных Весов, а также до смерти боялись Мо Вэйюя, который смог овладеть запретной техникой Вэйци Чжэньлун.

— Он ведь спас нас, — люди с Пика Сышэн, не жалея сил, пытались убедить каждого, кто готов был их выслушать. — В тот день он раздробил свое духовное ядро, чтобы спасти нас. Если у него на уме какие-то коварные планы, зачем было идти на такой шаг?

Однако после всего к Мо Жаню относились с подозрением, поэтому ни одна духовная школа не захотела встать на их сторону, и даже Гуюэе и Дворец Тасюэ предпочли хранить молчание, сохраняя нейтралитет.

Утерянная несколько тысяч лет назад запретная техника вдруг появилась вновь. Сопоставимо ли это со стоящим тысячи лет, подобно непоколебимому утесу, Храмом Суда?

Только полный идиот поверит первому и усомнится во втором.

Поэтому ходатайствующий за Мо Жаня Сюэ Чжэнъюн выглядел так глупо, а защита Пика Сышэн оказалась настолько бледной и бесперспективной.

В голове Сюэ Мэна бродили смутные мысли о том, а не попытаться ли проникнуть в тюрьму, чтобы освободить заключенного.

Однако разумом он понимал, что на практике это невозможно.

Мало того, что повсюду было полно стражи Цитадели Тяньинь, так здесь же собрались главы и ученики прочих духовных школ, а также безбрежный океан простых людей, столпившихся в импровизированном «зрительном зале», в который превратилась площадь вокруг помоста.

Под пристальным взглядом бесчисленных пар глаз, даже имей крылья, сбежать было невозможно. Поэтому духовное ядро все-таки будет вырезано, и это станет концом Мо Жаня.

— Трехдневный срок оповещения Цитадели Тяньинь подошел к концу, наказание определено, — как всегда прекрасная Му Яньли величаво окинула взглядом колышущееся внизу людское море. Колокола[5] в ее руке торжественно зазвенели. — Введите преступника Мо Жаня.

[5] 编钟 biānzhōng — стар., муз. бяньчжун, колокола (обычно 12-16 колоколов по полутонам, подвешенных в два ряда на одной стойке). Ручной вариант: отлитая из бронзы рамка с подвешенными к ней колокольчиками разного размера, расположенными в порядке высоты тона, по которым для извлечения звука ударяют Т-образным деревянным молотком и длинным стержнем.

Хотя его духовное ядро было раздроблено, от Помоста Покаяния к Помосту Наказания Мо Жаня конвоировали под усиленной охраной, в которую входило несколько десятков самых прославленных учеников Цитадели Тяньинь.

Люди вокруг были похожи на стервятников, учуявших запах крови. Он шел на верную смерть, ведь почти никто не выживал после вырезания духовного ядра, и при виде жертвы их глаза уже ярко горели от предвкушения.

— За тягчайшие преступления сегодня в полдень Мо Жань будет подвергнут наказанию через изъятие духовного ядра, — голос Му Яньли был ясным и холодным. — Перед Землей и Небесами все десять его преступлений будут оглашены миру здесь и сейчас.

Дождь прекратился, но все вокруг было еще мокрым. Мо Жань стоял в луже воды и смотрел на свое колышущееся отражение на фоне неба и облаков. Он поднял взгляд и в толпе людей нашел глазами Е Ванси.

Его черные как смоль глаза смотрели прямо на нее, словно спрашивая. Спрашивая, исполнила ли она его наказ и передала ли людям с Пика Сышэн его слова. Спрашивая, понимает ли она, как многое сейчас зависит от нее и как важно не отвлекаться на то, что уже нельзя изменить.

Е Ванси чуть заметно кивнула, и глаза Мо Жаня ярко засияли, а губы растянулись в едва заметной светлой и мягкой улыбке.

Под конец Небеса и правда расщедрились на отличную погоду. Дождь закончился.

— Преступление первое: рассматривая человеческую жизнь, как ничтожную былинку, беспощадно истреблял простых людей.

Ясный голос Му Яньли громогласным эхом прокатился над Цитаделью Тяньинь, придавая атмосфере особую торжественность.

— Преступление второе: поджог здания в качестве мести за личные обиды.

Перед Буддой горели благовония, все божества и духи небесные где-то там в облаках, перебирая четки и глядя сверху на все живое и сущее, вопрошали то ли с гневом, то ли с добротой. В последние годы Мо Жань не любил смотреть на небесный свод, опасаясь быть обнаруженным, ведь если там и правда живут боги, то ему не укрыть от них свои былые грехи и злые помыслы.

Однако сейчас он, наконец, расслабился и окинул взглядом небосклон. Казалось, яркий солнечный свет смыл с его черных глаз фиолетовый отсвет, превратив их в чистую и прозрачную янтарную глазурь.

Он смотрел ввысь. Небо было таким ярким и пронзительно голубым, что даже легкая дымка облаков казалась лишь едва заметным тончайшим кружевом.

Казалось, холодный голос Му Яньли доносится до него из какой-то неведомой дали. Он закрыл глаза, не желая смотреть в сторону людей с Пика Сышэн, не желая видеть лица старых друзей.

— Преступление шестое: тайно практиковал запретные техники, нарушив Великий Завет.

Внезапно он о чем-то подумал и на его лице на миг отразилось сожаление и след глубочайшей сердечной привязанности.

Когда-то он думал, что всю жизнь будет заботиться о Чу Ваньнине, но, к сожалению, это оказалось ему не по силам. Первое истинное единение их тел, которого он так ждал и страстно жаждал, в конце концов, обернулось полным хаосом.

Все обернулось провалом.

Он в самом деле глубоко непорядочный человек, звезда, что несет миру лишь беды и бедствия, ходячее несчастье, дух поветрия и самая скверная его шутка.

Обе эти жизни.

Он хотел защитить маму и не смог.

Хотел добром отплатить за добро и не сумел.

Маленьким ребенком мечтал стать героем, но впоследствии, украв небо и подменив солнце, понадеялся обманом навсегда занять место племянника главы Сюэ, а под конец зашел в тупик и отдал свое сердце и душу за то, чтобы стать хладнокровным и не знающим жалости Наступающим на бессмертных Императором.

Однако ни одно дело он так и не довел до конца.

— Тасянь-Цзюнь, Мо Вэйюй, образцовый наставник Мо… — его ресницы чуть дрожали, кадык судорожно перекатился, прежде чем, в конце концов, с тяжелым сердцем он насмешливо выдохнул несколько слов, которые мог расслышать только он сам, — ты и правда самый смешной и нелепый человек в мире.

Вздохнув, он запрокинул голову и посмотрел в высокое небо. Когда порыв ветра растрепал его челку, он слегка прищурился, не в силах отделаться от мысли, что все это время крутилась у него в голове: «Где сейчас Чу Ваньнин?»

Пожалуй, ему и так было дано слишком многое, но все подарки судьбы теперь исчерпаны, поэтому в этой жизни даже на последнем пути в небытие он не мог вновь увидеть господина своего сердца[6].

[6] 君 jūn цзюнь — господин, владыка, Вы, милостивый государь, супруг.

И это к лучшему. Он возвел очи горе и на помосте для наказаний расхохотался в голос.

По крайней мере Ваньнин не увидит его в столь плачевном и униженном положении.

— Время пришло! Подготовиться к казни…

Вторя голосу, грозно и торжественно запел рог.

Словно тень кошмарного сна, отзвук этого «подготовиться к казни» проник в уши человека, что находился за тысячи километров от того места. В тайной комнате горы Цзяо Чу Ваньнин внезапно распахнул глаза и, очнувшись от вызванным дурманом забытья, резко сел на кровати.

— Мо Жань!

Мерно мерцало пламя свечи. Открыв рот, Чу Ваньнин тяжело дышал, одежда его насквозь промокла от холодного пота.

Он слегка вздрогнул. Почти неосознанно, стоило ему открыть рот и он произнес имя именно того человека, с которым был связан на протяжении двух жизней. Чу Ваньнин тяжело сглотнул. Постепенно выражение его глаз стало более осмысленным.

Казалось, только что он словно увидел перед собой тень кинжала и от этого видения его охватил панический ужас, сердце забилось быстро и гулко, словно боевой барабан, и по непонятной причине все его существо охватила невыносимая тревога и страх.

— …

Сидя на кровати, он сильно потер лицо ладонями. Мало помалу холодный пот на его теле высох, он практически пришел в себя и тут его осенило.

Перед глазами замелькали разрозненные осколки воспоминаний, вот только эти воспоминания принадлежали вовсе не ему… Часть его земной души слишком долго находилась в теле Мо Жаня, поэтому, когда она вернулась к нему, то принесла с собой очень много воспоминаний принадлежащих Мо Жаню. Тех самых, которые были поглощены и выброшены из его памяти Цветком Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия. Вплоть до того, что даже сам Мо Жань уже не мог вспомнить основные из них.

Чу Ваньнин же увидел их все…

Глава 275 - Цитадель Тяньинь. Верность разбитая вдребезги

[1] 丹心 dānxīn даньсинь — преданность; верность От переводчика: Зал Даньсинь — название главного здания Пика Сышэн.

Он увидел, как маленький Мо Жань широко улыбается своей матери, а Дуань Ихань гладит его по голове и говорит:

— Плати добром за добро, не мсти за обиду.

Он увидел, как Мо Жань бережно держит в руках коробку со сладостями, которую подарил ему Сюэ Мэн и очень осторожно откусывает от пирожного, боясь уронить даже маленькую крошку.

Он увидел, как Мо Жань, одетый в совсем новую форменную одежду ученика Пика Сышэн, стоит перед винной лавкой в городке Учан и двумя руками почтительно передает хозяину серебряные монеты. Потом он улыбается и немного смущенно, но в то же время с радостным предвкушением обращается к торговцу:

— Я хотел бы купить кувшин лучшего вина «Белые Цветы Груши», не могли бы вы помочь мне выбрать самый достойный сосуд для него? Я хочу подарить это вино моему учителю, чтобы он мог попробовать его на вкус.

Одно за другим все эти воспоминания начали всплывать в его памяти.

Все самое теплое, чистое и прекрасное, что было в сердце Мо Жаня, проносилось у него перед глазами словно яркие картинки во вращающемся фонаре.

И во всех этих сценах из прошлого, начиная от первых лет жизни в крайней нужде и до юношеских лет, когда в его сердце был подсажен Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, Мо Жань всегда улыбался. Однако в его жизни было так мало по-настоящему светлых дней, когда он мог от души весело смеяться, что все эти хорошие воспоминания с легкостью можно было пересчитать по пальцам.

Какое-то время Чу Ваньнин просто смотрел на эти быстро мелькающие перед его глазами осколки событий, а потом вдруг все улеглось и успокоилось.

Поскольку их души были переплетены слишком долго, теперь Чу Ваньнин мог со всей ясностью увидеть, что, оказывается, до того, как в сердце Мо Жаня был посажен Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, он ему и правда очень нравился. Мо Жань почитал его, тянулся к нему и даже испытывал самую горячую и глубокую привязанность, несмотря на то, что Чу Ваньнин не любил улыбаться и в процессе обучения был даже излишне резок и придирчив.

Чу Ваньнин нравился Мо Жаню даже таким, ведь он все равно казался ему неуловимо знакомым и очень теплым. Он чувствовал, что этот на вид ледяной учитель в глубине души очень хороший человек.

Оказывается, Мо Жань полюбил его… в столь раннем возрасте, искренне и со всей свойственной юности пылкостью.

Перед глазами продолжали всплывать воспоминания Мо Жаня, и, последовав за этим потоком, Чу Ваньнин вынырнул в том времени, когда одной прекрасной лунной ночью в ученическом общежитии Пика Сышэн горел лишь один сиротливый огонек. Сидя у краешка стола перед развернутым свитком Мо Жань очень сосредоточенно изучал его содержание, прежде чем попробовать что-то вышить на белом платке, что все это время держал в руках.

Сделав всего пару стежков, он неуклюже проткнул иглой палец, и капли крови тут же испачкали ткань.

Мо Жань широко открыл глаза и с самым удрученным выражением лица грустно вздохнул:

— Это так трудно.

Испачканный белый платок был отброшен в сторону, присоединившись к кучке таких же неудачных недоделок.

Он взял новый кусок ткани и снова начал шить.

Светильник не гас всю ночь, и не счесть сколько платков было испорчено, пока его руки не приобрели нужную сноровку. Медленно на белой ткани начали распускаться бледно-алые лепестки, один, два… пять лепестков.

Каждый лепесток был тщательно и кропотливо вышит. Каждый лепесток был вышит от всего сердца.

Стежок за стежком этот юный отрок неловко и неуклюже вышивал на белом платке цветок яблони, что, распустившись единожды, не увянет весь год.

Каждый раз, когда он смотрел на этот платок, его глаза ярко сияли.

На самом деле вышивка была не очень красивой, в основном узоре было много неровных и откровенно кривых мест, так что сразу было видно, что выполнена она неопытной рукой новичка, однако Мо Жань был не в силах сдержать радости. С воодушевлением он осмотрел платок с одного края до другого, после чего подбросил его вверх, и легкая нежная ткань медленно опустилась ему прямо на лицо, полностью накрыв его.

Под платком он громко и весело рассмеялся и подул на него. Тонкий край платка с вышитым цветком яблони загнулся, открыв исполненный нежности взгляд юноши, в котором, словно отраженные в воде солнечные блики, искрился свет.

— Подарю моему Учителю. Ему обязательно понравится.

Все то тепло, что жило внутри этого сердца, было невыносимо для ядовитого цветка, поэтому позднее он полностью его выел.

— Каждый раз, используя этот платок, он будет думать обо мне.

Мо Жань свернул платок и спрятал за пазухой. Бесчисленное количество раз мысленно представляя, как Чу Ваньнин будет хвалить его и сколько счастья будет на его лице, он не мог сдержать радостное предвкушение, чувствуя, как в его сердце расцветает весна, колосятся травы и поют иволги. В ту же ночь преисполненный радости он прибежал к жилищу Чу Ваньнина, где нашел его стоящим на берегу пруда и наблюдающим за плавающей там рыбой.

— Учитель! — светясь от счастья, он подбежал к нему.

Немного удивленный Чу Ваньнин обернулся:

— Почему ты пришел?

— Я… апчхи...

Погода была довольно холодной, а он так спешил, что выскочил на улицу без теплого плаща, поэтому, не договорив, юноша громко чихнул.

— Почему ты так спешил, что даже забыл как следует одеться? — чуть поменял вопрос Чу Ваньнин.

Мо Жань потер нос и, растянув рот в улыбке, ответил:

— Я не мог ждать. У меня есть одна вещь, и если я не отдам ее Учителю, то точно не смогу уснуть.

— Что за вещь?

— Дар моему учителю. Это знак уважения принявшему меня наставнику, — с этими словами он нащупал за пазухой бережно сложенный платок. Но когда дело дошло до того, чтобы передать подарок, Мо Жаня вдруг охватила робость и щеки его стыдливо покраснели. — Ну, на самом деле… на самом деле он ведь не стоит и нескольких медяков. Нет, он недостаточно хорош.

Мямля, он переминался с ноги на ногу, комкая и расправляя платок. В конечном итоге он спрятал его за спину, и принялся носком ботинка ковырять землю.

— Ты что-то купил?

Уши юноши совсем покраснели, когда он застенчиво ответил:

— Не купил, у меня нет денег…

Чу Ваньнин на миг пораженно замер:

— Сделал сам?

Мо Жань склонил голову, так что пушистые облака ресниц скрыли его смущенный взгляд, и тихо пробормотал:

— Угу.

Не дождавшись ответа Чу Ваньнина, он опять торопливо затараторил:

— Ладно, забудьте об этом, он правда некрасивый, очень уродливый! — даже повторив это несколько раз, он все еще чувствовал, что этого недостаточно. Набравшись смелости, он снова взглянул на Чу Ваньнина и с нажимом в голосе повторил. — Ужасно безобразный.

Чу Ваньнин до сих пор помнил какие чувства он испытал тогда... На самом деле это были изумление и восторг.

До того дня он никогда не получал в подарок что-то сделанное руками самого дарителя.

Но он был слишком смущен, чтобы как-то показать это или хотя бы просто неловко улыбнуться в ответ. Так что ему оставалось только еще сильнее напрячь лицо, натянув на него самое серьезное выражение. Тогда больше всего он боялся, что этот только переступивший порог ордена юный ученик заметит ту сладкую свежесть, что разлилась в этот момент в самом потаенном уголке его сердца.

Слегка откашлявшись, он спокойно и рассудительно сказал ему:

— В таком случае, раз это все равно уже сделано, как бы оно ни было некрасиво, ты должен дать мне на него взглянуть, верно?

В итоге Мо Жань все же вытащил из-за спины этот многострадальный платок и даже хотел почтительно передать его двумя руками, но в этот момент понял, что уже столько раз его скомкал, что тот теперь весь мятый, поэтому он суетливо попытался его разгладить.

Когда от смущения и стыда его лицо запылало, словно в лихорадке, красивая рука с тонкими длинными пальцами, наконец, забрала у него этот создавший ему столько трудностей скомканный платок.

И в тот же миг царившая в его сердце смута свернула знамена и отступила прочь[2].

[2] 偃旗息鼓 yǎnqí xīgǔ яньци сигу «свернуть знамена и перестать бить в барабаны» — обр. в знач.: отступить(ся), свернуть работу; действовать тайно.

В исступлении у Мо Жаня невольно вырвалось:

— Ах… Учитель, но это действительно уродливо…

В то время Мо Жань еще не вызывал в Чу Ваньнине никаких ответных чувств, поэтому все, что сохранилось в его памяти после того случая, это сияющие черные глаза, прекрасные, словно цветы, омытые благодатным дождем.

Иногда чувства рождаются стремительно, подобно удару грома или вспышке молнии, а иногда они приходят медленно, подобно каплям воды, что точит камень.

То, что случилось с Чу Ваньнином, было скорее вторым случаем. Он был до глубины души тронут теплыми чувствами этого юноши и, хотя тогда еще не осознавал этого, но в итоге одного взгляда и одной улыбки оказалось достаточно, чтобы пробить его защиту.

Когда, отойдя от первого шока, он пришел в себя, эта нежность и мягкость уже стали той трясиной, в которой он мгновенно увяз по уши, и с этого момента ему было уже слишком тяжело из нее выбраться.

— Это носовой платок?

— Гм… ага.

Белый квадратный кусок небесного шелка[3] с края был украшен вышитым цветком яблони. Каждый стежок был выполнен старательно и аккуратно, и хотя эти стежки выглядели немного неровными, но были достаточно прочными и даже немного милыми в этой своей неумелой неуклюжести.

[3] 天蚕丝 tiāncánsī тяньцаньсы «небесный шелк» — шелк уссурийского дубового шелкопряда (дикого шелкопряда): имеет золотистый оттенок и ненормальную прочность, так что его можно использовать в качестве лески, хирургических нитей.

Похожее на спрятанную от людских глаз горную долину сердце Чу Ваньнина внезапно дрогнуло, посреди закрытого от мира ущелья забил весенний родник, в водах которого теперь купались опавшие лепестки цветов. Он долго смотрел на этот шелковый платок, не зная, что сказать.

Он ведь и правда первый раз в жизни получил такой подарок.

Когда юный даритель заметил, что он молчит, то сразу решил, что ему не понравился его подарок и, запинаясь, принялся оправдываться:

— Я… я вышивал по схеме из книги. На самом деле, эм… на самом деле, такие платки продаются в городе, стоят не так уж дорого, да и вышивка тоже… тоже намного красивее моей.

В итоге, он так разнервничался, что хотел забрать обратно платок, но Чу Ваньнин на шаг опередил его и, невозмутимо сложив платок, сунул его за пазуху.

— Возмутительно. Разве можно сначала преподнести дар своему наставнику, а потом пытаться вернуть его обратно?

Мятый платок, все еще хранивший тепло тела Мо Жаня, был и правда очень уродлив. В Учане за восемь медяков можно было купить десяток таких платков, искусно вышитых в едином стиле, однако Чу Ваньнину именно этот платок казался невероятно ценным, и он не хотел его возвращать.

Это стало первым подарком, который Мо Жань приподнес Чу Ваньнину в этой жизни. После цветочного проклятия этот кусочек воспоминаний и этот шелковый платок были навсегда забыты Мо Вэйюем, а такой стеснительный и косноязычный человек, как Чу Ваньнин, тоже никогда не стал бы напоминать ему об этом.

Заметив, что Мо Жань все сильнее интересуется Ши Мэем, самоотверженно нарезает вокруг него круги и осыпает его подарками, Чу Ваньнин становился все более закрытым и молчаливым. Меньше всего он желал, чтобы Мо Жань вспомнил о своем подарке и вновь обратил внимание на этот платок.

Конечно, со стороны Мо Жаня это была просто мимоходом брошенная милостыня, но теперь это его вещь, и он ей очень дорожил[4].

[4] 敝帚自珍 bìzhǒuzìzhēn «беречь старую метлу, поскольку она своя» — хотя своя вещь не всегда хороша и ценна, но ей все равно дорожат (словно она стоят тысячу золотых); обр. в знач.: держаться за старое; сентиментальная привязанность к чему-то.

Он вспоминал…

Слияние двух душ принесло с собой множество моментов из событий прошлого, и теперь Чу Ваньнин медленно вспоминал их одно за другим.

С постели он поднялся более разгневанным, более нетерпеливым, более убитым горем и более страдающим душой, чем когда-либо прежде…

От нахлынувших эмоций у него тряслись руки. Наконец-то, он знал всю правду, и теперь видел всю картину и подоплеку событий от начала и до конца.

В действительности дело было не только в том, что в детстве Мо Жаня несправедливо обидели.

И не только в том, что он был обольщен магией[5] Ши Мэя.

[5] 蛊惑 gǔhuò гухо — околдовывать; совращать; обольщать.

Это было намного глубже.

Все его самые важные воспоминания были подавлены темным заклинанием Ши Мэя, так что на протяжении двадцати лет, две жизни, никто не знал каким все было изначально.

По сей день.

Правда, истина…

Это и было неоспоримой и истинной правдой в последней инстанции!

На горе Цзяо не осталось никого, кто мог бы остановить его. Не в силах думать ни о чем другом, словно полоумный, он помчался к подножью горы и, добравшись до ближайшей деревни, принялся расспрашивать людей о местонахождении Мо Жаня.

— Образцовый наставник Мо? — ничего не зная о статусе Чу Ваньнина, довольно грубо ответил какой-то деревенский житель. — Что за ересь? Какой же он образцовый наставник, это же просто двуличная тварь.

Двуличная тварь…

Преступник…

Тиран и деспот.

Голова закружилась, и в этой бешеной круговерти двух жизней свирепо скалящего зубы в кровожадной усмешке Тасянь-Цзюня из прошлой жизни сменил Мо Вэйюй из жизни этой, который, потупив взор, ласково улыбался ему.

Нет, это не так.

Правда совсем другая.

— Где он? — побледнев, спросил Чу Ваньнин.

— Так в Цитадели Тяньинь, — ответил ему этот селянин. — В границах Верхнего и Нижнего Царства кто ж не знает, что этот человек преступник, виновный с самых чудовищных злодеяниях. Сегодня его духовное ядро будет вырезано и он, наконец, получит по заслугам!

Казалось, сошедшая с горы каменная лавина обрушилась на череп Чу Ваньнина.

— На какое время назначена казнь?! — со слишком явным нетерпением спросил Чу Ваньнин. В этот момент его глаза феникса так ярко и яростно засверкали, что сельский житель даже немного перепугался.

— Припоминаю, но точно не помню, вроде как… в полдень?

В полдень… в полдень… Чу Ваньнин посмотрел на тень отмеряющего время шеста, установленного рядом с полем для просушки зерна, и тут же переменился в лице!

Талисман для вызова дракона был извлечен мгновенно. Стоя в центре поднятой им бури, Чу Ваньнин приказал бумажному дракону сейчас же отправляться в путь. Дракон сначала хотел как обычно попрепираться, почесать языком и понабивать себе цену, но тут заметил слезы в глазах Чу Ваньнина.

Маленький дракончик Чжулун был потрясен и напуган:

— Что с тобой случилось?

— Помоги мне.

Никогда прежде этот бумажный дракон не видел такого выражения на лице Чу Ваньнина. Не представляя, что тут вообще можно сделать, он просто сказал:

— Когда этот достопочтенный дракон отказывался тебе помочь… ох, только не надо плакать.

Чу Ваньнин до скрипа сцепил зубы. Вот только вся его строптивость осталась в прошлом. Правда подточила его внутренний стержень, словно короед сердцевину дерева, и теперь его хребет был сломан.

— Я не плачу! Пока еще не слишком поздно отвези меня в Цитадель Тяньинь!

— Почему ты хочешь лететь туда?

— Спасти человека, — на этот раз он не смог подавить сотрясающую его тело дрожь. Конечно Чу Ваньнин не собирался плакать навзрыд, очевидно, что он никогда не хотел рыдать в голос, но нежеланные слезы все-таки пролились, и он принялся яростно тереть свои покрасневшие глаза. — Спасти одного несправедливо осужденного человека.

— …

— Если в этом мире есть человек, которому нужно вырезать духовное ядро, а его самого подвергнуть всеобщему осуждению, то это точно не он, — хрипло сказал Чу Ваньнин. — Пусть обвинят меня вместо него.

Бумажный дракон больше ни о чем не спрашивал. Когда Чу Ваньнин сел на него, он превратился в гигантского дракона, чьи рога задевали облака, а мощь могла потрясти небо и землю. С ревом он взмыл в небеса и помчался, обгоняя ветер. Его длинные усы развевались, рассекая туман, пока он стремительно поднимался все выше, прорываясь сквозь пропитанное влагой облачное море.

Чу Ваньнин сидел между рогами дракона.

Сильный ветер обдувал его лицо. Здесь, на высоте, граничащей с Девятыми Небесами, было так холодно, что, казалось, кровь в кончиках его пальцев превратилась в лед. Он смотрел вперед: на клубящиеся и наслаивающиеся друг на друга облака, на каскады горных цепей внизу, на вечно текущие реки, на все сущее, что как и вчера жило в этом бренном мире.

На самом деле с момента своего пробуждения он обезумел, окоченел, сломался и разбился на множество осколков.

Сейчас, медленно приходя в себя, он полностью погрузился в страдания и горе, что принесли с собой чужие воспоминания о событиях прошлого. Свернувшись калачиком на теле дракона, он все сильнее наклонялся вперед, пока, наконец, не уткнулся лицом в ладони.

Шквальный ветер завывал в его ушах.

Они собираются осудить Мо Жаня, разрезать его сердце и раздробить духовное ядро…

Чудовищные злодеяния, преступления, заслуживающие высшей кары.

Это не так.

Вой ветра был таким громким, что, казалось, мог заглушить все человеческие радости, горести, скорби и печали.

Небо так высоко, облака так легки. Под порывами северного ветра Чу Ваньнин, наконец, заплакал. Эти две бренные жизни… будь то Тасянь-Цзюнь или образцовый наставник Мо…

Изначально все было не так.

То, что сказал когда-то Мо Жань, было правдой.

С самого начала, с того самого поклона у Пагоды Тунтянь, все это было ошибкой.

Когда солнце достигло высшей точки небосклона и водяные часы преодолели последнюю отметку до нужного времени, служительница Цитадели ударила в колокол и громко огласила:

— Полдень[6]!

[6] 午时 wǔshí уши «час коня» — время с 11 до 13 часов; полдень.

Стайка испуганных птиц[7] взмыла в небеса.

[7] 雅雀 yǎquè — сутора: птица семейства толстоклювых синиц отряда воробьиных.

— Да свершится наказание!

Мо Жаня подняли на раму для пыток, связали вервием бессмертных, сняли верхнее одеяние и широко распахнули полы нижней одежды, обнажив грудь.

Сжимая в руке свое непревзойденное божественное оружие — стилет, с холодным как лед выражением лица Му Яньли сделала шаг вперед и встала перед ним.

— Сейчас господин будет подвергнут наказанию. Надеюсь, господин раскается в содеянном.

С ее губ полились слова древнего ритуального напева Цитадели Тяньинь:

«Безбрежный Голос Небес[8] не может иметь пристрастий.

[8] 天音 tiānyīn тяньинь «голос небес».

Человек Голоса Небес не может иметь привязанностей.

Отдаленный Голос Небес не может оскорбить богов.

Голос Небес исполнен сочувствия, чтобы почитать все живое».

Во взгляде, которым она одарила Мо Жаня, был уважительный… да, несомненно, это был уважительный прощальный поклон.

После того, как она вытащила клинок из ножен, послышалось мерное гудение и искры брызнули во все стороны, словно золотые перья. Сияние стилета отразилось в ее пустых глазах, в которых не было ни капли человечности.

Внизу кто-то прикрыл глаза, кто-то вытянул шею, кто-то тяжело вздохнул с закрытыми глазами, а кто-то радостно зааплодировал.

Ничего удивительного, ведь все люди разные, только и всего.

— Начнем. Небесная кара — вырезание духовного ядра.

Рука с зажатым в ней клинком поднялась и опустилась. Кровь брызнула во все стороны. Повисла мертвая тишина.

А потом на одной из трибун кто-то, не выдержав, закричал так, что, казалось, его крик достигнет Девятых Небес:

— Брат!..

Когда божественное оружие вонзилось в грудь Мо Жаня, горячая ярко-алая кровь потекла бурным потоком. Он распахнул глаза и сначала не почувствовал ничего, но затем опустил голову и увидел окровавленную плоть своего обнаженного сердца.

Его губы шевельнулись. Острая боль была подобна взрыву фейерверка, вызвав бурление тьмы и света перед его глазами.

— Кхэ-кхэ!

Кровь хлынула из его рта, запахло железом.

Безбрежные небо и земля растеклись по горизонту, превратившись в лишенное тепла алое море.

Но все это было неправильно. Все было ошибкой.

Летевший на драконе Чу Ваньнин был все ближе.

Когда-то он думал, что Мо Жань бесчувственный и циничный человек, который относится к жизни, как к игре. Конечно, это было из-за досады и обиды, из-за того, что в его сердце зародилась ненависть.

Когда-то он думал, что из-за того, что Мо Жань раз за разом подвергался телесным наказаниям и словесному порицанию, нежные теплые чувства, зародившиеся между ними двумя в самом начале ученичества, со временем были забыты.

На самом деле и это было не так. Все это время эти воспоминания пребывали в заточении в самых потаенных глубинах души Мо Жаня.

Он видел.

Теперь Чу Ваньнин видел, что в сердце Мо Жаня была сокрыта подавленная Цветком Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия глубокая душевная привязанность и дружеское расположение.

В то время Мо Жань еще был молодым и чистым юношей, и в его груди билось полное тепла здоровое сердце. В то время его только что обретенный отец-наставник, стоя у покрытого лаком подоконника, взглянул на него и с безразличным видом сказал:

— Мо Жань, подойди.

Когда он подошел, перед ним появились кисть, тушь, бумага и чернильный камень.

— Я слышал, как уважаемый глава говорил, что ты не умеешь писать свое второе имя. Берись за кисть, я научу тебя.

И он учил. Тихим голосом, таким же бледным, как распустившиеся прозрачно-белые цветы за окном, что появились из ничего в этом бренном мире.

— Уважаемый глава дал тебе второе имя — Вэйюй, которое противоположно по смыслу твоему первому имени[9]. Я напишу раз, а ты внимательно смотри.

[9] От переводчиков: Мо Жань (первое имя) имеет значение воспламенять, гореть, поджигать. Для того, чтобы уравновесить и сгладить его негативное влияние на судьбу, Сюэ Чжэнъюн дал Мо Жаню второе имя Вэйюй — моросящий дождь.

После этого кончик кисти отца-наставника проворно и выверенно запорхал над листом, оставляя изящно выписанные вертикальные и горизонтальные извилистые линии, точки, черточки и галочки. Стоявший рядом с ним юный ученик бестолково пытался повторить их написание.

— Поставил лишнюю точку… На этот раз написал на одну меньше.

Переписав пять раз, он все же смог написать правильно, однако выглядело все это уродливой до смерти безобразной мазней. Чу Ваньнин никогда еще не встречал такого бестолкового ученика. Не удержавшись, он спросил с легкой досадой:

— Это так сложно?

Не сложно.

Однако тогда Мо Жань не осмелился сказать ему, что на самом деле настоящая причина была в том, что когда Чу Ваньнин опускал глаза, то выглядел так хорошо, что он не мог оторвать от него взгляд. Из-за своей ненасытной потребности смотреть на него еще и еще, он намеренно писал на одну точку меньше или на один штрих больше.

Так что он просто обманывал, чтобы тот снова и снова учил его.

— Ох, это и правда сложно.

Чу Ваньнин уставился на него:

— Тогда смотри внимательнее. Нельзя быть таким небрежным.

Мо Жань поджал губы, пряча улыбку, и с самым искренним огорчением в голосе попросил:

— Тогда, Учитель, напишите это еще разок, поучите меня еще.

Ему действительно очень нравилось смотреть на полуприкрытые глаза феникса, когда его учитель склонял голову над бумагой.

Пока Чу Ваньнин держал его руку, пытаясь научить писать, казалось, он мог слышать, как за окном распускаются цветы яблони.

Вокруг платформы для исполнения казни был поставлен высокий магический барьер. Если Голос Небес Цитадель Тяньинь вынесла свой приговор, никто не мог препятствовать его исполнению.

Острие божественного клинка было крепче стали и полностью покорно мысленным приказам своего хозяина. Выражение лица Му Яньли оставалось все таким же безразличным. Казалось, она не слышит частое и тяжелое дыхание Мо Жаня, не видит каким мертвенно бледным стало его лицо, как вздулись вены на его висках и из уголка рта капает кровь.

Она лишь исполняла приговор Божественных Весов, наживую вырезая духовное ядро.

Кинжал вонзился прямо в сердце. Стремительно располосовав плоть вдоль и поперек, он разыскал фрагмент духовного ядра, после чего, напитавшись силой, вытащил его наружу… в процессе такой сложной работы острый клинок не мог не отрезать хотя бы кусочек плоти.

Но женщина, что держала его в руке, не придавала значение таким мелочам. Взяв окровавленный кусок плоти с блестящим в нем осколком, она бросила его на серебряное блюдо, которое держал стоявший рядом прислужник.

В следующий момент вперед выступила целительница. Она быстро остановила льющуюся кровь и купировала судорогу сердца, не давая ему остановиться прямо сейчас.

Приговором Божественных Весов было лишь вырезание духовного ядра, поэтому Цитадель Тяньинь делала все, чтобы преступник не умер прямо на помосте в процессе казни.

Они не давали ему потерять сознание, чтобы следить за тем, как близко он приблизился к краю смерти, поэтому Мо Жань снова и снова видел, как вскрывают его сердце, ищут обломки ядра, затем на время заживляют, чтобы потом начать все с начала.

Раз за разом, снова и снова.

У совершенно разбитого и сломленного этим зрелищем Сюэ Мэна подкосились ноги. Прикрыв лицо ладонью, он рыдал и выл в голос:

— Брат…

Было так больно, что сознание Мо Жаня помутилось, связки и сухожилия вздулись.

Однако, в конечном итоге, он чувствовал себя все более свободным.

Каждый раз, когда нож Му Яньли опускался, разрезая его сердце и выковыривая из него новый осколок ядра, он чувствовал, как постепенно уходят грехи его прошлой жизни, и кровь на его руках становится все бледнее.

Неужели, когда эта мука закончится, он сможет получить прощение?

Неужели, когда вырежут все осколки, он сможет вернуть все как было раньше?

Но как давно было это раньше?

Если вернуться в тот день, когда юный Мо Жань впервые поклонился своему учителю, то он останется тем же поддельным молодым господином Пика Сышэн, настоящая мать которого умерла от голода, а значит его счастье так и будет не более чем призрачным отражением луны в воде.

Если вернуться в дровяной сарай в годы раннего детства, когда лишь он и Дуань Ихань были единственной опорой друг друга, то есть опасность, что из-за какого-то печального недоразумения он никогда не встретит Чу Ваньнина, а упустить это счастье было бы самым горьким сожалением его жизни.

Оглядываясь назад в прошлое, к своему удивлению он обнаружил, что никак не может найти в своих двух жизнях тот узловой момент, с которого он действительно мог бы со спокойной душой начать все сначала. Он просто не мог найти ни одного по-настоящему беззаботного, сытого и теплого времени, когда он жил без печали и забот. Даже одного просто хорошего дня.

Оказывается, в двух его жизнях за сорок с небольшим лет не было ни одного мирного вечера.

Верша справедливость, кинжал Му Яньли был по-прежнему глубоко погружен в его плоть.

Мо Жань понимал, что его духовное начало так густо измазано нечистотами непростительных грехов и преступлений, что его нельзя простить. Небеса долго колебались, но, в конце концов, вынесли свой приговор.

Однако в этот момент ему вдруг стало немного грустно.

Ему ведь так хотелось, чтобы у него была мама, учитель, младший брат, дядя и тетя. Он просто хотел иметь дом и семью. Впрочем, вероятно, он правда слишком жадный и хочет слишком много.

Поэтому под конец у него ничего не осталось.

Благосклонность судьбы и небольшая передышка, что подарила ему столько счастья и нежности, все это было ненастоящим, как вода в корзине или песок в ладони.

Он отдал все, что у него было, чтобы возместить нанесенный когда-то ущерб, но ничего не получил.

И вот у длинной реки человеческой жизни, сжимая в руках свою крохотную мокрую корзинку, он присел на корточки. Теперь, когда его корзинка пуста, он в оцепенении бездумно вглядывался в бурное течение, и время утекало как вода.

На самом деле с самого начала у него была только эта маленькая порванная плетеная корзинка, которую он держал.

И мечта, что, попав к нему в корзину, обречена на разрушение.

Глава 276 - Цитадель Тяньинь. Я пожертвую собой ради тебя

[1] 殉 xùn сюнь — пожертвовать жизнью [ради кого-то]; быть захороненным вместе с покойником.

На месте казни царила торжественная атмосфера. Все новые осколки духовного ядра Мо Жаня вынимались, а иногда и просто вырезались из его груди.

Кусок за куском.

Твердо и упорно он терпел эту жестокую пытку. Расплачиваться за свои грехи — одно дело, но показывать слабость — совсем другое. Он был непоколебим, как скала, не желая кричать от боли перед Му Яньли.

Его страдания были подобны бескрайнему морю, которое то поднимало его на своих волнах, то бросало на самое дно невыносимой боли.

Вдруг он услышал голос, взорвавшийся внутри его черепа раскатистым ударом весеннего грома.

— Мо Жань!

Не может быть. Разве это возможно?

Как это мог быть он…

Наверняка от слишком сильной боли его разум помутился, а сердце породило эту прекрасную иллюзию.

— Мо Жань!

Вокруг поднялась суматоха, казалось, кто-то громко кричит, а потом поднялся сильный ветер, и рука Му Яньли опустилась.

Отчаянно дрожа, Мо Жань из последних сил поднял голову, пытаясь посмотреть вверх…

И увидел как его бог верхом на драконе стремительно спускается с небес.

Когда он оказался достаточно близко, чтобы можно было разглядеть черты лица, до поры скрытого рогами дракона, сердце Мо Жаня сжалось от боли, которая была куда мучительнее, чем страдание от пронзившего его плоть ножа.

Он увидел, что его бог плачет, Чу Ваньнин… он рыдал!

— Учи… тель…

Из раны на груди хлынула кровь. Когда, собрав последние силы, Мо Жань поднялся на ноги, цепь на сдерживающем кольце зазвенела, словно рассыпанная по каменной брусчатке яшма.

За мгновение до того, как Чу Ваньнин приземлился перед установленным вокруг помоста для наказаний магическим барьером, огромный светоносный дракон Чжу превратился в ослепительное золотое сияние и вернулся в амулет призыва.

— Юйхэн!

— Учитель!

— Старейшина Юйхэн!

Все, кто сидел на трибуне Пика Сышэн, вскочили на ноги. Один за другим пораженные люди из других духовных школ начали подниматься со своих мест, и даже простолюдины в растерянности спрашивали друг у друга:

— Так это и есть тот самый уважаемый Бессмертный Бэйдоу, о котором все говорят?

— Это отец-наставник Мо Жаня!

— Но разве он не сказал, что их отношения полностью разорваны?

Глаза Чу Ваньнина и без того были красными от подступивших слез, но стоило ему увидеть серебряный поднос с окровавленными осколками духовного ядра, он совсем сломался.

Его горло мучительно пересохло. Когда он попытался заговорить, голос подвел его, дыхание перехватило.

— Вы… не можете поступить с ним так...

Со всех сторон зашумели и загалдели.

— Что он такое говорит?

— Он с ума сошел? Мо Жань ведь потерявший человеческий облик убийца!

Каждое слово вонзалось в сердце Чу Ваньнина, словно острый нож, каждый упрек, словно шило, пронзал его грудь. Было невыносимо больно.

Чу Ваньнин смотрел во влажные черные глаза человека, отделенного от него магическим барьером Цитадели Тяньинь. Молча он смотрел на своего мужчину, чье сердце было безжалостно вскрыто, а духовное ядро полностью уничтожено.

Мужчину, который и сам не знал, что обвинен несправедливо, несмотря на то, что тысячи людей тычут в него пальцем и винят его во всех смертных грехах.

Так нелепо и глупо.

Губы Чу Ваньнина едва заметно шевельнулись и задрожали вместе со всем телом.

Его рука коснулась прозрачного магического барьера Цитадели Тяньинь:

— Решение суда ошибочно… приговор ошибочен… — задыхаясь от поступивших к горлу рыданий, сказал он.

«Не нужно вонзать в него кинжал, вонзите его в меня. Вонзите в меня…»

Всем известно, как безжалостен Тасянь-Цзюнь и как безнравственен Мо Вэйюй.

В прошлой жизни каждый обличал и ругал его в надежде увидеть, как он сгинет.

В этой жизни, не зная покоя ни днем, ни ночью, он так и не смог сбежать от раскаяния и осуждения в своем сердце.

Но кто может знать всю правду?

Му Яньли, похоже, оправилась от первоначального шока и снова подняла кинжал, с острия которого, капля за каплей, продолжала стекать кровь.

— Не смотри, — прошептал Мо Жань.

С чавкающим звуком кинжал снова вошел в его сердце. Хлынула кровь.

Зрачки Чу Ваньнина сузились, а потом в тишине раздался его хриплый крик, который, казалось, мог пробить небо и разорвать облака:

— Не-е-ет!

В следующий миг вспыхнул ослепительный золотой свет и поднялся сильный ветер.

Тяньвэнь мгновенно откликнулась на его зов. Взметнулась золотая плеть, и несколько десятков лучших заклинателей Цитадели Тяньинь, что все это время поддерживали магический барьер, не выдержав, упали на колени, харкая кровью. В тот же миг преграда исчезла. Окруженный ослепительным сиянием, исходящим от грозно сыпавшего искрами непревзойденного божественного оружия у него в руках, Чу Ваньнин устремился к центру платформы для наказаний.

— Кто-то собирается отбить осужденного!

— Чу Ваньнин хочет освободить заключенного!

Му Яньли тотчас же собрала осколки духовного ядра с подноса и сунула их в свой мешок цянькунь. Повернув голову к стражникам, она сурово приказала:

— Задержать его!

— Слушаемся, глава Цитадели!

Когда волна одетых в золотые одежды воинов Цитадели Тяньинь сошлась с бушующим духовным потоком Чу Ваньнина, заклинатели на зрительских трибунах были потрясены. Никогда прежде они не видели Чу Ваньнина таким… обезумевшим и убитым горем.

В нем больше не было и капли хладнокровия и здравомыслия.

Увидев, что Чу Ваньнин неумолимо приближается, Му Яньли тихо выругалась. С холодным блеском в глазах, она, наконец, вырезала последний осколок духовного ядра и, спрятав его в мешок цянькунь, резко повернулась к Чу Ваньнину, готовясь принять бой.

— Образцовый наставник Чу, вы в самом деле собираетесь спасти его? Вы ведь ясно понимаете, что, переступив эту черту, покроете свое имя вечным позором? Впоследствии вы оба будете нести этот груз на своих плечах!

Отсвет ее божественного оружия отражался в пристально взирающих на Чу Ваньнина больших миндалевидных глазах.

В следующий момент Тяньвэнь обвилась вокруг ее поясного клинка и похожие на лунные блики брызги света разлетелись во все стороны.

Отчетливо произнося каждое слово, Чу Ваньнин ответил:

— В таком случае я буду вместе с ним!

«Официальная история аккуратна и педантична, и все герои в ней подлежат строгому учету.

Но я просто хочу быть с тобой, даже если это место в биографии тирана или строчка в списке самых гнилых нечестивцев и отъявленных злодеев этого мира.

Я не хочу, чтобы, упоминая нас, грядущие поколения почитали меня как бога, а тебя называли демоном. Я не хочу, чтобы в книге для будущих поколений написали, что мы с тобой отвернулись друг от друга, и учитель с учеником стали врагами.

Если я не могу снять с тебя несправедливое обвинение…

Мо Жань, Мо Вэйюй, Тасянь-Цзюнь…

Я хочу вместе с тобой быть проклятым в веках.

В Аду слишком холодно.

Мо Жань, я последую за тобой в могилу[1]».

[1] 殉 xùn сюнь — пожертвовать жизнью [ради кого-то]; быть захороненным вместе с покойником.

Над помостом сгустилась туманная дымка. Мелькающие вспышки света ослепляли людей. Не понимая, что происходит, зрители за сценой были еще более напуганы. Среди хаоса и сумятицы, что царили на помосте, они смогли разобрать лишь звон, с которым Тяньвэнь разорвала сковывающие преступника цепи.

В следующий миг Мо Жань повалился на колени и упал прямо в теплые объятья Чу Ваньнина.

Его кровь мгновенно окрасила белые одежды.

Мо Жань, который с самого начала не проронил ни слезинки, дыхание которого не сбилось, даже когда ему снова и снова вскрывали грудь и разрезали сердце, в этот момент оказался полностью разбит и повержен. Его дрожащие руки поднялись вверх, чтобы сразу же снова опуститься вниз.

Он так сильно хотел обнять Чу Ваньнина и в то же время так сильно хотел оттолкнуть его. Он так страстно мечтал под небом и в загробном мире никогда не разлучаться с ним и всем сердцем желал, чтобы у Чу Ваньнина отныне было все хорошо, чтобы он вечно оставался таким же чистым и непорочным, впредь не имея никакого отношения к его собственной грязи.

Поэтому Мо Жань не знал, обнять его и не отпускать или оттолкнуть как можно дальше.

Эта пара рук так сильно и долго дрожала, но, в конце концов, очень осторожно и бережно соединилась за спиной Чу Ваньнина.

Мо Жань зарыдал.

— Учитель… почему ты не винишь меня… — простонал он, — почему все еще хочешь меня спасти…

Чу Ваньнин почувствовал невыносимую боль в сердце и еще крепче сжал его в объятьях, больше не заботясь о множестве глаз, что смотрели только на них. Тысячи слов вертелись в его голове, но он никак не мог найти те самые, что нужно сказать именно сейчас.

— Я такой грязный… могу испачкать и тебя… — пробормотал Мо Жань, и каждое его слово было пропитано густым запахом крови. Чем больше он плакал, тем сильнее была его скорбь, и пусть перед другими этот мужчина никогда не показывал свою слабость, в объятьях Чу Ваньнина он полностью сбросил свою броню. — Но я так боюсь, что ты не захочешь меня… если даже ты не захочешь меня… я и правда не знаю, куда мне идти…

Очевидно осколки раздробленного духовного ядра пронзили сердце Мо Жаня, но в этот момент Чу Ваньнин почувствовал, что его сердце тоже судорожно сжимается от боли, словно это его подвергли казни через тысячу порезов, и теперь оно изорванное и растерзанное истекает кровью.

Оказалось, что подобно мышцам и кости оба они неразрывно связаны.

Все больше последователей Цитадели Тяньинь окружали их со всех сторон, шаг за шагом осторожно подступая ближе.

Одетый в испачканные кровью белые одежды Чу Ваньнин одной рукой держал Тяньвэнь, а другой поддерживал Мо Жаня.

В людском мире очень много зла и добра, черного и белого, правды и лжи, и на самом деле их довольно сложно отделить. Слишком многие считают себя непогрешимыми праведными судьями, имеющими право судить об истинной справедливости. Также есть множество людей, у которых в каждом деле есть свои скрытые корыстные мотивы.

Вот поэтому река Милуо оплакивает «Хуайша» Цюй Юаня[2], поэтому несправедливо осужденный У Му[3] с обидой в сердце умер в Фэнбо.

[2] Цюй Юань (около 340–около 278 г. до н. э.) был первым поэтом, с имени которого начинается история китайской поэзии. Цюй Юань служил министром при дворе государства Чу и выступал за независимость своего Отечества против усиливающейся гегемонии Цинь. Видя, что его Родина находится в опасности, Цюй Юань всеми силами старался препятствовать принятию решений, угодных продажным чиновникам, однако те смогли убедить правителя в якобы корыстности и предательстве Цюй Юаня, и тот, поверив наветам, уволил поэта и изгнал его из столицы. Когда войска царства Цинь захватили столицу Чу, Цюй Юань написал свое последнее произведение «Хуайша: С камнем за пазухой/С мужеством в сердце» и, не в силах пережить горе, бросился в реку Милуо.

[3] У Му (величественный, прекрасный воин) — посмертное имя национального героя Китая Юэ Фэя, который в XII веке участвовал в сопротивлении вторжению чжурчжэней. В 1126 году Сунская империя была наводнена войсками чжурчжэней, которым удалось захватить столицу Кайфэн, а также похитить императора Хуэйцзуна и его сына-соправителя. Когда другой сын императора объявил о создании государства Южная Сун и поставил Юэ Фэя главой своего войска, тому своими искусными маневрами удалось остановить наступление чжурчжэней. Действия военачальника шли вразрез с потребностями империи и мнением главы государства, так что после подписания с чжурчжэнями позорного мирного договора, Юэ Фэй был казнен в усадьбе Фэнбо. Однако уже в 1163 г. при императоре Сяо-цзуне он был посмертно реабилитирован и признан национальным героем. В китайском фольклоре имя Юэ Фэя стало синонимом верности и патриотизма.

Их имена все-таки удалось очистить, но как насчет других верных сердцем юношей? Не каждый ложно обвиненный может высказаться, к тому же тот, кто достиг дна, уже никогда не сможет оправдаться.

Поддерживая Мо Жаня, Чу Ваньнин мягко прошептал ему:

— Не бойся, я не откажусь от тебя.

— Учитель…

— Я всегда буду рядом с тобой. В жизни и в смерти я заберу тебя домой.

Действие исцеляющего заклинания подходило к концу, поэтому сердце Мо Жаня болело все сильней, а сознание все больше затуманивалось, однако, когда он услышал эти слова, он был потрясен до глубины души. Его губы задрожали, из глаз покатились слезы, но он все равно улыбался.

— Ты так хорошо относишься ко мне. Моя корзинка, наконец, полна… Я так счастлив, — он ненадолго замолчал. Теперь с каждым сказанным словом его голос угасал, становясь все тише. — Учитель, я очень устал… мне холодно…

Едва заметно дрожа, Чу Ваньнин поддерживал Мо Жаня, непрерывно вливая в него духовную энергию, но все было бесполезно.

Совсем как в прошлой жизни, когда на горе Куньлунь, пытаясь спасти ему жизнь, Тасянь-Цзюнь своей духовной силой какое-то время удерживал его на пороге смерти.

Бесполезно.

Чу Ваньнин был очень напуган, глаза феникса покраснели от слез, которые непрерывным потоком беззвучно катились по его лицу. Наклонившись, он нежно погладил волосы и щеку Мо Жаня и, поцеловав его холодный и влажный висок, хрипло сказал:

— Не засыпай, скажи мне, какая корзинка?

На лицах окружающих их людей отражались настороженность, презрение, брезгливость, тревога, ненависть и отвращение.

Но что с того.

Ничто из этого больше не имело значения.

Репутация, достоинство, жизнь.

Две жизни он видел, как Мо Жань опускается в эту бездонную пропасть, но оказался совершенно беспомощен. Сейчас он чувствовал лишь невыносимую сердечную боль. Это он потерпел поражение.

Это он опоздал.

Мо Жань слабел на глазах, сознание постепенно покидало его. Потеряв слишком много крови, его тело становилось все холоднее:

— У меня есть только одна маленькая корзинка… — еле слышно пробормотал он, — маленькая дырявая корзинка… она пустая… я так давно пытаюсь ей зачерпнуть…

Подсознательно он пытался свернуться калачиком. Мертвенно-бледные губы едва заметно шевельнулись, послышался всхлип.

— Учитель… сердце болит… обними меня, прошу тебя.

Сердце Чу Ваньнина скрутило мучительной болью, но все, что он мог, это снова и снова повторять:

— Я держу тебя, боль уйдет, уже не больно.

Но Мо Жань не слышал, его угасающее сознание окончательно спуталось.

Все смешалось и превратилось в хаос из образов.

Казалось, он перенесся на много лет назад и превратился в вечно голодного и оборванного маленького беспризорника, живущего в сарае для дров.

Вот он, захлебываясь от слез, стоит на коленях у разрытой безымянной могилы над гниющим трупом матери.

Вот он император Тасянь-Цзюнь, не способный повернуть назад и вернуть прошлое.

Вот он одинокая тень под Пагодой Тунтянь.

Вот он образцовый наставник Мо, который в ожидании, пока душа его Учителя вернется в мир, в одиночестве странствует по миру с мечом в руке.

Вот он тот мужчина, что дождливой ночью свернувшись калачиком на холодной постели, уткнулся лицом в мокрую от слез подушку.

— Мне больно… правда так больно… Учитель, я ведь за все расплатился? Теперь ведь я уже чист…

Все становилось все более размытым и туманным.

— Учитель.

В конце концов, это дитя, этот юноша, этот демон, этот тиран, этот маленький ученик, задыхаясь, забормотал, и звук его голоса был подобен тающей облачной дымке:

— Так темно, мне страшно… я хочу вернуться домой…

Услышав его, Чу Ваньнин не мог больше сдерживаться и разрыдался в голос.

«Мо Жань, Мо Жань, почему ты такой глупый?

Какое еще расплатиться, какая еще чистота…

Это я у тебя в долгу.

Никто не знает правды, и даже твои собственные воспоминания об этом стерты, но я, наконец-то, знаю…

Я наконец-то знаю, что хотя ты был моим учеником всего несколько месяцев, однако две своих жизни провел, защищая меня…

Взвалив на свои плечи всю дурную славу, обвинения и вину, заблуждения и клевету, ты был вынужден превратиться в кровожадного безумца, лишенного разума, грязного и порочного.

Если бы не ты, то человеком, стоящим сегодня на коленях на этом помосте, был бы именно я. Тем человеком, у которого вырвали сердце… тоже был бы я.

Именно Тасянь-Цзюнь отдал свою душу, чтобы защитить от мрака чистое сияние звезды Юйхэна[4].

[4] 玉衡 yùhéng юйхэн — Алиот: звезда, эпсилон Большой Медведицы.

И с тех пор сам навечно погрузился во тьму.

А я остался на свету.

Все это ошибка, все неправильно».

В это время отборные бойцы Цитадели Тяньинь, подобно подкрадывающимся к жертве гепардам, кружили вокруг них, ожидая команды атаковать. Когда, наконец, им был дан знак, их остро заточенные когти разорвали воздух, и больше сотни человек бросились на них, намереваясь убить!

Золотой свет Тяньвэнь стал почти белым, но таким ярким, что почти ослеплял.

— Уничтожьте их!

— Остановите их!

Чу Ваньнин закрыл глаза.

Враги окружили их со всех сторон[5], отовсюду слышались громкие призывы убить…

[5] 四面楚歌 sìmiànchǔgē сымяньчугэ «со всех сторон слышатся песни чусцев» — обр. в знач.: быть окруженным врагами со всех сторон. Чусцы — боевой народ царства Чу из народной песни, записанной Сыма Цянем в «Исторических записях хроники Сянь Юй».

В тот момент, когда все противники атаковали разом, и свет солнца отразился от их жаждущих крови мечей, Чу Ваньнин резко открыл глаза! Когда он опустил руку и раскрыл ладонь, вдруг поднялся вихрь, и среди свиста ветра раздался громкий крик Чу Ваньнина:

— Призываю Хуайша!

Глава 277 - Цитадель Тяньинь. Всеми покинутый этот достопочтенный

Этим криком в мир был призван сияющий золотом зловещий клинок, своей свирепостью и жаждой убийства оскорбляющий небеса!

Многие из свидетелей его явления переменились в лице, и даже лучшие бойцы Цитадели Тяньинь невольно попятились назад, однако вскоре кто-то все же смог набраться смелости и закричал:

— Не отступать, ни шагу назад!

— Нельзя оставлять в мире такое зло! Нужно прямо сейчас с корнем вырвать эти сорняки!

Не желая уступать, обе стороны уже «вложили стрелы в лук и натянули тетиву», так что атмосфера накалилась до предела…

— В атаку!

Этот приказ был подобен капле воды, упавшей на сковороду с раскаленным маслом. В одно мгновение поднялся шум и началась суета! Заклинания и острые клинки со всех сторон обрушились на людей в центре помоста для наказаний. Тогда Чу Ваньнин поднял руку с Хуайша и в тот же миг, пронзив облака, на землю пролился золотой свет, который с легкостью блокировал все атаки. С помощью своей духовной силы один человек смог отбить все обрушившиеся на них, словно приливные волны, атаки лучших заклинателей мира совершенствования. Отражаясь в его глазах, блеск меча и брызги крови дополняли и усиливали красоту друг друга, сделав его лицо похожим на лик прекрасного демона[1].

[1] 修罗 xiūluó сюло (санскр. Asura) — будд. асуры: демоны-титаны, враждебные божествам.

Он защищал Мо Жаня мечом, плотью и кровью своего тела, своей жизнью и всей чистотой, что у него осталась.

Никто не слушал его объяснений, никто не хотел дать загнанным в ловушку зверям шанс на спасение и возвращение назад. Отныне не было надежды, не было шанса на искупление, не было доверия и не было света.

В итоге у них не осталось ничего, кроме друг друга.

— Мо Жань, потерпи еще, я заберу тебя с собой.

Внезапно особо мощное и свирепое заклинание прорвало защиту, попав Чу Ваньнину в плечо, и в тот же миг хлынула кровь. Рана оказалась настолько глубокой, что сквозь разорванную плоть можно было увидеть белую кость, но Чу Ваньнин лишь прикусил губу, и снова яростно взмахнул мечом…

— Быстрее, отойдите! — закричали заклинатели на трибунах, — Отойдите в сторону!

Хуайша обладал необыкновенной мощью, и когда этот меч с грохотом обрушился на помост, камни и пыль взметнулись ввысь, застилая небеса. Нанося удары вдоль и поперек, меч вложил в них бушующую внутри него сокрушительную силу, отчего по земле разошлись несколько трещин, таких глубоких, что дна их было не разглядеть.

Раздался пронзительный голос Му Яньли:

— Чу Ваньнин! Чтишь ли ты еще законы небес[2]?!

[2] 天道 tiāndào тяньдао — законы неба/природы; даос. небесное дао; божественный порядок вещей.

— …

Увидев, что он не обращает на нее внимания, она разозлилась еще сильнее и, дрожа от ярости, прокричала:

— Неужели ты собираешься открыто выступить против наследия богов, воспротивиться божьей воле и нарушить законы небес?!

Кто-то из наблюдавших с трибун крикнул:

— Уважаемый Бессмертный Бэйдоу, остановись! Ты ведь не собираешься стать опаснейшим преступником мира совершенствования?!

Под давлением удушающе мощной энергии, исходящей от Хуайша, никто не мог приблизиться к Чу Ваньнину и на полшага.

Наконец, чуть повернув лицо, Чу Ваньнин искоса взглянул на заклинателей Цитадели Тяньинь и ответил:

— Я уже сделал это.

После этих слов он, стиснув зубы, взвалил себе на плечи истекающего кровью умирающего Мо Жаня и хрипло сказал ему:

— Не бойся, все кончено. Мы уходим, возвращаемся домой… я отведу тебя домой.

Но когда он посмотрел вперед, перед ним была лишь залитая кровью и усеянная мертвецами дорога. Он убил множество бойцов Цитадели Тяньинь, но за их искромсанными телами, яростно сверкая глазами, подтягивались жаждущие обрести славу новые герои-смертники.

И где теперь был их с Мо Жанем дом?

Им некуда было идти, все что они могли — это отправиться прямиком в Ад.

В итоге Чу Ваньнин и сам не мог точно сказать, сколько именно людей убил, прежде чем они, наконец, смогли вырваться. Когда, неся на себе Мо Жаня, он взмыл в небо на мече, его тело едва заметно дрожало. Никогда прежде он не забирал так много невинных жизней. Сейчас с ног до головы он был залит кровью Мо Жаня, собственной кровью, но больше всего на нем было крови погибших храбрецов из Цитадели Тяньинь.

Грязный.

Эта грязь испачкала его душу и въелась в кости. Такую грязь уже ничем не отмыть.

Легкая туманная дымка облаков клубилась перед глазами. Все, что осталось между небом и землей, растаяло вдали, превратившись в одно бесформенное ничто.

Куда им идти?

На гору Цзяо путь отрезан, гора Лунсюэ тоже больше не безопасна… Пик Сышэн… надо совсем потерять совесть, чтобы снова втягивать в это Пик Сышэн.

— Учитель…

Услышав у уха этот хриплый стон, Чу Ваньнин повернул голову и увидел мертвенно-бледное лицо[3] Мо Жаня.

[3] 白如金纸 báirú jīnzhǐ байжу цзиньчжи «лицо похожее на золотую бумагу» — это описание азиатского типа лица (кожи), которое при тяжелой болезни имеет желтовато-зеленый (золотой) оттенок.

— Ты… оставь меня, отошли обратно.

— Что за бред ты несешь!

Но Мо Жань лишь покачал головой:

— Ты уже пришел за мной, тебе не надо забирать меня, — с большим трудом он попытался выдавить улыбку, но свет в его глазах уже начал гаснуть. — Этого достаточно… у меня есть дом… этого хватит… Отошли меня, отправь обратно… ты еще можешь найти способ вернуться... — его голос становился слабее, ресницы опускались все ниже, но он по-прежнему цеплялся за рукав Чу Ваньнина и продолжал упрямо повторять, — ты еще можешь найти выход…

— Нет, — от этих слов Чу Ваньнин почувствовал себя так, словно ему по сердцу полоснули ножом. Он сжал холодную ладонь Мо Жаня, а потом полностью заключил его в объятья, — нет у меня пути назад, я никуда не уйду.

— …

— Я останусь с тобой.

Если бы раньше Мо Жань услышал от Чу Ваньнина эти слова, он был бы окрылен и вне себя от счастья, но сейчас, услышав эту фразу, он совсем растерялся, не зная, что ответить и как поступить. Собираясь что-то сделать, он поднял руку, но на этом его силы и закончились.

Большие быстро расплывающиеся пятна крови уже окрасили в красный цвет всю его одежду. В конце концов, Мо Жань потерял сознание и упал на руки Чу Ваньнина.

Держа на руках его обессиленное тело, Чу Ваньнин почувствовал, что больше не в силах выносить эту муку. Он не знал, смогли ли они оторваться от погони, не знал, как скоро преследовавшие их люди будут здесь, но все равно приземлился на ближайшем склоне горы. Его руки дрожали так сильно, что он далеко не сразу смог распахнуть одежду на груди Мо Жаня.

Там, где должно было находиться сердце, зияла огромная кровоточащая дыра…

В мозгу словно что-то взорвалось. Теперь, увидев это своими глазами, Чу Ваньнин не боялся снова взглянуть на лицо Мо Жаня.

Ему вдруг пришло в голову, что в прошлой жизни Мо Жань сохранял его труп два года.

Эти два года, денно и нощно, что он чувствовал?

— Не уходи, Мо Жань… — сложив руки над его раной, он безостановочно вливал в него свою духовную силу. Залитый кровью с головы до ног Чу Ваньнин охранял Мо Жаня, еще более окровавленного, похожего сейчас на подстреленного зверя, с которого охотник заживо снял шкуру до того, как он испустил последний вздох.

В последних лучах заходящего солнца кровь смешивалась с кровью, а плоть с плотью.

— Ты не должен уходить, это не твоя вина… это никогда не было твоей виной…

Мо Жань, Мо Жань. Мо — это и правда мрак, а Жань — это свет. Ты всю жизнь искал свет, однако в итоге не смог избежать непроглядной ночи.

Чу Ваньнин наконец набрался смелости, чтобы посмотреть на лицо Мо Жаня, но хватило одного взгляда, чтобы он оказался почти полностью сломлен и раздавлен увиденным.

Это уже не было лицом живого человека, скорее его призрачной тенью. Ужасающе бледное, все в крови, на лбу и между бровей подсохшие ссадины и кровоподтеки… следы от камней, которые бросали в него прохожие.

Не в силах сдержаться, Чу Ваньнин припал к лежащему перед ним телу умирающего Мо Жаня и разрыдался. Его сердце сжалось от боли, душа страдала от невыносимой душевной муки. Неужели это тот самый сияющий улыбкой цветущий юноша, что под сенью Пагоды Тунтянь вцепился в его руку со словами «господин бессмертный, позаботься обо мне»?

Почему… весь в крови… почему… в нем больше нет жизни и на его лице не осталось и следа той лучезарной улыбки.

Совершенно неузнаваемый… его теперь совсем не узнать.

Так в чем же все-таки ошибся Мо Вэйюй? Почему вся его жизнь, в конце концов, превратилась в череду страдании и невзгод?

Может, из-за того, что у него не было ни родных, ни дома, ни поддержки близких людей и даже судьба решила сыграть с ним самую злую шутку. Улыбка, которой он так старательно пытался заполнить все трещины своей неприкаянной жизни, в итоге по-прежнему воспринималась миром как отвратительная маска демона.

Знал ли кто-то, что пыльные и прогнившие ступени под их ногами, когда-то серебрились в лунном свете и благоухали ароматом весенних цветов.

— Чу Ваньнин, — вдруг издали донесся слишком знакомый лишенный эмоций холодный голос. — Ради его спасения ты готов погубить свое доброе имя?

Чу Ваньнин застыл. Резко вскинув голову, он увидел на фоне солнца высокую фигуру, которая неспешно приближалась к ним.

Остановившись между росших неподалеку деревьев, Тасянь-Цзюнь, прищурившись, принялся внимательно их разглядывать.

— Раньше я полагал, что в этом мире для тебя нет ничего важнее, чем твоя праведная чистота, — протянул он, — довольно неожиданно, что в итоге ты испачкал себя ради него.

Шаг за шагом, он подходил все ближе. Мрачно поблескивал дракон, вышитый на его черной одежде, солнце отражалось от шипастой брони и драконьих пряжек из черного золота на красных императорских сапогах. Наконец, он остановился прямо перед ними.

Вскочив на ноги, Чу Ваньнин почти инстинктивно призвал божественное оружие, и когда в его ладони вспыхнула золотом откликнувшаяся на его зов Тяньвэнь… он встал между двумя Мо Жанями из прошлой и настоящей жизни.

Взгляд Тасянь-Цзюня прошелся по окруженной ореолом бурлящего золотого света золотой лозе, после чего невозмутимо вернулся к напряженной фигуре Чу Ваньнина.

Казалось, что этого мужчину выловили из моря крови — как минимум половина его одежды была покрыта бурыми пятнами. Когда же влажные глаза феникса наконец встретились с его черными глазами, в них было слишком много очень разных эмоций, чтобы можно было точно сказать, о чем он думает.

Тасянь-Цзюнь усмехнулся:

— Он так важен для тебя?

— …

Увидев, что Чу Ваньнин не спешит ему отвечать, он помрачнел еще больше:

— Уйди с дороги.

Чу Ваньнин остался на месте. Хотя в данную минуту его разум был в полном смятении, он все равно ясно осознавал, что этот «Мо Жань» перед ним всего лишь превращенное в совершенное оружие, лишенное души бренное тело.

С каждой секундой холодная усмешка в уголках рта этого мертвого тела становилась все более жестокой:

— Ты правда думаешь, что если будешь стоять тут столбом, этот достопочтенный не сможет с тобой ничего сделать?

— Я заберу его.

— И куда пойдешь?

Всего одна фраза вспорола его самообладание, как нож раковину моллюска.

В глазах Тасянь-Цзюня промелькнула насмешка:

— Чу Ваньнин, спроси себя: в этом безбрежном людском мире, кроме всегда готового тебя принять достопочтенного, где еще ты найдешь убежище… Заберешь его с собой? Не будь смешным.

Тасянь-Цзюнь шагнул вперед. Его рука взметнулась быстрее молнии и, схватив Чу Ваньнина за подбородок, заставила его приблизиться почти вплотную.

— Духовное ядро в теле этого человека принадлежит этому достопочтенному. Ты тоже принадлежишь этому достопочтенному. Лучше бы тебе поскорее уяснить свое положение.

Как только его голос затих, ярко вспыхнул золотой свет. Тасянь-Цзюнь успел убрать руку, но его щеку все равно обожгло жгучей болью. Он небрежно провел по ней рукой и убедился, что от уха до виска кожа была разрезана, а из зияющей раны по лицу текла черная кровь.

Тасянь-Цзюнь долго молчал. Полуприкрытые веки скрывали его глаза, поэтому было сложно сказать, доволен он случившимся или очень зол. Он сморщил нос, и тут же его невозмутимое лицо исказилось в гримасе. — Хорошо, очень хорошо, — император горько рассмеялся. Со взмахом рукава, все его черное облачение взметнулось подобно грозовой туче. — Не думал, что спустя столько лет этот достопочтенный сможет снова вступить в бой с Тяньвэнь, — он провел длинными пальцами по своей щеке, стирая пятна крови. Потемневшие глаза в упор уставились в лицо Чу Ваньнину. — Этот достопочтенный очень скучал.

За спиной Чу Ваньнина был Мо Жань, жизнь которого висела на волоске, и если все это затянется, то спасти его будет уже нельзя. Как бы ни путались мысли и чувства Чу Ваньнина, он не мог тратить время на праздную болтовню с Тасянь-Цзюнем.

— Тяньвэнь, Десять Тысяч Гробов!

Грязно выругавшись, Тасянь-Цзюнь быстро и легко взмыл вверх. Стоило ему оттолкнуться носком от поверхности, как земная твердь тут же растрескалась и из ее недр вырвались на волю бесчисленные толстые ветви, стремящиеся во что бы то ни стало добраться до него. В то же время другие ветви ивы, что были значительно тоньше и мягче этих, нежно обвили и укрыли под своими стеблями и листьями безсознательного образцового наставника Мо.

Тасянь-Цзюнь взглянул на стоящего в центре магической формации Чу Ваньнина и с почти отчаянной злостью рассмеялся:

— Ты настолько по-разному с нами обходишься?

— Тяньвэнь, Ветер.

— …

Ответом на его вопрос стала еще более яростная атака. Ураганный ветер пронесся над землей и ударил его подобно острому лезвию. Было бы ложью сказать, что императору было не обидно.

С высоты Тасянь-Цзюнь бросил взгляд на растрепанного и окровавленного мужчину на земле и вдруг ощутил давно забытую боль в мертвом сердце. В то мгновение, когда он отвлекся, ветряное лезвие ударило его в живот, распоров бок. Почувствовав резкую боль, он опустил голову и увидел черную кровь, хлещущую из отвратительной рваной раны.

Он опять ранил его…

Что в прошлой жизни, что в этой, Чу Ваньнин никогда всерьез о нем не заботился.

Горло внезапно сдавило. Натянутая улыбка исчезла с его лица. Подняв руку, Тасянь-Цзюнь взревел:

— Призываю Бугуй!

Помню цвета яшмы поле зеленое, помню тот киноварный мост. Минул еще один год, государь так и не вернулся домой[4]… Но ведь государь вернулся, так почему снова это? Государь вернулся, но его меч все еще обращен против него, по какой-то глупой причине он снова хочет пролить его кровь и забрать его жизнь!

[4] От переводчика: отсылка к строкам из 218 главы про смерть Чу Ваньнина и имя Бугуя.

Негодование и злость поднялись до небес, достигнув своего зенита.

Два непревзойденных божественных оружия, Бугуй и Тяньвэнь, взревев как дракон и тигр, сошлись в бою.

Две жизни.

Две жизни прошло с того последнего боя, когда эти два божественных оружия сражались не на жизнь, а на смерть. Гравировка на рукояти Бугуя давно стерлась, все уже безвозвратно разрушено, точно так же как и прошлая связь Наступающего на бессмертных Императора и уважаемого Бессмертного Бэйдоу.

Золотое и изумрудное сияние остервенело вгрызались друг в друга, словно их взаимная ненависть стала частью их естества и, проникнув до мозга костей, неразрывно связала их навеки. В этом непрерывном мерцающем танце света и тени Тасянь-Цзюнь пристально вглядывался в лицо человека перед собой.

Под пестрыми пятнами крови на коже было скрыто слишком много противоречивых чувств.

Живой.

В душе нестерпимая мука, сердце невыносимо жжет.

Сквозь стиснутые зубы, он вдруг с большой неохотой спросил:

— Почему, даже ясно понимая, что это я… ради него ты опять хочешь сойтись в бою с этим достопочтенным?

— …

Чу Ваньнин не знал, что ответить, тем более что все разговоры с этим лишенным души бренным телом были, по сути, совершенно бессмысленны и бесполезны.

Чу Ваньнин и сам не знал почему, — возможно, от режущего глаза яркого солнечного света, — но на мгновение у него возникла иллюзия, что он увидел в глазах Тасянь-Цзюня мучительную боль, бесконечное одиночество… и даже что-то похожее на предательскую влагу.

— Когда он ранен, ты тоже страдаешь, а что насчет этого достопочтенного? — прохрипел Тасянь-Цзюнь. Он пытался выглядеть как можно более внушительно и зловеще, но его досада и нежелание мириться с тем, что видели его глаза, перехлестывали через край. Сейчас он страстно желал взять факел и выжечь дотла свою обиду, но пламя в его сердце уже взметнулось до небес и от едкого дыма у него покраснели глаза. — Чу Ваньнин, после воскрешения этот достопочтенный пришел в Павильон Алого Лотоса и увидел, что от твоих останков не осталось даже костей… ты понимаешь, что я пережил?

Потрясенный его словами Чу Ваньнин замер. Но Тасянь-Цзюнь этого не увидел, потому что уже закрыл глаза, не в силах вынести того, что эта фраза вышла наружу. Мышцы на его лице напряглись. Гнев, унижение, боль и безумие привели к тому, что его рассудок помутился и он впал в неистовство. Внезапно почти вся его духовная мощь оказалась влита в Бугуй…

Раздался оглушительный взрыв!

Горная порода треснула, земля содрогнулась. Окружающие их травы и деревья в одно мгновение были стерты в пыль обрушившимся на них яростным духовным потоком. Ивовая лоза тоже не смогла выдержать неистовства Бугуя, и одна за другой золотые ветви рассыпались, обратившись в пепел.

— Почти десять лет!

Среди окутанного дымкой пепелища только полные безумия багряно-алые глаза Тасянь-Цзюня сохраняли ясность.

— Десять лет, Чу Ваньнин! Этот человек возродился в прошлом, оставив достопочтенного, чтобы тот в одиночестве пробудился на Пике Сышэн во Дворце Ушань. Все десять лет этот достопочтенный из писем узнавал о ваших с ним разнообразных увеселениях и о его блистательных подвигах… а я? А как же я?!

Когда черный клинок снова ударил, поднялась песчаная буря, камни полетели в разные стороны, земля раскололась, образовав бездонную пропасть.

— От начала и до конца это был один и тот же человек! Он все начал заново, а мне и пригоршни пепла не осталось!

Когда его меч расколол землю, Чу Ваньнин отозвал Тяньвэнь и призвал Хуайша.

Но неожиданно один вид этого смертоносного клинка распалил Тасянь-Цзюня еще больше. Сейчас он был подобен злому духу, что, движимый затаенной глубокой обидой, вернулся в этот мир из бездны Ада.

Выражение его глаз не могло не заставить сердце Чу Ваньнина испуганно затрепетать.

Если это всего лишь труп, почему он до сих пор может испытывать подобные сильные эмоции?

— Почему вы оба так относитесь ко мне?

Бушующее пламя добралось до леса, и теперь повсюду к небу вздымались языки пламени, летели искры и парили догорающие листья с темными обуглившимися краями. Внезапно, ослабив напор, подобно порыву черного ветра, Тасянь-Цзюнь легко отскочил назад и остановился за этим увядающим в огне и уныло шелестящим листьями пологом леса.

Чу Ваньнин не понял сразу, почему тот так внезапно отступил. Он увидел, как, стоя в отдалении, император прикрыл глаза. Густая тень длинных ресниц легла на его щеки, еще сильнее подчеркнув мертвенную бледность лица. Тасянь-Цзюнь тихо пробормотал:

— Почему ты так со мной обращаешься?

Когда его голос затих, земля с грохотом задрожала.

Переменившись в лице, Чу Ваньнин тут же повернул голову…

— Мо Жань!

Когда Чу Ваньнин уже собирался повернуться и заслонить собой бессознательного Мо Жаня, он услышал, как император произнес четыре слова, которые словно жгучий мороз в один миг пробрали его до костей:

— Цзяньгуй, Десять Тысяч Гробов!

Раскололись камни и содрогнулись небеса!

Кровь застыла в жилах Чу Ваньнина… Ивовая лоза… лоза… изначально Тасянь-Цзюнь и Мо Вэйюй — один человек, и если Мо Вэйюй мог призвать Бугуй, значит и Тасянь-Цзюнь мог призвать Цзяньгуй!

Пробившись сквозь земную твердь, толстые крепкие стебли обвились вокруг Чу Ваньнина, сковав его по рукам и ногам. Другие алые ветви тут же рассекли уже поврежденный защитный кокон, сплетенный Тяньвэнь, чтобы добраться до спрятанного внутри Мо Жаня.

Чу Ваньнину показалось, что его сердце и душу охватило адское пламя:

— Не трожь!

Полностью проигнорировав его крик, Тасянь-Цзюнь быстро и плавно пронесся мимо и приземлился прямо перед Мо Жанем. Бесстрастно и холодно он вглядывался в переплетение ветвей ивы, в глубине которого скрывалось лицо как две капли воды похожее на его собственное.

Его взгляд скользнул ниже и остановился на уже обнаженной окровавленной груди.

Чу Ваньнин сурово прикрикнул:

— Тяньвэнь!..

К сожалению, Тяньвэнь и Цзяньгуй были непревзойденным божественным оружием одного ранга. Тасянь-Цзюнь даже не поднял головы, а лишь едва заметно взмахнул рукой, так что вновь вернувшаяся к жизни сияющая золотая лоза схлестнулась в смертельном бою с горящим алым пламенем Цзяньгуем. Какое-то время было непонятно, какое из орудий сможет получить преимущество и победить в этой яростной схватке.

Губы Чу Ваньнина посинели, вены вздулись. Он бросил все свои силы на то, чтобы вырваться из пут Цзяньгуя.

Тасянь-Цзюнь, наконец, повернулся, чтобы взглянуть на него. В его глазах была целая смесь чувств, природу которых было очень сложно определить. Его губы едва заметно шевельнулись, после чего он с тихим вздохом сказал:

— Чу Ваньнин, ты и правда искренне болеешь за него душой.

После этих слов он внезапно поднял руку и вонзил ее в грудь Мо Жаня!

Ему нужен лишь последний осколок духовного ядра, и он сможет вернуться к нормальной жизни. Это именно он — настоящий Наступающий на бессмертных Император, он — настоящий Мо Вэйюй, это он пережил десять лет одиночества, и хотя бы поэтому заслуживает получить то, что так страстно желает.

Он один должен быть жив.

Ша!..

В то мгновение, что Тасянь-Цзюнь думал об этом, вспыхнувший золотой свет прошил его ладонь насквозь.

Подобно пролившемуся с небес дождю капли черной крови застучали по земле.

Тасянь-Цзюнь уставился на свою пронзенную Тяньвэнь ладонь. Какое-то время на его лице совсем ничего не отражалось.

Боль?

Разочарование?

Обида?

В своей жизни он так много и часто пробовал их на вкус, что, вероятно, давно уже привык.

В конце концов, все, что он сделал, это медленно повернул голову и бесстрастно взглянул на Чу Ваньнина. Крепко связанный обмотанным вокруг его тела Цзяньгуем, тот задыхался от гнева, но смотрел на него все также непокорно и упрямо.

Не обращая внимания на кровоточащую ладонь, Тасянь-Цзюнь какое-то время не спускал с него похожих на бездонные омуты сумрачных глаз, а потом вдруг улыбнулся:

— Чу Ваньнин.

— …

— Почему бы тебе просто не вырвать мне сердце?

Чу Ваньнин вздрогнул. Казалось, в один миг Цзяньгуй оброс тысячей мелких шипов, каждый из которых вонзился в его кожу, мышцы и кости. Похожие на мечи брови сошлись над переносицей, скрытые длинными ресницами глаза феникса до краев переполнились душевной болью.

Не сводя с него глаз, Тасянь-Цзюнь влил духовную энергию в свою ладонь и срезал пронзившую ее лозу.

Он вдруг передумал прямо сейчас наживую вырывать сердце Мо Жаня, а вместо этого шаг за шагом начал приближаться к Чу Ваньнину. Подойдя вплотную, он погладил его бледное лицо своей окровавленной ладонью.

— Я задал тебе вопрос, — казалось, небрежно, как бы между прочим, но с пробирающей до костей ненавистью в голосе, сказал он, — если ты такой безжалостный, так почему бы тебе просто не вырвать сердце этого достопочтенного?

— …

— В конце концов, в твоих глазах этот достопочтенный ничто, не так ли?

С тихим вздохом Тасянь-Цзюнь прикрыл глаза.

Понятное дело, Чу Ваньнин не собирался отвечать ему. Тасянь-Цзюнь собирался сказать что-то еще, но в этот момент заметил, что обвивающая Чу Ваньнина ивовая лоза испускает ослепительное огненно-красное сияние. Как будто только что-то вспомнив, он на миг пораженно замер, а потом тихо пробормотал:

— Допрос?

Раз уж Цзяньгуй и Тяньвэнь по своей природе одинаковы, значит Цзяньгуй обладает способностью Тяньвэнь допрашивать людей.

Черные с фиолетовым отливом радужки глаз Тасянь-Цзюня тут же вспыхнули внутренним светом. В этот момент он отчаянно захотел прямо сейчас же использовать Цзяньгуй, чтобы услышать из уст Чу Ваньнина всю правду. Его губы чуть приоткрылись, вот только ему никак не удавалось придумать, как правильно задать волнующий его вопрос, поэтому в итоге он снова поджал их. Спустя долгое время, все взвесив и обдумав, он, наконец, решился попробовать еще раз:

— Кхм… если… этот достопочтенный говорит ЕСЛИ…

Вопрос, который он так жаждал задать, казался невероятно унизительным и постыдным, однако разве мог он упустить эту ниспосланную Небесами возможность. Он боялся, что если сейчас не спросит, то, вероятно, впоследствии будет сожалеть об этом до конца своего существования.

После долгих сомнений он натянул на лицо самое холодное и безразличное выражение и, не глядя в глаза Чу Ваньнину, продолжил:

— Если бы в прошлой жизни… этот достопочтенный ушел раньше, чем ты… — сияние Цзяньгуя становилось все ярче и ярче, вынуждая допрашиваемого человека говорить только правду. Тасянь-Цзюнь поднял взгляд, — ты… тоже помнил бы этого достопочтенного?

Желание этого мужчины узнать ответ было настолько отчаянным, что Чу Ваньнину показалось, будто тысячи стальных игл вонзились во все его органы, разрывая тело немыслимой болью, и каждая пыталась любой ценой вырвать правду из его сердца. Он задрожал, ледяной холод проник в мышцы и кости, лицо окончательно лишилось красок жизни.

Тасянь-Цзюнь не мигая смотрел на него. Его губы слегка приоткрылись, выпустив на волю свою самую потаенную надежду:

— Ты бы мог?

— Я… — невыносимая боль, казалось, проникла в костный мозг, разрывая его внутренности на куски. Попав в безвыходное положение, Чу Ваньнин был вынужден поднять затуманенный взгляд и посмотреть на Тасянь-Цзюня.

Сквозь стоявшие в глазах слезы это красивое лицо выглядело таким знакомым, отчаянно жаждущим и даже глубоко и искренне любящим.

Неожиданно оно было очень похожим на то, что он видел очень давно, в ту лунную ночь, когда на мече они летели над морем во время вечернего прилива на острове Фэйхуа, и Мо Жань, взяв его руку, спросил:

— Я люблю тебя, а ты?

Глаза вдруг стали влажными.

Почти бессознательно Чу Ваньнин хрипло прошептал:

— Я тоже…

Возможно, он говорил слишком тихо, а может, по какой-то другой причине, но Тасянь-Цзюнь наклонился к нему еще ближе и, почти приклеившись к влажному от испарины обескровленному лицу Чу Ваньнина, переспросил:

— Что тоже?

— Я тоже… — Чу Ваньнин опустил взгляд, но даже так его пушистые ресницы все еще хранили неясное тепло. — Я тоже не… позволил бы тебе уйти раньше меня.

— …

— Прости, — его голос звучал глухо и надтреснуто, как сломанный сюнь, — я не смог защитить тебя.

Ошеломленный Тасянь-Цзюнь замер.

Его и без того мертвенно-бледное лицо с каждой секундой выглядело все более закоченевшим.

В ушах грохотало, словно внутри его головы бушевала гроза. Невольно он опять вспомнил, как когда-то на берегу замерзшего озера Тяньчи, упав с небес в его объятия, этот человек едва заметно коснулся его лба… и сказал ему: «это я тебя подвел, в жизни и в смерти я не буду винить тебя».

Сердце внезапно пронзила острая боль, как будто внутри него что-то треснуло.

— Ваньнин… — он застыл на месте, словно деревянный идол или глиняный истукан.

Он точно так же протянул руку, только на этот раз она не была такой безвольной и напряженной. Он и сам не понимал, почему протянул руку именно так, желая прикоснуться к этому лицу, так похожему на то, другое, из прошлой жизни.

Это промерзшее до костей, окровавленное лицо.

В это мгновение резкий свист пронзил барабанные перепонки.

Пальцы, которыми Тасянь-Цзюнь почти коснулся его щеки, замерли.

Глаза этого трупа, в которых до этого было слишком много эмоций для лишенной души бренной оболочки, вдруг снова стали темными и пустыми. Рука Тасянь-Цзюня безвольно упала. Услышав этот свист, он, казалось, мгновенно утратил сознание и начал медленно отступать назад. Взмахнув рукой, он отозвал все свое оружие.

В одно мгновение исчезли Бугуй из прошлой жизни и Цзяньгуй из нынешней.

Чу Ваньнин упал в пыль. Подняв голову, смог разглядеть стоящего вдалеке мужчину, полностью одетого в белые одежды. Лицо этого человека было скрыто вуалью, в одной руке он держал нефритовую флейту, а в другой — остистый посох.

Незнакомец стоял среди опадающих листьев бамбука в самой глубине рощи. Издали его силуэт напоминал цветок белого лотоса. Спокойно и уверенно он вел очарованного пением флейты Тасянь-Цзюня в свою сторону.

— Вы…

— Забирайте образцового наставника Мо и уходите, — мужчина тихо вздохнул. Было очевидно, что его голос изменен при помощи магии. — Я не смогу долго его сдерживать, очень скоро он снова придет в сознание.

— …

— Быстрее уходите, — сказал он. — Очень скоро Цитадель Тяньинь и Хуа Биньань найдут способ определить, где вы. Если им удастся вас поймать, то уже ничего нельзя будет изменить.

Стиснув зубы, Чу Ваньнин поднялся на ноги, взвалил на себя Мо Жаня и, вытащив амулет, призвал дракона.

Прежде чем взобраться на его спину, он оглянулся, чтобы еще раз взглянуть на мужчину в лесной чаще, и обнаружил, что тот, похоже, слеп, потому что перед каждым шагом ему приходилось ощупывать землю посохом.

Смутные образы каких-то полузабытых событий прошлого начали всплывать в его голове, но в это мгновение ему никак не удалось воскресить их в памяти и связать между собой.

— Благодарю вас.

Мужчина в белом лишь покачал головой и снова сказал:

— Поторопитесь!

Бумажный дракон хорошо знал сердце Чу Ваньнина, поэтому поспешил вмешаться:

— Молодой человек, у вас доброе сердце. Думаю, мой хозяин хотел бы знать ваше имя, и в том случае, если в будущем судьба уготовила вам новую встречу, отблагодарить вас.

Какое-то время мужчина молчал, а потом тихо прошептал:

— Меня? — среди шума деревьев и шороха трав его голос казался совершенно пустым и лишенным жизни. — Я всего лишь человек, который наконец обрел свободу, и не более того.

Бумажный дракон хотел спросить его имя еще раз, но Чу Ваньнин уже понял, что незнакомец полон решимости скрыть свою истинную личность, поэтому, чтобы соблюсти приличия, напоследок вежливо поклонился ему и, хлопнув по спине дракона, сказал:

— Полетели.

Раз уж Чу Ваньнин так сказал, дракон тоже не стал настаивать. Без лишних разговоров он тут же взмыл ввысь и в считанные мгновения скрылся за похожими на сизых собак пушистыми облаками.

В поднявшемся вихре ветра и пыли скрытый вуалью человек в белых одеждах некоторое время молча стоял на том же месте. Лишь когда стих ветер, осела пыль и вокруг воцарились тишина и покой, он поднял голову к небу, которое не мог видеть, вслед человеку, на которого больше никогда не сможет посмотреть:

— Ученик Ши Мэй желает наставнику доброго пути, — тихо прошептал он. Солнечный свет с небес пролился на его чистые белые одежды. — Странника[5] долог путь. Учитель, берегите себя в дороге.

[5] 江湖 jiānghú цзянху «реки и озёра» — мир, белый свет; скиталец, странник; бродяга. Здесь возможен второй вариант перевода: «По миру (Цзянху) долог путь, Учитель, берегите себя в дороге».

Глава 278 - Пик Сышэн. Никогда не подводил Вас

В эти дни, будь то в границах Верхнего Царства или Нижнего, все разговоры вертелись лишь вокруг одного события: впервые в истории помост наказаний Цитадели Тяньинь, этой духовной школы, что несколько тысяч лет возвышалась над миром как непоколебимая скала, был ограблен. Более того, тем, кто освободил опаснейшего преступника, был не кто иной, как лучший заклинатель Поднебесной, великий мастер Чу Ваньнин. Именно он убил одиннадцать сильнейших воинов Цитадели Тяньинь, ранил больше сотни и скрылся вместе с осужденным за самые тяжкие преступления Мо Вэйюем.

Кто-то говорил, что Чу Ваньнин сошел с ума, кто-то, что он точно такой же как Мо Вэйюй зверь в человечьем обличии. Были еще и те немногие, кто, оказавшись на месте событий, смог разглядеть некоторые детали… Эти люди с возмущением обсуждали ненормальную связь Чу Ваньнина с Мо Жанем, в которой было уж слишком много неподобающей двусмысленности.

Однако, несмотря на все эти пересуды и сплетни, Чу Ваньнин и Мо Вэйюй словно в воду канули, и никто во всем мире не знал об их текущем местонахождении.

Самый праведный образцовый наставник этого мира забрал с собой самого опасного демона во плоти и просто бесследно исчез.

Деревянное окно наполовину открыто, на земле тонкий снежный покров словно хрустящее сдобное печенье, на бамбуковом занавесе и оконном переплете нефритово-зеленый мох и несколько уже увявших опавших цветов.

После бурных событий[1] в Цитадели Тяньинь прошло уже четыре дня. Пока снаружи мир пребывал в смятении и бурлил, словно полный предположений, суждений и пересудов котел жидкой каши, на этой отдаленной горе было пустынно, тихо и спокойно.

[1] 风波 fēngbō фэнбо «ветер и волны» — обр. в знач.: события, конфликт; штурм, неприятность.

Вдруг кто-то вышел из погруженной в безмолвие лесной чащи и словно вошел в оконную раму, обрамляющую нарисованную тушью картину. В одной руке у этого человека был зонт из промасленной бумаги, в другой вязанка хвороста. Толкнув дверь, он вошел в хижину, внутри которой было довольно холодно и промозгло. Положив вязанку у очага, он бросил в печь несколько щепок, и слабый, едва теплившийся огонек стал ярче.

Эта хижина давно требовала ремонта, здесь очень долго никто не жил и, хотя в ней уже было прибрано, в воздухе по-прежнему витал затхлый запах сырости и плесени. Поэтому, прежде чем войти, этот человек специально сломал покрытую инеем цветущую ветвь зимоцвета[2] и положил ее в изголовье кровати.

[2] 腊梅 làméi ламэй «зимняя слива» или «восковая/золотая слива» — химонант скороспелый (лат. Chimonanthus praecox). Другие китайские названия для этого цветка: слива лотоса, слива сандалового дерева, слива с красным сердцем, слива с собачьим когтем. На языке цветов: благородное сердце; глубокая любовь. От переводчика: хочется отметить, что именно здесь использовано 露白梅 lòubáiméi лубаймэй «слива под инеем», что переводится, как Абрикос японский (лат. Prunus mume или Мэйхуа), однако впоследствии Чу Ваньнин говорит именно о ветви ломэй (腊梅 «зимней сливы» — химонанта).

Чу Ваньнин сел и посмотрел на мужчину, лежащего на узкой плетеной кушетке.

Пошли четвертые сутки, а он так и не очнулся.

В тот день, после того, как ему удалось вырваться из рук Тасянь-Цзюня, он использовал приобретенные в прошлой жизни знания и не утраченную в этой жизни духовную силу, чтобы восстановить дыхание Мо Жаня и удержать его на грани жизни и смерти, но по прошествии нескольких дней он так и не пришел в сознание. Жизнь Мо Жаня все еще висела на волоске, а его духовное ядро невозможно было восстановить.

— Этот дом был построен моим наставником во времена его странствий по миру. Он давно заброшен и поэтому тут немного затхлый запах, — Чу Ваньнин с надеждой и тревогой всматривался в лицо Мо Жаня. — Я знаю, хотя тебе не нравятся благовония, ты не испытываешь отвращения к цветам. Я принес ветку зимоцвета, она может простоять очень долго.

Мо Жань молчал, его опущенные ресницы даже не дрогнули.

Во сне он выглядел очень спокойным и умиротворенным, что в обычной жизни для этого человека было большой редкостью.

Именно так мирно и безмятежно Мо Жань спал все это время. Покончив с повседневными делами, Чу Ваньнин обычно садился рядом и говорил с ним.

В прошлом, когда они более-менее ладили и проводили время вдвоем, обычно много говорил Мо Жань, а он сидел и слушал.

Кто бы мог подумать, что однажды тот, кто много говорит, и тот, кто только слушает, могут поменяться местами.

— Снаружи все укреплено защитным магическим барьером, также я повсюду расставил отводящие глаз заклинания, никто нас не найдет, — сказал Чу Ваньнин. — Еще я принес запас дров и провизии, так что некоторое время можно ни о чем не беспокоиться, — помолчав, он вздохнул. — Почему ты до сих пор не очнулся? — с этими словами он протянул руку и погладил Мо Жаня по волосам.

Огонь в очаге задрожал. Чу Ваньнин опять сел у кровати и стал ждать. Отбрасываемые солнечным светом тени заметно сдвинулись, а он так и не дождался, когда самый важный для него человек откроет глаза.

Чу Ваньнин опустил ресницы и тихонько вздохнул.

— Раз уж ты все еще хочешь спать, то спи… Я продолжу рассказывать тебе историю, которую начал вчера, а ты продолжай слушать. Ты сам говорил, что перед сном тебе нравится слушать сказки, но, уж извини, я плохой сказитель… поэтому только и могу, что пересказывать то, что мы с тобой уже пережили, — скрыв глаза за завесой ресниц, он какое-то время молчал, прежде чем с теплом в голосе снова обратился к нему. — Хм… где я остановился вчера? Дай-ка подумать. Ах да, я дошел до того момента, когда в прошлой жизни обнаружил, что внутри тебя живет цветочный паразит, и захотел освободить тебя от него. Однако к тому времени Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия укоренился слишком глубоко и все мои усилия были тщетны. Только в этой жизни худо-бедно удалось что-то сделать, однако я и подумать не мог, что все так изменится.

Он коснулся тыльной стороны ледяной руки Мо Жаня.

Все еще такой холодной и безучастной.

Вот так вот, держа Мо Жаня за руку, он тихо рассказывал обо всем.

Раньше из-за интриг и особенностей своих характеров, оба они не спешили делиться друг с другом своими мыслями и чувствами. В итоге это привело к тому, что из-за ужасного недоразумения их пути разошлись и они стали почти чужими людьми.

Чу Ваньнин очень сожалел об этом.

А если бы между ними было больше доверия и откровенности? Могло бы это все изменить? Возможно ли, что он гораздо раньше заметил бы ядовитого паразита в теле Мо Жаня?

Вот только разве можно повернуть время вспять?

— В этой жизни ты тяжело трудился и стремился искупить свою вину, — Чу Ваньнин закрыл глаза и вздохнул, под конец его голос сел настолько, что он почти не мог говорить, — однако ты ведь не помнишь, как в тебя был посеян Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия? Просто подумай об этом, Мо Жань… просто подумай об этом…

Ты никогда не был моим должником.

С самого начала это я тебе должен.

Умоляю тебя, очнись.

Если ты очнешься, если сможешь воскресить в памяти эти утраченные воспоминания, то сразу поймешь… правда в том, что все началось семь лет назад, в ту дождливую ночь, когда я ушел в затвор…

______

Конечно, это и была та поворотная точка, когда он и Мо Жань поменялись судьбами. Это был самый обычный день, который быстро стерся из памяти людей. В тот день над Павильоном Алого Лотоса бушевала гроза, выл ветер, дождь хлестал по крыше, ручьем стекая по черепице, грохотал гром и сверкали молнии. Однако сам он этого не слышал.

У Чу Ваньнина было очень слабое духовное ядро, и тогда как раз пришло время, чтобы его восстановить.

Чтобы присматривающие за ним ученики чувствовали себя непринужденно, перед тем как уйти в целительный транс, он наложил на себя заглушающее звук заклинание, после чего в тишине и покое сел в беседке в позу лотоса и направил свое божественное сознание в великую первозданную пустоту[3]. Потому-то он и не мог видеть разыгравшееся прямо перед ним противостояние[4].

[3] 太虚 tàixū тайсюй — будд. великая пустота, беспредельность (обр. в знач.: небо); даос. ничто, абсолютная/первозданная пустота.

[4] 剑拔弩张 jiàn bá nǔ zhāng «меч обнажен и натянута тетива самострела» — обр. в знач.: готов к бою, в состоянии боевой готовности; напряженное состояние/обстановка.

В тот день посреди грозы и шквального ветра в Павильоне Алого Лотоса прямо напротив него, уставившись друг на друга, стояли Мо Жань и Ши Мэй. Мо Жань был бледен, а Ши Мэй мрачен.

Этой дождливой ночью медленно и неотвратимо открывалась истинная картина, о которой все это время Чу Ваньнин даже не подозревал.

Незадолго до того, как он ушел в затвор, не так давно поклонившийся ему как учителю Мо Жань почувствовал обиду из-за того неприятного инцидента с сорванной цветущей ветвью яблони. Тогда в сердцах он прямо высказался о том, что ему будет неприятно прислуживать такому наставнику, и он не будет приходить присматривать за ним во время медитации.

Но как можно воспринимать всерьез то, что молодой человек наговорил сгоряча?

Проворочавшись с боку на бок пару ночей, Мо Жань все-таки вспомнил о благодарности, и что хороший человек не должен держаться за обиды. Подавив в сердце гнетущую тоску, в итоге он сам пошел в Павильон Алого Лотоса, собираясь сменить Ши Мэя.

Однако чего Мо Жань никак не ожидал, так это того, что судьба повернется так, что из-за этого недоразумения он столкнется с коварным замыслом, который навсегда изменит всю его жизнь…

Ши Мэй пытался подсадить магического паразита в тело Чу Ваньнина.

Недоумение, растерянность, ужас, страх, гнев и разочарование. В одно мгновение все его внутренности словно прожгло насквозь.

Он бросился вперед и резким движением выбил из руки Ши Мэя острый нож, взревев, словно дикий зверь:

— Что ты делаешь?!

Ши Минцзин был ошеломлен, но его растерянность продлилась лишь одно мгновение, а затем пара прекрасных персиковых глаз сузилась в опасном прищуре.

— И кто же это тут у нас? — на губах Ши Мэя появилась слабая улыбка. — Сейчас сквозь усиленные барьеры, защищающие Павильон Алого Лотоса, могут пройти лишь три ученика и глава Пика Сышэн. Будь это молодой господин или уважаемый глава, это доставило бы мне хлопот, но, по счастью, это именно ты.

Мо Жань так быстро бежал, что запыхался и теперь тяжело дышал. Его худенькая фигурка заслонила собой Чу Ваньнина. Усилившийся ночной ветер развевал его одежды и трепал волосы.

Он пристально вглядывался в лицо Ши Мэя.

— Что ты хотел сделать, воспользовавшись тем, что учитель в затворе? Ты… ты… — в тот момент Мо Жань даже не сразу смог поверить, что кроткий и деликатный в речах брат-наставник Минцзин может иметь второе лицо, похожее на маску демона во плоти. — В конце концов, кто ты такой?!

Ши Мэй рассмеялся в голос:

— А-Жань, какой же ты милый ребенок. Естественно, я твой брат-наставник, Минцзин. Кем я еще могу быть?

Он посмотрел на защищающего Чу Ваньнина Мо Жаня.

Этот ученик только переступил порог школы, такой ничтожный и такой самонадеянный.

Похоже на скверную шутку.

— Разве не ты говорил, что ненавидишь Учителя и больше не хочешь его видеть?

Ши Мэй прекрасно знал, что делает[5], поэтому просто намеренно дразнил и насмехался над ним.

[5] 成竹在胸 chéngzhú zàixiōng «с готовым бамбуком в душе (в уме) [прежде, чем нарисовать его]» — обр. в знач.: иметь ясное представление о способе решения задачи, иметь готовый план в голове.

— Когда я принес чашу пельменей, ты сказал мне, что люто ненавидишь таких бессердечных и безжалостных людей, как Учитель, так почему не прошло и пары дней, как ты изменил свое мнение и снова пришел навестить его?

— Если бы я не навестил его, кто знает, что бы ты сегодня сделал! — с горькой обидой и возмущением ответил Мо Жань. — Ши Минцзин, тогда я думал, что ты хороший человек! Зря я тебе поверил!

— Ой-ой, если ты сам обманулся, так кого теперь винить? — рассмеялся Ши Мэй. — Хватило чаши пельменей и нескольких теплых слов, чтобы ты решительно и бесповоротно поверил в мою ложь. На самом деле, ты просто бездомный пес: кто кинет тебе кость, за тем и побежишь.

— …

— И что ты так на меня уставился? Как оно? Вкусные были пельмешки?

Мо Жань скрипнул зубами, казалось, в этот момент его черные глаза впитали весь холод ночи. Наконец, тяжело сглотнув, он сказал:

— Ши Минцзин… оказывается, у тебя такое черное сердце.

Ши Мэй все так же улыбался:

— Черное — это когда внутри сердца живет ядовитая тварь или неизлечимый недуг, мое сердце не больно и не отравлено, так что, естественно, в данный момент оно точно такое же, как у тебя или Учителя, то есть красное.

Он замолчал, затем поднял длинный белый палец и сделал им вращательное движение, словно описав круг, после чего на его кончике появился необыкновенно прекрасный цветок. Это был готовый вот-вот распуститься налившийся бутон с черными бархатными лепестками, края которых испускали яркий серебристый свет.

Словно зачарованный этим цветком, Ши Мэй поднес его к носу и сделал неглубокий вдох.

Этот свежий бутон напоминал неотразимого красавца: полон волнующего любовного очарования, однако рядом с ним опасности подстерегают со всех сторон.

Один его вид заставлял людей дрожать от ужаса.

— Что ты собрался сделать? — пробормотал Мо Жань.

Ши Мэй посмотрел на него из-под длинных ресниц. В персиковых глазах, казалось, плескались волны, переливаясь через край искорками смеха. Весь его вид говорил о том, что он пребывает в самом отличном расположении духа.

— На самом деле бессмысленно тебе что-то объяснять. Мне нужно лишь произнести одно заклинание, и ты вскоре забудешь обо всем, что тут произошло, и впоследствии уже ничего не вспомнишь.

Черный цветок мерно сиял на его похожем на стебель камыша длинном и белом пальце.

— Однако, учитывая, что мы с тобой ученики одного учителя, было бы неправильно оставить тебя в неведении, — продолжил Ши Мэй. — Этот цветочный бутон порожден моей матерью. Не щадя сил, я растил из него Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия. Если никто так и не оценит его по достоинству до того, как он исчезнет из этого мира, я чувствую, что ему может немного не хватить этого особого вкуса жизни.

— Восемь страданий бытия…. вечного сожаления?

— Мой младший соученик, я говорю про восемь страданий жизни и лишь вечные сожаления после смерти. В этом мире демоны когда-то оставили семена того, что можно назвать своего рода цветами, под названием Вечное Сожаление Восьми Страданий Бытия. Их очень тяжело вырастить обычному человеку, — голос Ши Мэя звучал мягко и даже учтиво, — ведь в процессе взращивания такой цветок нужно поить человеческой кровью, а после того, как он расцветет, ему нужно укорениться в человеческом сердце, чтобы, высосав из него все тепло и добрые чувства, взрастить злобу и ненависть, — произнося эти слова, он ласково поглаживал черные лепестки. — Каким бы ни был хорошим человек в этом грешном мире, пока в его сердце есть хоть капля неудовлетворенности, Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия сможет прорастить это зло, и медленно, капля за каплей… превратить своего носителя в безжалостного демона.

Казалось, в персиковых глазах тускло поблескивает змеиная чешуя. Повернув голову, Ши Мэй уставился на полностью отрешившегося от мира медитирующего Чу Ваньнина.

— Ты хочешь посадить Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия в сердце Учителя?! — содрогнувшись от ужаса, закричал Мо Жань.

— А чему тут удивляться? — с легкой улыбкой спросил Ши Мэй. — Он первый в мире совершенствования, величайший мастер и образцовый наставник. Сам подумай, если он превратится в демона, насколько велика будет его мощь?

— Ты с ума сошел?! Как ты можешь… как ты мог решиться на такое…

— Он нечеловечески хладнокровен и бессердечен… Разве это не твои слова? — блекло произнес Ши Мэй. — Я превращу его в то, что ты ненавидишь больше всего, братец, и с того момента ты сможешь по праву ненавидеть и презирать его. Разве это не самый выгодный вариант для нас обоих?

Кожа на голове Мо Жаня занемела, кровь застыла в жилах, а позвоночник одеревенел от ужаса.

— Ты… это вздор… конечно, я сказал это сгоряча… я… я не ненавижу его. Откажись от своей затеи… не вреди ему…

— Почему? — с интересом спросил Ши Мэй.

Почему?

Чу Ваньнин ведь такой хороший человек. Весь стол в Павильоне Алого Лотоса завален его чертежами, по которым он конструировал Ночных Стражей и оружие, но делал это не для себя, а потому что беспокоился о безопасности других людей.

Он был абсолютно чистым и незапятнанным ничем дурным, словно первый снег, что падает с неба в первый месяц зимы.

Хотя он очень строг, а иногда и жесток, этот человек снова и снова брал его за руку и направлял его кисть, обучая правильно писать.

Дни напролет, с рассвета до заката, он проводил рядом с ним, обучая его боевым искусствам.

Он согласился принять его, и теперь Мо Вэйюй больше не был лишенным поддержки одиноким сиротой, который мог рассчитывать лишь на благосклонность судьбы и подложных родственников.

С этих пор в этом мире у него был официальный статус… ученик Чу Ваньнина.

— Ты не можешь причинить ему вред… — Мо Жань не находил себе места от волнения. Он хотел разбудить Учителя, однако не знал, что нужно сделать, поэтому только и мог, что упорно стоять перед Чу Ваньнином. — Он не сможет стать злым демоном. Он такой хороший, если ты заставишь его убивать людей… на душе у него будет очень тяжело.

Он не знал, как выразить скорбь и гнев, что обуревали его сердце, поэтому мог лишь говорить просто и безыскусно, вплоть до того, что некоторые его слова звучали сумбурно и бессвязно. Словно, раз уж он не успел выучить никаких заклинаний, теперь он мог использовать для защиты свое худое немощное тело.

Очень мучительно видеть, как хорошего человека заставляют взять на себя грех убийства. С огнем пожара, в котором сгорел Терем Цзуйюй, это чувство навсегда вплавилось в его кости.

Окинув его насмешливым взглядом, Ши Мэй нашел все это весьма забавным.

— Тяжело на душе? Когда все закончится, он станет таким человеком, который не знает что такое «тяжело на душе». А-Жань, тебе совершенно не стоит об этом переживать.

— Но зачем ты это делаешь? Почему ты хочешь причинить ему вред?!

На этот раз, впрочем, Ши Мэй не стал спешить с ответом. Опустив ресницы, он долго молчал, прежде чем холодно произнес:

— Потому что это то, что мне обязательно нужно сделать.

— …

— Мне необходим доступ к самой мощной силе, — Ши Мэй сжал губы. — Ты не поймешь.

В этот момент совсем еще юный Мо Жань бросил все свои жалкие силы на то, чтобы уговорить своего брата-наставника, мысли которого были для него совершенно непостижимы.

— Разве ты не знаешь, что за человек наш учитель? Даже если… даже если ты сделаешь это с ним, вытравишь всю доброту из его сердца, превратишь в убивающего людей демона в человеческом обличье, вряд ли он позволит себя использовать и просто будет слушаться тебя… ты… ты не сможешь с ним справиться.

— Откуда ты знаешь, что я не справлюсь? — усмехнулся Ши Мэй. — О, я ведь забыл тебе рассказать, что в этот Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия я вплавил маленький кусочек собственной души. Как только он расцветет пышным цветом в сердце Чу Ваньнина, тот постепенно влюбится в меня и до конца своих дней не сможет разлюбить.

— Ты просто спятил! — содрогнувшись от ужаса крикнул Мо Жань.

С выражением самодовольного превосходства на лице Ши Мэй подошел к нему вплотную. Ударил гром, яркая вспышка молнии выхватила из тьмы лицо Ши Мэя, несравненная красота которого могла завоевывать страны и покорять народы.

— Как ты и сказал, он такой хороший, что словно создан для меня. Так почему бы ему не стать моим? Что с того, что он превратится в демона? Разве не прекрасно, если в итоге, одержимый своей любовью ко мне, он будет доверять только мне и слушаться только меня?

Он прекрасно знал, что Чу Ваньнин не может сейчас очнуться, а значит никогда не услышит их разговор, так что без всякого опасения, неспешно и хладнокровно продолжил:

— Младший брат, отойди в сторону. Неужели ты всерьез полагаешь, что человек, который только начал взращивать свое духовное ядро, сможет противостоять мне?

Стиснув зубы, Мо Жань процедил:

— Я не позволю.

Ши Мэй только улыбнулся и в одно мгновение, словно бесплотный злой дух, проскользнул мимо, оказавшись за спиной у Мо Жаня. Рука, в которой он держал готовый распуститься черный цветок, зависла над головой Чу Ваньнина.

— А-Жань, ты хоть можешь себе представить, сколько душевных сил я потратил, чтобы взрастить этот Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия? Годами я усердно работал и терпеливо ждал именно этого дня, когда Учитель, наконец, уйдет в затвор, — он наклонился еще ниже, так что его щека почти прижалась к щеке Чу Ваньнина. — Вот-вот он станет моим острым клинком, моей марионеткой, моим человеком. Что ты можешь сделать, чтобы остановить меня?

Упадет цветок. Изменится судьба.

Вдруг тишину разрезал юный голос, своей силой и твердостью заставивший его остановиться.

— Не трожь его!

— Ты и правда очень забавный, — Ши Мэй начал терять терпение. — А ведь ты даже не знаешь…

— Я его заменю.

Только последнее слово сорвалось с губ Мо Жаня, ударил гром и яркая вспышка осветила темное небо.

Ши Мэй прищурился и переспросил:

— Что?

Дрожь охватила тело Мо Жаня с головы до ног.

Он совсем недавно встал на путь совершенствования духа и запас выученных им заклинаний был поистине жалок. Он прекрасно понимал, что не сможет остановить Ши Мэя и понятия не имел, как разбудить Чу Ваньнина.

Он беззащитен, безоружен и совершенно бесполезен.

И все, что у него есть — плоть и кровь.

Поэтому он мог только сказать:

— Я его заменю.

Ши Мэй какое-то время молчал, а затем рассмеялся:

— Ты хоть знаешь, о чем говоришь?

— Знаю.

— Чтобы вскормить Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия моя мать отдала всю кровь своего сердца, чтобы взрастить его, я расколол свою душу на мелкие кусочки, — Ши Мэй выпрямился и уставился Мо Жаню в лицо. — Ничтожество, ты и правда думаешь, что достоин?

— Я… — пальцы сжались в кулаки, но какое-то время спустя Мо Жань вдруг решительно поднял голову. — Может я и не достоин, но подхожу для этого больше, чем Учитель.

В глазах Ши Мэя вспыхнул едва заметный огонек любопытства:

— И что ты хочешь этим сказать?

— Ты сам сказал, что этот цветок подпитывает и взращивает злобу и ненависть, что уже живет в человеческом сердце. Но что, если у человека кристально чистое сердце, в котором нет ни капли ненависти и обиды?

После небольшой паузы Ши Мэй улыбнулся:

— Невозможно. У каждого человека в сердце живет хоть какая-то обида и даже уважаемый Бессмертный Бэйдоу не исключение.

Однако движения его руки, поглаживающей лепестки черного цветка, стали более неуверенными и дергаными.

Мо Жань был не так уж и неправ. Все эти годы он и сам не раз задумывался над тем, сможет ли Чу Ваньнин стать подходящим носителем[6] для Цветка Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия… А что если в сердце этого человека нет ни капли ненависти?

[6] 温床 wēnchuáng вэньчуан «теплое ложе» — парник; перен. рассадник, очаг (дурного).

Чтобы вырастить еще один такой цветок, придется потратить слишком много времени и душевных сил, не говоря уже о том, что разделение души на деле слишком мучительный процесс и ему совсем не хотелось проходить через это во второй раз.

Заметив его колебания, Мо Жань сделал шаг вперед:

— За столько лет ты хоть раз видел, чтобы Учитель ненавидел кого-то?

— …

— Ты сказал, что этот цветок поглощает из сердца все тепло и добро… Может, когда дело касается обычных людей, после этого что-то еще и остается, но ты же должен знать Учителя лучше, чем я.

Дождь становился все сильнее, вдали уныло шелестели листьями деревья.

— Ши Минцзин, ты не боишься, что постепенно он утратит все свои воспоминания? Не боишься, что, забыв все хорошее, просто вообще уже ничего не вспомнит? Ты не боишься, что тогда кто-то ухватится за эту зацепку и раскроет твой замысел?

Ши Мэй прищурился, его взгляд стал более цепким и пристальным, зрачки сузились, словно у змеи, которая еще не решила, плюнуть ей ядом или просто уползти.

Шаг за шагом Мо Жань медленно приближался к нему. Сердце стучало словно боевой барабан, даже быстрее, чем перестук обрушившихся на землю дождевых капель.

— Я не знаю, зачем ты это делаешь, но если ты настаиваешь на том, что должен принести кого-то в жертву, то возьми меня.

— Ты…

— У меня в сердце есть ненависть и она может расти. У меня не так много хороших воспоминаний, так что даже если я постепенно и их утрачу, это будет нелегко обнаружить.

Мо Жань изо всех сил пытался уговорить палача повернуть лезвие в сторону своей шеи.

— Сейчас я пока еще ни на что не гожусь, но Учитель и дядя сказали, что у меня хорошие врожденные способности и более чем достаточно духовных сил… я смогу многого добиться.

Он дрожал от ужаса, но, вонзив ногти в ладони, упорно продолжал убеждать и уговаривать:

— Я смогу заменить его и стать острым клинком, который ты так желаешь получить… Я смогу заменить его и стать тем кровожадным демоном, которого ты хочешь создать… Ши Мэй…

В итоге он остановился прямо перед Ши Минцзином. Испуганным лебедем пронеслась по небу еще одна вспышка молнии, внезапно налетевший порыв ветра развернул завесу дождя, так что косые струи проникли внутрь беседки. Порыв за порывом, холод становился все сильнее.

— Обменяй его на меня.

Вероятно, он попал в точку. Может, дело было в том, что Ши Мэй с самого начала не был уверен, что сможет прорастить в сердце Чу Ваньнина Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, а может, повлияло и то, что с самого своего появления на Пике Сышэн Мо Жань продемонстрировал впечатляющие духовные силы и на зависть всем смог сформировать духовное ядро даже быстрее Любимца Небес Сюэ Мэна.

Как бы там ни было, еще раз все взвесив, Ши Мэй все же вогнал в грудь Мо Жаня готовый распуститься черный бутон.

Покончив с этим, Ши Мэй сел за каменный стол и, подперев щеку рукой, задумчиво уставился перед собой.

Он не понимал, почему все так произошло.

Почему Мо Жань ценой своей жизни и души защитил Чу Ваньнина? Зачем, пожертвовав своим будущим и человеческим достоинством, вместо него принял этот удар судьбы? Ведь очевидно, что еще и года не прошло с их знакомства, а разделенная судьба учителя и ученика длилась и того меньше.

Он не понимал.

Ши Мэй смотрел как черный бутон медленно тает, через солнечное сплетение постепенно проникая в грудь Мо Жаня. Казалось бы такие мягкие нежные лепестки подобно стальным иглам с легкостью пронзили человеческую плоть, все глубже проникая в самое нутро.

В процессе вживления цветка Мо Жань не проронил ни звука, только когда появившиеся из бутона похожие на усы какого-то экзотического ядовитого насекомого длинные тычинки вонзились в его сердце, он все-таки не выдержал и всхлипнул, после чего упал на колени и повалился на землю.

Пока его тело билось в конвульсиях и трепетало перед ним, Ши Мэй спокойно сидел и смотрел. Опираясь на напоминающую прекраснейший нефрит белоснежную руку, он свысока взирал на то, как страдающее от невыносимой боли тело Мо Жаня сводит судорога и как его рвет кровью.

— Очень больно?

— Кхэ-кхэ…

Взирая на него все также ласково и тепло, Ши Мэй с большим интересом спросил:

— Насколько сильно больно? Никогда раньше я не испытывал на людях подобную магию и мне действительно очень интересно… Мой дорогой младший брат, каково это, когда Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия проникает в твое сердце?

Такой же ясный, как весенние воды, его взгляд скользил по съежившейся фигуре припавшего к земле Мо Жаня, пока не остановился на мертвенно-белых костяшках его пальцев.

Мо Жань бессознательно царапал руками землю, так что их кончики стерлись и теперь оставляли за собой кровавые полосы.

— Это больнее, чем вырезать сердце?

Мо Жань не отвечал ему.

Это было действительно слишком больно. Однако намного легче, чем те муки, что он испытал в том году, когда лежал на братской могиле в Линьи.

Это было намного легче, чем смотреть, как на твоих глазах умирает самый близкий человек.

Это было намного легче, чем голыми руками раскапывать ил и песок, чтобы похоронить то, что осталось от родного человека.

— Когда-то… я не смог защитить маму, но теперь я все-таки смогу… смогу защитить своего наставника, — тихо пробормотал он, глядя перед собой невидящим взглядом.

Медленно уходили самые лучшие его воспоминания, но прежде чем раствориться и навеки исчезнуть в небытии эти жалкие крохи самых чистых и не запятнанных злом моментов из его прошлого яркими вспышками мелькали перед его глазами…

Как однажды кто-то дал ему и его матушке миску горячего бульона.

Как однажды холодной снежной ночью один старый крестьянин пригласил их в дом погреться и отдохнуть у очага.

Как такой же просящий милостыню ребенок отдал ему половину найденной им лепешки с мясом.

Как в один из осенних дней, взяв его за руку, Дуань Ихань вела его по дамбе, над которой порхали стрекозы…

Не было ненависти, печали, недовольства, страха и жестокости.

Все было так спокойно и мирно.

Чистейшая красота и благодать.

Мо Жань увидел как, сидя перед тускло горящей лампадой, он сам аккуратно вышивает на платке цветок яблони, как, подперев щеки руками, сидит за столом и с улыбкой смотрит, как Учитель ест лунный пряник, как под луной они вдвоем пьют вино в тот вечер, когда в первый раз он принес Учителю «Белые Цветы Груши»...

С этого момента эти воспоминания исчезнут из его памяти.

Никогда больше он об этом не вспомнит…

Отныне его ненависть будет только расти, а эти полные тепла и нежности воспоминания изменятся и примут совсем другой вид.

Отныне жар в его сердце погаснет и никогда не разгорится вновь. Весенние воды в его глазах замерзнут и превратятся в лед.

Отныне он пойдет против последнего напутствия своей матери:

«Отплати за добро, не держи зла», — говорила Дуань Ихань.

Это больше невозможно.

Непонятно откуда взялись в нем силы, но, стиснув зубы и терпя разрывающую его нутро невыносимую боль, пошатываясь, он поднялся на ноги и попытался сделать шаг, но колени подогнулись и, упав на землю, он пополз… Под конец боль была настолько сильной, что от нее затрепетала даже его душа, однако он все равно продолжал ползти к Чу Ваньнину.

— Учитель…

Словно до нелепого смешная пародия на змею, корчась, дрожа и извиваясь, он из последних сил продолжал ползти.

Наблюдавший за ним Ши Мэй никак не мог понять, зачем он это делает. В итоге оказалось, что этот юноша исчерпал остатки своих сил лишь для того, чтобы горячо и от всего сердца земным поклоном выразить наставнику свою благодарность…

Слезы потекли из его глаз, когда он сказал:

— Учитель, очень скоро… я вас разочарую…

Ночной дождь начал стихать.

— Очень скоро я не буду помнить о вашей доброте… и больше не смогу… не смогу как следует обучаться у вас… вы будете испытывать ко мне отвращение и возненавидите меня…

Он рыдал в голос, спеша произнести эти прощальные слова, пока его разум окончательно не затуманился.

Но Чу Ваньнин ничего не слышал.

Он был здесь, прямо перед ним, но ничего не слышал.

— Простите, что в тот день я сорвал те цветы. Я хотел подарить их вам. Учитель, сегодня я пришел, чтобы… заботиться о вас до тех пор, пока вы не очнетесь, а потом сразу извиниться и все, что у меня в сердце… все рассказать вам.

Его голос звучал так хрипло, словно каждое слово вырывали из горла с плотью и кровью.

— Учитель, спасибо, что вы не отвергли меня и согласились принять… Я и правда, на самом деле…

Сердце вдруг с силой ударилось о грудную клетку, глаза налились кровью. Это был признак того, что Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия начал укореняться, а также, что наложенный на него любовный заговор начал действовать.

Он резко опустил голову с силой ударившись лбом о землю.

Горькие слезы ручьем лились из его глаз.

— Вы правда очень нравитесь мне.

Ши Мэй тихо вздохнул, кроме живого интереса на его лице появилось что-то похожее на сочувствие.

Впрочем, его сочувствие, так же как и интерес, были весьма поверхностными, так как давно уже никакие чувства не могли проникнуть в глубину его сердца.

В конечном итоге, он подошел к лежавшему на земле Мо Жаню и, обхватив пальцами его лицо, заставил поднять голову. Уставившись в его постепенно теряющие свет разума затуманенные глаза, он тихо спросил:

— Давай, младший брат, скажи мне, чего сейчас ты по-настоящему хочешь?

— Хочу…

И правда, а чего я хочу?

Любоваться осенним пейзажем в Линьи, стоять под Пагодой Тунтянь.

Вот Дуань Ихань улыбается, Чу Ваньнин опустил взгляд.

Старшая сестрица Сюнь Фэнжо из музыкальной труппы, обнажив в улыбке свои острые белые клычки, с горящим от волнения взором, говорит ему:

— Малыш Жань-эр, просто подожди, пока твоя сестрица заработает достаточно денег, чтобы выкупить свободу. Мы вместе уйдем отсюда и заживем счастливо.

Голова была словно в тумане, но он по-прежнему изо всех сил пытался поймать разлетающиеся, словно пух рогоза, обрывки воспоминаний.

— Я хочу воздать добром за благодеяние... не таить… зла… — пробормотал он.

Ши Мэй покачал головой и, подождав еще немного, снова спросил:

— Почему ты этого хочешь?

Мо Жань хрипло и настойчиво продолжил:

— Я хочу… когда-нибудь умереть от руки Учителя.

Ши Мэй на мгновение опешил, но, быстро придя в себя, со смехом переспросил:

— Умереть от руки Учителя?

— Я не хочу становиться демоном… не хочу отправляться в Ад… — снова и снова бессвязно бормотал Мо Жань. — Я не хочу помнить лишь ненависть, Учитель…

Он вырвался из рук Ши Мэя и, упав на колени перед Чу Ваньнином, почти завыл в голос. К этому моменту его глаза уже почти полностью залила багряно-алая киноварь, помутившееся сознание все больше путалось.

— Убей меня.

Под конец он вновь и вновь повторял лишь эту одну единственную сокровенную просьбу:

— Когда я сотворю зло, в первый же день… умоляю, от всего сердца прошу… убей меня.

Обрушившийся на землю проливной дождь поглотил похожие на вой загнанного зверя хриплые рыдания утонувшего в непроглядной тьме юноши. Грохотал гром, сверкали молнии, уныло шумела бамбуковая роща. В ту ночь все цветущие лотосы в Павильоне Алого Лотоса опустились на дно пруда.

Так родилось то, что несло восемь страданий бытия при жизни и вечные сожаления после смерти.

Перед тем как окончательно потерять сознание, Мо Жань протянул руку и крепко ухватившись за полу одежды Чу Ваньнина, в последний раз поднял голову и пробормотал:

— Учитель… вы… позаботьтесь обо мне… позаботься обо мне... ладно?..

Позаботься обо мне.

Сколько невзгод и несбывшихся надежд в этом мире унесла эта стремительно налетевшая буря?

Когда две жизни спустя Чу Ваньнин, наконец, узнал правду, оглянувшись в давнее прошлое, он смутно припомнил, что утром следующего дня он закончил медитировать и вышел из затвора.

Бамбуковая беседка тонула в золотистом солнечном сиянии, цветы яблони и алого лотоса опали и завяли. Хотя листья и ветви еще хранили ускользающее благоухание, очень скоро и ему суждено было исчезнуть, обратившись в пыль с последними упавшими на землю лепестками.

Дождь уже закончился. Чу Ваньнин несколько раз моргнул, потом обернулся и увидел Ши Мэя, который стоял у каменного стола и заваривал чай. За поднимающейся от плиты тонкой струйкой водяного пара лицо Ши Мэя казалось невероятно нежным и прекрасным. Увидев, что Чу Ваньнин очнулся, Ши Мэй улыбнулся:

— Учитель.

— Почему бы тебе не вернуться к себе, чтобы отдохнуть? Ты ведь присматриваешь за мной уже третий день. Иди, пусть тебя сменит Мо Жань.

Горячая янтарная жидкость в налитой доверху чашке чая была похожа на переполняющие сердце заветные мечты.

Ши Мэй подал ему чай и с легкой улыбкой сказал:

— Сегодня я все еще должен охранять Учителя. А-Жань ведет себя как ребенок. После того, как Учитель его наказал, все никак не может избавиться от обиды в своем сердце.

Чу Ваньнин был поражен:

— Он не приходил?

Ши Мэй опустил взгляд. Завеса густых черных ресниц опустилась словно две грозди цветочных тычинок на первых весенних цветах. Издав неопределенное «хм», он после паузы ответил:

— Не приходил. Пошел в библиотеку помогать главе приводить в порядок архив.

В этот момент Чу Ваньнин испытал неприятное чувство потери, а также некоторую досаду.

Изначально он рассчитывал, что, оставшись наедине с Мо Жанем, сможет воспользоваться возможностью поговорить с ним по душам о том деле с сорванными цветами. Все-таки в тот день он и правда был слишком строг с ним…

Он еще никогда не сталкивался с тем, чтобы его ученики так грубо нарушали установленные запреты, однако, оглянувшись назад и все тщательно обдумав, он почувствовал, что выбранное им наказание было слишком жестоким.

Однако в итоге Мо Жань даже не захотел прийти, чтобы повидать его и составить ему компанию, пока он находился в затворе.

Чу Ваньнин закрыл глаза.

— Учитель, выпейте чаю.

Еще долгое время он не отвечал. Потом все же потянулся к тонкой белой руке Ши Мэя и принял полную чашку ароматного чая. Сдув с янтарной жидкости тонкие, как шелк, нити пара, он выпил ее одним глотком.

Чай был налит до краев, так что, когда он принял чашку, несколько капель упали на его одеяние.

Всегда внимательный к мелочам Ши Мэй, заметив это, улыбнулся и предложил:

— У меня есть платок.

— Не надо, — Чу Ваньнин достал белый платок с вышитыми яблоневыми цветами и, опустив голову, стал стирать пятно от чая.

— Какой красивый платок, похоже вы приобрели лучший, из тех что есть в городе, — мягко сказал Ши Мэй. — Учитель сам купил его?

На мгновение Чу Ваньнину захотелось сказать, что все не так, и этот платок ему подарил Мо Жань. Сам его вышил. И подарил ему в благодарность за наставничество.

Но он был не в настроении и не хотел разговаривать. К тому же непонятно почему ему было как-то стыдно об этом говорить.

Так что, помолчав, Чу Ваньнин лишь неопределенно хмыкнул и, сложив платок, спрятал его за пазухой.

Убрав платок, он тихо вздохнул.

В тот день ярко светило солнце, бушевавшая ночью гроза оставила после себя лишь прибитые ливнем опавшие цветы на перилах беседки и обильную росу на листьях лотоса.

— Прошлой ночью был сильный дождь?

Этот вопрос застал Ши Мэя в тот момент, когда он убирал со стола чайные принадлежности. Его пальцы на мгновение застыли, а зрачки расширились и потемнели:

— А?

Чу Ваньнин перевел взгляд на пруд, полный опавших лепестков и поникших цветов лотоса и равнодушно обронил:

— Все цветы опали.

Ши Мэй опять расцвел улыбкой и аккуратно поставив на стол ту чайную чашку, что сжимал в руках, невозмутимо ответил:

— Прошлой ночью была гроза с ливнем. Немного пошумело, а затем все стихло. Сегодня весь день будет хорошая погода, так что, когда земля немного подсохнет, я вымету со двора все опавшие цветы и листья.

Чу Ваньнин больше ничего не сказал.

Утренняя заря была подобна роскошной алой парче, а если вглядеться вдаль, то, казалось, что в умытых водой небесах с восходом солнца закружились золотые перья.

И правда… был на редкость погожий день.

Глава 279 - Пик Сышэн. Остаток жизни вверяю снежной ночи

Ущелье у горы Наньпин[1].

[1] 南屏 nánpíng наньпин «южная окраина» или «южный оплот».

Поздней ночью за пределами старой хижины с соломенной крышей шелестел свежевыпавший снег.

За последние несколько дней рана Мо Жаня не только не затянулась, но и состояние ее становилось все хуже. Даже если бы Чу Ваньнин попытался использовать для исцеления технику Жертвоприношения Цветочного Духа, в его текущем положении это вряд ли возымело бы хоть какой-то эффект.

После обеда Мо Жань ненадолго очнулся, но его сознание все еще было недостаточно ясным. Когда, прищурившись, он смог разглядеть Чу Ваньнина, то сначала просто заплакал, потом пробормотал «прости», а затем «нет, не уходи». Он снова и снова бессвязно и сбивчиво повторял эти слова, пока, наконец, не захлебнулся слезами.

В бреду он вновь проживал самые бурные годы своей жизни.

Какое-то время ему казалось, что его только что подобрал Сюэ Чжэнъюн, а потом, что он вернулся в те пять лет странствий, когда потерял Чу Ваньнина.

Единственное, о чем он не мог грезить, были воспоминания, отнятые Цветком Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия. Он не мог увидеть во сне то, чем пожертвовал, все то, что защищал, все чистое и невинное, что потерял.

— Мо Жань… — Чу Ваньнин подошел к его кровати с тарелкой только что приготовленной жидкой рисовой каши в руках.

Готовить эту кашу он научился в прошлой жизни, однако ее все еще сложно было назвать съедобной.

Присев на кровать, он поднял руку и потрогал лоб Мо Жаня.

Невыносимо горячий.

Он снова позвал его, но так и не смог разбудить. Чу Ваньнин ждал. Каша постепенно остывала, а когда она становилась совсем холодной, он подогревал ее на пару.

Чу Ваньнин не знал, когда Мо Жань очнется, но думал, что когда это случится, он обязательно должен будет что-то съесть.

— Эта каша долго томилась на курином бульоне, как ты любишь, — шептал Чу Ваньнин, с помощью духовной силы непрерывно поддерживая биение сердца Мо Жаня, который все никак не просыпался.

Если Мо Жань не сможет очнуться, то в тот момент, когда поток духовной силы Чу Ваньнина прервется, он, возможно, больше никогда не откроет глаза. И тогда уже не будет никакой надежды на его возвращение.

Как он мог смириться и по доброй воле согласиться с этим?

Мо Жань еще жив, хотя и очень слабо, но он все еще дышит. Все эти дни с восхода солнца до заката луны Чу Ваньнин оставался рядом с ним. Только когда он своими глазами видел, как поднимается и опускается грудь Мо Жаня, Чу Ваньнин чувствовал, что есть еще надежда, все еще можно вернуть.

Еще есть время.

Чу Ваньнин помнил, как однажды ночью Мо Жань очнулся. В комнате не было света, и он, оцепенело уставившись на подсвечник, едва заметно пошевелил пересохшими губами.

Тогда очень взволнованный Чу Ваньнин схватил руку Мо Жаня и спросил у него:

— Что ты хочешь сказать?

— Свет…

— Что?

— Свет… хочу свет… — Мо Жань смотрел на светильник, который не мог зажечь, и слезы катились по его щекам. — Хочу, чтобы зажегся свет…

В это мгновение одно время наложилось на другое.

Казалось, они опять вернулись в тот год, когда Мо Жань только поклонился ему как наставнику, а потом внезапно заболел. Свернувшись калачиком на кровати, тощий парнишка все время или спал, или метался в тяжелом бреду.

Когда Чу Ваньнин пришел навестить его, Мо Жань все время тихо всхлипывал и звал мать.

Не зная, как утешить больного, Чу Ваньнин сел на край кровати и, нерешительно подняв руку, потрогал его лоб. Этот тощий паренек тут же заплакал в голос, между рыданиями тихо бормоча:

— Темно… так темно… мама… я хочу вернуться домой…

В конце концов Чу Ваньнин просто зажег светильник и яркий свет вмиг осветил все четыре стены и его лицо. Будто бы почувствовав этот теплый свет, мечущийся в лихорадке ребенок открыл словно затянутые водяным паром лихорадочно блестящие черные глаза.

— Учитель…

Чу Ваньнин укрыл его одеялом и ответил тихо, но очень ласково:

— Мо Жань, свет горит… тебе не надо бояться.

И вот спустя много лет вновь загорелся одинокий масляный светильник, и исходящий от него теплый свет заполнил скромную хижину, рассеяв безграничный холод и мрак.

Чу Ваньнин погладил Мо Жаня по волосам на виске и хрипло позвал:

— Мо Жань, свет горит.

Чу Ваньнин хотел добавить «не бойся», но подступившие слезы сдавили его горло, и он снова не смог это произнести. В конце концов, прижавшись лбом ко лбу Мо Жаня, разбитый и сломленный, он тихо сказал сквозь слезы:

— Свет горит, просыпайся. Очнись, хорошо? Позаботься обо мне, ладно?

Нагар оплывающей алой свечи был темен, как глубокий сон Мо Жаня. Теперь лампада горела постоянно, и ее яркий свет будет освещать эту уходящую жизнь, пока в плошке не закончится масло[2].

[2] 油尽灯枯 yóu jìn dēng kū ю цзинь дэн ку «масло в лампаде почти высохло» — жизнь затухает и подходит к концу, быть при смерти.

А затем стало светлеть, и небо за окном окрасилось в белесо-серые тона. В этот день Мо Жань так больше и не открыл глаза. Те времена, когда горящая лампа могла пробудить этого юношу от крепкого сна, давно прошли.

Больше нельзя просто взять и повернуть назад.

Так миновало еще три ночи.

Все эти дни Чу Ваньнин каждый день оставался у его постели, заботился о нем, составлял ему компанию, передавал свою духовную силу и рассказывал о вещах, которые Мо Жань забыл.

В тот день под вечер закончился снегопад, небо прояснилось и алый свет заходящего солнца залил припорошенную землю своим ярким сиянием. В повисшем над горами безмолвии лишь шустрая белка прыгала по заснеженным верхушкам деревьев, заставляя заледеневшие ветки белой груши качаться и танцевать, не скупясь осыпая землю ледяными кристаллами.

Лежащий на кровати человек был щедро освещен этим предсумеречным светом. Вечерняя заря добавила румянца его мертвенно-бледному изможденному лицу. Зрачки под тонкими веками едва заметно сузились, а когда сумерки почти сгустились, он медленно открыл глаза.

После стольких дней тяжелой болезни и беспамятства Мо Жань, наконец, пришел в сознание.

Когда он открыл глаза, его взгляд оставался пустым и рассеянным. А потом он увидел Чу Ваньнина, который за эти дни так устал, что прилег на край его кровати и крепко уснул.

Ошеломленный Мо Жань хрипло пробормотал:

— Учитель…

Пока Мо Жань лежал в коконе из одеял, сознание начало медленно возвращаться к нему. Постепенно он начал смутно припоминать то, что Чу Ваньнин раз за разом рассказывал ему, пока сам он находился на грани сна и бодрствования.

Вино на Праздник Середины Осени, носовой платок с вышитыми цветами яблони… а еще про тот день в Павильоне Алого Лотоса, когда он пожертвовал собой, чтобы вместо него принять Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия.

Это все сон?

Он так сильно жаждал искупления, что ему приснилось, будто Чу Ваньнин рассказывал ему все эти истории? А может он так сильно надеялся вернуть все назад, что во сне ему привиделось, словно Чу Ваньнин готов смилостивиться над ним и простить его?

Он повернул голову и протянул руку, желая прикоснуться к спящему на краю его кровати человеку, но раньше, чем кончики пальцев дотронулись до него, поспешно отдернул ее.

Он побоялся, что если прикоснется к этому видению, его прекрасный сон сразу же разобьется вдребезги, и окажется, что он по-прежнему в Цитадели Тяньинь или стоит на коленях на помосте для покаяния, а внизу плещется ревущее тысячей голосов людское море[3]. Один-одинешенек перед всеми этими людьми, чьи лица в его глазах постепенно размывались, превращаясь в визжащие, орущие и хохочущие призраки погибших от его руки невинных, которые на этот раз пришли за его жизнью.

[3] 山呼海啸 shānhū hǎixiào шаньху хайсяо «горы гремят, море ревет» — обр. в знач.: разгул стихии; оглушительный рев толпы.

Никто не хотел его и никто его не спас.

Он просто бесстыжий щенок с волчьим сердцем, он просто сошел с ума и окончательно взбесился, он просто вообразил, что Чу Ваньнин пришел за ним… просто из-за этой невыносимой боли в сердце у него появилась иллюзия, что он наконец-то снова почтительно держит в своих руках последний огонь, что остался в этом мире.

Все ложь.

Никто не разорвал железные цепи, никто не обнимал его и не прилетал за ним, оседлав ветер, никто не забирал его домой.

Ресницы дрожали, пока, не осмеливаясь моргнуть, он сквозь слезы смотрел на умиротворенное лицо спящего Чу Ваньнина. Он не сводил с него глаз до тех пор, пока его зрение не затуманилось и слезы не покатились по щекам.

Когда отражение Чу Ваньнина в его глазах раздробилось на множество сияющих капель света, он в панике опять уставился на свою ожившую мечту.

Но его мечта не исчезла, и сон не развеялся.

Измученный Мо Жань лежал на кровати. Горло сдавило, ресницы стали похожи на мокрые перья, из уголков глаз непрерывно катились слезы… сердце болело, и кровь сквозь повязку просачивалась наружу. Боясь лишним движением разбудить задремавшего Чу Ваньнина, он закусил губу и беззвучно заплакал.

Хотя он очнулся, ему было совершенно ясно, что происходит с его телом. Он понимал, что это лишь временное просветление перед тем, как свет его жизни погаснет навсегда[4].

[4] 回光返照 huí guāng fǎn zhào хуэй гуан фань чжао «светить отраженным светом» — на закате небо ненадолго светлеет из-за эффекта отраженного света; обр. в знач.: о временном улучшении перед смертью.

Это была последняя милость дарованная ему Небесами.

Большую часть этой жизни Мо Вэйюй от страха не находил себе места и в течение целой жизни был охвачен безумием. С руками по локоть в крови и позорным клеймом на имени, в конце концов, он был осужден по справедливости, но по итогу оказался без вины виноватым. Поэтому он чувствовал некоторую растерянность и в какой-то мере даже смятение и робость.

Он не знал, было ли это для него счастливой возможностью или все же новым испытанием.

Беда в том, что обе его жизни оказались до смешного абсурдными и нелепыми.

К счастью, остаток его жизни все еще может пройти в покое и безмятежности. Но насколько долгим будет этот остаток? День? Два?

Даже если и так, ценой своей жизни он добыл право на этот счастливый день… Эти бесценные мгновения мира и покоя, которых у него никогда не было.

Спустя время он услышал, как зашевелился проснувшийся Чу Ваньнин, и поспешил вытереть слезы. Ему не хотелось, чтобы Учитель видел, как он плачет.

Мо Жань повернул голову и, взглянув на человека у его постели, увидел, как задрожали его ресницы, как широко распахнулись раскосые глаза феникса. Он смотрел в эти глаза и видел в них свое отражение.

Солнце, похожее на огромное пылающее око ворона, закатилось за линию горизонта, на потемневшем небе развернулось созвездие Большой Медведицы[5].

[5] 北斗星 běidǒuxīng бэйдоусин — Большая Медведица, Большой Ковш (созвездие).

Он услышал, как Чу Ваньнин тихо позвал его:

— Мо… Жань?

Этот тихий и нежный голос был словно пробившийся сквозь мерзлую землю зеленый росток, словно готовый раскрыться первый весенний бутон, словно треснувший тонкий лед на замерзшей реке, словно подогретая на маленькой печке из красной глины чаша вина, от которой тонкими нитями поднимается пар, обволакивая и наполняя человеческое сердце теплом. Конечно, в этой жизни он уже никогда не забудет этот небесной красоты звук, а сейчас, смакуя его послевкусие, Мо Жань на какое-то время затих, прежде чем на его лице расцвела лучезарная улыбка:

— Учитель, я очнулся[6].

[6] 醒 xǐng син — просыпаться; очнуться; образумиться; прийти к сознанию (напр. своих ошибок).

Это была безветренная снежная ночь на исходе такой долгой утомительной жизни.

Этой ночью в сокрытом самой природой ущелье горы Наньпин Мо Жань, наконец, дождался самого спокойного и счастливого времени в своих двух жизнях. Когда он очнулся, то увидел восторг и печаль в глазах Чу Ваньнина. Когда он пришел в себя, то просто облокотился о спинку кровати и полностью доверился Чу Ваньнину, позволив ему самому решать, о чем говорить, что делать и рассказывать ли ему еще что-то об ошибках и недоразумениях прошлого.

Для него все это больше не имело никакого значения.

Он всего лишь хотел продержаться еще немного: сколько получится и еще чуть-чуть.

— Я осмотрю твою рану.

— Не смотри, — Мо Жань с улыбкой перехватил руку Чу Ваньнина и, крепко сжав ее, подтянул к своим губам, чтобы нежно поцеловать, — я в порядке.

После нескольких таких отказов Чу Ваньнин внимательно посмотрел на него и, будто что-то поняв, побледнел. Когда с его лица исчезли все краски, Мо Жань спокойно и мягко, но с твердой уверенностью в голосе успокоил его:

— Все в порядке, правда.

Чу Ваньнин не ответил. Чуть позже он поднялся и подошел к очагу. Дрова в нем почти прогорели, так что пока он возился с растопкой Мо Жань видел лишь его спину.

Огонь разгорелся и опять стало светло, а потом еще и тепло, но Чу Ваньнин не спешил оборачиваться, по-прежнему вороша щипцами горящие дрова и угли, которые в этом давно не нуждались.

— Каша… — наконец хрипло сказал он. — Каша теплая, я ждал, пока ты очнешься, чтобы тебе было что поесть.

Мо Жань чуть помолчал, потом опустил глаза и с улыбкой сказал:

— Как давно я не ел приготовленной Ваньнином каши. Я не ел ее с тех пор, как в прошлой жизни ты покинул меня.

— Я не умею готовить, — отозвался Чу Ваньнин, — и до сих пор не научился и… вероятно, и эту есть невозможно… — в конце его голос задрожал и оборвался. Похоже, он просто больше не мог продолжать говорить.

После этого Чу Ваньнин очень долго молчал, прежде чем, медленно выговаривая каждое слово, сказал:

— Я дам тебе миску.

— Хорошо, — ответил Мо Жань.

В доме было тепло, а снаружи с наступлением темноты то и дело шел снег.

Мо Жань взял миску каши и очень аккуратно пригубил ее. Сделав несколько глотков, он посмотрел на Чу Ваньнина, опять опустил голову, чтобы отпить немного каши, и снова взглянул на него.

— Что случилось? — спросил Чу Ваньнин. — У тебя что-то болит?

— Нет, — прошептал Мо Жань, — я просто хочу… как можно чаще видеть тебя.

В ответ Чу Ваньнин не проронил ни слова. Он взял серебряный нож и принялся ковыряться в мякоти жаренной на огне рыбы. Это была тающая во рту рыба из горного ручья, однако в ней все же встречались острые кости, поэтому он вытащил каждую из них и порезал мелкими кусочками белоснежное филе.

Прежде, когда сам он ел такие вещи, Мо Жань всегда заботился о нем, сейчас все перевернулось, и настала его очередь проявить заботу.

Передав Мо Жаню нарезанную рыбную мякоть, он сказал:

— Ешь, пока не остыло.

Мо Жань послушно принялся за еду.

Прислонившийся к спинке кровати и завернутый в ватное одеяло, этот мужчина больше не выглядел большим и взрослым. Оранжевое пламя очага отражалось на его совсем еще юном лице.

Только сейчас Чу Ваньнин вдруг осознал, что хотя и император Тасянь-Цзюнь, и образцовый наставник Мо на десять лет моложе его, но уже успели пережить столько страданий.

Мо Жань допил кашу и, подцепив жирный кусок рыбы, уже собирался передать его Чу Ваньнину, как вдруг в растерянности замер:

— Учитель, что с тобой?

Чу Ваньнин низко опустил голову, пряча покрасневшие глаза. Взяв себя в руки, он изгнал из своего голоса все эмоции и ответил:

— Ничего страшного, просто немного продрог.

Он испугался, что если так и продолжит сидеть здесь, то не сможет больше сдерживаться, поэтому поспешил подняться на ноги:

— Я пойду, проверю все вокруг, а ты, как доешь, ляг отдохни. Когда твоя рана заживет и тебе станет лучше, я верну тебя на Пик Сышэн.

Оба они знали, что так называемое улучшение — это не более чем просветление перед окончательным уходом во тьму, и то время, что было им отмерено для передышки и утешения, уже на исходе.

Однако сейчас они говорили о завтрашнем дне и будущем так, словно можно было уложить несколько десятков лет в эту единственную ночь, словно этой снежной ночью, собрав все звезды с небосклона, еще можно было повернуть время вспять.

После того, как Чу Ваньнин ушел, Мо Жань некоторое время смотрел на огонь, а потом, распахнув полы одежды, опустил голову, чтобы взглянуть на ужасную рану на груди.

Затем он какое-то время просто сидел неподвижно, чувствуя себя совершенно опустошенным.

Глубокой ночью на горе Наньпин начался снегопад.

Похожие на пух хлопья снега снаружи становились все больше. Мо Жань понятия не имел, когда его состояние ухудшится, также как не знал, когда огонь его жизни окончательно угаснет. Лежа на кровати, он смотрел на кружащийся снег, прислушивался к вою ветра снаружи и вдруг подумал, что сейчас жизнь его похожа на этот стремительный ветер, и все тревоги вчерашнего дня в один миг унеслись прочь.

На самом деле, что в прошлой, что в этой жизни, всегда находились умные люди, которые вечно что-то планировали и замышляли, всю жизнь разыгрывая свою партию вэйци.

Взять даже Учителя и Ши Мэя: один хотел защитить его, другой — ему навредить, но при этом у каждого из них с самого начала были собственные планы. Даже если по стечению обстоятельств эти планы не увенчались успехом, у обоих были свои далеко идущие замыслы.

В этом Мо Жань был совсем на них не похож. Он был из тех непроходимо тупых собак, у которых и в мыслях не было юлить, петлять и строить детально продуманные долгосрочные планы[7]. Он понятия не имел, как можно идти к какой-то отдаленной цели, наперед просчитывая каждый свой шаг[8], или как красиво сыграть партию вэйци. Он умел только честно охранять и защищать своего любимого человека. Даже если при этом его изобьют так, что порвется кожа, треснет плоть и обнажатся кости, он все равно будет упрямо стоять перед «своим» человеком, не отходя ни на шаг и никого не пропуская.

[7] 七弯八绕 qī wān bā guǎi ци вань ба жао «семь поворотов, восемь обходов» — обр. в знач.: о чем-то постоянно меняющемся и запутанном; добираться (добиваться чего-то) окольными путями.

[8] 步步为营 bù bù wéi yíng бу бу вэй ин «на каждом шагу закреплять свои позиции» — обр. в знач.: продвигаться шаг за шагом, обдумывать каждый шаг; строить оборону на каждом шагу.

О таких людях вежливо говорят, что они решительны и отважны.

А когда не боятся обидеть, что они без меры глупы и упрямы.

И вот такой очень глупый человек лежал теперь на кровати перед оконным проемом и из-под дрожащих ресниц смотрел в снежную мглу за окном. Вдруг он заметил в тени цветущей сливы хорошо знакомый силуэт.

Чу Ваньнин и не думал ничего проверять, это был всего лишь придуманный для него предлог.

Метель была слишком сильной, а он стоял под цветущим деревом слишком далеко, так что Мо Жань видел лишь его неясный силуэт и никак не мог рассмотреть выражения его лица. В полном одиночестве Чу Ваньнин застыл, словно статуя, среди бушующей вьюги.

О чем он думает?

Ему не холодно?

Он…

— Учитель.

Стоявший посреди снежного поля полностью погруженный в свои мысли Чу Ваньнин обернулся и в сумраке ночи увидел молодого мужчину в темной одежде с накинутым на голову одеялом, который каким-то образом вдруг оказался прямо у него за спиной.

Обеспокоенный Чу Ваньнин поспешил отчитать его:

— Зачем ты вышел? Что ты здесь делаешь? Возвращайся…

Прежде чем он успел сказать «скорее», как его со всех сторон окутало тепло.

Мо Жань поднял свое одеяло, чтобы накрыть их обоих, и вдруг сразу стало очень темно и тепло.

Они стояли под старой сливой, накрытые толстым одеялом, которым слишком давно никто не пользовался, поэтому, сколько бы его ни просушивали на солнце, оно все еще немного пахло плесенью. И неважно, насколько сильным был ветер и снегопад снаружи, к ним двоим это все уже не имело никакого отношения.

В этом теплом мраке Мо Жань обнял его:

— Хватит думать о прошлом. Хотя я не помню те события, о которых рассказывал Учитель, но… — сделав паузу, он поцеловал Чу Ваньнина в лоб, и тихо продолжил, — но если бы мне пришлось вернуться в то время и вновь пройти через это, я все равно сделал бы так снова.

— …

— И к тому же, — он отпустил удерживаемое над их головами ватное одеяло и поймал в свои руки замерзшие ладони Чу Ваньнина, — Учителю не нужно нести эту тяжесть на душе. На самом деле, я считаю, что Ши Мэй тогда сказал правильные слова: Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия лишь способствовал расцвету и воплощению тех мыслей и желаний, что, не видя света, уже жили в глубине моего сердца.

Он переплел все десять пальцев с пальцами Чу Ваньнина и, прислонившись лбом к его лбу, продолжил:

— С самого начала в моем сердце было очень много ненависти и злости, но в детстве я не мог выплеснуть эти чувства. Истребление Духовной школы Жуфэн… я ведь уже тогда думал об этом. Стать первым и единственным императором всего мира — и об этом я тоже мечтал. Смешно сказать, но когда мне было лет пять или шесть, спрятавшись в заброшенном доме, я представлял, как однажды смогу повелевать ветром и дождем и чудесным образом создать собственное войско из мешка фасоли. Все это были мои собственные мысли, никто мне их не навязывал, — пытаясь успокоить Чу Ваньнина, он нежно обхватил руками его лицо, — так что, если бы эта ядовитая тварь оказалась в тебе, Учитель, возможно, ты бы не стал таким чудовищем и тираном, как я. Скорее всего, тобой не могли бы воспользоваться, как мной, и Цитадель Тяньинь не смогла бы обвинить тебя в том, что ты не совершал, — он фыркнул и утешающе потерся лбом о лоб Чу Ваньнина. — Ты не мог меня заменить, поэтому не думай об этом больше. Давай вернемся в дом и ляжем спать.

Кровать была очень узкой, так что Мо Жань заключил его в объятия.

То, что должно было случиться, неотвратимо приближалось и избежать этого было невозможно.

Сознание Мо Жаня опять начало мутнеть и рассеиваться, колющая боль в сердце мучила его сильнее, чем когда-либо прежде. Подобно последнему отраженному лучу солнца, улучшение его состояния не могло длиться долго. Когда умирала его мать, он точно так же интуитивно понимал, что ее время уже на исходе.

Мо Жань спрятал глаза за густыми ресницами. Дрова в печи уже прогорели, и лишь тусклый отблеск от углей отражался на его молодом и красивом лице, которое в этот момент выглядело каким-то особенно нежным и ласковым.

Этот глупый человек, вероятно, заметил страдание во взгляде Чу Ваньнина, поэтому, сдерживая собственную боль, с улыбкой пошутил:

— Ну как, очень красивый?

Чу Ваньнин растерялся:

— Что?

— Шрам, — ответил Мо Жань, — ничто не украшает настоящего мужчину так, как несколько шрамов.

Чу Ваньнин какое-то время молчал, а потом поднял руку и шлепнул его по щеке. Шлепок получился очень легким, больше похожим на ласковое поглаживание.

Через пару мгновений, больше не в силах сдерживаться, Чу Ваньнин уткнулся лицом в теплую грудь Мо Жаня. Хотя он не издавал ни звука, плечи его едва заметно дрожали.

Ему было все ясно.

Чу Ваньнин все прекрасно понимал.

Мо Жань застыл в растерянности, а затем крепко обнял его и поцеловал в висок.

— Такой уродливый, да? — после обрушившегося на него испытания, он стал еще более заботливым и нежным, чем раньше. Желая утешить Чу Ваньнина, он тихо вздохнул. — Настолько уродливый, что даже Ваньнин плачет?

Пока он называл его «Учитель», было еще терпимо, но стоило ему сказать «Ваньнин», и две жизни тут же поменялись местами.

Чу Ваньнин лежал на кровати, обнимая это пылающее жаром красивое мужское тело. Он всегда с отвращением отвергал и стыдился выказывать сильные чувства, что были у него на сердце, но в данный момент весь его стыд и былое напряжение казались такими нелепыми и до смешного абсурдными.

Поэтому на узкой кушетке под толстым одеялом, где двое тесно переплелись телами, в пустой лачуге, среди этой бесконечно долгой снежной ночи… Чу Ваньнин шепотом сказал:

— Как это может быть уродливым? Неважно, есть у тебя шрамы или нет, ты все равно красивый.

Мо Жань замер.

Никогда прежде он не слышал, чтобы Чу Ваньнин так прямо говорил о своих чувствах.

Даже в тот день, когда сидя на мече они открылись друг другу, это не было так откровенно.

Последние отблески пламени догорающего очага освещали комнату. Такие мирные и ласковые. Запоздалые безмятежность и нежность.

— В прошлой и этой жизни я всегда любил тебя, всегда хотел быть с тобой, и в будущем тоже желаю лишь этого.

Мо Жань слушал, как лежащий в его объятиях Чу Ваньнин слово за словом произносит это признание, и пусть он не видел его лица, однако мог мысленно представить, как оно выглядит сейчас. Наверное уголки его глаз покраснели, и даже кончики ушей стали алыми от смущения.

— Раньше, зная, что ты околдован, я боялся выдать себя, поэтому не мог показать свои чувства, а мог лишь ненавидеть тебя… теперь наконец-то я смогу возместить тебе все сполна, — щеки Чу Ваньнина горели, уголки глаз были влажными от волнения. — Я люблю тебя, я хочу жениться на тебе и навечно сплести наши волосы, ради тебя я готов разрезать свою душу на части, я сам желаю покориться тебе.

Когда Мо Жань услышал, что он сам хочет покориться ему, все тело его затрепетало, а сердце словно обожгло бушующим пламенем.

В этот момент он был так растроган и так опечален, так мучительно страдал и так глубоко любил.

Дрожащим от волнения голосом он произнес:

— Учитель…

Подняв руку, Чу Ваньнин остановил его:

— Просто выслушай меня до конца.

Мо Жань ждал продолжения довольно долго, но в итоге Чу Ваньнин оказался тем человеком, который просто не знал, как поведать о своей любви. Он хотел сказать очень много, однако не мог подобрать правильные слова, так как чувствовал, что их все равно недостаточно, чтобы выразить всю глубину его чувства.

В какой-то момент Чу Ваньнин хотел сказать: «Прости меня за то, что допустил, чтобы с тобой обошлись несправедливо, и позволил слишком многое взвалить на свои плечи».

А еще он хотел сказать: «В прошлой жизни, прежде чем я покинул тебя, я так и не смог сказать тебе всю правду. Это я подвел тебя».

И еще: «В тот год в Павильоне Алого Лотоса, спасибо тебе за желание защитить меня».

Он даже думал о том, чтобы отбросить достоинство, забыв об учительском авторитете, вцепиться в это пока еще теплое тело и, рыдая на груди Мо Жаня, молить: «Прошу, не уходи, умоляю, не оставляй меня».

Но горло сдавило, и в сердце разлилась едкая горечь.

В конце концов, Чу Ваньнин лишь смиренно склонил голову и поцеловал рану на сердце Мо Жаня. Густые тени ресниц скрыли его глаза, когда он хрипло сказал:

— Мо Жань, неважно, что было в прошлом и что будет в будущем, отныне и впредь я всегда буду с тобой.

Стыд вошел в его кровь и каленым железом прожигал его тело с головы до пят, но, несмотря ни на что, каждое его слово звучало торжественно и твердо:

— На всю жизнь я человек императора Тасянь-Цзюня, и также на всю жизнь я человек образцового наставника Мо.

Слишком обжигающе горячо.

Мо Жань лишь почувствовал, что в его объятьях вновь вспыхнул и засиял тот последний огонь, что он потерял в прошлой жизни. Перед глазами взорвался прекраснейший фейерверк, и в тот же миг вся боль, все горести и печали оставили его и ушли куда-то очень далеко.

— Две моих жизни принадлежат только тебе. Без сожалений.

Мо Жань поспешил закрыть глаза, так как в них было слишком уж много влаги.

Справившись с собой, он поцеловал губы Чу Ваньнина и выдохнул:

— Учитель… спасибо тебе.

За окном снегопад становился все сильнее и гуще, а ночь все темнее и беспросветнее.

Обнявшись, они лежали в объятиях друг друга, думая, что это и есть конец их жизни.

Мо Жань чувствовал, что отворот его одежды промок от слез, но промолчал. С раннего детства он питал большие надежды и верил, что под конец его жизни ему суждено много радости, так что в такой момент он просто обязан быть очень счастливым.

Заключив Чу Ваньнина в объятия, он сказал:

— Засыпай Ваньнин. Спи, я буду обнимать тебя. Ты боишься холода, я тебя согрею. Просто подожди немного, и когда мне станет лучше, мы вместе вернемся на Пик Сышэн. Я хочу повиниться перед дядей и тетей, и хочу опять ссориться и пререкаться с Сюэ Мэном… у нас с тобой еще так много дел…

Мо Жань нежно гладил Чу Ваньнина по голове. Голос его был очень мягким и тихим. В горле клокотала кровь со сладким привкусом сырого мяса, а дыхание становилось все медленнее и тяжелее. Но он все еще улыбался и выражение его лица было очень спокойным и умиротворенным:

— Учитель, я буду держать над тобой зонт до конца жизни.

У лежащего в его объятьях Чу Ваньнина от слез сдавило горло, так что он не смог издать ни единого звука.

— Маленький братец Ся, — нежно поддразнил его Мо Жань. Ведь было очевидно, что ему трудно даже говорить, а он все еще пытался его дразнить. — Твой старший брат… расскажет тебе историю… отныне каждый вечер ты будешь слушать мои истории… если ты не гнушаешься грубого языка своего старшего братца, который умеет рассказывать только про коров, что едят траву…

Под конец Мо Жань поднял взгляд и посмотрел на искрящееся снежное покрывало за окном.

Небо и земля стали одним бескрайним девственно белым полотном.

— Ваньнин, — он обнял так сильно, что его учащенное сердцебиение эхом отозвалось в ушах Чу Ваньнина, и тихо сказал, — я всегда любил тебя.

Он медленно закрыл глаза. Ямочки на щеках были похожи на обмелевшие озерца, наполненные грушевым вином.

Его сердце билось все медленнее, все прерывистее.

Вдруг за окном под тяжестью выпавшего снега надломилась ветка дикой сливы и со звонким треском упала на землю.

После этого звука Чу Ваньнин больше не слышал биение сердца в своих ушах.

Он ждал мгновение, он ждал несколько секунд, он ждал минуту, он ждал долго.

Но больше не было ни звука.

Не было ни звука… не было ничего…

Это была жуткая, леденящая кровь тишина.

Это была та пугающая тишина, которая лишает надежды и ввергает в отчаяние на всю оставшуюся жизнь.

Конец.

Остановилось.

Исчерпав себя до конца.

В комнате стало тихо, ужасно тихо. Мертвая тишина.

После этого прошло уже много времени. Чу Ваньнин тоже не двигался. Он по-прежнему лежал на узкой плетеной кушетке в объятьях Мо Жаня. Он не встал с кровати, не поднял головы и больше не пытался заговорить.

Его маленький ученик, его старший брат Мо, его император Тасянь-Цзюнь хотел, чтобы он спал спокойно.

Сказал, что будет всю жизнь держать для него зонт, всю жизнь будет рассказывать ему истории и будет любить его до конца жизни.

Мо Жань сказал, снаружи холодно и снегопад.

Я согрею тебя.

Чу Ваньнин свернулся калачиком в его объятьях, на еще не остывшей груди и замер.

Завтра они отправятся в путь, чтобы вернуться домой.

Им обоим нужно хорошо отдохнуть.

Чу Ваньнин протянул руку и обнял Мо Жаня за талию.

Во мраке ночи он сказал ему:

— Хорошо, я послушаюсь тебя и буду спать… Но завтра, когда я позову тебя, ты должен не забыть проснуться.

Он прижался к груди, которая больше не вздымалась, и его горячие слезы промочили ворот нательной рубашки Мо Жаня.

— Не валяйся долго в постели.

Спокойной ночи, Мо Жань.

Это очень длинная ночь, но я буду рядом с тобой. Пусть тебе снятся хорошие сны, в которых будет огонь и свет фонаря.

А еще дом.

Глава 280 - Пик Сышэн. Пересуды о добре и зле

На следующий день с рассветом лучик солнца пробрался в окно хижины.

Чу Ваньнин открыл глаза. Постель была теплой, ведь тепло одного человека может согреть тела двоих. Он молча посмотрел на лицо Мо Жаня, который в его глазах был самым прекрасным, самым лучшим человеком в мире.

Какое-то время он не шевелился, раздумывая, какую кашу ему сегодня сварить?

Вчерашняя уже съедена, ведь после пробуждения Мо Жань, словно переродившийся голодный призрак[1], набросился на еду и съел четыре полных миски, так что в итоге ничего больше не осталось.

[1] 饿死鬼投胎 è sǐ guǐ tóu tāi «реинкарнация голодающего призрака» — это присказка, когда хотят сказать, чтобы человек ел медленнее и не набрасывался на еду.

Он поцеловал Мо Жаня в щеку и спросил:

— Давай я сварю тебе еще немного каши, ладно?

Сон его мужчины был очень глубоким. Черные как смоль ресницы были похожи на две скрученные пушистые метелки камыша. Казалось, через мгновение он откроет глаза, ласково улыбнется, со смехом притянет к себе Чу Ваньнина:

— Конечно, я голодный, Ваньнин, иди, свари миску каши для этого достопочтенного.

Или с большой любовью и нескрываемой привязанностью скажет:

— Что бы ни делал Учитель, все хорошо. Мне все понравится.

Труп давно остыл, и щека под его губами была совсем холодной, без капли живого тепла.

Чу Ваньнин не зарыдал.

Он поднялся, накрыл Мо Жаня одеялом, а после пошел на двор собирать хворост, чтобы разжечь огонь и добросовестно, самым лучшим образом приготовить рисовую кашу.

Над кипящей водой поднимался пар, на огне булькала и пузырилась жидкая рисовая каша. Сняв накипь шумовкой, Чу Ваньнин добавил немного соли и снова закрыл котелок деревянной крышкой.

Если человек уже переродился один раз, его не возродить снова даже с помощью запретной техники Возрождения.

Чу Ваньнин безучастно замер у плиты, когда его сознание на мгновение прояснилось, и этот момент ясности чуть не убил его. Он поспешил подавить дрожь и трясущимися кончиками пальцев снял крышку…

Когда каша сварится, всегда найдется кто-то, кто ее съест.

Теперь, когда у него были раздробленные воспоминания Мо Жаня, он знал, что в детстве тот был настолько беден, что никогда не ел досыта и всего одна полученная от кого-то горячая лепешка могла сделать его счастливым на весь день.

Мо Жань никогда не стал бы разбрасываться едой, так что рано или поздно он должен очнуться.

После того, как каша была готова, Чу Ваньнин пошел во двор, чтобы убрать выпавший снег, затем отломил новую ветку зимоцвета и, подрезав, поставил в маленькую глиняную бутылку с водой.

Сильное благоухание цветов, казалось, распространилось на всю округу, так что Мо Жань, идя по дороге в загробный мир, еще сможет почувствовать этот аромат из человеческого мира.

Нет. Его сознание снова спуталось.

Куда идет, по какой дороге, какой еще аромат человеческого мира… Ведь очевидно же, что Мо Жань в более-менее хорошем состоянии, лежит здесь, точно так же как вчера и позавчера, и несколько дней назад. Может, только лицо его выглядит еще больше исхудавшим и бледным.

Он все еще может проснуться.

За две жизни, все равно в обиде или ненависти, в любви или жалости, с тех пор как они встретились, Мо Вэйюй никогда не пытался по своей воле покинуть его. Поэтому капля за каплей Мо Жань просочился в его жизнь, став его ветром, его временем, родниковой водой, что струится сквозь его пальцы, и светом, запутавшимся в рассыпавшихся по плечам длинных волосах.

Он стал его днем и ночью, его зарей и закатом, всей его жизнью в этом суетном мире.

Отныне Чу Ваньнин так и будет бродить по белу свету, на этой грешной земле все так же будет падать снег и будут петь цикады, будет умирать осенний лотос и будут рождаться весенние цветы. Все как прежде, так как же Мо Жань мог оставить его?

Он готов быть рядом с ним, охранять его и составлять ему компанию день за днем, ожидая, пока он проснется. Точно так же, как в прошлой жизни Мо Жань заключил контракт с мертвым телом Чу Ваньнина, в этой все перевернулось с ног на голову, и Чу Ваньнин сделал то же, что и Тасянь-Цзюнь.

— Ты сможешь уйти только в тот день, когда я покину этот мир.

Когда-то, стоя на берегу пруда в Павильоне Алого Лотоса, одетый с ног до головы в черные одежды Мо Жань сказал это уснувшему вечным сном Чу Ваньнину:

— Только вместе со мной.

Теперь в ущелье горы Наньпин одетый с ног до головы в белые одежды Чу Ваньнин, в конце концов, повторил за императором те его слова. Протянув руку, он погладил бескровное лицо Мо Жаня:

— Только вместе со мной.

Сияя золотом духовная сила от его руки перетекла в мертвое тело. С этих пор, даже если лазурные небеса утонут в желтой реке загробного мира, пока в этом мире есть Чу Ваньнин, мертвое тело Мо Вэйюя останется нетленным. Пройдут годы, и только лишь когда Чу Ваньнин умрет и его духовная сила полностью исчезнет, они вместе покинут этот бренный мир.

Только тогда он сможет стать пеплом, рассыпаться на былинки, мелкие и белые, как протертая рисовая мука, упасть в глину и, смешавшись с пылью, превратиться в мирскую грязь.

Он уйдет вместе с ним.

В храме Цитадели Тяньинь в жаровне потрескивал древесный уголь и ярко пылающий огонь отбрасывал на стены извивающиеся причудливые тени. Обняв себя руками, Му Яньли с закрытыми глазами в одиночестве стояла в центре главного зала.

Вдруг ворота распахнулись и в зал вошел мужчина.

— Ты пришел? — не поворачивая головы, тихо сказала Му Яньли.

— Пришел, — вошедший откинул капюшон плаща, открыв несравненно прекрасное лицо. Это был Ши Мэй. — Старшая сестра Му не собирается заглянуть в дальний зал?

— Не на что там смотреть, — ответила Му Яньли. — Если только взглянуть на то, как ты вскрыл грудную клетку и препарировал мозг другого человека. Запах крови слишком тягостен для меня, я его не выношу.

— Что поделать, таковы уж методы целительской школы, — с улыбкой ответил Ши Мэй. — Даже если бы сам Цзян Си из Гуюэе вскрыл ножом этого мертвеца, комната не наполнилась бы благоуханием.

Му Яньли нахмурилась. Она не собиралась обсуждать с ним вскрытие трупов или препарирование живых людей, поэтому спросила:

— Раз уж мы об этом заговорили, ты практикуешь эту технику уже несколько дней… Когда Тасянь-Цзюнь окончательно возродится?

— О возрождении речь даже не идет. В его теле лишь одна душа из трех, так что самое большее, кем он может быть — это живой мертвец без огня жизни внутри.

Подняв на него свои прекрасные глаза, Му Яньли сказала:

— Нам и нужен живой мертвец. Чем послушнее, тем лучше… Но тогда что насчет тех осколков духовного ядра, они все еще могут быть полезны?

— Почти. Пусть они не составляют единое целое, но мощь у них по-прежнему ужасающе огромная. У Мо Жаня действительно лучшие врожденные способности среди всех живущих заклинателей, и его таланта вполне достаточно, чтобы проложить нам путь.

Му Яньли вздохнула:

— Надеюсь, что на этот раз обойдется без несчастных случаев.

— Трудно сказать наперед, — ответил Ши Мэй, — Чтобы восстановить духовное ядро в теле Тасянь-Цзюня, мне потребуется еще как минимум десять дней произносить над ним необходимые заклинания. За эти десять дней, я надеюсь, старшая сестра Му сделает за меня несколько дел.

— Говори.

— Во-первых, когда Тасянь-Цзюнь окончательно восстановится, мы сразу приступим к самому важному делу. Какими бы глупыми ни были люди из великих духовных школ, поняв, что Мо Жань говорил правду, они могут попробовать объединиться, чтобы остановить нас, — чуть помолчав, Ши Мэй продолжил. — Хотя большинство из них горе-вояки[2], но, объединившись, это людское море может доставить нам ненужную головную боль.

[2] 虾兵蟹将 xiābīng xièjiàng сябин сецзян «солдаты ― креветки, генералы ― крабы» ― обр. в знач.: горе-вояки; приспешники, лакеи, шестерки.

— И что ты предлагаешь?

— Хотя в Верхнем Царстве хватает сильных бойцов, им недостает боевого опыта. Главный ключ ко всему — Пик Сышэн. Я надеюсь, что старшая сестра Му распустит сплетни, которые спровоцируют конфликт между Пиком Сышэн и остальными духовными школами, чтобы разогнать этот орден до того, как мы приступим к делу.

— Чу Ваньнин освободил заключенного Мо Вэйюя и сбежал вместе с ним. Всем известно, что эти двое — люди Пика Сышэн, — ответила Му Яньли. — Раздуть из этого скандал будет совсем несложно. Пик Сышэн и раньше не раз подвергался критике и осуждению, так что в мире достаточно много людей хотели бы развала этой школы. Это задание проще простого. Что насчет второго?

— Второе, — Ши Мэй вздохнул и с чем-то похожим на досаду и сожаление продолжил, — вместо меня убить одного человека.

— Кого?

— Меня самого.

Му Яньли резко повернула голову и пристально посмотрела на него. Пламя выхватило из тьмы нежные черты прекрасного лица Ши Мэя.

— Тебя из этой жизни?

— Да.

— Ты с ума сошел? Ты что, действительно, это серьезно? Как бы то ни было, он ведь тоже…

Она умолкла, не в силах продолжать, потому что в этот момент увидела, как Ши Мэй поднял свои пушистые ресницы, обнажив скрывавшиеся под ними полные убийственных замыслов черные зрачки.

— Как бы то ни было, он ведь тоже является мной? — Ши Мэй улыбнулся. — Это правда. Но правда и то, что он является предателем.

— …

— Если бы он не отпустил Чу Ваньнина, то кто бы выкрал преступника?

— …

— Если бы потом он не взял под контроль сознание Тасянь-Цзюня, то как бы Чу Ваньнин мог забрать полуживого Мо Жаня с собой? — на этих словах в его глазах промелькнула холодная мрачная искра. — Благодаря тому, что за моей спиной он успел выучить несколько заклинаний, этот слепец научился так быстро бегать и заметать следы, что я не смог догнать его и своими руками живьем разорвать на куски.

Не сдержавшись, Му Яньли возразила ему:

— Я знаю, что он и правда совершил эти недостойные поступки, но, в конце концов, он ведь нам родня.

— Он — это я. Раз уж этим двум мирам суждено слиться, одного меня на них будет вполне достаточно, — Ши Мэй поднялся по ступенькам и встал рядом с Му Яньли. — То же касается и тебя. В прошлой жизни ты уже умерла от болезни, но в этой старшая сестра Му помогает мне. Это будет справедливо.

— Но тебе ведь не обязательно убивать его, наш клан и так слишком много страдал, — Му Яньли с тревогой заглянула в глаза Ши Мэя, — А-Наянь, мы же поклялись, что внутри нашего клана мы будем во всем помогать друг другу и никогда не будем друг друга уничтожать.

Ши Мэй отвел глаза и долго молча смотрел на пламя, которое, казалось, танцует брачный танец дракона и змеи:

— На горе Цзяо я тоже так думал, — наконец сказал он. — Я подозревал всех, но не его, поэтому до самого конца давал ему шанс. В итоге, если уж зрить в корень, он уже не такой, как я.

— …

— Я по-прежнему и Хуа Биньань, и Ши Минцзин, — тихо проронил Ши Мэй и, закрыв глаза, тяжело вздохнул. — А он? Он помнит лишь, что он Ши Минцзин и давно забыл, кто такой Хуа Биньань.

Пламя потрескивало, рассыпая оранжевые искры.

В конце концов, Му Яньли покачала головой:

— Мне не под силу справиться со вторым заданием. Ради нас он лишился зрения, а теперь мы не можем его простить, Чу Ваньнин тоже его не примет… Ему некуда идти, он ничего не может сделать, так почему ты так спешишь его уничтожить? Только потому, что он предал тебя? Только потому, что в итоге он выбрал путь, не похожий на твой?

Ши Мэй очень долго молчал, прежде чем с легкой улыбкой спросил:

— До сих пор ты была тверда и без колебаний убивала людей, так почему твое сердце вдруг стало таким мягким?

Му Яньли резко вскинула голову. В ее холодных глазах на мгновение промелькнула сильнейшая душевная боль:

— Потому что он тоже мой младший брат, также как и ты.

Из-за сильных эмоций ее лицо, которое в обычной жизни напоминало ледяную маску, наконец, оттаяло. Она больше не была похожа на ледяную скульптуру.

— А-Наянь, будь то прошлая жизнь или эта, неважно как ты выглядишь и во что превратился, у меня рука не поднимется нанести тебе смертельный удар. Я не смогу это сделать.

Языки пламени взметнулись над жаровней с углем, трепеща и переплетаясь, словно танцующие на ветру полотна алого шелка.

Ши Мэй вздохнул:

— Ладно, забудь, это твое личное дело, хочешь ты это делать или не хочешь, решать тебе. Но от первого задания зависит успех или поражение нашего дела, поэтому, прошу, старшая сестрица Му, сделай все надлежащим образом.

Когда Му Яньли закрыла глаза, зазвенел вечерний колокол. Полный торжественности звон спустился с вершины Цитадели, и отразившись эхом от величественных башен, растекся по окрестностям. Этот старый колокол существовал уже тысячи лет, с самого момента основания Цитадели, но его мощный и чистый звук по-прежнему потрясал воображение. Под этот разливающийся по земле звон колокола Му Яньли медленно произнесла:

— Я все поняла… Не беспокойся.

На вторую ночь после этого разговора в храме Цитадели Тяньинь в Верхнем Царстве, в Усадьбе Битань произошла серия загадочных убийств. Не успели это дело должным образом расследовать, как во Дворце Хохуан, Храме Убэй, Гуюэе, а также других менее крупных духовных школах произошли подобные преступления.

Когда столь ужасные убийства приобрели массовый характер, люди быстро обнаружили между ними связь и нашли суть проблемы.

Марионетки Вэйци Чжэньлун.

Везде были замешаны камни Вэйци Чжэньлун.

От них не было спасения ни на улицах городов, ни в сельских поселениях, ни за воротами духовных школ.

С каждым днем утративших разум марионеток становилось все больше. Теперь повсюду они творили всякие бесчинства, убивая людей и предавая огню их жилища. В это неспокойное время все духовные школы были слишком заняты обеспечением собственной безопасности, так что мало у кого из них оставались силы и ресурсы, чтобы позаботиться о простом народе.

День за днем кровь лилась рекой, а некогда процветающие поселения превращались в города-призраки. Эта напасть стала для мира еще более страшным бедствием, чем оба Небесных Раскола.

Большинство людей не могли понять, кто зачинщик и как прекратить эту кровавую резню, однако многие из мира совершенствования полагали, что это бедствие спланировано Чу Ваньнином и Мо Жанем, текущее местонахождение которых до сих пор не было известно. Впрочем, были и те, кто сомневался в этом, например, группа беженцев, которые, укрывшись в заброшенном храме, обсуждали этот вопрос:

— Когда говорят, что все эти напасти дело рук Мо Жаня, то это звучит довольно логично. Но зачем Чу Ваньнину помогать ему?

— Кто знает, может, для того, чтобы получить свой кусок пирога[3]?

[3] 分一杯羹 fēn yībēi gēng «поделиться чашкой бульона» — получить свою часть выгоды (добычи). Истоки идиомы: в период конфликта между Чу и Хань правитель Чу Сян Юй схватил отца Лю Бана (1 император династии Хань) и пригрозил сварить, если он не сдастся. Услышав об этом, Лю Бан сказал, что «мы с тобой побратимы, мой отец также и твой отец, пришли мне миску бульона», и Сян Юй отступил.

Кто-то другой тут же возразил:

— Я не думаю, что все так просто, и дело тут явно не только в получении выгоды. Вы же все видели, что произошло в тот день, когда он выкрал преступника прямо с Помоста Наказания. Если этих двоих связывают лишь обычные отношения учителя и ученика, то почему их встреча была такой эмоциональной? На мой взгляд, связь Чу Ваньнина и Мо Жаня совершенно ненормальна.

— Хм… что ты имеешь в виду?

— Мужеложцы они, этот учитель и ученик — грешники и прелюбодеи.

Когда между губами и зубами говорившего просочились эти грязные слова, на лицах сидящих вокруг людей отразились шок, растерянность и отвращение.

— Нет, не может же такого быть? Это же уважаемый Бессмертный Бэйдоу… — пробормотал кто-то.

— А вы не забыли, что после того, как, латая Небесный Раскол, Чу Ваньнин случайно погиб, Мо Жань, рискуя жизнью, отправился в Ад чтобы спасти его. Пусть чувства учителя и ученика глубоки, однако когда на кону стоит собственная жизнь и на девять шансов умереть лишь один ― остаться в живых, кто-то по своей воле пошел бы на такое?

Его собеседник предпочел промолчать.

Прогоревший стручок в костре с громким сухим треском рассыпался фейерверком искр.

— А на горе Цзяо, вы тоже это слышали? Перед тем как Ши Минцзина похитили, он успел сказать кое-что.

— Что?

— Точно уже и не припомню. Положение тогда было критическим, и людям было не до того, чтобы основательно разбираться в его речи, но впоследствии, все тщательно обдумав, многие почувствовали, что была там между строк какая-то двусмысленность.

Кто-то, нахмурившись, возразил:

— Но ведь говорят, что Ши Минцзин — это Хуа Биньань, думаешь, можно верить его словам?

— Это чушь, сплошной вымысел!

Люди испуганно вздрогнули от этого яростного крика. Обернувшись, они увидели стоящего позади мужчину с округлившимися от гнева глазами:

— Как вы можете принимать на веру эти слова?! Очевидно же, что Мо Жань просто оклеветал Ши Минцзина!

— Дорогой друг Ли, почему ты так завелся?

— Почему я так завелся? — взвился мужчина. — Именно Ши Минцзин спас мою жизнь!

— Ах…

— Я был на горе Цзяо в то время, когда Хуа Биньань отравил нас так называемым буравящим сердце сердечным червем. Если бы Ши Минцзин не вылечил меня с помощью исцеляющей техники Тун, я был бы давно уже мертв! Если благодетель Ши — это Хуа Биньань, зачем ему помогать нам справиться с этим проклятьем?

Чем больше говорил этот здоровенный детина, тем больше распалялся, а под конец у него на глазах появились слезы.

— Из-за того, что благодетель Ши спас нас, Хуа Биньань ослепил его и по сей день неизвестно жив он или мертв, а мы еще и позволили Мо Жаню его оклеветать. После этого я… я недостоин его милости.

После этих слов он неожиданно разрыдался. Люди в разрушенном храме на какое-то время лишились дара речи. Не зная, что делать, они только и могли, что растерянно переглядываться…

С одной стороны был Ши Минцзин и Цитадель Тяньинь, а с другой — Мо Вэйюй и Чу Ваньнин. Сомнения были в отношении обеих сторон, но очевидно, что последняя заслужила меньше доверия и была куда более подозрительной.

В толпе находилась заклинательница, которая в этот момент, вглядываясь в отбрасываемые огнем тени, вдруг тихо сказала:

— Вообще-то… я тоже была среди тех людей, что тогда на горе Цзяо противостояли Сюй Шуанлиню. Я видела, что делал Ши Минцзин и что делал Мо Жань, и могу сказать, что тогда ни один из них не был похож на негодяя.

— Однако, как ни крути, кто-то из них двоих точно лжет, не так ли?

Заклинательница покачала головой:

— Кто из них лжет, вопрос слишком важный и сложный, поэтому я не посмела бы судить и делать поспешные выводы. Однако, я хочу рассказать о том, что видела своими глазами, — заметив, что взгляды множества людей тут же обратились на нее, она немного смутилась, но, кашлянув, все же продолжила. — В то время, когда вокруг почти все были ранены, Мо Жань и наставник Чу… Чу Ваньнин тоже выглядели не лучшим образом. Они вместе сидели в сторонке и отдыхали. И тут я случайно увидела, как Мо Жань украдкой протянул руку… и погладил Чу Ваньнина по щеке.

Глава 281 - Пик Сышэн. Я хочу сделать больше добра

— Ах…

Многие пожилые слушатели тут же нахмурились и смущенно прикрыли рты рукавами, не в силах вынести такой двусмысленности в отношениях учителя и ученика.

— Так неприлично, это просто ни в какие ворота не лезет!

Обхватив руками чашку чая, женщина еще ниже опустила голову и сказала:

— Я еще тогда почувствовала, что это выглядит очень странно и на мгновение просто обомлела. Однако тогда эти двое были известны как образцовые наставники и прославленные великие мастера, так что я не посмела даже подумать, что между ними возможно нечто настолько противоречащее человеческой морали и этике. Только сейчас, оглядываясь назад, я могу сказать, что между этими двумя действительно было что-то очень неправильное, — сделав паузу, она продолжила. — А еще, раз уж вы упомянули о том, что сказал Ши Минцзин перед похищением. В то время его слова показались мне непонятными и слишком неясными. Помню лишь, что после них я почувствовала себя неловко и предпочла в них не вдумываться. Но сейчас, когда я поразмыслила над ними, мне кажется, что их смысл был в том, что Мо Жань некогда был увлечен им, но потом его чувства переменились, и он влюбился в Чу Ваньнина.

Внимающая ей публика понимающе затихла.

Множество мелочей и незамеченных ранее деталей в этот момент сошлись в единую картину.

Кто-то прошептал:

— Вы же все своими глазами видели похищение заключенного из Цитадели Тяньинь? Мне показалось, или, когда Чу Ваньнин утешал Мо Жаня, он поцеловал его в лоб?

— Ого! — несмотря на то, что обсуждение таких подробностей должно было вызвать у порядочных людей лишь отвращение и брезгливость, это заявление только еще больше заинтриговало и разожгло всеобщее любопытство. — А кто кого поцеловал?

Почесав затылок, мужчина ответил:

— Чу Ваньнин поцеловал Мо Жаня.

— …

— А вы не заметили?

Когда люди один за другим начали говорить, что в суматохе не рассмотрели как следует, тот мужчина, разведя руками, сказал:

— Ну ладно, тогда сделаем вид, что я этого не говорил. Может быть, мне и правда просто показалось.

Однако после таких заявлений зачастую оправдание «сделаем вид, что я этого не говорил» — лишь пустые слова, вроде «вашему покорному слуге есть что сказать, но он не знает, уместно ли это говорить или лучше промолчать». По сути это одно и то же, где второе отличается от первого лишь умением оратора красиво складывать слова в витиеватые фразы.

Но можно ли снова собрать разлитую воду? После такого тошнотворный душок, исходящий от всей этой истории, стал лишь еще сильнее и очевиднее. Если уж учитель и ученик начали встречаться, то в глазах общества будет лучше, если инициативу проявит ученик. Однако если инициатива исходила от наставника, то строгий запрет на подобную связь начинает еще и смердеть, превращаясь в глазах людей в злой умысел и использование своего положения со стороны наставника.

Конечно, такого рода обсуждения, сплетни и домыслы не ограничились этим разрушенным храмом. Как главные подозреваемые в творящихся бесчинствах, Мо Жань и Чу Ваньнин быстро стали притчей во языцех.

Как говорится, добрая слава за печкой сидит, худая слава по свету бежит [1]. Так и тема «сыновней любви и почитания наставника» может вызвать у людей лишь зевоту, а вот «тайный роман учителя и ученика» способен устроить настоящий ажиотаж за любым столом, приковав все взгляды к фонтанирующему пикантными подробностями рту. Даже если некоторые и сомневались в правдивости этой сплетни, а кто-то был недоволен подобными разговорами, это не могло помешать слухам разлететься по свету

[1] 好事不出门，恶事行千里 hǎoshì bù chūmén, èshì xíng qiānlǐ «хорошее дело не выходит за дверь, плохое дело распространяется на тысячу ли».

Стоит ли удивляться, что как грибы после дождя в народе стали появляться все новые домыслы. Говорили, что Мо Жань получил свое высокое звание через постель, что Чу Ваньнин и Сюэ Мэн состояли в тайной порочной связи, а в отношениях между Чу Ваньнином и Ши Мэем тоже все не так чисто. Вот так чистый и непорочный почтенный Бессмертный Бэйдоу за считанные дни превратился в развратного старика, домогающегося до молодых красивых юношей.

Не зря веками люди говорят: «множество ртов и металл расплавят, а потоки клеветы разъедают даже кости», — и это далеко не пустые слова.

— Вы только гляньте на его трех учеников, один другого краше, и после этого вы в самом деле верите, что при отборе у него не было никакого особого интереса?

— Когда Мо Жань только пришел в духовную школу и хотел поклониться ему как учителю, разве Чу Ваньнин не отказался быть его наставником? У меня есть один приятель на Пике Сышэн, так он мне сказал по секрету, что после этого Мо Жань пошел в Павильон Алого Лотоса и остался там на всю ночь, а потом Чу Ваньнин сразу принял его… С чего вдруг? Тут вопрос даже не в том, спали они или нет, а в том, насколько хороши постельные навыки Мо Жаня.

Эти пикантные детали щекотали воображение, побуждая людей, захлебываясь от восторга, делиться ими с окружающими, дополняя все новыми «подробностями».

— Мо Жань в то время только-только достиг возраста согласия, Чу Ваньнину это действительно сошло с рук.

— Я вдруг понял, почему тогда Чу Ваньнин до полусмерти избил ту девицу, что подглядывала за ним, пока он принимал ванну. Боюсь, что она случайно могла увидеть вещи, которые не должна была видеть.

На какое-то время повисла полная двусмысленности тишина, а затем кто-то из местного сброда не без злого умысла с ехидной улыбкой поинтересовался:

— Ох, мне и правда очень любопытно, вы говорите, что эти двое спали вместе, но кто тогда был сверху, а кто снизу?

— Должно быть, Мо Жань был снизу. Все здесь знают норов Чу Ваньнина: он такой заносчивый и самолюбивый, что никогда не стал бы подыскивать себе ученика, который мог бы трахнуть его.

— Если так подумать, то Мо Жаню и правда можно лишь посочувствовать… ему приходилось ложиться в постель со стариком на много лет старше него самого, которому трудно угодить, со вспыльчивым характером, да еще и не самой красивой наружности. Наверное ему это все было отвратительно до тошноты.

— Ох…

Но все эти сплетни и досужие рассуждения были не самым опасным, что происходило в мире. По прошествии времени было опознано несколько марионеток Вэйци Чжэньлун, и все они оказались учениками Пика Сышэн.

Случись это один или два раза, еще можно было бы списать все на несчастливое совпадение, но все пойманные нити так или иначе вели к Пику Сышэн. Даже самая невинная школа при таком раскладе неизбежно должна была стать мишенью для публичной критики и вызвать большую панику в мире совершенствования.

Последние дни все новые люди приходили на Пик Сышэн, чтобы поговорить об этом и попытаться образумить главу, но всем им был дан от ворот поворот.

— Глава Сюэ отсутствует, если к нему есть какое-то дело, приходите через несколько дней.

— А куда делся Сюэ Чжэнъюн?

Увидев, что посетитель фамильярно называет главу по имени, охранявший врата юный караульный вспылил:

— С того времени, как все так изменилось, наш глава занят день и ночь, он улаживает проблемы с этими марионетками Вэйци Чжэньлун и все делает сам. Он там, где невзгоды и страдания, сам иди его поищи!

Люди, которые пришли именно для того, чтобы затеять ссору и устроить смуту, холодно усмехнулись:

— Говоришь, улаживает проблемы с марионетками? А по-моему, это он ими и управляет, вступив в сговор с преступниками Мо Жанем и Чу Ваньнином.

— Что за чушь ты несешь?!

— Это я несу чушь? — проговорил этот «образец морали». — Мо Жань практиковал запретную технику, Чу Ваньнин похитил преступника и скрылся, связанный с ними Сюэ Чжэнъюн, несмотря ни на что пытался заступиться за Мо Жаня, а сейчас мир наводнили превращенные в марионеток Вэйци Чжэньлун ученики Пика Сышэн. И кто после этого поверит, что ваша школа за спиной у честных людей не ведет свою грязную игру?

Выслушав доклад о стычках с подобными мелкими склочниками, Сюэ Чжэнъюн лишь устало вздохнул:

— Честному человеку не нужно оправдываться. В наши дни спасибо Небесам уже за то, что я все еще могу сделать своими руками что-то хорошее. Просто не обращайте внимания на то, что они говорят, и отпустите их с миром.

В тот день опять кто-то принес к горным вратам несколько трупов, объявив, что Пик Сышэн должен заплатить жизнью за жизнь.

Была уже глубокая ночь, когда весь в крови и ранах Сюэ Чжэнъюн вернулся домой. Пока госпожа Ван рассказывала ему об этом происшествии, он смывал грязь со своего лица. Тяжело вздохнув, глава Сюэ какое-то время ничего не отвечал.

— Так больше не может продолжаться, — сказала госпожа Ван, — не думаешь, что пришло время попросить помощи у Цитадели Тяньинь…

— Попросить помощи у Цитадели Тяньинь? — Сюэ Чжэнъюн вполоборота искоса взглянул на нее, так что стала видна царапина, что оставил на его щеке живой труп. — По-моему, с Цитаделью Тяньинь что-то не так. Эта Му Яньли похожа не на живого человека, а на глиняную статую Будды [2], такая же глупая и бестолковая, просто никчемная дрянь.

[2] 泥塑菩萨 nísù púsà глиняная фигурка бодхисаттвы (Будды) — обр. в знач.: бесполезный и слабый человек, который не то что о других, даже о себе не может как следует позаботиться.

Госпожа Ван торопливо прикрыла его рот рукой:

— Думай, что говоришь.

— …

— Я понимаю, что у тебя на душе кошки скребут, — госпожа Ван со вздохом погладила его по щеке, — но этим делу не поможешь. Они — потомки небожителей, потомки создателей духовной школы, что была основана тысячи лет назад спустившимися с небес богами. Испокон веков они были мерилом морали этого мира, поэтому даже триста лет назад, когда во времена правления Чжоу Пинвана [3] на мир обрушилось великое бедствие, никто не посмел усомниться в них. Какой силой ты обладаешь, чтобы пытаться пошатнуть их авторитет?

[3] 平王 píngwáng — Чжоу Пинван правил с 771 до 720 года до нашей эры, во время его правления страна пришла в упадок.

В глазах Сюэ Чжэнъюна промелькнуло возмущение. Было видно, что он хотел что-то сказать, но никак не мог подобрать правильные слова. В конце концов он отбросил полотенце, которым промывал раны, и в одиночестве подошел к окну. Заложив руки за спину, он долго смотрел на узкий серп нарождающейся луны, прежде чем хрипло спросил:

— Как думаешь, где сейчас Жань-эр?

Подобрав длинную юбку, госпожа Ван подошла к нему и встала рядом:

— Муж…

Свет луны пролился на лицо мужчины, которое в прежние времена было освещено широкой улыбкой, но теперь выглядело изможденным, даже постаревшим.

— Пусть он вовсе и не родной старшему брату, да к тому же своими руками убил моего племянника, но столько лет… ты понимаешь? Столько лет, я растил его... я…

— Я понимаю. Тебе не обязательно это говорить, я все понимаю, — глаза госпожи Ван тоже немного покраснели. — Я чувствую то же самое.

РЕКЛАМА

Сюэ Чжэнъюн уткнулся лицом в ладони и потер лицо, пытаясь справиться с внутренним раздраем и душевной болью. Внезапно он согнулся и зашелся в сильном кашле.

Насилу справившись с приступом, он убрал руки от лица, но на его ладонях осталась кровь.

Испуганная госпожа Ван взволнованно спросила его:

— Как ты получил такую тяжелую рану? Ложись скорее, я осмотрю тебя.

— Пустяки, не на что там смотреть, — Сюэ Чжэнъюн вытер кровь полотенцем. — Просто небольшая внутренняя травма. Отдохну пару дней и все будет в порядке.

— Завтра же опять побежишь наружу. Посмотри на другие семьи — кто из них, подобно тебе, все делает сам?

Сюэ Чжэнъюн, казалось, попытался выдавить из себя улыбку, но он так устал физически и душевно, что улыбка погасла на полпути:

— Жань-эр и Юйхэн пропали без вести, а в мире совершенствования опять слишком неспокойно. Несколько дней назад даже у подножья нашей горы в городе Учан начались беспорядки, в результате которых погибло девять человек. Как в это время я могу просто сидеть и ждать?

Госпожа Ван молча посмотрела на него своими широко распахнутыми прекрасными глазами.

Сюэ Чжэнъюн погладил ее по голове:

— Ты же знаешь, что я за человек, я не могу иначе.

Госпожа Ван прикусила губу, а затем промолвила:

— Тогда, по крайней мере, отдохни хотя бы один день. Твоя внутренняя травма настолько серьезная, что тебя рвет кровью. Нельзя относиться к такому легкомысленно, неужели ты забыл, как ушел твой старший брат?

С лица Сюэ Чжэнъюна окончательно исчезла даже тень улыбки.

Он посмотрел на опущенные ресницы госпожи Ван, где за мягкой занавесью дрожали капельки слез, и невольно почувствовал горечь в сердце:

— Ты, ты не плачь… — пробормотал он, — я большой везунчик. Ай, ладно, давай тогда я завтра останусь в ордене и никуда не пойду, буду отдыхать целый день, но потом снова уйду. Так пойдет?

У госпожи Ван от слез перехватило дыхание:

— Меня это никак не касается, я же не могу тебя контролировать, так что иди куда хочешь.

— Как же так, а? — Сюэ Чжэнъюн горько улыбнулся. — Ладно, не волнуйся. Ты посмотри на меня — за последний десяток лет я и не такие бури повидал, и ничего со мной не случилось. Доверься мне, все наладится.

На следующий день Сюэ Чжэнъюн и правда не покинул стены школы, однако и без дела не сидел. Пытаясь найти хоть какие-то зацепки и разобраться с тем, что же происходит в мире, он принялся прочесывать библиотеку.

— Уважаемый глава, молодой господин передал вам горячий лекарственный отвар. Его нужно выпить, пока не остыл.

— Поставь, — ответил Сюэ Чжэнъюн.

Так как он был очень занят своими важными изысканиями, у него не было времени, чтобы встать и куда-то пойти. Он усердно трудился вплоть до полудня, и лишь потом из-за напомнившей о себе внутренней травмы вспомнил об уже остывшем лекарстве и медленно выпил его.

На выходе из библиотеки Сюэ Чжэнъюн спросил у охранявшего двери ученика:

— Где моя супруга и Сюэ Мэн?

— Молодой господин только вернулся с подножья горы, а госпожа в храме предков возжигает благовония и просит благословения небес. Желаете, чтобы я их позвал?

Сюэ Чжэнъюн хотел сначала поговорить с ними, а потом немного отдохнуть, но только открыл рот, как почувствовал, что у него кружится голова… Все же начинал сказываться его немалый возраст, ведь, в конце концов, он уже не двадцатилетний парень, который, получив рану, мог восстановиться после хорошего сна.

Сюэ Чжэнъюн больше не мог отрицать свой возраст.

— Забудь, не тревожь их, — превозмогая боль, он натянуто рассмеялся. — Пойду в зал для медитаций, немного помедитирую, если что-то случится, ищите меня там.

— Слушаюсь, уважаемый глава.

Сюэ Чжэнъюн ободряюще похлопал по плечу ученика, имя которого он даже не знал. Большей частью потому, что сейчас он чувствовал некоторый упадок духа, глядя на этого совсем молодого ученика, Сюэ Чжэнъюн невольно тяжело вздохнул про себя: все-таки юность самое прекрасное время жизни.

Что же касается его самого, если бы он мог подарить этим молодым людям больше таких прекрасных лет, и хоть немного продлить время их беззаботной юности, то лучшего он и пожелать бы не мог.

— Пошли, я там переворошил все книги, поэтому потревожу тебя…

Прежде, чем он успел договорить, кто-то из учеников его школы стремительно подбежал к ним. Увидев Сюэ Чжэнъюна, он поспешил преклонить колено и с таким выражением лица, словно над ними всеми нависла смертельная угроза, доложил:

— Уважаемый глава, беда!

От его крика боль под ребрами, что мучала Сюэ Чжэнъюна, лишь усилилась. Ох, и правда давно надо было еще раз сходить к Таньлану, чтобы он осмотрел его и помог с лечением.

Немного побледнев, превозмогая боль, глава Сюэ все же спросил:

— К чему такая спешка, что случилось?

Не на шутку встревоженный ученик взволнованно ответил:

— В Зале Даньсинь собрались все духовные школы Верхнего Царства, включая самый большой и влиятельный орден Гуюэе.

Сердце Сюэ Чжэнъюна тревожно кольнуло. Он уже смутно догадывался о причине, однако все же спросил:

— Зачем они пожаловали?

— Говорят, что за это время поступило много жалоб и случилось слишком много подозрительных происшествий, связанных с Пиком Сышэн. Они говорят, что не могут и дальше оставаться в стороне, хотят допросить уважаемого главу и потребовать у него объяснений, — чем дольше говорил этот ученик, тем больше сбивался и паниковал, а под конец своей речи и вовсе чуть не расплакался. — Уважаемый глава, судя по их настрою, боюсь, они хотят заставить вас распустить нашу школу.

Сюэ Чжэнъюн смертельно побледнел. Сжав зубы, он поднял руку и, нажав на несколько акупунктурных точек на ребрах, заблокировал боль, после чего сказал:

— И правда, не в силах отличить добро от зла, люди заходят слишком далеко.

Повернув голову, он сказал охраняющему библиотеку юноше:

— Пока не говори об этом госпоже, чтобы она не волновалась.

— Слушаюсь!

Отдав это распоряжение, Сюэ Чжэнъюн поднял на ноги стоящего на коленях дрожащего от испуга и совсем потерянного ученика и с невозмутимым выражением лица приказал:

— Следуй за мной в приемный зал.

Глава 282 - Пик Сышэн. Волк-одиночка в безвыходном положении

Собравшиеся в Зале Даньсинь Сюэ Чжэнъюн, старейшины и ученики Пика Сышэн мрачно смотрели на незваных гостей.

А посмотреть было на что: сегодня здесь собрались представители всех крупных духовных школ мира совершенствования почти в полном составе, и даже всегда отличавшийся рассудительностью глава Цзян стоял среди них. Хотя у Цзян Си не было никакого желания нацеливаться на какую-то конкретную школу, но из-за огромной важности этого дела и потому, что в последнее время появилось слишком много улик, указывающих непосредственно на Пик Сышэн, ему, как главе всех духовных школ, все же пришлось возглавить эту толпу и приехать сюда для выяснения всех обстоятельств.

Что касается людей Пика Сышэн, то в последнее время их и так почти каждый день провоцировали на конфликты, отчего в глубине души многие уже кипели от недовольства, а сегодня вдруг еще и обвинили в том, что они «давно вынашивают злые помыслы» и «укрывают преступников», что не могло не раздуть огонь их негодования. Мало того, что весь цвет Верхнего Царства без приглашения нагло ворвался в их дом, так теперь каждое их слово сочилось презрением, а речи больше походили на допрос. Слово за слово, атмосфера в зале становилась все напряженнее, так что пороховой запах назревающего конфликта уже витал в воздухе.

— Этот Сюэ говорит еще раз: Пик Сышэн никогда преднамеренно не выдавал Мо Жаню свитки с запретными техниками. Также мы никогда не потворствовали тому, чтобы он овладел этими техниками, никогда не скрывали изготовленные им шашки Чжэньлун и, конечно, не имели намерения, опираясь на тайные запретные искусства, объединить Верхнее и Нижнее Царства.

Из всех школ Верхнего Царства самая глубокая вражда с Пиком Сышэн была у Палаты Цзяндун и Усадьбы Битань. Ныне из-за того, что в Палате Цзяндун осталась лишь сотня человек, этот орден пребывал в упадке. Хотя выжившие адепты публично отреклись от Хуан Сяоюэ, на деле все обстояло совсем иначе. Эти люди переглянулись, а потом кто-то из них, насмешливо ухмыльнувшись, сказал:

— Глава Сюэ не заслуживает доверия. Хоть вы и заявляете о невиновности Пика Сышэн, однако ныне все собранные улики ведут именно к вашей школе. Чужая душа — потемки[282.1], кто знает, что именно вы там замышляете?

[282.1] 人心隔肚皮 rénxīn gé dùpí «чужое нутро за кожей живота не разглядеть» — обр. в знач.: чужие мысли не прочитать.

— Так и есть.

— Те марионетки Вэйци Чжэньлун, что в наше время подняли кровавую бурю в мире совершенствования, после поимки оказывались так или иначе связаны с Пиком Сышэн. Если это совпадение, то не слишком ли оно притянуто за уши?

Кто-то из Усадьбы Битань выступил вперед:

— Не знаю, известно ли вам, милостивые господа, что Пик Сышэн уже больше двадцати лет занимается уничтожением и изгнанием разного рода нечисти на землях Нижнего Царства, при этом обычно даже не берет за это платы. Они всегда спешат взяться за самую тяжелую работу, не прося ничего взамен. Допустим, пару раз это было сделано по доброте душевной, однако заниматься этим на протяжении более чем двадцати лет, господа, вам не кажется что это даже звучит слишком странно?

— Я и мой брат построили все с нуля. Своими руками мы основали эту школу именно для того, чтобы укрыть от темного ветра и кровавого дождя простых людей Нижнего Царства, — сердито ответил Сюэ Чжэнъюн. — Сердце этого Сюэ верно долгу[282.2], я невиновен.

— Верное сердце[282.2]? – усмехнулся тот же человек, — у Сюэ Чжэнъюна настолько верное сердце, что он обучил племянника, практикующего запретные техники и поднял образцового наставника, убивающего людей, ради освобождения преступника. Теперь, когда доподлинно известно, что два самых страшных демона нашего мира вышли с Пика Сышэн, глава Сюэ имеет совесть говорить про «верное сердце»?

[282.2] 一片丹心 yīpiàndānxīn ипянь даньсинь — преданное сердце, беспредельная преданность, беззаветная преданность. От переводчика: отсылка к 丹心 dānxīn даньсинь (Зал Даньсинь) «преданное/искреннее/киноварное сердце» — преданность; верность; искренность.

— Да ладно, — поддержал его кто-то из толпы, — Глава Сюэ так красиво поет, ха-ха-ха, укрыть простых людей от темного ветра и кровавого дождя? В этом мире дураков нет! Никто не будет двадцать лет заниматься благотворительностью, не прося ничего взамен. За всем этим явно скрыт какой-то коварный замысел!

— Верно, к тому же в последнее время мир наводнило множество марионеток Вэйци Чжэньлун неизвестного происхождения, а их ведь нельзя изготовить за один вечер. Кто знает, может, все эти годы Пик Сышэн под прикрытием светлого пути и благой цели по уничтожению демонов за закрытыми дверями тайно взращивал эти шашки Вэйци Чжэньлун…

Сюэ Мэн тоже находился в главном зале. Все эти дни он и без того был вынужден постоянно сдерживать свой гнев, а услышав последнюю фразу, совсем потерял терпение. Вскочив на ноги, он разрубил своей саблей узкий стол, на котором стояли винные чарки. С грохотом посуда рассыпалась по всему полу.

— Вы еще недостаточно тут наплели?

— …

Сюэ Мэн поднял глаза, в которых плескалась злость и ярость:

— Ладно еще за спиной клеветать и распространять вздорные слухи, но примчаться на Пик Сышэн, чтобы тут хамить и бесчинствовать, вы настолько бесстрашны?!

Выборы главы в переживавшей худшие времена Палате Цзяндун после потери практически всех представителей старшего поколения превратились в фарс, поэтому в итоге должность первого лица этой школы получила молодая красавица лет шестнадцати или семнадцати, у которой, помимо внешней привлекательности, не было никаких других достоинств. Фактически эта наглая девица протиснулась на место главы, опираясь на поддержку нескольких воспылавших к ней любовью старших соучеников.

По причине слишком юного возраста, эта девица не знала обычаев и правил приличия, в жизни своей не сталкивалась с болью и страданиями, и искренне верила, что, подобно влюбленным в нее соученикам, каждый мужчина в этом мире будет сражен ее красотой. Потому, очаровательно улыбнувшись, она сказала:

— Братец Цзымин, не надо быть таким злым.

Сюэ Мэн: — …

— Когда ты злишься, становишься некрасивым.

— Пфф! — кто-то не сдержался и рассмеялся в голос.

Хотя атмосфера в зале была очень напряженной, после ее слов на лицах многих присутствующих появилось выражение полного недоумения. Казалось, что ученики таких больших школ, как Дворец Хохуан и Дворец Тасюэ, смотрят на эту так называемую «главу ордена» как на слабоумную.

Девушка же, еще больше утвердившись в мысли, что все мужчины в этом мире готовы пасть к ее ногам, вытянула тонкую белоснежную шейку, вскинула еще выше свою прекрасную головку и в упоении от самой себя продолжила:

— Разве бывают такие обиды, о которых нельзя спокойно поговорить? Если ваши речи разумны, то главы десяти великих школ мира совершенствования во главе со мной восстановят для вас справедливость.

После такого заявления, даже те главы великих школ, которые до этого хотя бы пытались сохранять серьезный вид, не выдержали.

— Что? — как человек, который по виду своей деятельности хорошо умел считать, хозяин Горной усадьбы Таобао Ма Юнь первым отреагировал на озвученную цифру и растерянно переспросил. — Что? А сколько теперь в мире совершенствования великих школ? Десять?

Глава Дворца Тасюэ Минъюэ Лоу[282.3] с каменным выражением лица сказала:

[282.3] 明月楼 míngyuè lóu минъюэ лоу «жемчужный (яркой/полной луны) терем».

— Она ошиблась. Давайте притворимся, что мы ничего не слышали.

Ма Юнь, как человек доброжелательный и любезный, дважды произнес примирительное «а-а!» и, расплывшись в улыбке, замолчал.

Однако лица настоятеля храма Убэй Сюаньцзина, уважаемых заклинателей из Дворца Хохуан и Храма Шанцин выглядели не лучшим образом. Но даже сложенные вместе выражения лиц всех этих людей и вполовину не могли сравниться с мрачным лицом Цзян Си.

Хотя он ничего не сказал, однако был явно оскорблен этим «во главе со мной» из уст какой-то девчонки. Бесстрастно поглаживая свой перстень главы, Цзян Си тяжелым взглядом уставился на эту наглую девицу.

Та же, наслаждаясь всеобщим вниманием, вдохновенно продолжила:

— Сейчас каждый выскажет свои мысли и предположения, а потом мы вместе их обсудим, что в этом плохого?

Сюэ Мэн вспыхнул так, что искры брызнули во все стороны:

— Если хочешь рассказывать сказки, делай это дома. А в наших землях не выступай, мелкая тупица!

— ?..

Девушка замерла в изумлении, а затем в один миг ее глаза наполнились слезами. Повернув голову, она посмотрела на старших соучеников и дядюшек-наставников из Палаты Цзяндун и, всхлипнув, заныла:

— Он… он такой неразумный, он обругал меня... хнык-хнык… у-у-у… я ведь даже еще ничего такого не сказала, почему он такой злой…

Цзян Си: — …

Минъюэ Лоу: — …

Настоятель Сюаньцзин: — …

Кто-то из толпы тихо прошептал:

— Можно считать это концом Палаты Цзяндун…

— Кто эта девка? Она хуже Хуан Сяоюэ…

Стоявший в этой толпе Мэй Ханьсюэ потер нос и со смехом сказал:

— Разве можно ее сравнивать с Хуан Сяоюэ? Девочка, по крайней мере, выглядит неплохо.

Плач этой дурочки так взволновал одного из ее старших соучеников, больше похожего на изнеженного ученого, чем на воина, что сначала он принялся утирать ей слезы своим платком, а потом повернулся к Сюэ Мэну и холодно сказал:

— Чего и следовало ожидать от ученика недообразцового наставника Чу и младшего брата недообразцового наставника Мо.

В такой момент упоминать при Сюэ Мэне Чу Ваньнина и Мо Жаня было все равно что потрогать чешуйку под шеей дракона. После такого разве мог он сдержаться?

Сюэ Мэн опасно сощурился. Как назло, тот парень все еще не понимал, к чему все идет и, открыв свой рот, с ядовитым сарказмом бросил:

— Ты всего лишь ученик преступника, брат монстра, так с какой стати строишь тут из себя благородного воителя?

Не успели последние слова сорваться с его губ, как свет отразился от лезвия Лунчэна, приставленного к его шее! Все вокруг замерли.

Этот человек и подумать не мог, что Сюэ Мэн зайдет так далеко, но когда за холодным сиянием меча он увидел ледяной взгляд Сюэ Мэна, рассудок почти оставил его. Его и без того бледное лицо стало белее бумаги, и хотя он и замер с открытым ртом, но в итоге так и не осмеливался даже голоса подать.

— Да, я благородный воитель. Разве нельзя мне быть благородным?

Сюэ Мэн слегка коснулся кончиком меча его шеи, но из-за того, что его руки дрожали от гнева, ему с трудом удавалось контролировать свои силы, так что в итоге он все же слегка порезал кожу этого человека и лезвие его сабли вмиг окрасилось кровью.

— А вот ты кто такой? Что ты о себе возомнил, ничтожество? Думаешь, можешь заявиться на Пик Сышэн и хамить мне?

Увидев пылающего яростью Сюэ Мэна, Сюэ Чжэнъюн наоборот слегка поостыл и самым твердым и тяжелым тоном попытался его приземлить:

— Мэн-эр, сядь.

Сюэ Мэн резко обернулся:

— Неужто я должен позволить им говорить все это?!

Сюэ Чжэнъюн: — …

Сюэ Мэн отвел взгляд от отца и свирепо уставился на тех, кто посмел, перешептываясь, глазеть на него. Его грудь тяжело вздымалась и ему пришлось приложить все силы, чтобы поддерживать хоть видимость спокойствия. Дрожащим от возмущения голосом он сказал:

— Действительно, это слишком странно и даже нелепо. Ради чего столько лет на этом «беспринципном» Пике Сышэн все, от ученика до старейшины, ноги стирают, бегая повсюду? Ради славы и выгоды? Ради богатства? Ради запретных техник? — высоко поднятый Лунчэн засверкал словно снег на солнце. — Господа бессмертные, праведные защитники справедливости, выдающиеся герои, главы, – казалось, каждое падающее в толпу слово рассекает маски на лицах собравшихся здесь людей. — Я спрашиваю вас… — глаза Сюэ Мэна покраснели от ярости. — Двадцать лет назад, когда Учан чуть не превратился в город-призрак, где вы все были? Пятнадцать лет назад, когда в Нижнем Царстве случился Небесный Раскол и из десяти жилых домов девять опустели, где вы все были? Три года тому назад, когда вновь раскололись небеса над Цайде, когда нечистые силы вырвались на волю, когда голодающие люди лишились домов, где вы все были?

Его глаза немного увлажнились, но глубокий голос был таким же ледяным и безжалостно непреклонным:

— Сколько раз за эти годы Нижнее Царство молило вас о помощи и милосердии, помогло ли нам это? Какую плату тогда требовала Духовная школа Жуфэн за помощь в избавлении от нечисти? Беженцы из Нижнего Царства недоедали, у них и на хлеб денег не было, так на какие шиши они могли пригласить вас, милосердные господа?

Кто-то из собравшихся в зале людей даже немного устыдился и слегка покраснел, кто-то задумчиво склонил голову, а кто-то просто предпочел вылить всю грязь на головы исчезнувшей Духовной школы Жуфэн:

— Верно, Духовная школа Жуфэн уже тогда показала свое черное нутро, но к нам это не имеет никакого отношения. Моя школа тоже берет деньги за изгнание демонов, но это всего лишь несколько сотен серебряных монет. Молодой господин Сюэ, не надо пытаться одним бамбуковым шестом перевернуть всю лодку.

— О, всего лишь несколько сотен серебряных монет? — Сюэ Мэн вдруг зло рассмеялся. — Господин даос, а кто-то из вас хоть раз посещал отдаленные поселения Сычуани?

— …

— Если вы отправитесь на юг, то наверняка увидите город-призрак Фэнду[282.4], но лучше доберитесь до подножия горы Эмей[282.5] и сами полюбуйтесь на то, как живут там люди, а потом уже возвращайтесь ко мне и рассказывайте про «всего лишь несколько сотен серебряных монет».

[282.4] 酆都 fēngdū — миф. Фэнду (столица загробного мира): по легенде тут находится вход в Ад, сам город почти полностью покрыт гробницами и храмами.

[282.5]峨眉 éméi — Эмэй, Эмэйшань (горы в провинции Сычуань): на этой горе в I веке был построен первый китайский буддистский храм.

Настоятель Сюаньцзин вздохнул:

— Молодой господин Сюэ, этот старый монах понимает вашу боль, — сделав паузу, он попытался поменять тему. — Однако, несмотря ни на что, именно с Пика Сышэн вышел ученик, практиковавший запретную технику. Кроме того, это ваш старейшина вынашивал коварный замысел использовать свою силу и влияние, чтобы выгородить преступника, препятствовал Цитадели Тяньинь во время казни и во время побега убил одиннадцать ее адептов. Во всех этих преступлениях так или иначе замешан Пик Сышэн.

Гнев Сюэ Мэна нарастал. Казалось, над его головой сгустились тучи, готовые разразиться громом и молниями:

— Настоятель, вы же сами видели, как жестока и безжалостна Цитадель Тяньинь. Они хотели забрать жизни моего наставника и Мо Жаня! Если бы мой учитель не поступил так, тогда ему нужно было сидеть тут и ждать смерти?!

Из-за своего необузданного темперамента он необдуманно выпалил эти слова, и тут же кто-то из зевак ухватился за этот его глупый промах.

— Что? Послушать молодого господина Сюэ, так выходит, что он считает, будто Чу Ваньнин и Мо Жань поступили правильно?

— Разве может быть какое-то оправдание убийства множества людей? Правильно говорят, если погнута верхняя балка, то и нижние пойдут по наклонной[282.6].

[282.6] 上梁不正下梁歪 shàngliáng bùzhèng xiàliáng wāi «когда верхняя балка согнута, нижние тоже искривляются» — обр. в знач.: каков начальник, таковы и подчиненные; коррупция начинается сверху.

— Такое представление о добре и зле может вызвать лишь презрение и негодование. Похоже, этот Пик Сышэн и в самом деле нельзя оставлять в этом мире.

Когда Сюэ Чжэнъюн услышал эти слова, от гнева кровь забурлила в его жилах, что сразу же сказалось на его ране. Мысленно собрав волю в кулак, он стоически вытерпел приступ боли, после чего с самым мрачным выражением лица уставился на говоривших:

— Почтенные даосы, должно быть, шутят.

— Они не шутят.

Прищурившись, Сюэ Чжэнъюн медленно повернул голову и окинул взглядом толпу, выискивая того, кто это сказал:

— Цзян Си…

С самого начала и до этого момента Цзян Си не произнес ни одного плохого слова, но и помочь им тоже не пытался. Одетый в светло-зеленое одеяние, украшенное вышитыми серебряной нитью цветами поллии, с совершенно нечитаемым выражением на лице он уже давно молча стоял посреди зала.

Цзян Си в самом деле совсем не стремился лезть в эту мутную воду, однако если бы сейчас он не вмешался, из-за общего накала ситуация могла окончательно выйти из-под контроля. Поэтому он неохотно поднял взгляд и сказал:

— Согласно одному из общих законов мира совершенствования, если ученик постигал запретную технику, вне зависимости от того, надоумила ли его это сделать школа или нет, должно считать, что его учитель не справился со своими обязанностями и надзор за ним был ненадлежащим.

Лицо Сюэ Чжэнъюна помертвело.

— Чтобы в будущем предотвратить беды, — продолжал Цзян Си, — после обнаружения подобного такая школа должна немедленно распустить учеников и закрыться. Глава Сюэ не может не понимать, о каком законе я говорю.

Действительно, Сюэ Чжэнъюну было сложно сделать вид, что он не понимает. Однако, несмотря на то, что такой закон и правда когда-то был принят миром совершенствования, уже несколько сотен лет он ни разу не применялся на практике.

Сколько учеников в каждой школе? Как можно точно знать, чем занят каждый из них? Оглядываясь назад, будь то Духовная школа Жуфэн, Гуюэе или даже Храм Убэй или Храм Шанцин — в какой из этих духовных школ не было пары-тройки человек, пытавшихся практиковать запретные техники? Взять того же Хуайцзуя, который еще при жизни прославился тем, что смог постичь запретную технику Возрождения. И что, кто-то из-за этого пошел осаждать Храм Убэй и требовать от настоятеля закрыть храм?

Откровенно говоря, этот закон был принят скорее как превентивная мера сдерживания, но по-настоящему никогда не применялся, и только сегодня, опасаясь, что Пик Сышэн затаил коварные планы, все эти люди решили, используя эту писанину[282.7], скопом навалиться на и без того накренившуюся стену,[282.8] вынудив их школу пасть.

[282.7] 一纸空文 yī zhǐ kōng wén «полон лист пустых значков» — обр. в знач.: бессодержательная писанина, пустые слова.

[282.8] 墙倒众人推 qiáng dǎo zhòngrén tuī «когда стена валится, ее подталкивают все» — обр. в знач.: навалиться на слабого, добить лежачего.

Сюэ Чжэнъюн ничего не ответил, лишь с мрачным видом уставился на Цзян Си, напоминая загнанного и окруженного со всех сторон волка-одиночку.

После долгого молчания он все же обратился к Цзян Си:

— А ты сам-то не думаешь, что это слишком абсурдно[282.9]?

— Я думаю, что это абсурдно[282.9], — ответил Цзян Си, — но если таков закон, я не могу как-то выделять вашу школу.

[282.9] 荒唐 huāngtang хуантан «заросшая сорняками дорожка» — преувеличено, абсурдно; лживо; несерьезно, недостойно.

— Закон… — Сюэ Чжэнъюн вдруг рассмеялся. Костяшки его пальцев ласково потерли вырезанную на ручке его трона звериную морду. Закрыв глаза, он тяжело вздохнул. — Двадцать лет. Ничего не изменилось, законы Верхнего Царства все так же толкуют по всей строгости, если нужно по всей строгости, и со снисхождением, если нужно проявить снисхождение.

Похоже, по этому поводу в душе Цзян Си тоже были некоторые противоречия, поэтому он поджал губы и больше ничего не сказал. Впрочем, этого и не требовалось, потому как главы других школ тут же выступили вперед и заголосили наперебой:

— Глава Сюэ, пожалуйста, следуйте закону и распустите сейчас же Пик Сышэн.

— За преступлением следует наказание, глава Сюэ должен это понимать.

— Все должно быть сделано в соответствии с законом. После всех проблем, что вы учинили, неужто посмеете говорить о своей невиновности?

Посреди этого гомона кто-то из них повернулся к Цзян Си и сказал:

— Глава Цзян, до того, как мы отправились сюда, нами были получены жалобы из разных городов, так что на этот раз Пик Сышэн не сможет отрицать свою вину. Вы, как глава всех школ, так или иначе, должны высказать свою позицию.

Цзян Си: — …

В один миг все взгляды сошлись на нем. Цзян Си нахмурился и после продолжительной паузы медленно начал свою речь:

— Действительно, в отношении вашей школы возникло очень много сомнительных моментов и подозрений. В текущее неспокойное время мы не можем допустить оплошность и пустить это дело на самотек. Глава Сюэ, в соответствии с законом Пик Сышэн должен быть распущен. Если в будущем будут предоставлены неопровержимые доказательства вашей невиновности, вы сможете снова…

Его прервала яростная брань:

— Цзян Си, хватит глумиться над людьми!

— Молодой господин Сюэ, — Цзян Си по натуре своей имел весьма буйный темперамент. Он не привык считаться с чьим-то мнением и практически всегда поступал по-своему. Из-за того, что ему теперь приходилось наступить на горло собственным принципам и заниматься отстаиванием этого дурацкого закона, у него и без того было отвратительное настроение, а теперь еще и этот мальчишка не только неуважительно назвал его просто по имени, так еще посмел сказать, что это он «глумится над людьми». После такого его настроение упало ниже самой низкой отметки, так что от злости на виске запульсировала вена. Прищурившись, он сказал:

— Не первый раз я тебе это говорю: когда говорят старшие, младшие должны уметь вовремя заткнуться. Тебе чуть больше двадцати, однако по части общения с людьми пожертвовавший собой молодой господин Наньгун Сы на голову выше тебя.

Услышав его язвительные слова, Сюэ Мэн еще больше разъярился. Оттолкнув ногой стоящего перед ним даоса, он подскочил к Цзян Си и, схватив его за отвороты одежды, свирепо прижал к поддерживающей крышу деревянной колонне.

Кровь прилила к его сердцу, глаза стали похожи на лезвия ножей. Кипя от ненависти и досады, он закричал:

— Цзян Си! Смеешь сравнивать меня с Наньгун Сы? Тогда почему бы тебя самого не сравнить с Наньгун Лю?

Лицо оскорбленного до глубины души Цзян Си с каждой секундой становилось все холоднее:

— Принимая во внимание твою молодость, для начала ограничусь лишь предупреждением. Отпусти.

Сюэ Мэн полностью проигнорировал его слова. К этому моменту он уже практически потерял способность мыслить здраво, поэтому, сцепив зубы, процедил:

— А по-моему, ты даже менее достоин должности главы, чем Наньгун Лю! Для тебя день и ночь поменялись местами, ты уже не видишь разницы между хорошим и плохим! Ты… ты…

Люди в ужасе замерли. Даже ученики Гуюэе среагировали не сразу, ведь они и представить себе не могли, что кто-то вот так бесцеремонно может нагрубить их уважаемому главе.

Глядя в холодные как лед глаза Цзян Си, Сюэ Мэн процедил:

— Цзян Си, ты скотина.

Это был уже явный перебор. Зал Даньсинь взорвался, словно облитая водой раскаленная сковорода.

— Сюэ Мэн! Наглец! Юнец, как смеешь ты так разговаривать со старшим!

— Какой же это Любимец Небес? Его в брюхе собаки воспитывали, не иначе!

Цзян Си чуть вздернул подбородок, в этот момент в глазах его вспыхнул мрачный свет. Какое-то время он не сводил глаз с Сюэ Мэна, затем медленно поднял руку и, схватив его за запястье, одним легким усилием…

Щелк.

Хрустнула вывихнутая рука.

— У!

— Мэн-эр!

Цзян Си холодно отбросил Сюэ Мэна в сторону, словно какой-то мусор, после чего, тщательно разгладив все складочки на своем одеянии, вновь соизволил открыть рот. Однако обратился он не к Сюэ Мэну, а к его отцу:

— Сюэ Чжэнъюн, тут даже добавить нечего, отлично ты воспитал своего сына.

Поддерживая вывихнутую руку, Сюэ Мэн с гневным рыком бросился вперед, но на этот раз люди Гуюэе, дружно обнажив мечи, встали у него на пути.

Терпение Цзян Си, наконец, иссякло. Вскинув брови, он с пылом скомандовал:

— Распустить эту школу!

— Разогнать их!

— Пик Сышэн должен быть распущен!

Толпа всколыхнулась. Ничто не может так сплотить людей, как страх перед общим врагом. И пусть сейчас разные рты выкрикивали разные слова, все их речи имели одно и то же значение…

Сегодня Пик Сышэн должен быть распущен. Нельзя оставлять этот притон нечисти.

Глава 283 - Пик Сышэн. Пламя войны наконец-то вспыхнуло

[283.1] 烽火fēnghuǒ — сигнальный костер, огонь сторожевого маяка; обр. в знач.: военный конфликт.

Обстановка в Зале Даньсинь накалилась до предела, не хватало только искры, чтобы пламя вражды взметнулось до небес. Люди Пика Сышэн стояли напротив адептов школ Верхнего Царства и никто не собирался уступать.

Тетива была уже так сильно натянута, что дерни чуть сильнее и либо она оборвется, либо полетит стрела.

В этот напряженный момент кто-то из толпы вышел вперед. Это оказалась глава Дворца Тасюэ Минъюэ Лоу.

Ее мелодичный нежный голос нарушил эту напряженную мертвую тишину:

— Милостивые государи, прошу, подождите немного. Текст закона мертв, а люди живые. Поставьте себя на их место. Подумайте, сейчас ведь нет никаких веских доказательств, что на Пике Сышэн создавались эти камни для марионеток Вэйци Чжэньлун, поэтому пытаться уничтожить эту школу из-за недоказанных обвинений будет несколько чересчур. Думаю, следует пока изъять у Пика Сышэн имеющиеся у них свитки с описанием запретных техник и принять окончательное решение только после тщательного расследования. Настоятель Сюаньцзин покачал головой:

— Глава Дворца Мин и глава Сюэ имеют давние и очень глубокие личные отношения, так что неизбежно, что в этом вопросе ваше суждение несколько предвзято. Пик Сышэн уже нарушил непреложный закон мира совершенствования, так зачем нам еще раз тщательно разбираться в этом деле?

— Настоятель, ваши слова все же содержат долю лукавства, ведь этот закон так или иначе нарушали практически все духовные школы, — хотя голос Минъюэ Лоу был тихим и нежным, но за ним скрывалась железная твердость и решимость. — Должна ли я напомнить о великом мастере Хуайцзуе из вашего Храма, — мягко сказала она.

— Ты!.. — лицо Сюаньцзина потемнело. Раздраженно тряхнув рукавами, он все же смог взять себя в руки и, вернув лицу достойное выражение, сложил руки в молитвенном жесте. — Разве можно ставить в один ряд искусство спасения людей и технику Вэйци Чжэньлун?

— Разве техника Возрождения не считается одной из трех запретных техник, попадающих под Великий Запрет? — этот вопрос задал Сюэ Чжэнъюн. К этому времени стоявшие рядом люди уже заметили, что с ним творится что-то неладное. Дыхание этого обычно исполненного достоинства мужчины сбилось, а губы побледнели до мертвенной белизны.

— Естественно считается, — ответил Сюаньцзин.

Сюэ Чжэнъюн закрыл глаза, сделал глубокий вдох, после чего снова в упор посмотрел на настоятеля Сюаньцзина и хрипло сказал:

— В таком случае, настоятель считает, что следует исключить технику Возрождения из Великих Запретов, потому что она может спасать людей?

Сюаньцзин замялся, не зная, как на это возразить, и в итоге, не найдя правильных слов, сухо ответил:

— Это не одно и то же.

Один из стоявших напротив него учеников Пика Сышэн тут же вспыхнул от гнева и, выступив вперед, потребовал объяснений:

— Почему это не одно и то же? Множество людей в Верхнем Царстве практикуют запретные техники, просто они не преуспели в этом. Если согласно этому закону моя школа будет так сурово наказана, разве не должны быть закрыты и все ваши школы? Старейшина Таньлан мрачно добавил:

— В Храме Убэй — Хуайцзуй, в Гуюэе — Хуа Биньань, так почему же говорят только про Пик Сышэн? Если уж глава Цзян, следуя закону, собирается закрыть Пик Сышэн, то не лучше ли для начала подать личный пример и объявить о роспуске Гуюэе.

Неожиданно все повернулось так, что после одного каверзного вопроса все духовные школы оказались фактически приперты к стенке, поэтому даже те, кто только что громко выступал и требовал справедливости, вдруг притихли, не желая неосторожным высказыванием привести беду на свой порог.

Сюэ Чжэнъюн опустил ресницы, потом несколько раз кашлянул в кулак, незаметно прикрыв рукавом следы крови, оставшиеся после этого на его руке, и, натянуто рассмеявшись, произнес:

— Раз уж в каждой школе творятся подобные дела, а утверждение о том, что на Пике Сышэн изготавливают шашки Вэйци Чжэньлун с целью подрыва устоявшегося порядка в мире совершенствования, оказалось недоказуемой пустой болтовней, простите уж этого грубияна Сюэ, но, милостивые господа, я попрошу вас сейчас же удалиться.

— Это…

Все эти люди пришли сюда полные гнева и убийственных намерений, абсолютно уверенные в том, что легко смогут разогнать эту разношерстную школу. Никто из них и подумать не мог, что затеянная ими свара поставит их в столь неловкое положение, так что какое-то время многие лица выглядели весьма неприглядно.

Цзян Си, который с самого начала не имел намерения распускать Пик Сышэн, сейчас оказался в той ситуации, когда он уже оседлал тигра и слезть сейчас было весьма затруднительно для его авторитета. Увидев, что толпа безмолвствует, он прикрыл глаза и просто сказал:

— Мы уходим.

Услышав эту фразу, Сюэ Чжэнъюн почувствовал себя так, словно с его души свалился тяжелый камень. Облегченно выдохнув, он чуть расслабил напряженную спину, однако тут же почувствовал жгучую боль под ребрами. Опустив взгляд, он увидел, что на темно-синей ткани его одежды в районе пояса расплывается пятно крови. Ранение, полученное им вчера, в самом деле оказалось слишком тяжелым. Когда все закончится, ему нужно будет попросить старейшину Таньлана внимательно осмотреть…

Не успел он закончить эту мысль, как в зал с мечами наперевес ворвались люди из Цитадели Тяньинь. На их холодных лицах застыло грозное выражение:

— Сюэ Чжэнъюн, есть ли у тебя совесть? — прямо с порога громко огласил один из них. — Как ты можешь утверждать, что на Пике Сышэн никогда не практиковали изготовление шашек Вэйци Чжэньлун?!

Никто не ожидал людей из Цитадели Тяньинь, поэтому потрясенные люди один за другим начали поворачивать головы. Присмотревшись, они увидели, что за спинами адептов Цитадели Тяньинь стоит пара десятков бедно одетых простолюдинов. Кроме того, среди них оказалось несколько знакомых лиц, в которых кто-то опознал старост мелких поселений, разбросанных по Сычуани.

— Что случилось?..

Старший ученик из Цитадели Тяньинь мрачно ответил:

— Разве тут не требовали доказательства? Тех, что я привел с собой, будет достаточно?

Кто-то из затерявшихся в толпе младших учеников громко поддержал его:

— Пик Сышэн прогнил до основания, а у его главы волчье сердце! За эти годы они накрыли своей сетью все земли Сычуани, вынуждая простой народ жертвовать своих непорочных детей для изготовления шашек Вэйци Чжэньлун… Это все свидетели их преступлений. Что еще тут выяснять?!

Сюэ Чжэнъюн тут же вскочил на ноги, в глазах его сверкнуло яростное пламя, кровь поднялась к горлу:

— Какая чушь!

— Чушь или нет, решать не вам и не мне. Сам у них спроси.

Эти несколько десятков крестьян были похожи на стайку напуганных уток[283.2], которые боязливо сбились в кучку и, съежившись, смотрели в пол, не осмеливаясь и рта раскрыть.

[283.2] 鸭 yā — утка (домашняя); селезень; сленг: мужчина, оказывающий сексуальные услуги за деньги; бран.: негодяй, подонок, мерзавец, отброс.

Остроглазый Сюэ Мэн тут же выхватил из этой кучки знакомое лицо и ошеломленно спросил:

— Староста Лю? Деревенский староста по фамилии Лю вздрогнул, и, покосившись на него, тут же отвел взгляд, напоминая скользкую рыбу, пытающуюся скрыться в мутной воде.

— Зачем ты пришел? — Сюэ Мэн до сих пор не мог прийти в себя и не сразу понял, что к чему. Его простодушный вопрос в такой момент был настолько наивным, что прозвучал даже немного жалко.

— Мы… — староста Лю тяжело сглотнул. Он уставился на пол, его худые пальцы теребили полы одежды, а ноги тряслись.

Человек Цитадели Тяньинь сурово напомнил:

— Говори правду. Если солжешь, всегда придерживающаяся принципов справедливости Цитадель Тяньинь тебе этого не спустит.

Староста Лю вздрогнул, вдруг бухнулся на колени и, ударившись лбом о землю, отвесил земной поклон:

— Я… мы… я скажу! Все эти годы Пик Сышэн скрывал зло под личиной защитников праведного пути и борцов с нечистью. Они говорят, что не брали с нас ни медяка, а на самом деле вынуждали наши деревни отдавать им невинных мальчиков и девочек…

Сюэ Чжэнъюн пришел в ярость и, стукнув по столу, крикнул:

— Вздор!

Однако голос человека из Цитадели Тяньинь был громче, чем голос Сюэ Чжэнъюна:

— Продолжай. Для чего они хотели получить этих невинных детей?

— Я… я не знаю, — на лбу старосты проступили капли пота, он тяжело сглотнул и его ссутуленные плечи затряслись. — Говорили, что их забрали на гору, чтобы практиковаться в совершенствовании, но после их больше никто не видел. Малыш Хуцзы, малыш Шитоу… эти дети так больше и не вернулись.

Повернувшись к ученикам Пика Сышэн, человек из Цитадели Тяньинь спросил:

— Есть ли среди вас дети, упомянутые старостой?

— …

Естественно, их не было.

От подобного несправедливого обвинения кровь Сюэ Мэна вскипела. Малыш Хуцзы, малыш Шитоу… когда во время обрушившегося на ту маленькую деревушку бедствия он пришел им на помощь, эти дети уже были похоронены в брюхе демона. — Лжешь! — грудь Сюэ Мэна обожгло пламя ярости, в горле стоял мерзкий сладковатый привкус подступившей крови. — После того, как отплатил за добро черной неблагодарностью, твоя совесть позволит тебе жить спокойно?!

Выражение лица старосты Лю стало еще более подавленным, слезы ручьем текли из его глаз. Непонятно, как Цитадель Тяньинь вынудила его пойти на это, но он продолжил упрямо твердить:

— Пик Сышэн — злая школа... На людях они делают одно… а за спиной другое… Нет числа чудовищным злодеяниям и ужасным вещам, что они творили на землях Сычуани…

Громко рыдая и обливаясь слезами, он все же не осмеливался ни на кого смотреть и, не поднимая головы от земли, провыл:

— Пик Сышэн запугал все Нижнее Царство!

Толпа возмущенно загалдела.

В обычной ситуации речам этих простолюдинов не поверил бы ни один уважающий себя заклинатель, но большинство из них пришло сюда именно для того, чтобы настоять на роспуске Пика Сышэн. Для себя они давно уже вынесли решение по этому делу, поэтому, получив необходимое свидетельство очевидца, тут же безоговорочно приняли его на веру и яростно обрушились на «виновного».

— А я сразу сказал, что никто не будет делать что-то хорошее просто так!

— Сюэ Чжэнъюн, что еще ты можешь сказать в свое оправдание?

Сюэ Чжэнъюн и Сюэ Мэн, все ученики и старейшины Пика Сышэн ошеломленно замерли.

До этого момента, даже когда множество школ Верхнего Царства единым фронтом выступили против них, они могли злиться, размахивать руками и кричать о несправедливых обвинениях, но теперь против них неожиданно оказались несколько старост деревень Нижнего Царства и несколько десятков простолюдинов… Это были те самые люди, которые когда-то приносили куриные яйца и пшеничную муку, со слезами на глазах благодаря бессмертных господ за помощь и спасение их жизни. Те самые люди, которые говорили, что им очень стыдно, что они не могут отблагодарить своих благодетелей. Хотя это были даже не люди, а несколько десятков горных волков. Своими руками они бесстыдно вонзили нож в беззаветно преданное сердце.

Боль и холод, сковавшие сердца людей с Пика Сышэн, были беспредельны. Тела заледенели, словно они окунулись в ледяную полынью.

Между тем, эти «свидетели» по одному выходили вперед: первый еще стыдился, второй уже лишь едва заметно дрожал, третий уже мог смотреть людям в глаза, четвертый говорил, расправив плечи и не стесняясь, а пятый начал приукрашать свою ложь... Люди похожи на стаю диких гусей: впереди летит вожак, а за ним покорно следует вся стая.

Как говорится, голос толпы — страшная сила, а ложь, повторенная трижды, становится правдой. Слово за слово, эти люди говорили все более воодушевленно, так что в итоге и сами поверили в правдивость собственных слов.

Слушая их, Сюэ Мэн чувствовал, как кровь стынет в жилах и от холодной ярости сводит челюсть.

Когда-то он полагал, что у каждого человека есть хребет, который не переломить. Однако он и подумать не мог, что в мире есть такие лизоблюды, что ради сохранения своей собачьей жизни могут и навоз глотать.

— Да… именно, какие-то шашки… — дошла очередь до деревенской свахи, которая тоже пришла дать свои «показания». — Они вынуждали отдавать им наших деток в уплату за уничтожение нечисти. Этот Пик Сышэн не брал ни денег, ни драгоценностей, им нужны были лишь маленькие дети. В Нижнем Царстве всем известно это их правило.

Нахмурившись, Цзян Си спросил:

— Понятно, но почему же вы тогда к ним обращались?

Утерев слезы нежно-розовым платочком, сваха ответила:

— Ничего не поделаешь, мы же все очень бедные и не можем позволить себе оплатить работу заклинателя из Верхнего Царства, так что нам только и оставалось, что посылать им наших малышей… Хотя говорили, что их отправляют на Пик Сышэн для совершенствования, в глубине души все мы знали, у-у-у… что, провожая туда этих несчастных деточек, уже не увидим их живыми.

После этих слов, она закрыла лицо руками и, причитая, забилась в истерике.

Был среди свидетелей и бедный ученый, занимающийся переписыванием книг:

— Все так, люди Пика Сышэн не брали деньги, мы же, опасаясь за свои жизни, боялись открыто протестовать. К счастью, Небеса имеют глаза и погрязшие во зле сами обрекают себя на погибель. Наконец с этих оборотней с Пика Сышэн сползла личина, так что их лисий хвост теперь у всех на виду. Господа даосы, вы уж, пожалуйста, примите на себя ответственность за просвещение и улучшение жизни простого народа, живущего в пределах Нижнего Царства! Кто-то из Палаты Цзяндун тут же выступил вперед:

— Не беспокойтесь, заклинатели Верхнего Царства известны своей праведностью и честностью. Все присутствующие здесь главы и представители благородных семей — люди порядочные и уважаемые, все наши школы имеют столетнюю историю, так что мы можем судить об этом деле беспристрастно и по справедливости.

Растроганные до слез такой поддержкой селяне один за другим начали выходить вперед, чтобы поплакаться и рассказать о злых деяниях Пика Сышэн.

Все эти люди прекрасно понимали, что с того момента, как они согласились лжесвидетельствовать, обратной дороги для них нет, ведь если сегодня не удастся покончить с Пиком Сышэн, рано или поздно с ними сведут счеты.

Казалось, в этот момент в зале не осталось ни одного живого человека, только лишь единый в десятках лиц злой дух, который блуждал по залу, круша все на своем пути. Разинув свою ненасытную пасть[283.3], он вгрызался в старые и изрядно обветшалые деревянные колонны, бил самую простую посуду и срывал карнизы… и, в конце концов, разбил вдребезги давно не ремонтированную из-за нехватки средств табличку «Зал Даньсинь», что висела над дверями.

[283.3] 血盆大口 xuè pén dà kǒu «пасть размером с таз для крови» — обр. в знач.: ненасытная утроба, прорва.

Свежая кровь пролилась на землю.

Содрогнувшись, Сюэ Мэн закрыл глаза. Слезы катились из-под его смеженых век, когда он хрипло спросил:

— Вы… как не стыдно такое говорить?

Обещала ли им за это Цитадель Тяньинь почет и процветание?

Или все же угрожали их жизни…

Как не стыдно такое говорить? Как же можно такое публично заявлять…

А алая пасть свахи снова и снова открывалась и закрывалась, и обрывки исторгаемой ей лжи, подобно змеиному яду, проникали в уши Сюэ Мэна…

— Пик Сышэн тайно изготавливал шашки Вэйци Чжэньлун… считал, что человеческая жизнь ничтожнее былинки… похищал маленьких детей…

Каждое слово превращалось в самый жуткий кошмар. — Они запугивали и притесняли все Нижнее Царство.

— Эти праведники на самом деле звери в человеческом обличии!

— А самые мерзкие в этой шайке Чу Ваньнин и Мо Жань. Столько невинных людей пострадало, чтобы они могли создавать свои марионетки Вэйци…

Руки дрожали, ненависть проникла до костей. Здравомыслие было порвано в клочья.

— Ты… что ты сейчас сказала?! Как можно такое говорить?!

Просочившись по проложенным «муравьями» ходам, гнев разрушил последнюю плотину в его сердце. Сюэ Мэн со щелчком стремительно вправил вывихнутый локоть, и в ярости выхватил из ножен свою саблю. Лунчэн взревел, словно разъяренный тигр, и прежде чем кто-то успел среагировать, его лезвие окрасилось свежей кровью.

Сваха, которая в этот момент самозабвенно рассказывала только что придуманную байку «как ученики Пика Сышэн изнасиловали девочку», ошеломленно замерла. Опустив голову, она посмотрела на свою грудь, после чего выплюнула полный рот крови и, не успев больше ничего сказать, с глухим звуком плюхнулась на пол.

Мертвая тишина.

Как ни странно, но стоявшие рядом с ней в толпе люди Цитадели Тяньинь даже не шелохнулись, чтобы блокировать удар… От неожиданности? Или они с самого начала не собирались вмешиваться? Не зная ответа на этот вопрос, никто особо не хотел об этом задумываться.

Взгляды всех людей были прикованы к Сюэ Мэну. Стекая по лезвию Лунчэна, капли крови, словно бусины, падали на пол. Одна, две… постепенно они собрались в большой алый омут.

Омут, в который неотвратимо падал Птенец Феникса.

— А-а! — вдруг кто-то сорвался на звонкий визг, прозвучавший, словно первый удар погребального колокола. — Убили! Человека убили…

— Сюэ Мэн зверски убил свидетеля! Сюэ Мэн обезумел!

Все в зале вдруг пришло в движение. Неважно, кто нанес первый удар, но в одно мгновение долго сдерживаемое пламя гнева вырвалось наружу и взвилось до небес. Натянутая тетива, наконец, лопнула, и люди Пика Сышэн сошлись в битве с заклинателями Верхнего Царства… Личная неприязнь и вражда, страх, уничтожение тех, кто мыслит иначе. В этой битве сошлось слишком много личных интересов и эгоистичных желаний, так что за считанные минуты ситуация полностью вышла из-под контроля.

Посреди сверкания металла и звона мечей, преодолевая невыносимую боль от открывшейся раны, Сюэ Чжэнъюн взревел:

— Хватит сражаться! Вы все, опустите оружие!

Но даже если люди с Пика Сышэн были готовы послушаться его, то те, что пришли из Верхнего Царства, и не думали опускать оружие, поэтому эту битву невозможно было остановить. Сердце Сюэ Мэна с оглушительным треском разбилось вдребезги, а его осколки попали ему в глаза, так что они вмиг покраснели и наполнились слезами. Захлебываясь рыданиями, он вцепился в свою саблю, продолжая остервенело рубить эту нечисть.

Вероятно только сейчас Птенец Феникса по-настоящему понял, что в детстве чувствовал Мо Жань в тот момент, когда вырезал всех обитателей Терема Цзуйюй. Это было отчаяние, омерзение, взрыв эмоций, а еще отвращение и ненависть к самому себе. Ничего больше не имело значения, пламя гнева сжигало его сердце, и только кровь могла погасить этот пожар.

Вдруг кто-то блокировал атаку его сабли. Сияющий глубоким голубым светом меч этого человека в какой-то момент показался ему знакомым, но Сюэ Мэн сейчас был просто не в состоянии о чем-то думать, поэтому просто заорал на безобразного человека из Дворца Тасюэ:

— Проваливай! Не пытайся меня остановить!

— Прекрати, ты и правда навлечешь на себя беду, если не угомонишься. Успокойся.

Этот ласкающий слух мелодичный голос звучал слишком уж знакомо.

Кто это был?

Сюэ Мэн не мог вспомнить, да и не хотел думать об этом сейчас.

Страдания и ненависть надломили его душу. У каждого есть свой предел терпения, перейдя который, даже божество становится злым духом, а святой превращается в демона.

Мгновение — сердцем милосердный Будда, мгновение — одержимый ненавистью злой дух. Его зрачки раскалились докрасна, в них были лишь негодование и бесконечная ненависть. Та ненависть, что вспыхнула в нем еще в Цитадели Тяньинь, наконец, вырвалась из его сердца затмевающим небеса и застилающим землю огненным смерчем и в одно мгновение поглотила его целиком.

— Прочь!

Лунчэн и голубой меч вновь со звоном сошлись в поединке, однако, удивительное дело, уродливый незнакомец ничуть не уступал ему, сражаясь с ним на равных. На протяжении всего поединка этот человек не сводил с Сюэ Мэна своих странных сине-зеленых глаз:

— Если не успокоишься, доставишь Пику Сышэн еще больше проблем.

— Косорукое ничтожество, ты вообще кто такой?! Чего ты лезешь не в свое дело?!

Чем больше ударов он наносил, тем больше свирепел, но неизвестный мечник на удивление легко и непринужденно отражал все его удары.

Да еще эти изумрудные глаза, которые прямо смотрели в черные, были уж слишком знакомы.

Да кто это…

— Цзымин, прекрати драться.

Знакомый мелодичный голос вновь достиг его ушей. Ровный и спокойный, он был почти лишен эмоций, но все же в нем можно было расслышать едва заметное беспокойство и жалость.

В охваченном огнем безумия разуме Сюэ Мэна на мгновение прояснилось. Его яростная атака чуть замедлилась, хотя грудь все еще бурно вздымалась.

К этому времени его лицо было в крови, а узел волос растрепался. Свирепо уставившись на уродливого незнакомца, он зло процедил:

— Ты…

Не успев договорить, он почувствовал порыв ветра за спиной.

Сюэ Мэн тут же повернулся к новой опасности, но было уже поздно. Прежде, чем он успел поднять Лунчэн, его рука была располосована от плеча до кисти, да так глубоко, что показалась кость!

— Мэн-эр!

Увидев, что его любимый сын ранен, Сюэ Чжэнъюн со всех ног бросился к нему на помощь.

В тот же миг более десятка приближенных к Му Яньли лучших бойцов Цитадели Тяньинь переглянулись и все вместе бросились добивать Сюэ Мэна.

Мощь каждого из этих людей не уступала силе старейшины Пика Сышэн, а теперь, объединившись, они набросились на раненого Сюэ Мэна, намереваясь во чтобы то ни стало забрать жизнь у этого Птенца Феникса. — Мэн-эр... Мэн-эр!

Однако расстояние было слишком велико, чтобы Сюэ Чжэнъюн мог быстро пробиться к нему, к тому же его тут же окружило множество других бойцов, отчего он оказался в ловушке. Сюэ Чжэнъюн так стремился защитить своего сына, что, отбросив осторожность, попытался прорваться любой ценой и в итоге получил новые раны. Свежая кровь пропитала его одежды.

Стиснув зубы, Сюэ Мэн взмахнул мечом, блокируя одним ударом мечи сразу двух нападавших, но его раненая рука истекала кровью и уже начала дрожать.

Вдруг перед ним вспыхнул красный свет…

— Берегись!

В мгновение ока тот самый мужчина с зелеными глазами, с которым они совсем недавно сражались, отразил направленный на него смертельный удар.

Человек из Цитадели Тяньинь прищурился, взглянув на него повнимательнее:

— Во Дворце Тасюэ предатель? Хочешь принять сторону Пика Сышэн?

Зеленоглазый мужчина не ответил. Его взгляд был таким же ледяным, как его сияющий словно иней меч. Повернув свое бледное лицо к Сюэ Мэну, он свирепо взглянул на него:

— Иди к дяде. Быстро.

— Ты… — Сюэ Мэн схватился за руку, пытаясь зажать свою рану, но это было невозможно: плоть разошлась так, что оголилась кость, вся рука была влажной от горячей крови.

Его губы дрогнули, словно он собирался что-то сказать, но в итоге все-таки промолчал и обратил взгляд в сторону Сюэ Чжэнъюна.

Одного этого взгляда хватило, чтобы кровь отхлынула от лица Сюэ Мэна.

С трудом сдержав вопль ужаса, не обращая внимания на опасность, спотыкаясь и пошатываясь, он бросился к Сюэ Чжэнъюну с криком:

— Отец!

Сюэ Чжэнъюн дрогнул, его глаза опасно сузились. Он резко вскинул руку, чтобы с помощью стального наруча блокировать атаку нападавшего со спины человека, тут же контратаковать и одним броском повалить его на землю. Увидев это, Сюэ Мэн сначала облегченно перевел дух, после чего еще отчаяннее начал пробиваться к отцу. Разрываясь между счастьем и страданием, он схватил Сюэ Чжэнъюна за руку:

— Как хорошо, папа, что с тобой все хорошо… ты цел…

В последней схватке Сюэ Чжэнъюн еще сильнее растревожил свою рану. Кровавое пятно на поясе стало еще больше, но из-за того, что он был одет в темные одежды, Сюэ Мэн ничего не заметил и, крепко ухватив отца за руку, продолжил:

— Отец, я хочу отомстить. Сегодня я хочу забрать жизни всех этих незваных гостей. Никого не пощажу, я…

— Кхэ-кхэ…

Его пламенная речь резко оборвалась.

У него на глазах Сюэ Чжэнъюн упал на колени и его вырвало кровью.

— Папа? — Птенец Феникса ошеломленно замер. Он никогда не видел, чтобы отец был так тяжело ранен. В один миг, казалось, вся кровь прилила к его голове, в ушах загудело. — Папа, что с тобой? Ты…

Окровавленные губы Сюэ Чжэнъюна открылись и закрылись, он крепко перехватил Сюэ Мэна за руку и хрипло сказал:

— Отступи.

— Что...

Какое-то время Сюэ Чжэнъюн не сводил глаз с лица Сюэ Мэна, потом его взгляд скользнул по залитой лучами закатного солнца картине кровопролития.

Разве этот ожесточенный бой — это то, чего он хотел?

Повсюду слышались крики умирающих, везде была алая кровь с белыми вкраплениями мозгов. Закулисный злодей еще не разоблачен, а великие школы уже начали истреблять друг друга…

— Прикажи людям Пика Сышэн отступить, — сказал Сюэ Чжэнъюн.

— Но ведь они…

— Чего мы этим добьемся? — бледное лицо Сюэ Чжэнъюна стало еще более мрачным. — Можно ли получить все, что желаешь? Что хуже, боль от того, что мы распустим нашу школу или боль от того, что в итоге погибнут все великие школы?

Сюэ Мэн не проронил ни слова, лишь глаза его еще сильнее покраснели и задрожали пальцы. — Давай… — Сюэ Чжэнъюн мягко подтолкнул его. Слезы полились из глаз Сюэ Мэна, но все же, спотыкаясь и покачиваясь, он поднялся. Встав перед отцом, он громко крикнул, срывая голос:

— Перемирие! Всем прекратить сражаться!

Глава 284 - Пик Сышэн. Мой сын — самое дорогое

Эта речь, казалось, забрала всю его силу и спесь. Глаза Сюэ Мэна закрылись, щеки обожгло влажным жаром.

— Прекратите сражаться…

Однако, подобно распространившемуся по степи пламени пожара, этот огонь войны было легко зажечь и очень трудно потушить. Усеянный мертвыми и умирающими, Зал Даньсинь погрузился в хаос битвы не на жизнь, а на смерть. Кровь всех этих людей стала тем маслом для розжига, из-за которого огонь ненависти и безумия взметнулся до небес. В эти мгновения почти никем не были услышаны ни отчаянный рев Сюэ Мэна, ни хриплый шепот Сюэ Чжэнъюна.

И даже услышь их кто, вряд ли это помогло бы ему избавиться от красной пеленой застилающей глаза жажды убийства.

За это время на мир навалилось слишком много невзгод и тревог: череда кровавых убийств, небесные расколы, Вэйци Чжэньлун, резня в Гуюэе, хаос в Палате Цзяндун, осиротевшая без главы Усадьба Битань, запятнанный кровью Храм Убэй. Слишком многие из присутствующих здесь заклинателей в последнее время потеряли своих близких родственников и друзей…

Кто зачинщик? Кто лжет?

Эти вопросы остались без ответа, однако все улики вели к воротам Пика Сышэн, поэтому вся накопившаяся ненависть и страх прорвались наружу именно в этом месте.

Сделанного не воротишь, так же как вылитую воду трудно собрать.

В своей жизни Сюэ Мэн пережил слишком мало битв, поэтому в данный момент он совсем не понимал, к чему это все ведет. Тяжело дыша, он замер на месте, наблюдая за этим безумным побоищем.

Однако более умудренный опытом Сюэ Чжэнъюн ясно осознавал, что на данном этапе ситуация настолько вышла из-под контроля, что, похоже, даже зачинщики не ожидали такого… Стиснув зубы, он стоически выдержал мучительную боль от разошедшейся раны и, с трудом справившись с темнотой перед глазами, схватил Сюэ Мэна за плечо:

— Ты… скорее уходи.

— Отец?!

— Скорее уходи! Найди свою матушку, быстро!

Однако не успел он договорить, как перед ними встали семь-восемь человек, глаза которых горели жаждой убийства:

— Сюэ Мэн, ты убил моего собрата по обучению. Я хочу, чтобы ты заплатил за это своей жизнью!

— Мерзкое отродье!

Сюэ Мэн застыл на месте… Он убил брата-наставника этого человека? Когда… он ведь точно знал, что никогда никому не причинял вреда, он никогда…

В полном смятении Сюэ Мэн опустил голову, увидел в своей руке окровавленный Лунчэн и тут же почувствовал, как его охватывает панический ужас.

Да, он в самом деле убил кого-то.

Он лишил жизни… сначала убил ту сваху-лжесвидетельницу, а потом…

Он не мог вспомнить. Тогда он просто обезумел и устроил кровавую резню. На его руках, на его лице… повсюду кровь… на руках и на лице…

— А-а!

Сюэ Мэн вдруг завыл, словно умирающий зверь. На его висках вздулись вены, белки глаз стали красными от лопнувших сосудов.

Почему все так изменилось? Как все стало таким… С того дня, как ушел Мо Жань, все перевернулось с ног на голову, одно за другим, все выходит из-под его контроля, и он все больше и больше отдаляется от своей прежней жизни.

— Я убил людей… отец… я убил…

В панике он обернулся и увидел ужасно бледное лицо Сюэ Чжэнъюна. Схватив Сюэ Мэна за руку, тот потащил его за собой, буквально прорубая своим железным веером кровавый путь из кольца окруживших их людей.

— Иди.

Этот еле держащийся на ногах мужчина жертвовал собой, чтобы дать шанс выжить своему так внезапно и болезненно повзрослевшему сыну.

— Мэн-эр, скорее уходи.

Впавший в оцепенение Сюэ Мэн не сдвинулся с места. В этот момент кто-то кинулся на него, намереваясь убить, и Сюэ Чжэнъюн, уже не в силах отразить удар, просто крепко перехватил лезвие рукой. Кровь хлынула ручьем и обнажилась кость. Мысленно выругавшись, второй рукой он выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в живот того человека.

Брызги горячей крови разлетелись во все стороны!

— Иди!

Зло выругавшись, Сюэ Чжэнъюн краем глаза заметил знакомого человека и тут же рявкнул: — Ханьсюэ! Забери его! Выведи его отсюда!

Мэй Ханьсюэ, который бился поблизости, наконец, прорвал окружение и добрался до Сюэ Мэна. Сперва он бросил взгляд на Сюэ Чжэнъюна, и в его глазах отразилась глухая боль. Схватив все еще не пришедшего в себя Сюэ Мэна за руку, он твердо сказал:

— Следуй за мной, — и потащил его за собой, пытаясь прорваться сквозь толпу бьющихся насмерть людей к черному выходу из Зала Даньсинь. Может, из-за того, что люди не сразу поняли, что Дворец Тасюэ перешел на сторону врага, никто опомниться не успел, как Мэй Ханьсюэ уже дотащил Сюэ Мэна до выхода. Когда они были у дверей, кто-то, наконец, сообразил, что происходит. С яростным ревом два человека бросились на них, вопя во все горло:

— Убил людей и хочешь сбежать?! А кто заплатит жизнью за жизнь?!

Мэй Ханьсюэ одной рукой подхватил повисшее в воздухе кунхоу и, ударив по струнам, отбросил нападавших. Не успел он облегченно выдохнуть, как услышал крик Сюэ Чжэнъюна:

— Осторожно, сзади!

Резко повернув голову, Мэй Ханьсюэ заметил человека с окровавленным лицом, который со злобной ухмылкой уже занес над ними свой меч. Было слишком поздно, чтобы остановить его, но в этот момент мимо пролетел напитанный духовной силой бешено крутящийся железный веер и вонзился прямо в грудь атаковавшего их заклинателя.

— Дядя…

— Отец…

Обернувшись, они увидели задыхающегося Сюэ Чжэнъюна. Очевидно, что этот бросок потребовал от него слишком больших усилий. Достигнув своей цели, железный веер со звоном упал на пол.

Свежая кровь залила перекладины, так что стало невозможно определить, упал он стороной «Сюэ прекрасен» или «Остальные уродливы».

Сюэ Чжэнъюн с большим трудом поднял руку и, махнув в сторону Сюэ Мэна и Мэй Ханьсюэ, прохрипел:

— Быстрее… Не успел он договорить, как в зрачках Сюэ Мэна отразился наполненный духовной силой меч. Сюэ Мэн не успел издать ни звука, прежде чем стоявший за спиной Сюэ Чжэнъюна ученик Палаты Цзяндун направил свой жаждущий крови клинок на его отца…

Один колющий удар — и падение!

Беззвучный крик.

Сюэ Мэн распахнул глаза и внезапно перестал слышать что-либо.

Казалось, он погрузился на дно самого глубокого моря, где не было ни ветра, ни тепла, ни света.

Непроглядный мрак и чернота.

Вся кровь в его теле словно застыла и взорвалась, волосы встали дыбом от ужаса. Широко открыв глаза, он уставился на человека перед собой.

Когда Сюэ Чжэнъюн увидел, что его сын спасен и не пострадал, его лицо расслабилось и на нем отразились радость и облегчение.

Удивительно, но в этот момент возникло обманчивое ощущение, что на его лице появилось выражение умиротворения и безмятежности.

Море очень глубоко, без дна и берегов, без конца и края. Вода очень холодна, каменными иглами проникает в плоть и кости, трудно избавиться от них до конца жизни.

Очень тихо. Мертвая тишина.

Ни звука… ни звука…

Ничего.

Кровь из рассеченной макушки, заливая глаза, потекла по щекам.

На лице две алые дорожки, словно алые слезы.

На мгновение Сюэ Мэну показалось, что все это какая-то шутка или кошмарный сон, или что все еще можно повернуть вспять.

Но нет.

Слишком поздно. У каждого человека есть привязанности и есть свои слабые места.

И даже Бог Войны может умереть.

— Отец!

С этим хриплым криком горные вершины обрушились в море. И мертвая тишина разбилась вдребезги… Поднялись гигантские волны, тысячи снежных лавин сошли с заснеженных гор, разверзлась земная твердь и раскололись небеса; вышедшие из берегов реки повернули вспять, синее море породило девятый вал, и под давлением этой страшной волны треснул небесный свод!

Сюэ Мэн как безумный бросился к Сюэ Чжэнъюну. Его отчаянный вопль, похожий на крик смертельно раненного зверя, казалось, достиг небес, заставляя всех сражавшихся в зале людей замереть и в ужасе обернуться…

Подобно морскому отливу, людской поток расступился перед ним и Сюэ Мэн на ватных ногах, спотыкаясь и чуть не падая, устремился к Сюэ Чжэнъюну, который так и остался стоять на ногах, даже спина его не согнулась и осталась такой же прямой. Широко открытые тигриные глаза, не отрываясь, смотрели на Сюэ Мэна. Эти глаза заставили Сюэ Мэна поверить, что он еще жив, что его еще можно спасти, что еще…

Когда он был уже в двух шагах от Сюэ Чжэнъюна, тот упал.

С грохотом он просто рухнул на землю. Все вокруг расступились, звон оружия стих.

Сюэ Мэн резко остановился, не в силах сделать шаг вперед.

Он просто замер на месте. Все его тело дрожало. Слабое подрагивание пальцев быстро превратилось в сотрясающую тело сильную дрожь. Будь то губы или руки, он больше не мог ничего контролировать.

Хрипло, тихо, вопросительно и осторожно, он позвал:

— Отец?

В залитом кровью зале… не было никого, кто ответил бы ему.

Лунчэн со звоном упал на пол. Сюэ Мэн попятился и начал медленно отступать… но куда он мог отступить? Во вчерашний день? Вчерашний день больше никогда не вернется.

Любой шаг в жизни человека — это трудный путь выбора. Неважно, печальное это недоразумение или самая болезненная ошибка — после того, как ты пошел по наклонной, обратного пути уже нет.

Над Залом Даньсинь повисла мертвая тишина.

Он перестал отступать, пошатнулся, а потом рухнул на колени. В шоке он смотрел перед собой и слезы катились по его лицу. Подняв руку, Сюэ Мэн попытался стереть их, но они все равно продолжали литься из глаз, собираясь в стекающие по щекам ручейки. Наконец, он закрыл лицо ладонями и из его глотки вырвался хриплый всхлип. Словно расплывающаяся по бумаге капля туши, он становился все больше и больше, пока не превратился в одно сплошное черное пятно.

— Папа… отец!

Всхлипы превратились в вой.

Человек, который всегда стоял перед Сюэ Мэном, больше не мог подняться на ноги, чтобы своими широкими плечами и открытой улыбкой защитить его от всех жизненных невзгод.

Беззаботная юность Любимца Небес в этот момент действительно закончилась.

Обвалилась, как земля, и рассыпалась, как черепица.

Все перепуталось, смешалось и превратилось в хаос.

Нанесший этот смертельный удар заклинатель из Палаты Цзяндун ошеломленно замер. Его меч со звоном упал на пол.

— Нет, нет… это не я… — пробормотал он.

Он снова и снова мотал головой, глядя на стоявшего на коленях перед телом отца обезумевшего от горя юношу. Он был до смерти напуган, он дрожал как осиновый лист на осеннем ветру. Он хотел бы незаметно сбежать, но взгляды всех людей в зале сошлись на нем, лишив его возможности отступить.

— Нет… послушайте меня… изначально я просто хотел выбить оружие у него из рук…

Он уставился на Сюэ Мэна и нервно сглотнул.

Сейчас человек перед ним был все еще охвачен безмерным горем, но он отлично понимал, что, как только Сюэ Мэн оторвет взгляд от тела отца и посмотрит на него, его будет ждать лишь одно — смерть.

— Скорее, позови сюда госпожу Ван, — старейшина Сюаньцзи, который сейчас выглядел самым хладнокровным и спокойным из всех прочих, посмотрел на съежившегося и дрожащего Сюэ Мэна, который продолжал рыдать над телом отца и шепотом отдал распоряжения своему ученику. — Поторопись, боюсь, еще немного, и уже никто не сможет удержать молодого господина.

После того, как этот ученик своими глазами увидел смерть главы школы, его лицо тоже было залито слезами:

— Учитель, но ведь глава сказал, что госпоже нельзя приходить сюда. Госпожа никогда не вмешивается в важные дела школы, она…

— Сколько времени прошло, пока ты болтал здесь всякую чушь, — прервал его Сюаньцзи. — Бегом!

Ученик вытер слезы, кивнул и помчался на гору Хоу.

Только после смерти главы школы все начало успокаиваться. Некоторые раненые стонали от полученных ран, кто-то из присутствующих смертельно побледнел, кто-то раздраженно поджал губы, предпочитая промолчать, а кто-то прошептал:

— Как так вышло? Боевые навыки и сноровка Сюэ Чжэнъюна должны быть более чем выдающимися, так почему он не уклонился? Они не знали, что накануне Сюэ Чжэнъюн истреблял нечисть, напавшую на город Учан, и был тяжело ранен марионеткой Вэйци Чжэньлун, поэтому лишь сочувственно кивали и вздыхали:

— Ах, глава слишком долго занимал свой пост. Все люди стареют, и даже герои на закате жизни угасают.

Сюэ Мэн не слушал эти лицемерные перешептывания, от слез и ненависти его глаза постепенно наливались кровью. Задыхаясь от рыданий, он глотал слезы вместе с рвущимся из горла скорбным плачем, пока в его глазах не разлилось море, алое, как листья клена.

Подняв взгляд, он уставился на вторгнувшихся в его дом незваных гостей. В эту минуту в его глазах сгорела вся былая душевная чистота, оставив после себя лишь кровь и ненависть, злобу и обиду.

С гневным рыком Лунчэн восстал!

Убить!

На этот раз Сюэ Мэн действительно взбеленился и окончательно потерял рассудок. После того, как его пронзительный крик разнесся по всей округе, он сам превратился во внушающее ужас, лишенное разума и безразличное к смерти и боли смертоносное оружие. Кто был способен остановить его? Теперь больше никто не мог его удержать.

Храм Убэй, Гуюэе, Палата Цзяндун, Дворец Хохуан… тьфу! Плевать он на них хотел! Он просто не видел их! Перед ним были лишь морды демонов и злых духов с изменяющимися телами лишь слегка похожими на фигуры людей. Ему казалось, что он попал в Чистилище и теперь утопает в кровавом море, у которого нет ни берегов, ни дна.

«Ненавижу!

За что?

Почему двадцать лет преданного служения значат так мало, что их можно с легкостью разменять на пару-тройку досужих сплетен?

Почему жизнь, без остатка отданная служению людям, в конце концов завершилась поистине несправедливой оплатой и реками крови?

Почему мешок[284.1] риса вскормит добро, а чашка[284.2]посеет вражду? Почему это все так глупо?»

[284.1]斗 dòu доу — мерка (для сыпучих или жидких тел): 10,4 литра или 10 шэн.

[284.2] 升 shēng шэн — мера объёма для жидких и сыпучих тел, равная 1,04 литра.

Когда льются реки крови… слова не будут услышаны, а любые увещевания подобны морской пене и бликам на воде.

Сюэ Мэн сошел с ума. Феникс жаждал крови, из крови возгорелось пламя, а из пламени вышел свирепый зверь с алыми глазами и окровавленными зубами, готовый перегрызть глотку каждому, кто попытается его остановить!

Некогда в самый разгар лета, когда громко пели цикады, в день совершеннолетия Сюэ Мэна, Сюэ Чжэнъюн с улыбкой погладил его по голове и спросил:

— Чем мой сын хочет заняться в будущем?

— Буду как отец, — ответил Птенец Феникса, распахнув светящиеся искренностью ясные глаза. — Стану великим героем, достойным человеком, карающим зло, проповедующим добро и живущим по совести[284.3].

[284.3] 不愧于心 bùkuì yú wūlòu «быть достойным (не посрамить) своего сердца» — нет причин стыдиться даже наедине с самим собой, с чистой совестью.

Кровь брызнула ему в лицо, кто-то, умирая, кричал в агонии.

Он кого-то убил?

Похоже, что эта заклинательница чья-то сестра или жена.

Неважно.

Умри или убей, это всего лишь убийство, так или иначе он уже грязен, так или иначе, они сами напросились… да, это они вынудили его!

Охваченный безумием, он убивал бездумно, люди вокруг него, словно надоедливый рой, то собирались, то разлеталась в разные стороны. Он не слышал их… он ничего не слышал…

Пока среди этого гула не прозвучал тот самый голос.

— Мэн-эр.

Его словно парализовало[284.4].

[284.4] 掐七寸 qiā qī cùn ця ци цунь «схватить на семь цунь» — обр. в знач.: обездвижить одним ударом. От идиомы 捏住了七寸 niē zhùle qī cùn «схватить змею на семь цунь»: считается, что если схватить змею на семь цунь (23,3 см) от головы, то можно ее полностью обездвижить.

Голос, за дрожанием которого скрывалась буря эмоций, которые было так сложно подавить. Мягкий и слабый, словно поднимающаяся от курительницы тонкая ниточка дыма, которую можно легко развеять, просто сжав пальцы.

Сюэ Мэн ошеломленно замер.

— Схватите его!

— Не позвольте ему снова впасть в безумие!

Люди бросились к нему со всех сторон. — Мэн-эр…

Сюэ Мэн был словно тигр, атакованный волчьей стаей. Все его тело с головы до пят было в крови, раненая рука была в таком плохом состоянии, что после этой битвы, пожалуй, он уже никогда не сможет держать в ней меч. Кровь заливала его глаза. Прищурившись, он резко повернул голову.

Задние ворота Зала Даньсинь распахнулись, и в зал хлынул яркий дневной свет.

В дверном проеме появилась госпожа Ван в простом белом платье. Эта хрупкая женщина с мягким характером до этого дня никогда не вмешивалась в дела, что обсуждались в этом зале.

Она только что услышала последние новости, и пока бежала сюда, юбка и жакет этой в прошлом известной на весь мир несравненной красавицы уже промокли от слез.

Совершенно разбитый Сюэ Мэн хрипло позвал:

— Мама?

Один за другим ученики Пика Сышэн преклонили колени:

— Госпожа.

Старейшины тоже почтительно склонили головы:

— Госпожа Ван.

На совершенно обескровленном лице женщины яркими пятнами выделялись коралловые бусины сережек. Она не проронила ни слова. Когда ее взгляд упал на тело мужа, госпожа Ван покачнулась, а потом она увидела Сюэ Мэна, которого, воспользовавшись моментом, скрутили и поставили на колени, и лицо ее стало еще бледнее.

Окружавшие ее ученики забеспокоились, что из-за слабого тела, она может просто не выдержать и упасть без чувств, но госпожа Ван лишь едва заметно дрожала. Чуть приоткрыв губы, она попыталась что-то сказать, но с первого раза у нее не вышло.

Во второй раз у нее все же получилось. Голос звучал непривычно глухо и хрипло, но она приложила все силы, чтобы он звучал ровно.

— Отпустите его, — мягко сказала она тем людям, которые грубо удерживали Сюэ Мэна.

Многие из них никогда не видели лицо госпожи Ван, а увидев решили, что это просто слабая и ни на что не способная женщина, поэтому повели себя грубо и зло: — После того, как твой сын убил столько людей, как можно его отпустить?!

— Его следует под стражей отправить в Цитадель Тяньинь для суда!

В глазах госпожи Ван стояли слезы, однако она повторила, твердо выговаривая каждое слово:

— Отпустите его.

— …

Никто и не думал отпускать Сюэ Мэна, так что в этом вопросе обе стороны зашли в тупик.

Госпожа Ван чуть запрокинула голову, словно пытаясь сдержать льющиеся из глаз слезы, но ей это не удалось и соленые ручьи потекли по ее щекам. Она закрыла глаза, и ее тонкое хрупкое тело задрожало, словно пух на ветру.

Кто-то из толпы сказал:

— Ваша духовная школа Пик Сышэн сегодня отказалась навсегда закрывать свои двери и причинила вред многим заклинателям из Верхнего Царства. Дело Мо Жаня и Чу Ваньнина так и остается открытым, так что, несмотря ни на что, мы желаем добиться справедливости. Платить жизнью за жизнь — это закон неба и принцип земли. Простите, госпожа.

Госпожа Ван ничего не ответила. Больше ни разу не взглянув на мертвое тело своего мужа, она молча прошла сквозь расступившуюся перед ней безмолвную толпу и, поднявшись по лестнице, застыла как изваяние перед троном главы школы.

Внизу гудели людские голоса, гулким эхом разлетаясь по главному залу:

— Смерть главы Сюэ была просто случайностью, а Сюэ Мэн убивал людей намеренно.

— Верно, нужно обязательно забрать его для суда.

Голоса, как приливные волны, то поднимались, то опускались, и стоило схлынуть одной волне, как ей на смену приходила другая.

Порывы холодного ветра, врываясь в зал через открытые двери, играли шелковыми занавесками, пробирая до костей.

— Преступления Сюэ Мэна не…

Бах! — гулкое эхо удара прокатилось по всему залу.

Толпа испуганно вздрогнула и затихла.

Кто мог подумать, что эта тонкая, словно тростник, женщина сможет так сильно ударить ладонью по столу. Глаза госпожи Ван были широко открыты, ее похожее на цветок гибискуса миловидное лицо покраснело.

Раньше она не знала, что такое гореть от гнева, но сегодня огонь ярости обжег ее сердце.

Стоя на возвышении перед всем залом, она окинула взглядом всех этих людей…

— Мэн-эр — мой ребенок, Жань-эр — мой племянник, а Чжэнъюн — мой муж.

Ее глухой голос больше не разносился по залу звонким эхом, но каждое слово звучало отчетливо и твердо. — Вы вырезали духовное ядро моего племянника и забрали жизнь моего мужа, а сейчас хотите у меня на глазах забрать моего сына?

Хотя в Палате Цзяндун было больше всего женщин, но именно они менее всего желали понимать чувства госпожи Ван. В тот же миг одна из заклинательниц этого ордена холодно сказала:

— Урожденная Ван, должна же быть у тебя хоть капля здравомыслия.

— Именно, если бы твой племянник не изучал запретные техники, стали бы мы вырезать его духовное ядро? Если бы твой муж прислушивался к добрым советам, разве разыгралась бы здесь сегодня такая кровавая драма? Если бы твой сын не убил так много людей, захотели бы мы его забрать? Урожденная Ван, понятно, почему ты покрываешь их ошибки, но нужно и меру знать.

К этому моменту ненависть других духовных школ к Пику Сышэн была уже столь глубока, что никто не собирался им так просто что-то спускать.

— Закрыть эту школу!

— Нужно схватить всех этих людей и забрать с собой для суда! Следует всех их сурово наказать! Разве можно отпускать убивающих людей демонов в человеческом обличье?

— Никого не щадить, всех арестовать!

Стоя на возвышении лицом к лицу с этим бушующим морем, слабая женщина, которую, казалось, собьет с ног порыв ветра, закрыла глаза и медленно произнесла:

— Пусть я вдова, но еще не умерла. Пока я жива, я не позволю вам снова тронуть Пик Сышэн и коснуться даже волоса на голове моего сына.

Услышав ее слова, стоящие внизу люди подумали, что она смешна и только лишь Цзян Си немного переменился в лице.

Стоящая рядом с колонной заклинательница из Палаты Цзяндун первой подала голос:

— Какая же ты наглая лгунья!

Госпожа Ван начала медленно спускаться по ступеням вниз. Проигнорировав выпад той женщины, она обвела взглядом глазевших на нее людей и сказала:

— Что вы умеете, кроме как обижать вдов и сирот? Спустившись вниз, она остановилась на ярко-алой ковровой дорожке, расшитой узором из поллий. Хотя лицо ее было все таким же мягким и нежным, но когда она подняла глаза на столпившихся перед ней людей, ее взгляд был решительным и непреклонным.

Подняв руку, она одним резким движением сняла с запястья серебряный браслет.

Женщина, что до этого насмехалась над ней, настороженно прищурилась:

— Что ты делаешь?

Госпожа Ван вскинула руку и, неизвестно почему, в ее ладони вдруг вспыхнул ослепительный красный свет. В следующее мгновение своими тонкими изящными пальчиками она крепко сжала серебряный браслет, превратив его в пыль!

Толпа в испуге отшатнулась, люди Пика Сышэн были так потрясены, что лишились дара речи, и даже Сюэ Мэн изумленно уставился на мать. Единственным человеком, кто отреагировал иначе, был Цзян Си…

Только Цзян Си, нахмурив брови, мрачно смотрел на нее, но на лице его не отразилось ни капли удивления.

— Пик Сышэн — Пик Жизни и Смерти, в жизни и смерти не изменится. Господа, все, кто желает закрыть эту школу, выходите вперед…

Госпожа Ван стряхнула с ладони серебряную пыль и, подняв взгляд, произнесла всего одну фразу, от которой большинство людей содрогнулись и переменились в лице:

— Сразитесь со мной.

Глава 285 - Пик Сышэн. Феникс спалил небо и солнце

Как только серебряный браслет превратился в пыль, где-то далеко послышался крик Феникса, и языки пламени взметнулись за спиной госпожи Ван словно сверкающее оперение огненной птицы. В одно мгновение красное сияние превратилось во взметнувшееся до небес бушующее пламя! Этот свирепый и неудержимый духовный поток был подобен стремительно наступающей клокочущей лаве, пожирающей все вокруг.

Подняв тонкую белую руку, госпожа Ван стояла посреди этой огненной реки. Мощный огненный поток вырвался из ее ладони и с шипением обвился вокруг ее руки. — Что за дела?! Разве она не слаба духовно?

— Всем известно, что Сюэ Чжэнъюн женился на женщине, которая не могла обучиться магии... она… что с ней случилось?!

— Мама?! — воскликнул Сюэ Мэн, почти дрожа от ужаса.

Цзян Си вышел вперед и строго сказал:

— Чуцин[285.1]! Сейчас же прекрати! Как ты могла так далеко зайти из-за этого дела?

[285.1] 初晴 chūqíng чуцин — первые проблески зари.

Уже очень давно никто не называл госпожу Ван ее девичьим именем. На мгновение в полыхающих алым пламенем глазах промелькнула какая-то не поддающаяся описанию эмоция, однако она исчезла раньше, чем кто-то успел ее заметить. Взглянув на Цзян Си, госпожа Ван сказала:

— Глава Цзян, если я отступлюсь, вы отступите?

— …

— Вы пощадите Пик Сышэн и Сюэ Мэна?

Цзян Си процедил сквозь зубы:

— Давай, ты сначала остановишься, а потом мы вернемся к обсуждению этого вопроса.

Госпожа Ван покачала головой:

— Вы уже обманом вырезали сердце, ваша ложь уже принесла смерть в Зал Даньсинь, третьего раза не будет.

— Чуцин!

— Глава Цзян, довольно.

Под протяжный крик Феникса одежда госпожи Ван неистово затрепетала на ветру, зрачки ее глаз постепенно окрасились кроваво-алым. Кто-то особо зоркий заметил, что от скрытого одеждой тела в районе талии начало распространяться вокруг оранжево-красное сияние и, не удержавшись, воскликнул:

— Что это?!

Мысленно выругавшись, Цзян Си обернулся к столпившимся за его спиной людям и закричал:

— Все вниз, спускайтесь с горы!

— Но дело еще не закрыто и Сюэ Мэн еще…

— Если хочешь умереть, оставайся! — сердито перебил его Цзян Си. — Это Небесное Пламя Феникса[285.2] Гуюэе! Вам всем жить надоело?! Стоило людям услышать «Небесное Пламя Феникса», и почти все они смертельно побледнели... Было общеизвестно, что в Гуюэе ученицам высшего уровня посвящения еще в детстве на талию набивалась татуировка, чтобы в случае смертельной опасности они могли призвать Небесный Огонь Феникса. Вот только, хотя знали об этом все, но никому еще не доводилось своими глазами увидеть это чудовищное пламя.

[285.2] 凤凰天火 fènghuáng tiānhuǒ «феникса небесное пламя [наказание божье/перст судьбы]».

Впрочем, ничего удивительно в этом не было, ведь цена подобного магического призыва была слишком велика: в лучшем случае расплатой было все прижизненное совершенствование заклинательницы, в худшем же на кону стояла ее жизнь.

Вся толпа заклинателей, словно стая испуганных бездомных собак, ринулась вон из Зала Даньсинь. Обгоняя друг друга, они добежали до подножия горы, где поспешно вскочили на мечи и улетели. В главном зале, где еще несколько минут назад звенела сталь, осталось лишь с десяток человек.

Среди них был и Цзян Си. Шелковая лента, которой были подвязаны его собранные в хвост волосы, затрепетала на ветру, когда, оглядевшись, он снова обратился к госпоже Ван:

— Твое духовное ядро не выдержит.

Он был несколько озадачен и все еще не мог понять причин ее поступка, однако в прищуренных карих глазах читалось не только возмущение, но и что-то слишком похожее на печаль.

— Зачем ты так жестоко испытываешь свое тираническое огненное ядро, призывая Небесное Пламя Феникса? Допустим, ты защитишь своего сына сегодня, а что потом?

— Если бы я не вызвала Небесное Пламя Феникса, то уже сегодня не смогла бы защитить мир и обеспечить безопасность своего сына, — огненное сияние вокруг тела госпожи Ван становилось все более интенсивным. Если уж это чудовищное пламя было зажжено, то неотвратимо последует взрыв, погасить который будет уже невозможно.

Она вновь поднялась по каменным ступеням и встала на то место, где при жизни бесчисленное количество раз, улыбаясь, стоял Сюэ Чжэнъюн. Пылающим темно-алым взглядом она обвела всех оставшихся в зале учеников и старейшин Пика Сышэн.

— Уважаемые соученики, — сложив руки, она приветствовала их малым поклоном, — Чжэнъюн и я, мы оба поверили тому, что сказал перед разлукой Жань-эр. Сегодня, когда духовные школы притесняют друг друга, а Цитадель Тяньинь совершила слишком много подозрительных поступков, каждый из вас своими глазами может увидеть, где черное, а где белое, где правда, а где ложь и, думаю, в душе вы уже все взвесили и решили. Люди во все глаза смотрели на эту женщину, которая раньше казалась им мягкой и нежной, словно зеленый росток бамбука.

Отбрасывая причудливые тени, похожие на брызги света огненные искры поднимались от подола ее платья.

— За более чем двадцать лет существования Пик Сышэн не причинял вреда невинным и не вершил несправедливости. Даже если сейчас наша школа страдает от клеветы и ложных обвинений, наша совесть чиста. Я слишком слаба, и не в моих силах отстоять правду и восстановить справедливость. Сегодня, покидая это место, я дам вам три поручения. Надеюсь, в память о старой дружбе вы не откажете в помощи.

Люди Пика Сышэн один за другим опустили взгляд и со слезами на глазах ответили:

— Во всем повинуемся приказам госпожи.

У Сюэ Мэна перехватило горло:

— Мама… — еле слышно пробормотал он.

— После взрыва Небесного Пламени Феникса как минимум три дня этот огонь не погаснет и больше никто не сможет к нему приблизиться. Первое, что я хочу, чтобы вы все сохранили свои жизни, временно оставив Пик Сышэн, и сами позаботились о себе.

— Это…

Таньлан покачал головой:

— Лучше погибнуть, защищая ворота школы, чем разбежаться как трусливые псы.

Услышав его слова, госпожа Ван с улыбкой ответила:

— Речь идет не о том, чтобы разбежаться как псы. В прошлом я слышала, что первый глава Духовной школы Жуфэн Наньгун Чанъин сказал одну фразу, которую я считаю верной.

Женщина окинула взглядом всех учеников и старейшин в зале и, совсем как прежде, когда она появлялась перед этими людьми, ее багрово-красные глаза прояснились, а взгляд стал похожим на ласково омывающий их наполненный светом водный поток.

— Наньгун Чанъин сказал: неважно, устоит ли Духовная школа Жуфэн или нет, ведь пока в этом мире есть люди, для которых «жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство и грабеж — семь недопустимых вещей для благородного человека», его дело не погибнет, — сделав паузу, госпожа Ван продолжила, — его мудрые слова запали мне в душу, и сегодня я хотела бы сказать вам то же самое. — Госпожа…

— Господа, уходите. Когда правда восторжествует и все закончится, если в вашем сердце все еще будет такое намерение, вы можете вернуться в это место.

Какое-то время люди в зале молчали, и лишь юные ученики тихо плакали, промочив слезами все рукава.

— Второе, о чем я хочу вас попросить, господа, — продолжила госпожа Ван, — не создавайте проблем и не чините препятствий Жань-эру и Юйхэну. Я думаю, что у них обоих были веские причины поступить именно так, а также я верю, что слова Жань-эра не были ложью.

Следом за старейшинами, ученики склонили головы и торжественно пообещали:

— Люди Пика Сышэн никогда не станут врагами молодому господину Мо и старейшине Юйхэну.

— И, наконец, третье, — госпожа Ван вздохнула, — боюсь, как и сказал Жань-эр, Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти скоро будут открыты и тогда… — она остановилась, словно в какой-то момент засомневавшись в правильности собственного твердого убеждения, но все же, взвешивая каждое слово, продолжила, — тогда, я надеюсь, что вы позаботитесь о простом народе в обоих Царствах.

Отличавшийся взрывным темпераментом старейшина Таньлан, не сдержавшись, сердито возразил:

— Стоит ли снова защищать зверье, что кусает руку дающую?!

— Госпожа не была здесь, поэтому понятия не имеет, как отвратительно обличье этих людей!

— В Нижнем Царстве так много людей, среди них есть прихвостни и злодеи, а за доброе дело не всегда можно получить в оплату даже благодарность, — тихо сказала госпожа Ван. — Но Чжэнъюн создал эту школу не для того, чтобы получить чье-то одобрение, а для того, чтобы не посрамить живущие в его сердце искренность и веру в добро.

Ее зрачки краснели все больше, татуировка Феникса на талии сияла все ярче.

Стоя внутри взвившегося к небесам столба пламени, госпожа Ван вновь обратилась к ним: — Господа, этот мир слишком огромен, чтобы можно было найти одно определение слова «справедливость» для каждого, но даже несмотря на это, действовать во имя своей справедливости и быть верным своему сердцу[285.3], это то малое, что нам все еще по силам.

Закрыв глаза, она тихо вздохнула.

— Поэтому, если из-за этих нескольких десятков предателей и этой несправедливости Пик Сышэн падет и больше не поднимется, если ученики его опустят руки и перестанут заботиться о жизни каждого человека, то наша школа превратится во вторую Духовную школу Жуфэн... и вот об этом Сюэ Чжэнъюн сожалел бы больше всего. Мы не можем прервать порочный круг зла и ненависти, и наши глаза не могут видеть насквозь сердца людей, но, по крайней мере, мы можем не позволить злобе и ненависти изменить нас, — под конец госпожа Ван мягко улыбнулась и закончила, — Я желаю, чтобы в этой жизни ваши беззаветно преданные сердца[285.3] никогда не изменились.

[285.3] 丹心 dānxīn даньсинь «верное сердце»/ «верность сердцу». От переводчика: здесь и далее, в словах госпожи Ван будет отсылка к названию главного зала Пика Сышэн — Зала Даньсинь.

Как только ее голос затих, взметнувшееся ввысь пламя достигло небес.

Теперь, когда с Небесного Пламени Феникса была полностью снята печать, худое и истощенное тело госпожи Ван начало фонтанировать невероятно мощной духовной силой. Словно прорвав плотину, бурный огненный поток с грохотом вырвался за пределы зала Даньсинь и устремился дальше…

Зал Цинтянь, тренировочное поле Уцзянь, Зал Мэнпо, мост Найхэ... оба горных пика, река и пруд, Зал Шуантянь и Павильон Алого Лотоса… в одно мгновение все было окутано духовным огнем.

Это пламя подчинялось воле призвавшего его хозяина, поэтому на Пике Сышэн ни одна травинка, ни одно дерево не было тронуто огнем, и даже старейшины и ученики, которые все еще стояли в самом сердце этого огненного моря, не получили никаких ожогов.

— Идите, — сказала госпожа Ван.

Никто не пошевелился.

Она вздохнула и снова поторопила их:

— Уходите, почему вы все еще стоите здесь? Быстрее, уходите все. Только после того, как она повторила это несколько раз, низко опустив головы, люди один за другим медленно потянулись к выходу. Постепенно просторный Зал Даньсинь опустел и в нем остались только Сюэ Мэн и Цзян Си.

Бросив на нее последний взгляд, Цзян Си повернулся, собираясь уйти, но госпожа Ван окликнула его:

— Подожди.

— Есть еще что-то, о чем тебе нужно поведать мне перед смертью?

Внутри столба пламени было сложно рассмотреть, каким было выражение лица госпожи Ван в этот момент. Оно казалось то светлым, то темным, то холодным, то теплым. Словно страдая от какой-то скрытой глубоко внутри душевной боли, она долго колебалась, прежде чем, набравшись храбрости, закрыла глаза и тихо сказала:

— Младший брат, подойди ко мне, я должна тебе кое-что рассказать.

Эти слова ошеломили и Сюэ Мэна, и Цзян Си.

Сюэ Мэн и вообразить не мог, что это может быть такое, раз его мать решилась обсудить это наедине с Цзян Си именно сейчас. Очевидно, Цзян Си думал так же, поэтому, слегка прищурившись, не двинулся с места.

Хотя он и госпожа Ван когда-то были учениками одной школы, их пути давно разошлись, и уже много лет они не встречались без свидетелей. Кроме того, даже если не учитывать потерю Сюэ Чжэнъюна, он был одним из тех, кто заклеймил позором ее духовную школу и поспособствовал падению Пика Сышэн… так что, несмотря на старую дружбу, стоило проявить осторожность.

— Если тебе есть что сказать, скажи это здесь и сейчас, — сказал Цзян Си.

— …

— Между тобой и мной нет ничего, о чем нельзя было бы говорить при посторонних.

Когда госпожа Ван поняла, что не сможет убедить Цзян Си, она повернулась к Сюэ Мэну:

— Мэн-эр, спустись с горы первым. У мамы есть несколько слов, которые она может сказать только главе Цзяну.

— Мама?

— Иди же, это не имеет к тебе никакого отношения.

Слезы катились по измазанному кровью лицу Сюэ Мэна, оставляя на щеках все новые дорожки. Он смущенно вытер лицо и, задыхаясь от слез, хрипло выдохнул: — Я не хочу уходить… Вы оба все еще здесь… Я не хочу никуда уходить! Я просто хочу быть вместе с вами…

— Если не хочешь уходить, тогда подожди меня в Зале Шуантянь, — со вздохом сказала госпожа Ван, — когда мама закончит разговор с главой Цзяном, то придет туда вместе с твоим отцом.

— …

Сейчас лицо госпожи Ван выглядело очень бледно, из уголков губ сочилась кровь. Нахмурившись, она слегка откашлялась и тихо попросила:

— Мэн-эр, будь послушным…

Сюэ Мэн снова и снова качал головой, утирая руками слезы. Однако в глубине души он прекрасно понимал, что после того, как его мать вспыхнула Небесным Пламенем Феникса, ее жизнь будет недолгой, поэтому ему не следует противиться ее воле и зря тратить отпущенное ей время.

В конце концов, он все-таки ушел и в огромном Зале Даньсинь остались лишь два соученика из ордена Гуюэе — сестра-наставница и ее младший брат по обучению.

После ухода Сюэ Мэна силы окончательно покинули госпожу Ван. Теперь, когда опасность миновала, она рухнула на трон, вмиг утратив все свое спокойствие и хладнокровие.

Какое-то время она смотрела в одну точку на столе. Когда первое оцепенение прошло, слезы градом покатились по ее нефритово-белым щекам, после чего ее скрутил сильнейший приступ кашля с кровавой рвотой.

Цзян Си так и остался стоять на прежнем месте. Заметив, что госпожа Ван кашляет кровью, он, казалось, хотел сделать шаг вперед, но, в конце концов, так и не сдвинулся с места. Некоторое время спустя он сказал:

— Здесь больше никого нет, что ты хотела сказать?

Госпожа Ван так сильно закашлялась, что какое-то время не могла ответить ему.

Увидев это, Цзян Си нахмурился и, еще сильнее помрачнев лицом, сказал:

— Из-за того, что случилось когда-то во время нашего совершенствования, твое духовное ядро с каждым днем становилось все более подавляющим и тираническим. Впоследствии тебе было трудно даже просто продолжать использовать магию, что уж говорить о призыве Небесного Пламени Феникса. Сейчас на кону стоит твоя жизнь. Госпожа Ван медленно выдохнула. Ресницы ее были мокрыми от слез. Невидяще глядя перед собой, она ответила:

— Да, я знаю.

Огненное море захлестнуло и поглотило их, но все еще не могло сжечь. Между ней и Цзян Си, казалось, раскинулся непреодолимый алый океан.

— Тогда что еще ты хочешь мне сказать?

— …

— Если сказать тебе нечего, тогда я пойду.

Подождав какое-то время, Цзян Си увидел, что она по-прежнему сидит, опустив взгляд, и молчит, и окончательно потерял терпение.

Он развернулся, собираясь уйти, но в этот момент до его ушей донеслось едва различимое:

— Младший собрат.

Искры бушующего пламени кружились над ними словно клокочущее багровое облако.

— Ты ведь и правда презираешь Мэн-эра?

Как только она произнесла эту неуместную фразу, Цзян Си почувствовал необъяснимую тревогу:

— Что?

— Когда ты впервые встретил его в Духовной школе Жуфэн, вы с ним сразу же поссорились. Если бы я пришла чуть позже, боюсь, вы бы и рукам волю дали, — госпожа Ван еле слышно вздохнула. — Младший соученик, его характер и правда сложно назвать хорошим, однако, прошу тебя, прими во внимание, что он просто слишком похож на тебя в юности… Незачем тебе ругаться с ним.

Какое-то время Цзян Си никак не реагировал, потом склонил голову набок и спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Госпожа Ван ответила не сразу. Повисшая между ними тишина была подобна собирающимся над их головами клубящимся грозовым тучам, которые вот-вот разразятся проливным дождем, и весь мир в одно мгновение поменяет цвет.

В этой напряженной тишине Цзян Си вдруг вспомнил о событиях своей собственной юности. Его сердце сорвалось на бешенный бег, но выражение лица стало даже еще холоднее, чем было. Он не проронил ни слова, лишь сжал пальцы в кулаки, ожидая, пока госпожа Ван снова заговорит. — Сюэ Мэн… — женщина тихо вздохнула, но этот вздох был подобен пурпурной молнии, с оглушительным грохотом разорвавшей небесный свод... — Сюэ Мэн на самом деле очень похож на тебя. Младший брат, ты ведь понимаешь?

Несмотря на то, что в его сердце жило какое-то смутное предчувствие, когда он услышал эти слова, в голове Цзян Си все загудело, и разум в одно мгновение полностью опустел.

Кто на него похож?

Сюэ Мэн?

Это тот юнец, который каждый раз при виде него начинал злиться и грубить, вызывая лишь чувство глубочайшего презрения?

Полный абсурд…

В большом зале воцарилась мертвая тишина. Цзян Си попытался переосмыслить значение ее слов, и постепенно эта покрытая пылью времени истина, подобно давшему трещину толстому льду, слой за слоем, раскололась на куски. Лицо Цзян Си оставалось неподвижным, однако кровь в его жилах превратилась в лед.

Он был на грани того, чтобы задрожать от панического страха, и в то же время чувствовал, что все это до крайности нелепо.

Он резко развернулся и уставился в лицо госпожи Ван. Ему в самом деле хотелось бы думать, что он просто ослышался, но он знал, что это невозможно. Эти слова казались очень простыми и легковесными, однако были ясны и прозрачны, как проточная вода, устремившаяся к нему сквозь бушующее пламя.

На его глазах этот водный поток обернулся девятым валом.

— Цзян Ечэнь, — медленно подняв взгляд промолвила госпожа Ван, из-под влажных ресниц на него уставилась пара черных зрачков. — Сюэ Мэн — твой сын.

Глава 286 - Пик Сышэн. Мужчина эмоционально холодный и мужчина глубоко чувствующий

Тишина… Казалось, Цзян Си был близок к тому, чтобы рассмеяться, но в глубине его глаз промелькнул ужас:

— Ван Чуцин, ты спятила? Ты понимаешь, что говоришь?

Скрытые длинными рукавами пальцы сжались в кулаки, в черепе словно сошла каменная лавина, голова раскалывалась и кружилась, все тело стало тяжелым и вялым.

— Он и я, что между нами может быть общего?

Пусть изначально Цзян Си занял жесткую позицию, но под воздействием слов госпожи Ван его первоначальное изумление превратилось в страх, страх породил сомнение, а сомнение превратилось в гнев… Сколько лет он считал себя одиноким и независимым, не обремененным никакими привязанностями и родней… а тут сын? Именно сейчас ему говорят, что Сюэ Мэн — это его сын? Да это просто… полный абсурд!

Госпожа Ван часто и тяжело дышала, сдерживая очередной приступ кровавого кашля. Вероятно, в этот момент она чувствовала себя униженной, но все равно продолжала стоять на своем:

— Что случилось в прошлом, младший брат и сам прекрасно знает. Я бы все равно не смогла солгать о том, что связывает тебя с Мэн-эром.

— …

Цзян Си какое-то время молчал, а потом начал смеяться. Редко кто-то видел, чтобы он так безудержно хохотал. Он смеялся и смеялся, но глаза его были полны язвительной насмешки и ярости.

Наконец, он холодно процедил сквозь зубы:

— Мой сын? Если старшая сестра хочет поручить мне опеку над ее осиротевшим ребенком, можно было просто попросить. Зачем придумывать эту нелепую байку?! Разве лицом и телом, характером и темпераментом твой сын хотя бы немного похож на меня?

Из-за того, что в глубине души он был очень обеспокоен, Цзян Си изо всех сил все отрицал, в дикой ярости скалил зубы и выпускал когти.

— Вместе с Сюэ Чжэнъюном наворотила дел, а теперь пытаешься таким грязным способом заставить меня прибирать за вами? Этот Сюэ Мэн, Сюэ Цзымин, как он может быть моим сыном?!

Однако сердце его невыносимо трепетало, и, казалось, где-то в глубине его сознания внутренний голос холодно напомнил ему: да, он твой ребенок, подумай о его возрасте, вспомни при каких обстоятельствах старшая сестра Ван ушла из Гуюэе. Спроси себя и честно ответь перед Небесами, которым все ведомо, Цзян Си, просто хорошо подумай об этом…

О чем тут думать?!

Словно пойманный в ловушку зверь, он кусал и рвал на куски проросшие в глубине его сердца ростки здравомыслия.

С какой стати ему об этом думать? Спустя больше двадцати лет одиночества ему вдруг говорят, что у него есть сын. Мало того, что этот сын всегда и во всем ему противоречит, он родился с внешностью, которая вызывает у него лишь отвращение. Кроме того, на протяжении многих лет этот ребенок считал своим отцом совсем другого человека.

Это просто до абсурда нелепо.

Он, Цзян Си, в конце концов, никогда не был великодушным добряком, никогда не желал быть милым для всех, и никому не позволит держать его за безмозглого идиота. Он никому не даст себя одурачить, он никогда не поверит в эту смехотворную байку, они никогда не…

— Сюэхуан.

Все звуки стихли.

И казалось, что вместе с ними погас и свет. Словно мгновенно погрузившись во мрак самой непроглядной ночи, Цзян Си растерянно огляделся вокруг, но увидел лишь пустоту.

В первый раз в своей жизни он был так ошеломлен и растерян.

Не сводя с него глаз, госпожа Ван повторила:

— Сюэхуан.

— О чем ты? — пробормотал он, едва шевеля побелевшими губами.

Госпожа Ван тихо проговорила:

— Младший соученик, ты не мог не понять.

— …

Он и правда не мог не понять.

Сюэхуан — его личное непревзойденное божественное оружие. Хотя другие люди при необходимости могли его использовать, однако лишь кровные родственники Цзян Си могли подчинить его дух и высвободить его истинную мощь.

Какое-то время Цзян Си не мог произнести ни слова.

Впрочем, не стоило и пытаться. После того, что сказала госпожа Ван, что еще он мог возразить? Похоже, он в самом деле оказался загнан в угол.

Он просто онемел.

— Об этом…

После первоначального приступа безумной ярости, теперь он был почти уничтожен. Потребовалось время, чтобы бледный как смерть Цзян Си прохрипел: — Об этом Сюэ Чжэнъюну… тоже известно?

— Он всегда все знал, — ответила госпожа Ван.

— …

Когда она произнесла эти слова, в ее мягком взгляде опять отразилась боль.

…Когда Сюэ Чжэнъюн впервые увидел ее, ей исполнилось семнадцать лет. То было прекрасное время, когда лотосы только-только расцвели.

В тот день, пожевывая травинку «собачьего хвоста»[1], он ехал верхом на маленьком ослике через земли Янчжоу и случайно увидел Ван Чуцин, которая пришла в порт, чтобы купить ткани. Среди букета пышно цветущих красавиц Гуюэе, ему приглянулась лишь она одна, и в толпе он не видел никого, кроме барышни Ван.

[1] 狗尾巴草 gǒuwěibācǎo «собачий хвост» — щетинник зеленый (лат. Setaria viridis Beauv).

Сюэ Чжэнъюн был человеком простым и прямолинейным, поэтому он тут же подошел, чтобы с улыбкой ее поприветствовать.

Другие заклинательницы высмеяли его за ветреность и легкомыслие, но из-за своего мягкого характера Ван Чуцин немного смутилась и, залившись румянцем, все же ответила ему парой слов, после чего застенчиво склонила голову и поспешила уйти.

Эта девушка была так прекрасна и нежна, что Сюэ Чжэнъюн влюбился в нее с первого взгляда. После этого время от времени он посещал Гуюэе, чтобы встретиться с ней. На протяжении трех лет на Праздник Середины Осени и на Праздник Фонарей он приезжал повидаться с Ван Чуцин и, в конце концов, по Гуюэе поползли слухи о том, что у нее интрижка с этим сорвиголовой. Каким бы хорошим ни был нрав Ван Чуцин, она не могла это стерпеть и, прикрыв смущение вспышкой гнева, прогнала его.

Сюэ Чжэнъюн в то время был тем еще мелким пройдохой и нахалом, каких свет не видывал, поэтому он никуда не ушел.

Когда барышня Ван настоятельно попросила его больше не приходить и не ставить ее в затруднительное положение, Сюэ Чжэнъюн ответил, что у нее нет возлюбленного и у него тоже нет возлюбленной, поэтому он будет просто иногда навещать ее, а когда она выйдет замуж, тотчас же навсегда пропадет из ее жизни.

Тогда барышня Ван не нашлась с ответом, а Сюэ Чжэнъюн со смехом еще раз уверил ее, что сдержит обещание и обязательно исчезнет быстрее молнии. Сделав паузу, он с некоторым беспокойством спросил у нее:

— Ты… у тебя ведь еще нет возлюбленного, не так ли?

Лицо барышни Ван мгновенно залилось ярким румянцем. Склонив голову, эта прелестная дева, чья красота была подобна отражению нежного цветка в прозрачной воде[2], тихо прошептала:

[2] 娇花照水 jiāo huā zhào shuǐ — «нежный цветок отраженный в воде». Из 32 главы «Сон в красном тереме»: «В праздности она подобна нежному цветку, отражающемуся в воде, а в действии она подобна слабой иве, поддерживающей ветер».

— Нет.

Но это было неправдой.

Конечно, у нее был возлюбленный, но этот человек был не только ее сердечной тайной, но и мечтой многих заклинательниц Гуюэе… ей очень нравился младший соученик Цзян Си.

Вот только каждый в Гуюэе знал, что красавчик Цзян Си — настоящий подонок.

Среди сверстников у него была самая привлекательная внешность, самые выдающиеся способности и самый красивый голос.

А также самое черствое[3] сердце.

[3] 油盐不进 yóu yán bù jìn «есть пищу без масла и соли» — упрямый; бесчувственный.

По натуре своей этот человек был замкнутым, безжалостным и язвительным в речах, однако духовная сила его была велика, умения отточены, рука безжалостна, а внешность чрезвычайно привлекательна. Такой выдающийся мужчина мог с легкостью покорять женские сердца, но для Цзян Си сердечная привязанность[4] значила не больше, чем свиное сердце[4]. Он никогда никем не дорожил: женщины посвящали ему свои самые искренние чувства, а он с досадой выговаривал им за разврат и дурость, когда же юноши посвящали ему свои самые искренние чувства, он бранился и обзывал их извращенцами.

[4] 芳心 (фансинь) — привязанность, 猪心 (чжусинь) — свиное сердце, в итоге игра слов: «что фансинь, что чжусинь — все равно».

Так Цзян Ечэнь и жил в своем собственном мире, постоянно причиняя людям боль, но даже не подозревая об этом.

Как и многие другие ученицы, Ван Чуцин тоже была тайно влюблена в Цзян Си. Эта девушка прекрасно понимала, что она не несравненная красавица, да еще и старше Цзян Си, поэтому не осмеливалась открыто выразить свои чувства, тем более, что Цзян Си до этого никогда не принимал знаки внимания ни от одной женщины. Когда кто-то хвалил его, он не слушал, когда кто-то превозносил его, он этого не ценил, если же кто-то осмеливался признаться ему в любви, он бранил этого человека так безжалостно, что тому оставалось лишь, сгорая от стыда, бежать в слезах куда глаза глядят. Одним словом, любого, кто был способен открыть Цзян Си свое сердце, можно было назвать настоящим героем. Госпожа Ван не чувствовала себя героиней, поэтому изначально она думала, что это чувство пройдет с ней через годы ее скучной жизни, износится к старости и в итоге сойдет вместе с ней в могилу. Но однажды глава школы призвал их обоих и сказал:

— Гуюэе — лучшая духовная школа для практики долголетия и взращивания изначального великого духа, поэтому большинство наших учеников способны прожить больше ста лет. Кроме того, все главы прошлых эпох упорно совершенствовались, пытаясь найти способ продлить человеческую жизнь, а также обрести бессмертие и вечную молодость в мире людей, не возносясь на Небеса.

И правда, ради техники бессмертия главы Гуюэе пробовали самые разные методы, в которые, естественно, входила и оставленная людям богиней Сюаньнюй[5] техника двойного совершенствования.

[5] 黄帝 & 玄女: мифологические Желтый император Хуанди и Сюаньнюй. Цзютянь Сюаньнюй 九天玄女 jiǔtiān xuánnǚ Черная госпожа; Черноволосая фея Девяти небес — богиня войны, секса и долголетия, в своей естественной форме имела человеческую голову и птичье тело, была учителем Хуанди и обучила его искусству любви и войны.

Духовная сущность Цзян Си имела чистейшую водную природу, духовная сущность Ван Чуцин имела чистейшую огненную природу, оба они еще не познали радости плотских утех, поэтому наилучшим образом подходили для совместной практики этой техники. Руководствуясь этими соображениями, глава призвал их, чтобы поручить им совместно изучить эту технику. В глубине души Ван Чуцин была очень счастлива, ведь ей уже давно очень нравился Цзян Си. Цзян Си же отреагировал довольно равнодушно, без воодушевления, но и без особой неприязни. Как человек, сосредоточенный лишь на пути совершенствования духа, он гнушался такими тривиальными делами, как любовные отношения, считая их слишком тягостными и бесполезными. Он действительно не понимал, почему в мире так много идиотов, добровольно подвергающих себя любовным страданиям. Для него это было просто уму непостижимо. — Любовь — это болезнь. Если болен, как можно раньше начни лечение.

Именно эти слова из уст первого красавца Гуюэе разбили не счесть сколько девичьих сердец.

Как полагал Цзян Си, даже если это сексуальные практики по методу самой богини любви Сюаньнюй, никаких сильных эмоций они вызывать не должны, двойное совершенствование — есть двойное совершенствование. Раз таково было пожелание главы, он не стал тратить время на пустую болтовню и уединился вместе со старшей сестрой по обучению, чтобы за закрытыми дверями практиковаться, согласно секретному руководству, изложенному в древних свитках.

Но любовь в глазах девушки невозможно скрыть, и через некоторое время Цзян Си начал догадываться о том, какие чувства испытывает к нему эта старшая сестра.

Все это слишком нервировало его и заставляло чувствовать себя очень неловко. Он практиковал с ней лишь по приказу главы, не имея никакого личного интереса. Более того, сама эта секретная техника двойного совершенствования требовала от практикующих не иметь каких-либо мирских мыслей. При соитии мужчина и женщина должны были лишь равномерно соединить духовные потоки, не допуская каких-либо любовных чувств и плотских желаний.

По этой причине Цзян Си много раз строго одергивал старшую сестрицу, напоминая ей о необходимости успокоиться и сосредоточиться, а не думать о всякой ерунде.

— Если не сможешь справиться с собственными беспокойными мыслями, а мы продолжим двойное совершенствование, то, боюсь, ты можешь утратить связь с реальностью, и твое духовное ядро станет тираническим.

Но разве барышня Ван могла контролировать свои чувства? В итоге однажды под конец практики из-за нестабильности разума ее духовный поток сбился, и божественное сознание затуманилось. Цзян Си стоило огромных усилий подавить вышедшую из-под контроля огненную природу ее духовного ядра. Из-за этого он пришел в ярость и сурово спросил у нее, почему она не слушает его советов, а целый день витает в облаках.

— Если собираешься продолжать в том же духе, больше не практикуй, это может погубить тебя.

В тот момент на душе у нее было очень тяжело. Откуда только храбрость взялась, но она все же решилась рискнуть всем и со слезами на глазах прямо спросила его:

— Ечэнь, ты практикуешься со мной только из-за приказа главы?

Смущенный ее словами Цзян Си потемнел лицом, и в итоге ответил вопросом на вопрос:

— Естественно, а ради чего еще?

Несмотря на то, что она давно уже знала, что Цзян Си был холоден, как ледяной родник, а сердце его подобно железу и камню, когда она своими ушами услышала его ответ, то все-таки не сдержалась, и слезы ручьем полились из ее глаз. Ей стало очень неловко. Она подняла руку, чтобы вытереть их, но слезы все текли и текли, заставляя ее чувствовать себя еще более смущенной. Она поспешно поднялась и, давясь слезами, пробормотала:

— Прости, — после чего повернулась и ушла, не оглядываясь.

После этого Цзян Си несколько дней не пытался ее разыскивать, а увидев на улице, не пытался с ней заговорить.

Некоторые юные прелестницы Гуюэе, заметив разлад между ними, за глаза начали смеяться над Ван Чуцин:

— Изначально она надеялась, что сможет подняться высоко, зацепившись за старшего брата Цзяна, только разве ж это возможно?

— Двойное совершенствование — это только двойное совершенствование, она же возомнила, что это любовь. Если, практикуя, она станет одержима и потеряет связь с реальностью, то может еще и навлечь беду на нашего брата-наставника Ечэня, и в самом деле причинить немалый вред.

— Да ладно вам, какое еще двойное совершенствование. Брат-наставник практиковал с ней ради общественного блага, а она с ним из личных интересов. Какие помыслы она скрывала, всем известно. Ха, по-моему, она просто пыталась воспользоваться ситуацией, чтобы заполучить брата-наставника.

— Старшая ученица Ван старше нас, так что и кожа у нее куда толще.

Эти слова передавались из уст в уста и вскоре достигли ушей Сюэ Чжэнъюна, который, как обычно, приехал навестить барышню Ван во время Праздника Середины Осени.

Молодой герой Сюэ был человеком простым, но далеко не глупым, так что довольно быстро разобрался, что к чему. В гневе он тут же призвал к порядку этих не в меру болтливых юных дев, после чего помчался разыскивать барышню Ван. Отыскав ее, какое-то время он просто не мог найти правильных слов и лишь глупо пялился на нее:

— Ты…

Ван Чуцин подняла на него покрасневшие глаза, по которым сразу можно было понять, что она только что плакала.

Сюэ Чжэнъюн поспешил добавить:

— Ты только не плачь, ладно… не надо, не слушай эти досужие сплетни. Ты… ты… я думаю, что ты самая хорошая. Я… я…

Ван Чуцин стояла около плакучей ивы, ее взгляд был устремлен на сверкающую словно горный хрусталь озерную гладь:

— В прошлый раз я сказала тебе неправду. На самом деле, есть человек, который мне нравится.

— Угу.

— Тогда почему бы тебе не уйти?

Сюэ Чжэнъюн почесал в затылке:

— Но этому человеку не нравишься ты… он тебя не любит, а я… я ведь все еще могу поговорить с тобой, вряд ли он будет вмешиваться.

Заметив ее молчание, Сюэ Чжэнъюн немного смутился и, поколебавшись, уточнил:

— Он же не будет вмешиваться?

Барышня Ван опустила голову и тихо прошептала:

— Ему все равно.

Можно ли считать отношениями то, чтобы было между ней и Цзян Си? От начала и до конца это был лишь приказ наставника, да еще ее собственная безответная любовь.

В школе все говорили, что Цзян Си подонок. Но Ван Чуцин считала, что было бы слишком жестоко записывать человека в подонки лишь потому, что он не хочет принимать чужие чувства.

Цзян Си никогда не обманывал чьих-либо чувств и никому не давал повода для надежды. Это они, подобно слетающимся к огню мотылькам, прекрасно зная о его бессердечии и холодности, преследовали его, принимая желаемое за действительное.

Именно поэтому в этот момент она чувствовала себя невыносимо неловко и захотела его отпустить.

Вот только по несчастливому стечению обстоятельств отвечающий за приготовление противозачаточного отвара ученик в какой-то момент запутался в рецепте и допустил ошибку, а может на то была и какая-то другая причина… но в итоге барышня Ван обнаружила, что беременна.

Она была в панике и чувствовала себя абсолютно беспомощной, представляя, как ее будут обсуждать и как над ней будут смеяться ее старшие и младшие сестры по обучению. Кроме того, она не знала, как отреагирует на это Цзян Си. В любом случае, все уже случилось и ничего с этим уже не поделать. Не находя себе места от беспокойства, она решилась пойти к главе школы.

Но когда она дошла до его дома и уже собиралась постучать в его дверь, то услышала доносящийся изнутри лишенный всяких эмоций голос Цзян Си:

— Сердце сестры-наставницы излишне подвержено мирским желаниям, что делает его неустойчивым. Из-за этого с каждым разом ее духовное ядро становится все более тираническим. Недавно, используя технику Хинаяны[6], она не смогла удержать под контролем свой духовный поток. Если подобное повторится, боюсь, это может сильно навредить ее телу.

[6] 小法 xiǎofǎ сяофа — даос. малые методы; будд. методы малой колесницы (методы хинаяны). Хинаяна (в смысле «малый или низший, ущербный путь», «узкий путь»). Следующие этой практике, «устремляются к низкому». Если человек не может использовать на пути великую силу желания, есть опасность попасть под его влияние и навредить себе, поэтому в этом случае лучше следовать пути, свободному от желания — запрет на желание (практика Хинаяны).

Настоятельно прошу главу отменить указ о двойном совершенствовании, я больше не могу практиковать с ней эту технику.

— Ах, Си-эр, почему бы тебе не попробовать еще раз серьезно поговорить с ней, может быть еще можно…

— Незачем снова возвращаться к этому вопросу. Я уже много раз говорил ей об этом, но она совсем не подходит для этого пути, — перебил его Цзян Си. — Разум Чуцин слишком легко поколебать, это бесполезно.

— В таком случае, что ты собираешься делать дальше? — спросил глава.

— Если больше нет никого, кто сможет очистить ум от нечистых помыслов и полностью отрешиться от мирского, я не буду совершенствоваться в этом направлении, — ответил Цзян Си.

Глава вздохнул:

— Мне все понятно, можешь идти. Полное очищение разума от мирских желаний — самое большое препятствие на пути двойного совершенствования. Даже не знаю, за эти несколько десятков лет сможем ли мы отыскать в Гуюэе человека, способного так же, как и ты, отринув все прочее, полностью сосредоточиться на процессе. Впрочем, Цзян Си не спешил уходить. Постояв там еще какое-то время, он спросил:

— Это очень трудно?

— Исключительно тяжело, — глава грустно взглянул на него. — Ты и Ван Чуцин так долго были вместе, неужели ты ни разу ни капли не колебался?

Озадаченный его вопросом Цзян Си едва ли не с недоумением ответил:

— А из-за чего мне… колебаться?

Какое-то время глава пристально вглядывался в лицо Цзян Си. В глазах этого юноши он не увидел ни капли фальши и лицемерия, и это его по-настоящему потрясло. Чуть подумав, он спросил:

— Цзян Си, в твоих глазах кто такая Ван Чуцин?

— Старшая сестра-наставница.

— А во время двойного совершенствования?

— Объект двойного совершенствования.

— И ничего больше?

— И ничего больше.

— …

Заметив сложное выражение на лице главы, Цзян Си нахмурился:

— А разве должно быть по-другому?

— Нет, — после затянувшейся паузы уже давно почти седой почтенный глава школы тяжело вздохнул. — В течении стольких лет никто из учеников так и не смог преодолеть испытание любовью во время практики двойного совершенствования. Ты первый... но, к сожалению, я не знаю никого, кто смог бы закончить с тобой это важное дело.

В тот день ни Цзян Си, ни глава школы так и не узнали, что вся их беседа была подслушана барышней Ван. Если до этого в сердце Ван Чуцин еще жили какие-то иллюзии и надежды, то этот подслушанный разговор заставил ее заледенеть всем телом и окончательно потерять лицо.

Это было невыносимо стыдно. И совершенно непонятно, как после такого находиться в школе и показаться на глаза людям. Ее сестры по обучению и раньше были готовы вырвать ей позвоночник, что же будет, если они прознают, что она по неосторожности забеременела от брата-наставника Цзяна… Только от одной мысли об этом она чувствовала, как ее бросает в холодный пот. Она больше не могла оставаться в школе и той же ночью сбежала на Остров Линьлин.

— Разве ты не сбежала с Сюэ Чжэнъюном?

— Нет, — ответила госпожа Ван.

Цзян Си вдруг закрыл глаза, не зная, что тут вообще можно сказать.

Он в самом деле был тем бесчувственным любовником, в сердце которого жил лишь его собственный путь. Он был равнодушен к женским прелестям и за всю свою жизнь, кроме госпожи Ван, не сблизился ни с одной женщиной. Более того, в тот год во время их двойного совершенствования с этой сестрой-наставницей, он и к ней не испытывал никаких чувств. Однако впоследствии, услышав, что госпожа Ван и Сюэ Чжэнъюн сбежали, небольшая складка все же залегла между его бровей.

Тогда он подумал, что в этом мире чувства так же недолговечны, как цветы и трава, а все женщины и правда очень ненадежны. Даже эта старшая сестрица, сердце которой было переполнено любовью к нему, несмотря на все свои громкие слова, сбежала с другим.

С тех пор он стал еще более эмоционально холоден. Любовные дела вызывали у него лишь чувство брезгливости, вплоть до некоторого презрительного отвращения.

Лишь спустя двадцать лет из уст своей старшей сестры-наставницы он, наконец, услышал правду о том, что на самом деле случилось тогда. Вот только та, что тогда была «барышней Ван», ныне стала «госпожой Ван», и лучшие годы их жизни уже позади.

Только через долгое время Цзян Си решился прямо спросить:

— В таком случае ты… почему ты решила покинуть Гуюэе?

— Я просто не могла и дальше находиться с тобой под одной крышей, младший соученик, — двадцать лет спустя госпожа Ван наконец смогла, глядя ему в глаза, спокойно говорить о своем положении и репутации. — У каждого человека есть чувство собственного достоинства, мне оно не позволило после всего вернуться к отношениям просто учеников одной школы.

— …

— Я хотела убить Мэн-эра еще в утробе, но у меня не поднялась рука, — бесцветным голосом продолжала госпожа Ван. — Поэтому я очень долго странствовала в одиночестве и впоследствии в храме на горе Байди[7] родила нашего с тобой ребенка. Когда Мэн-эру уже исполнился год, Чжэнъюн разыскал меня и остался рядом со мной. Он всегда знал о его происхождении. Пока она говорила, у нее опять начался кашель с кровью.

[7] 白帝城 báidìchéng Байдичэн «город Белого императора» — замок и храмовый комплекс на горе Байди на северном побережье реки Янцзы в уезде Фэнцзе на востоке города Чунцин.

В тот раз, когда во время двойного совершенствования она потеряла контроль, ее духовное ядро стало тираническим. Все эти годы она жестко подавляла его и никогда не использовала выученные когда-то заклинания. Теперь, когда Небесное Пламя Феникса взвилось до небес, ее жизнь подошла к концу.

Когда госпоже Ван удалось справиться с приступом кашля, ее дыхание сбилось и стало прерывистым. Она сказала:

— Младший соученик, слухи о том, как Чжэнъюн похитил меня, вернулся со мной на Пик Сышэн, чтобы взять в жены, были распущены им для отвода глаз. Он всегда боялся опозорить меня… и Мэн-эра.

Ее взгляд долго бесцельно блуждал по залу, пока не остановился на мертвом теле Сюэ Чжэнъюна.

Хватило мгновения, чтобы глаза ее наполнились скорбью.

Она вспомнила, как после свадьбы Сюэ Чжэнъюн с улыбкой сказал ей:

— Отлично, с этого момента не думай о прошлом. Прежде в Гуюэе тот негодяй унизил тебя, я так не поступлю. Ты осталась со мной, и я хочу, чтобы впредь ты наслаждалась жизнью и ослепительно сияла. Пока я жив, не допущу, чтобы тебе снова нанесли хоть малейшую обиду.

Госпожа Ван резко отвернулась. Ее тело едва заметно дрожало.

Если благородный человек дал обещание, то обязательно сдержит и от слов своих никогда не откажется.

Сюэ Чжэнъюн сдержал свое слово: пока он был рядом, ей не нужно было самой решать свои проблемы с чужими людьми[8], и никто не смел ставить ее в затруднительное положение.

[8] 不必抛头露面 bùbì pāotóu lùmiàn буби паотоу лоумянь «не нужно высовывать голову и показывать лицо» — обр. в знач.: самой решать свои проблемы. От переводчика L.: раньше считалось, что женщина, вынужденная появляться на публике — бедная и несчастная сирота, за которую некому заступиться, поэтому она вынуждена сама улаживать свои проблемы и что-то решать с посторонними людьми вне семьи.

— На протяжении всех этих лет для него не имело значения, что мое тело слабо, и что я не могу снова забеременеть и выносить плод. Его никогда не волновало то, что Мэн-эр рожден не от его плоти и крови, он всегда считал его родным. Сюэ Мэн… Сюэ Мэн вырос таким большим, почти не зная горя и страданий…

Она прикрыла глаза, ее и без того бледное лицо стало почти прозрачным.

— Теперь мы больше не можем его защищать. Цзян Си замер в оцепенении.

— Младший соученик, можешь считать эти двадцать лет моей местью тебе… Хочешь обижайся, хочешь ненавидь, можешь чувствовать ко мне отвращение… но только ко мне одной, — с каждым словом голос госпожи Ван становился все тише и слабее. — Прошу, помоги ему… не позволь другим ему навредить…

Под конец ее голос стал таким же легким, как летящий по ветру пух:

— Ечэнь… я умоляю тебя…

Небесное Пламя Феникса заслонило небо и солнце. Цзян Си стоял посреди этого огненного моря, и весь мир вокруг него был таким же пылающе-алым. Он посмотрел вверх, на сидящую высоко на троне женщину. Ее опущенные глаза были закрыты, поэтому казалось, что она просто уснула. Он полагал, что, пожалуй, есть еще вещи, которые она могла бы сказать ему, не говоря уже о том, что совсем недавно она пообещала Сюэ Мэну, что мать и сын скоро встретятся в Зале Шуантянь… поэтому он терпеливо ждал.

Он все еще ждал, что она встанет и скажет, что все это ложь, просто шутка, всего лишь фарс.

По природе своей человек хладнокровный и сдержанный, он долго и терпеливо ждал. Его лицо становилось все более мрачным, камень на сердце все тяжелее, а кровь в жилах все холодней.

Но она больше ничего не сказала.

Госпожа Ван и Сюэ Чжэнъюн вместе почили и умолкли навеки.

Она была дочерью знатной семьи, заклинательницей на высшей ступени совершенствования, известной своим мягким характером и добродетелью. Впоследствии людская молва разнесла по миру, что Сюэ Чжэнъюн похитил ее, чтобы сделать своей женой. Некоторые злые языки судачили, что она сама сбежала с Сюэ Чжэнъюном, а уж потом вышла замуж. Версий было множество, но никто даже не приблизился к правде. На протяжении многих лет многие из тех, кто жил с ними на Пике Сышэн, считали, что госпожа Ван, возможно, не так уж и сильно любила своего мужа и только лишь из-за своей робости не осмеливалась роптать. Однако, что бы ни говорили и ни думали другие, в тот момент, когда она узнала о смерти Сюэ Чжэнъюна, у нее появилось намерение уйти следом за ним. Даже если она сама не знала, была ли это жертва во имя любви или что-то еще. Вполне возможно, что до самого конца эта женщина так и не смогла разобраться в собственном сердце. В этой жизни она была просто благодарна своему мужу или все же любила его? Ее чувства к Цзян Си давно угасли? Как бы пристально она ни вглядывалась в себя, ей так и не удалось определиться.

В этом мире есть много вопросов, на которые нет единственно правильного ответа.

В конце ей смутно припомнилась одна строчка из стихотворения, которое много лет назад она прочитала, сидя у окна…

«До рассвета не сомкну глаз, за жизнь отплачу, не поднимая бровей[9]»[10].

[9] 展眉 zhǎnméi чжаньмэй «расправить брови» — сиять от радости.

[10] Стих Юань Чжэня (779-831), китайского писателя и поэта эпохи династии Тан. После смерти жены Юань Чжэнь посвятил ей пять стихотворений, в которых оплакивал ее смерть, выражая бесконечную ностальгию, непоколебимую верность и желание никогда больше не жениться. Эти строки можно трактовать так: «Я могу только тосковать по тебе всю ночь, чтобы отплатить скорбью за жертвы, которые ты принес ради меня, и за трудности, что ты испытал из-за меня в своей жизни».

В то время они с Сюэ Чжэнъюном только недавно поженились, и ее накрыли смутные воспоминания о годах ее девичества, проведенных в Гуюэе. Она смотрела в окно. Туман, накрывший Сычуань, был таким плотным, что, казалось, все встречи и разлуки, радости и печали прошлого были сметены и навеки исчезли в этих стелющихся по земле белых облаках.

Граница между небом и землей стерлась.

Она так глубоко ушла в свои мысли, что когда кто-то подошел, приняла этого человека за Цзян Си. Но когда ей на плечи был накинут теплый плащ, она очнулась ото сна.

Потому что она точно знала, что Цзян Си никогда не задумается о том, холодно ли ей или жарко.

Госпожа Ван обернулась и увидела «яркий свет свечи на западном окне во время ночного дождя в Башане»[11].

[11] Строчка из стихотворения Ли Шан-инь (813-858) «Ночью в дождь пишу на север» о тоске по далекому супругу и одиночестве живущего на чужбине.

Ее молодой, красивый муж с искренней улыбкой смотрел на нее, смущенно ероша свои волосы:

— Холодно сегодня. Будь осторожна, не замерзни и не простудись.

Пол в Зале Даньсинь был устлан толстым ковром с узором в виде поллии, любимым орнаментом госпожи Ван. Когда Цзян Си повернулся и вышел из этого наполненного цветами японской поллии зала, на его лице было привычное холодное выражение, может только на треть более безразличное, чем обычно. Ворота зала с треском распахнулись перед ним.

Он уже собирался покинуть это место, но, когда дверь открылась, увидел перед собой смертельно бледное, абсолютно неподвижное лицо Сюэ Мэна.

Глава 287 - Пик Сышэн. Трудно сбежать от судьбы

Цзян Си не проронил ни слова. Сюэ Мэн тоже ничего не сказал.

Прошло немало времени, прежде чем мрачный Цзян Си холодно взглянул на него. Не справившись с чувством неловкости, он обратился к Сюэ Мэну еще более грубо и жестко, чем обычно:

— Раз уж ты все слышал, то мне не нужно повторять это снова.

— …

— Иди и устрой им похороны, согласно правилам Пика Сышэн, — Цзян Си отвел взгляд, не желая больше смотреть на Сюэ Мэна. — Твоя мать поручила мне опеку над тобой. Я буду ждать тебя у подножья горы.

Сюэ Мэн шевельнулся, но это было просто движение, в которое не был вложен хоть какой-то смысл.

Казалось, вся горячая кровь была высосана из его тела, и всего пара движений пальцами полностью истощила все его силы.

Дрожа всем телом, Сюэ Мэн одеревенело повернулся, чтобы посмотреть вглубь Зала Даньсинь. В алом зареве кровавые пятна на ковре были почти не видны, только Сюэ Чжэнъюн по-прежнему лежал на полу. Теперь, когда он не улыбался, то выглядел старше: на лице отчетливо проступили морщины, и было заметно, что волосы на висках совсем поседели. С другой стороны был Цзян Си, выглядевший словно молодой мужчина, которому и тридцати не дашь, вечно в расцвете молодости и сил.

Сюэ Мэн медленно сделал несколько шагов и остановился.

— Просто уходи.

Цзян Си обернулся и посмотрел на одинокий силуэт стоявшего к нему спиной Сюэ Мэна.

— Я не признаю тебя. Ты не мой отец, — сказал Сюэ Мэн и, переступив порог зала, с грохотом захлопнул двери. Вскоре до Цзян Си донесся изнутри полный скорби душераздирающий надрывный плач Сюэ Мэна.

— …

Цзян Си еще долго стоял на холодном ветру. Только когда его руки и ноги совсем заледенели, он очень медленно начал спуск с горы.

Большинство заклинателей, испугавшись Небесного Пламени Феникса, разбежались, так что у подножия горы осталось лишь несколько людей из Дворца Тасюэ, включая Мэй Ханьсюэ.

Увидев спускающегося Цзян Си, молодые люди из Дворца Тасюэ, опустив взгляд, вежливо поклонились ему и в соответствии с этикетом тихо поприветствовали:

— Глава Цзян.

Чувствуя, что от напряжения у него свело мышцы на лице, Цзян Си раздраженно поджал губы. Скользнув по группе людей, взгляд его карих глаз остановился на возглавлявшем их Мэй Ханьсюэ:

— Еще не ушли?

Мэй Ханьсюэ вежливо и спокойно, но довольно холодно ответил:

— Ждем старого друга.

Цзян Си сразу понял, кого он имеет в виду, и сказал:

— Какое-то время он не сможет спуститься. — Какое-то время можно и подождать. Подождать дня три-четыре также вполне приемлемо, — ответил Мэй Ханьсюэ. — Так или иначе, все равно делать нам нечего, поэтому останемся здесь, — сделав паузу, он продолжил. — Кроме того, глава Цзян, у главы Дворца Тасюэ есть послание, позвольте мне передать его вам.

Сердце Цзян Си и без новых вестей было переполнено тревогой и негодованием, которому он не мог дать выхода. И все же, справившись с эмоциями, он спросил:

— Что?

Мэй Ханьсюэ учтиво поклонился:

— Глава Дворца Тасюэ полна решимости и больше не собирается слепо следовать за божественными потомками из Цитадели Тяньинь, а также намерена в дальнейшем отказаться от сотрудничества со всеми великими духовными школами Верхнего Царства. Глава Цзян, как руководитель всех духовных школ, отныне и впредь, планируя совместные действия, можете не учитывать наш голос и не рассчитывать на Дворец Тасюэ.

Цзян Си какое-то время молчал, по выражению его лица было совершенно непонятно, о чем он в этот момент думает.

— Так вы планируете стать независимыми от прочих духовных школ?

— Безусловно, страшно остаться одному, лишившись всякой поддержки, — в чистых, как вешние воды, глазах Мэй Ханьсюэ все еще можно было заметить искры былой беззаботной улыбки, но выражение его лица стало куда более холодным. — Вот только слепое послушание и вера в так называемых богов для нас совершенно неприемлемы.

Цзян Си пристально посмотрел на него.

Без всякой причины в этот момент он почувствовал злость, досаду и отвращение.

Прежде, когда он смотрел на Наньгун Лю на этой должности, то искренне считал, что очень многие его решения, мысли, поступки были совершенно нелепыми и даже смешными. Однако сейчас, когда сам он оказался на этой позиции, оказалось, что очень многие вещи он просто не в силах контролировать.

Было ли правильным его первоначальное решение о наказании Мо Жаня?

Было ли искренним его решение поверить на слово Цитадели Тяньинь?

В этот раз он всеми силами отговаривал других идти войной на Пик Сышэн, но если почти все школы были едины в этом решении, как глава их союза, что он мог поделать? В прошлом, возглавляя Гуюэе, он еще мог позволить себе остаться сторонним наблюдателем со своим отношением и своей позицией. Теперь, когда он занял эту высокую должность, и Гуюэе стала первой среди духовных школ всего мира, он вдруг обнаружил, что не может найти пути отступления и полностью лишился пространства для маневра.

При таком развитии в будущем он станет еще одним Наньгун Лю.

Цзян Си прикрыл глаза и, раздраженно взмахнув рукавами, молча удалился. Как человек образованный и воспитанный, Мэй Ханьсюэ вежливо поклонился ему вслед и холодно напутствовал:

— Со всем уважением провожаю главу Цзяна, встретимся вновь в этом огромном мире[1].

[1] 江湖 jiānghú цзянху «реки и озера» — (хождение) по рекам и озерам: странствия по миру.

Одетый в свои расшитые золотом роскошные темные одежды главы, Цзян Си ничего не ответил и ушел не оглядываясь. Прежде, когда на горе Линшань он торжественно принял эту должность, заменив Наньгун Лю, чья слава осталась в прошлом, толпа рукоплескала и ликовала. В то время он был уверен, что будет полностью отличаться от своего предшественника и, опираясь только на свои силы, сможет изменить мир и поменять местами луну и солнце. В те времена огонь горел в его крови, а в сердце жили большие амбиции и высокие устремления.

И вот только сейчас он все понял.

Оказывается, в тот день все овации были не в честь нового выдающегося и талантливого главы бессмертных. Это провожали в последний путь его вольную жизнь и свободный дух.

С тех пор далеки и необъятны реки и озера этого огромного мира, среди них легко повстречать уважаемого главу Цзяна, но трудно отыскать настоящего Цзян Си.

После того как Сюэ Мэн похоронил своих родителей, он так и не покинул Пик Сышэн. Когда пламя погасло, Мэй Ханьсюэ получил приказ подняться на гору и разыскать его. В конце концов, он нашел лежащего без сознания Сюэ Мэна в Зале Шуантянь и доставил его в Куньлуньский Дворец Тасюэ.

Тогда же глава Дворца Тасюэ объявила всему миру, что всем другим духовным школам при принятии решений больше не нужно одобрение Куньлунь, а Куньлунь впредь больше не желает быть связанным законами мира совершенствования. Вот так одним ударом все былые связи были обрублены.

После этого Цзян Си созвал всех на гору Луншань, чтобы обсудить все важные вопросы и события последних дней. На этом собрании Цзян Си внес предложение: вместо того, чтобы верить на слово лишь одной школе, все важные и серьезные дела теперь должны рассматриваться в три этапа, а именно «в зале суда», «общим слушанием перед всеми школами бессмертных» и «народным судом». Пусть он и не уточнил о какой «одной школе» идет речь, однако все поняли, что его недовольство направлено на Цитадель Тяньинь. Поэтому это предложение Цзян Си столкнулось с решительным сопротивлением…

— Цитадель Тяньинь основана богами, глава Цитадели Му при допросе применяет непревзойденное оружие, оставленное им богами — Божественные Весы. Ничто не может сравниться с божественной справедливостью.

— Побойтесь бога, Глава Цзян, из-за своего безрассудства вы можете столкнуться с Карой Небес.

Более того, были люди, которые все еще искренне и глубоко верили в Цитадель Тяньинь и были готовы едва ли не каждое слово Му Яньли принимать как догму. Услышав предложение Цзян Си, эти консерваторы пришли в такое возмущение, что, с неизвестно откуда взявшейся смелостью и прытью, повскакивали со своих мест.

— Цитадель Тяньинь сияет на небосклоне в мире совершенствования уже несколько тысяч лет. Сколько серьезных преступлений они расследовали, сколько тяжких грехов смыли?! Именно благодаря существованию Цитадели Тяньинь множество людей в мире опасаются нарушать закон и вершить злодеяния. Глава Цзян, вы в самом деле собираетесь потушить этот последний священный огонь, что еще горит в мире совершенствования?

Цзян Си мрачно ответил:

— Исходя из ваших слов, господа, Цитадель Тяньинь, оказывается, оплот добродетели и кристально чистое место, которое просто не способно совершить ошибку?

— Цитадель Тяньинь стоит уже многие века. Это место основано богами. Естественно, они не могут ошибаться.

— Мы все практикуем бессмертие, чтобы после смерти вознестись и стать небожителями. Если глава Цзян считает, что небожители тоже могут заблуждаться, то где же тогда его вера в совершенствование? Людей, придерживающихся этой консервативной точки зрения, было слишком много, и все они воодушевленно наперебой оправдывали и защищали Цитадель Тяньинь и суд оставленных им богами Божественных Весов. В итоге побелевший от сдерживаемой ярости Цзян Си понял, что не сможет их переубедить, и отступил.

В конце концов, собрание закончилось ничем и дело так и не было доведено до конца.

Однако огонь в бумагу не завернуть, а правда рано или поздно выйдет наружу. После того как Пик Сышэн был распущен, беспорядки не только не утихли, а наоборот, начали разгораться с новой силой, и через три дня в Сычуани начался большой народный бунт.

Первым не выдержал город Учан. Толпы простых людей, надев траурные одеяния из холщевины, направились в Верхнее Царство к воротам Цитадели Тяньинь, чтобы излить свое недовольство и выразить протест.

— Когда это Пик Сышэн принимал плату невинными детьми?

— Где Цитадель Тяньинь наняла этих скотов?! Они в самом деле посмели назвать Пик Сышэн предателями и негодяями! Как после такого ваша совесть может быть спокойна?!

— Взращивать бессмертный дух и стремиться стать бессмертным — это совершенствоваться с закрытыми глазами! Город Учан находится у подножья горы, так почему, выдвигая свои обвинения, вы не осмелились прийти к нам и допросить нас в суде?! Раз вы наняли со стороны каких-то бессовестных предателей, этих неблагодарных прихвостней, что за добро платят злом, не иначе как искали себе подельников, чтобы найти повод и обоснование для своих омерзительных злодеяний! Сборище убийц!

— Требуем очистить имя главы Сюэ! Люди, спасенные Пиком Сышэн из пожара в Линьи, плакали даже больше прочих. Исполненные гнева и искреннего негодования, они кричали:

— Подбросили улики, чтобы опорочить доброе имя хороших людей! С камнем за пазухой пришли в чужой дом! Вы нелюди, выродки, злобные твари! Нечисть!

Кто-то из стоявших на страже заклинателей не выдержал и, положа руку на меч, в гневе крикнул:

— Может хватит язык распускать?! Цитадель Тяньинь создана богами! Исторгая эту нецензурную брань, не боитесь после смерти попасть в Ад?!

Люди притихли, но тут господин сказитель, указав бумажным веером на табличку над воротами Цитадели Тяньинь, с кривой улыбкой спросил:

— Попасть в Ад? Тогда слушайте все, дамы и господа, а также бессмертные милостивые государи… — он прочистил горло, после чего плавно и размеренно продекламировал, — Цитадель Тяньинь хуже свинарника!

Люди вокруг захохотали и захлопали.

Какой-то молодой господин восхищенно выдохнул:

— Господин, за десять лет ваших выступлений это самое лучшее, что слышал от вас ваш покорный слуга.

— Верно! Цитадель Тяньинь хуже свинарника!

Эти выкрики поднимались волна за волной. Тот заклинатель был уже так зол, что его лицо сравнялось цветом со свиной печенью. Однако на своем посту он не имел права драться или даже ругаться с ними дальше, поэтому просто застыл на месте, словно глиняный истукан. В конце концов, постояв так немного, без кровинки в лице, он раздраженно взмахнул рукавами и ушел.

Из-за того, что в простых людях не было ни капли духовной силы, Цитадель Тяньинь обычно не воспринимала их всерьез, позволяя толпе вопить и галдеть сколько душе угодно. Однако никто и подумать не мог, что со всего света к воротам Цитадели будет стекаться все больше и больше недовольных людей. Так что уже на следующий день один из старших учеников-последователей вынужден был доложить о происходящем Му Яньли…

— Хозяйка Цитадели, уже вся площадь занята простыми людьми, которые во всеуслышание жалуются на несправедливость по отношению к Пику Сышэн. Как вы думаете, не пора ли выйти и что-то им сказать?

Со скучающим выражением лица Му Яньли ответила:

— Нет необходимости что-то им объяснять. Люди подобного сорта только и могут, что воздух сотрясать. Поорут немного, а как почувствуют, что могут нарваться на неприятности и навлечь на себя всеобщее осуждение, тут же сами уйдут.

— Но сейчас там уже… — ученик замялся, — за стеной у ворот собралось больше тысячи человек.

Это заявление немного потрясло Му Яньли:

— Больше тысячи?

Она грациозно поднялась с кушетки для курения[2] из красного палисандра и, ступая по толстому ковру из шкур, подошла к окну.

[2] 烟榻上 yān tà shàng янь та шан — плетеная кушетка, на которой полулежа курили длинную трубку, в том числе опиум.

Му Яньли посмотрела на резную решетку с причудливым орнаментом, украшавшую окно, после чего ее взгляд скользнул дальше на площадь перед воротами Цитадели Тяньинь, которая сейчас казалась огромным белым полем. Все это были простые люди в холщовых траурно-белых одеждах. Кто-то из собравшихся у ворот громко ругался и извергал проклятия, а кто-то с прямой спиной уселся прямо на земле с таким решительным видом, словно планировал пустить здесь корни. Между бровями Му Яньли пролегла глубокая морщина.

Ее личный ученик с особой осторожностью сказал:

— И так уже два дня. Никто не уходит, наоборот, люди все прибывают. Из больших городов и мелких деревень Сычуани, весь этот простой люд спешит как можно скорее добраться до Цитадели Тяньинь. Если все так и дальше пойдет, будет сложно скрыть тот факт, что мы нашли людей для дачи ложных показаний, и вся правда о том деле выйдет наружу.

Му Яньли: — …

— Хозяйка Цитадели, как нам быть?

Му Яньли поджала губы. Прежде, чем она успела ответить, за ее спиной раздался нежный, как яшма, мужской голос:

— Не можешь скрыть, не скрывай.

Отодвинув жемчужный занавес, в комнату неспешно вошел Ши Мэй. Заметив его, ученик поспешил склонить голову в приветственном поклоне:

— Старший мастер.

— Почему ты пришел? — Му Яньли еще больше нахмурилась. — Разве ты не должен охранять Тасянь-Цзюня?

— Осколки духового ядра уже полностью вплавились в его сердце, но очнется он еще не скоро, — Ши Мэй подошел к окну и равнодушно взглянул вниз. — Кажется, и впрямь пришло очень много людей, и, похоже, им действительно нечем заняться.

На лице Му Яньли отразилось некоторое беспокойство:

— И сколько ты еще будешь иронизировать? Сейчас только благодаря репутации Цитадели Тяньинь ситуация все еще не вышла из-под контроля, но я не знаю, сколько еще это будет удерживать их. Среди совершенствующихся очень много болванов, но встречаются и не такие уж непроходимые тупицы. Если эта толпа простолюдинов продолжит создавать проблемы, боюсь, что ситуация может сильно измениться еще до того, как очнется Тасянь-Цзюнь.

Ши Мэй в ответ лишь рассмеялся:

— Старшая сестра Му, не волнуйся. Какими бы огромными ни были изменения, Цитадель Тяньинь выстоит.

— Почему ты так говоришь?

— Все совершенствующиеся в конечном итоге хотят вознестись и стать небожителями. А раз так, еще на земле им ни в коем случае нельзя навлечь на себя гнев потомков богов. На самом деле неужели ты думаешь, что в глубине души все эти заклинатели не знали, что Пик Сышэн невиновен? Неужели не очевидно, что это было ложное обвинение? — …

— В то время они просто выбрали поверить в это, потому что боялись, что на Пике Сышэн зреет заговор, кроме того, их пугала техника Вэйци Чжэньлун Мо Жаня. Именно потому, что они сами замыслили искоренить эту школу, эти люди были готовы поверить на слово нескольким десяткам простолюдинов, — Ши Мэй погладил пальцами оконную решетку и холодно закончил. — И в сердце своем они все это прекрасно понимают.

Стоящий в стороне личный ученик возразил:

— Но не дело, если теперь эти простолюдины будут тут стоять и орать. Необходимо дать им хоть какое-то объяснение.

— Вот поэтому я и сказал: не можешь скрыть, не скрывай.

— И что это значит? — спросила Му Яньли.

— Все просто, прогоните их и все.

— Но… Цитадель Тяньинь никогда не запрещала людям высказываться и не прогоняла людей без всякой причины. Если поступим, как ты говоришь, это наверняка навлечет на нас критику и осуждение, — возразила Му Яньли.

— Неужели только что я неясно все тебе растолковал? — холодно ответил Ши Мэй. — Права Цитадель Тяньинь или ошиблась, каждый в глубине своего сердца уже вынес вердикт. Однако в ближайшее время они точно не поднимут бунт. Пока школы соберутся, раскачаются и раскрутят эту мельницу… наш Наступающий на бессмертных Император уже очнется. А ты же понимаешь, что это значит?

Похоже, Му Яньли хотела что-то ответить, к тому же сейчас она испытывала весьма противоречивые чувства, но, в конце концов, закрыла глаза и, повернувшись к личному ученику, отдала приказ:

— Иди, прикажи разогнать их.

Когда этот самый преданный ее ученик ушел, в комнате остались только Му Яньли и Ши Мэй.

Вдвоем они стояли у окна, наблюдая за происходящим внизу.

Адепты Цитадели Тяньинь вышли к людям и выстроились перед ними в линию. Одеяния и головные уборы цвета белого золота ярко сияли на солнце. Когда простолюдины в белых одеждах из холщевины это увидели, то, видимо, решили, что наконец с ними поговорят, и стали один за другим подниматься с земли. Очень быстро толпа окружила заклинателей. Из-за отделявшего их расстояния Ши Мэй и Му Яньли не могли расслышать, о чем они говорят, однако возмущение толпы было видно невооруженным глазом.

Вдруг, неизвестно почему, кто-то из толпы выскочил вперед и, вцепившись в ученика Цитадели Тяньинь, отвесил ему звонкую пощечину…

Поднялся бунт!

Широко распахнув глаза Му Яньли смотрела, как людской поток нахлынул на десяток окруженных со всех сторон учеников Цитадели Тяньинь, обрушившись на них с пинками и кулаками.

Разве это не слишком? Несмотря на то, что Му Яньли смогла сохранить выдержку, когда у нее на глазах толпа начала бить ее учеников, ей было сложно не вмешаться. Она собиралась распахнуть окно, чтобы приказать своим людям использовать магию для самозащиты, но ее руку поймали на полупути.

— Пусть их бьют, — сказал Ши Мэй.

— В Цитадели Тяньинь есть правило — без специального приказа заклинателям запрещено давать отпор простым людям, — ответила Му Яньли. — Если я не отдам приказ, боюсь, в этой жестокой рукопашной их жизни могут оказаться под угрозой.

— Тогда пусть один умрет, — спокойно сказал Ши Мэй.

— ..! — Му Яньли просто дар речи потеряла.

Гнев может заставить людей потерять рассудок. А уж когда сплоченной единым порывом толпе противостоит такой малочисленный противник, последствия подобного противостояния совершенно непредсказуемы.

Вскоре Му Яньли увидела, что толпа замерла, а потом медленно расступилась, образовав круг, в центре которого лежал недавно поступивший в Цитадель Тяньинь ученик, имени которого Му Яньли даже не помнила. Этот ученик ничком лежал на земле, а под ним постепенно начала растекаться лужа крови.

Ши Мэй отпустил руку Му Яньли и сказал:

— Отлично, теперь у нас есть все основания раздавить этих насекомых. Давай сделаем это.

Трудно найти предлог для массовых репрессий.

Но найдя подходящее оправдание, можно с легкостью применить грубую силу для подавления любого инакомыслия. Ворота Цитадели Тяньинь снова распахнулись и из них выбежало множество заклинателей в полной броне и во всеоружии, готовясь жестоко смести не имеющих и капли духовной силы простых людей…

В толпе мгновенно воцарилась паника.

Сначала их отгоняли, а затем начали убивать. Крики, проклятья и яростная брань слились в один пронзительный вой. Люди уворачивались от мечей, вопили, поддерживали друг друга, но никто не поворачивался и не убегал.

— Если вы сами так безнадежно запутались, не вините Цитадель Тяньинь в жестокости!

— Когда это Цитадель Тяньинь была добра к кому-то? — внезапно из толпы послышался дребезжащий старческий голос старосты деревни Юйлян. — Сегодня этот старик пришел сюда, чтобы добиться справедливости, и даже если умру тут, я не буду ни о чем сожалеть.

Барышня Линь из той же деревни была не менее возмущена. Стоя стеной вместе с другими жителями своей деревни, она тоже не собиралась отступать:

— Хотите убить нас, порезать всех на куски, так подходите. Сегодня я своими глазами увижу, осмелитесь ли вы убить весь народ Сычуани, чтобы заткнуть людям рты!

Командующий отборными войсками Цитадели Тяньинь заскрежетал зубами:

— Вы просто стадо смутьянов, которые сами выстроились в очередь на убой, — когда вся толпа была готова снова броситься в бой, им навстречу поднялась сияющая стена атакующих заклинаний.

Внезапно оперенная стрела с пронзительным свистом вонзилась в землю и ярко вспыхнула золотым светом! Сразу вслед за этим ярко-желтый магический барьер с грохотом взмыл в небеса, заблокировав обе стороны.

Кто-то из элитных воинов Цитадели Тяньинь злобно крикнул:

— Это еще кто?!

Казалось, белая комета пронеслась по небу, инкрустированный рогом золотой лук пронзил облака, и волчий вой сотряс землю! Окруженный ореолом потрясающей воображение неукротимой духовной силы, к ним с небес спустился исполненный мужества и благородства невероятно прекрасный заклинатель. Окутанный медленно рассеивающейся дымкой, с готовым к бою большим жестким луком в руках, он встал перед людьми Сычуани. Чуть позади него стоял огромный демонический волк, ростом с двух взрослых мужчин, с белоснежной шерстью, золотыми когтями и темно-красными глазами. Оскалив зубы, он свирепо рыкнул на людей Цитадели.

Увидев этого человека, стоящий у окна Ши Мэй прищурился:

— Е Ванси…

Выверенным движением Е Ванси одной рукой натянула лук, а другой призвала свой длинный меч. В одиночестве она стояла на ветру, но во взгляде ее была лишь железная воля и твердая решимость бороться до конца.

— Это опять ты?! — кто-то из людей Цитадели Тяньинь узнал ее и, злобно уставившись, выплюнул. — Недобитый выродок Духовной школы Жуфэн.

Е Ванси не проронила ни звука, лишь сделала шаг вперед.

— В прошлый раз, когда я увидел, как ты настаиваешь на том, чтобы напоить Мо Жаня, я сразу понял, что с тобой что-то не так! — продолжил тот элитный воин Цитадели Тяньинь. — Ты и Мо Жань в самом деле негодяи из одной шайки! Оба монстры и главные зачинщики всех бедствий!

Словно водный поток, длинный меч плавно вышел из ножен.

— Кто тут монстр и главный зачинщик, в глубине души вы все и сами прекрасно знаете! — прищурившись, ответила Е Ванси. — Тем не менее кое-что вы, милостивые государи, верно сказали, — чуть помолчав, она продолжила. — Эта Е действительно на стороне образцового наставника Мо.

Командир элитного отряда Цитадели Тяньинь усмехнулся:

— Е Ванси, ничтожная женщина, ты собралась в одиночку сразиться с нами?

Е Ванси и без того была до глубины души возмущена тем, что случилось с Пиком Сышэн, а уж после этих слов горевшее в глубине ее зрачков пламя ярости взвилось до небес. Внезапно она взмахнула мечом, и в него влилась ее необыкновенно мощная духовная энергия. Когда напоенное духовной силой лезвие меча, который даже не был божественным оружием, вонзилось в каменные плиты, по ним тут же прошла ужасающе длинная трещина!

— Я терпела вас слишком долго, — процедила она сквозь зубы. — Хватит целыми днями твердить «ничтожная женщина», «всего лишь женщина»!

— …

Прежде, когда заклинатели сталкивались с Е Ванси, она вела себя очень сдержанно, шла на уступки и старалась уладить дело миром. Сегодня они впервые увидели ее в гневе.

— Все вы, слушайте меня внимательно, — словно у гепарда перед прыжком, каждая частичка тела Е Ванси была напряжена до предела, а в направленном на этих мужчин взгляде не было ни капли сдержанности или готовности уступать. — Прежде, когда моя духовная школа Жуфэн пала, Пик Сышэн не бросал в нее камни, пытаясь добить лежачего. Кроме того, они помогали простым людям в Линьи выбраться из моря огня… И пусть Пика Сышэн больше нет, эта Е все еще здесь и не позволит вам снова причинить хоть какой-то вред тем, кто выжил в Сычуани!

Прежде никому из Цитадели Тяньинь не приходилось столкнуться в бою с Е Ванси, поэтому никто тут не знал ее реальной мощи. Эти люди думали, что она просто вечно хнычущая подстилка, которую молодой господин из жалости держал подле себя. Поэтому, услышав ее слова, кто-то из воинов с насмешкой сказал:

— Эй, крошка, ты сама-то понимаешь, о чем говоришь? Ты правда думаешь, что в одиночку можешь защитить эту стайку щипаных перепелов, прячущихся за твоей спиной? Однако какое высокое самомнение! Вот только откуда у тебя нужные для этого способности и умения?!

— Тогда разуй глаза и посмотри, есть ли у меня эти способности и умения!

Ножны отброшены в сторону, лезвие меча подобно инею.

Без лишних слов, по щелчку пальцев Е Ванси оттолкнулась от земли своими стройными ногами и словно стремительная ласточка взлетела на спину демонического волка. Подняв руку, она при помощи духовной силы призвала воткнутый в каменную плиту меч и бросилась на стадо то ли слишком неосведомленных, то ли слишком презрительно относящихся к ней заклинателей Цитадели Тяньинь, собираясь забить их до смерти.

Из отапливаемого флигеля наверху Ши Мэй невозмутимо наблюдал за устроенным ей хаосом внизу. Его влажно блестящие губы[3] сложились в холодную усмешку:

[3] 水色嘴唇 shuǐsè zuǐchún «губы цвета воды» — увлажненные губы с легким глянцевым блеском.

— Ох, а я-то думал, что больше никогда не смогу увидеть богиню войны из прошлой жизни. Но кто мог подумать, что, в конце концов, она все-таки будет вынуждена пойти по этому пути.

— Богиня войны?

Ши Мэй не ответил, лишь слегка сочувственно и с легкой иронией взглянул на Е Ванси:

— Вот видишь, старшая сестра, на протяжении жизни человек может долго петлять, на развилках дорог сворачивая не туда, однако конец его всегда один. Каким бы человеком он ни был в прошлой жизни, в этой также не сможет избежать своей судьбы.

Кровь брызнула и побежала ручьем, пламя столкнулось с молнией, в одно мгновение крики раненых и убитых сотрясли небеса. Среди яростной битвы в сверкании множества мечей она стояла перед барьером, защищающим людей, что не владели магией.

Эта женщина в черном, с тонкой талией и длинными ногами… когда рука ее сжимала меч, она была прежней Е Ванси.

Почти слившийся с ней в одно целое Наобайцзинь идеально подходил ей, а на ее поясе висел колчан для стрел, вышитый рукой госпожи Жун.

И в ту минуту, поднимая лук, она также была и Наньгун Сы.

В этой жизни она пережила больше, чем в прошлой: она познала чувство беспомощности, блуждала в тумане неопределенности, но был и тот короткий период, когда туманная дымка рассеялась, тучи расступились, и она познала нежные чувства по-детски чистой, первой любви.

В тот вечер, когда под закатными розовыми облаками на мосту Найхэ Наньгун Сы подарил ей яшмовую подвеску, она вдруг подумала, что с этого момента она, наконец-то, может расслабиться, немного отойти от своего естества благородного героя без страха и упрека и стать просто нежной девушкой, что без стеснения может смеяться и плакать.

Но Наньгун Сы умер.

Ничто не предвещало его смерть, а перед тем как отправиться сражаться с врагом, он сказал ей: «Знаю, что ты боишься темноты, и очень скоро вернусь».

Но он так и не вернулся.

Поэтому, потеряв свое слабое место и лишившись своих доспехов, Е Ванси в итоге все же стала такой же, как и в прошлой жизни. Она медленно растворяла в себе все, что осталось от нежных чувств к другому человеку, постепенно принимая свое абсолютное одиночество, которое может понять и разделить лишь собственная тень. В глубине души она негласно дважды себя похоронила…

Смерть старика Сюя забрала с собой Листочек. Она собственноручно похоронила своего названного отца — «весенний ветер, доброе вино, цвет персика и стройной сливы цвет[4]»

Смерть Наньгун Сы забрала с собой барышню Е. Она своими руками погасила их с А-Сы «десятилетний фонарь, что помнит озера, реки, ливни по ночам[4]».

[4] 桃李春风一杯酒, 江湖夜雨十年灯 «персик и слива, весенний ветер, чарка вина, ночные реки и озера, дождь, десятилетний фонарь» — метафора глубоких, добрых отношений ученика и учителя. Отсылка к строкам из стиха Хуан Тинцзяня «Письмо к Хуан Цзифу», символизирующего тоску по другу.

Богиня войны запечатала могилы дочери и женщины.

И, повернувшись к ним спиной, встала одна перед Цитаделью Тяньинь, лицом к лицу с толпой облаченных в броню и вооруженных до зубов лучших бойцов мира совершенствования.

Глядя на развернувшуюся внизу ожесточенную битву, Ши Мэй сказал Му Яньли:

— Прикажи всем адептам высшей ступени Цитадели Тяньинь вступить в бой. Эту женщину нельзя оставлять в живых.

— Всех адептов высшей ступени? — изумилась Му Яньли. — Но она же всего лишь девушка…

Ши Мэй покосился на нее и с легкой улыбкой сказал:

— Как ни странно, но в прошлой жизни из-за этой девушки даже Тасянь-Цзюнь успел хлебнуть горя. Если ты недооцениваешь ее, то в будущем сама узнаешь, насколько тверды ее кости[5].

[5] 骨头 gǔtou гутоу — кость; обр. в знач.: человеческие качества; характер; натура.

Арочные ворота распахнулись настежь, и все адепты высшей ступени Цитадели Тяньинь высыпали наружу. Теперь, поддерживая защитный барьер, Е Ванси ожесточено билась с целым войском.

На ее лбу по-прежнему была лента с журавлем Духовной школы Жуфэн, и каждый раз, когда она уклонялась от атак, лента развевалась и трепетала на ветру. Му Яньли вынесла ей смертный приговор, поэтому воины Цитадели Тяньинь делали все, чтобы убить ее. Как бы силен ни был человек, в одиночку ему сложно дать отпор, когда его атакует целый рой врагов, но Е Ванси, стиснув зубы, держала удар. Вопреки ожиданиям, в сочетании с доблестно бившимся Наобайцзинем, какое-то время ей удавалось компенсировать свое изначально невыгодное положение.

Добавь еще людей, — наблюдая за развитием ситуации внизу, словно за рыбой с берега пруда, без особых эмоций сказал Ши Мэй. — В конце концов, если уж она пришла сегодня к нашим воротам, мы не можем позволить ей вернуться отсюда живой…

— А-Наянь, посмотри туда!

Вдруг перебила Ши Мэя Му Яньли. Проследив за ее взглядом, он и сам увидел вдали у линии горизонта серебристо-синее облако.

Оказалось, что это прибыли старейшины Пика Сышэн вместе со своими учениками!

Все те, кто, благодаря защите госпожи Ван, смогли сохранить свою жизнь и боевую мощь. Одетая в доспехи Пика Сышэн, рассекая облака на сияющих серебром мечах, эта могучая армия появилась из-за облачной завесы и развернула боевой строй во главе с Таньланом и Сюаньцзи, чьи одежды величественно развевались на ветру[6].

[6] 吴带当风 wú dài dāng fēng «ветер У Даоцзы» — в честь стиля художника династии Тан У Даоцзы, умевшего воссоздавать на своих картинах эффект красиво парящей на ветру ткани.

Более тысячи учеников Пика Сышэн смотрели на Цитадель Тяньинь полными гнева глазами, и небеса отражались в их начищенных до блеска доспехах!

Старейшина Сюаньцзи громко провозгласил:

— Неужели так называемые потомки богов Цитадели Тяньинь — это те сильные, кто обижает слабых[7]?

[7] 以多欺少 yǐ duō qī shǎo «многие обижают немногих» — обр в знач.: нечестное использование преимущества в силе или численности, чтобы издеваться над более слабым или малочисленным противником; семеро на одного

Угрюмый и вспыльчивый по характеру Таньлан лишь мрачно взглянул на них с высоты своими карими глазами. Не умея так культурно и красиво выражать свои мысли, он сказал коротко и ясно, но этого было достаточно, чтобы в полной мере выразить все его негодование:

— Сдохните все!

— … — лицом к лицу с этим клокочущим от ярости и рвущимся в бой могучим воинством Ши Мэй несколько помрачнел, уголки его губ подрагивали, словно он никак не мог сделать выбор между улыбкой и насмешкой.

— Воистину, это похоже на злой рок. Каждый раз, когда грядет великое сражение, сначала нам нужно померяться силой с людьми Пика Сышэн, — произнося эти слова, он не сводил глаз с клокочущего людского потока.

В этой толпе не было видно фигуры Чу Ваньнина… После его нападения на место казни в Цитадели Тяньинь, куда Чу Ваньнин и Мо Жань могли пойти? Допустим, после того, как Мо Жаню столько раз вскрыли сердце, он точно не жилец, а вот что с Чу Ваньнином?

Остался охранять новый могильный холм Мо Жаня или же, как и в прошлой жизни, просто ушел вслед за ним?

Любое из этих предположений заставляло его нервничать, в глубине души Ши Мэй испытал смутное беспокойство. Отвернувшись от окна, он направился в соседнюю комнату во внутренних покоях.

— Куда ты? — спросила Му Яньли.

— Пойду посмотрю, в каком состоянии Тасянь-Цзюнь, — ответил Ши Мэй, а после паузы продолжил. — Хочу поразмыслить над способом побыстрее его разбудить. Как только он очнется, можно будет снова открыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти… и тогда никто не сможет нас остановить.

Тонким длинным пальцем он провел по руне[8] Цитадели Тяньинь, и дверь в тайные комнаты с грохотом отворилась. По длинной лестнице Ши Мэй спускался вниз по коридору, на стенах которого были выгравированы древнейшие магические символы. Преодолев еще три двери с барьерными чарами, он, наконец, оказался в самой глубокой и дальней вырубленной в скале комнате.

[8] 符文 fúwén фувэнь — даосский или семейный талисман семей заклинателей.

Вся эта потайная комната была покрыта льдом и окутана туманом, на самой вершине в серо-голубой каменный свод был вмурован кусок нефрита, через который струился чистейший белый свет. Прямо под этим куском нефрита стоял хрустальный гроб, в котором постоянно поддерживалась низкая температура. Ши Мэй остановился перед гробом и, опустив голову, посмотрел на лежащего там полностью одетого мужчину.

— Тасянь-Цзюнь, Мо Вэйюй… — позвал он своим глубоким голосом. Его взгляд опустился на магическую формацию в районе его солнечного сплетения, в которую вливался свет из висевшего над ним нефрита. — Ты спишь слишком долго, не пора ли уже очнуться ото сна?

Естественно, его слова не возымели никакого эффекта: глаза Тасянь-Цзюня были по-прежнему закрыты, а губы бескровны.

— Духовный поток слишком хаотичен, — Ши Мэй приложил руку ко лбу Тасянь-Цзюня, тщательно прислушался к внутренним ощущениям, после чего, в задумчивости уставившись на это красивое бесстрастное лицо, спросил, — тебе снится кошмар?

Конечно, находящийся в забытьи человек ничего не ответил.

Ши Мэй погладил его по лбу, на который упали несколько косо срезанных прядей. В этот момент выражение его лица было очень ласковым, словно он смотрел на рукоять необычайно редкого божественного оружия, которое вот-вот будет выковано и примет свою окончательную форму.

— Несмотря на то, что это отнятое силой духовное ядро фактически твое собственное, — медленно и мягко сказал он, — однако духовное ядро — это такая вещь, которая тесно связана с сердцем, поэтому в процессе полного слияния воедино оно может заставить тебя чувствовать, что тебе немного не по себе.

Когда он накладывал усыпляющее сознание и лишающее воли заклинание, его голос обольщал и завораживал:

— Тасянь-Цзюнь, что бы тебе не приснилось, не верь, все это ложь… Давай, приходи в себя. Очнись, и ты сможешь получить все что угодно.

Он склонился еще ниже и, почти касаясь его уха, очень мягко и ласково продолжил искушать его.

— И Ши Минцзин, и Чу Ваньнин, и даже твоя мать — все они могут вернуться. Просыпайся скорее, — прошептал он на ухо спящему императору. — Я жду тебя.

Глава 288 - Пик Сышэн. Образцовый наставник и Император

Это и правда сон.

Тасянь-Цзюнь открыл глаза и увидел, что стоит посреди огромной пустынной равнины. Багрово-красные облака висели так низко над землей, что, казалось, достаточно протянуть руку, чтобы их потрогать. Вокруг пышно разросся камыш, и, куда ни кинь взгляд, в воздухе парил и кружился пух рогоза. За зарослями камыша можно было расслышать отдаленное эхо человеческих голосов. Кто-то смеялся, кто-то рыдал в голос, но эти звуки были легкими, словно прикосновение пальца к кисейному завесу, и, казалось, достигали его ушей, лишь пройдя сквозь толщу воды.

Он пошел вперед, и, спугнув притаившихся в камышах темно-синих светлячков, вышел к широкой реке, мирно и величественно несущей куда-то свои воды. Эта река была больше и шире всех тех рек, которые он когда-либо видел, однако скорость ее течения была невероятно мала.

Словно листья, влекомые ветром, вдали по водной глади скользили несколько джонок и доносилась еле слышная песня лодочника:

— Тело мое сброшено в пучину, руки и ноги сгнили и стали грязью. Череп мой лежит в чистом поле, глаза вытекли, волосы стали пылью. Мое сердце пожрал большой рыжий муравей, огромный гриф клюет мои кишки… Моя душа вернулась домой… моя душа вернулась домой…

Лишь душа приходит и уходит, вчерашний день подобен проточной воде.

Кажется, он уже бывал здесь, но когда?

Тасянь-Цзюнь огляделся по сторонам. Все вокруг казалось таким знакомым, но когда он попытался что-то вспомнить, в его голове снова было пусто.

— Эй, ты!

Внезапно за его спиной послышался чей-то голос.

Он резко обернулся, но не увидел никого, кроме роящихся светлячков.

Неясный, почти призрачный голос сказал:

— Иди вперед, я там, дальше.

Хотя император терпеть не мог, когда другие указывали, что делать, ему все же было трудно сдержать свое любопытство, поэтому, нацепив на лицо самое холодное выражение, он направился вглубь зарослей рогоза, туда, где кружил пух и летали светлячки.

Очень скоро он увидел разрушенную мельницу. В центре заросшего бурьяном маленького дворика, сплошь усыпанного деревянными щепками и обломками разбитой черепицы, на черном как смоль камне спиной к нему сидел мужчина и смотрел на небо.

— Кто ты такой?

Мужчина явно услышал его вопрос, но не спешил оборачиваться и лишь со вздохом ответил:

— Вероятно я тот, кто собирается уйти.

— Уйти? Куда уйти? — не дожидаясь, пока мужчина ответит ему, Тасянь-Цзюнь немного нервно задал следующий вопрос. — Что это за место?

— Мы на берегу реки, ведущей в мир душ умерших, — ответил мужчина. — Видишь эту реку? Если сесть на бамбуковый плот, течение этой реки принесет тебя прямиком в загробный мир.

— …

— Если хочешь вновь переродиться в мире живых, нужно подождать семь-восемь лет. На воротах стоит охранник с распоротым животом, из которого наружу вываливаются внутренности. Он измерит твои заслуги и провинности за всю прожитую жизнь. Если грехи твои слишком тяжки, то тебя сопроводят прямиком на последний Восемнадцатый Круг Ада, — хотя этот мужчина рассказывал о том, что происходит с душой после смерти, его голос звучал по-прежнему спокойно и мягко, словно он заново переживал какие-то дела минувших дней.

— Первый уровень называется Царство Нанькэ. Там продает свои картины бедный художник, но теперь он, наверное, уже не бедный, ведь я сжег для него очень много ритуальных денег. А еще там есть старик, который продает вонтоны, а если ты пойдешь еще дальше, то можешь наткнуться на дворец, построенный Четвертым Призрачным Князем. Кстати, еще ведь есть Шатер Шуньфэн…

— Чушь какая-то, — не выдержав, раздраженно перебил его Тасянь-Цзюнь, — зачем ты мне все это говоришь?

Мужчина какое-то время молчал, а потом вдруг спросил:

— Тасянь-Цзюнь, ты боишься смерти?

— Было б чего бояться, — усмехнулся император.

— Я тоже раньше так думал, — сказал мужчина, — поэтому и решил принять яд, чтобы покончить с той жизнью. Когда-то я полагал, что в этом мире больше нет ничего нужного мне и не боялся умереть.

Мужчина опустил голову и на какое-то время замолчал.

— Но сейчас я совсем не хочу уходить. Он все еще в этом мире, и я не могу его отпустить.

С этими словами мужчина легко спрыгнул с черного камня и вышел из его мрачной темной тени под яркий серебряный свет луны. Подувший со стороны Реки Душ легкий ветерок принес с собой туманное облако пуха и спугнул рой светлячков.

Выражение лица Тасянь-Цзюня едва заметно изменилось:

— Это ты?

Мо Жань шел к нему, вместо сердца у него была дыра, через которую свободно проходил воздух. В остальном у него были те же яркие глаза, правильные черты лица, высокая переносица и прочие атрибуты внешности героического красавца в расцвете сил. Этот человек выглядел почти так же, как в тот день, когда Тасянь-Цзюнь впервые увидел его на горе Цзяо, только сейчас из-за того, что в нем не было той растерянности и страха, он казался куда более спокойным и безмятежным.

— Как ты…

— Как видишь, я не живой человек.

— Однако, по неведомой мне причине, я как будто отличаюсь от всех остальных мертвых здесь. Прошло уже семь дней, однако ни Черный, ни Белый Дух так и не пришли забрать меня в Преисподнюю, так что я все еще слоняюсь здесь без дела.

Тасянь-Цзюнь чуть прищурил глаза.

— Тебе не о чем волноваться. Мое духовное ядро находится в твоем теле, так что, естественно, я не мог выжить, — Мо Жань обратил свой взор на казавшуюся безбрежной Реку Душ и очень тихо продолжил, — однако я не хочу уходить… я хочу вернуться.

Услышав его слова, Тасянь-Цзюнь сначала ошеломленно замер, потом вдруг поднял руку и погладил свою грудь. Помолчав немного, он ощерился в хищной и даже слегка зловещей улыбке:

— Значит твое духовное ядро находится в теле этого достопочтенного? Это значит… у Хуа Биньаня все получилось? А раз он добился своего, скоро этот достопочтенный сможет свободно ходить куда угодно и сможет…

Прежде, чем он закончил свою речь, его перебил другой Мо Жань. Повернув голову, он окинул его холодным взглядом:

— А ты знаешь, кто такой Хуа Биньань?

— …

Он подошел к Тасянь-Цзюню очень близко и, подняв сияющий белым светом призрачный палец, легонько прикоснулся им ко лбу Тасянь-Цзюня прямо между его бровей.

— На самом деле совершенно бесполезно тебе что-то говорить. Он так долго тобой манипулировал и убрал из твоей головы слишком много важных вещей, которые могли бы помешать ему управлять тобой и полностью прибрать тебя к рукам. Однако, так как у тебя еще осталась капля твоего собственного сознания, ты все же должен хоть что-то помнить… Нельзя же манипулировать человеком, который находится в полном неведении.

Непонятно почему, но стоило этому Мо Жаню коснуться его, Тасянь-Цзюнь почувствовал резкую боль в голове. Казалось, что какие-то раздробленные осколки воспоминаний с огромной скоростью в пару мгновений пронеслись перед его глазами.

— Что ты сделал?!

Мо Жань не ответил, только лишь, обхватив ладонями его лицо, очень спокойно и немного печально посмотрел на него.

— Хорошо, если бы ты мог узнать всю правду.

— Ты…

— Тогда, даже если мне придется уйти, я смогу уйти со спокойной душой.

Тасянь-Цзюнь заскрежетал зубами:

— Какую еще правду?! Что за чушь ты несешь?! Немедленно отпусти этого достопочтенного!

С этими словами в приступе безудержной ярости он попытался вырваться из рук Мо Жаня, но все его удары словно уходили в вату, а пинки и заклинания просто беспрепятственно проходили сквозь призрачную фигуру.

Бесплотный Мо Жань прикрыл глаза и тихо вздохнул:

— Ты ведь уже все понял? Я и правда очень хочу, чтобы ты увидел всю мою жизнь с момента возрождения. Я хочу, чтобы ты получил все мои воспоминания… Возможно, именно потому, что моя одержимость этим слишком велика, душа никак и не может уйти, и поэтому теперь я вижу тебя здесь, — сказав это, он наклонился и прислонился лбом ко лбу Тасянь-Цзюня. — Поверни назад, — тихо пробормотал он, — отпусти себя.

Услышав слова, которые были слишком похожи на то, что сказал в прошлой жизни перед смертью Чу Ваньнин, Тасянь-Цзюнь содрогнулся всем телом, но прежде чем он смог излить свою ярость, перед его глазами промелькнула кровавая полоса.

Он снова увидел, как раскололись небеса и открылся проход в Призрачное Царство.

Совсем как во время того полностью изменившего его жизнь бедствия, не в силах позаботиться даже о себе, люди рыдали и взывали к небесам.

Подобно бумажному змею Тасянь-Цзюнь плавно и величественно скользил над стенающей толпой, воняющими кровью трупами и отрубленными конечностями. Он огляделся по сторонам, пытаясь понять где же Ши Мэй. Где Ши Мэй…

Он не мог его найти. Сколько не искал, он не видел его. Казалось, его сердце сгорает в неистовом огне ярости… и вдруг он остановился.

В дыму сражения он заметил хорошо знакомую фигуру. Тасянь-Цзюнь стремглав бросился туда и был поражен, увидев юную версию самого себя. Без сознания, на последнем издыхании.

Что происходит?

Словно в ответ на его вопрос, сцена изменилась, и Тасянь-Цзюнь увидел, как через горы трупов и море крови кто-то ползет на четвереньках и тащит на спине его израненное тело.

Кто это?

Эти окровавленные руки… чьи они?

Тот, кто сам не может ползти, но все равно отказывается отпустить его тело и из последних сил продолжает его тащить, кто он?

Тасянь-Цзюнь спустился ниже и, почти касаясь земли, начал кружить вокруг этих двух. Он не сводил глаз с человека, залитого кровью с головы до ног, из-за чего черты его лица было очень трудно разглядеть… Наконец, он все-таки смог его рассмотреть и то, что он увидел, было подобно смертельному удару молнии.

— Чу Ваньнин?

Как это возможно… как возможно?!

В уши ворвался яростный вой. Голос звучал где-то очень далеко, однако гнев того человека вонзился в его нутро словно штык-нож. Он орал:

— Ступени этой длинной лестницы залиты его кровью. Так он нес тебя домой!

Тот удар был двойным, так что вы получили одинаковые повреждения.

Как ты можешь говорить, что он не спас бы тебя!? Как можешь говорить, что он не спас?!

Тело заледенело и покрылось испариной.

Тасянь-Цзюнь вдруг распахнул глаза, белки которых стали ярко-красными, в упор уставился на стоявшего перед ним Мо Вэйюя и процедил сквозь зубы:

— Зачем ты показываешь это достопочтенному?! Это же… полный вздор!

Тасянь-Цзюнь кипел от гнева, но глаза, в которые он заглянул, заставили его испуганно замереть.

Мо Жань спокойно смотрел ему лицо и в его черных как смоль глазах стояли слезы:

— Я уже сделал все возможное, чтобы передать тебе свои воспоминания.

— Кого тут волнуют ваши с ним отношения?! Кто хочет знать, что произошло с тобой после твоего перерождения?! Ты трус, влачивший жалкое существование и обманувший доверие Ши Мэя... Ты совсем не такой, как этот достопочтенный! — император был почти вне себя от бешенства. — Кто позволил тебе тут своевольничать? Проваливай!

Бесчисленное количество людей трепетали от ужаса, стоило им увидеть это яростное пламя, но в глазах другого Мо Жаня эта вспышка гнева не вызвала и намека на подобные чувства.

Он смотрел на него и в его глазах читалось что-то слишком похожее на жалость. Он стоял напротив Тасянь-Цзюня, когда уголок его одежды вдруг вспыхнул золотистым пламенем и его призрачное тело начало медленно таять в этом призрачном огне, превращаясь в рой крошечных светлячков.

— На самом деле тебе не нужно говорить, что мне пора идти… Я использовал всю силу своей души, чтобы передать тебе все мои воспоминания. Для этого я пошел против Воли Небес и не знаю, что со мной теперь будет, — сказав это, Мо Жань сделал паузу и улыбнулся, — Возможно я больше не смогу войти в колесо перерождений, а может отправлюсь прямиком на Последний Круг Ада.

— …

— Но, думаю, лучшее, что может случиться, — продолжал другой Мо Жань, — это если все мое тройственное духовное начало последует за духовным ядром и растворится в твоем теле.

Тасянь-Цзюнь не придавал большого значения тому, что говорил до этого Мо Жань, но услышав это, он тут же сурово сдвинул брови:

— Даже не мечтай!

Натянуто улыбнувшись, тот спокойно посмотрел на него:

— Ты боишься?

— Разве есть что-то, чем можно напугать этого достопочтенного? — оскорбленный Тасянь-Цзюнь опасно прищурился. — Однако это тело принадлежит этому достопочтенному. Даже не мечтай завладеть им[1]!

[1] 鸠占鹊巢 jiū zhàn què cháo «голубь занял гнездо сороки» — прийти на готовое; захватить чужое.

Мо Жань вздохнул:

— Ты всего лишь не хочешь принять некоторые факты.

— …

— Ты не хочешь принять ту правду, что я уже принял, и просто закрываешь глаза, чтобы не видеть истинного положения вещей.

— Заткнись!

Мо Жань спокойно смотрел на него, его призрачное тело истаивало все быстрее: огонь очень быстро распространился до пояса, перекинулся на живот и добрался до середины груди... Прежде чем окончательно исчезнуть, он поднял руку и попытался дотронуться до виска Тасянь-Цзюня, но тот тут же отступил на шаг назад, словно пытаясь уйти от соприкосновения с отвратительной ядовитой тварью.

Увидев его реакцию, Мо Жань лишь улыбнулся, но исходившее от его сгорающего тела золотое сияние, подобно летящему на огонь мотыльку, стремительно вспорхнуло и село на грудь Тасянь-Цзюня... В этот момент Наступающий на бессмертных Император почувствовал хорошо знакомое ощущение от восстановления духовной силы в его теле, такой мощной и обжигающе горячей, словно вырвавшаяся из недр земли раскаленная магма.

Эта сила ощущалась, как что-то очень родное и близкое и в то же время вызывала ненависть и крайнее отвращение.

— Даже не мечтай слиться с сердцем этого достопочтенного…

— Никто не хочет уходить, вот и я хочу сделать все, чтобы попытаться остаться.

Тасянь-Цзюнь тут же пришел в ярость:

— Убирайся от этого достопочтенного!

Однако другой Мо Жань лишь спокойно посмотрел на него:

— Прости. В конце концов, мне все-таки придется сразиться с тобой за это тело.

— …

— Хорошо, если твоя изначальная сердечная природа сможет восстановиться. Стань Мо Вэйюем, — золотистое пламя быстро распространилось до кончиков его пальцев, а затем охватило и его юное, красивое лицо, — не будь Тасянь-Цзюнем.

Голос упал и затих.

Пепел рассеялся, дым пропал и все исчезло без следа…

В тот же миг в тайной комнате в Цитадели Тяньинь вспыхнул ослепляющий золотой свет и в темной комнате стало светло как днем. Из-за этого яркого света Ши Мэй зажмурился и какое-то время не мог открыть глаза. Он даже поднял руку, чтобы заслонить лицо широким рукавом. Прошло довольно много времени, прежде чем сияние медленно угасло.

Никогда прежде Ши Мэй не сталкивался ни с чем подобным. Он опустил рукав и, побледнев от волнения, заглянул в ледяной гроб…

И внезапно встретился взглядом с парой словно обагренных пурпурным пламенем черных глаз.

Наступающий на бессмертных Император медленно сел в гробу. Его лицо было белым как снег, а губы абсолютно бескровными. Он был словно выточен из нефрита и воссоздан из вод скрытого в подземном мире глубокого омута. Его расшитое золотой нитью черное одеяние было словно окутано туманной дымкой инея, и даже пролившийся на него сверху белый свет казался замерзшим.

Тасянь-Цзюнь поднял руку, чтобы длинными белыми пальцами ухватиться за края гроба, потом огляделся по сторонам. Взгляд его упал на Ши Мэя.

— …

Хотя Ши Мэй знал, что он его хозяин, однако под этим мрачным и холодным пристальным взглядом невольно попятился назад.

— Ты… — Ши Мэй тяжело сглотнул, заставляя себя успокоиться, — наконец, очнулся.

Тасянь-Цзюнь не ответил. Выражение его лица казалось еще более зловещим, свирепым и непредсказуемым, чем раньше.

На миг дыхание императора сбилось, спина, казалось, насквозь промокла от пробившего его холодного пота. Вопреки ожиданиям, перед глазами по-прежнему стояла последняя улыбка образцового наставника Мо. Он закрыл глаза, пытаясь почувствовать, есть ли внутри него лишние части духовного начала. Но разве можно это определить, опираясь лишь на собственные ощущения?

Увидев, как изменилось выражение лица Тасянь-Цзюня, стоявший рядом Ши Мэй поспешил приложить руку к его лбу, беззвучно читая мантру, которая должна была успокоить сердце императора.

— Как ты? — дочитав успокоительную мантру, спросил Ши Мэй, пристально вглядываясь в его лицо.

Тасянь-Цзюнь ответил не сразу. Потребовалось много времени, прежде чем он поднял руку и пошевелил пальцами. Его аккуратно подстриженные ногти словно превратились в лед, под которым не было ни капли крови.

Он медленно поднялся на ноги.

Первое, что после пробуждения хрипло произнес Тасянь-Цзюнь, было:

— Кажется, мне приснился очень длинный сон…

В глазах Ши Мэя появилась настороженность:

— Это все просто подделка.

Черное одеяние императора было подобно грозовому облаку, а золотое шитье на нем струилось, словно вода. Выбравшись из гроба, он все с тем же мрачным выражением на лице сказал:

— Я тоже так думаю.

Он уставился на Ши Мэя, а Ши Мэй уставился на него. После долгого молчания Ши Мэй постарался осторожно прощупать почву:

— Ты все еще помнишь, кто ты такой?

— …

Долгое молчание.

Словно насмехаясь, этот бездушный холодный красавец, едва приоткрыв бескровные губы, вымолвил:

— Как же не помнить. Тасянь-Цзюнь, Мо Жань, Мо Вэйюй.

После небольшой паузы, его ресницы опустились, и он с ленцой вежливо поприветствовал напряженного до предела Ши Мэя:

— Готов служить хозяину.

В глазах Ши Мэя промелькнуло ликование, однако он решил не расслабляться раньше времени и достал из своего мешка цянькунь духовный камень. Переливающийся бирюзово-изумрудный кристалл выглядел весьма необычно, впрочем, удивляться тут нечему, ведь это был один из самых мощных духовных камней, что использовались для проверки духовной силы совершенствующихся.

Тяжело сглотнув, в предвкушении он подошел к императору и сунул кристалл ему в руку.

— Сможешь его зажечь?

Выразительные глаза Тасянь-Цзюня равнодушно скользнули по кристаллу в его руках.

— Что в этом сложного, — лениво протянул он. Едва стих звук голоса, как его пальцы сжались на камне так, что на руке вздулись вены.

Как только в него влился самый мощный в мире духовный поток, духовный камень не только ослепительно засиял, но и покрылся мелкими трещинами.

Ши Мэй затаил дыхание и замер, не в силах отвести взгляд от кристалла в руках императора. Внезапно послышался звонкий хлопок и бирюзово-зеленый камень взорвался прямо в бледных пальцах Тасянь-Цзюня. Под воздействием мощной духовной силы осколки в один миг превратились в пепел…

В пепел!

— Ну и что это? — с холодной усмешкой Тасянь-Цзюнь пропустил между пальцами лежавшую на ладони горстку пепла. — Его же даже в руках не повертеть.

Напряженный до предела Ши Мэй вдруг словно обмяк и, отступив назад, почти без сил присел на каменную скамью.

Это… самая огромная боевая мощь мира… наконец-то, он снова сможет ей владеть?

Ши Мэй не смог сдержаться, и едва заметная дрожь его тела усилилась. Льющийся в комнату тусклый свет освещал его несравненно прекрасное лицо, на котором отражался… дикий восторг? А может быть и бесконечное облегчение? В неровном свете вся картина не только не становилась яснее, но и, можно сказать, выглядела до жуткого странно.

Спустя очень много времени Ши Мэй закрыл лицо руками и, уткнувшись в ладони, тихо пробормотал себе под нос:

— Мама, ты видишь это? Я сделал это.

Вдруг, словно обезумев, он вскочил и, оглядев четыре стены каменной комнаты, где кроме него и Тасянь-Цзюня не было ни души, закричал, срывая голос:

— Ты видишь это?! Уже скоро! Вы все это видите?!

Никто не отозвался. Посреди пустой комнаты он вдруг начал громко смеяться. Он хохотал, слезы ручьем лились из его глаз… и, конечно, это были золотые слезы.

Когда-то у прекрасной костяной бабочки Сун Цютун были точно такие же.

Глава 289 - Пик Сышэн. Словно призрак навещаю старых друзей

[1] Отсылка к стихотворению поэта Ду Фу (712-770) «Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое».

Бедствие, что обрушилось на мир совершенствования, с каждым днем становилось все более хаотичным. Словно чума марионетки Вэйци Чжэньлун стремительно распространились по всему миру, а тот, кто управлял ими из-за кулис, похоже совсем обезумел, и теперь забирал всех без разбору, не обращая внимания на чины и ранги, будь то дряхлый старец или желторотый юнец.

Его сеть раскинулась так широко, что никто не мог понять, чего именно он добивается.

Кто-то из обездоленных и несчастных людей бросился просить помощи у Цитадели Тяньинь, но неожиданно их глава отказалась выйти к ним, сославшись на болезнь. Даже когда люди начали умирать от голода и болезней перед Цитаделью, ворота остались закрытыми. Постепенно и с большой неохотой даже самые упорные пришли к пониманию, что, возможно, они ошибались с самого начала.

Однако было уже слишком поздно. Образцовый наставник Мо, скорее всего, уже умер, Чу Ваньнин пропал без вести, Пик Сышэн рухнул, а у оставшихся великих школ не хватало сил позаботиться даже о себе. Все больше и больше обезумевших марионеток Вэйци Чжэньлун бродили по миру, сея смуту. Убийственное пламя вспыхнуло, как в степи сухая трава, и с поразительной скоростью охватило весь мир совершенствования.

Цзянду, Янчжоу, Шучжун, Лэйчжой... Под ночным снегопадом роскошные корабли и дворцы богатеев, испустив последний горестный вздох, рухнули, сгинув в этом испепеляющем огне. Сколько прекрасного[2] ушло безвозвратно, захваченное вихрем этого бушующего пламени бедствия[3].

[2] 风月 fēngyuè «свежий ветер и светлая луна» — обр. в знач.: прекрасный вечер; красивый пейзаж/ обстановка; бордель; любовь между мужчиной и женщиной.

[3] 劫火 jiéhuǒ «огонь бедствия» — будд.: всеобщий пожар при гибели мира (в конце кальпы).

Тем временем из обсерватории Цитадели Тяньинь Ши Мэй в одиночестве смотрел на погружающиеся в первозданный хаос отдаленные горы и реки. В какой-то момент позади него послышался тихий звук шагов.

Женские шелковые туфельки легко ступали по тонкому слою только выпавшего снега. Му Яньли подошла и набросила ему на плечи теплый плащ.

— Тасянь-Цзюнь?

— Сегодня утром он отправился в путь.

— Ты… уже послал его заниматься тем делом? — Му Яньли выглядела немного удивленной. — Почему так быстро?

— Нечего больше ждать. Все нужные приготовления уже сделаны, и теперь, когда все готово, не хватает лишь попутного ветра. А это зависит именно от него.

После этих слов Ши Мэй долго молчал, а когда снова заговорил, его прежде невозмутимый голос едва заметно дрожал.

— Сестра, — хрипло пробормотал он, обращаясь к Му Яньли, — после стольких лет, спустя две жизни я, наконец, сделал это…

Чуть склонив голову, Му Яньли увидела, что в его персиковых глазах стоят слезы, причиной которых могло быть как слишком сильное волнение, так и сильнейшая обида.

Ши Мэй закрыл глаза и, усилием воли подавив легкую дрожь в теле, сказал:

— Пора, — чуть понизив голос, он продолжил. — Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти скоро откроются. Нам нужно собрать всех готовых марионеток Вэйци и отправить их туда.

— Всех марионеток?

— Да, всех.

— Но так много людей... — лицо Му Яньли побледнело, однако заметив на лице Ши Мэя душевную боль и сильное волнение, она поспешила твердо и решительно добавить, — хорошо, мне все ясно.

Му Яньли повернулась и пошла прочь, но у лестницы Ши Мэй вдруг окликнул ее:

— Подожди!

Повернувшись, под пологом сумерек она увидела стоящего вполоборота Ши Мэя. Его плащ развевался на сильном ветру, он смотрел на Му Яньли и как будто хотел что-то сказать. Однако, хотя его глаза заметно покраснели, в итоге ни слова так и не сорвалось с его губ.

Какое-то время Ши Мэй и Му Яньли так и стояли, молча глядя друг на друга.

— Не беспокойся, — наконец сказала Му Яньли, — даже если это жестоко и бесчеловечно, я не предам тебя.

Ши Мэй резко закрыл глаза. В самые важные моменты люди всегда кажутся излишне чувствительными и уязвимыми.

Его голос едва заметно дрожал:

— В этой жизни я сам себя предал…

— Он не тебя предал, — ответила Му Яньли, — он предал всех прекрасных костяных бабочек, всех нас. Да, на его руках нет крови совершенствующихся… но своим решением он обрек нас на ужасную жизнь в Аду.

— …

— Я понимаю, что у тебя нет выхода, – сказала Му Яньли. — А-Нань, что бы люди этого мира ни говорили о тебе, для прекрасных костяных бабочек ты настоящий герой.

И она ушла.

Ши Мэй смотрел ей в спину до тех пор, пока ее силуэт не растворился в сумерках, и только после этого повернулся. Его пальцы впились в резные перила так сильно, что побелели костяшки. Он чувствовал, как ледяной холод этого прикосновения медленно расползся по телу, добравшись до самого сердца.

— Герой? — запрокинув голову, Ши Мэй посмотрел на клубящиеся в небе темные тучи. Спустя какое-то время он, наконец, выдохнул и продолжил. — Герой не смог бы это сделать. Ни один герой не возьмет на себя столько человеческих жизней.

На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на досаду и разочарование, но в следующий момент в них снова сгустился лед.

— Я, Хуа Биньань, на протяжении двух жизней изо всех сил сражался с Небом и Землей. Я не верю, что законы Небес нельзя изменить… Теперь, когда Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти и Вэйци Чжэньлун в моих руках, хотел бы я посмотреть на того, кто еще в этом мире сможет остановить меня.

От напряжения костяшки его пальцев стали похожи на белый нефрит.

— Забудем о герое. Я просто хочу отвоевать выход, — следующие два слова упали и развеялись по ветру, — для нас.

По необъятным просторам заснеженного горного хребта Куньлунь стремительно пронеслась черная тень.

Подобно безжалостным лезвиям шквальный ветер со снегом резал щеки, однако тот человек лишь щурил обагренные пурпуром черные глаза и, похоже, совсем не чувствовал этот пробирающий до костей холод.

Словно белоголовый сип он легко воспарил над вершинами скал, прежде чем легко и проворно опустился на бирюзово-зеленую[4] черепицу крыши.

[4] 碧瓦 bìwǎ бива — бирюзовая глазурованная черепица, которой покрывались крыши дворцов и храмов.

Куньлуньский Дворец Тасюэ патрулировало множество мастеров, но никто не заметил его появления и даже на заснеженном поле, по которому он пришел сюда, не осталось и следа.

Мужчина очень быстро и легко взобрался на самую высокую крышу Дворца Тасюэ. Отсюда было хорошо видно, как снежная поземка гуляет по озеру Тяньчи, окутанный безмолвием крутой берег и подернутую туманом водную гладь.

Летящая со скоростью молнии черная фигура замерла.

Неподвижный и прямой, словно лезвие ножа, этот мужчина стоял в самой высокой точке горного хребта Куньлунь, и его черные глаза неотрывно смотрели лишь на водную гладь озера. Особо сильный порыв ветра сорвал капюшон, что прикрывал его голову, обнажив безжизненно бледное прекрасное лицо.

Это был Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь.

После повторной закалки в руках Ши Мэя, теперь он обладал духовным ядром образцового наставника Мо и полностью восстановил свою прежнюю невероятную духовную мощь. Вместе с тем он больше не допускал неповиновения приказам хозяина. Наконец-то он стал тем смертоносным клинком и источником духовной силы, который целиком и полностью соответствовал требованиям Ши Минцзина.

Вот только с тех пор, как Тасянь-Цзюнь очнулся в Цитадели Тяньинь, в его голове постоянно мелькали какие-то странные разрозненные образы... Прежде он всегда ясно понимал, что ненавидит Чу Ваньнина и любит Ши Минцзина, и все его чувства, будь то радость или гнев, любовь или ненависть, так или иначе были связаны с этими двумя людьми.

Но теперь он смутно ощущал, что это не совсем верно.

В последнее время он часто слышал чей-то неясный голос и видел какие-то смутные сцены из чужой жизни.

Он видел как Чу Ваньнин аккуратно лепит пельмени в Зале Мэнпо и слышал, как сам он говорит Чу Ваньнину:

— Учитель, может начнем все сначала? Позаботься обо мне... ладно?

Он видел луну над морским утесом, что светила лишь для двух влюбленных сердец. Он крепко держал Чу Ваньнина за руку, а Чу Ваньнин низко опустил голову, пряча раскосые глаза феникса, которые, удивительное дело, увлажнились и покраснели от смущения. Он услышал, как Чу Ваньнин сказал ему:

— Я скверный человек. Меня никто никогда не любил…

Он видел, как они с Чу Ваньнином сплелись на кровати в гостинице, и шквальный ветер и проливной дождь[5] снаружи больше не имели над ними власти.

[5] 风雨交加 fēngyǔjiāojiā «ветры и дожди (грозы) сменяют друг друга» — обр. в знач.: несчастье за несчастьем, беда за бедой; сплошные беды.

Он видел, как в Павильоне Алого Лотоса Чу Ваньнин поднял ресницы и посмотрел на него…

Внезапно его сердце затрепетало.

Тасянь-Цзюнь резко открыл глаза.

Что это было?

Он увидел, как ласково и нежно Чу Ваньнин смотрит на него. В прошлом он держал его в заключении, насиловал под афродизиаками, оскорблял, унижал, уговаривал и угрожал, однако до самой смерти он так и не смог увидеть подобных эмоций в его глазах.

Тасянь-Цзюнь почувствовал острый приступ головной боли. В свете дня холодно сверкнули острия коротких стрел, спрятанных в его наручах, когда он поднял руку, чтобы потереть висок.

— Что за хуйня[6]? — шепотом выругался он.

[6] 乱七八糟 luàn qī bā zāo «сумбурный на семь и скверный на восемь» — обр. в знач.: кавардак; беспорядок; неразбериха; путаница.

Какое-то время Тасянь-Цзюнь неподвижно стоял на крыше. Снегопад на горе Куньлунь усилился, и в считанные минуты его плечи покрылись инеем. Он ощущал смутное удивление, потому что в глубине души сейчас ему было очень хорошо, совсем как в прекрасном сне. Он все еще чувствовал умиротворение и покой из-за того, что в том сне взгляд Чу Ваньнина был таким ласковым и нежным.

— Этот достопочтенный точно помешался.

Он моргнул, отбросил эти абсурдные мысли на задворки сознания, и продолжил свой путь.

Хозяин приказал ему отправиться в то место на горе Куньлунь, где был самый мощный источник духовной энергии, чтобы полностью открыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, ведущие в прошлую жизнь. Именно поэтому он должен был идти дальше, на север. Однако, заметив вдалеке озеро Тяньчи, он не сдержался и невольно сделал крюк.

Неудивительно, ведь именно здесь он навсегда потерял Чу Ваньнина.

Какое-то время Тасянь-Цзюнь оставался на том же месте, пытаясь взять себя в руки, но, в конце концов, все же не выдержал и, словно одержимый, помчался в ту сторону. Пролетая мимо крытой галереи Дворца Тасюэ Тасянь-Цзюнь вдруг услышал знакомый голос:

— Папа… мама…

Голос был очень знакомым, и он замедлил шаг. Скрывшись в тени, он замер. Черные как смоль глаза с высоты быстро нашли источник звука.

Разглядев все как следует, он не смог удержаться от смешка:

— Я так и думал, что это ты.

В уединенном дворике не было никого, кроме Сюэ Мэна. Сжимая в руке кувшин с крепким вином, он лежал ничком на столе и, судя по всему, уже был мертвецки пьян.

— На этот раз этот достопочтенный не убивал твоих родителей, — какое-то время, поглаживая свой подбородок, Тасянь-Цзюнь с интересом следил за пьяным Сюэ Мэном, — но весьма рад твоим страданиям. Этот достопочтенный еще не забыл, кто прежде проделал дыру в его груди. Ну и как тебе, нравится, когда сердце болит?

В этом дворе царила мертвая тишина, вокруг не было ни души.

Тасянь-Цзюнь какое-то время смотрел вниз, и тут ему в голову пришла прекрасная идея. Мелькнула черная тень, и в следующий момент он появился прямо перед Сюэ Мэном.

Мертвецки пьяный Птенец Феникса даже не заметил его появления. Он все еще тряс кувшин со спиртным, стремясь залить в рот еще немного божественного нектара.

Вдруг холодная рука на полпути перехватила красный глиняный кувшин.

— Ты… кто?

— Угадай.

Сюэ Мэн с трудом открыл опухшие от слез глаза и устало проследил взглядом по руке. Постепенно поднимаясь все выше, он, наконец, уперся в весьма привлекательную, но насмешливо ухмыляющуюся физиономию Наступающего на бессмертных Императора.

Тасянь-Цзюнь никогда не видел Сюэ Мэна в таком подавленном состоянии. Несмотря на то, что он был уверен, что в прошлой жизни Сюэ Мэн частенько впадал в такую депрессию, однако сейчас он впервые видел это своими глазами. Он невольно облизнул губы, испытывая не только воодушевление, но и сильное душевное волнение.

Склонившись над Сюэ Мэном, он уставился на него, словно зверь на законную добычу:

— Интересно, оказывается лучший ученик и гордость Чу Ваньнина тоже может набраться как свинья, — с этими словами он присел на край каменного стола и, протянув руку, приподнял за подбородок лицо Сюэ Мэна. — Как же давно я не видел тебя таким юным, — Тасянь-Цзюнь тяжело вздохнул. — Слишком задержавшись в том суетном мире этот достопочтенный почти забыл, каким самодовольным и надменным выглядело тогда твое лицо.

Кончиками пальцев он ласково прикоснулся к подбородку, скользнул по щеке, переносице, брови и в конце едва ощутимо ткнул в лоб.

— Сюэ Мэн, знаешь что? Есть одна вещь, о которой этот достопочтенный действительно очень сожалеет, — он смотрел в полные растерянности глаза Сюэ Мэна, пока на его губах медленно расцветала леденящая кровь улыбка. — В прошлой жизни этот достопочтенный был так добр, что позволил тебе жить, однако ты, напротив, захотел убить этого достопочтенного. Порой этот достопочтенный думает... а не стоило ли еще в самом начале убить тебя? Для людей ведь жизнь далеко не всегда что-то приятное, а смерть не обязательно что-то мучительное, — низкий и мрачный голос Тасянь-Цзюня звучал тихо и размеренно. — Сюэ Мэн, хочешь присоединиться к своим родителям?

С этими словами он наклонился еще ниже. Холодное дыхание коснулось щеки Сюэ Мэна, два ледяных пальца коснулись артерии на его шее… делая это, Тасянь-Цзюнь продолжал смотреть в глаза Сюэ Мэна.

Глядя на свое отражение в этих затуманенных слезами глазах, он чувствовал себя вернувшимся в мир людей призраком.

— На самом деле в этом грешном мире все люди рано или поздно умрут, — Тасянь-Цзюнь оскалился, обнажив белоснежные зубы. — Тем не менее полжизни мы с тобой были братьями. Раз уж мы неожиданно встретились здесь, лучше уж этот достопочтенный пораньше проводит тебя в последний путь и поможет тебе избавиться от оков этого суетного мира.

Перед тем, как нанести смертельный удар, кончики пальцев наполнились силой.

— Брат… — вдруг послышался тихий шепот, похожий на весенний росток, что пробиваясь сквозь скалу, заставляет содрогнуться землю и небеса.

Тасянь-Цзюнь замер.

Сюэ Мэн уставился на него. Похоже, несмотря на сильнейшее опьянение, он наконец смог узнать сидящего перед ним человека. От рыданий у него перехватило дыхание, и слезы промочили всю одежду на груди. Пошатываясь, он подался вперед и вцепился в холодную как лед руку Тасянь-Цзюня, словно в спасительное дерево, что могло удержать его на плаву в этом похожем на безбрежное море суетном мире.

— Брат… — снова позвал он.

Он не мог уловить тонкую разницу между двумя Мо Жанями из двух жизней, понимая лишь, что человек перед ним — это Мо Жань, его старший брат, его родной человек, и это на миг вернуло Сюэ Мэна в самые беззаботные годы его жизни.

На этот раз Тасянь-Цзюнь все четко расслышал и был уверен, что не ослышался, поэтому он был так ошеломлен, что не мог выбрать, какое выражение натянуть на свое лицо.

В голове воцарился полный хаос.

В этот момент перед глазами Тасянь-Цзюня промелькнули смазанные воспоминания о том, как он и Сюэ Мэн вместе сидят в Павильоне Алого Лотоса, заваривают чай, греют вино и под луной чокаются чарками.

Это… опять что-то из того, что делал образцовый наставник Мо?

— Брат, — глаза пьяного Сюэ Мэна были затуманены слезами, спрятав лицо в объятиях Тасянь-Цзюня, сначала он еще пытался сдержаться, но в итоге сорвался и захлебнулся рыданиями, которые под конец превратились в скорбный вой. — Не уходи… вы все, не бросайте меня…

Через какое-то время, видимо, что-то другое пришло ему в голову, так что внезапно все его тело содрогнулось в приступе неконтролируемой дрожи, а губы побледнели до мертвенной белизны:

— Не убивайте моего отца, не вынуждайте их... Этих людей убил я, не трогайте моих родителей, атакуйте меня, — большие капли катились по его щекам, увлажняя грудь Тасянь-Цзюня. — Не надо… не разрезайте сердце моего брата…

Под градом этих повторяющихся снова и снова горестных рыданий, поднятая для убийства рука Тасянь-Цзюня медленно опустилась. На несколько мгновений он замер, а затем попытался оттолкнуть Сюэ Мэна, но тот так крепко обнимал его, что вырваться можно было только оторвав ему руки.

Постепенно одежда на груди, в том месте, где находилось сердце, полностью пропиталась слезами.

В конце концов Тасянь-Цзюнь просто сбежал. Оттолкнувшись от земли, он пробежал по черепице, вскочил на конек крыши, присел и, наклонившись вперед, еще какое-то время наблюдал за Сюэ Мэном, который, свернувшись калачиком и обхватив колени руками, лежал на снегу и горько плакал.

В его памяти Сюэ Мэн всегда был свирепым, заносчивым, агрессивным, язвительным и безжалостным. Но тот, кого он сейчас оставил в одиночестве посреди метели, был ребенком, который больше никогда не сможет найти своего брата.

Тасянь-Цзюнь еще долго смотрел на рыдающего Сюэ Мэна. Наконец, то ли протрезвев, то ли устав от слез, Сюэ Мэн поднялся на ноги. В оцепенении постояв посреди двора, он, схватив кувшин вина, направился вглубь двора туда, где пышно цвели сливы. Абсолютно бесцельно, словно в трансе, этот молодой человек медленно уходил все дальше… исчезая вдали…

Тасянь-Цзюнь посмотрел на заснеженный двор с постоянно петляющей, но не возвращающейся назад, цепочкой следов, теряющейся во мраке снежной ночи вместе с уже неразличимым силуэтом Сюэ Мэна.

Вместе с северным ветром до него вдруг донеслась скорбная песня. Это был тот же сычуаньский напев, что когда-то он слышал от Сюэ Чжэнъюна. Ныне он изливался из горла Сюэ Мэна, и эхо его голоса кружилось над Дворцом Тасюэ и горным хребтом Куньлунь.

— Поминая старых друзей, теперь и сам неприкаянная душа, только выпив, могу почувствовать счастье вновь, — голос, что пел эти строки, был высоким и еще юным, но казалось, что он принадлежит старику, прошедшему через все превратности жизни. — В детстве под деревом лавра зарыли вино, скрестили бокалы, в морщинах лицо, седина на висках[7].

[7] Это стихотворение написано самой Митбан c использованием строк из стихов прославленных поэтов Ду Фу, Бай Цзюйи и других.

Усилившийся снегопад припорошил сединой черные волосы юноши.

Осипший голос слился с завыванием вьюги и превратился в унылый шелест.

— С рассветом растаял сон, где вместе идем далеко[8]… — голос удалялся все дальше и дальше, то и дело пропадая в бескрайней дали. А может это не Сюэ Мэн ушел так далеко, а просто в какой-то момент он захлебнулся слезами и на последней фразе почти потерял голос, — оставьте старое тело мое скрывать горечь слез туман.

[8] В оригинале 众行远 «вместе идти далеко» от поговорки 独行快，众行远 «идти одному — быстро, идти толпой — далеко»: человек, который путешествует один, без отягощений и связей, может идти очень быстро, люди, идущие толпой, помогают друг другу и теряют время, но в итоге уйдут дальше.

Оставить старое тело…

Ему всего двадцать два года, но только в пьяных грезах он может вновь встретить старых друзей и весело смеяться вместе с ними. Это самые цветущие годы его юности, но только выпив кувшин вина, он может снова почувствовать любовь родителей и увидеть старых друзей.

Сюэ Мэн запрокинул голову, словно это могло сдержать слезы, скопившиеся в уголках глаз, но он уже не был уверен, что сможет сдержаться, ведь снег и ветер уже застлали ему глаза.

Он закрыл глаза и громко и звучно, словно его крик мог разогнать облака, высказал небу и земле свое самое сокровенное желание.

— В мире прожить бы тот век, что отмерили мне Небеса, с милыми сердцу людьми вновь хмельную чашу деля[9]!

[9] В оригинале: 愿增余寿与周公，放君抱酒，去又还 «хочу остаток жизни прожить, как Чжоу-гун, уйти от дел, обнимать вино и вернуть всех ушедших». 周公 Чжоу Гун — отец-основатель династии Западная Чжоу, выдающийся государственный деятель, военный стратег и просветитель. Был регентом своего младшего брата, правил от его имени 6 лет, одержал много побед, оставил после себя много законов, заботился о бедных, а когда брат стал совершеннолетним, без колебаний передал ему бразды правления и удалился от дел.

Когда легкая облачная дымка опьянения окончательно застлала ему глаза, он выпустил из руки кувшин с вином и тот, упав на землю, разбился вдребезги.

Раскинув в стороны руки, Сюэ Мэн рухнул прямо на снег. Он больше не хотел идти дальше. Что там впереди? Повсюду лишь царство снега и стужи и больше нет ни одного знакомого силуэта, больше нет дома и семьи.

Даже только что привидевшийся ему Мо Жань был лишь иллюзией, такой же недолговечной, как отражение луны в воде.

Какое-то время Сюэ Мэн просто лежал посреди снежного поля, прежде чем поднял руку, чтобы прикрыть ладонью веки.

Бледные губы, чуть приоткрывшись, сомкнулись вновь, и слезы ручьем покатились по его щекам.

— Почему вы все ушли и оставили меня одного?

Задыхаясь от сдерживаемых рыданий, Сюэ Мэн потерял голос и мог лишь хрипло бормотать:

— Почему... почему оставили меня совсем одного?

И ведь правда, на исходе обеих жизней оставался только он один.

Тасянь-Цзюнь слушал этот вой, пока его не поглотило завывание вьюги. Замерев на коньке крыши, он смотрел вслед удаляющемуся Сюэ Мэну. Снежная буря трепала полы его плаща. Он поднял руку и прикоснулся к груди, не понимая, что же это за чувство.

Поминая старых друзей, сам я как неприкаянная душа…

Если это верно для Сюэ Мэна, то почему это не подходит Тасянь-Цзюню?

В его прошлой жизни Дворец Ушань опустел, в конце концов все покинули его, и он остался совсем один. Он не знал, где раньше в его комнате стояла жаровня, ему была мала ветхая одежда, которую он носил в пору своей юности, порой с его языка срывалась шутка времен его ученичества, но его окружали лишь напряженные и полные почтения каменные лица.

Никто не знал, о чем он говорит, никто не понимал его.

А те, кто мог понять, были в загробном мире или на краю света.

Тасянь-Цзюнь медленно подошел к берегу озера Тяньчи. Погода была скверная, вдали морозная дымка над водой превращалась в иней, а сверху сыпалась снежная крупа. Он спокойно стоял там, словно не имеющий сердца и не чувствующий холода деревянный истукан, позволяя снегу и инею полностью покрыть тело.

— Чу Ваньнин… — тихий вздох сорвался с его губ, — если бы тогда…

Если бы тогда… что?

Он больше ничего не сказал. Он закрыл глаза, и похожие на перья ресницы наложились друг на друга.

До сих пор незачем было упоминать о том, что произошло тогда, ведь он — Наступающий на бессмертных Император, и в мире совершенствующихся не было никого выше него. Он не знает, что такое сожаление, что такое раскаяние и что значит повернуть назад.

Что было, то было.

Он не скажет, что сожалеет, и он не скажет, что проиграл.

Даже если он весь в чужой крови, а все родственники и близкие люди против него, он сам выбрал этот путь, и какой бы тернистой ни была его дорога, он, стиснув зубы, пойдет дальше.

Но под этим безбрежным небом, посреди этой снежной бездны, в этом месте, где никто его не увидит и никто не узнает… Тасянь-Цзюнь очень долго стоял, заложив руки за спину, прежде чем, наконец, сделал нечто такое, чего никто не мог от него ожидать… он опустился на колени.

На том самом месте, где Чу Ваньнин пал в сражении, он встал на колени и поклонился до земли.

Один поклон.

Два поклона.

Вплоть до трех поклонов.

Когда Тасянь-Цзюнь поднял голову, стало видно, что под капюшоном его ресницы покрылись инеем, а выражение лица было очень серьезным и торжественным. Никто не знал, о чем он тогда думал. После этого он поднялся с таким видом, будто совершил то, что всем сердцем стремился сделать много лет. В полном молчании он отряхнул от снега черную одежду и направился к самому мощному духовному источнику на горном хребте Куньлунь.

Теперь, когда император вступил в игру, никто в этом мире не мог его остановить. Ши Минцзин не ошибся с выбором: среди людей он обладал не только самой мощной духовной энергией, но и внушающей благоговение, совершенно непревзойденной врожденной способностью к совершенствованию.

Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти будут открыты.

Глава 290 - Пик Сышэн. Рождение двух цветков зимней сливы на одном стебле

Сюэ Мэн лежал на земле. Он так напился, что на какое-то время впал в пьяное оцепенение, и даже не понял, что только что встретил самого страшного демона в мире. Упав спиной на снег, он лежал на земле и снежные хлопья с вершин горного хребта Куньлунь, словно весенний ивовый пух или осенний пух рогоза, медленно парили в воздухе, укрывая его тело.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем из белой пелены снегопада вышел человек с зонтиком из красной промасленной бумаги и подошел к нему. Сюэ Мэн прищурился, пытаясь разглядеть кто это. Наконец, ему все-таки удалось рассмотреть холодное лицо этого человека.

— Мэй…

Сюэ Мэн чувствовал себя таким изможденным, что пробормотав лишь первый слог его имени, второй так и не смог выговорить.

— Да, это и правда я, — Мэй Ханьсюэ был немногословен, и просто помог ему подняться с земли.

Сюэ Мэн привалился к его плечу, но вместо того, чтобы попытаться уйти, спросил:

— У тебя есть вино?

— Нет, — ответил Мэй Ханьсюэ.

Пьяный Сюэ Мэн его как-будто и не слышал:

— Отлично, тогда составишь мне компанию, пропустим по чарке?

— Не пью.

Сюэ Мэн ненадолго затих, а затем со смехом сказал:

— Нет, только поглядите на него. Сукин ты сын, раньше я не пил, а ты меня спаивал, а теперь я пью, а ты говоришь, что не пьешь. Смеешься надо мной?

— Я воздерживаюсь от спиртного.

Сюэ Мэн пробормотал себе под нос что-то напоминающее ругательство, после чего оттолкнул Мэй Ханьсюэ и, утопая в снегу, побрел по бескрайнему снежному полю. Сжимая в руке зонт, Мэй Ханьсюэ, смотрел на его удаляющийся сгорбленный силуэт. Он не стал его догонять, только спросил:

— Ну и куда ты идешь?

Сюэ Мэн и сам не знал, куда идет, и просто испытывал досаду от того, что ему не хватило вина, чтобы упиться до смерти.

— Вернись, дальше дороги нет, — сказал Мэй Ханьсюэ.

Сюэ Мэн резко остановился, замер в оцепенении, а потом вдруг громко разрыдался:

— Блять, я просто хочу немного промочить горло! Ты даже выпить мне не даешь! Не пьешь ты, так и не пей, зачем меня обманывать, что воздерживаешься от спиртного! Что ты за выродок такой, а?!

— Я тебя не обманываю.

Сюэ Мэн его вообще не слушал, продолжая плакать и стенать:

— Что вы за нелюди такие?!

— …

— Я несчастен, разве ты не видишь?!

— Вижу, — ответил Мэй Ханьсюэ.

Сюэ Мэн сначала опешил, а потом разозлился пуще прежнего, да так, что даже кончик его носа покраснел:

— Ладно… ладно, я вижу, что ты не собираешься со мной пить. Боишься, что я нахаляву пропью все твои деньги, а потом не верну? Позволь напомнить, что на самом деле я не так уж беден…

С этими словами он действительно достал из кармана свой мешочек, бормоча что-то себе под нос, высыпал на ладонь кучу медных монет и пересчитал несколько раз, с каждым разом все больше расстраиваясь:

— А? Почему так мало?

Мэй Ханьсюэ прижал руку к виску. Очевидно, у него разболелась голова:

— Сюэ Мэн, ты пьян. В первую очередь тебе надо пойти отдохнуть.

Прежде чем Сюэ Мэн успел ответить, за спиной послышался шорох шагов, а потом еще один куда более приятный и любезный голос:

— Старший брат, какой смысл обсуждать что-то с пьяным человеком?

Эти слова сопровождались появившимся в поле зрения шелковым рукавом. Внутри рукава была рука, сжимающая бурдюк из бараньей шкуры, а на запястье висел серебряный колокольчик. Мэй Ханьсюэ прищурился и повернул голову…

За его спиной стоял человек, который был похож на него как две капли воды, только на губах его играла улыбка, а выражение лица было непривычно мягким и даже ласковым.

— На самом деле, когда ты встречаешься с пьяным, у тебя есть только два пути, — посмеиваясь, сказал этот двойник, — Либо споить его до бесчувствия, либо избить до потери сознания.

Мэй Ханьсюэ: — …

После этого мужчина подмигнул Мэй Ханьсюэ и продолжил:

— Знаю, что старший брат воздерживается от спиртного. Так что возвращайся, а я выпью с ним за компанию.

Слабый голубоватый дымок вился, изящно танцуя, нежный и мягкий, почти незаметный и от того немного таинственный.

Спальня старшего брата-наставника во Дворце Тасюэ была наполнена густым ароматом самой дорогой амбры. Повсюду лежали мягкие белые ковры с таким длинным ворсом, что стоило ступить на застеленный ими пол, и нога утопала по щиколотку. Из-за обилия легких полупрозрачных занавесок можно было и перепутать, солнце или луна сейчас светит в окно, день или ночь стоит на улице. Легкий ветерок играл тюлевым пологом, то приподнимая, то опуская его.

Мэй Ханьсюэ, подперев щеку рукой, лежал прямо на белоснежном ковре, потирая друг о друга белые как нефрит пальцы босых ног. Его похожие на драгоценный нефрит глаза смотрели на Сюэ Мэна, который сидел перед ним скрестив ноги и большими глотками пил вино.

Когда количество кувшинов перевалило за третий десяток, Мэй Ханьсюэ с улыбкой спросил:

— Эй, Цзымин, а ты не удивлен?

— Чему мне удивляться?

— Тому, что нас двое.

— …Э?

Мэй Ханьсюэ покачал головой:

— Я и забыл, что ты не умеешь пить, а когда перепьешь, твои мозги, вероятно, сильно отличаются от мозгов обычных людей, так что ничего не может тебя поразить и удивить.

— Хм… — промычал Сюэ Мэн.

— Не знаю, заметил ли ты, что в тот день на Пике Сышэн именно мой старший брат остановил твой меч.

— Не могу вспомнить.

— Ты видел его меч Шофэн, — продолжал Мэй Ханьсюэ, — отлитый из северного железа серебристый меч.

Сюэ Мэн нахмурился, изо всех сил стараясь вспомнить:

— Но… человек, который в тот день в главном зале блокировал меня, был очень уродлив. И оружие было не серебристое… оно было… было…

— Оно было голубое, — Мэй Ханьсюэ понимающе кивнул. — Поскольку в тот день мой брат был очень зол и взволнован, он влил в меч свою духовную энергию. Обычно он не использует так много духовной энергии, на самом деле моему старшему брату не нравится быть жестоким.

— …

— По правде говоря, мы оба можем владеть этим мечом: у меня древесное и водное духовное ядро, а у него огненное и водное. При случае ты мог заметить сразу три вида духовных потоков — зеленый, красный и синий, но…

Он осекся, поскольку Сюэ Мэн выглядел не слишком заинтересованным его речью и, прослушав лишь половину, c отстраненным видом опять принялся за вино.

Мэй Ханьсюэ сощурил глаза и пригляделся к нему повнимательнее.

Ему вдруг пришло в голову, что сейчас Сюэ Мэн не соответствует тому образу гордой и вспыльчивой птицы высокого полета, который демонстрировал в обычные дни, и выглядит скорее немного холодным и отстраненным. Из-за этой холодности Сюэ Мэн стал похож не на себя, а на другого человека.

Но на кого?

Мэй Ханьсюэ было лень думать об этом сейчас, поэтому вскоре он позабыл об этом. Чем бы ему не пришлось заниматься, он всегда был похож на тонкую струйку дыма, что выплевывает стоявшая перед ним курильница в виде золотого благословенного зверя. Разомлевший и томный, он лениво плыл по жизни, словно бесплотный дух.

Допив последний бурдюк вина, Сюэ Мэн спросил Мэй Ханьсюэ:

— Еще вино есть?

— Есть, но ты уже выпил слишком много, чтобы просить еще.

— Я не пьянею и с тысячи чарок.

Мэй Ханьсюэ рассмеялся:

— Ты ненормальный?

Он все же передал ему вино, но прежде, чем вручить ему, с теплом в голосе мягко предостерег:

— Это последний кувшин. Если дам тебе еще, и мой старший брат узнает об этом, то он просто живым меня четвертует.

Сюэ Мэн молчал, с равнодушным видом потягивал вино и был совершенно не похож на себя. Вдруг, как будто между делом, он пробормотал:

— У тебя тоже есть старший брат?

— А? — со смехом переспросил Мэй Ханьсюэ. — Я тебе об этом уже полдня толкую, а ты только заметил.

В глазах Сюэ Мэна промелькнула какая-то эмоция, но его длинные ресницы тут же опустились, словно крылья присевшей отдохнуть бабочки. Он снова тихо пробормотал:

— У меня тоже есть старший брат.

— Да, я знаю.

Сюэ Мэн прислонился к балке. От долгого сидения скрестив ноги его тело немного затекло. Вытянув одну ногу, он какое-то время смотрел на Мэй Ханьсюэ.

Вдруг ледяное выражение на его лице растаяло, глаза ярко вспыхнули и заискрились смехом. Но даже этот сияющий улыбкой Сюэ Мэн все еще не был похож на привычного Сюэ Мэна.

— Эй, а как твой старший брат с тобой обращается? — со смехом спросил он.

Мэй Ханьсюэ слегка изумился этой перемене. Неужели этот человек, когда напивается, всегда так себя ведет? Все же он ответил:

— Замечательно.

— Ха-ха-ха, а ты и правда бережешь слова, словно золото. Замечательно, это как? В чем это выражается? Выплавит ли он для тебя оружие или приготовит для тебя лапшу, когда ты болен?

Мэй Ханьсюэ улыбнулся и ответил:

— Вовсе нет, но он может защитить меня от дам.

Сюэ Мэн: — …

— Мне не очень нравится смотреть, как мои бывшие любовницы плачут и скандалят, — пояснил Мэй Ханьсюэ. — От тех, кто не может спокойно принять наше расставание, он меня и защищает. Ему это дается гораздо проще, чем мне, ведь он не такой чувствительный и не любит ходить вокруг да около[1]. У него вообще нет к этому никакого интереса, в свои-то почтенные годы он даже за руку девушку не держал.

[1] 拖泥带水 tuōní dàishuǐ тони дайшуй «тащиться по грязи/воде» — волокита; тянуть кота за хвост; ходить вокруг да около.

Сюэ Мэн сморщил нос:

— Как зовут твоего старшего брата?

— Мэй Ханьсюэ.

— Так же, как и тебя?

— Иероглиф другой, — Мэй Ханьсюэ засмеялся. — Мой брат и правда, холодный[2], как снег, так что полностью соответствует своему имени.

[2] От переводчиков: в именах братьев Мэй (梅 méi слива (дерево и плод); бот. абрикос муме Armeniaca mume Sieb.) отличается первый иероглиф: у старшего брата 寒 хань — это холодный, морозный, суровый, одинокий, скромный, у младшего 含 хань — обнимать, таить, держать во рту (жарг.: делать минет). Второй иероглиф у обоих 雪 xuě сюэ — снег. Таким образом, имя старшего можно перевести, как «холодный и снежный» или «снегопад», а младшего — «держать во рту снег» или «обнимать/таить в себе снег».

— И зачем вы двое вообще решили провернуть этот фокус… — продолжил болтать внезапно разговорившийся Сюэ Мэн.

— Так удобнее заниматься делами. Когда какое-то дело делают два человека, в этом нет ничего странного, а вот если люди считают, что все это дело рук одного человека, у них сразу появляется ощущение, что это нечто невероятное и труднодостижимое. Глава Дворца намеренно выбрала для нас этот путь, поэтому с детства мы со старшим братом неразлучны.

Рассказывая это, он снял крышку с курильницы и серебряным черпаком помешал пепел внутри, после чего наполнил ее благовониями, которые успокаивали дух и устраняли внутренний холод, и мягко продолжил.

— Каждый из нас всегда носит с собой маску из человечьей кожи. Когда он надевает ее, я показываю людям свое настоящее лицо, когда маску ношу я, он занимается делами в своем истинном обличье, и так уже больше двадцати лет.

— И вам не надоело?

— Нет, не надоело, это довольно весело, — Мэй Ханьсюэ рассмеялся. — Хотя мой старший брат наверное чувствует себя уставшим. Он всегда говорит, что в миру у меня слишком много любовных долгов и из-за этого, покидая дом, ему приходится обходить стороной всех этих заклинательниц.

Сюэ Мэн даже представить не мог, что чувствует человек, постоянно окруженный заклинательницами. На самом деле, можно сказать, что он и старший Мэй Ханьсюэ были в одинаковом положении, ведь в своем возрасте он тоже еще даже за руку девушку не держал.

Однако подобного рода вещами хвастаться точно не стоило, поэтому он молча осушил кувшин с вином и так ничего и не сказал.

Когда Мэй Ханьсюэ почти поверил, что он уже напился и его голова совсем не соображает, Сюэ Мэн вдруг спросил у него:

— Почему помогли мне?

Его тон снова изменился, и на сей раз он звучал очень мягко.

Подобное мягкое выражение было ему совсем не свойственно, и в сравнении с прежним резавшим глаза холодным равнодушием, еще сильнее бросалась в глаза.

В конце концов Мэй Ханьсюэ не выдержал. Сев прямо, он вытянул руку с серебряным колокольчиком, чтобы взять Сюэ Мэна за подбородок и, повернув его лицо сначала влево, а потом вправо, пробормотал себе под нос:

— Странно, тот же человек, но что с ним не так?

Сюэ Мэн не сопротивлялся, позволяя удерживать себя за подбородок, его карие глаза спокойно следили за Мэй Ханьсюэ. Чуть позже, он снова спросил:

— Зачем было помогать Пику Сышэн? Разве мы близки?

— Не так уж близки, — ответил Мэй Ханьсюэ. — В детстве мы играли с тобой, однако один день — это был я, а другой — мой старший брат. На самом деле я провел с тобой около десяти дней.

— Тогда почему вы захотели приютить меня?

Мэй Ханьсюэ вздохнул и, вытянув длинный белый палец, ткнул им между бровей Сюэ Мэна:

— Твои родители когда-то спасли жизнь моей матери… Она из города Суйе[3], а там, как тебе должно быть известно, полным-полно злых духов. После того, как она родила меня и брата, то сразу же отослала нас в Куньлуньский Дворец Тасюэ. А потом в городе разбушевалась нечистая сила. Было множество погибших и раненых, ей с большим трудом удалось сбежать, но она сломала ногу.

[3] 碎叶 suìyè суйе — Суяб, раннесредневековый город (ныне полностью разрушен), находившийся на Великом шелковом пути, в древности населенный тюрками, согдийцами. Остатки города отождествляются с руинами у современного села Ак-Бешим, в 6 километрах к юго-западу от Токмака в современной Киргизии на границе с Казахстаном.

Добавленные в курильницу благовония имели кристально-чистый аромат гималайского кедра.

Мэй Ханьсюэ с улыбкой продолжил:

— Она долго скиталась, не имея за душой и серебряной монеты, и, добравшись до подножья Куньлунь, была уже при смерти.

Выражение его лица оставался все таким же мягким. Спадающее на лоб украшение в виде рубиновой капли ярко сияло.

— В то время дядя Сюэ и тетя Ван впервые посетили Дворец Тасюэ в горах Куньлунь. Увидев нашу умирающую мать, они не стали расспрашивать о ее прошлом и не пытались получить от нее какие-либо ценности, а постарались вылечить ее, не жалея денег на лекарства. Когда впоследствии они узнали, что она разыскивает своих детей, дядя Сюэ на спине поднял ее на вершину горного хребта Куньлунь.

Сюэ Мэн изумленно притих, внимательно слушая его рассказ. Потребовалось время, чтобы он все же спросил:

— Тогда что потом случилось с вашей матушкой?

— Болезнь оказалась слишком тяжелой, — Мэй Ханьсюэ покачал головой. — Ей было уже не помочь, и она все же покинула нас… Но благодаря тете и дяде мы смогли увидеться с ней в последний раз.

Рассеяв окутавший комнату ароматный дымок, снаружи подул легкий ветерок, зазвенели подвешенные под карнизом ветряные колокольчики.

Чистый звук был подобен плеску воды в ручье.

— Все эти годы дядя и тетя говорили, что это не благодеяние, а просто небольшая помощь, не стоящая даже упоминания, а потом они и вовсе забыли о том случае, но мы с братом до сих пор помним, — Мэй Ханьсюэ поднял свои сине-зеленые глаза и спокойно взглянул на Сюэ Мэна.

Слишком много воды утекло с тех пор, как он говорил об этих событиях. Его скорбь и горе теперь было не разглядеть, осталась лишь мягкость и душевная теплота.

— В тот день дядя Сюэ нес мою маму на спине, а тетя Ван держала над ними зонт, потому что они боялись, что мама снова простудится. Когда дядя и тетя вошли во Дворец, первое, о чем они заговорили, не дела Пика Сышэн и не заключение союза с Дворцом Тасюэ. Они спросили, здесь ли близнецы из города Суйе.

Светлые ресницы опустились, прикрывая вышедшие из берегов зеленые омуты.

— По правде говоря, за всю свою жизнь я не встречал более выдающихся супругов, стоящих во главе духовной школы.

— Мои родители… — у Сюэ Мэна перехватило дыхание.

— Да, — со вздохом сказал Мэй Ханьсюэ, — это твои родители.

Сюэ Мэн закрыл лицо ладонями и его плечи едва заметно задрожали. Он снова заплакал, а ведь, казалось бы, за эти месяцы было пролито столько слез, что они уже должны были иссякнуть.

Он зарыдал в голос и, наконец, вновь стал похожим на себя самого.

И только в этот момент Мэй Ханьсюэ вдруг словно прозрел…

Совсем недавно, когда Сюэ Мэн равнодушно проронил: «Я не пьянею и после тысячи чарок» — это же был Чу Ваньнин.

А потом, когда с легкой насмешкой спросил у него: «У тебя тоже есть старший брат?» — это ведь был Мо Вэйюй.

А это его мягкое: «Почему помогли мне» — конечно, это был Ши Минцзин.

Усердно и немного неуклюже он старался воскресить в памяти их облик и по крупицам собрать воспоминания о них: как они сидели или стояли, беглый взгляд или усмешку, гнев или раздражение.

Прежде он привык к холодности и резкости Чу Ваньнина, к горячности Мо Вэйюя и мягкости Ши Минцзина. Прежде у него были наставник, старший брат и близкий друг.

И вдруг ночью на землю обрушился ливень, что прибил ряску, разбил вдребезги горы и реки, а шквальный ветер унес белый пух.

И когда дождь закончился, остался только он один.

А они все исчезли.

Сюэ Мэн остался один. Теперь, сжимая в руке кувшин с мутным вином, он пил, и один человек стал тремя людьми.

Он рыдал и смеялся, был равнодушен, горяч и нежен. Он любил их и выражал свою любовь вежливо и почтительно, выражал свою любовь своевольно и дерзко, выражал свою любовь зло и неловко.

Он думал, что, возможно, раньше он выражал ее не очень хорошо. Его привязанность к учителю выглядела слишком глупой и навязчивой, его привязанность к старшему брату выглядела слишком резкой и острой, а привязанность к Ши Мэю была слишком холодной и бесстрастной.

Когда вино было допито, Сюэ Мэн свернулся калачиком. Он чувствовал себя очень маленьким, глазницы покраснели от слез.

— Это моя вина… — сказал он. — Я делал все неправильно…

«Вернитесь.

Я больше не буду заносчивым и спесивым, не буду бесцеремонным и наглым, не буду медлительным и нерешительным, не буду игнорировать и смотреть с презрением».

Сюэ Мэн горестно всхлипнул. Упираясь лбом в колени, он дрожал всем телом и, рыдая, просил:

— Вернитесь… не оставляйте меня одного.

Если бы ушедших можно было вернуть, если бы можно было начать все сначала, он отказался бы от славы Любимца Небес и не возжелал бы вновь власти и величия молодого хозяина Пика Сышэн.

Он лишь хотел открыто и пылко сказать им…

«Я, правда, очень сильно вас люблю, я не могу жить без вас, и вся моя жизнь связана с вами. Я готов отдать свое духовное ядро, готов отдать любые сокровища, я готов отдать все, что у меня есть, в обмен на то, чтобы снова собрать в одном зале всех старых друзей и хотя бы на время вместе предаться безудержному веселью».

Видя его скорбь, Мэй Ханьсюэ тихо вздохнул и протянул руку, чтобы поправить выбившуюся прядь на виске. Только он собрался что-то сказать, как вдруг услышал приглушенный грохот за пределами дворца, похожий на раскаты грома среди грозовых туч, от которых содрогнулась земля.

Эта дрожь земли продолжалась довольно долго. Казалось, среди бескрайних снежных равнин пробудился какой-то огромный зверь, готовый в любой момент, исторгнув могучий вздох, целиком заглотить солнце и луну.

Сердце Мэй Ханьсюэ сжалось от плохого предчувствия. Он собрался было оставить немного успокоившегося Сюэ Мэна, чтобы выйти наружу и посмотреть, в чем дело, как увидел старшего брата с мечом в руках, который, отбросив занавес на двери, стремительно вошел в комнату.

Выражение его лица было серьезным и очень мрачным:

— Немедленно идите в главный зал.

Пораженный Мэй Ханьсюэ спросил:

— Что случилось? Что это только что был за звук?

Его вечно холодный старший брат сжал губы, а затем сказал:

— На северо-востоке появилась огромная магическая формация. Боюсь, то, о чем ранее говорил нам образцовый наставник Мо, оказалось правдой. Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти вот-вот откроются.

Глава 291 - Пик Сышэн. Два мира наконец сплелись

Глава 291. Пик Сышэн. Два мира наконец сплелись

Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь парил  среди пустоты на тысячи километров[1] над землей. Его развевающееся черное одеяние было подобно  брызгам туши на чистом листе небосвода.

[1] 万仞 wàn rèn «десять тысяч/неисчислимое множество жэнь» , где 1 жэнь около 2,5 метра (7-8 чи - 0,33 см).

Он прищурил глаза. Украшенные вышивкой очень широкие рукава его одежды трепетали на ветру, духовная сила, что собиралась в его ладонях, была подобна дракону, пожирающему солнце. Вдруг, разорвав туманную зимнюю мглу и невидимое глазу пространство и время…

Бах!

Раздался грохот, и молния, словно острый клинок, расколола небосвод!

На несколько мгновений повисла мертвая тишина, а затем воды озера Тяньчи поднялись и бурным потоком хлынули вспять, вечные снега Куньлунь раскололись и обрушились вниз горной лавиной, желтая пыль взметнулась над землей, шквальный северный ветер обрушился на землю и небеса... Когда в прошлом Чу Ваньнин пришел в этот мир, он лишь немного надорвал ткань пространства и времени, оставив за собой тонкий, едва заметный след. Позднее Ши Мэй с невероятным трудом смог восстановить оставленный им след, чтобы проследовать за ним в этот мир.

Но те два разрыва в пространстве и времени были всего лишь легкими ранами, которые силой первозданного хаоса очень скоро были восстановлены до своего первоначального состояния. Пусть даже впоследствии на горе Цзяо при помощи пяти величайших божественных орудий  Сюй Шуанлинь  смог создать большую трещину, это тоже был всего лишь временный прорыв барьера между двумя мирами.

Но на сей раз созданный руками Мо Жаня разлом целиком и полностью отличался от всех предыдущих. В багрово-алых небесах одновременно взошли два солнца и две луны и, сияя мертвенно-бледным светом, зависли в высшей точке небосвода.

От правого берега Янцзы до севера Великой Пустыни[2], от берега моря и до края земли в один миг все люди бросили свои повседневные дела и, запрокинув голову, в ужасе взирали на это странное и пугающее небесное знамение.

[2] 漠北 mòběi «безбрежные пески севера» — пустыня Гоби.

Городок Учан. Едва научившийся говорить ребенок заплакал, его мать, крепко сжав его в объятьях, целовала его личико и тихо приговаривала:

— Не плачь, не плачь, мой хороший, мама здесь, твоя мама с тобой.

Город Янчжоу. Дрожащей рукой опершись на палку, морщинистая седовласая старуха сгорбилась и хрипло проворчала:

— Это… откуда на небе две луны, да и солнца тоже два… О небеса, о боги, как же так вышло…

Остров Фэйхуа. Третья госпожа Сунь стояла на берегу. Высоко вскинув густые брови и уперев руки в боки, она сурово приказала всем людям на острове погасить лампы и укрыться в домах. Также эта женщина дала указание слугам найти всех бездомных, стариков и немощных, чтобы разместить их в собственном доме.

Она пристально смотрела на странное небесное явление, и в ее глазах плескались отблески пламени.

Стоит ли говорить о том, что в Гуюэе, Дворце Хохуан, Храме Убэй, а также во всех больших школах, хотели они это признавать или нет, почти всем в ту же минуту стало ясно: Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти действительно открыты.

Оседлав ветер, Мо Жань величественно парил в небе. Белки его глаз были затоплены кровью, а зрачки ярко сияли, подсвеченные изнутри пламенем захватившего его безумия.

Ши Минцзин столько раз смущал и вводил в заблуждение его разум и сердце, он рождался и умирал, умирал и снова оживал, большинство его воспоминаний были стерты и размолоты в пыль, в его теле осталась только лишь капля изначального духовного сознания, что поддерживала его.

Поэтому он был совершенно безумен и даже более глух к голосу разума, чем когда-либо прежде, готовый сжечь небеса и потушить огонь земли.

Очень скоро, когда полземли накрыли черные тучи, Тасянь-Цзюнь поднял голову к небесам и захохотал… Вот только над чем он смеялся?

Ему и самому было не слишком ясно, и сам он просто не мог этого понять.

В голове царил полный хаос, и лишь в глубине его разума снова и снова прокручивались приказы его хозяина.

Прищурившись, он посмотрел на пронизанный кристально-чистым жемчужным светом магический барьер под клубящимися черными тучами, и на губах его появилось что-то похожее на холодную усмешку. Подняв руку, он тихо позвал:

— Бугуй.

И Бугуй тут же явился.

Кончиками пальцев Тасянь-Цзюнь медленно прошелся по поверхности меча, словно полируя его.

После этого он повернулся лицом к разделяющему два мира магическому барьеру и свирепо и безжалостно разрубил его!

На мгновение все затихло…

Затем внутри барьера что-то оглушительно загрохотало, и все живое[3] в панике бросилось бежать.

[3] 万象 wànxiàng ваньсян — все явления природы; вся природа.

Наконец-то Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти были разбиты, разрезаны на части и измельчены им в пыль.

В тот же миг все вокруг изменилось[4].

[4] 山河变色 shānhé biànsè «горы и реки изменили цвет».

Его свирепая тираническая духовная энергия вкупе с непревзойденным божественным оружием, которым являлся Бугуй, увеличили разрыв настолько, что силы природы не смогли бы закрыть его и за сто лет!

Поставленная перед ним задача была успешно выполнена!

Ступив в разлом, где бушевал ураганный ветер, Тасянь-Цзюнь, сощурившись, посмотрел на этот новый бренный мир и через пару мгновений, повернувшись, шагнул в тот мир, который действительно принадлежал ему…

Когда стих рев ветра в ушах, он поднял взгляд.

Перед ним были все те же снежные просторы. Он снова вернулся в мир, где провозгласил себя императором. Он вернулся на горный хребет Куньлунь, к Дворцу Тасюэ из прошлой жизни.

— Ваше величество.

— С возвращением, ваше величество Божественный Владыка.

Он стоял посреди огромного снежного поля. Завидев его, огромная толпа устремилась к нему. Падая на колени в снег, люди почтительно преклоняли колени и трижды кланялись, касаясь лбом земли.

Тасянь-Цзюнь не проронил ни слова. Словно сокол, он скользил взглядом по шеренгам совершенствующихся, каждый из которых был закутан в черный плащ.

Это безбрежное людское море стекало к подножию горы и терялось вдали.

Во главе этой толпы был дрожащий старик. Северный ветер трепал выбившуюся из пучка седую челку прислуживающего ему уже много лет Лю Гуна.

В год смерти Тасянь-Цзюня Лю Гун вместе с прочими слугами был отослан на родину. Тогда император думал, что все кончено, но великий гуру медицины Хуа Бинань явил миру свою чудовищную натуру и превратил труп Тасянь-Цзюня в управляемого живого мертвеца.

Однако этот живой мертвец частично сохранил чувства, сознание и волю, так что приставленный к нему Хуа Бинанем немой слуга оказался ему не по нраву. Только когда Хуа Бинань отыскал старого слугу из Дворца Ушань, Тасянь-Цзюнь согласился пойти на мировую.

Позднее по неизвестным старику Лю причинам Хуа Бинань бесследно исчез из этого мира, оставив государя в одиночестве влачить жалкое существование полутрупа, который и умереть не может, и жить ему невмоготу.

Спустя долгое время даже самые глупые люди не могли не заметить, что оставленным в этом мире  мертвым императором все еще продолжают управлять, и старик Лю, конечно, не был исключением. Но что мог поделать сморщенный старик, который был уже одной ногой в могиле?

У него не было ни дома, ни родных, все его друзья уже давным давно отошли в мир иной, так что ему только и осталось зарабатывать себе на пропитание, прислуживая[5] Тасянь-Цзюню, с чем этот дряхлый немногословный слуга довольно неплохо справлялся.

[5] 服侍 fúshi фуши — прислуживать (кому-л.); ухаживать за (кем-л.); заботиться о (ком-л.).

Именно из-за этой близости, когда Лю Гун снова увидел Тасянь-Цзюня, радость и печаль в его глазах была намного правдивее, чем наигранные эмоции всех прочих людей.

Тасянь-Цзюнь едва заметно шевельнул губами:

— Старина Лю.

— Ваше величество. — Лю Гун распластался по земле в низком поклоне. — Ваше величество, наконец-то вы вернулись.

— Ты знаешь? — когда Тасянь-Цзюнь произнес эти слова, он и сам не осознавал, что сейчас выглядит как ребенок, который спешит поделиться радостью с кем-то из старших родственников. — Достопочтенный снова видел его.

Лю Гун остолбенел:

— Образцового наставника Чу?

— Да, видел его много раз. А еще этот достопочтенный восстановил духовное ядро, и, как только будет закончено одно важное дело, этот достопочтенный сразу же сможет…

Вероятно,  увидев отражение своего взволнованного лица в мутных глазах старика, он вдруг осекся и немного смущенно оглядел стоящих на коленях людей.

К счастью, никто не осмелился смеяться над ним.

Поджав губы, он снова принял подобающий величественный вид и, встряхнув рукавом, промолвил:

— Довольно. Хватит стоять на коленях. Вставайте и следуйте за достопочтенным во Дворец Ушань.

Возвращаясь в земли Сычуани на мече, всю дорогу он видел лишь заброшенные селенья, где из десяти домов девять были пусты.

В этом бренном мире осталось не так уж много живых людей, и он давно уже к этому привык. Однако побывав в другом мире и своими глазами увидев постоянно находящийся в движении людской поток, он вновь вернулся в этот ад на земле и теперь чувствовал себя немного одиноким и подавленным.

Той же ночью он открыл кувшин выдержанного вина «Белые Цветы Груши» и распил его в одиночестве в пустом Дворце Ушань.

С тех пор, как он получил духовное ядро образцового наставника Мо, его тело уже достаточно восстановилось, и теперь он мог делать множество вещей, доступных лишь живому человеку, например, пить алкоголь и есть. Но даже подвергшийся усовершенствованию труп оставался трупом, поэтому вкус на кончике его языка ощущался лишь на треть от того, что было доступно ему, когда он был живым человеком.

В любом случае он был доволен и этим.

Захмелев немного после трех чарок,  подперев рукой лоб, император лежал на плетеной кушетке. Не находя себе места от скуки, он принялся вспоминать дела давно минувших дней. Эти воспоминания сложно было назвать веселыми, а уж поданные вместе с вином, они всегда заставляли его испытывать сожаление и грусть.

Прежде он избегал этих мыслей, но теперь больше не боялся их.

Врата между двумя мирами уже открыты, и каким бы печальным ни было его прошлое, очень скоро все изменится. Его тонкие пальцы теребили красную кисточку на кувшине с вином. Прищурившись, он устремил взгляд в никуда и тихо позвал:

— Чу Ваньнин…

После этого он поднялся и направился в давно заброшенный Павильон Алого Лотоса. Добравшись до входных ворот, он неожиданно натолкнулся на неспешно выходившего из них Лю Гуна. Увидев друг друга, оба ошеломленно замерли.

— Почтительно приветствую ваше величество.

— Почему ты здесь? — спросил Тасянь-Цзюнь.

Его взгляд упал на бамбуковую корзинку в руках Лю Гуна, в которой лежали метелки, тряпки и другие нужные для уборки мелочи.

— Прибирался?

Старик Лю со вздохом ответил:

— Да. Я не знал, когда ваше величество соизволит вернуться сюда, и боялся, что оставленные так долго без присмотра вещи совсем испортятся, поэтому каждый день понемногу наводил здесь порядок. — Старый слуга помолчал, а затем добавил: — Внутри все осталось таким же как прежде. Входите, ваше величество.

Тасянь-Цзюнь вдруг понял, что не знает, что сказать.

Он в одиночестве дошел до пруда с лотосами. Этот водоем был наполнен духовной силой, поэтому лотосы там цвели и благоухали круглый год. Среди листьев и корней лотосов жили лягушки. Не зная смены сезонов, и осенью, и весной они раздували щеки и громко квакали. Склонив голову, Тасянь-Цзюнь какое-то время слушал их пение, и ему в голову невольно пришло воспоминание об одном полудне, когда после обеда он стоял на этом же месте, где заканчивается берег и начинаются деревянные мостки надводного павильона. Благоухающий теплый ветерок и ласковое солнце туманили разум и кружили голову. Повинуясь внезапному душевному порыву, он без лишних разговоров притянул к себе Чу Ваньнина и, стоя на краю деревянных мостков, поцеловал этого человека в лоб.

В то время их отношения основывались только на животной страсти, без намека на любовь и душевную привязанность, в них было не так много ласки и нежности, так что этот неожиданный поцелуй, в котором не было даже намека на желание физической близости, немного удивил Чу Ваньнина.

Было слышно, как несколько раз прострекотали цикады, а неугомонные лягушки квакали в пруду не умолкая.

Вглядываясь в слегка расширившиеся от удивления глаза феникса, Тасянь-Цзюнь находил их все более интересными и забавными.

— Все равно нечем заняться, чтобы скоротать время, почему бы нам не поиграть в одну игру? — наконец сказал он.

Прежде чем Чу Ваньнин успел отказаться, он приложил палец к его губам:

— Тсс, дослушай этого достопочтенного.

— …

— Заключим пари. Подождем, пока этот достопочтенный досчитает до десяти. Если в конце счета первой заквакает лягушка, ты проиграешь и должен будешь приготовить и принести этому достопочтенному кувшин со сливовым морсом[6]. А если первой застрекочет цикада, тогда этот достопочтенный проиграл, а значит, этот достопочтенный… спускаясь с горы, возьмет тебя с собой развеяться и отдохнуть.

[6] 酸梅汤 suānméitāng — прохладительный напиток из отвара слив муме (абрикос японский Armeniaca mume), приготовленный путем замачивания темных слив с добавлением сахара.

Возможность спуститься с горы и правда была слишком большим искушением. Изначально Чу Ваньнин не собирался обращать внимания на его выходки, но, находясь с ним рядом с утра до вечера, Тасянь-Цзюнь давно уже обнаружил, где его слабые места, и знал, на что надавить, чтобы получить свое. Конечно, от такого предложения он просто не мог отказаться.

Блистающий талантами красавец засмеялся:

— Ну что, тогда начинаем? Раз, два, три…

Низкий и глубокий голос плавно и медленно струился, ведя счет. Они оба внимательно прислушивались то к кваканью лягушек, то к стрекоту цикад, но, похоже, сегодня владыке этого мира не повезло и по мере того, как он вел счет, стрекот цикад становился все более оживленным, а разомлевшие лягушки квакали все реже. Похоже, свернув боевые знамена и перестав бить в барабаны, эти ленивые твари собрались удалиться на покой.

— Во-о-осемь, д-е-е-е-евять… — с каждой озвученной цифрой, император все больше растягивал звуки. Под конец жульничество этого негодяя стало настолько очевидным, что Чу Ваньнин не выдержал и, обернувшись, смерил Тасянь-Цзюня холодным взглядом.

Тасянь-Цзюнь был действительно наглым малым. Поймав этот ледяной взгляд, он остановился на цифре «девять» и, перестав считать, спросил у Чу Ваньнина:

— Как думаешь, эта лягушка умерла?

— …

— А если нет, то почему она не квакает?

— …

— Погоди-ка, этот достопочтенный должен проверить, жива она или нет, иначе это нечестно, — с этими словами он поднял с земли камешек и бросил его в зеленую лягушку, которая выглядела вполне живой и здоровой…

— Десять!

— Квак!

Испуганная лягушка плюхнулась в пруд, и эхо ее кваканья  растворилось так же быстро, как исчезла рябь на воде. Со смехом оттирая грязь с пальцев, Тасянь-Цзюнь сказал Чу Ваньнину:

— Ты проиграл. Первой квакнула лягушка.

Чу Ваньнин раздраженно встряхнул рукавами, собираясь уйти, однако его тут же схватили за рукав. Выиграв при помощи такой дешевой уловки,  Тасянь-Цзюнь теперь пребывал в отличном настроении. Наслаждаясь плывущим над прудом благоуханием цветущих лотосов, он, не обращая внимания на ярость Чу Ваньнина, со смехом сказал:

— Хочу, чтобы сливовый морс был холодным,  вот прямо ледяным.

— У тебя есть совесть? — процедил Чу Ваньнин сквозь до боли стиснутые зубы.

— Если такая безделица не может помочь справиться с летним зноем и пробудить аппетит, в чем ее польза? — с этими словами он ткнул Чу Ваньнина пальцем в лоб. — Иди, и не забудь положить немного сахара.

Наверное, в тот день он и правда был в приподнятом настроении, потому что после того, как в разгар жаркого весеннего дня он выпил целый кувшин кисло-сладкого, промораживающего до костей сливового морса, даже кваканье лягушек показалось ему услаждающим слух пением гурий.

Под вечер он вдруг сказал Чу Ваньнину:

— Скоро будет три года.

— Что?

При виде его реакции на чело юного владыки набежала тень недовольства:

— Восшествия на царствование. Скоро будет три года с того дня, как этот достопочтенный провозгласил себя императором.

Произнося эти слова, Тасянь-Цзюнь изо всех сил пытался разглядеть в глазах Чу Ваньнина хоть каплю волнения, но результат его изысканий был весьма разочаровывающим. Немного мрачно и недовольно он чуть сморщил нос и, недолго подумав, вдруг сказал:

— Ты и достопочтенный вместе уже три года.

— …

— Принимая во внимание, что вкус этого ледяного сливового морса  и правда был весьма неплох, этот достопочтенный позволит тебе вместе с ним спуститься с горы на прогулку. Но имей в виду, дальше Учана не поедем.

Экипаж и карета были уже готовы. Также было подготовлено все, что могло понадобиться в путешествии: бамбуковый занавес, плетеные подушки, чайные чашки и складные веера.

Стоя перед увеличенными втрое главными воротами Пика Сышэн, Тасянь-Цзюнь коснулся инкрустированного жадеитом золотого кольца на лбу белой лошади и, наклонившись к Чу Ваньнину, сказал:

— Выглядит знакомо? Раньше ты любил путешествовать в этом экипаже. Он мне не мешает, да и много места не занимает, поэтому я велел не выбрасывать его.

Чу Ваньнин не выказал никакой радости, но, совсем как в прежние времена, наступил на подножку из палисандра и, небрежно приподняв бамбуковый занавес, вошел внутрь.

Слуга вытаращил глаза и раскрыл рот от изумления. Повернувшись, он испуганно посмотрел на стоящего в лучах закатного солнца Наступающего на бессмертных Императора.

Этот мужчина обладал слишком темной натурой и без особой причины запросто мог убить невинного. Действительно, этому скромному слуге было сложно понять, где образцовый наставник Чу взял столько храбрости, что вот так, забыв о правилах приличия и этикете, осмелился раньше его императорского величества занять почетное боковое место в паланкине.

Но чего этот слуга точно никак не ожидал, так это что, похоже, Тасянь-Цзюнь и не возражал против такой наглости и даже с явным интересом чуть прищурил глаза, прежде чем со смехом сказать:

— Нет, вы посмотрите на него, этот человек все еще думает, что он старейшина Юйхэн.

Он уже собирался тоже сесть в паланкин, как вдруг за спиной императора раздался нежный женский голосок, который окликнул его:

— А-Жань.

Глава 292 - Пик Сышэн. Ваше сердце глубоко, как море

Глава 292. Пик Сышэн. Ваше сердце глубоко, как море

Обернувшись, Тасянь-Цзюнь увидел Сун Цютун. В роскошном платье и головном уборе, прекрасная и волнующая, она подошла к нему в сопровождении группы служанок.

Рука, которой император собирался поднять бамбуковый занавес, замерла на полпути. Невозмутимо поправив занавес, он спросил:

— В чем дело?

— Вашей супруге нечем заняться, поэтому она решила прогуляться, чтобы нагулять аппетит. — Подобрав подол длинного платья, Сун Цютун склонилась в почтительном поклоне. Смиренно и кротко взглянув в сторону повозки, она мягко спросила: — А-Жань собирается уехать?

— Прогуляюсь по ночному рынку в Учане.

Улыбка, которой она одарила его, была достаточно почтительной и кроткой, но не без толики интимности.

— Это ведь совсем недалеко, а вы решили взять повозку. Император едет не один?

Тогда он был еще весьма терпелив с ней, поэтому с улыбкой ответил:

— Не один.

На миг по похожим на озерную гладь выразительным глазам Сун Цютун прошла едва заметная рябь, но ее взгляд тут же опустился на подножку из красного палисандра. У этой женщины был острый ум, поэтому она быстро пришла к правильному выводу. Всего на мгновение ее лицо застыло, а в следующий момент она уже с доброжелательной улыбкой и радостью в голосе произнесла:

— О! Уж не младшая ли это сестра[1], наложница Чу?

[1] 妹妹 mèimei мэймэй — младшая сестра; разг. любимая девушка; молодая жена; младшей сестрой главная жена называла младших жен-наложниц.

— …

Представив, каким было выражение лица у сидевшего в повозке Чу Ваньнина, когда тот услышал это обращение, Тасянь-Цзюнь с трудом сдержал смех:

— Да, это она.

Улыбка на чарующе прелестном лице женщины стала настолько сияющей, что на ее фоне померкли все краски зари[2]:

[2] 云霞 yúnxiá юнься — облака и заря; пышные розовые облака; метафора сотен цветов, а также яркости человеческого таланта.

— Это просто прекрасно. Три года прошло с тех пор, как младшая сестрица Чу вошла во дворец, а я видела ее только во время свадьбы, и то ее лицо было скрыто свадебным покрывалом. Сегодня и правда счастливый день, раз так нежданно судьба подарила нам возможность вновь встретиться. — Она рассмеялась и радостно закончила: — А-Жань, не хочешь позволить нам, двум сестрам, наконец познакомиться?

Тасянь-Цзюнь покачал головой:

— По характеру она очень замкнутая и плохо себя чувствует, когда ей приходится общаться с незнакомыми людьми. Кроме того, она немая. Обойдетесь без личных встреч.

Хотя Сун Цютун всегда безропотно слушалась Мо Жаня, однако сейчас в сердце ее невыносимо зудело искушение поступить по-своему. Более того, она уже давно затаила обиду на эту наложницу Чу, ведь с того дня, когда после свадьбы муж безо всякой причины бросил ее ради наложницы, она чувствовала себя очень униженной. Позже она слышала немало пересудов дворцовых служанок о том, что в брачную ночь император остался в покоях наложницы Чу и покинул ее лишь вечером следующего дня.

— Они занимались этим всю ночь напролет, и, судя по звукам, что оттуда доносились, подобная неуемная страсть запросто могла бы лишить человека жизни.

— От ночных стражей я слышала, что они делали «это» по меньшей мере семь или восемь раз. Его величество невероятно стойкий и выносливый.

Молоденькая служанка с улыбкой сказала:

— Разве матушка-государыня[3] Чу не выносливая? Если это и правда было семь или восемь раз за ночь, то, думается мне, императору в скором времени стоит ожидать рождения сына.

[3] 娘娘 niángniang няннян — матушка-государыня, матушка-покровительница; императрица или императорская наложница первого ранга.

Самым же невыносимым для Сун Цютун было слышать шепотки вроде: «Наша матушка-императрица так прекрасна, кто бы мог подумать, что в первую же брачную ночь она впадет в немилость», «Это полностью нарушает все правила приличия, его величество не оставил императрице ни единого шанса сохранить лицо».

Из-за этого она чувствовала себя так, словно получила оплеуху от драгоценной наложницы Чу[4], которую она даже никогда не видела, и последние три года эта жгучая боль становилась лишь сильнее.

[4] 贵妃 guìfēi гуфэй «драгоценная наложница» — стар. государева супруга второго класса; вторая жена императора.

Впоследствии даже ее личная горничная, исполненная негодования и обиды за свою госпожу, стиснув зубы, истово возмущалась:

— И ведь даже никто не знает, с какой горы взялась лисица, что вскружила голову нашему императору.

Быстро опомнившись, она поспешила сбавить тон и утешить свою хозяйку:

— Матушка-императрица, не переживайте так сильно. Сами видите, император остается у нее почти каждую ночь, но, похоже, она до сих пор не понесла. Думается мне, что тело ее нездорово, поэтому в этой жизни она не сможет выносить наследника для императора. Его величество просто забавляется с ней, и рано или поздно она ему наскучит.

Сун Цютун выдавила из себя улыбку, ведь что она могла сказать и окончательно не потерять лицо?

Император редко оставался с ней на ночь, при этом всегда был крайне осторожен и делал все, чтобы не позволить ей забеременеть. Один-единственный раз, когда он излился в ее лоно, случился совсем недавно. Тогда он сильно напился и, поссорившись с наложницей Чу, ввалился к ней посреди ночи.

Она уже крепко спала, когда занавес вдруг распахнулся и она встретилась взглядом с парой налитых кровью, совершенно лишенных огня разума глаз. Прежде, чем она успела среагировать, он перевернул ее на живот, сорвал исподнее, грубо вошел в ее тело и начал двигаться. Во время этой внезапно обрушившейся на нее безумной пытки он безжалостно схватил ее собранные в узел волосы и хрипло выдохнул ей в ухо:

— Кому ты тайно пишешь письма за моей спиной? Ты так заботишься о нем?

В самый разгар этого безумного сношения, когда женщина достигла своего пика и обмякла, за своей спиной она услышала хриплый шепот:

— Ты никогда никого не увидишь… ты не сможешь никуда уехать… ты можешь быть только наложницей Чу этого достопочтенного… даже если ты никогда не смиришься…

Очнувшись от этого унизительного воспоминания, Сун Цютун натянула на лицо маску доброжелательности и, чуть потупив свои прекрасные глаза, с улыбкой сказала:

— Даже если император не обращает внимания на правила приличия, однако, так или иначе, мы теперь сестры. Я всегда хотела увидеться с ней и преподнести ей мое скромное подношение.

Тасянь-Цзюнь положил руку на бамбуковый занавес, но не спешил его поднимать:

— У нее все есть. Ни в чем нет недостатка.

Раз уж он закрыл эту тему, у Сун Цютун не было иного выбора, кроме как своим теплым и нежным голоском произнести еще несколько вежливых фраз, а потом беспомощно наблюдать, как император садится в повозку и уезжает куда-то вместе с этой лисой в человеческом обличьи.

Тем временем внутри повозки восседающий на мягкой циновке Тасянь-Цзюнь стоически терпел боль в ребрах, пытаясь сдержать смех, и с самым серьезным выражением лица продолжал выговаривать своей наложнице:

— Будучи императором всего мира, этот достопочтенный питает к тебе особое расположение, слишком выделяя тебя среди прочих. Боюсь, что в глазах народа это выглядит неподобающе.

— …

Мрачный Чу Ваньнин сидел в профиль к нему и молча смотрел в окно, никак не реагируя на его слова.

Просачиваясь сквозь щели в бамбуковом занавесе, солнечные лучи ложились на его худое, почти прозрачное лицо, создавая несколько слоев светотени. Тасянь-Цзюнь какое-то время пристально смотрел на него, а затем наклонился и просто лег ему на колени.

Спина Чу Ваньнина слегка напряглась. Не глядя на него, он спросил:

— Тебе не жарко?

— Голос любимой наложницы такой холодный, что охлаждает воздух и спасает от жары.

— … — Чу Ваньнин наконец опустил голову, чтобы окинуть его ледяным взглядом, который был куда холоднее его голоса.

Он и правда был очень зол. Какой мужчина захочет быть наложницей другого мужчины? А уж после того, как Сун Цютун назвала его младшей сестрицей Чу, у него словно рыбная кость встала поперек горла и даже уголки глаз покраснели от унижения.

Изначально Тасянь-Цзюнь назначил его наложницей, чтобы он почувствовал, что его положение ниже, чем у этой женщины. Сун Цютун и правда была его законной женой, а он, уважаемый Бессмертный Бэйдоу, был низведен до положения простой наложницы.

— Злишься?

— …

— Этот достопочтенный не позволил ей увидеть тебя, так чем ты опять недоволен?

Поначалу Тасянь-Цзюнь хотел подразнить этого мужчину, но с наступлением сумерек последние лучи заходящего солнца проникли сквозь бамбуковый занавес, выхватив из полумрака лицо Чу Ваньнина. Когда Тасянь-Цзюнь заметил, какими холодным и отчужденным стал его взгляд, он лишь приоткрыл рот, но в итоге так ничего и не сказал.

На него вдруг накатила тоска.

В итоге ни один из них так и не вернулся к этому разговору.

Добравшись до Учана, Тасянь-Цзюнь в спешке накупил множество разных вещей. Фигурные леденцы, цветочный бисквит, глазированные ягоды и фрукты на палочках, бумажные фонари. Фактически он купил все, что можно было купить, и все это погрузил в их повозку. Но Чу Ваньнин лишь бесстрастно наблюдал из-за бамбукового занавеса за царившей снаружи суетой и не обращал внимания на это изобилие прекрасных вещей внутри.

Заметив, что Чу Ваньнин не выглядит счастливым, Тасянь-Цзюнь почувствовал некоторое раздражение.

— Ладно, хватит. Сегодня вечером не будем возвращаться, — внезапно сказал он, — остановимся на ночлег в городе.

Он приказал кучеру найти постоялый двор. Когда повозка остановилась, Чу Ваньнин накинул плащ с капюшоном, и они вместе вошли внутрь.

Гостиничный слуга лениво позевывал, но, увидев гостей, тут же преисполнился воодушевления и, подавив очередной зевок, с улыбкой осведомился:

— Господа желают остановиться на нашем постоялом дворе?

— Желаем лучшую комнату наверху.

Хотя под низко надвинутым капюшоном лицо Чу Ваньнина было не рассмотреть, однако его фигура и походка явно указывали на то, что это мужчина, так что слуга от любопытства даже чуть привстал.

— Две комнаты, — сказал Чу Ваньнин.

Стоило Тасянь-Цзюню услышать его слова. и гнев, который он какое-то время подавлял, вновь поднял голову:

— Какие между нами отношения, что нужно снимать две комнаты, чтобы вводить людей в заблуждение[5]?

[5] 掩人耳目 yǎnrén ěrmù яньжэнь эрму «закрывать людям глаза и уши» — обр. в знач.: обманывать людей (общество).

Если до этого в глазах слуги было еще какое-то сомнение, то теперь он разом прозрел и впал в ступор.

Заметив реакцию слуги, Тасянь-Цзюнь почувствовал удовлетворение и даже что-то похожее на злорадство. Открыв комнату, он тут же втащил Чу Ваньнина внутрь и, еще не закрыв как следует дверь, сразу же впился в его губы жадным поцелуем, в порыве страсти сплетясь с ним языками.

Сквозь украшенную орнаментом в виде виноградной лозы деревянную решетку окна можно было увидеть ярко сияющие огни ночного города, но этот свет не имел к ним никакого отношения. Он прижал Чу Ваньнина к плетеной кушетке, и когда кровать под ними недвусмысленно заскрипела, он расслышал, как Чу Ваньнин еле слышно вздохнул:

— Мо Жань, зачем ты все это делаешь?

— …

— Какой смысл нам делать это?

Эти слова были такими острыми и резкими, что даже годы спустя, стоило ему вспомнить об этом, у него заболело сердце.

Тасянь-Цзюнь открыл глаза.

Он стоял в том же месте Павильона Алого Лотоса, и все те события остались в далеком прошлом.

Но неизвестно почему перед его глазами вдруг замерцало призрачное видение и в ушах раздался шум проливного дождя. Словно прячущийся во мраке ночи призрак, Тасянь-Цзюнь заглянул за украшенную виноградным орнаментом деревянную решетку постоялого двора и увидел ту же комнату и тех же двух людей. Отличие было лишь в том, что снаружи шел сильный дождь, а в постели царила взаимная любовь.

Он увидел себя и Чу Ваньнина, сплетенных в единое целое безудержной страстью. В комнате было темно, но он ясно видел Чу Ваньнина… его чуть приоткрытые глаза и его лицо, затуманенное плотским желанием, потерянное в собственных эмоциях, пристыженное и восторженное.

В этой иллюзии сам он с любовью смотрел на мужчину под собой и умоляюще, но твердо убеждал его:

— Сегодня вечером я просто хочу, чтобы тебе было хорошо.

Он склонил голову, чтобы целовать и сосать самое уязвимое место на теле Чу Ваньнина, и услышал то, что так давно хотел… как, зарывшись руками в его черные волосы, Чу Ваньнин задыхается и стонет:

— Ах…

Тасянь-Цзюнь резко схватился за лоб. Голова болела так, что казалось еще немного, и его череп расколется на части.

Два воспоминания сплелись в один рычащий клубок и теперь рвали и кусали друг друга, пытаясь взять верх. Какое из них настоящее? Какое всего лишь дурной сон? Он не знал и не осмеливался даже думать об этом.

С трудом успокоив свое сердце, он в панике поспешил покинуть Павильон Алого Лотоса.

Добравшись до тренировочного поля, он остановился перед резными перилами из белого нефрита и уставился на туманные силуэты далеких гор. Его грудь все еще часто вздымалась. Что за обольстительное воспоминание он только что видел? Неужели это то, что пережил Мо Жань из другого мира…

Он опять невольно вспомнил влажные и покорные глаза Чу Ваньнина, его беззащитную шею, когда он, тяжело дыша, откинул голову на спинку кушетки.

Тасянь-Цзюнь крепко сжал резные перила.

…Неужели Чу Ваньнин и правда по доброй воле лег под этого проклятого образцового наставника Мо?!

Несмотря на то, что фактически они были одним и тем же человеком, пламя гнева обожгло сердце Тасянь-Цзюня, окрасив его глаза в кроваво-алый цвет.

Даже если это действительно воспоминание его другого «я», он чувствовал лишь ни с чем не сравнимую ненависть и нежелание смириться с этим.

Почему? С какой стати?

После того, как Хуа Бинань воскресил его и вернул в виде живого трупа в мир людей, все, что ему осталось, — пришедший в запустение Дворец Ушань и куча внушающих лишь отвращение дел по устранению царящего вокруг хаоса.

Что он увидел, когда, очнувшись, в панике примчался в Павильон Алого Лотоса? Духовная сила рассеялась, остались лишь увядшие лотосы, осыпающиеся цветы яблони, совершенно пустой дом. И лотосовый пруд, в котором уже не было его умершего супруга.

Хуа Бинань вытащил из Ада и воскресил Мо Вэйюя, но тело Чу Ваньнина уже стало прахом и обратилось в пыль, так что не осталось ничего, что он мог бы снова найти и собрать.

Он помнил, как тогда с трудом добрел до берега пруда и, низко склонив голову, какое-то время пустым взглядом смотрел перед собой. Затем он наклонился и, медленно погрузив пальцы в пруд, зачерпнул пригоршню воды. Этот темный и глубокий омут. Такой холодный, что холод пробирает до костей.

Мо Жань невольно содрогнулся всем телом, и вода тут же утекла сквозь пальцы. В изнеможении он рухнул на землю.

Он все-таки вернулся в мир людей, но что в итоге там осталось?

С каждым днем испытывая все большее отвращение к жизни, он вынужден был существовать в этом мире. Из-за контроля Хуа Бинаня ему приходилось подчиняться его приказам, и сделать с собой он ничего не мог.

Спустя время Хуа Бинань смог нащупать след созданной кем-то трещины в Пространственно-временных Вратах Жизни и Смерти, но почему-то наотрез отказался говорить ему, кто именно оставил ее. Очень скоро этот хитрец прошмыгнул через эту щель в другой мир, с радостью оставив Тасянь-Цзюня здесь в одиночестве, наказав трудиться не покладая рук. Пока он усердно работал, единственным утешением для него было то, что Хуа Бинань время от времени присылал ему весточку с той стороны.

Так он узнал, что часть его души возродилась в другом мире. Также до него дошли новости о Ши Мэе, о Сюэ Мэне, Е Ванси и Наньгун Сы, которые давно почили в этом мире.

Узнал он и кое-какие новости о Чу Ваньнине.

Хуа Бинань посылал ему очень короткие письма и, казалось, берег слова словно золото. Кроме того, Тасянь-Цзюнь на дух не переносил острый, словно жало скорпиона, почерк Хуа Бинаня.

Но эти письма стали для такого живого мертвеца, как он, самой большой надеждой, похожей на глоток воздуха для человека, тонущего в морской пучине. Он хранил каждую весточку, а когда их долго не было, впадал в отчаяние и снова и снова перечитывал полученные ранее письма с приказами, от которых его тошнило.

Иногда он чувствовал что, должно быть, сошел с ума.

В сумерках слуги подавали ужин. Ему нравилась эта суета, поэтому после своего возрождения он приказал всем слугам собираться на ужин в главном зале. Лениво возлежа на мягком троне, он смотрел, как они едят, и время от времени спрашивал их, какова на вкус их еда.

В былые дни Тасянь-Цзюнь не любил читать, но в эти годы, когда рядом с ним никого не осталось и не с кем было коротать долгие ночи без сна, чтобы разогнать тоску, он вынужден был перелистывать бумажные книги и просматривать бамбуковые дощечки. Пристрастившись к чтению, он открыл для себя, что разбирать слова[6] даже весело.

[6] 咬文嚼字 yǎo wén jiáo zì «грызть иероглифы и жевать слова» — обр. в знач.: тщательно обдумывать слова и предложения; оттачивать каждое слово, заниматься буквоедством.

Например, если ему хотелось, чтобы кто-то съел жаренный в масле рис, он мог цветисто загнуть:

— Давай, для этого достопочтенного вкуси раскат весеннего грома[7].

[7] 平地一声雷 píngdì yī shēng léi «как раскат (весеннего) грома» — крутой поворот событий; в провинции Шаньси именно так называют хрустящий рис. От переводчиков: это метафора крупной счастливой перемены: внезапной славы или повышения статуса. Само выражение из стихотворения «Радостно летающие иволги» Вэй Чжуана (836-910), которое описывает бурное оживление в народе, напоминающее жарящийся в масле рис (похоже на изготовление попкорна). Проще говоря, император начал выражаться заумно и высокопарно.

Или если ему хотелось заставить человека пожевать шпинат, он говорил:

— Пригуби чашу красноклювого зеленого попугая[8].

[8] 红嘴绿鹦哥 hóng zuǐ lǜ yīng gē — красноклювый зеленый попугай; метафора шпината из книги Лу Синя 1881—1936 «Продолжение романа под шелковым императорским пологом: Беседа о императоре»: «Но если это шпинат, он может даже рассердиться, потому что это простой, дешевый товар, поэтому в его присутствии называют его не шпинатом, а другим названием, «красноклювый зеленый попугай». От переводчиков: возможно, Пирожок намекает, что этим капризным красноклювым шпинатом был именно Тасянь-Цзюнь.

Заставить неграмотного читать — само по себе трудное дело, а если этот неграмотный еще и так этим увлечен, тут напрашивается лишь один вывод: других радостей в его жизни просто не осталось.

Когда оживленный пир был в самом разгаре, прибыл посыльный с новостями:

— Ваше величество, старший великий мастер тоже вернулся.

— Один?

— Вместе с главой Цитадели Тяньинь, госпожой Му. Они просили передать, что сначала им нужно подготовить ритуал жертвоприношения, после чего они поприветствуют вас должным образом.

Отщипнув от лежащей на серебрянном подносе пурпурной грозди виноградинку, Тасянь-Цзюнь со скучающим видом сказал:

— Тогда пусть не торопятся, этот достопочтенный наслаждается отдыхом.

Посыльный продолжил:

— Кроме того, старший великий мастер просил передать вашему величеству одну настоятельную просьбу.

— Какую?

— В ближайшие дни вам следует быть предельно осторожным. Теперь, когда тот грешный мир в хаосе, «он» обязательно придет.

Взгляд Тасянь-Цзюня чуть просветлел:

— Ясно, этот достопочтенный знает, что делать, — со смешком ответил он.

Конечно же, он знал, что этот человек может прийти.

Два мира переплелись, миллионы беженцев рассеялись по белу свету, образцовый наставник Мо умер, и Пик Сышэн пал… Так же, как у него, у Чу Ваньнина больше ничего не осталось, так что, скорее всего, он придет, чтобы, поставив на кон свою жизнь, поквитаться с ним.

Тасянь-Цзюнь не боялся, более того, в глубине души с нетерпением ждал этой встречи.

Этой глубокой ночью во дворце тут и там мерцали одинокие свечи, и только во Дворце Ушань девять тысяч девятьсот девяносто девять огней рассеивали мрак, превратив ночь в полярный день.

Тасянь-Цзюнь позвал старика Лю и приказал ему:

— Вели слугам погасить половину свечей.

Было слишком светло, и он боялся, что Чу Ваньнин столкнется с трудностями, пытаясь незаметно проникнуть во дворец, поэтому решил ослабить меры предосторожности.

Лю Гун пошел выполнять приказ, а он стоял и ждал, пока старик не придет с докладом:

— Ваше величество, половина огней потушена.

Тасянь-Цзюнь осмотрел залитый тусклым светом внутренний двор и остался недоволен увиденным. Немного подумав, он приказал:

— Потушите все.

Старик Лю просто лишился дара речи.

Пока светильники во Дворце Ушань гасли один за другим, огонь в сердце Тасянь-Цзюня разгорался все сильнее. У него было смутное предчувствие, что Чу Ваньнин скоро придет. Скорее всего, этот человек будет одет в те же белые одежды, с лицом исполненным праведного негодования и ртом полным утомительных нравоучений, горящий желанием отомстить за образцового наставника Мо.

Лишь подумав об этом, он почувствовал возбуждение и кончиком языка облизнул губы и ровные белые зубы. В глубине покоев за тюлевым пологом он оставил всего лишь один светильник на высокой бронзовой подставке в виде переплетающихся цветущих ветвей. Этот огонь Тасянь-Цзюнь зажег для отчаявшегося мотылька Чу Ваньнина, чтобы показать ему, что он здесь и ждет, когда себе на погибель он атакует его.

Глубокой ночью за окном начал моросить дождь.

Под перестук дождевых капель Тасянь-Цзюнь переоделся в свое лучшее расшитое золотом одеяние для торжественных выходов, собственноручно расстелил матрас и мягкое покрывало, разложил подушки. Осмотрев комнату, он почувствовал, что чего-то не хватает, и в конце концов приказал подогреть на пару кувшин выдержанного вина «Белые Цветы Груши».

При полном параде и с подогретым для гостя вином император стоял у окна, смотрел на усиливающийся дождь и караулил тюлевый полог. Он не призвал Бугуй и до самого конца не собирался этого делать.

Наоборот, охраняя вино и согревая постель, он строил далеко идущие планы, злорадно думая про себя: «Пф, когда Чу Ваньнин придет, непременно заставлю его узнать, как безжалостен мой меч[9]!»

[9] От переводчиков: конечно, здесь речь не про Бугуй, а про другое «смертельное оружие ниже пояса», коим Мо Жань прославился еще в отрочестве.

Глава 293 - Пик Сышэн. Глубокая обида Императора

Глава 293. Пик Сышэн. Глубокая обида[1] Императора

[1] 长门怨 zhǎngmén yuàn чанмэнь юань «обида Чанмэнь» — обр. в знач.: застарелая обида между мужем и женой. Чанмэнь — это название «холодного дворца», куда по преданию сослали императрицу Чэнь, поэтому в классической поэзии династии Хань «обида Чанмэнь» часто используется для выражения горя впавшей в немилость супруги или наложницы.

Но и к полуночи Чу Ваньнин все еще не появился.

Поначалу Тасянь-Цзюнь был расстроен и зол, потом — мрачен и хмур, а затем встревожился не на шутку.

Шлейф его черного одеяния волочился следом за ним по золотым плиткам пола, пока он медленно расхаживал взад-вперед, не в силах не думать о том, что случилось с Чу Ваньнином.

Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти были взломаны. Не так уж и важно, хотел Чу Ваньнин узнать правду или попытаться остановить его, он в любом случае должен был прийти во Дворец Ушань, чтобы найти его. Учитывая темперамент уважаемого Бессмертного Бэйдоу, даже если бы у него не было руки или ноги, он бы все равно пришел искать проблемы на свою голову.

Так почему не идет?

Болен? Нет, даже тяжелая болезнь не остановит этого человека.

Не знает? Раньше, может, и не знал, но теперь, когда небо и земля двух миров сплелись в единое целое, как он может не знать?

А может…

Он резко остановился. В тусклом свете его черная тень словно сгустилась и вдруг стала выглядеть ужасно истощенной.

Неужели и правда умер?

Прежде, чем эта мысль успела укорениться, ногти глубоко впились в ладони. Тасянь-Цзюнь стиснул зубы, все его напряженное тело прошила волна мелкой дрожи.

Те восемь лет совместной жизни и те два года, что он провел рядом с его трупом, они зависели друг от друга. Большую часть своей жизни он провел с Чу Ваньнином. Отчасти именно поэтому, когда после смерти он вернулся в мир живых и увидел, что от Чу Ваньнина даже праха не осталось, он окончательно обезумел.

Когда Ши Мэй умер, Тасянь-Цзюнь все-таки смог смириться с его кончиной, хотя изо всех сил старался вернуть его к жизни. Но ему так и не удалось смириться со смертью Чу Ваньнина.

Ночь становилась все темнее, и единственная свеча почти догорела. Словно лепестки цветов, капли нагара исчезали в похожей на омут тени, а его мотылек все не прилетал.

Страх становился все сильнее и все глубже проникал в его сердце, подобно капле чернил, медленно и неумолимо растекающейся на сюаньчэньской рисовой бумаге. Точно стервятник, он нарезал круги по комнате, расхаживая туда-сюда.

Наконец, словно окончательно обессилев, он рухнул на кушетку.

И именно в этот момент его ушей достиг еле уловимый шорох, доносящийся с крыши.

Тасянь-Цзюнь тут же вскочил на ноги. В тот же миг, казалось, свет и тепло вернулись в его тело, а в глазах вспыхнула тревога и в то же время неуемная злоба.

Если бы в этот момент он мог увидеть свое отражение в зеркале, то понял бы, что сейчас выражение его лица точь-в-точь как у девицы, исполняющей «Обиду Чанмэнь[1]»… Именно так выглядит глубоко обиженная женщина, которая фонтанирует ненавистью, но покорно ждет, когда же за ней придет оставивший ее супруг.

Он скрипнул зубами, не дожидаясь, пока противник что-то предпримет, пинком распахнул двери и под проливным дождем вскочил на крышу.

— Чу Ваньнин! — Охваченный гневом, казалось, этот безумец вмиг утратил остатки разума. — Теперь, когда он мертв, ты совсем пал духом? Раз он умер, неужели ты не желаешь заступиться за мир людей, за который ты всегда так болел душой?

Прежде чем он успел рассмотреть человека за стеной дождя, перед глазами мелькнул клинок и сталь с холодным звоном несколько раз ударилась о сталь.

— Не ты ли говорил, что сначала все живые существа, а последний ты сам?! Ты настолько раздавлен, что только сейчас пришел помериться силами с этим достопочтенным! Ярчайшая звезда ночного неба Юйхэн, уважаемый Бессмертный Бэйдоу, это все, на что ты способен?!

Из-за завесы дождя раздался приглушенный ливнем голос:

— Что за чушь…

Тасянь-Цзюнь прищурился.

Он сразу понял, что этот голос не принадлежит Чу Ваньнину. Вспышка гнева вернула ясность его помутившемуся рассудку, и, когда его противник снова нанес удар, его взгляд похолодел и во вспышке зеленого света в его руке появился Бугуй.

Под безжалостной встречной атакой Бугуя так и не засиявшее духовным светом оружие его противника с жалобным звоном раскололось, и вместе с нападавшим на него молодым человеком две его части упали на черепицу крыши.

— Ты… из какой семьи, бесстыжий ублюдок? — поняв, что обознался, Тасянь-Цзюнь стал еще более раздражительным. — Даже приличного оружия не имеешь, а смеешь покушаться на жизнь этого достопочтенного.

Он резко поднял руку и, указав на макушку этого человека, с мрачной холодностью приказал:

— Покажи лицо.

Человек медленно поднял голову.

Ударил гром, и вспышка молнии выхватила из тьмы бледное лицо.

Тасянь-Цзюнь сморщил нос и с крайне угрожающим видом процедил:

— Опять ты?

Когда Сюэ Мэн поднялся, его руки слегка дрожали. Проследив за его взглядом, Тасянь-Цзюнь заметил на влажной от дождя черепице два обломка, что остались от Лунчэна, и в сердце своем тут же все понял.

Прищурившись, из-под занавеса ресниц он посмотрел на промокшего насквозь молодого мужчину.

— Хотя, кажется, мне не следовало говорить: «Опять ты», — еще более мрачно продолжил Тасянь-Цзюнь, — Вместо этого следует сказать… это ты, дорогой младший брат этого достопочтенного!

Новый раскат грома был таким сильным, что казалось, барабанные перепонки не выдержат.

Сюэ Мэн закрыл глаза.

— Сегодня ты впервые померился силой с этим достопочтенным, — продолжил Тасянь-Цзюнь. — И правда, ты ведь опять в том самом прекрасном невинном возрасте. Словами не передать, насколько сейчас ты милее по сравнению с собой в более зрелые годы.

— Ты… верни мне… — стоило Сюэ Мэну открыть рот, как у него перехватило дыхание, но он все-таки продолжил, — верни мне жизни моих родителей.

— В прошлой жизни ты уже однажды говорил эти слова этому достопочтенному.

Резко распахнув глаза, в которых смешались ярость и боль, Сюэ Мэн крикнул:

— Верни жизнь моего старшего брата!

На сей раз Тасянь-Цзюнь ответил не сразу. Лишь после длинной паузы он с холодной усмешкой сказал:

— Быть образцовым наставником Мо и правда неплохо, столько людей беспокоятся о нем.

— …

— Но говорил ли этот человек тебе когда-нибудь, что сам он лишь моя реинкарнация и прекрасно помнит всю ненависть и вражду, все преступления и грехи прошлой жизни? — Чем сильнее была ярость императора, тем ярче разгорался холодный огонь в его глазах. — Он просто лжец!

Похожие на тени гаргулий[2], Сюэ Мэн и Тасянь-Цзюнь застыли напротив друг друга на коньке крыши.

[2] 角兽 jiǎoshòu цзяошоу «рогатые звери» — мифические «благоприятные звери» похожие на уродливых единорогов, изваяния которых устанавливали на крышах для защиты от темных сил.

С каждым словом раздражение и злость Тасянь-Цзюня росли, что не могло не отразиться на его лице:

— Этот бесстыжий негодяй в новом воплощении прикинулся благонравным тихоней, почтительным младшим собратом и добрым старшим братом[3]. Он постоянно притворялся перед родными и друзьями, чтобы создать себе хорошую репутацию образцового наставника Мо… да этот лицемер давно заслужил смерть. Чем он отличается от этого достопочтенного?

[3] 兄友弟恭 xiōngyǒu dìgōng cюнъю дигун— «старший брат должен быть добрым, а младший ― почтительным»: расхожее выражение о том, какими должны быть братские (дружеские) отношения из «Исторических записей пяти императоров» Сыма Цяня из династии Западная Хань.

Стиснув зубы, Сюэ Мэн процедил:

— Вы совсем не похожи.

— Ха! Смешно!

Дождь стекал по черепице, превращаясь в бурлящие ручьи под их ногами.

— Не похожи? А чем мы отличаемся? Ты считаешь, что он намного чище? Даже если сто лет он будет мокнуть под дождем, ему не отмыться от его грязи!

Длинные ресницы Сюэ Мэна стали совсем мокрыми от дождя:

— Он и ты — два совершенно разных человека!

— Еб твою мать! Два разных человека?! — со злостью бросил Тасянь-Цзюнь. — Да ты просто притворяешься слепым!

После недавней смерти госпожи Ван эта фраза ударила наотмашь. Злобно выругавшись, Сюэ Мэн зажег магический огонь в своей ладони и обрушил его на императора.

За десять лет даже Сюэ Мэн этого мира так и не смог стать достойным соперником Тасянь-Цзюню, что уж говорить об этом сопляке, что стоял сейчас перед ним.

С каменным лицом Тасянь-Цзюнь легко увернулся от его удара, так что духовное пламя не задело даже волоска на его голове. Более того, он тут же вытянул руку и крепко схватил не успевшего увернуться Сюэ Мэна за предплечье. Прищурив черные с легким фиолетовым отливом глаза, с высоты своего роста он холодно взглянул на него и приказал:

— Эй, двое под карнизом, немедленно покажитесь на глаза этому достопочтенному. Если не поторопитесь, берегитесь, этот достопочтенный ненароком может и раздавить когтистую лапку этого птенчика.

Братья Мэй тут же выскочили из-под карниза. Один держал в руках цитру, у второго был меч.

Увидев их, Тасянь-Цзюнь нисколько не удивился. Окинув их насмешливым взглядом, он с кривой усмешкой сказал:

— Ваш жизненный путь действительно весьма интересен. Неважно, какой это мир, вы всегда безоговорочно поддерживаете Сюэ Мэна.

Естественно, старший брат промолчал, зато младший Мэй Ханьсюэ с улыбкой ответил:

— Ну и что с того? Неужто его императорское величество думает, что все так же, как и он, хладнокровны, бесчувственны и за добро платят злом?

Эта фраза ударила Тасянь-Цзюня по больному: одно за другим лица Чу Ваньнина, Сюэ Чжэнъюна и Ван Чуцин яркими вспышками промелькнули перед его глазами.

За добро отплатил злом…. хладнокровный и бесчувственный…

Стоя под проливным дождем, он какое-то время молчал, прежде чем все же смог выдавить тень холодной насмешки:

— Вы двое и впрямь не боитесь смерти. — Вены вздулись на его руке, когда он, схватив Сюэ Мэна за собранные в пучок волосы, продолжил. — Так или иначе, Сюэ Мэн — младший брат достопочтенного и охраняемый всеми силами дорогой ученик уважаемого Бессмертного Бэйдоу. Вы же двое никак не связаны с этим достопочтенным, не боитесь быть изрубленными в фарш?

Стоило ему упомянуть Чу Ваньнина, и огонь ярости в груди Сюэ Мэна разгорелся с новой силой:

— Тебе хватает наглости упоминать учителя? Мерзкое отродье! Скотина!

— А почему этот достопочтенный не может его упоминать?

С этими словами Тасянь-Цзюнь одной рукой подтянул Сюэ Мэна еще выше и уставился прямо в его мокрое от дождя лицо.

В его памяти вдруг всплыли те разрозненные осколки воспоминаний образцового наставника Мо: остров Фэйхуа в серебристом лунном свете, дождливая ночь в Учане, туман над водой в купальне Мяоинь… и неожиданно ревность, словно сорняк, проросла и буйно разрослась в его сердце.

Холодно и мрачно он проронил:

— Ты говоришь, что этот достопочтенный не может его упоминать.

— …

— Неужели твой честный и праведный брат так и не сказал тебе, кем ему приходится этот достопочтенный?

Сначала Сюэ Мэн ошеломленно замер, потом уставился на него широко распахнутыми глазами:

— Ты… что за чушь ты несешь…

— Ты же всегда что-то такое подозревал, верно? — Тасянь-Цзюнь вглядывался в его глаза, получая злорадное удовольствие от того, что смог загнать свою добычу в угол. — Из-за твоих отношений с ними обоими, из-за сплетен и слухов, что доходили до тебя.

Сначала Сюэ Мэн одеревенел, а затем его начала бить крупная дрожь.

Его трепет до крайности взволновал и воодушевил Тасянь-Цзюня.

Верно, все именно так. Испачкать и опозорить Чу Ваньнина. Разве в тех воспоминаниях он не видел, что этот проклятый образцовый наставник Мо на людях всегда был максимально почтительным, внимательным и осторожным, опасаясь, что его связь с Чу Ваньнином станет достоянием общественности?

Он просто не может позволить, чтобы этот лицемер получил желаемое.

— Так ты все-таки не знаешь?

— Нет… нет, нет, нет… я не хочу об этом говорить.

— То есть ты все же знаешь?

У Сюэ Мэна от ужаса онемела кожа головы и кровь застыла в жилах.

— Не говори! — закричал он.

Тасянь-Цзюнь громко расхохотался. Выражение его глаз было не столько злобным, сколько безумным:

— По-видимому, в сердце твоем все видно яснее, чем следы на первом снегу.

— Мо Жань!

— Чу Ваньнин — человек, греющий постель этого достопочтенного.

Внезапно сознание покинуло Сюэ Мэна: вокруг все стало размытым, словно ливень и шквальный ветер исчезли из этого мира, и все звуки замерзли.

Тасянь-Цзюнь уставился в пустые глаза дрожащего Сюэ Мэна. Злорадная радость разрушения захлестнула его. Подхваченный волной этой эйфории, в диком порыве, оскалив зубы и выпустив когти, он продолжил клевать сердце этого невинного юноши:

— В этой жизни и в жизни прошлой твой наставник лежал под этим достопочтенным, — с усмешкой сказал он. — На постоялом дворе в городе Учан, на Пике Сышэн в купальнях Мяоинь, в гостевом флигеле Горной усадьбы Таобао — мы занимались любовью бесчисленное количество раз, разве ты не догадывался?

Все тело Сюэ Мэна заледенело, огонь во взгляде обратился в серый пепел.

— Да, и еще... — тут он вспомнил одну пикантную деталь из воспоминаний образцового наставника Мо. В его глазах вспыхнул холодный свет ненависти, бледные губы чуть приоткрылись, исторгая яд. — Старший брат, которого ты так выгораживаешь, покусился на честь твоего наставника прямо у тебя на глазах.

— …

— Помнишь, перед тем, как подняться на гору Цзяо, ты пришел навестить Чу Ваньнина в его комнате? В тот момент, когда ты протянул руку, чтобы пощупать лоб Чу Ваньнина, и спросил, нет ли у него жара.

Лицо Сюэ Мэна посерело.

Тасянь-Цзюнь же без всякого стеснения со смехом продолжил:

— Мог ли ты вообразить тогда, отчего у Чу Ваньнина такие красные щеки и глаза с поволокой?

— Замолчи!

Естественно, этот яростный крик только еще больше раззадорил Тасянь-Цзюня:

— Потому что там, за занавеской, под одеялом… твой хороший старший брат держал во рту хуй твоего наставника и всласть развлекался с ним.

Лицо Сюэ Мэна то бледнело, то краснело, то становилось почти синего цвета. После того, как оно несколько раз изменило цвет, он вдруг резко отвернулся, пытаясь справиться с тошнотой. Его тело скрутило судорогой, по коже побежали мурашки.

Стоящего напротив него демона в человеческом обличье эта реакция полностью удовлетворила. Он расхохотался и с лихорадочным блеском в глазах продолжил:

— Ну как, все еще думаешь, что твой старший брат отличается от этого достопочтенного? На самом деле он также делал все эти гнусные вещи, просто не рассказывал тебе, а ты-то искренне верил, что он намного…

«Бах!» — его излияния прервал звук взрыва.

Тасянь-Цзюнь резко повернулся и увидел, что на западе ярко полыхает Пагода Тунтянь. В захватившем ее огненном шторме бесчисленное множество материализовавшейся нечисти золотыми кометами стремительно разлетались во все стороны.

— Что происходит?

Как только он задал этот вопрос, вдалеке послышались звуки гуциня. Словно плач феникса, пролившись с небес божественными аккордами, эта музыка заставляла вырвавшуюся на волю нечисть вновь изменяться и, принимая форму, двигаться к тому месту, откуда доносились звуки гуциня. Стоит ли удивляться, что самой храброй и бесстрашной среди этих монстров была нечисть деревянной природы.

Зрачки Тасянь-Цзюня тут же сузились:

— Цзюгэ? — пробормотал он.

Ему тут же стало не до Сюэ Мэна. Даже не взглянув на него напоследок, Тасянь-Цзюнь мгновенно исчез за завесой дождя. На ходу, подняв два пальца, он призвал Бугуй и, вскочив на него, помчался прямо к Пагоде Тунтянь.

Перед Пагодой Тунтянь бушевало огненное море. Несметное количество превращенных в марионеток Вэйци Чжэньлун лучших заклинателей этого мира сражались против своры нечисти. В эпицентре этой битвы находились двое мужчин, облаченных в белоснежные одеяния.

Одним из них был Хуа Бинань, который, заложив руки за спину, управлял марионетками Вэйци Чжэньлун.

А другим — Чу Ваньнин, который с убийственным взглядом играл на гуцине, побуждая нечисть к сражению.

Увидев знакомые трепещущие на ветру свободные одежды горящей посреди огненного моря ярчайшей звезды ночного неба Юйхэна, Тасянь-Цзюнь неожиданно почувствовал облегчение, ведь Чу Ваньнин все-таки пришел. Однако в следующий миг его захлестнула злость, потому что, хотя Чу Ваньнин и явился, вместо того, чтобы сразу сразиться с ним, он сначала решил разыскать Хуа Бинаня.

Выходит, напрасно он так долго и истово ждал его!

— Что ты там стоишь столбом? — Духовная сила Хуа Бинаня никогда не была выдающейся, и сейчас в противостоянии с Чу Ваньнином он полностью полагался на марионеток Вэйци Чжэньлун. Покосившись на Тасянь-Цзюня, он процедил сквозь стиснутые зубы: — Может, уже подойдешь и поможешь мне?

Тасянь-Цзюнь почувствовал тупую боль в черепе, но тут же послушно спрыгнул с меча на землю и встал перед Хуа Бинанем, сжав в руке тускло мерцающий длинный меч.

— Уходи, этот достопочтенный прикроет.

С самого начала положение Хуа Бинаня в этом открытом столкновении с Чу Ваньнином было бедственным, а бежать ему было некуда, поэтому, когда Тасянь-Цзюнь вступил в бой, он, безусловно, вздохнул с облегчением.

— Будь очень осторожен, — проинструктировал он его напоследок. — Как справишься с ним, посади под замок. Нельзя допустить, чтобы, вмешавшись в наш великий замысел, он снова все испортил.

После этих слов Хуа Бинань отступил во тьму и, словно освобожденный призрак, тут же растворился во мраке ночи.

Тасянь-Цзюнь вновь обернулся к человеку с гуцинем:

— Чу Ваньнин, этот достопочтенный знал, что ты не сможешь оставаться безучастным зрителем, однако не ожидал, что сначала ты решишь найти и обезвредить именно его.

— …

Лицо Чу Ваньнина было безжизненно-бледным, глаза опущены, поэтому он не мог ясно увидеть его эмоции.

— Почему сперва не разыскал этого достопочтенного? А?!

Чу Ваньнин не ответил. На самом деле в данный момент он походил на труп даже больше мертвого Тасянь-Цзюня. Казалось, что духовное начало уже покинуло тело уважаемого Бессмертного Бэйдоу и лишь поддерживающие его врожденные инстинкты позволили ему предпринять попытку совершить последнее благодеяние для этого бренного мира.

Тасянь-Цзюнь резко взмыл в воздух, чтобы схлестнуться в бою с Чу Ваньнином. Руки императора двигались очень быстро, несмотря на обрушившийся на него в ответ огонь и дождь, прищурив глаза, он смотрел лишь на него:

— Это потому, что ты чувствовал, что не сможешь победить этого достопочтенного?

— …

Рожденная мечом световая волна столкнулась с духовной силой, исходящей от струн гуциня:

— Потому что не знал, что я сделаю, если встречусь лицом к лицу с Сюэ Мэном?

— …

Боль все усиливалась, а с ней росла и его злость. Его техника владения мечом была стремительной, свирепая духовная сила потрясала воображение, а после того, как он соединился с духовным ядром образцового наставника Мо, его боевая мощь стала более сокрушительной, чем когда-либо прежде. В один миг он вплотную приблизился к гуциню Чу Ваньнина:

— Или потому что…

Зависть и ревность ядом просачивались сквозь его зубы.

Золотой свет и изумрудное сияние сошлись в поединке, меч безжалостно рубил, а пение Цзюгэ превратилось в вой. По щелчку пальцев Чу Ваньнина его окружил несокрушимый защитный барьер.

Как только меч уперся в защитную стену, окружавший Чу Ваньнина поток духовной силы брызнул искрами во все стороны и яростно зашипел.

Сквозь тонкий слой кружащихся в воздухе яблоневых цветов две пары глаз уставились друг на друга.

— Или все-таки потому, что… — Неожиданно зеленое пламя в руке Тасянь-Цзюня ослабло, а когда оно ярко вспыхнуло вновь, свойственное древесной сущности изумрудное сияние внезапно обратилось в алое пламя стихии огня.

Конечно, это был цвет духовной силы образцового наставника Мо.

Чу Ваньнин оцепенел.

Огненное и золотое сияние по-прежнему были переплетены вместе, похожие на огненный ливень искры летели во все стороны. Отделенное защитным барьером по-мужски красивое лицо Тасянь-Цзюня внезапно смягчилось.

— Или это потому, что, Учитель, — глаза, что смотрели на Чу Ваньнина из-под густых ресниц, теперь были наполнены любовью, нежностью и печалью, — ты не сможешь вынести, если тебе придется увидеть мою смерть во второй раз?

«Дон-н-н», — из-за того, что Чу Ваньнин перепутал струну, магический барьер ослаб, и в тот же миг Бугуй яростно обрушился на него.

Не выдержав этого безжалостного удара, золотистый барьер разлетелся на сияющие осколки, обратившиеся парящими в воздухе тенями яблоневых лепестков.

Мощная духовная энергия почти повалила Чу Ваньнина на землю, но прежде, чем он упал в грязь, вокруг его талии обвилась рука. Сообразив, что попал в западню, Чу Ваньнин не выдержал и в гневе воскликнул:

— Мо Вэйюй!

Под застилающим небо проливным дождем довольный своим успехом Тасянь-Цзюнь громко расхохотался. Уголки его губ искривились в удовлетворенной усмешке, ведь, несмотря на используемый метод, он все-таки достиг желаемого.

От мягкости и нежности не осталось и следа, и, когда он снова открыл рот, Чу Ваньнин вновь увидел злобно оскаленную морду зверя:

— Отлично. Наконец-то ты готов к разговору.

— …

Тасянь-Цзюнь обхватил руками его лицо и прижался к нему почти нос к носу, губы к губам:

— Если бы ты так и не проронил ни звука, — мрачно сказал император, — боюсь, этот достопочтенный решил бы, что ты и правда немой.

Глава 294 - Пик Сышэн. Cвязаны ночной бурей

Глава 294. Пик Сышэн. Cвязаны[1] ночной бурей[2]

[1] 痴缠 chīchán чичань — ослепление; одержимость; [накрепко] завязаны узлом; интимная близость; жарг. заниматься сексом.

[2] 风雨 fēngyǔ фэнъюй — ветер и дождь; шторм; метафора невзгод, испытаний и трудностей.

Предупреждение: 18+детальное описание нетрадиционного секса между мужчинами, один из которых — оживший мертвец!

Это было не лучшее место для разговора, поэтому, подхватив Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь со стремительностью штормового ветра и неистовством ливня вернулся во Дворец Ушань. На карнизе, где раньше стоял Сюэ Мэн, уже никого не было. Впрочем, если подумать, такие хитрецы, как братья Мэй, не могли не понимать, когда лучше временно отступить.

Одним пинком Тасянь-Цзюнь настежь распахнул ворота дворца. Окутанные влажным ветром и дождем, они вошли в сухой и теплый главный зал.

Оставленный для Чу Ваньнина светильник уже погас.

Но Тасянь-Цзюня это уже мало волновало: раз уж мотылек сам не бросился в огонь, пусть и без особого желания, он и сам может стать охотящимся пауком и, обхватив жертву четырьмя парами мохнатых лап, принести добычу в свое логово.

Он резко толкнул Чу Ваньнина на кушетку и неспешно сверху донизу осмотрел побледневшего мужчину, взгляд которого был холоднее льда.

Сейчас он чувствовал, что хочет очень много чего ему сказать, и даже открыл рот, но в конце концов лишь с деланым безразличием мрачно выплюнул:

— В чем дело? Неужели этот достопочтенный должен стать тем человеком, чтобы ты снова захотел взглянуть на меня?

Он схватил Чу Ваньнина за подбородок и, запрокинув его голову, заставил смотреть в свои черные глаза. Кожа под его пальцами была влажной и холодной.

— Чу Ваньнин, лучше тебе сразу кое-что уяснить, — процедил он сквозь стиснутые зубы, — на этом свете больше нет образцового наставника Мо. Пусть ты не желаешь это принять, как бы ты ни сопротивлялся этой правде, он больше не сможет вернуться.

В сердце Чу Ваньнина словно вонзился шип, его лишенное выражения лицо едва заметно дрогнуло. Такая реакция, несомненно, еще сильнее разожгла ревность Тасянь-Цзюня. В его сердце взметнулось злое пламя, и он резко подался вперед, чтобы накрыть своими губами ледяные губы Чу Ваньнина.

Неторопливо целуя его, он привычно начал снимать с него одежду. Пусть мужчина под ним был слишком твердой косточкой, но он столько лет грыз ее, что, естественно, знал какой у нее прекрасный вкус, если правильно ее расколоть и добраться до мягкого нутра.

Движения и приемы, которыми пользовался Чу Ваньнин, чтобы оказать ему сопротивление, были точно такими же, как и в прошлой жизни. Тасянь-Цзюнь без особого труда, почти играючи, блокировал эти атаки, после чего взял лежащую в изголовье кровати заранее подготовленную чудодейственную таблетку и без предупреждения поднес ее к его губам.

— Так или иначе, мы снова встретились после долгой разлуки, и этот достопочтенный не желает видеть, как ты отдаешься ему с холодным видом и без особого желания. Давай, глотай.

Когда он увидел, что Чу Ваньнин продолжает хмурить брови и изо всех сил пытается вырваться, его глаза похолодели. Он усилил нажим, пытаясь протолкнуть таблетку ему в рот, продолжая давить, пока губы Чу Ваньнина не начали кровоточить. Тогда Тасянь-Цзюнь резко наклонился и присосался к тонким бледным губам, грубо просунув язык внутрь его рта. Лекарство уже размокло, так что он без особого труда смог протолкнуть его языком в горло Чу Ваньнина.

— М-м-м…

Насыщенный ржавый вкус крови таял на губах. Когда его гибкий влажный язык протолкнул размякшую таблетку в глотку Чу Ваньнина, не в силах вырваться, тот был вынужден ее проглотить.

Стоило Мо Жаню отпустить его, и он тут же выгнул спину и, содрогаясь от рвотных позывов, закашлялся.

— Такая неглубокая глотка?

— …

— Когда ты брал у него в рот, что-то я не заметил, что тебе хочется блевануть?

Словно увидев призрака, Чу Ваньнин тут же поменялся в лице. Повернув голову, он, широко открыв глаза, уставился на полное насмешки бледное лицо Тасянь-Цзюня.

— Что, думал, что о твоих с ним делишках никто не знает? — с некоторым самодовольством, но также и нескрываемой досадой продолжил Тасянь-Цзюнь. — На самом деле обо всем, что вы там творили, этот достопочтенный знает как никто другой.

На этих словах он скинул промокшую от дождя верхнюю одежду и забрался на кровать. Мягкое покрывало из звериных шкур тут же упало. Опираясь на вытянутые руки, чуть выгнув широкую спину, он уставился на лежащего под ним человека.

Дождевые капли с его мокрой челки падали на щеку отражавшегося в его глазах Чу Ваньнина.

Взгляд Тасянь-Цзюня потемнел. В какой-то момент он наклонился и, высунув кончик языка, слизнул эти пронизанные светом хрустальные капли. Почувствовав, как тело под ним напряглось, он с усмешкой сказал:

— Почему же ты все еще такой же чувствительный?

Если бы он сказал что-то такое раньше, Чу Ваньнин мог бы разъяриться и крикнуть: «Убирайся», — но сейчас его почти мертвое сердце было полно скорби и отчаяния, поэтому он лишь закусил губу и не только не стал браниться, но и вообще не издал ни единого звука.

Вот только, будь то кончики пальцев или каждая косточка в его теле, он по-прежнему не мог сдержать легкой дрожи. Как же он ненавидел эту позорную потерю самоконтроля.

Видя его дискомфорт, Тасянь-Цзюнь, наоборот, начал успокаиваться, чувствуя себя все свободнее и непринужденнее. Глядя на то, как под воздействием зелья растерянное лицо мужчины под ним постепенно заливается румянцем, он неспешно протянул:

— Кстати, он ведь не входил в тебя сзади, не так ли? — Его рука опустилась еще ниже, и он прошептал на ухо: — Скажи мне, там ты, как и прежде, все такой же тугой?

С таким красивым лицом он говорил такие грязные слова. Его голос становился все более завораживающим и обольстительным, кончики пальцев двигались все смелее и беззастенчивей, а под воздействием любовного снадобья ощущения от его прикосновений казались еще более яркими и возбуждающими. Тасянь-Цзюнь посмотрел на лицо человека, по которому тосковал днем и ночью, и, тяжело сглотнув, охрипшим от страсти голосом произнес:

— Если ты не ответишь, тогда я просто сам попробую войти… позволь мне проверить, скучал ли ты по мне внутри…

Это снадобье оказалось очень эффективным средством и подействовало очень быстро. К этому моменту спина Чу Ваньнина уже онемела, во всем теле не осталось сил даже на то, чтобы двинуть пальцем, так что ему оставалось лишь позволить Тасянь-Цзюню закинуть его ноги себе на плечи и войти в его тело.

Он резко закрыл глаза, и ресницы его затрепетали.

Это было совсем иначе, чем с Мо Жанем. Тасянь-Цзюнь всегда ленился уделять время на предварительные ласки и был не особо нежен в постели. Чу Ваньнин ясно слышал, как он снимает одежду, а в следующее мгновение уже почувствовал давление его обжигающе горячего члена, который был в полной готовности и жаждал поскорее вторгнуться в его тело.

В этот момент снаружи вдруг кто-то постучал в дверь:

— Ваше величество, старший великий мастер просит вас…

— Убирайся!

Одновременно с этим грубым криком раздался звон разбитого фарфора. Это Тасянь-Цзюнь схватил стоявшую на прикроватном столике чашку и запустил ею в дверь, прежде чем не умеющий правильно расставлять приоритеты слуга не ворвался в комнату.

Дверь в зал тут же захлопнулась, и после этого больше никто не осмеливался пытаться войти, чтобы им докучать.

Проведя огрубевшей подушечкой большого пальца по губам Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь сказал:

— Вот видишь, здесь остались только ты и я. И можем быть только ты и я.

За окном ветер и дождь сменяли друг друга[3], грохотал гром и сверкали молнии.

[3] 风雨交加 fēngyǔjiāojiā «ветры и дожди (грозы) сменяют друг друга» — обр. в знач.: несчастье за несчастьем, беда за бедой; сплошные беды.

В опустевшем на долгие годы Дворце Ушань император наконец-то принимал на своем ложе того, кто ушел навеки, но все же вернулся[4]. Тасянь-Цзюнь сосредоточенно наблюдал за каждым изменением в лице и теле Чу Ваньнина, как под воздействием афродизиака его бледная кожа расцветает румянцем, и чувствовал, что этой ночью возрождается тот огонь, что много лет назад погас в его сердце.

[4] 归人 guīrén — человек, вернувшийся в родной дом; умерший, отошедший, покойник.

Его наложница Чу, его Ваньнин, его вновь разгоревшийся уголек в мире людей[5].

[5] 死灰复燃 sǐhuīfùrán «остывшая зола разгорелась вновь» — обр. в знач.: восстать из пепла.

В этот момент за этим пологом все утраченное тепло вновь вернулось в его объятья.

— Больше никто не сможет нас потревожить. Учитель… наложница Чу этого достопочтенного. — Тасянь-Цзюнь прижался к Чу Ваньнину еще сильнее и, наклонившись к его уху, тихо сказал: — Говорят, встреча после долгой разлуки прекрасней медового месяца. Ты так долго был в разлуке со мной, и, как видишь, этот достопочтенный не из тех, кто уклоняется от исполнения супружеского долга.

На этих словах его рука скользнула вниз и обхватила ладонь Чу Ваньнина.

Тасянь-Цзюнь поймал судорожно сжатые в кулак дрожащие пальцы и один за одним разогнул их, после чего поднес к своим губам и поцеловал каждый. После этого он с силой потянул руку Чу Ваньнина вниз и заставил крепко обхватить его уже давно отвердевший, перевитый набухшими венами огромный член.

— М-м… — почти намеренно низко и хрипло застонал Тасянь-Цзюнь, похоже желая заставить Чу Ваньнина ощутить стыд от подобного служения мужчине. Пусть Чу Ваньнин уяснит, что это придавившее его сверху тело принадлежит Наступающему на бессмертных Императору, который не страшится ни небесной кары, ни адской бездны, а не этому трусливому образцовому наставнику Мо, который вечно всего боится.

Этот ненавистный образцовый наставник…

От одной мысли о той заботе и ласке, что он получил от Чу Ваньнина в этой жизни, пламя ревности вновь вспыхнуло и обожгло разум Тасянь-Цзюня, раскалив докрасна черные глаза.

Насильно удерживая руку Чу Ваньнина так, чтобы она плотно обхватывала его член, он несколько раз толкнулся в его ладонь и страстно прошептал в раскрасневшееся ухо Чу Ваньнина:

— Любимая наложница, ты чувствуешь это?

— …

— Этот достопочтенный задолжал тебе за эти годы столько милостей, ты ведь сильно соскучился? — Его до краев переполняло желание. Он тяжело сглотнул, и его хриплый низкий голос вонзился в плоть и кости Чу Ваньнина. — Ничего, ночь длинная… можем делать это столько, сколько захочешь. Этот достопочтенный обязательно накормит своего любовника, без стыда и досыта.

Очевидно, что он сам жаждал этого до смерти, жаждал так, что сердце безудержно билось о грудную клетку, а глаза покраснели от ревности. Жаждал так, что не мог дождаться, когда же сможет стать еще ближе. Жаждал так, что мучительно сожалел, что не может выпить всю его кровь и проглотить его плоть и кости, навсегда сделав только своим. Однако, не желая это признавать, Тасянь-Цзюнь продолжал утверждать, что именно Чу Ваньнин этого желает, а сам он лишь бескорыстно удовлетворяет желания своего любовника.

И действительно, Тасянь-Цзюнь, и только Тасянь-Цзюнь все еще мог пробудить мертвое сердце[6] Чу Ваньнина и вытащить из него хоть какие-то крупицы эмоций живого человека.

[6] 心若死灰 xīn ruò sǐ huī «сердце как остывший пепел».

Чу Ваньнин вдруг распахнул свои покрасневшие затуманенные страстью глаза и сердито уставился на него. Однако Тасянь-Цзюнь был полностью удовлетворен такой реакцией и с довольным вздохом сказал:

— Как же давно ты так не смотрел на этого достопочтенного. Когда видишь такой взгляд, сразу понимаешь, что это именно ты.

Когда его голос затих, он неожиданно опустил голову и прикусил мягкую мочку уха Чу Ваньнина. Уши изначально были его самым чувствительным местом, а под воздействием снадобья он и вовсе потерял способность себя контролировать, поэтому в тот же миг позвоночник Чу Ваньнина от копчика до шейных позвонков словно прошила молния. Не в силах сдержаться, он содрогнулся и задрожал всем телом! Наконец получив от его тела столь долгожданный отклик, Тасянь-Цзюнь с еще  большим пылом принялся облизывать, посасывать и покусывать мочку его уха. Толстый шершавый язык грубо вторгся в покрасневшую ушную раковину и, подражая ритму его члена, принялся ритмично сновать туда-сюда, все сильнее распаляя и увлажняя ее.

Во время сильнейшей ответной реакции на эту стимуляцию Чу Ваньнин услышал, как Тасянь-Цзюнь пробормотал:

— Здесь ведь должна быть серьга…

Этот голос был голосом тирана, подавляющего рвущееся наружу неистощимое пламя гнева, но также и полным беспредельной скорби воем собаки, брошенной у могилы хозяина.

Тасянь-Цзюнь снова и снова целовал то место, которое в прошлой жизни он проткнул серьгой, словно тем самым отчаянно желая доказать, что после возвращения этот человек снова принадлежит только ему. Неожиданно его движения стали более поспешными, резкими и грубыми. Он обхватил руку Чу Ваньнина, вынуждая того поднести его член к тому узкому проходу, по которому он так долго скучал:

— Держи его и сам впусти этого достопочтенного.

Стиснув зубы, Чу Ваньнин попытался вырвать руку из его хватки, но Тасянь-Цзюнь был потрясающе силен, и там, где он мог приложить лишь десятую часть силы, у Чу Ваньнина от напряжения выступили вены на руках.

— Сам вставь, — настаивал Тасянь-Цзюнь. С этими словами он почти небрежно прижался головкой к податливому входу.

Круглая и влажная от смазки головка члена пока не вошла, а всего лишь потерлась об анус, но дыхание обоих уже участилось. Тасянь-Цзюнь страстно жаждал свирепо вторгнуться в него прямо сейчас и позволить телу мужчины, о котором столько лет грезил днями и ночами, плотно обхватить его и засосать внутрь.

Что касается Чу Ваньнина, широко распахнув глаза, он еще сильнее закусил уже прокушенную губу. Его дыхание сбилось и участилось, но он так и не проронил ни звука, продолжая сопротивляться и отказываясь повиноваться. В конце концов он почти с грустью посмотрел на человека перед собой и из его горла все же вырвалось:

— Мо Жань… — и у него тут же перехватило дыхание.

«Мо Жань, ты ведь не такой…

Ты ведь не такой. Это твой отец-наставник… в прошлой и этой жизни... так и не смог…

Не смог позаботиться о тебе.

Две жизни я смотрел, как ты сходишь с ума и как ты умираешь.

Мне действительно стыдно, я заурядно растратил всю жизнь и в итоге потерпел сокрушительное поражение, не сумев спасти тебя».

— Почему ты… — Тасянь-Цзюнь на миг ошеломленно замер, — ты плачешь?

Он и правда плачет?

Он не мог этого понять. Огонь в его теле пылал слишком сильно. Похоже, накормив его этим зельем, Тасянь-Цзюнь решил превратить кости Чу Ваньнина в податливую глину, но теперь огонь страсти слишком разбушевался. Только когда Тасянь-Цзюнь заговорил, он осознал, что что-то горячее и влажное выскользнуло из уголков его глаз и скрылось в волосах на его висках.

Странным образом на лице Тасянь-Цзюня отразилось сразу несколько сильных эмоций: вроде злость, а в то же время ревность, как будто растерянность и в то же время…

Чу Ваньнин закрыл глаза.

Он подумал, что, вероятно, сошел с ума, раз в какой-то момент увидел в этой паре черных с фиолетовым отливом глаз след сердечной боли.

Просто показалось.

Однако в повисшей между ними тишине, словно испугавшись, что прямо сейчас он превратится в пыль и навеки исчезнет, Тасянь-Цзюнь вдруг сгреб его в объятия и крепко прижал к себе. Он больше не пытался его убеждать и не принуждал его ни к чему, а просто усадил Чу Ваньнина к себе на бедра и чуть позже, наконец оторвавшись от созерцания его прекрасного лица, крепко поцеловал.

— Ваньнин… Ваньнин…

Этот поцелуй был влажным и торопливым, болезненным и безумным. Большая ладонь Тасянь-Цзюня погладила талию Чу Ваньнина, а потом вдруг стремительно нырнула под подушки в поисках давно приготовленной бутылочки с мазью, которая пролежала там слишком долго.

Стоило Чу Ваньнину увидеть эту мазь, и его разум словно онемел.

«Яд Вечной Любви».

Однажды Тасянь-Цзюнь уже использовал это средство на нем. Пусть сейчас в его душе царили хаос и скорбь, Чу Ваньнин все же не мог не почувствовать пронизывающий до костей страх. Раньше ему пришлось на себе узнать эффект этой мази, а теперь, когда его уже накормили таблеткой с афродизиаком, Тасянь-Цзюнь, этот безумец, он… он еще и…

Чу Ваньнин бросил все силы на то, чтобы оттолкнуть его, но в его теле почти не осталось сил для сопротивления.

— Нет… Мо Жань… ты не…

— Тс-с. — В темных глазах Тасянь-Цзюня было сложно что-то прочесть. — Этот достопочтенный отличается от него, и когда ты попробуешь, сразу поймешь, что только этот достопочтенный сможет позаботиться о тебе так, что ты будешь полностью удовлетворен. А тот лицемерный святоша, что он вообще мог?

Он окунул пальцы в мазь и без дальнейших разговоров и объяснений ввел их в задний проход Чу Ваньнина. Чу Ваньнин приглушенно вскрикнул, его прямая спина напряглась еще больше, но чем сильнее было его напряжение, тем настойчивее и глубже Тасянь-Цзюнь проталкивал мазь в его тело, стимулируя и растирая его изнутри.

— Все губы искусал, опять люди подумают, что этот достопочтенный обижает тебя. — Забавляясь с ним, Тасянь-Цзюнь не сводил с него своих темных глаз. — Как думаешь, что народ подумает, когда это увидит? Хочешь, чтобы все вокруг знали, какой ты на самом деле? Хочешь, чтобы они узнали, что их почитаемый Бессмертный Бэйдоу только с виду такой весь из себя благородный и высоконравственный чистоплюй… а на самом деле обслуживает императора в постели и не счесть сколько раз побывал под этим достопочтенным.

Дыхание Чу Ваньнина стало обжигающе горячим, его спина напряглась до предела, но даже это не помогло сдержать сотрясающую его тело мелкую дрожь.

— Наложница Чу, все эти годы этот достопочтенный часто размышлял о том, что, если бы ты был женщиной, может, в итоге наши отношения были бы куда лучше, чем сейчас. Так много лет, ночь за ночью пользуясь моим особым расположением… кто знает, сколько бы детей ты зачал от этого достопочтенного. — Липкие пальцы Тасянь-Цзюня двигались внутри тела Чу Ваньнина. Другая его рука нежно поглаживала не устоявшую под этим напором расслабившуюся спину Чу Ваньнина, медленно сдвигаясь на плоский живот с красивыми линиями хорошо накачанного пресса. — В этом случае это было бы благом и для тебя, и для этого достопочтенного, — продолжая ласкать его, с сексуальной хрипотцой в голосе прошептал Тасянь-Цзюнь. — Принимая во внимание, что тогда нас бы связала общая плоть и кровь, мы могли бы сохранить остатки чувств и уважение друг к другу. Тогда вряд ли мы бы пришли к тому, что имеем сейчас.

Очень медленно взгляд Тасянь-Цзюня соскользнул с мокрого от пота лба Чу Ваньнина к его нахмуренным бровям, а потом спустился вниз по прямой переносице к упрямо сжатым тонким губам.

Взгляд Тасянь-Цзюня стал холодным и мрачным:

— Жаль, что это только мечта!

Он вытащил липкий от жирной мази палец. Будь ты даже святой, сколько можно сдерживаться под воздействием сразу двух афродизиаков? Он знал предел Чу Ваньнина.

И он его переступил.

Когда горячая влага вытекла из чуть приоткрытого ануса, у Тасянь-Цзюня тут же пропало всякое желание пошлить и насмехаться. Никто не мог бы понять, какие чувства в данный момент обуревают императора. У того, кто познал вкус самых несравненных красавиц этого мира, сердце зашлось, как у впервые вкусившего запретный плод зеленого мальчишки. Он сожалел лишь о том, что нельзя прямо сейчас раз и навсегда целиком поглотить этого человека и полностью овладеть им, чтобы это тепло в его руках больше не могло исчезнуть навеки в холоде беспросветной ночи.

Он так боялся.

Он так сильно боялся, что Чу Ваньнин покинет его.

Поэтому не собирался зря тратить время и прижал огромную головку своего твердого, набухшего члена к влажному устью, медленно растянул складки, а потом резко ворвался внутрь.

— Ах! — глухо вскрикнул Чу Ваньнин. Сначала его тело напряглось до предела, но когда полыхающий жаром член одним махом вошел в него, оно вдруг резко обмякло. Чу Ваньнин тяжело дышал под Тасянь-Цзюнем, вся его голая спина была мокрой от выступившего холодного пота.

Удовлетворенный Тасянь-Цзюнь закрыл глаза, с головой погружаясь в наслаждение, что захлестнуло его подобно приливу. В этот момент ему вдруг показалось, что он никогда не проходил через смерть, возрождение и одиночество.

Словно все эти одинокие годы в этот момент были перечеркнуты одним росчерком пера.

Он ведь вернул своего Учителя, свою наложницу Чу, своего Ваньнина. Он вновь занимается с ним любовью, он в нем и на нем, он проникает в его тело, он берет, порочит, оскверняет и ласкает его.

Тасянь-Цзюнь чувствовал, как стенки кишки Чу Ваньнина туго обхватывают его пылающий желанием огромный член, и знал, что Чу Ваньнин любит и страстно жаждет его.

— Учитель, ты все такой же тесный внутри.

Глаза Чу Ваньнина были плотно закрыты, но все его тело била неудержимая дрожь. С головы до ног он сгорал от вожделения, кожа полыхала алым румянцем, словно он был сильно пьян. Он чувствовал стыд и печаль, но под воздействием афродизиаков эти эмоции были размыты. Словно чернила по бумаге, возбуждение и удовольствие от вторжения Мо Жаня медленно растекались по его телу.

Тасянь-Цзюнь запрокинул голову Чу Ваньнина и, обхватив его за шею, впился зубами в мочку уха, прижав к себе еще крепче. Его член был слишком велик, и теперь, когда он проник еще глубже, дыхание Чу Ваньнина сбилось, брови сошлись, а лицо исказилось в болезненной гримасе.

— Больно? — хрипло спросил прекрасно видевший его реакцию Тасянь-Цзюнь. — Потерпи немного, и я хорошенько тебя выебу. Учитель, я заставлю тебя вспомнить, как это приятно, когда ты делаешь это со мной.

Может быть, из-за того, что афродизиак туманил разум, сознание Чу Ваньнина плыло, становясь все менее ясным. А может, дело было в том, что Тасянь-Цзюнь так увлекся, что забыл об обращении «этот достопочтенный» и говорил о себе просто «я», совсем как тогда, когда все это еще не случилось.

В глазах Чу Ваньнина промелькнула неясная искра, и глаза, что половину жизни были острыми и холодными как нож, на мгновение стали мягкими и теплыми.

Этот взгляд так возбудил измученного жаждой ответной страсти императора, что он взял его на руки и, сев на заваленную подушками и выделанными шкурами постель, раздвинул его бедра и начал яростно двигаться, снова и снова глубоко пронзая его тело своим огромным членом.

Поначалу, намертво сцепив зубы, Чу Ваньнин изо всех сил сдерживался, чтобы с его губ не слетело ни звука, но по мере того, как движения Тасянь-Цзюня становились все быстрее и яростнее, слушая его тяжелое сбившееся дыхание, постепенно он начал терять контроль и сдавленные низкие стоны и вздохи начали просачиваться наружу, слетая с его приоткрытых губ. Хотя эти тихие звуки были почти неразличимы, но Тасянь-Цзюнь, казалось, слышал самые развратные крики и стоны и, возбуждаясь все больше, наращивал темп, еще глубже и стремительнее вонзался в его тело.

— Кричи.

— …

— Зачем сдерживаешься? Разве в прошлой жизни ты не кричал, умоляя, чтобы этот достопочтенный трахнул тебя… обхватив ногами талию этого достопочтенного, ты умолял кончить в тебя и не вытаскивать…

Лицо Чу Ваньнина так сильно пылало от стыда, что казалось, еще немного — и брызнет кровь, а Тасянь-Цзюнь, энергично и неутомимо двигая бедрами, продолжал нашептывать ему о тех до невозможности грязных вещах, что были между ними в прошлом, да с таким удовольствием, словно хвастался драгоценностями из семейной сокровищницы.

Словно под влиянием какой-то навязчивой идеи, Тасянь-Цзюнь становился все более нетерпимым и свирепым. Наконец, он резко откинулся на спину и потянул Чу Ваньнина следом за собой. Уложив его к себе на грудь, он прижался влажными губами к его губам, и углубив поцелуй, резко и глубоко вошел в него под косым углом.

— Ах…

Пронзив его тело под этим углом, он задел ту самую чувствительную точку внутри Чу Ваньнина и сразу почувствовал, как напряженное тело мужчины в его объятьях вдруг расслабилось и его задний проход стал еще более податливым и влажным от вытекающих из него телесных жидкостей. Словно хвастаясь своей мощью, Тасянь-Цзюнь тихо рассмеялся:

— Доволен? Твой муж по-прежнему самый лучший?

Он не ждал ответа от Чу Ваньнина и знал, что Чу Ваньнин ни за что ему не ответит.

Удовольствовавшись тем, что с таким трудом получил, с самодовольством, которое в этой ситуации выглядело почти жалко, император тихо прошептал:

— Этот достопочтенный знает, что тебе нравится ебаться в этой позе. Каждый раз, когда я трахаю тебя так, ты течешь как сучка. Это и правда так бесстыдно.

Когда он говорил это, его член упирался в то самое место, что вызвало самую сильную дрожь в теле Чу Ваньнина. Погрузившись так глубоко в это так нежно втянувшее его тело, на какие-то мгновения ему просто расхотелось выходить, поэтому, придавив его еще сильнее, он начал двигаться внутри маленькими, но быстрыми толчками. Найденная им точка изначально была самым чувствительным местом Чу Ваньнина, а теперь, подвергшись такой безумно сильной и быстрой стимуляции под афродизиаками, снова и снова ощущая, как очень крупная головка толкается в то самое чувствительное место, заставляя его тело изнемогать в истоме, Чу Ваньнин на какое-то время совсем потерял рассудок. Покрасневшие глаза феникса потеряли фокус. Не в силах больше сдерживаться, он тихо застонал:

— А-а… а-ах…

Но, похоже, для Тасянь-Цзюня эти тихие стоны стали долгожданным признанием и самым большим одобрением. Своими большими руками он еще крепче сжал талию Чу Ваньнина и, приподнимая и опуская ягодицы, начал трахать быстро, резко, мощно и глубоко:

— Кричи во весь голос, Учитель…

Чу Ваньнин не хотел сдаваться и еще сильнее закусил губу, но в этот момент Тасянь-Цзюнь буквально врезался в то самое болезненно-чувствительное место, от одного прикосновения к которому тело словно прошибало током. От этого ощущения, многократно усиленного хлюпавшей внутри смазкой с афродизиаком, Чу Ваньнин сломался. Как умирающий, что готовится испустить последний вздох, он приоткрыл искусанные губы и с почти беспросветным отчаянием закричал:

—  А-а… А-а-ах!

— Как тебе? Нравится, как ученик вставляет тебе? Ты такой тесный внутри, Учитель… Почему ты так затягиваешь своего ученика?

Сейчас Чу Ваньнин был возбужден сильнее, чем когда-либо в прошлой жизни. Потерявшись в своих ощущениях, он почти не слышал, что говорил Тасянь-Цзюнь. Широко открыв затуманенные страстью глаза, совершенно обессиленный, он лежал на широкой груди Тасянь-Цзюня, пока тот, удерживая его тело в таком положении, продолжал грубо и жестко его трахать.

Смешавшись с возбуждающей мазью, скользкая смазка уже превратилась в пену, которая при каждом толчке выплескивалась наружу в месте их соединения, из-за чего бедра Чу Ваньнина стали мокрыми и липкими. Но могло ли это удовлетворить Тасянь-Цзюня?

Его темные с фиолетовым отливом глаза были переполнены страстным желанием и безграничной похотью. Когда Тасянь-Цзюнь уставился в пунцовое лицо своего учителя, на котором боль тесно переплелась с удовольствием, его взгляд стал почти безумным и он вошел до конца, втиснув в него даже большую часть своих яичек.

Схватив руку Чу Ваньнина, он приложил его ладонь к животу и, продолжая частыми толчками двигаться внутри его тела, тяжело и часто дыша, выдохнул:

— Я у тебя внутри вот тут, видишь, выпирает и толкается здесь. Учитель, ты чувствуешь это?

С каждым движением большой и толстый член проникал глубоко в живот Чу Ваньнина, остервенело толкаясь во влажный задний проход. Из-за этого яростного соития Чу Ваньнин оказался на грани потери сознания. Раскрасневшийся до корней волос, под смущающе громкий звук шлепков кожи о кожу, он, задыхаясь, шептал:

— Ах… а-а-а… Мо… Мо Жань…

Мо Жань…

Мо Жань.

Дни, месяцы и годы стремительно проносились перед его глазами, от юности до зрелости, переплетаясь, образы этого человека из двух миров яркими вспышками мелькали перед глазами. Разбитый на мелкие кусочки разум Чу Ваньнина затопило искренней любовью и страстным желанием, породив эту своего рода иллюзию. Он не понимал, какая жизнь сейчас реальна, а какая осталась далеко позади. Столкнувшись с безбрежным страданием и бескрайним удовольствием, все оказалось разбито вдребезги. Его мир разлетелся на осколки, и теперь, подобно снежным хлопьям, они падали с небес, и в каждом отражался Мо Жань… смеющийся и рыдающий, добродетельный и сумасшедший. А потом где-то на границе этого бескрайнего снегопада он увидел, как силуэты императора Тасянь-Цзюня и образцового наставника Мо слились и теперь, сжимая в руках зонтик из промасленной бумаги, мирно и спокойно наблюдали за ним издали этими пурпурно-черными глазами, одновременно добрыми и злыми, добродетельными и порочными. Снегопад все усиливался, так что в конце концов и император, и образцовый наставник исчезли, и теперь на границе метели виднелся силуэт изможденного маленького Мо Жаня, каким он увидел его, когда они впервые встретились.

Подросток под бумажным зонтом поднял голову и с грустной улыбкой сказал:

— Господин бессмертный, я ухожу… позаботьтесь обо мне.. ладно?

В последний раз.

Позаботься обо мне.

Вне зависимости от моего желания, после этого сражения, быть может, нас ждет вечная разлука.

Позаботься обо мне. В самом начале ученичества я так долго просил тебя позаботиться обо мне, но ты не обращал на меня внимания. Теперь, в самом конце, я всего лишь оружие зла и у меня есть лишь это сломанное тело, чтобы переплестись им с тобой. Можешь ли ты не отвергать меня вот такого, потерявшего разум безумца?

Позаботься обо мне. Ладно?

— Мо Жань… — Чу Ваньнин почувствовал, как от страха сердце выскакивает из груди. Придя в сознание, он крепко обнял Тасянь-Цзюня, и из его пересохшего горла вырвалось. — Мо Жань…

Тасянь-Цзюнь ошеломленно замер, ведь в прошлой жизни даже в самые долгие и страстные ночи, как бы нежно они ни сливались телами, сколько бы раз ни кончали, Чу Ваньнин никогда по своей воле не обнимал его.

На мгновение он оцепенел, а потом вдруг, тихо выругавшись, подмял под себя Чу Ваньнина. Подняв его длинные ноги, он вклинился между ними и в такой позе принялся яростно вколачиваться в него.

Чу Ваньнин нахмурился. Перед его глазами раскачивались алые занавески, украшавшие Дворец Ушань, но они казались колеблющимися тенями в той комнате на постоялом дворе в городке Учан, где он в первый раз в этой жизни разделил постель с Мо Жанем. Вроде бы это было совсем недавно, а казалось, с тех пор прошел целый век.

Он запрокинул голову и, сгорая от страсти и задыхаясь от желания, хрипло выдохнул:

— Ах…

Хоть этот звук не был громким, он оказался таким чувственным и возбуждающим, что кровь Тасянь-Цзюня вскипела. С еще большей яростью и самоотдачей он принялся трахать Чу Ваньнина, и в его зрачках в этот миг отражался лишь он один.

— Ваньнин… Ваньнин…

Горячий пот стекал по их коже, словно лак и клей[7] склеивая в одно неразрывное целое два обнаженных тела на большой кровати, на которой не счесть сколько раз в прошлой жизни они занимались любовью.

[7] 如胶似漆 rújiāo sìqī «словно клей и лак» — слитые вместе, они неразделимы; обр. в знач.: неразлучные, неотделимые; счастливое супружество.

Тасянь-Цзюнь столько раз менял позы, что было похоже, будто он решил за этот один вечер заполнить его целиком, возместив все годы одиночества. Он свирепо входил в Чу Ваньнина сзади, усаживал его на свои бедра сверху и даже, взяв его на руки, поднялся с кровати и, прижав его к стене, яростно трахнул на весу. Конечно, это ведь его наложница Чу и он может делать с ней все, что захочет, и выебать так, как ему вздумается. Он хотел нежно ласкать и любить его, но также — мучить и владеть им.

Он хотел, чтобы во всех жизнях Чу Ваньнин принадлежал только ему. Никто не может его отнять. Никто не может, даже он сам.

В конце концов он уложил совсем обессилевшего Чу Ваньнина на кровать и подложил подушку под его поясницу, которая после такого напора уже нестерпимо ныла. В нем вдруг проснулся древний инстинкт: даже понимая, что это совершенно невозможно, он, как первобытный самец, вдруг отчаянно захотел оплодотворить своего партнера. Именно для этого, приподняв ягодицы Чу Ваньнина, он обнял его и, жарко целуя, частыми толчками начал вбиваться в его тело.

— Золотце, внутри тебя так хорошо, м-м… — Его учащенное дыхание сбилось. Вместе с увеличивающейся скоростью толчков постепенно нарастало и удовольствие, дыхание становилось все более глубоким и частым.

Когда он поднял ягодицы Чу Ваньнина еще выше, тот чуть не умер. Его тонкие мозолистые пальцы вцепились в простыни, белые запястья свело судорогой.

— А-а-а… а-а… тише… помедленнее…

Тасянь-Цзюнь сновал туда-сюда слишком быстро и слишком яростно, в какой-то момент его член выскользнул из тела Чу Ваньнина. Пустота внутри заставила Чу Ваньнина широко распахнуть глаза, хватая воздух ртом. Но его мужчина тут же, обхватив свой скользкий, налившийся кровью член, шлепнул несколько раз по его ягодицам упругой влажной головкой, а затем снова вставил и принялся истово вколачиваться в его тело еще быстрее и яростнее, чем раньше.

— А-а-а!

— Сейчас. — Тасянь-Цзюнь крепче обхватил обмякшую талию Чу Ваньнина и, продолжая быстро двигаться внутри его тела, наклонился, чтобы поцеловать мокрый от пота лоб. Тяжело сглотнув, он попросил: — Золотце, подними задницу немного повыше, я хочу кончить внутрь… а-ах… — он сам был так возбужден наплывом ощущений от внезапного сжатия стенок кишечника Чу Ваньнина вокруг его члена, что не смог сдержать стона, а затем, задыхаясь от удовольствия, принялся еще сильнее и яростнее насаживать на себя лежащего под ним мужчину. Все это время ноги Чу Ваньнина свисали с двух сторон от его талии, так что было видно, как дрожат пальцы.

— Я сейчас кончу, я кончу внутрь тебя… Ваньнин… — Не отрываясь, он вглядывался в раскрасневшееся лицо Чу Ваньнина, и в его глазах плескалась одержимость на грани безумия.

После нескольких десятков быстрых влажных шлепков Тасянь-Цзюнь вновь надавил членом на ту самую точку внутри Чу Ваньнина и, глухо застонав, кончил. Мощная струя спермы выплеснулась наружу, заливая самое чувствительное место в теле Чу Ваньнина.

Сжав друг друга в крепких объятьях, они почти одновременно закричали:

— А-а!.. — и вместе кончили. Вот только Чу Ваньнин не был таким нечеловечески выносливым, как Тасянь-Цзюнь. До этого он уже дважды кончил, и на сей раз ему просто нечем было излиться, так что в результате обильно и мощно излилась только густая сперма Тасянь-Цзюня. Высоко задрав стройные ноги Чу Ваньнина, император проследил, чтобы его любовник принял в себя все его любовные соки, с удовольствием слушая хриплый от возбуждения, немного севший голос Чу Ваньнина.

Прошло немало времени, прежде чем Тасянь-Цзюнь наконец опустил ноги Чу Ваньнина и тяжело навалился на него сверху.

Почувствовав, что Чу Ваньнин под ним начал двигаться, пытаясь вытащить подушку из-под ягодиц, он перехватил его запястье. Приподняв голову, император внимательно вглядывался в лицо, все еще затуманенное и отрешенное после пережитого оргазма, и странный свет мерцал в его черно-фиолетовых зрачках.

Он — его непобедимый заклятый враг.

Он — его неприкосновенный наставник, осквернение которого недопустимо.

В глазах всего мира он безупречный и кристально чистый уважаемый бессмертный.

Человек, которого он когда-то добивался, но не смог получить…

В итоге он снова широко развел его ноги, трахнул и накачал своей спермой, а чтобы до краев заполненное отверстие не могло сомкнуться, он опять заткнул его головкой. Вкус победы над сильным противником кружил голову, приводя в экстаз[8], так что очень скоро воодушевленный Тасянь-Цзюнь почувствовал, что, едва излившись, его член вновь затвердел и готов к бою.

[8] 销魂蚀骨 xiāohún shígǔ «душа расплавилась, а кости сносились».

Чу Ваньнин был его самой сильной зависимостью. Пока эта пара полных упрямства затуманенных слезами или желанием глаз, пусть даже через силу, будет смотреть на него, его сердце будет в огне, прожигающем тело до самого низа живота…

Поэтому он схватил руку Чу Ваньнина и, прижавшись губами к тыльной стороне запястья, прошептал:

— Не двигайся. Давай заполним тебя еще немного.

— …

Член, который после эякуляции он так до конца и не вытащил, император снова затолкал в тело Чу Ваньнина и сразу почувствовал, как тесно, жарко и влажно было у него внутри. Вязкая и густая сперма еще больше усилила приятные ощущения от трения. От удовольствия Тасянь-Цзюнь несколько раз тяжело сглотнул, после чего впился губами в губы Чу Ваньнина, тихо бормоча между ненасытными поцелуями:

— Ты ведь чувствуешь это? Все закупорено внутри тебя, и этот достопочтенный не позволит этому вытечь. Чуть погодя этот достопочтенный… продолжит делать тебе приятно…

Тасянь-Цзюнь не бросал слова на ветер.

За эту ночь он еще несколько раз занимался любовью с Чу Ваньнином. Под конец половина покрывавших большую кровать звериных шкур соскользнула на пол, а те, что остались, оказались забрызганы спермой двух совокупляющихся мужчин и насквозь пропахли запахом их страсти. Выглядело это весьма постыдно и непристойно… Прошло полночи, прежде чем Тасянь-Цзюнь в последний раз кончил в тело Чу Ваньнина и, ласково погладив липкие от спермы спину и живот давно утратившего связь с реальностью Чу Ваньнина, приник губами к его лицу.

Его Учитель, его наложница Чу — когда-то он был не замазанным мирской грязью бессмертным небожителем, сейчас же стал абсолютно нагим и запутавшимся в сетях любовной страсти, потерявшим разум от похоти человеком. Покрасневшая от возбуждения кожа Чу Ваньнина, казалось, была насквозь пропитана «Белыми Цветами Груши». Рассеянные глаза феникса широко открыты, дыхание сбилось и участилось, покрасневшие уголки глаз увлажнились, чуть приоткрытые мягкие губы невольно дрожали.

Глядя на эти влажные губы, Тасянь-Цзюнь не мог не вспомнить, как часто рядом с ним они упрямо поджимались, не желая показывать ему свою слабость, но с большой охотой насасывали член образцового наставника Мо…

Тут же в нем снова разгорелось пламя ревности. Пусть сегодня Тасянь-Цзюнь сделал это уже множество раз, но это не смогло удовлетворить его, и он опять несколько раз свирепо и безжалостно толкнулся в судорожно сжимающийся анус Чу Ваньнина.

Этой ночью Чу Ваньнин был трахнут и кончил столько раз, что к этому моменту сознание почти покинуло его. Поэтому в ответ на его действия он лишь чуть нахмурил брови и почти инстинктивно хрипло застонал:

— Ах…

— Что ж ты так жалобно стонешь, а внизу вон как туго обхватываешь, — с насмешкой сказал Тасянь-Цзюнь. — Теперь-то ты думаешь, что этот достопочтенный хорош, не так ли?

Естественно, он не мог получить ответ, но это было уже не важно, ведь, по крайней мере, тело Чу Ваньнина было честным и оно размякло и растаяло под ним. Выебанный целиком и полностью, до самого основания, оттрахан им до дрожи, оттрахан так, что стал невыносимо влажным. Это дерзкое и неукротимое мужественное тело под ним стало таким чувствительным, а послевкусие после оргазмов превратило эту чувственность в дубленый хлыст для унижения и укрощения Чу Ваньнина. Всего одно движение, и, не в силах сдержаться, Чу Ваньнин хмурит брови, но тело его дрожит от удовольствия.

Только он смог этого добиться.

Наслаждаясь этой мыслью, Тасянь-Цзюнь поднял руку, чтобы погладить лицо Чу Ваньнина, но тот инстинктивно сжался и отвернулся. Несмотря на это, император все равно схватил его за подбородок и погладил пальцами по щеке. Это прекрасное лицо было влажным от слез, мягким и горячим на ощупь.

После этого яростного, безумного совокупления, Тасянь-Цзюнь наконец скрепя сердце позволил себе быть искренним и с тихим вздохом хрипло пробормотал:

— Ваньнин, наконец-то ты вернулся во дворец. И в будущем ты никуда не уйдешь.

В черно-фиолетовых зрачках отразилось очень мужественное, но в то же время хрупкое лицо. Спустя долгое время Тасянь-Цзюнь с нечитаемым выражением лица наклонился, чтобы поцеловать Чу Ваньнина в висок, после чего удовлетворенно вздохнул:

— Спи.

Подтянув испачканное парчовое одеяло, он укрыл их обоих.

— …

Ночь медленно отступала.

Тасянь-Цзюнь так и заснул, крепко обнимая Чу Ваньнина. И все было точно так же, как той снежной ночью на горе Наньпин, когда перед своим уходом образцовый наставник Мо обнимал его, пока не погас огонь светильника и их двоих не разделил рассвет.

Волна похоти нахлынула и отступила, и теперь Чу Ваньнин напоминал сломанную марионетку, помеченную хищником, испачканную спермой и потому не способную говорить и двигаться. Чу Ваньнин еще долго так и лежал, пока сознание потихоньку не начало возвращаться к нему и он услышал, как льет дождь за окном, почувствовал дыхание Тасянь-Цзюня на коже и его объятья…

Все еще не до конца придя в себя, Чу Ваньнин неосознанно покосился на лежащего рядом человека.

Через мгновение он повернул голову и уже более осмысленно посмотрел на спокойное лицо Тасянь-Цзюня, глаза которого были закрыты.

— …

На мгновение Чу Ваньнина охватил дикий ужас. Он вдруг понял, что не знает, какая сегодня ночь. Лежащий рядом человек был таким холодным, что он испугался, что с ним произойдет то же, что когда-то снежной ночью в хижине на горе Наньпин случилось с другим молодым человеком. Капля за каплей иссякнет жизненная энергия, и постепенно затихнет стук сердца… Он задрожал от страха…

Почему?

Ведь совершенно ясно, что это только лишенное души бренное тело, всего лишь живой мертвец, но почему он совсем такой же, как прежде, с теми же эмоциями и поведением?

Но Тасянь-Цзюнь не мог ему ответить, и, скорее всего, он и сам не знал ответа на этот вопрос.

Нахлынувшие, словно морской прилив, эти противоречивые мысли и обжигающие эмоции мало-помалу отступили, и взгляд Чу Ваньнина начал проясняться. Несмотря на захлестнувшее его отчаяние и горе, он заставил себя успокоиться… Дворец Ушань был до краев наполнен насыщенным запахом любовной страсти… Да, точно, это же Дворец Ушань.

Не гора Наньпин.

И человек, что обнимает его, не образцовый наставник Мо. Это Тасянь-Цзюнь.

Да, это не его давно отошедший в мир иной любовник, ученик и муж… это мертвец, сломанная марионетка, живое напоминание о его позоре… Чу Ваньнин изо всех сил подавил рвущийся из глотки тоскливый и скорбный вой, потом вырезал из сердца все чувства и взял под контроль все свои эмоции. Два человека в конце двух жизней обнимались в отрезанном от всего мира и сокрытом от чужих глаз месте. Движение воздуха внутри постепенно утихало. Все возвращалось к миру и покою.

Последняя связующая нить[9] тихо почила во мраке этой ночи.

[9] 缠绵 chánmián «связующее волокно» — [накрепко] завязывать узлом; неразрывная связь; жарг. заниматься сексом.

Сложно сказать, сколько прошло времени, прежде чем в комнате все стихло.

За складками опущенного полога на кровати виднелись смятые парчовые покрывала, за окном бушевала гроза, и вспышки молний отбрасывали на сбитую постель четко различимые светотени. Ливень не прекращался, а становился лишь сильнее.

Когда Чу Ваньнин открыл глаза, было еще темно и мужчина рядом с ним спал. Возможно, из-за многолетней привычки спать вместе, а, может, потому что, накормив его афродизиаками, Тасянь-Цзюнь чувствовал себя в полной безопасности, — одним словом, сейчас император крепко спал рядом с ним без всякой защиты. Его подтянутое ладное тело все еще наполовину придавливало его сверху, мешая дышать.

Повернув голову, Чу Ваньнин посмотрел ему в лицо.

Когда Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти распахнулись и состоялась их встреча с Тасянь-Цзюнем, он еще помнил о том холодном ощущении от его прикосновения и мертвую тишину в его груди.

Но сейчас в груди у этого прильнувшего к нему человека бьется сердце.

Осколки вырезанного духовного ядра были заново собраны в сердце Тасянь-Цзюня, как если бы это была какая-то разбитая вещь.

«Нельзя думать об этом. Мо Жань умер. Неважно в каком мире, он уже мертв», — снова и снова мысленно повторял Чу Ваньнин, слушая медленное и сильное биение этого сердца. — «Мо Жань уже умер, а это только тело, бренная оболочка без души. Ты же знаешь, что должен сделать».

Сердце его стало твердым как железо. В ладони медленно собирался яркий свет, но он то вспыхивал, то гас, то вспыхивал вновь, и в конце концов погас.

Чу Ваньнин молча смотрел на лежащего рядом мужчину.

В тусклом сумеречном свете, со скрытыми за длинными ресницами закрытыми глазами Тасянь-Цзюнь выглядел так, что стало еще труднее понять, прошлая это жизнь или настоящая.

Чу Ваньнин внезапно почувствовал, что это слишком похоже на ту дождливую ночь, когда в городке Учан они впервые разделили постель. На самом деле в ту ночь он тоже проснулся раньше и точно так же склонился, чтобы коснуться губами щеки сладко спящего Мо Жаня.

Нет… нет, нет, нет.

Мо Жань уже умер… даже если бьется сердце, это все равно просто труп, даже если он может говорить, у него все равно нет души.

Мертв.

Но почему же тогда он все еще помнит то, что случилось после перерождения, почему эти эмоции в его глазах такие живые и настоящие, почему…

Чу Ваньнин затрепетал от страха, не в силах заставить себя думать об этом дальше.

Сцепив зубы, он собрал в руке духовную энергию и призвал Хуайша, превратив его в сияющий холодным светом золотой кинжал. Он выпрямился, закрыл глаза и в следующий момент, отбросив все чувства, безжалостно вонзил клинок в грудь Тасянь-Цзюня!

Со свистящим звуком клинок вошел во что-то по самую рукоять!

Чу Ваньнин резко открыл глаза, но перед ним никого не было. Преобразованный в кинжал Хуайша проткнул кровать. Божественное оружие, что резало железо как масло, в итоге не смогло пронзить тело обращенного в живого мертвеца императора.

Ливень превратился в бурю, давно требовавшее ремонта окно с восточной стороны под натиском шквального ветра внезапно распахнулось, и дождь вместе с порывами холодного ветра хлынул внутрь.

Белая молния расколола небо, выхватив из тьмы внушающее ужас лицо стоявшего у кровати человека.

— Этот достопочтенный наивно полагал, что ты никогда не сделаешь это вновь.

— … — Чу Ваньнин медленно повернул голову.

Тасянь-Цзюнь стоял опираясь на столбик кровати. На голой груди виднелась царапина, которую он получил, уклоняясь от кинжала. Не обращая на нее никакого внимания, он бесстрастно взирал на Чу Ваньнина:

— Надо же, вопреки ожиданиям, ты все же хотел убить меня.

Одним рывком он с поразительной скоростью схватил Чу Ваньнина за запястье и в следующее мгновение с ясно различимым хрустом вывихнул ему руку.

— Прискорбно, не правда ли, но, кажется, сейчас я могущественнее, чем когда-либо прежде? — В ожидании ответа Тасянь-Цзюнь уставился в посеревшее от боли лицо Чу Ваньнина, но тот молчал, поэтому император холодно продолжил: — С этими моими приемами ты ведь еще не знаком?

Он сделал паузу, а потом, словно насмехаясь над собой, продолжил:

— На самом деле в этом нет ничего удивительного. Если бы ты, как я, остался здесь один… Представь: ты никого здесь не знаешь и никому не можешь доверять, а самое интересное занятие на каждый день — изматывающие тренировки. Так за семь-восемь лет и ты смог бы значительно усовершенствовать свои навыки.

Сияние Хуайша померкло и, превратившись в слабую тень, растаяло, вновь слившись в единое целое с плотью и кровью Чу Ваньнина.

Легкая усмешка появилась на губах Тасянь-Цзюня:

— Учитель, в прошлом все мои приемы были переняты у тебя. Однако теперь это не так.

— …

— Сколько он прожил в том мире после возрождения, столько же я в одиночестве томился в этом мире, а теперь я к тому же получил его духовное ядро, — сказал Тасянь-Цзюнь, поглаживая бровь Чу Ваньнина своим большим мозолистым пальцем. — С текущими возможностями Учителя убить меня невозможно.

Спустя несколько мгновений, как будто что-то вспомнив, он добавил:

— Учитель ведь может не знать, чем я занимался все эти годы в этом полуразрушенном смертном мире?

Он говорил в очень интимном тоне и больше не называл себя «этот достопочтенный».

— Я отведу тебя посмотреть.

Место, куда он хотел отвести Чу Ваньнина, было совсем недалеко: на горе Хоу, там, где граница между миром живых и мертвых была слабее всего.

Но в их схватке его одежда промокла, а одежда Чу Ваньнина и вовсе была разорвана, так что он больше не мог ее носить. Такая мелочь нисколько не обеспокоила Тасянь-Цзюня: сложив пальцы, он создал духовную бабочку, чтобы передать с ней приказ. Очень скоро в зал вошел старик Лю Гун со стопкой чистой одежды в руках.

Чу Ваньнин и сам не мог сказать, какие чувства всколыхнулись в его сердце в тот момент, когда через щель в пологе он увидел старого слугу.

— Ваше величество, одежда прибыла.

— Это старая одежда, только ты знаешь, где она лежит, и можешь все так быстро найти и принести, — спокойно сказал Тасянь-Цзюнь. — Положи и уходи.

Старый слуга понимал, что в данную минуту Чу Ваньнин находится за пологом, поэтому от волнения его руки немного дрожали. Ему так хотелось снова хотя бы одним глазком взглянуть на прежнего хозяина, но, так как это не соответствовало принятым во дворце правилам этикета и церемониалу, он лишь низко склонил голову и, поклонившись до земли, нетвердой походкой вышел из зала.

Конечно, эта одежда села идеально. Иначе и быть не могло, ведь это были старые вещи, принадлежавшие Чу Ваньнину в прошлой жизни.

Согнув свои длинные стройные ноги, Мо Жань сидел неподалеку и молча наблюдал, как за занавесом одевается Чу Ваньнин. Взгляд его затуманился, и по выражению его лица никто бы не смог сказать, о чем он сейчас думает, так же как никто так и не смог понять, почему после смерти образцового наставника Чу ненавидевший его до глубины души император Тасянь-Цзюнь наотрез отказался сжечь его одежду и прочие личные вещи. Ведь было очевидно, что эти вещи больше никогда никому не понадобятся.

Дождь все еще лил как из ведра, в ночном небе клубились очень странные черные тучи. Тасянь-Цзюнь ленивым взмахом руки создал защитный магический барьер, накрыв им себя и Чу Ваньнина. Пока они шли мимо беседок, террас и павильонов, везде, куда ни кинь взгляд, строения, пейзажи и лица людей — все было размыто и скрыто за темной пеленой дождя.

— Ваше величество, образцовый наставник.

— Приветствуем ваше величество и образцового наставника.

После того, как, миновав Зал Саньшэн[10], они ступили на мост Найхэ, уже можно было увидеть зловещее алое свечение, плывущее над горой Хоу. Шедший впереди Тасянь-Цзюнь повернул голову и, взглянув на Чу Ваньнина, с натянутой улыбкой сказал:

[10] 三生殿 sānshēng diàn «зал трех жизней/ трех существований (настоящее прошедшее, будущее)».

— Пик Сышэн построен в месте соединения Инь и Янь, там, где магический барьер особенно слаб. Прежде ты часто приходил сюда, чтобы его починить, вот только ощущал ли ты кроме дыхания мира призраков еще какую-то ауру?

Чу Ваньнин не ответил, но под длинными рукавами его руки сжались в кулаки.

Он уже более-менее понимал, что там увидит… Ши Минцзин открыл Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти и, контролируя людей при помощи Вэйци Чжэньлун, смог соединить два смертных мира, так что вряд ли то, к чему он приложил руку, будет чем-то обыденным и простым.

— …

— После того, как вошел в этот смертный мир, ты, должно быть, видел немало городов и деревень, — Тасянь-Цзюнь замедлил шаг и пошел рядом с ним, разговаривая с ним так, словно они мирно беседовали об обычных житейских делах. — Ты ведь почувствовал, что в этих деревнях и городах как-то слишком пугающе тихо?

Раздвигая пышно разросшиеся ниспадающие лианы цветущего кампсиса[11], они вдвоем прошли по ведущей на гору Хоу узкой горной тропе, похожей на извивающуюся баранью кишку.

[11] 藤罗花 téngluóhuā — Campsis grandiflora: крупная многолетняя листопадная лиана с яркими декоративными цветками из семейства Бигнониевые.

За очередным поворотом был горный утес, заканчивающийся обрывом.

Перед этим поворотом Тасянь-Цзюнь вдруг остановился. Казалось, впереди бушует огненное море, которое, отражаясь от скал, окрашивало их камень во все оттенки красного. Он чуть повернул голову, так что стал виден его профиль, и этот странный огненный свет распространился по его лицу, заполнив его зрачки. Оскалив зубы в плотоядной ухмылке, Тасянь-Цзюнь обратился к Чу Ваньнину:

— Здесь представлены плоды многолетних достижений этого достопочтенного. Учитель, сделай милость.

Глава 295 - Пик Сышэн. Трудное возвращение на родину дорогой мученичества

Глава 295. Пик Сышэн. Трудное возвращение на родину дорогой мученичества[1]

[1] 殉道 xùndào 殉道 cюньдао «путь самопожертвования» — погибнуть за идею, отдать жизнь за справедливость, мученичество.

Перед ними возвышался мост.

Начинаясь у края отвесной скалы, он уходил прямо к небесам, туда, где среди пустоты висели каменные ворота, оценить реальный размер которых было практически невозможно. Они возвышались в туманном мареве облаков, и даже мечущая громы и молнии буря с проливным дождем не могли погасить исходящее от них похожее на бушующее пламя багрово-алое сияние.

— Учитель, помнишь, когда-то ты рассказывал нам про то, что давным-давно вся нечисть взбунтовалась и ввергла мир в хаос, а Гоучэнь Шангун, надеясь их сдержать, помог Фуси подавить бунт и изгнать демонов из мира живых?

Заложив руки за спину, Тасянь-Цзюнь устремил взгляд на поражающие воображение огромные ворота в небесах:

— Армия демонов была повержена и, признав поражение, позорно бежала. После их возвращения в демонический мир опозоренный этим разгромом Владыка Демонов издал указ запечатать все врата, соединяющие мир демонов с миром живых, и впредь не иметь никаких связей с бренным миром людей. — Чуть помолчав, он продолжил: — Но нельзя все предусмотреть и не бывает абсолютных запретов. На всякий случай Владыка Демонов все же оставил одну лазейку… и сейчас она прямо перед нами, — в этот момент сверкнула молния и ударил гром. — Врата Мученичества[1].

Но взгляд Чу Ваньнина был прикован вовсе не к Вратам Мученичества. С того момента, как он оказался здесь, Чу Ваньнин смотрел только на огромный мост, соединяющий Пик Сышэн с вратами, ведущими в мир демонов.

Когда он увидел это сооружение, то сначала просто удивился, но затем его лицо побледнело, и сейчас он выглядел совершенно разбитым и почти безумным.

Резко повернувшись, он воскликнул:

— Мо Вэйюй, ты с ума сошел?! Этот мост…

— Мост этого достопочтенного такой впечатляющий, — убедившись, что Чу Ваньнин отреагировал должным образом, Тасянь-Цзюнь снова слегка улыбнулся и приподнял веки. Прикинувшись святой невинностью, он спросил: — Что с тобой? Неужели не нравится?

…Нравится?

Для постройки этого невероятно длинного моста шириной в полтора метра не было использовано ни одного бревна и ни одного гвоздя. От начала и до конца он был построен из человеческих тел!

Сложенные друг на друга, эти тела висели высоко в воздухе, образуя бесконечный мост из мертвецов, у которого не было видно ни конца ни края.  Плотно подогнанные к друг другу трупы мужчин и женщин, стариков и детей превратились в похожий на муравьиную тропу длинный мост, ведущий к тем самым поражающим воображение вратам в мир демонов. Сколько их там было? Не было способа, которым это можно бы было подсчитать.

— Поскольку это Врата Мученичества, значит, к ним должна вести Дорога Мученичества.

Тасянь-Цзюнь равнодушно взирал на трупы, словно они были подобранными на обочине камнями или срубленными деревянными кольями. Неожиданно он громко свистнул, и в тот же миг на дальнем конце моста вспыхнул слепящий голубой огонек и стремительно помчался к ним.

— На самом деле есть кое-какие секреты Царства Демонов, о которых Учителю неизвестно. — Тасянь-Цзюнь повернул голову и улыбнулся Чу Ваньнину. — Если Учитель не побрезгует выслушать, ученик их растолкует.

— … — Чу Ваньнин просто дар речи потерял.

— Учителю известно лишь, что во время войны Фуси с Владыкой Демонов, Гоучэнь Шангун предал своего государя и изготовил для Фуси самый первый меж небом и землей так называемый «меч». Однако есть кое-что, о чем Учителю неведомо: впоследствии Владыка Демонов затаил обиду и вынашивал планы, как бы поквитаться с Гоучэнь Шангуном. Хотя он не мог ничего сделать с Повелителем Несметного Воинства, но вполне мог  наказать соплеменников Гоучэня. Так он решил изгнать весь клан его матери из мира демонов.

Не сводя глаз с луча голубого света вдали, Тасянь-Цзюнь заложил руки за спину и неспешно продолжил:

—  Испокон веков демоны обладали сильнейшей духовной энергией, но именно из-за того, что в их крови живет такая мощь, для поддержания сил им постоянно необходимо потреблять извне много материальной энергии. Только питаясь выращенными в демоническом мире зерном, мясом и рыбой, демон может поддерживать нормальную циркуляцию энергии в своем духовном ядре.

После того, как род матери Гоучэнь Шангуна был изгнан в мир живых, из-за недостатка подходящей пищи со временем их духовные ядра атрофировались или необратимо изменились, так что в конце концов большинство из них превратились в отбросы, у которых не было сил даже курицу связать. Единственное наследие расы демонов, что осталось при них — это тела, которые идеально подходили для совершенствования и спаривания.

После этих слов Тасянь-Цзюнь сделал паузу и оглянулся на Чу Ваньнина:

— Учитель, должно быть, уже догадался, к какой расе принадлежал клан матери Гоучэня?

Даже если ему совсем не хотелось отвечать, этот вопрос был слишком важным, чтобы его проигнорировать, поэтому, чуть помолчав, Чу Ваньнин сквозь зубы процедил:

— Прекрасные костяные бабочки?

— Верно, — хлопнув в ладоши, довольно ухмыльнувшись, подтвердил Тасянь-Цзюнь, — именно, прекрасные костяные бабочки[2].

[2] 蝶骨美人席 diégǔ měirén xí дегу мэйжэнь си «угощение/банкет|место/должность прекрасных костяных бабочек».

— Изначально клан прекрасных костяных бабочек считался одним из сильнейших среди демонов. Ради увеличения своей силы и продолжения рода они очень долго трансформировали свои тела в идеальные котлы[3] для поддержания баланса инь и ян. Изначально они подбирали в пару к идеально подходящему для двойного совершенствования телу тело с могучим духовным ядром и в дальнейшем из поколения в поколение продолжали закреплять результат, образуя пары между рожденными потомками с лучшими качествами.  Но когда врата демонического мира закрылись, они не могли больше поддерживать свои духовные силы, и, когда без доступа к дыханию мира демонов духовное ядро в них усохло, осталось лишь переполненное духовной энергией тело.

[3] 炉鼎 lúdǐng лудин «треножная печь» — плавильный котел алхимика. Фактически,  «лудин» — это тело, где идеально дополняется инь и собирается ян, которая в процессе секса переплавляется и смешивается. То есть суть «двойного совершенствования» в правильной циркуляции энергии, когда достижение абсолютного баланса инь и ян порождает состояние высшей гармонии.

— Ну и конечно, — взгляд Тасянь-Цзюня потемнел, словно он вдруг вспомнил о чем-то, — есть еще и врожденная выдающаяся красота представителей этой демонической расы.

Ему не нужно было продолжать, Чу Ваньнин и без того его прекрасно понял.

В мире совершенствования на прекрасных костяных бабочек смотрели лишь как на мясо, которое можно съесть, или идеальный «котел» для двойного совершенствования.

Не по этой ли причине Сун Цютун была схвачена и выставлена как один из лотов на продажу на аукционе в Палате Сюаньюань? Если даже такой разумный человек, как Цзян Си, не считал эту красавицу живым человеком, что уж говорить о прочих заклинателях, многих из которых сложно было назвать порядочными людьми.

— Красивое лицо и соблазнительное тело — для сильного это лишь вышивка на прекрасной парче[4], — сказал Тасянь-Цзюнь и, мельком кинув взгляд на Чу Ваньнина, после паузы продолжил. — Однако если подобное сочетание встречается в слабом теле, это все равно, что упавшие темной ночью на снег воробьиные перья для песца. Так или иначе, это неизбежно приведет к преследованию и бойне.

[4] 锦上添花 jǐnshàng tiānhuā  «добавлять новые узоры на парчу» — обр. в знач.:  улучшать то, что не нуждается в улучшении; излишняя роскошь.

Летящий к ним луч голубого света был все ближе и ближе…

Тасянь-Цзюнь продолжил:

— Сначала прекрасные костяные бабочки еще могли использовать магию демонов и спокойно существовали рядом с людьми. Однако со временем их природная сила становилась все слабее и слабее, а потом и совсем угасла. В результате, как известно, в смутное время, что наступило после первозданного хаоса, сильные охотились на слабых, поэтому чистокровные прекрасные костяные бабочки очень скоро были почти полностью истреблены. Тем, кому тогда удалось выжить, ради сохранения собственной жизни приходилось скрывать свою истинную природу.

— Но… как это можно скрыть?

— О, а ведь с тех пор, как мы снова встретились, это первый раз, когда ты что-то спросил у этого достопочтенного. — Тасянь-Цзюнь закатил глаза и с прохладцей в голосе ответил: — На самом деле все очень просто. Ты ведь еще помнишь, что когда Сун Цютун плакала, слезы ее были золотыми? Это и есть отличительная черта этих демонов. Поэтому, чтобы скрыть свое происхождение, им просто не нужно лить слезы, и все.

В ответ Чу Ваньнин не проронил ни слова.

Легко сказать: «Не лей слезы», — но сделать-то это не так уж и просто.

Прекрасные костяные бабочки рождались с потрясающе красивой внешностью и сразу выделялись в толпе людей. Так что, если у кого-то появлялись подозрения на их счет, то у заклинателей было множество способов заставить их плакать.

— Прекрасные костяные бабочки, которым удалось выжить, живут в уединении в отдаленных горах или дремучих лесах, а кто-то предпочел вступить в брак с обычными людьми… У тех, кто смешал кровь с простыми смертными, время от времени рождаются дети, унаследовавшие демонический дух, а иногда — самые обычные дети. Самое опасное, если они унаследовали демонический дух. Маленькому ребенку трудно совладать с собой: когда его обижают, он плачет, но если другие люди увидят золотые слезы, в беду попадет и он сам, и вся его семья. Если дети не унаследуют демонический дух, тоже радоваться не стоит, ведь никто не знает, через сколько поколений смешанная кровь даст о себе знать и породит новую прекрасную костяную бабочку.

Услышав его слова, Чу Ваньнин вдруг вспомнил об одном человеке и, слегка нахмурившись, произнес всего два слова:

— Сун Синъи…

— Ах да, несколько столетий назад жил прославленный хуаби[5] Сун Синъи, — Тасянь-Цзюнь едва заметно кивнул. — Да, все верно, иногда и у них рождались особо удачливые дети, которые внешне были абсолютно схожи с обычными людьми. Когда они плакали, слезы у них не были золотыми, да и тело тоже не имело таких явных признаков идеального котла для смешения инь и ян. Более того, при правильном смешении крови они даже получали способность очень быстро развить духовное ядро, при этом духовная сила была такой же мощной, как у чистокровных демонов. Однако вероятность подобного удачного смешения кровей невероятно мала. За несколько тысяч лет прекрасных костяных бабочек, достигших уровня образцового наставника, можно по пальцам одной руки пересчитать.

[5] 化碧 huà bì хуаби «кровь превратилась в яшму» — обр. в знач.: высокопарный эпитет для выдающегося человека, который чаще всего использовался для восхваления верных министров и знати.

На этих словах Тасянь-Цзюнь вытянул перед собой руку и, растопырив пальцы, посмотрел на них с какой-то странной насмешкой, словно находил их весьма забавными.

Помолчав, он продолжил:

— Естественно, что, оказавшись в такой тяжелой ситуации многие прекрасные костяные бабочки задумались о возвращении в демонический мир. Если бы они могли вернуться, им больше не пришлось бы жить в вечном страхе, когда за всю жизнь нельзя пролить ни единой слезинки. Тогда им больше не нужно будет беспокоиться о том, что их тело продадут целиком как «котел» для двойного совершенствования или по частям для приготовления бульона. В смутные годы, когда обезумевшие от голода и лишений люди остервенело ищут прекрасных костяных бабочек, им больше не придется резать себе лицо в страхе, что красивая внешность станет для них погибелью.

Пока он рассказывал все это, загадочный огонек стал еще ближе и теперь внутри голубого сияния можно было разглядеть контуры мчащейся по Дороге Мученичества пятерки лошадей, тянущих за собой легкую повозку.

— Вот только вернуться в мир демонов не так легко, — продолжил Тасянь-Цзюнь. — Между Владыкой Демонов и Гоучэнь Шангуном кровная вражда, ведь в его глазах Гоучэнь — мятежник и предатель, который переметнулся на сторону Небесного Царства. Поэтому всем потомкам рода Гоучэня во веки веков запрещено возвращаться. Поэтому разве позволит он, чтобы скитающиеся по миру прекрасные костяные бабочки вернулись к родному очагу?

— …

Дождь лил все сильнее. Казалось, вся земля этого грешного мира пропиталась влагой и пропахла кровью.

Тасянь-Цзюнь посмотрел на приближающуюся повозку и после затянувшейся паузы все-таки продолжил:

— Только после того, как династия первого Владыки Демонов пала, а другая династия заняла престол, новый Владыка Царства Демонов сменил гнев на милость и решил дать им шанс.

Взгляд Чу Ваньнина чуть просветлел:

— Он позволил прекрасным костяным бабочкам вернуться в мир демонов?

— Позволил, — Тасянь-Цзюнь улыбнулся, — однако, как видишь, уважаемый Учитель, он установил барьер, который нельзя преодолеть без использования запретных техник. Так что, если прекрасные костяные бабочки хотят вернуться домой, они обязательно должны применить все три запретные техники.

Сердце Чу Ваньнина тревожно сжалось, смутно он уже начал понимать, в чем суть.

Тасянь-Цзюнь небрежно махнул рукой, указывая на раскинувшийся перед ними мост из трупов:

— Вот, взгляни, перед тобой Дорога Мученичества. Это единственный мост, который может соединить мир людей с миром демонов, но обязательным условием для создания этого моста является то, что люди должны добровольно принесли себя в жертву. Медленно и только так можно построить эту дорогу, чтобы покинуть этот мир. — Он расхохотался. — Сколько на свете людей, готовых отдать свою жизнь ради того, чтобы открыть путь для чужака? Большая удача, если найдешь одного, пятерых — невероятное везение, сотню — считай, тебе чертовски повезло.  Кто бы из довольно неплохо живущих людей этого мира добровольно пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы потомки демонов вернулись домой?

Чу Ваньнин поднял взгляд:

— Поэтому необходима техника Вэйци Чжэньлун.

Тасянь-Цзюнь и не ожидал, что получит ответ, поэтому на мгновение замер, а потом, оскалив свои ровные белые зубы, подтвердил:

— Верно.

Обернувшись, он вновь посмотрел на поражающую воображение Дорогу Мученичества и, сощурив глаза, продолжил:

— Используя технику Вэйци Чжэньлун, этот достопочтенный смутил разум всех этих людей, чтобы они добровольно пожертвовали собой.

— Скольких ты убил?

На лице Тасянь-Цзюня двигались только глаза: темно-фиолетовые зрачки в упор уставились в лицо Чу Ваньнина. Через какое-то время он выплюнул лишь одно короткое слово:

— Всех.

— !..

— Почти всех.

Раскинувшийся перед ними мост казался бесконечным, необъятным и безграничным. Сейчас, под этим ливнем, как будто все стихло, но в то же время казалось, отовсюду слышался визг, пронзительные крики и плач призраков, которые рычали, скулили и просили пощады.

Чу Ваньнин содрогнулся от ужаса.

— Знаешь, какой длины этот мост? — не дожидаясь его ответа, спокойно продолжил Тасянь-Цзюнь. — Этот достопочтенный убил почти всех в этом мире, пожалуй, оставшихся в живых и десяти тысяч не наберется, однако мост построен чуть больше, чем наполовину… Даже если убить и эти десять тысяч, на оставшуюся часть их все равно не хватит.

Зубы Чу Ваньнина свело от могильного холода:

— Поэтому нужно было открыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти?

— Ты, как всегда, сразу же выбираешь самый худший вариант, — холодно бросил Тасянь-Цзюнь. — Но все верно, нужно было открыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, чтобы получить из другого мира достаточно марионеток Вэйци Чжэньлун и закончить оставшуюся часть дороги.

Дождь превратился в ливень. Не в силах до них добраться, капли барабанили по раскинувшемуся над ними магическому барьеру. Двое замерли друг против друга, карие глаза вглядывались в багрово-черные, и когда раскат грома расколол небеса, Чу Ваньнин в ярости закричал:

— Ты просто сумасшедший!

В пурпурном свете молний Тасянь-Цзюнь лишь чуть холодно ухмыльнулся:

— Этот достопочтенный знал, что ты отреагируешь именно так, — после этих слов император отвел взгляд в сторону. К этому времени запряженная конями повозка приблизилась настолько, что ее уже можно было рассмотреть в деталях.

— Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, Вэйци Чжэньлун, — Тасянь-Цзюнь сделал паузу, — еще нужна техника Возрождения. Только когда все условия будут соблюдены, можно будет открыть врата в мир демонов и все они смогут вернуться на родину.

Чу Ваньнина трясло. От гнева и ужаса он не мог выдавить из себя ни слова.

—  Должно быть, ты хочешь спросить у меня, а почему обязательно использовать эти три запретных искусства, чтобы Владыка Демонов позволил им вернуться? — равнодушно глядя на приближающуюся повозку, Тасянь-Цзюнь с редким для него добродушием и пониманием продолжил отвечать на незаданные вопросы.  — На самом деле все очень просто. Три запретные техники создал Гоучэнь Шангун, тем самым продемонстрировав всему миру потрясающие таланты и способности демонов. Однако в итоге Гоучэнь увидел в них источник грядущих бедствий и попросил Фуси запретить их. После этого все свитки с запретными учениями были разорваны на множество частей и рассеяны по всему миру — Он вновь выдержал паузу. — Клан прекрасных костяных бабочек был осужден из-за Гоучэня, поэтому, естественно, они должны на деле продемонстрировать свою решимость разорвать с ним все связи. Чтобы получить прощение Владыки Демонов, они обязаны пойти против Гоучэнь Шангуна и вызвать гнев божественного Фуси.

Их разговор прервал стук копыт и лошадиное ржание. Это пять демонических коней вырвались из алого пламени, накрывшего дорогу мученичества, столкнувшись с дождем и ветром мира людей. Полные достоинства и величия, кони остановились прямо перед мостом.

Черные одежды Тасянь-Цзюня развевались на ветру, когда он вышел вперед и, погладив голый череп демонического рысака, искоса взглянул на Чу Ваньнина:

— Нарушить запрет на использование запретных техник  — это прямое неповиновение Гоучэнь Шангуну  и объявление себя заклятым врагом Фуси. Путь, достойный истинных потомков демонов. Все, что задумал Хуа Бинань, делалось ради клана прекрасных костяных бабочек. Теперь Учитель понимает это?

Глава 296 - Пик Сышэн. Совсем как в тех снах о прошлом

Глава 296. Пик Сышэн. Совсем как в тех снах о прошлом

Понимает ли он?

А что тут непонятного? Очевидно, что Ши Минцзин с самого появления на Пике Сышэн скрывал свою истинную личность. В течение стольких лет он старательно избегал разговоров о своих родителях, а если случайно кто-то задевал эту тему, то говорил очень мало, но с такой скорбью в глазах, что было стыдно продолжать его об этом расспрашивать.

В любой лжи всегда есть место для множества неувязок, так что если в самом деле хочешь что-то скрыть, то молчание — золото, и уж эту простую истину Ши Мэй усвоил слишком хорошо.

Оглядываясь назад, с раннего детства и до зрелых лет, как бы обижен или сильно ранен он не был, Ши Минцзин ни разу не проронил ни единой слезинки…

— Давай, пошли, этот достопочтенный проводит тебя до конца Дороги Мученичества.

Демоническая конная повозка вся была изготовлена из чистого золота и украшена отлитыми из серебра пейзажами Царства Демонов. На месте стыка с оглоблями были вырезаны два портрета. С левой стороны был изображен мужчина с вьющимися усами и выпученными от гнева глазами, держащий в руке угольник[1]. Было сразу заметно, что создавший этот портрет мастер испытывал к изображенному на нем человеку сильную неприязнь, так как и фигура, и лицо этого мужчины выглядели так уродливо, что на него было противно даже смотреть. С правой стороны была изображена тучная женщина, которая, скромно потупив взгляд, держала в руке циркуль[1]. Красивым это изображение назвать было сложно, но на эту дурнушку хотя бы можно было смотреть без содрогания.

[1] 矩 jǔ цзюй — [плотничий] угольник или свод правил, но обычно Фуси изображают с таким странным, похожим на угольник инструментом в руках, а рядом с ним — богиню Нюйву с циркулем.

Но самым неприглядным было то, что перед запряженной в повозку пятеркой демонических рысаков при помощи духовной силы в воздухе были подвешены пять вещей: четыре конечности и окровавленная человеческая голова. Это были искусно вырезанные из дерева подделки, но в озере Цзиньчэн Чу Ваньнин уже видел лицо поддельного Гоучэнь Шангуна, поэтому легко опознал его.

— В мире демонов все демонические колесницы выглядят именно так, — Тасянь-Цзюнь окинул взглядом искусную подделку в виде головы бога, — ныне и во веки веков так было и будет.

Когда они расположились внутри, вплетенные в сбрую демонических коней колокольчики зазвенели и повозка тронулась. Удобно устроившись в полулежачем положении, Тасянь-Цзюнь сказал:

— Ты, должно быть, уже догадался, чьи там изображения.

— Фуси и Нюйва.

— Верно, — император рассмеялся, — высокочтимый Отец Демонов люто ненавидел Небесную Обитель бессмертных небожителей и хотел бы, чтобы эти боги всю жизнь тянули его повозку.

— Почему же пощадили Шэньнуна[2]?

[2] 神农 shénnóng — миф. Шэньнун: «божественный земледелец», бог-покровитель земледелия и медицины.

— От Хуа Бинаня я об этом ничего не слышал, но, по слухам, по натуре своей Шэньнун был мягким и снисходительным богом. Обычно он не любил ввязываться в распри и войны, да и его отношения с Фуси и Нюйвой были не так уж и близки. Думается мне, что в той войне демонов и небожителей этот старый прохвост почти не участвовал.

Чу Ваньнину больше не хотелось ни о чем говорить. Отвернувшись, он стал смотреть в окно на проносящуюся мимо кроваво-алую Дорогу Мученичества.

Демонические кони были быстры, так что им потребовалось лишь около пятнадцати минут, чтобы довезти их до другого конца этого слишком длинного кровавого моста.

Выйдя из повозки, они ступили на мост из белых костей. В этом месте он заканчивался, и дальше простиралось лишь бескрайнее облачное море и демонические врата, которые оказались в несколько раз больше, чем казалось с Пика Сышэн, не говоря уже о том, что отсюда их можно было рассмотреть в деталях. Врата Мученичества были настолько огромны, что, казалось, соединяли небеса и землю. Посреди дождя и ночи неудержимо бушевало пламя, очерчивая границу демонического мира. Всякий смертный, что стоял перед этим монументальным сооружением, был подобен слабому мотыльку-поденке[3] перед гигантским деревом или маленькому пузырьку пены в бескрайнем море.

[3] 蜉蝣 fúyóu поденка (Ephemeroptera, от др.-греч. ἐφήμερος — длящийся не более дня, однодневный, мимолетный).

Вглядевшись в эти подпирающие небеса ворота, Чу Ваньнин обнаружил, что они украшены искусно вырезанными барельефами, изображающими разные сцены из жизни Пяти Царств. При этом Царство Демонов располагалось выше всех прочих, ниже были призраки, нечисть и люди, а боги из Обители Бессмертных находились в самом низу. Эти барельефы были великолепны, однако была в них какая-то необъяснимая странность.

— Чувствуется в них нечто странное, правда? — Тасянь-Цзюнь подошел и, встав с ним плечом к плечу, тоже принялся разглядывать барельефы на воротах. — Когда этот достопочтенный увидел их впервые, тоже сразу почувствовал, что с ними что-то не так.

— …

— Смотрел на них тогда с полчаса, пока не понял, в чем загвоздка.

Он явно не собирался снова тратить полчаса на разглядывание, чтобы Чу Ваньнин сам понял, в чем дело, поэтому продолжил:

— Барельефы на этой двери созданы не из того материала, из которого изготовлены ворота. Они изготовлены и вплавлены в них позже. Это кости небожителей.

Чу Ваньнин резко повернулся к нему.

По озаренному бушующим адским пламенем лицу Тасянь-Цзюня было почти невозможно что-то прочитать:

— Во времена первозданного хаоса, когда боги и демоны сошлись в Великой Битве, Владыка Демонов содрал кожу и вытащил кости у всех пленных небожителей, сделал из них барельефы и украсил ими весь фасад врат в Царство Демонов. — Полы одежд императора затрепетали под порывами штормового ветра. — С того дня и до сих пор все живые существа, направляющиеся в мир демонов, своими глазами могут увидеть, сколько божеств пленили демоны. Также это ясно демонстрирует всему сущему, что демоны за воротами во веки веков не будут иметь никаких связей с небожителями.

Посмотрев еще какое-то время на это шокирующее своей жестокостью произведение демонического искусства, Тасянь-Цзюнь подытожил:

— Ладно, достаточно, теперь, когда ты знаешь, что мы собираемся сделать, у тебя есть еще какие-то обиды и обвинения?

— Истребить два человеческих мира только ради того, чтобы проложить кому-то дорогу домой. — Чу Ваньнин поднял взгляд на императора. Несмотря на то, что он понимал, что Тасянь-Цзюнь не более, чем марионетка в чужих руках, ему не удалось сдержать свое негодование. — Ты правда думаешь, я больше тебя ни в чем не упрекну? Может, ты еще надеешься на то, что я похвалю тебя?

Тасянь-Цзюнь собирался что-то ответить, но в этот момент позади них раздался какой-то шум.

Обернувшись, они увидели приближающуюся к ним Му Яньли, которая привела на гору Хоу многотысячную толпу людей для принесения в жертву. Она никак не ожидала встретить этих двоих здесь, поэтому на миг удивленно замерла, а потом ее взгляд упал на Чу Ваньнина.

— Зачем привел его сюда? — хотя она не отрываясь смотрела на Чу Ваньнина, слова ее были обращены к Тасянь-Цзюню. — Не боишься навлечь беду?

— От одного его взгляда ничего не случится. Этот достопочтенный знает, что он задумал, — холодно ответил Тасянь-Цзюнь. — Не беспокойся об этом.

— Это ключевая точка для возвращения прекрасных костяных бабочек на родину. Ты не понимаешь…

Императору не хотелось слушать досужую болтовню этой бабы, поэтому он просто перебил:

— В таком случае кто из вашей толпы слабаков способен сразиться с ним хотя бы вничью?

Му Яньли поперхнулась словами.

— Рядом с этим достопочтенным сбежать ему будет сложнее, чем из клетки с десятком заклинаний. Этот достопочтенный любезно оказал тебе услугу и на время занял его, а ты все болтаешь и болтаешь. Зачем столько лишних слов?

— Ты!..

— Что? — Тасянь-Цзюнь холодно взглянул на нее исподлобья. — Если не согласна, тогда этот достопочтенный немедленно отправит его обратно и больше вмешиваться не будет. Сама думай, как его удержать. Только не позволяй ему по неосторожности приблизиться к Хуа Бинаню, а то ведь убить его легче легкого.

Сраженная его аргументами, Му Яньли надолго потеряла дар речи, когда же она справилась с собой, то предпочла сменить тему и сердито сказала:

— Ладно, закроем этот вопрос. Я достала материал, нужно его использовать. Кроме того, А-Нань захватил еще много людей и пока заточил их на Пике Сышэн. Когда закончишь с текущими делами, срочно возвращайся и приступай к изготовлению новых марионеток.

Сказав это, она с досадой махнула рукавом и ушла, а Тасянь-Цзюнь снова уставился на Чу Ваньнина. Обнажив свои белоснежные зубы, так что стали видны ямочки на его щеках, он сказал:

— А ты и правда везунчик, пришла новая партия материала для работы. Хочешь увидеть, как этот достопочтенный строит мост?

Строительство подвесного моста из принесших себя в жертву живых людей и правда выглядело ужасно, так что после возвращения той же ночью Чу Ваньнину приснился кошмар.

В этом ужасном сне Тасянь-Цзюнь стоял в самом конце Дороги Мученичества, и ноги его наступали на сломанные кости, сердца, внутренности и кишки. У каждого раздавленного им органа был ярко-красный рот, из которого рвался наружу пронзительный плач и стенания.

«Я не хочу умирать…»

«Верни мне жизнь… верни мне мою жизнь…»

Среди этих останков он видел половину лица Сюэ Мэна, глаза Сюэ Чжэнъюна, тело госпожи Ван и руку Хуайцзуя с приметными родинками.

Он изо всех сил бежал к ним и кричал:

— Сюэ Мэн! Глава! Госпожа…

Голос сорвался…

Он увидел, как на фоне кроваво-алого неба Мо Жань медленно повернул голову. Он был одет в старую форму ученика Пика Сышэн, и взгляд его был полон нежности и печали:

— Учитель, помоги мне… — сказал он. — Я не хочу умирать, не хочу так… спаси меня…

Внезапно он проснулся. Дыхание сбилось, щеки были мокрыми, исподнее — мокрым  от холодного пота. Он хотел встать, но его запястья были связаны заклинанием Тасянь-Цзюня, так что он не смог даже пошевелить руками.

В комнате было очень тихо. Он был совсем один. Отмеряя время, вода в водяных часах медленно, но неумолимо стекала вниз, словно слезы покойников.

— Эй. Кто-нибудь…

За эти дни его дух пришел в полный упадок и он похудел до неузнаваемости. Сейчас, когда Чу Ваньнин в полном одиночестве сидел на кровати, накинутое на него одеяло почти не очерчивало контуры его тела.

Воспоминания прошлой жизни, ошибки жизни настоящей, горы трупов и будущее, в котором не осталось места надежде.

Слишком многое легло на его плечи, так что даже его железный внутренний стержень в итоге не выдержал и рассыпался в пыль.

Глаза Чу Ваньнина были пусты, сердце билось часто. Его разум начал проясняться. Он медленно выплывал из зыбкой нереальности этого кошмарного сна, но реальность оказалась ненамного лучше. Сейчас Чу Ваньнин выглядел как человек окончательно сломленный и разбитый вдребезги.

— Кто-нибудь…

С трудом ковыляя на старых ногах, в комнату вошел Лю Гун. Сейчас старик выглядел куда более дряхлым, чем помнил Чу Ваньнин. Впрочем, в этом мире прошло уже слишком много времени с тех пор, как он здесь умер в прошлой жизни.

— Образцовому наставнику приснился дурной сон?

Старому слуге хватило одного взгляда, чтобы понять, что у него на сердце. Чу Ваньнин лишь устало кивнул головой.

— Давайте я сделаю вам горячий имбирный чай…

— Не стоит, — Чу Ваньнин поднял чуть влажные глаза и в сумраке комнаты посмотрел на слугу. — А где Мо Жань? Все еще на Дороге Мученичества?

— …

— Сколько людей он опять убил?

Помолчав, старик Лю со вздохом сказал:

— Образцовый наставник, не нужно спрашивать.

Капля за каплей утекало время. Снаружи дул ветер и уныло шелестел дождь.

— Старый слуга ничего не знает о магии, но даже ему понятно, что после полного открытия Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти назад пути не будет. В глубине своего сердца образцовый наставник ведь тоже это понимает.

Губы Чу Ваньнина дрогнули. Через несколько секунд он закрыл глаза и обхватил пальцами заговоренную огненно-красную магическую цепь. После того неудачного покушения Тасянь-Цзюнь опасался его и всегда был настороже. В свободное время император лично присматривал за ним, а когда выходил, чтобы проложить дорогу для возвращения демонов на родину, то запирал Чу Ваньнина во Дворце Ушань.

— Образцовый наставник… ну полноте, отпустите, за две жизни вы уже достаточно сделали, — старческий голос Лю Гуна дрожал, словно осенний лист на ветру, — эти последние дни давайте побудем просто безучастными зрителями, как и все, кто еще остался в мире. Все кончено, выхода нет. Живите хорошо и не мучайте себя больше…

Позже Лю Гун принес чашку имбирного чая и смотрел на Чу Ваньнина, пока он пил. Благодаря тому, что этот почтенный старец всегда был предельно осторожен в словах и делах, ему удалось так долго продержаться рядом с Тасянь-Цзюнем.

Но в эту дождливую ночь, увидев загнанного в угол и изможденного до крайности Чу Ваньнина, щеки которого были белее, чем фарфор чайной чашки, он невольно отвел взгляд и, вглядываясь в мрачную дождливую ночь снаружи, вдруг почувствовал, что сердце его обуревают крайне смешанные эмоции.

Лю Гун не знал, как утешить Чу Ваньнина, поэтому, запинаясь, повторял снова и снова:

— Выпейте еще немного. Выпейте, эту чашку вам нужно допить… имбирный чай рассеет холод, говорят, что дурные сны снятся людям из-за холода в теле. Выпейте перед сном — и сможете спать без кошмаров.

Чуть позже, впав в оцепенение, он тихо пробормотал:

— Моему сыну прежде тоже снились кошмары, так я давал ему попить, и он сразу засыпал спокойно…

Но этот шепот был слишком тихим, так что Чу Ваньнин его не расслышал.

Старый слуга подождал, пока он допьет чай, после чего медленно вышел с подносом, перед дверью украдкой вытерев уголки глаз. Сердце старика дрогнуло и размякло, но сделать он все равно ничего не мог, поэтому уныло побрел прочь, и лишь спина его выглядела еще более сгорбленной, чем раньше.

Наконец его поникшая фигура исчезла в конце крытой галереи.

На самом деле старик Лю был прав. Если он хочет остановить Ши Мэя, лучше всего сделать это до открытия Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти. Если он упустит этот шанс, исправить положение будет практически невозможно.

Чу Ваньнин сидел в одиночестве в обезлюдевшем Дворце Ушань. Он прекрасно понимал, что в итоге все-таки проиграл Ши Мэю. В прошлой жизни он слишком поздно обнаружил правду, так что все его жертвы и планы лишь на десять лет отсрочили это бедствие.

В конце концов все вернулось к исходной точке.

Он старался изо всех сил, но в итоге у него ничего не вышло.

Во многих книгах записано: если время и пространство будут нарушены, неминуемо грядет Небесная Кара, но даже если бы не было никакой Небесной Кары, два мира уже погрузились в хаос. В последние годы многие люди этого мира в глубине души уже приняли тот факт, что разум Тасянь-Цзюня был поврежден, поэтому он не волновался ни о чем и жил легко и комфортно, не думая о завтрашнем дне.

Вечером того дня он вернулся с кувшином «Белых Цветов Груши».

Наполнив до краев стоявшие перед ними чаши, он сказал Чу Ваньнину:

— Дорога Мученичества почти закончена.

— …

— Когда закончу помогать Хуа Бинаню с этим делом, смогу отдохнуть. — Император сделал глоток вина, вкус которого был так долго ему недоступен, и рассмеялся: — О, все тот же вкус. — Он снова поднял глаза на Чу Ваньнина. — Когда они вернутся в свое Царство Демонов, ты хочешь остаться с достопочтенным в этом мире или вместе уйти в тот мир через Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти?

Взглянув на него, Чу Ваньнин спросил:

— А Ши Мэй?

— Ши…

Тасянь-Цзюнь на мгновение оцепенел, а затем нахмурил черные брови. Его лицо выглядело ошеломленным, потерянным и даже немного болезненным. Поставив чарку с вином, он поднял руку, чтобы потереть лоб.

Чу Ваньнин внимательно наблюдал за каждым его движением. Хуа Бинань действительно слишком сильно спутал сознание Тасянь-Цзюня. Одно упоминание имени «Ши Мэй» ставило его в тупик, так что теперь он просто не мог даже думать об этом.

В конечном итоге Тасянь-Цзюнь почувствовал, что его голова сейчас треснет от боли. Он вдруг отшвырнул чарку и в неровном свете свечей уставился покрасневшими от усталости глазами на человека перед собой.

— Понятия не имею.

Он закрыл глаза и притянул Чу Ваньнина поближе. Посидев вот так какое-то время, он вдруг наклонился и лбом уперся Чу Ваньнину в живот, чтобы вдохнуть исходивший от него аромат цветущей яблони.

— Не спрашивай меня снова.

После этого дня Тасянь-Цзюнь стал вести себя почти так же, как в прошлой жизни, а в чем-то даже значительно хуже.

Этот превращенный в оружие труп, который не должен был иметь никаких чувств, похоже, очень боялся, что Чу Ваньнин опять вдруг исчезнет или умрет, поэтому использовал свои самые мощные заклинания, чтобы запереть его. Днем Тасянь-Цзюнь занимался изготовлением марионеток Вэйци Чжэньлун и прокладыванием Дороги Мученичества, а по возвращении всю ночь без сна и отдыха занимался с ним любовью. Казалось, что только самый бурный секс был способен ослабить беспокойство в его сердце, словно только утонув в тепле Чу Ваньнина, он мог убедиться, что это все не сон.

— Ваньнин… — в тишине ночи бормотал крепко спавший рядом с ним мужчина, — позаботься обо мне…

Даже прекрасно понимая, что это совершенно невозможно, в такие моменты Чу Ваньнин чувствовал, что у мужчины, с которым он так сильно и тесно сплетен телами, все еще есть душа. Он чувствовал, как в груди его громко и сильно бьется сердце, да и лицо его как две капли воды похоже на лицо того умершего юноши.

А когда он хрипло звал его «Ваньнин», в голосе Тасянь-Цзюня ему слышалось что-то слишком похожее на любовь.

Глава 297 - Пик Сышэн. Прекрасные костяные бабочки

Глава 297. Пик Сышэн. Прекрасные костяные бабочки

На шестой день двери зала со скрипом отворились.

Снаружи по прежнему лил дождь. Вошедший убрал свой мокрый бумажный зонт и, приподняв подол липнущих к ногам мокрых одежд, шагнул в зал.

— Учитель.

Гость был похож на корень лотоса, весь в белом, и волосы покрыты повязанным шарфом[1]. Персиковые глаза, казалось, были полны любви ко всему живому, однако под ними залегли синие тени. После того боя у Пагоды Тунтянь Ши Мэй впервые пришел проведать Чу Ваньнина во Дворце Ушань.

[1] 一字巾 yī zì jīn — повязка типа шарфа, закрывающая голову.

— Я хотел навестить Учителя раньше, но не мог отлучиться. Только сегодня наконец появилось немного свободного времени. Прошу, не вините меня за опоздание, Учитель.

Чу Ваньнин лишь мельком взглянул на него и тут же отвел глаза в сторону.

Ничуть не смутившись, Ши Мэй уселся перед Чу Ваньнином. Возможно, потому, что прокладывание дороги шло достаточно гладко, он пребывал в отличном настроении и глаза его ярко сияли.

— Все еще злитесь на меня?

— …

— Врата в Царство Демонов вот-вот откроются. Неужели нет ничего, о чем Учитель хотел бы меня спросить?

Чу Ваньнин по-прежнему не отвечал, искоса глядя на дождь за окном. Его хрупкость и смятение проявлялись только перед людьми, которых он глубоко любил, а Ши Минцзин исчерпал все отмеренное ему душевное тепло, поэтому перед ним он был ледяной скалой, которую не могли растопить ни настойчивость, ни упорство.

— Я пришел поговорить с вами по душам, — со вздохом сказал Ши Мэй. — Так что, пожалуйста, скажите мне хотя бы слово.

В ответ Чу Ваньнин бросил ему ровно одно слово:

— Убирайся.

После снедавшего его перед решающей битвой беспокойства по мере того, как близилось успешное завершение дела, душевное состояние Ши Минцзина значительно улучшилось и он стал намного мягче и спокойнее. Он не рассердился из-за отстраненности и холодности Чу Ваньнина, а вместо этого с улыбкой сказал:

— Надо же, все-таки удостоили меня словом.

Дождь все барабанил по мокрой оконной решетке. После того, как Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти переплели два смертных мира, подобные странные погодные аномалии стали нормой. Чу Ваньнин даже начал думать, что этот дождь никогда не закончится и будет лить до тех пор, пока два мира не скроются под водой.

Похоже, Ши Мэя не заботили подобные мысли. Он встал, налил две полные чашки чая, одну из которых поставил перед Чу Ваньнином со словами:

— Раз уж вы меня игнорируете, почему бы мне самому что-нибудь не рассказать. Мне не очень нравится что-то кому-то объяснять, однако я бы не хотел, чтобы между мной и Учителем было так много недоразумений.

Чай был очень горячим. Сдув чайные листья, он опустил глаза и медленно сделал первый глоток.

— Следует сказать, что с детства и по сей день я совершил очень много злых дел и не произнес и несколько правдивых фраз, но изначально я действительно не хотел убивать невинных.

Рука Чу Ваньнина непроизвольно сжалась так, что на бледной коже тыльной стороны ладони вздулись вены.

— Учитель ведь видел Дорогу Мученичества? Изначально я хотел замостить ее лишь плохими людьми, такими, что хуже зверей и о смерти которых никто не пожалеет. Однако впоследствии я обнаружил, что дорога так длинна, что для того, чтобы построить мост, потребуются трупы людей из двух миров. На мое сердце это тоже легло тяжелым грузом.

— …

— Мне совсем не нравится пачкать руки кровью, поэтому сам я почти никого не убил. Я не обманываю.

— Ты и правда меня не обманываешь, — вдруг ответил Чу Ваньнин. — Я думаю, что своими руками ты и правда почти никого не убил.

Ши Мэй чуть вскинул брови — похоже, он был несколько удивлен.

Чу Ваньнин повернул голову и, окинув его холодным как лед взглядом, продолжил:

— Ты ведь такой сердобольный, мягкосердечный и жалостливый, невинных убивать не хочешь, и кровь на руках тебе противна. Именно поэтому ты ничего не делал своими руками. Для этого ты создал Тасянь-Цзюня, и с тех пор тем безумцем, что устроил резню в Духовной школе Жуфэн, и кровавым тираном, которому не отмыться от пролитой крови, стал именно он. Вместо тебя он делал то, что тебе было необходимо сделать, но делать сам ты не хотел. Да ты просто гений.

— Слова Учителя несправедливы, — Ши Мэй печально вздохнул. — Я и не помышлял об уничтожении Духовной школы Жуфэн. Это была его личная месть.

— Если бы в нем не было Цветка Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, разве пошел бы он на такое чудовищное преступление.

— Думаете, без Цветка Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия он бы не мог совершить все эти ужасные вещи?

Чу Ваньнин заглянул в глаза Ши Мэя:

— Он не стал бы.

Ши Мэй лишь усмехнулся и махнул рукой, что означало, что он больше не хочет продолжать этот разговор.

— Ладно, незачем спорить об этом, — сказал он. — В любом случае, как я сказал когда-то Сюй Шуанлиню, во мне живет надежда, что уже на нашем веку способные люди будут жить в почете, заурядные тупицы станут рабами, а добро и зло будет оплачено сторицей. И это не ложь, я правда так думаю. — Сделав паузу, он продолжил: — Однако для прекрасных костяных бабочек дарить добро другим — это жертвовать своей жизнью. Наша дорога домой должна быть вымощена кровью, у меня не было другого выбора.

Чу Ваньнин закрыл глаза.

Ши Мэй вновь наполнил свою опустевшую чашку чая и со вздохом продолжил:

— Учитель, вероятно, не может понять, почему ради возвращения расы прекрасных костяных бабочек в демонический мир я готов пожертвовать жизнями почти всех людей из двух смертных миров. На самом деле понять это не так уж и сложно…

Он посмотрел на легкий парок, поднимающийся от чашки.

В комнате стало очень тихо, и лишь глубокий голос Ши Минцзина по-прежнему нарушал эту тишину.

— Учитель, видели ли вы, как на охоте загоняют стадо диких буйволов? Обезумевшие, с жаждой убийства в красных глазах, в этот момент им так хочется поднять на рога всех людей и животных, что преграждают им путь. Это врожденный инстинкт самосохранения.

Чу Ваньнин понимал, что он имеет в виду: в самом деле сейчас прекрасные костяные бабочки были похожи на стадо загнанных зверей. Со всех сторон их окружали лишь алчущие крови морды, на которых ясно читалось страстное желание содрать с них шкуру и вырвать кости.

— В итоге для прекрасных костяных бабочек осталось только два пути: либо полное истребление, либо возвращение в мир демонов, и это выбор между жизнью и смертью, — когда Ши Мэй говорил это, в его глазах появилось что-то похожее на печаль. — Если бы в мире совершенствования к прекрасным костяным бабочкам не относились как к живому товару, над которым можно безнаказанно и без всяких на то причин издеваться и оскорблять, если бы мы могли продолжать жить среди людей, никто и никогда не стал бы делать эти ужасные вещи.

На какое-то время он смолк. Мысли его бурлили и путались, взгляд постепенно менялся от мрачного к растерянному, от растерянного к ледяному, пока вновь не стал почти безумным.

Эта смена настроений была очень похожа на жизненный путь, по которому он следовал до сегодняшнего дня.

— У стада диких буйволов нет желания убивать, но когда нож мясника опускается снова и снова, когда вокруг один за другим гибнут твои собратья… Учитель, как мы можем проявить снисхождение к этому миру?

Голос Ши Мэя теперь немного дрожал:

— Мир совершенствования не вписал в летописи историю прекрасных костяных бабочек, потому что люди держат нас за скот или плавильные котлы для парного совершенствования. Но в нашем клане еще помнят, как на одиннадцатом году после битвы людей с демонами почти все чистокровные прекрасные костяные бабочки были вырезаны. И спустя несколько тысячелетий, даже если мы были осторожны и старались не раскрывать перед людьми своей природы, нам по-прежнему не удается избежать алчности заклинателей. Четыре тысячи лет назад, две с половиной тысячи лет назад, девятьсот и семьсот лет назад — наш народ пережил четыре этнические чистки. Прекрасных костяных бабочек, что смешали свою кровь с кровью обычных людей, захватывали в плен, ели их мясо и пили кровь, запирали и подвергали групповым изнасилованиям… Складывается ощущение, что люди страстно жаждут полностью истребить мой народ.

Пальцы Ши Мэя сжались на чашке так сильно, что на запястье проступили голубые вены.

— Вот только если бы они на самом деле хотели истребить нас, можно бы было сделать это за раз. Но разве могли эти заклинатели отказаться от такого превосходного способа совершенствования?

Чу Ваньнин: — …

— Учитель обладает большими познаниями, так что он должен знать, что сделал предыдущий глава Гуюэе для того, чтобы костяные бабочки окончательно не исчезли. — На этот раз, когда Ши Мэй поднял взгляд, его персиковые глаза стали багряно-алыми.

Чу Ваньнин и правда знал, ведь об этом писалось в любой книге, где упоминалась Гуюэе. Более того, то деяние главы школы целителей считалось одним из величайших достижений перед миром совершенствования…

Ученики школы целителей Гуюэе разыскали двадцать молодых девушек с кровью прекрасных костяных бабочек, после чего отобрали самых здоровых, крепких и выносливых заклинателей, чтобы они круглые сутки совокуплялись с ними ради зачатия детей. Как только девушка беременела, глава с помощью чудодейственного зелья стимулировал быстрое развитие плода, чтобы уже через четыре месяца на свет появился младенец. Только что родивших женщин тут же оскверняли вновь, вынуждая их опять беременеть и рожать… Чтобы не дать угаснуть родословной прекрасных костных бабочек, это повторялось снова и снова.

Вот только подобный подход был больше похож на разведение на убой свиней или баранов.

Хотя почему похоже? Они ведь на самом деле были скотом, разводимым на убой.

Когда ребенок рождался, мальчиков тут же разделывали, чтобы изготовить из них чудодейственные пилюли, или напрямую продавали богатым семьям и школам вроде Духовной школы Жуфэн. Девочек оставляли и держали в неволе до тех пор, пока они не вырастали, чтобы использовать их для спаривания и размножения.

«Спаривания».

Чу Ваньнин до сих пор помнил, что, когда впервые увидел это слово в книге «Чудодейственные пилюли Гуюэе как лучшее средство для экстренной помощи», его затрясло от шока и омерзения.

Ши Мэй улыбнулся, но на этот раз улыбка на его лице выглядела немного бледной и горькой:

— Они использовали свои практики работы с ядами, чтобы обрабатывать[2] плоть прекрасных костяных бабочек, и этим заслужили одобрение всего мира совершенствования… Живые люди… это ведь были живые люди. И только потому, что в их крови была небольшая примесь крови древних демонов, что могла принести пользу чужому совершенствованию, живых людей посчитали за скот. — Чтобы скрыть свою боль, Ши Мэй резко поднял чашку и сделал глоток чая, однако было видно, что его пальцы едва заметно дрожат. — Лекарство, что побуждает эмбрион быстрее расти, наносит непоправимый вред матери, так что ни одна их этих юных прекрасных костяных бабочек для разведения не дожила и до тридцати лет. Вот только такая короткая жизнь для них была даже благом, ведь только так они могли покончить с этим бесконечным кошмаром постоянного «спаривания» и «размножения».

[2] 炼 liàn лянь — отливать; варить (напр. сталь); топить (напр. масло); нагревать, обрабатывать; рафинировать, перегонять; закалять (тело, дух); обучать (кадры).

Когда он произносил «спаривание» и «размножение», его лицо пылало от ненависти, словно он только что получил хлесткую пощечину. Речь Ши Мэя прервалась, и на мгновение показалось, что он изо всех сил сопротивляется желанию разразиться проклятиями, однако в конце концов, когда его губы вновь шевельнулись, с них сорвалось всего лишь полное сарказма:

— Отлично.

Чу Ваньнин открыл глаза. Его взгляд наконец упал на Ши Мэя.

Этот всегда такой отстраненный и коварный манипулятор, мысли которого было практически невозможно прочитать, сейчас был похож на обычного одержимого местью человека, на лице которого ясно читались бесконечная ненависть и злоба.

Ши Мэй замолчал, казалось, о чем-то задумавшись. В конце концов, не в силах больше сдерживаться, он поставил чашку на стол и, уткнувшись лицом в ладони, растер его. Когда, глубоко вздохнув, он наконец поднял голову, глаза у него были красными.

На памяти Чу Ваньнина эмоции Ши Мэя еще никогда не выглядели настолько настоящими и осязаемыми.

— Учитель, помните ли вы, как и почему Гуюэе отказалась от своего плана разведения прекрасных костяных бабочек?

Чу Ваньнин не совсем понимал, что сам он чувствует в данный момент, но все же хрипло ответил:

— Произошло убийство.

В конце концов, прекрасные костяные бабочки не какая-то ядовитая тварь, а ведь даже ядовитое насекомое может укусить, что уж говорить о живом человеке.

Во времена поколения наставника Цзян Си среди разводимых костяных бабочек была одна молодая девушка, которая не захотела покориться судьбе. В отличие от своих сестер по несчастью, она не была безвольной и глупой пустышкой и не собиралась так жалко закончить свою жизнь.

Своей красотой и сладкими речами эта прекрасная костяная бабочка соблазнила присланного в Гуюэе на осмотр товара высокопоставленного адепта Цитадели Тяньинь. Этот юноша был тем еще развратником, так что той же ночью, не удержавшись, влез в постель этой несравненной красавицы. Уже на следующий день она упросила любовника выкупить ее из Гуюэе, поклявшись впоследствии всю жизнь повиноваться лишь ему и всеми силами помогать ему в совершенствовании.

Ослепленный страстью, тот ученик Цитадели Тяньинь уступил ей. В итоге не прошло и несколько дней, как девушка сбежала от него и, отыскав где-то семена Великого Пожара Цзехо[3], в самый темный час перед рассветом вернулась на Остров Линьлин и подожгла боковой двор Гуюэе.

[3] 劫火 jiéhuǒ цзехо — будд.: всеобщий пожар (в конце кальпы), который приведет к гибели мира.

Той же ночью она помогла сбежать всем находившимся под замком прекрасным костяным бабочкам, а более сотни учеников Гуюэе либо сгорели живьем, либо получили очень сильные ожоги…

Остальные школы тогда смотрели на это происшествие без особого сочувствия, и хотя большинство заклинателей громко заявляли о своей поддержке, за спиной они насмехались над Гуюэе за то, что там не смогли присмотреть даже за женщинами. По этой причине репутация школы целителей сильно пострадала, а их глава пришел в такую ярость, что с той поры прекратил разведение прекрасных костяных бабочек…

— Раз уж вам так смешно, то не нужно впредь приходить и просить у нас лекарства. Раз уж их так много сбежало, если у вас есть способности, то можете проявить сноровку и самостоятельно на них поохотиться.

Таким образом, к тому времени как Цзян Си стал главой, в Гуюэе осталась всего лишь одна прекрасная костяная бабочка — Сун Цютун. Изначально ее берегли для обслуживания нового уважаемого главы, однако Цзян Си никогда не был падок до женской красоты. Кроме того, нового главу раздражали все женщины, а прекрасных костяных бабочек он воспринимал как источник несчастий, поэтому, несмотря на недовольство старейшин, в конечном итоге Цзян Си все-таки настоял на продаже этой женщины с аукциона.

Заметив по реакции Чу Ваньнина, что, похоже, он все же смог припомнить архивные записи об этом подзабытом инциденте, Ши Мэй с улыбкой сказал:

— Ну, скажите уже что-нибудь.

— Сам говори.

— Все верно, в тот день на аукционе в Палате Сюаньюань, продавали именно Сун Цютун. И я тоже пришел туда.

Чу Ваньнин был слегка ошеломлен его заявлением.

— Когда я пришел, то сразу же занял самую дальнюю отдельную комнату. Моя цена была тридцать пять миллионов, — сказал Ши Мэй.

После этих его слов Чу Ваньнин действительно смог припомнить, что когда он был там вместе с Мо Жанем, то увидел жалкую Сун Цютун и хотел спасти ее, однако из отдельной ложи на верхнем этаже из-за занавески высунулась рука другого гостя с предложением в тридцать пять миллионов. Тогда он еще хотел попросить у Мо Жаня денег, чтобы перебить ставку этого человека…

— Так это был ты?

— Да, это был я, — Ши Мэй немного успокоился и с улыбкой продолжил. — Очень давно я поклялся, что буду защищать каждую прекрасную костяную бабочку, которой смогу помочь. Сун Цютун — тоже часть моего племени, так что как только я узнал о ее продаже, сразу захотел ее выкупить… Естественно, в этой жизни я также хотел заполучить Бугуй, чтобы попытаться зацепить зло, что дремало в сердце Мо Жаня. В конце концов, кто бы мог подумать, что половина земной души Учителя в его теле будет так надежно защищать его, да еще сможет резонировать с вами… Ладно, забудем. Все это уже в прошлом, так что не стоит об этом говорить. В любом случае Учителю известно, что ее выкупила Е Ванси.

— Но раз уж эта женщина — часть твоего племени, во время бедствия в Духовной школе Жуфэн почему ты…

— Почему я остался в стороне, позволив ей умереть? — Улыбка так и не сошла с губ Ши Мэя. — Ничего не поделаешь, тогда мне было необходимо скрыть наше кровное родство. На самом деле все приказы на горе Хуан отдавал именно я, а она была всего лишь прикрытием. При других обстоятельствах, возможно, я мог бы спасти ей жизнь, но перед Сюй Шуанлинем… Учителю ведь известно, что духовно я очень слаб и тогда именно Сюй Шуанлинь был источником моей силы. Он считал меня близким другом и заботился обо мне, однако я познакомился и завязал с ним дружбу как Ши Минцзин с Пика Сышэн.

— …

— Если бы он узнал, что я прекрасная костяная бабочка, захотел бы он вступить со мной в сговор? — спокойно пояснил Ши Мэй. — Как я говорил ранее, для большинства заклинателей мы просто скот. Свиньи, собаки, в крайнем случае — коровы и овцы, но не люди. Сюй Шуанлинь не был исключением. Достаточно посмотреть на его отношение к барышне Сун.

На душе у Чу Ваньнина было очень тяжело. Долгое время он не знал, что сказать.

Ши Мэю, впрочем, хотелось поговорить с ним еще, и он продолжил:

— Давайте вернемся к тому, о чем говорили раньше: к побегу прекрасных костяных бабочек из Гуюэе.

Чу Ваньнин опустил ресницы и промолчал. Через какое-то время он взглянул на несравненно прекрасное лицо Ши Мэя. На самом деле он уже увидел некоторые подсказки в том, что и как рассказывал Ши Мэй, поэтому с тихим вздохом сказал:

— Конечно, это была твоя мать. Та девушка.

Ши Мэй на мгновение ошеломленно замер, но тут же его спина расслабилась, черты лица едва заметно смягчились.

Наконец, горько усмехнувшись, он ответил:

— Вы всегда угадываете верно. Да, она моя мать.

Глава 298 - Пик Сышэн. Человек предполагает, а Небеса ведут счет

Глава 298. Пик Сышэн. Человек предполагает, а Небеса ведут счет[1]

[1] 人算不如天算 rénsuàn bùrú tiānsuàn — «люди считают хуже, чем Небеса» — человек предполагает, а Бог располагает.

Дождь все барабанил и барабанил по черепичному карнизу, внутри же царили тишина и покой. Ши Мэй сделал глоток чая и, как будто что-то решив, сказал:

— Позвольте мне показать вам кое-что.

Он неспешно вытащил из своего мешка цянькунь[2] бронзовое зеркало, позеленевшее от времени с одной стороны, с выгравированными на нем фениксом и драконом, а также изображениями солнца и луны во вселенском круге инь-ян[2].

[2] 乾坤 qiánkūn цянькунь: две противоположные гексаграммы «Ицзина»: небо и земля, Инь и Ян, мужское и женское начало, источник всех перемен.

— Это «Зеркало Вчерашнего Дня»[3], реликвия, которая принадлежала когда-то моему отцу. Фамилия моего отца — Му… Учитель, должно быть, уже догадался, что я и Му Яньли — сводные брат и сестра по отцу.

[3] 昨日鉴 zuórì jiàn цзожи цзянь «зеркало вчерашнего дня».

После этих слов он прокусил себе палец и капнул кровью на зеркало. Поверхность затуманилась, но вскоре туман рассеялся и в зеркале отразилась все еще подернутая дымкой смутная иллюзия. Постепенно изображение становилось все более отчетливым, пока наконец не стали ясно видны обстановка и лица людей…

Это была смотровая площадка Цитадели Тяньинь в жаркий летний полдень. Пруд перед смотровой площадкой был наполнен лотосами в полном цвету, от жары красные стрекозы летали очень низко над самой водой.

У перил стояла знатная дама в роскошном одеянии. Чуть оттопырив расписанный киноварью мизинец, она брала сладости с маленькой тарелочки и, раскрошив их, кормила рыб, отчего весь пруд был наполнен рябью и радостным оживлением. Хотя облик этой женщины отличался врожденным изяществом и хрупкостью, однако красота ее была слишком холодной. Когда она чуть повернула голову, чтобы что-то сказать служанке, появилась возможность оценить чуть удлиненные и приподнятые к уголкам глаза феникса, которые, несмотря на свою совершенную красоту, придавали ей высокомерный и злой вид.

Слегка нахмурившись, Чу Ваньнин посмотрел на нее, после чего перевел взгляд на Ши Мэя.

— Это не моя мать, — с улыбкой ответил Ши Мэй, который, похоже, заметил тень сомнения на лице Чу Ваньнина. — Это госпожа из рода Линь[4], родная мать старшей сестрицы Му.

[4] 林氏 lín shì линь ши — урожденная [госпожа] Линь, где 林 lín линь — лес.

Вскоре из-за края зеркала появилась молоденькая девушка в украшенной вышивкой шелковой юбке, волосы которой были собраны и завязаны узлом на манер служанок Цитадели Тяньинь. На вид ей было от силы семнадцать или восемнадцать лет, лицо ее было чарующе женственным, мягким и добрым. Ласково погладив поверхность зеркала, Ши Мэй сказал:

— А вот это моя мама… Она потомок прославленного хуаби[5] Сун Синъи, но в Гуюэе ее растили как скотину и не дали даже имени. После побега она решила сама дать себе имя, однако Сун — слишком распространенная фамилия в племени прекрасных костяных бабочек, поэтому она не осмелилась взять ее и использовала титул предка «хуаби». Взяв первую часть, «хуа», как фамилию, она подобрала к нему гармоничное имя и назвалась Хуа Гуй[6]. «Гуй» в значении «вернуться на родину», ведь после того, как моя мама узнала, что прекрасные костяные бабочки могут вернуться в Царство Демонов, она мечтала забрать всех сородичей с собой и вернуть их на родину.

[5] 化碧 huà bì хуаби «кровь превратилась в яшму» — обр. в знач.: высокопарный эпитет для выдающегося человека, который чаще всего использовался для восхваления верных министров и знати.

[6] 华归 huá guī хуа гуй — «великолепное (пышное, прекрасное) возвращение».

Пятна на зеркале не могли скрыть невероятную красоту Хуа Гуй, которая в этот момент кротко и почтительно что-то говорила госпоже Линь. Чу Ваньнин отметил ледяное выражение на лице Линь Ши и то, что все служанки рядом с ней трепетали от страха и лишь Хуа Гуй мило улыбалась и казалась исполненной искренней заботы о благополучии госпожи.

Чу Ваньнин поднял взгляд на Ши Мэя:

— Как она оказалась в Цитадели Тяньинь?

— Изначально ей помог тот высокопоставленный адепт из Цитадели Тяньинь. На самом деле то, что записано в хрониках, не совсем правда. После побега из Гуюэе моя мать не покинула его. В то время их взаимные чувства были так сильны, что она смогла упросить его найти способ, как освободить ее сородичей. Тот человек был настолько влюблен и послушен ее воле, что ради нее придумал, как украсть семена Великого Пожара Цзехо из Цитадели Тяньинь.

Брови Чу Ваньнина слегка приподнялись. Так вот как все было на самом деле.

Записи в исторических книгах не всегда верны, и с течением времени часть правды медленно размывается. Когда люди той эпохи состарятся и покинут этот мир, уже никто и никогда не узнает о том, что же произошло в действительности.

Немного помолчав, Ши Мэй продолжил:

— Спустя два года мир совершенствования постепенно забыл о Великом Пожаре в Гуюэе. По счастливому стечению обстоятельств в то время хозяйка Цитадели Тяньинь родила девочку. Урожденная Линь Ши имела весьма странный характер и не могла как следует позаботиться о собственном ребенке, поэтому потребовалось найти несколько сметливых и ловких служанок ей в помощь. Тот высокопоставленный адепт воспользовался случаем, чтобы ввести мою маму в Цитадель. Вскоре она сблизилась с госпожой Линь и стала ее личной горничной.

Услышав это, Чу Ваньнин снова вгляделся в зеркало. Неизвестно, сколько времени прошло с тех пор, как одна сцена в зеркале сменилась другой, но теперь госпожа Линь сидела на высоком подоконнике и читала, а Хуа Гуй сидела подле нее с младенцем на руках и со всем усердием его развлекала.

На первый взгляд эта сцена была очень нежной: приветливая и достойная хозяйка дома, ее преданная служанка и очаровательное, невинное дитя.

Однако если внимательнее присмотреться, чувствовалось, что над ними уже нависла некая темная тайна.

— Впоследствии она заняла место госпожи Линь.

— Да, — ответил Ши Мэй. — Прожив столько времени в Цитадели Тяньинь, моя мать поняла, что эта школа имеет недосягаемо высокий статус в мире совершенствования. В то время она все еще была немного наивна, и ей в голову пришла идея, которая на тот момент показалась лучше возвращения в мир демонов.

— Какая?

— Стать госпожой Цитадели Тяньинь, обители потомков богов, одно слово которых стоит несметных богатств. Тогда она думала, что если хозяин дворца скажет свое веское слово, то никто в мире совершенствования больше не станет преследовать костяных бабочек… или по крайней мере никто в открытую не посмеет вредить им.

Изображение сменилось, патина на зеркальной поверхности потемнела и отразила все ту же смотровую площадку, только зимой неведомо какого года.

Цветущие лотосы перед террасой увяли и засохли. Не было видно стрекоз, и из пруда больше не выпрыгивали красные карпы. Полный света и жизни пейзаж исчез вместе с холодной красавицей из рода Линь. Вместо этого, соединяя небо и землю, в воздухе кружились снежинки, благоухал зимоцвет, а у перил виднелся силуэт женщины в наброшенной на плечи шубе на лисьем меху.

Чуть позже к женщине подошел мужчина. Услышав звук его шагов, она оглянулась. Удивительной красоты лицо было обрамлено пушистым лисьим мехом, а осветившая его улыбка была такой яркой, что затмила своим сиянием даже свежевыпавший снег.

К тому времени Хуа Гуй каким-то способом успела заставить главу Цитадели Тяньинь разорвать отношения с первой женой. Вскоре после этого госпожа Линь умерла. Также при странных обстоятельствах скончался и тот высокопоставленный адепт, который когда-то помог Хуа Гуй.

Наконец-то эта женщина достигла желанной цели и стала супругой наследника богов — уважаемого главы Цитадели Тяньинь.

Небо было свинцово-серым, и ветер нес большие снежные хлопья, похожие на вырванные гусиные перья. Хуа Гуй подошла к своему супругу и, получив его благословение, с улыбкой протянула руку и погладила по голове стоящую рядом с ним девочку.

— Это Му Яньли?

— Да, — с улыбкой сказал Ши Мэй.

— …

— Учитель не совсем понимает, почему старшая сестра Му, дочь госпожи Линь, всем сердцем предана моей матушке, а не женщине, что дала ей жизнь?

Чу Ваньнин не стал ни подтверждать, ни опровергать его предположение, а продолжил внимательно наблюдать за сценой, что показывало зеркало.

Судя по всему, Му Яньли тогда было около пяти лет. Она не только не противилась тому, что Хуа Гуй заключила ее в объятия, но и сама со смехом обхватила Хуа Гуй за шею. Похоже, рядом с мачехой девочка чувствовала себя очень легко и свободно.

— У госпожи Линь был очень тяжелый характер, она была меланхоличной, неразговорчивой и не выказывала никаких привязанностей и эмоций, — продолжил Ши Мэй. — После рождения сестрицы Му ее и без того депрессивное состояние только ухудшалось. Дошло до того, что она пыталась причинить вред другим людям или ранить себя. Однажды, когда моя мать отлучилась, она взяла ножницы и вонзила в ладонь сестрицы Му. Когда она уже нанесла четыре или пять ударов, вернулась моя мать. Именно она тогда спасла сестрицу Му, которая уже была вся в слезах… Между родной матерью, которая готова зарезать тебя, и няней, которая с детства любит и заботится о тебе, старшая сестрица Му сделала выбор в пользу второй.

Изображение снова сменилось. За окном виднелись запорошенные инеем и скованные льдом красные полотна с пожеланиями долголетия. Похоже, дело происходило сразу после празднования лунного Нового года. Хуа Гуй сидела за столом из красного палисандра и что-то писала.

Рядом с ней сидели девочка и мальчик. Девочка уже выделялась врожденной холодной красотой и высокомерием, а у мальчика были нежные и приятные черты. Так в детстве выглядели Хуа Бинань и Му Яньли.

— Отлично. — Хуа Гуй подняла рисовую бумагу для каллиграфии, подула на нее и расцвела улыбкой. — Посмотрите, ваша мама скопировала рецепты чудодейственных лекарств школы целителей. Недурно написано, не так ли?

Му Яньли, чей голос тогда все еще звучал по-детски пискляво, сказала:

— Конечно, мама написала это красиво.

Ши Мэй тогда был совсем еще мал и не умел говорить, поэтому он только сидел на своем месте и радостно потирал пальчики, смотря, как эти двое весело смеются.

— Мой отец был помешан на различных практиках самосовершенствования. Обычно он не уделял внимания нашему с сестрой воспитанию, поэтому моя мать словом и делом наставляла и меня, и сестрицу Му, — глядя на сцену в зеркале, продолжил вспоминать Ши Мэй. — Она научила нас читать и писать, от нее мы узнали и самые базовые заклинания.

— Она владела магией?

— Совсем немного, — Ши Мэй чуть помолчал и добавил, — достаточно, чтобы напугать простых людей, но вряд ли этими фокусами можно было бы победить даже худшего заклинателя.

— …

— Но она хотела заниматься с нами, и мы проводили вместе сутки напролет. — Ши Мэй вздохнул, а его взгляд застыл. — Неважно, насколько коварна она была и как относилась к посторонним, за меня и сестрицу Му Яньли она могла отдать душу и вырвать собственное сердце.

Сцены на зеркальной поверхности сменялись, словно снующие туда-сюда челноки под пальцами ткачихи. По этим промелькнувшим картинам было видно, как Му Яньли и Ши Мэй постепенно подрастали. И почти всегда старшая сестра и младший брат были под присмотром и защитой Хуа Гуй.

Ночью в грозу она успокаивала и укачивала Му Яньли.

В напоенный благоуханием цветов полуденный зной в середине лета она поила Ши Мэя освежающим отваром из красной фасоли и семян бусенника[7].

[7] 薏仁 yìrén ижень — семена коикса; бусенник «слеза Иова» (Semen Coicis): богат белком, в традиционной китайской медицине используется как мочегонное, тонизирующее средство с противокашлевым и противораковым действием.

И так каждый день, капля за каплей, все время.

— Впоследствии, когда я достиг возраста просветления, отец пожелал самолично преподавать мне учение Цитадели Тяньинь, однако я был настолько плохо одарен от природы, что не смог его постичь. Он был очень разочарован, а я в то время чувствовал себя посредственностью и отбросом… еще бы, ведь старшая сестрица Му уже в восемь лет с легкостью смогла заложить духовный фундамент, я же, стараясь изо всех сил, не мог почувствовать ни капли духовной силы.

Изображение в зеркале изменилось. Теперь малыш Ши Мэй в оцепенении сидел на берегу пруда, держа на маленьких коленях свой детский меч.

Подобрав длинную юбку, Хуа Гуй, нахмурившись, прошла по плавучему деревянному мосту. Она остановилась, осмотрелась вокруг, и только когда ее взгляд нашел сидящего в одиночестве растерянного ребенка, тревога ушла с ее лица.

Она подошла к нему и, наклонившись, что-то сказала, после чего взяла Ши Мэя на руки и вернулась с ним в другой конец сада.

— Из-за того, что она очень долго прожила в Гуюэе, моя мать повидала немало людей, которые, несмотря на слабую духовную основу, поступили в школу целителей и, практикуя медицину, впоследствии смогли занять достойное место в мире совершенствования. Она не стала ставить крест на этом месте только из-за того, что в прошлом в Гуюэе жестоко обращались с прекрасными костяными бабочками, и уговорила моего отца позволить мне совершенствоваться на поприще изучения лекарств и ядов.

Пока Ши Мэй рассказывал подробности внутрисемейных разборок и любовных интриг, Чу Ваньнину казалось, что он в принципе понимает, что за человек Хуа Гуй, но все это не приблизило его к пониманию, насколько она решительна и безжалостна. Однако услышав последнюю фразу, он ясно осознал, насколько опасна была эта женщина…

Для нее Гуюэе был адским кошмарным сном, пожравшим первую половину ее жизни. В подобной ситуации обычный человек, даже если бы не испытывал лютую ненависть, то уж точно затаил бы обиду и не доверял бы этому месту. Но она очень ясно понимала, что из себя представляет школа целителей, чем она может быть полезна и как это получить.

У нее был очень трезвый и холодный взгляд на вещи, и даже если ее ненависть была глубока как море, эта женщина никогда не стала бы действовать импульсивно и необдуманно.

— Она всегда все очень тщательно планировала, а после четко следовала составленному плану. Сделав один ход, она продумывала на сто шагов вперед. Так что помимо заботы обо мне и сестрице Му у нее оставались силы повсюду собирать сведения о местонахождении наших сородичей, а потом скрытно предоставлять им убежище.

Однако очевидно, что положение прекрасных костяных бабочек впоследствии так и не изменилось. Чу Ваньнин точно помнил, что госпожа Хуа очень рано скончалась, и определенно за этим стояла какая-то тайна.

После того, как он связал все известные ему легенды и слухи о взаимоотношениях прекрасных костяных бабочек с потомками богов, у Чу Ваньнина появилась смутная догадка, и он спросил:

— Впоследствии… тайна личности госпожи Хуа… была раскрыта?

Ши Мэй ответил не сразу. Его зрачки вдруг ярко вспыхнули. Очевидно, эмоции, что породили этот свет, были слишком сильны. Казалось, что его изнутри сжигала смертельная ненависть, однако при более близком рассмотрении можно было заметить, что эта кипящая лава была слишком похожа на море скорби и печали.

— Это не должно было открыться, — наконец сказал он. — У отца вообще не было мозгов, и он не мог почувствовать в матери ничего необычного… но, как бы то ни было, он все же потомок богов, и пусть божественной крови в нем всего лишь капля, у него все же было некоторое дарованное свыше врожденное чутье.

Опустив глаза, он посмотрел на поверхность зеркала, где отразилась новая сцена: в спальне хозяина Цитадели Тяньинь на кровати лежал мужчина с посеребренными сединой висками.

— Когда мне было девять лет, этот человек серьезно заболел. Болезнь была такая странная, что даже приглашенные в Цитадель лучшие врачи не смогли отыскать ее причину.

Когда Ши Мэй говорил об этом, на его губах играла холодная усмешка:

— На самом деле, если знать подоплеку всей истории, правда ясна как день. Он был потомком богов, а моя мать — потомок демонов. После битвы богов и демонов Владыка Демонов наложил проклятье… Так что отныне и вовеки веков демонам и небожителям было запрещено вступать в любовные связи, нарушителей же ждала мучительная смерть. Причиной необъяснимой болезни отца было именно это древнее проклятье, однако он об этом даже не подозревал. Как бы там ни было, может, из жалости, а может, желая посрамить Владыку Демонов, но Небесное Царство все же решило вмешаться, и как-то ночью во сне к отцу явилось божество и рассказало ему о том, что именно с ним произошло. В конце ему было сказано… если он хочет сохранить жизнь, то нужно порвать все отношения с демоницей.

Чу Ваньнин смотрел на потемневшее от ненависти лицо Ши Мэя и ждал, когда он продолжит свой рассказ.

Он прекрасно понимал, что с этим «порвать все отношения» было не так все просто.

И Ши Мэй продолжил:

— После пробуждения отец пришел в бешенство. Цитадель Тяньинь всегда поддерживала естественный порядок вещей. Его собственный статус в мире совершенствования был недосягаемой вершиной, и каждый в смертном мире почитал его за бога, а эта женщина… эта помесь свиньи и собаки, этот кусок гнилого мяса, годного только на корм скоту, этот треснутый котел для двойного совершенствования — кто бы мог подумать, что она посмеет строить козни против него. Эта женщина использовала и обдурила его!

— …

— Дошло до того, что она чуть было не навлекла на него смерть. Ну что за коварная бестия! Поэтому…

Ши Мэй сделал глубокий вдох, но как бы он ни пытался справиться с дрожью в голосе, тот все равно звучал немного надтреснуто и хрипло.

Он крепко сжал чашку. Чай в ней давно уже остыл, и он не стал его допивать. Сила его ненависти была так велика, что фарфоровая чашка в его руке с треском раскололась.

Брызги чая разлетелись во все стороны…

Поверхность зеркала оказалась залита янтарными брызгами, но в нем все еще можно было разглядеть, как лежащий на кровати больной мужчина подзывает Хуа Гуй.

Босой и неприбранный, он встал с кровати. Притворяясь, что ничего не случилось и ему просто хочется перекинуться с ней парой слов наедине, он с улыбкой подошел к двери и, стоя спиной к Хуа Гуй, закрыл дверь и опустил засов.

…Когда мужчина обернулся к своей жене, в залитой чаем зеркальной поверхности отразилось его вмиг изменившееся лицо, которое теперь стало похоже на морду оскалившегося леопарда.

Ши Мэй внезапно содрогнулся всем телом. Он резко перевернул зеркало и отбросил его, не желая смотреть.

Голубые вены на тыльной стороне его ладоней были похожи на корни могучих деревьев, и казалось, кровь в них кипела от ужаса и ненависти.

Прошло довольно много времени, прежде чем он закрыл лицо ладонями. Его голос прозвучал очень устало:

— Он…

Сказав лишь одно слово, Ши Мэй далеко не сразу смог продолжить.

— Эта скотина… — подобно захлестнувшей небо огромной волне паводка, ненависть из его сердца стремилась выплеснуться наружу бранью и тысячей гневных слов, однако эта огромная рать не смогла пройти через его глотку. На выходе одна фраза вступила в бой с другой, и в итоге ни одна не смогла вырваться вперед.

Ши Мэй медлил, постепенно собираясь с силами. Казалось бы, он уже множество раз видел ту сцену в этом бронзовом зеркале, но даже так много лет спустя он все еще ненавидел это.

Дрожь в его теле постепенно утихла, и в итоге бурлившая в нем ненависть вылилась, казалось бы, совсем простой фразой…

— В тот день мой божественный отец съел живьем мою мать.

Глава 299 - Пик Сышэн. Всю жизнь, не останавливаясь

Глава 299. Пик Сышэн. Всю жизнь, не останавливаясь

Предупреждение: 18+ описание жестокого убийства, акта каннибализма!

Глядя на мгновенно побелевшее лицо Чу Ваньнина, Ши Мэй рассмеялся скорбным и в то же время безумным смехом и снова повторил:

— Да, именно, мой отец ел мою мать живьем. Живьем… В то время я был поблизости и, услышав крики, в испуге прибежал туда, стал стучать в дверь, спрашивая у мамы, что с ней случилось… Мне никто не ответил. Только из-за двери слышались ее истошные крики.

Бледные губы Ши Мэя снова чуть приоткрылись:

— А потом двери открылись.

Мертвая тишина.

Наверное, такая же повисла после того, как двери открылись тогда.

Его отец с окровавленным ртом. А в нем кусок мяса, вырванный из руки его матери.

Совсем как разорванная душа ребенка.

Девять лет.

Его отец уже сошел с ума. Плоть и кровь племени прекрасных костяных бабочек могла повысить уровень его совершенствования. Из-за этой демоницы он почти умер от болезни, так что теперь она должна возместить ему все сполна!

Вместе с этим проклятым ребенком, что стоял перед ним! Дурная кровь этого ублюдка принесет ему возмездие! Искоренить семя зла!

С горящим безумием взором он протянул свои липкие от крови руки к застывшему на месте ребенку, который от ужаса не мог произнести ни слова.

Какое-то время Ши Мэй вообще никак не реагировал, оцепенело глядя на сцену перед собой пустыми глазами, в которых не было ни горя, ни страха. Казалось, что вмиг от него осталась лишь застывшая на месте пустая оболочка.

Рука мужчины приблизилась настолько, что теплая капля крови сорвалась с пальцев и упала ему на щеку, словно слеза.

Он поднял голову и тупо уставился на этого незнакомого демона.

— Папа?..

— Беги! — из-за его спины раздался пронзительный крик Хуа Гуй. — А-Нань, беги!!!

Предплечье одной из ее рук было словно разорванная бумага, сухожилия были порваны и ноги переломаны. Словно личинка мухи, женщина безумно корчилась и извивалась, пытаясь подползти к этому высокочтимому мужу и вцепиться в его ноги.

— Быстрее беги!!! Беги! Не оглядывайся! Не возвращайся!!! А-а-а!!!

В ответ мужчина повернулся и ногой наступил на ее лицо, безжалостно втаптывая его в пол.

Хуа Гуй повернула голову набок, и из ее глаза выкатилась золотая слеза.

В последнюю секунду, собрав остатки сил, она пыталась сказать ему:

— Беги…

Щелк!

Шея сломана, горло раздроблено.

«Беги», — сказала ему она.

И с того дня Ши Мэй только и делал, что бежал: каждый час и каждую минуту, каждый день и каждую ночь. С тех самых пор, как, обезумев от страха, он выбежал из Цитадели Тяньинь и помчался прочь по бескрайним горам и равнинам. Тогда он бежал до тех пор, пока не потерял все силы и не рухнул.

Он сломался.

Куда бы он ни бежал, сколько бы лет ни прошло с тех пор, он все еще слышал тот ужасный, пронзительный крик своей матери: «Быстрее беги! Беги!»

Он бежал глухими улочками и переулками города в необъятную степь, сквозь золотистые волны пшеницы. Он бежал с глубокой темной ночи до алой стрелы зарницы, что, ворвавшись в этот мир, залила небо и землю нежным пунцовым румянцем.

Словно кровь.

Кровь, что, булькая, вытекала из ее тела и медленно сочилась и капала из уголков его рта.

— А-а-а… А-а-а-а-а!!!

Неосознанно и бессмысленно он завыл в голос. Он давно уже потерял башмаки, галька вонзилась в кожу, и ноги стерлись до кровавых пузырей.

Золотые слезы наконец потекли по его щекам. Воя, как загнанный зверь, он бежал сквозь тростник, сквозь лесную чащу и продирался сквозь колючие кустарники, изрезав все ноги и ступни.

Он боялся остановиться, боялся смотреть под ноги. Гонимый страхом смерти, из последних сил, не выбирая дороги, он просто бежал, не смея останавливаться. Стоит остановиться, и он обречен на погибель.

Он не мог остановиться.

Больше десятка лет пролетели как миг, но он никогда, ни на один день не останавливался.

Если не вернуться домой, он и все прекрасные костяные бабочки обречены на гибель.

— Потом меня подобрал уважаемый глава Сюэ… Я был охвачен паническим ужасом. В то время глава Цитадели Тяньинь повсюду разыскивал меня. Я не осмелился рассказать правду и не смел плакать. Когда он спросил меня, откуда я и где мои родители, я солгал ему… — тихо сказал Ши Мэй. — А потом он забрал меня с собой на Пик Сышэн… Несколько лет спустя одной из спасенных когда-то моей матерью соплеменниц удалось найти меня. Как ученица она вошла в Цитадель Тяньинь, но, чтобы отвести от себя подозрения, перед этим собственноручно изуродовала свое лицо… Она смогла ускользнуть от глаз моего отца и впоследствии передала мне все вещи, что когда-то принадлежали моей маме... Демонические письмена и записи, что она собирала годами, список всех найденных ей прекрасных костяных бабочек, бутон Цветка Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, а также всесторонне изученный и освоенный ей способ открытия врат в Царство Демонов, — все это было в той большой корзине, что она передала мне.

Чу Ваньнин медленно закрыл глаза:

— …Поэтому ты пошел по тому пути, по которому она хотела когда-то пойти, и сделал то, что она хотела сделать.

— Верно, я продолжил усердно практиковаться в медицине, а чтобы не вызвать подозрений у уважаемого главы, все эти годы, спускаясь с горы, использовал свое настоящее имя Хуа Бинань. Хуа Бинань становился все более известным в мире совершенствования, и со временем его репутация стала так высока, что даже такой осторожный человек, как Цзян Си, сам сделал первый шаг навстречу и протянул мне руку… Тогда я сделал то же, что и моя мать когда-то. Пусть в прошлом эта школа держала прекрасных костяных бабочек за скот, пусть так долго сдерживала мою мать, но для того, чтобы как можно быстрее занять свое место в мире совершенствования и получить все те вещи, которые потребуются для возвращения домой, я принял его руку. С тех пор у меня было две личности: ученик Пика Сышэн и целитель Гуюэе. — Ши Мэй сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжил: — Позже глава Цитадели Тяньинь умер, и его место заняла старшая сестра Му. Долгое время она искала злодея, который убил ее приемную мать… Сначала я боялся снова довериться кому-то, но, несколько раз тщательно все перепроверив, в конце концов все-таки решился пойти в Цитадель Тяньинь, чтобы встретиться с ней и рассказать ей всю историю.

После этих слов Ши Мэй едва заметно улыбнулся, хотя в глазах его по-прежнему стоял могильный холод:

— И как мог видеть Учитель… я не ошибся. Она встала на мою сторону.

— …

— Хотя она не костяная бабочка, но считает мою маму своей родной матерью, а прекрасных костяных бабочек — сородичами по матери. Все эти годы она тайно помогала мне во всем.

Помогала Хуа Бинаню. Помогала Ши Мэю. Помогала своему сводному младшему брату.

Закончив рассказ, Ши Мэй собрал рассыпанные осколки фарфора и убрал зеркало обратно в свой мешок цянькунь.

Беспросветный дождь за окном сейчас казался слезами всех прекрасных костяных бабочек, безвинно убитых за несколько десятков тысяч лет. Сетуя и не желая смириться со своей горькой судьбой, капли настойчиво стучались в окно… Возможно, что среди них были и слезы матери Ши Мэя, Хуа Гуй, и ее надрывный крик: «Быстрее… беги… не оглядывайся, не возвращайся…»

— Выхода нет, — в конце концов, уткнувшись лицом в ладони, Ши Мэй устало потер лицо. Голос его звучал глухо и немного хрипло. — Учитель, у нас нет другого выхода. Людской род или мы, но кто-то из нас должен быть уничтожен. Есть только этот выбор… и я не могу выбрать второе.

Словно острый клинок судного дня, удар молнии расколол небеса.

Перестук капель дождя казался топотом копыт под ногами лошадей многотысячной армии. Поблескивая на свету, сорванные с деревьев мокрые листья парили на ветру и медленно опадали на землю.

Внезапно двери с грохотом распахнулись и сильный ветер вместе с дождем ворвался внутрь.

Мертвенно-белый свет молнии выхватил лица двух одновременно повернувшихся людей. Перед ними на пороге застыла Му Яньли. Из-за того, что у нее не было зонта, все ее тело вымокло до нитки. В глазах женщины читались растерянность и замешательство.

— А-Нань, нужно еще тридцать марионеток Вэйци Чжэньлун, и мы достигнем врат в Царство Демонов.

Прежде чем она закончила говорить, Ши Мэй уже вскочил на ноги. Кончики его пальцев чуть заметно дрожали:

— А что Тасянь-Цзюнь? Тридцать марионеток Вэйци Чжэньлун для него — минутное дело. Пусть сделает их поскорее, а потом… — внезапно он запнулся на полуслове и замолчал.

Когда Му Яньли вошла внутрь, стало заметно, что счастье на ее лице было почти стерто сильным страхом:

— Непонятно почему Тасянь-Цзюнь внезапно потерял сознание. К тому же его сердцебиение тоже…

— Тоже?

— Оно тоже очень нестабильно. Поток энергии из духовного ядра стремительно разрушается. Возможно, он больше не придет в себя…

Ши Мэй был потрясен и одновременно очень зол:

— Невозможно! Это его собственное духовное ядро. Я лично пересобрал его, как оно могло внезапно разрушиться, почему…

Тут он осекся.

На него вдруг как будто снизошло озарение свыше. Врата разума распахнулись, и… Бах! Словно Небеса разверзлись, и с ударом грома грешный мир рухнул в никуда. Лицо его вмиг стало таким же белым, как театральная маска злодея. Он медленно обернулся и уставился на лежащего на кушетке, связанного по рукам и ногам Чу Ваньнина.

— Неужели… — Открываясь и закрываясь, его губы предательски дрожали. — Неужели… это ваших рук дело?

Из-за бури снаружи тишина внутри казалась еще более мертвой. Было тихо, словно в родовом склепе или в бездонной пучине. Языки пламени, что метались в клетке подсвечника, казались полными затаенной обиды и негодования танцующими на ветру траурными флагами для призыва душ умерших.

В этой мертвой тишине Чу Ваньнин закрыл глаза, а затем снова медленно открыл их.

— Да… — сказал он, — это я.

Новый оглушительный раскат грома обрушился на землю. Небеса содрогнулись, пошатнулись горы, ливень превратился в водопад.

Сердце Ши Мэя пропустило удар. Пошатнувшись, он сделал шаг.

— Вы… вы все еще можете…

— Раз уж ты рассказал мне о своих делах, — голос Чу Ваньнина был тихим и спокойным, — я тоже расскажу тебе о своих.

Ши Мэй: — …

— В прошлой жизни, после того как мое духовное ядро было разрушено, у меня оставалась только сила Цзюгэ. Тогда я не знал о своем происхождении и был не в силах противостоять Тасянь-Цзюню. — Внезапно по его запястью вверх поднялся золотой свет, и в следующий миг все ограничивающие талисманы сгорели и сковывающие его путы были разорваны!

Чу Ваньнин поднялся с кровати и взглянул на Ши Мэя.

— Однако в этой жизни, пока он держал меня взаперти, у меня было достаточно времени, чтобы сокрыть нужное заклинание в самой глубине его сердца, — когда он говорил это, его лицо абсолютно ничего не выражало.

Горе, страдание, жалость, сожаление… — абсолютно ничего этого не было. Лишь смертельно опасное спокойствие.

— Это заклинание постепенно проникало все глубже, подтачивая его изнутри, что в итоге нарушило его духовный поток и привело к остановке сердца. Так что твое драгоценное непобедимое оружие в конечном итоге все-таки будет уничтожено моими руками.

— …

— Сожалею, Хуа Бинань, но я не могу позволить вам всем вернуться домой.

Ши Мэй, похоже, никак не предвидел такого поворота. Его лицо стало белее нефрита и холоднее самого толстого слоя льда. Он недоверчиво уставился на Чу Ваньнина, губы его слегка дрожали.

— Все кончено, — сказал Чу Ваньнин, и в его ладони вспыхнул яркий свет.

— С ума сошел?! — Увидев этот золотой свет, Ши Мэй вдруг совершенно обезумел. С совершенно звериной дикостью в глазах он закричал: — Хочешь убить его?! В самом деле хочешь его убить… Хватит духу на такую жестокость… у тебя вообще есть сердце?!

Никому не ведомо, какие эмоции были сокрыты в глубине темных глаз Чу Ваньнина, когда он ответил:

— Я выдержу.

— …

Золотое сияние разгоралось все сильнее, лицо же Чу Ваньнина темнело на глазах. Пусть он был всего лишь отрезанной ветвью дерева Яньди, но у него все-таки было некоторое смутное представление о магии, что изначально была заложена богом земледелия в это божественное древо. В свое время разработанная им для Тяньвэнь техника Десять Тысяч Гробов также возникла из неясных образов в его голове. Когда-то он полагал, что это была случайность, но позже он понял, что это не так.

Так как он был частью божественного древа, в нем остались запечатанные когда-то в это дерево заклинания самого Шэньнуна, так что ему нужно было лишь как следует напрячь память, и в его голове начинали всплывать воспоминания о множестве древних тайных знаний, таких, как техника Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти или доселе не использованная им техника Разрывания Трупа[1].

[1] 裂尸诀 lièshī jué леши цзюэ «секретный способ расщепления/разрывания трупа»; 裂 liè ле — разрывать (осужденного) на части [колесницами] (вид казни).

Техника Разрывания Трупа была тесно связана со временами первозданного хаоса, что обрушился на мир после битвы богов и демонов. Согласно легендам, после той войны людской род понес особенно тяжелые потери. Тем, кто смог выжить, пришлось существовать посреди моря непогребенных трупов, что очень скоро вызвало появление новых смертельных болезней и эпидемий… В то время Фуси был полон решимости биться с вторгшимися в мир демонами до их полного уничтожения, Нюйва же была тяжело ранена и погрузилась в беспробудный сон, поэтому единственным, кто все еще мог и хотел всех спасти, был Шэньнун.

И тогда воткнул Шэньнун в Восточное море корень равного небу священного дерева Яньди, и когда выросло то дерево, на нем было несметное количество побегов, цветов и плодов. Ветви божественного древа достигли Небес, а корни добрались до самой нижней точки Бездны.

— Шэньму, Десять Тысяч Гробов.

И как только прозвучали эти слова, корни священного дерева Яньди расползлись по всему дну морскому и распространились по всему миру совершенствования! Толстые и тонкие, грубые и гибкие, эти корни поднялись повсюду из земли и песка.

— Разорвите трупы и соберите в гробы!

Корни оплели разлагающиеся трупы и разорвали в клочья, вмиг обратив их в прах… Гниющие тела исчезли, прах стал плодородной почвой, на которой выросли травы и цветы. Это было первое, что сделало священное дерево Яньди в мире людей. Завершив это дело, оно втянуло в себя все свои бесчисленные корни, вернув их в пределы Восточного моря.

…Это была самая древняя запись о божественном дереве Яньди, что сохранилась в анналах истории.

Горевший в руке Чу Ваньнина яркий свет отражался в его глазах.

Это была магия Шэньнуна, и он овладел ей именно потому, что был частью священного дерева Яньди. И после того, как он запустит эту технику, тот человек… будет разорван и исчезнет без следа.

Но это ведь просто труп.

Страдания и боль Чу Ваньнина достигли предела, стоило ему подумать, как… тяжело ему его отпустить.

— Ты… Чу Ваньнин… ты…

Ши Мэй в ужасе уставился на него. В его глазах страх, ярость, непонимание и бешенство стремительно сменяли друг друга. Две жизни он планировал все это, так разве мог сейчас спокойно принять этот провал.

— Остановись ради меня!

Услышав его слова, Чу Ваньнин поднял взгляд и спокойно посмотрел на него, точно так же, как много лет назад одним дождливым днем на Пике Сышэн он посмотрел на ребенка, стоящего под карнизом учебного класса.

В то время ему даже в голову не пришло, что Ши Мэй может оказаться выжившей прекрасной костяной бабочкой.

Его первое впечатление о нем полностью основывалось на словах других людей. Он слышал, что на Пике Сышэн появился новый ребенок, который очень старателен и усерден в учебе, однако из-за того, что у него от природы слабое духовное ядро, ему сложно использовать магию. Из-за его плохих природных данных ни один старейшина не пожелал взять его в ученики, и даже Сюаньцзи после проверки его духовного корня вежливо отказал ему.

В тот день капли дождя ручейками стекали по черной черепице навеса, под которым стоял похожий на белый лотос юный отрок и, прижимая к себе стопку толстых книг, с беспомощным видом глядел в небеса.

— Это ты? — немного растерявшись, спросил Чу Ваньнин.

Он знал, что этот ребенок довольно нелюдим, поэтому сам подошел к нему, держа в руке зонтик из промасленной бумаги.

— А, старейшина Юйхэн, — паренек испуганно вздрогнул и поспешно опустил голову, приветствуя старшего, из-за чего чуть не уронил стопку книг, доходящую ему до подбородка. — Приветствую старейшину.

— Так поздно, а ты все еще на пороге школы?

— Ничего не поделаешь, столько всего нужно изучить, а я не успел закончить читать эти книги.

Чу Ваньнин опустил глаза, и его взгляд упал на лежащее сверху «Собрание различных трав, деревьев и цветов школы целительства Гуюэе».

Ребенок выглядел немного смущенным, и его щеки залил яркий румянец:

— У меня плохие природные данные, поэтому я только и могу, что читать записи целительской школы… но я не думаю, что Гуюэе лучше…

Чу Ваньнин был слегка озадачен его реакцией, между его бровей пролегла легкая морщинка:

— Ты ведь просто читал эту книгу, из-за чего так разволновался?

Ребенок опустил голову еще ниже:

— Этот ученик был неправ.

Маленькое, худенькое тело изо всех сил старалось сжаться, чтобы не привлекать к себе внимания. Он выглядел так жалко, что Чу Ваньнин невольно припомнил услышанный им недавно разговор двух старейшин…

— Этот Ши Мэй милый и смышленый, вот только нет в нем ни капли природного таланта, какая жалость.

— Он действительно совершенно не подходит для совершенствования. Эх, о чем только думал наш уважаемый глава, принимая его в ученики? Что с ним делать, если у него нет нормального духовного корня для совершенствования? Если из жалости, то лучше пристроил бы его в Зал Мэнпо на мытье овощей и готовку.

— Однако он вроде как проявляет интерес к учению целителей. Таньлан, ты не думал о том, чтобы принять его?

Старейшина Таньлан с ленцой ответил:

— Слишком мягкий характер. Не нравится. Не возьму.

Зонтик чуть наклонился. Словно рассыпанный жемчуг, капли дождя бились о промасленную бумагу.

Нефритово-белые пальцы крепко сжимали рукоять зонта. Без всяких эмоций Чу Ваньнин сказал этому ребенку:

— Пойдем, уже слишком поздно. Я провожу тебя до дома.

Распустившийся под карнизом маленький белый полевой цветок задрожал на ветру. Ши Мэй на мгновение замер, а затем вежливо поклонился и спрятался под сенью бумажного зонта.

И они пошли сквозь косой дождь и ветер.

Глаза Ши Мэя налились кровью, все тело было похоже на до предела натянутую тетиву, которая вот-вот порвется. В бессильной ярости он закричал:

— Чу Ваньнин! Почему ты хочешь остановить меня?! Что толку останавливать меня, когда я уже достиг этой точки! Убиты все, кого следовало убить, осталось всего лишь тридцать жизней, и все! Всего лишь тридцать человеческих жизней, и прекрасные костяные бабочки смогут жить дальше, а не канут в лету! Мы наконец сможем вернуться в родной мир демонов! Зачем ты делаешь это? Для чего тебе это?

Ударил гром, и подул сильный ветер. Ситуация резко изменилась, и теперь он был словно слепой дракон со сломанными когтями. Куда только делась тень той мягкости и нежности, что в прошлом всегда лежала на его лице?

— Если ты уничтожишь Тасянь-Цзюня, эти умершие не смогут вернуться к жизни. Даже если ты его уничтожишь, этот грешный мир уже не спасти, ты… ты…

— Я могу закрыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, прежде чем обрушится Кара Небес. Этот мир и правда уже не спасти, однако другой еще можно сохранить.

— Мне нужно всего лишь еще тридцать жизней!

— Ни одна жизнь не должна снова пропасть. — Чу Ваньнин закрыл глаза, сияние в руке стало ослепительно ярким. — Тяньвэнь, Десять Тысяч Гробов!

Точно так же, как тогда, когда Шэньнун сковал мертвые тела, после его приказа из-под земли послышался глухой гул.

Ладонь резко сжалась в кулак!

И в тот же миг на горе Хоу лежавший без сознания Тасянь-Цзюнь оказался крепко связан по рукам и ногам ивовой лозой.

Губы Ши Мэя побелели, зрачки сузились до размера булавочной головки:

— Почему ты… так безжалостен…

— …

— Мало тебе лишить нас последнего шанса на выживание. Хочешь убить собственного ученика… мне всего лишь… мне нужно всего лишь тридцать жизней…

В одном мире все усеяно трупами, второй, переживая бури и штормы, висел на волоске. После того как граница с Царством Демонов будет открыта, никто не знает, как все изменится. Испокон веков демоны были очень воинственной и кровожадной расой. Только благодаря измене Гоучэня и готовности Фуси вступить в смертельный бой до последней капли крови их удалось изгнать из мира людей.

Чу Ваньнин прекрасно понимал, что это будет не тридцать жизней…

Но даже если это «всего лишь» тридцать человеческих жизней, кто из людей заслуживает смерти? Кем следует пожертвовать, чтобы проложить дорогу прекрасным костяным бабочкам?

Золотой свет в ладони Чу Ваньнина разгорался все ярче и, отражаясь в глазах Ши Мэя, казалось, медленно убивал его, выжигая его сердце и душу. В ярости он попытался прорваться наружу, но Чу Ваньнин преградил ему путь магическим барьером.

Он не мог уйти.

Без Тасянь-Цзюня Ши Мэй был словно мясник, лишившийся своего тесака. Теперь, когда у него остались лишь руки из плоти и крови… даже вместе с Му Яньли он не мог считаться достойным противником Чу Ваньнину.

От безысходности глаза Ши Мэя покраснели так, что казалось, из них вот-вот брызнет кровь. Как он должен поступить? Что ему делать?! Что…

Внезапно он кое-что вспомнил. И эта мысль заставила его, подобно мяснику, столкнувшемуся с хищным зверем, трясущейся рукой потянуться к вещевому мешку, чтобы достать из него свое последнее оружие. Охваченный отчаянием, он собирался метнуть этот острый нож в того, кто был полон решимости разрушить план, которому он посвятил всю свою жизнь.

— Ладно, хорошо! Учитель, а ты и правда жесток. Да… приступай, сделай это.

— …

— Давай, сделай это.

Чу Ваньнин не понимал, почему его поведение вдруг так резко изменилось. Ши Мэй прикрыл лицо ладонью и, запрокинув голову, захохотал. Затем он вдруг резко опустил голову и, в упор уставившись в лицо Чу Ваньнина, четко проговаривая каждое слово, сказал:

— Просто сделай это, Учитель. Можешь разорвать его труп в клочья. В худшем случае никто из нас двоих не выиграет, зато мы оба постыдно проиграем!

Му Яньли с болью во взгляде смотрела на его безумный вид.

— А-Нань… — тихо позвала она.

Но Ши Мэй уже не мог услышать ничего, что бы она там ни говорила. Сейчас с безумием отчаявшегося человека на краю гибели, в смертельной схватке с диким зверем, он изготовился для самого последнего удара и, кровожадно оскалившись, свирепо прорычал:

— Убей его… давай, убей.

— …

Яд и кровь выплеснулись наружу, когда, сквозь пальцы глядя на Чу Ваньнина помертвевшими черными глазами, четко выговаривая каждое слово, он сказал ему:

— Пусть вместе с его телом сгинет и та последняя частичка его души, что так безумно любила[2] тебя.

[2] 恋 liàn — любить, тосковать, держаться/цепляться.

Глава 300 - Пик Сышэн. Ваше сердце подобно моему

Глава 300. Пик Сышэн. Ваше сердце[1] подобно моему

[1] 心 xīn синь — сердце, душа, разум.

Удар грома и вспышка молнии ворвались в распахнутые ворота зала, высветив прячущееся в тени лицо Ши Мэя.

В пролившемся на него слепящем свете только глаза оставались сумрачно-темными. Такими темными, что казалось, даже небесное пламя бога огня Чжужуна не сможет зажечь их.

Выражение лица Чу Ваньнина едва заметно изменилось, однако он так ничего и не спросил. Что бы ни сказал сейчас Ши Мэй, он будет преследовать собственные цели, однако, даже несмотря на это, Чу Ваньнин невольно чуть приглушил пламя в своей ладони.

Ши Мэй сразу же уловил эту перемену и ухватился за нее, как утопающий — за соломинку:

— Учитель же никогда до конца не мог поверить, что Мо Жань окончательно умер? Правда думаешь… — у Ши Мэя на миг перехватило дыхание, — что Тасянь-Цзюнь всего лишь пустая оболочка? — Сделав паузу, он продолжил: — Лучше бы Учителю хорошенько поразмыслить об этом. Как может труп настолько четко мыслить и так упорно идти к своей цели… И кто же, по-твоему, так сможет? Кому такое под силу? Даже в Вэйци Чжэньлун нет такого уровня.

— …

— Учитель ведь знает? — Глядя в глаза Чу Ваньнина, Ши Мэй медленно исторг из себя так глубоко похороненную тайну: — В теле Тасянь-Цзюня еще остался осколок изначальной[2] разумной души.

[2] 识魂 shíhún шихунь — душа разума (одна из трех разумных душ, что, согласно буддизму, находятся в теле человека): базовая энергетическая субстанция, жизненное начало как таковое; исчезает после физической смерти человека или остается на месте захоронения.

— !

До этих его слов глаза Чу Ваньнина были пусты, как у ходячего трупа, но теперь Ши Мэй ясно видел, как в них поднялись волны. Хотя он смог облегченно выдохнуть, но расслабляться все же не спешил.

— Учителю ведь известно, что у меня очень слабое духовное ядро и я не могу использовать слишком сильные заклинания. Поэтому же сам я не могу контролировать технику Вэйци Чжэньлун, но у школы целителей есть свои методы.

Когда Ши Мэй произнес эти слова, перед его глазами вдруг промелькнуло воспоминание о мертвом теле Тасянь-Цзюня, который покончил с собой, приняв яд. Под сенью Пагоды Тунтянь он мирно упокоился в могиле…

В то время он понятия не имел, где допустил ошибку, и от потрясения на миг все мысли покинули его разум. Его острый клинок, драгоценное оружие, что выиграло для него сотни битв, — как оно могло погибнуть?

Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия давно должен был поглотить совесть Мо Жаня! Что еще могло так измучить его сердце, что он решил покончить с собой?

— В прошлой жизни, когда великие духовные школы осадили Пик Сышэн, увидев труп Мо Жаня, эти самые гуманные люди решили, что тело его надо разорвать на пять частей[3], — продолжил Ши Мэй. — Но я был в той толпе и, используя свое положение наставника школы целителей, смог отговорить их. В конце концов мне удалось сохранить тело.

[3] 五马分尸 wǔmǎ fēnshī — разорвать тело пятеркой коней (древний метод казни).

Проговаривая каждое слово, он внимательно следил за изменениями выражения лица Чу Ваньнина.

— Я не мог потерять его силу, поэтому придумал способ, как сделать из него ходячего мертвеца. Хотя в таком состоянии его способности были хуже, чем при жизни, однако я все же мог его временно использовать… Но, возможно, потому, что перед смертью все его мысли были заняты кем-то, в глубине его сердца осталась ниточка одержимости этим человеком, которая была так крепка, что сколько бы я ни пытался опустошить его душу, мне так и не удалось очистить ее. — Ши Мэй медленно сделал первый шаг по направлению к Чу Ваньнину. — Какие бы методы я ни использовал, чтобы вырвать ее из души, она никак не желала рассеиваться. Та нить… — он четко проговаривал каждое слово, — что все это время поддерживала его рассеянное сознание и направляла его душу к Пагоде Тунтянь… одержимость твоей душой.

Шаги стихли. Ши Мэй остановился посреди зала.

Теперь он мог ясно рассмотреть своего противника: его пепельно-белое лицо, сжатые губы и вздувшиеся вены на тыльной стороне ладоней.

Своими глазами увидев боль и сомнения Чу Ваньнина, он наконец смог с облегчением выдохнуть и вернуть себе утерянные ранее спокойствие и ясность ума:

— Эта соединяющая ваши души нить не была вырвана и не перешла к возрожденной душе, она все это время находилась в мертвом теле Тасянь-Цзюня. Именно поэтому после воскрешения он был так сильно одержим тобой. Что же касается образцового наставника Мо… ты ведь должен был почувствовать, что сразу после своего перерождения он не так уж сильно был увлечен тобой. Его чувства к тебе зародились вновь значительно позже.

Сдувая пыль времени с давно забытой правды, Ши Мэй внимательно следил за тем, как меняется выражение лица Чу Ваньнина.

— С прежней жизни и по сей день тело Тасянь-Цзюня хранит в себе эту упорную любовь к тебе.

Он заметил, что пальцы Чу Ваньнина едва заметно дрожат, поэтому, облизнув губы, сделал еще один шаг вперед. Он приближался к нему, как ползущая к жертве змея, и голос его завораживал и сеял смуту в душе другого человека.

— Учитель, послушай, сейчас мне нужно всего лишь тридцать жизней. Тридцать человек можно обменять на жизнь Мо Жаня. Разве не этого ты хочешь?

Ветер жутко завыл снаружи. Казалось, вырвавшиеся из Преисподней демоны пустились в бешеный пляс.

Ши Мэй ждал ответа Чу Ваньнина, искренне считая, что это и правда очень хорошая сделка.

Стоявший перед ним мужчина казался холодным как лед и полностью отрешенным от мирской суеты, но на самом деле обе его жизни сгубило то чувство, что заключалось в двух словах — «глубокая любовь[4]».

[4] 情深 qíngshēn «глубокая любовь» — сильная/глубокая/темная любовь.

Поэтому он был уверен, что Чу Ваньнин согласится.

Спустя какое-то время Чу Ваньнин опустил взгляд, так что по его лицу больше нельзя было понять, что он сейчас чувствует.

— Ты говоришь, что в его теле все еще есть нить души.

— Да.

— Отдать тебе тридцать человеческих жизней и позволить ему достроить для вас эту дорогу домой — и после ты отпустишь его?

— Именно так.

Чу Ваньнин какое-то время молчал, а когда открыл рот, с его губ сорвалось лишь:

— Выходит, после того, как я вновь встретился с ним, многие слова из тех, что он говорил мне, были искренними и шли от его сердца.

Зная слабость человека, его очень легко уговорить, даже если это сам уважаемый Бессмертный Бэйдоу.

Ши Мэй был почти уверен, что теперь победа у него в кармане, и начал все больше расслабляться:

— Да, все было искренне. Пусть он и не является исходным Мо Жанем с цельной душой, но, по крайней мере, у него все еще есть нить разумной души и собственное сознание. Учитель, всего один раз послушай меня, — мягко уговаривал он, — не нужно давать волю рукам. Так и тебе, и мне, и ему — всем троим — будет лучше.

По-прежнему не поднимая глаз, Чу Ваньнин вздохнул:

— Ши Минцзин.

— Да?

— Ты еще помнишь то время, когда ты стал моим учеником? Какое самое заветное желание ты написал на церемонии поклонения наставнику?

Этот лишенный всякого смысла вопрос сначала даже сбил Ши Мэя с толку. Чуть подумав, он все же ответил:

— С надеждой на милосердие, получить возможность иметь дом[5].

[5] 得有家归 déyǒujiāguī «получить возможность иметь дом», но также можно перевести как «получить возможность вернуться домой».

Стоило ему это сказать, как у него появилось зловещее предчувствие, поэтому он поспешил добавить:

— Только тогда я имел в виду Учителя и главу. Речь шла не о том, чтобы дать прекрасным костяным бабочкам возможность вернуться домой…

Чу Ваньнин не стал с ним спорить и задал следующий вопрос:

— В таком случае знаешь ли ты, что от всего сердца пожелал Мо Жань, когда стал моим учеником?

— Что?

Чу Ваньнин наконец поднял глаза и прямо посмотрел на Ши Мэя. Морозный холод в его глазах стал еще более бездушным и безмолвным, чем в самом начале их разговора.

— Он сказал, что хотел бы получить такое же непревзойденное оружие, как Тяньвэнь, чтобы спасти чуть больше жизней.

Он сказал это так просто, словно говорил о чем-то заурядном, а не о прежнем заветном желании своего возлюбленного. Ши Мэй не успел даже среагировать, как вслед за этими словами в зале вспыхнул нестерпимо яркий золотой свет. Волна невероятно мощной духовной силы взвилась до небес и встала стеной так, что никто больше не мог приблизиться и на полшага!

Ши Мэй тут же пришел в себя и, срывая голос, закричал:

— Чу Ваньнин!

Этот искаженный пронзительный крик вспорол черепичную крышу и взвился ввысь.

— Чу Ваньнин!!! Ты сошел с ума?! Ты сошел с ума!!!

Прикрывая глаза от слепящего света, в ярости и отчаянии Ши Мэй изо всех сил старался пробиться к мужчине, стоящему в центре зала. Му Яньли помогала ему, поддерживала и убеждала, но что проку?

— Разорви труп, собери в гроб!

— Не-е-ет!!! Остановись! Ты должен остановиться!

Услышав слова Чу Ваньнина, стоявшего в самом сердце золотого вихря, Ши Мэй совсем обезумел. Его глаза вылезли из орбит, не останавливаясь ни на секунду, он орал и яростно бранился, пока у него не перехватило дыхание.

Но волна золотого сияния как поднялась, так и угасла. Только что этот ослепительный свет вонзался в зрачки, оставляя после себя мерцающие разноцветные круги, и вот уже все было кончено.

Буря стихла.

Осталась лишь мертвая тишина.

Бледный как смерть Чу Ваньнин продолжал стоять, а изможденный Ши Минцзин опустился на колени.

Духовная сила медленно угасала.

Через несколько мгновений они услышали доносившийся с горы Хоу глухой гул, земля содрогнулась… должно быть, с этим звуком труп Тасянь-Цзюня был разорван и перемолот в пыль.

Ши Мэй уставился на Чу Ваньнина. После множества эмоций, что во время этой битвы яростно бурлили, сменяя друг друга на его лице, теперь не осталось ни одной. Ненависть, изумление, гнев пошли трещинами, и из глубины его сердца начал просачиваться страх.

Он и сам не понимал, чего теперь боялся. Это был страх из-за того, что Чу Ваньнин своими руками смог убить Мо Жаня? Страх перед будущим? Страх… страх чего?

Как будто настал его Судный день.

Наконец Ши Мэй смог открыть рот и тихо пробормотал:

— Умер?.. Он… умер? Чу Ваньнин, ты убил его… Когда-то в Павильоне Алого Лотоса он заслонил тебя своим телом и умолял, чтобы я причинил вред ему, а не тебе… а ты так безжалостно убил его… Ты так жесток…

В конце концов этот страх превратился в дикий, безудержный хохот. Хотя у него не было никаких причин для смеха, но он просто запрокинул голову и захохотал во весь голос. Рядом с ним Му Яньли плакала и продолжала умолять его:

— А-Нань… хватит… перестань…

Ши Мэй все смеялся, смеялся и смеялся, и золотые слезы, стекая по его лицу, капали на землю.

— Он мертв. Тасянь-Цзюнь мертв… отлично, это конец. Чу Ваньнин, ты же можешь позволить себе проиграть. Бессердечный человек, ты ведь мог себе это позволить[6].

[6] От переводчика: возможно, здесь отсылка к выражению «Ты можешь играть, но можешь ли ты позволить себе проиграть?»

Чу Ваньнин так и стоял на прежнем месте, на его лице не было никаких эмоций.

Он был похож на труп. Хотя нет, он и был трупом.

— Учитель, я недооценил тебя, — голос Ши Мэя неудержимо дрожал. — Ты намного безжалостнее, чем я себе представлял.

Словно окончательно утратив последнее тепло жизни, Чу Ваньнин был неподвижнее статуи.

Когда-то он думал, что Мо Жань уже умер, но буквально несколько минут назад узнал, что в этом мире его душа не до конца покинула бренное тело и в распадающемся на части разуме все еще жила часть Мо Вэйюя.

Однако он своими руками размолол в пыль этот осколок.

Да, он и правда бессердечный. Это неопровержимый факт.

Тот подросток, тот юноша, тот мужчина, который мог смеяться и злиться, цельный или сломанный, его любимый человек. Тот единственный в мире возлюбленный, который не боялся, почитал, терпел и прощал его, тот, кто своей плотью и кровью заслонил его от беды.

Тот, кто вместо него принял Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия и вместо него стал не знающим жалости Темным Владыкой.

Ему еще не исполнилось и шестнадцати, когда он отдал все без остатка, защищая такого глупого человека, как Чу Ваньнин.

Этот человек больше никогда не вернется.

«Ой, дождь, нужно успеть спасти как можно больше земляных червей».

«Учитель, это «Белые Цветы Груши». Пожалуйста, попробуйте».

«Мой подарок для наставника такой некрасивый… очень уродливый! Ужасно безобразный!»

«Ваньнин. Я скучал по тебе».

Когда-то с улыбкой он написал, что хотел бы построить огромный дом, где будут миллионы комнат для обиженных судьбой бедняков.

«Платить за добро, не держать зла».

Но на протяжении двух жизней, то всплывая, то погружаясь с головой, он плыл в этом полном трупов кровавом море.

«Не держать зла… не держать зла…»

«У меня нет особых амбиций. Я учусь магии, чтобы в случае чего можно было спасти чуть больше людей…»

Об этом заветном желании Мо Жань рассказал Чу Ваньнину, когда был еще совсем юн и разум его был ясен.

В то время он с ни с чем не сравнимой искренностью надеялся, что как можно больше людей сможет выжить и именно это хорошо.

Перед тем, как пасть до Тасянь-Цзюня, он так горячо и истово любил каждую жизнь, что был готов отдать свою душу, чтобы отплатить за благодеяние и защитить всех, кто относился к нему хорошо.

«Пусть я глуп, я буду упорно учиться. Если я буду стараться изо всех сил, Учитель не сможет винить меня за мою глупость, ха-ха-ха».

В памяти возник тот юноша, который, почесав затылок, улыбнулся ему и своими словно наполненными грушевым вином манящими ямочками на щеках сразил и опьянил его на всю жизнь.

Чу Ваньнин закрыл глаза.

В конце концов его руки начали дрожать.

Голова кружилась, и в этом тумане, казалось, по залу пронесся легкий ветерок и нежно поцеловал его влажные ресницы. Казалось, он услышал голос Тасянь-Цзюня, на редкость низкий, плавный и ласковый. Тихим вздохом у виска он ласково коснулся его уха:

«Слава, желания, кровь, плоть, кости, сердце, душа, тело и в остатке — прах. Прости, у меня было лишь это, и все уже принесено в жертву. Я старался изо всех сил. Ваньнин, ты должен хорошо заботиться о себе…»

Чу Ваньнин резко распахнул глаза и вскинул голову. Его глаза затуманились, и в этот момент как наяву он увидел перед собой ту самую нить души Тасянь-Цзюня, его прекрасное лицо, нежность в его глазах и его улыбку, счастливую и в то же время очень печальную.

— Мо… Жань…

Душа этого человека, что должна была быть чиста, как цветок зимней сливы, ярко сияла. Он наклонился, чтобы обнять и поцеловать его, просочился сквозь протянутую к нему ладонь и наконец рассеялся в его руках, словно недолговечный цветок «царицы ночи».

— Все пропало!

Внезапно в зал вломился ученик Цитадели Тяньинь и в панике с порога закричал:

— Все пропало!!!

Му Яньли была единственной в этом зале, кто еще сохранял хотя бы видимость выдержки и спокойствия. Со слезами на глазах она повернулась и резко сказала:

— Я знаю, что случилось с Тасянь-Цзюнем, не надо…

— Что? — ученик на мгновение растерялся, но потом, все еще ничего не понимая, топнул ногой. — Это не Тасянь-Цзюнь! Это у подножья горы! Все школы Верхнего и Нижнего Царства собрались вместе и теперь идут сюда, чтобы атаковать нас!

Глава 301 - Пик Сышэн. История повторяется вновь

Глава 301. Пик Сышэн. История повторяется вновь

Перед горой под проливным дождем стояло недавно собранное народное ополчение из представителей всех духовных школ.

Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти только что открылись, и пока было непонятно, чье это логово[1] и какие опасности подстерегают их впереди. По этой причине внутри этой наспех созданной армии союзников не было единства, у каждого имелся свой интерес, и никто не желал брать на себя инициативу и сражаться в первых рядах. Все они боялись, что, если потревожить впавших в спячку на Пике Сышэн марионеток Вэйци Чжэньлун, им вновь придется биться с той самой не знающей страха и жалости непобедимой армией[2], с которой они столкнулись когда-то на горе Цзяо.

[1] 龙潭虎穴 lóng tán hǔ xué «пучина дракона и логово тигра» — смертельно опасное место.

[2] 虎狼之师 hǔ láng zhī shī «армия тигров и волков» — метафора храброй и опытной армии.

С затаенным страхом люди смотрели вдаль… Кто знает, может, там, в скрытом за пеленой дождя Дворце Ушань, выпрямив спину и закрыв глаза, сидит тот страшный демон и только и ждет, когда кто-то из них, отбросив осторожность, бросит первый камень[3], чтобы потом схватить и разорвать их всех на куски?

[3] 投鼠忌器 tóu shǔ jì qì «бросил бы [камень] в крысу, да боится перебить посуду» — обр. в знач.: воздержаться от действия из страха перед последствиями; действовать с оглядкой, осторожничать.

Кто-то из толпы, высоко подняв зажженный при помощи магии факел, запрокинул голову, чтобы взглянуть на эту величественную горную вершину, и, тяжело вздохнув, пробормотал:

— Кто мог подумать, что Цитадель Тяньинь способна на такое… Мне до сих пор кажется, что я вижу это во сне…

— Хватит сокрушаться, — Чжэнь Цунмин из Усадьбы Битань похлопал его по плечу. — Вместо того, чтобы болтать без толку, лучше подумал бы, как нам атаковать эту гору и побыстрее покончить с этим кошмаром.

— Боюсь, это не так просто, — с мрачным выражением на лице сказал другой человек из толпы. — В Му Яньли течет кровь богов, Хуа Бинань из школы целителей, а Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь… фактически тот же Мо Жань. Магические силы и навыки этого парня непостижимы, а по натуре он очень жесток и коварен. Нам следует быть очень осторожными и не относиться к этой угрозе излишне легкомысленно.

Слова этого заклинателя получили одобрение большинства.

Если бы Сюэ Мэн из прошлой жизни стоял тут, он наверняка бы почувствовал, что его жизнь ходит по кругу, всегда возвращаясь в исходную точку.

Все происходящее сейчас было слишком похоже на то, что случилось той ночью, когда великие школы этого мира атаковали Пик Сышэн, а император Тасянь-Цзюнь покончил с собой.

К сожалению, сейчас в толпе был не тот Сюэ Мэн из прошлой жизни, а совсем недавно потерявший родителей юноша.

Хотя он был, как и прежде, хорош собой, но лицо его выглядело слишком изможденным. В знак траура по родителям он не надел серебристо-синие доспехи Пика Сышэн. Сейчас на нем были лишь простые голубые одежды, а собранные в хвост волосы были перевязаны белой траурной лентой.

— К чему вся эта пустая болтовня, — сказал Сюэ Мэн. — Пока мы тут впустую тратим время, ситуация может повернуться, и все станет совсем необратимым. С чего вдруг коварство и осторожность ценятся превыше всего… Если так сильно всего боишься, так оставайся здесь. Ни к чему тебе подниматься.

Вся ситуация шла по той же колее, что и в прошлой жизни. Как только Сюэ Мэн произнес эти слова, толпа вокруг него взорвалась возмущенными возгласами. Он снова стал мишенью для всеобщего осуждения и порицания…

— Молодой господин Сюэ, твои слова излишне резки. На что ты намекаешь, когда говоришь, что кто-то здесь боится? — высоко подняв свои похожие на листья ивы красивые брови, возмутилась заклинательница из Палаты Цзяндун. — Ты вот у нас ничего не боишься и, помнится, несколько дней назад, не подумав даже о своей заднице, сломя голову помчался во Дворец Ушань, намереваясь убить Тасянь-Цзюня. Ну и каков результат?

— …

— В результате ты не только потерпел поражение, но еще и втянул в это брата-наставника Мэя, которому пришлось спасать положение и убирать весь устроенный тобой беспорядок!

— Ты…

Путь Сюэ Мэну преградила белая рука, на запястье звякнул серебряный колокольчик.

— Не лезь не в свое дело! — сердито рявкнул Сюэ Мэн.

Как обычно, доброжелательно и мягко Мэй Ханьсюэ возразил ему:

— Если это дело сына моих благодетелей, как можно называть его не моим?

Сказав это, он повернул голову и улыбнулся той заклинательнице, после чего та вдруг ни с того ни с сего густо покраснела.

— К тому же, когда такая красивая девушка ведет такие неблагозвучные речи, конечно, нужно разъяснить ей, в чем она неправа, чтобы девушка могла осознать ошибку и сразу исправить ее, — каждое его слово звучало предельно вежливо и учтиво. — Помощь Сюэ Мэну — это помощь другу, а не необходимость убирать за ним беспорядок. Небо и земля свидетели, сердце мое чисто, поэтому, барышня, прошу, не будьте несправедливы к вашему покорному слуге.

Кто в этом мире не был наслышан о непобедимой силе обаяния очаровательного брата-наставника Мэя. Эта женщина вмиг потеряла дар речи, а лицо ее стало таким же красным, как свиная печень.

Заметив состояние девицы, ее партнер на пути совершенствования неожиданно почувствовал, что у него пробиваются рога[4], поэтому выступил вперед и с язвительной усмешкой сказал:

[4] 头顶有些发绿 tóudǐng yǒuxiē fālǜ «макушка немного позеленела».

От переводчика: история возникновения этого фразеологизма уходит корнями в Древний Китай (эпоху Юань), когда закон предписывал проституткам, их мужьям и мужчинам их семей (отцам, сыновьям и братьям) носить зеленые головные уборы. Отсюда и пошло значение выражения 戴綠頭巾 dài lǜ tóu jīn (впоследствии - 戴綠帽子 dài lǜmàozi) «носить зеленый головной убор», что значит «быть мужем проститутки, быть рогоносцем».

— А мне вот интересно, если молодой господин Сюэ — такой не имеющий себе равных отважный герой, а мы все тут только и можем, что всего бояться, так почему бы этому уважаемому господину первому не подняться на гору, проложив нам дорогу? Так или иначе, кто лучше знаком с Пиком Сышэн? Кроме того, я слышал, что этот засевший наверху Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь — это все-таки предыдущее перерождение вашего двоюродного брата Мо Вэйюя. Жизнь вашу он вряд ли заберет, так что для вас это совершенно безопасно.

Одного упоминания Тасянь-Цзюня было достаточно, чтобы на лицах многих людей отразилось смущение.

Когда-то образцовый наставник Мо сказал им правду, но тогда те, кто стоял во главе их школ, приняли ее за коварный план и до абсурдности лживые речи. Однако с фактами не поспоришь: теперь, когда один за другим они выплыли наружу, все оказалось именно так, как говорил Мо Жань, и многие из присутствующих здесь чувствовали угрызения совести.

К сожалению, не все придерживались этой позиции. Один из престарелых заклиталей, покручивая ус, слегка откашлялся и вступил в разговор:

— На самом деле я полагаю, что личность этого императора Тасянь-Цзюня нужно еще подтвердить.

Сюэ Мэн бросил на него холодный взгляд:

— Что подтвердить?

— Мое мнение таково, — ответил старик, — хотя этот Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь выглядит как Мо Жань, это не означает, что утверждение Мо Жаня, что якобы это он в прошлой жизни, является правдой. В конце концов, с марионетками Вэйци Чжэньлун возможно все.

— Именно! И я по-прежнему считаю, что резню в Гуюэе устроил сам Мо Жань. А все эти байки про прошлую жизнь — просто отговорки!

Даже сейчас в этой толпе были люди, которые продолжали верить в то, что образцовый наставник Мо лгал, а значит, они не обошлись с ним несправедливо.

В конце концов, тогда, в Цитадели Тяньинь, многие из них произносили пылкие речи, оскорбляя и позоря его. Кто-то из них все три дня публичного суда насмехался над Мо Жанем и швырял в него камни и объедки. Сейчас признать, что образцовый наставник Мо тогда говорил правду, было равносильно признанию того, что, будучи обманутыми, они опозорили хорошего человека. Для некоторых людей это было действительно слишком унизительно.

Признание ошибок порой требует большего мужества, чем их совершение, а трусам этого мужества всегда так явно не хватает. Чтобы настоять на том, что они не совершили никакой ошибки, эти люди были полны решимости до последнего отрицать, что Мо Жань пострадал несправедливо. И пусть теперь он перенесет еще больше обид и оскорблений, снова и снова будет унижен, опозорен и несправедливо обвинен, на протяжении двух жизней не зная ни сна ни покоя. Они хотели, чтобы он нес на себе груз этого преступления до самого конца.

Для этих «благородных господ» по сравнению с их репутацией чужая честь не стоила и медяка.

Услышав это, Мэй Ханьсюэ с насмешливой улыбкой и елейным восхищением в голосе заявил:

— Даос Сюнь действительно тверд и несгибаем, вас просто невозможно поколебать.

Этот старик вначале опешил от похвалы, но, хорошенько поразмыслив, понял, что Мэй Ханьсюэ просто смеется над ним. Он тут же пришел в ярость и бросился вперед, собираясь дать волю рукам, однако почтенный старый монах преградил ему путь.

— Полноте, — принялся увещевать его наставник Сюаньцзин, — благодетели, перестаньте спорить, сначала послушайте, что скажет этот старый монах. Не так уж и важно, кто такой Тасянь-Цзюнь, важно то, как противостоять ему, когда мы поднимемся в гору. Сейчас надо решить, как нам распределить наши войска.

Повернувшись, он доброжелательно спросил Сюэ Мэна:

— Молодой господин Сюэ, вы ведь уже сражались с этим Тасянь-Цзюнем. По вашему мнению, насколько он силен?

Сюэ Мэн какое-то время, стиснув зубы, молчал, но затем, сжав руку в кулак, ответил:

— Даже объединив силы всех присутствующих здесь глав, вряд ли удастся его победить.

— Ого! — даос Сюнь приподнял свои седые брови. — Неужели гордый Любимец Небес действительно может так преувеличить силу другого, поступившись собственным величием!

В свою очередь наставник Сюаньцзин был даже немного поражен откровенностью Сюэ Мэна:

— Другими словами, этот человек даже сильнее образцового наставника Чу. Тогда неудивительно, что образцовый наставник Чу был захвачен им…

— Захвачен? Кому сейчас неизвестно о грязных делишках Чу Ваньнина и Мо Жаня. По-моему, с самого начала никто его не захватывал и Тасянь-Цзюнь этот вовсе не из прошлой жизни. Все это время всем из-за кулис управлял Мо Жань, а Чу Ваньнин с ним заодно! Если не верите мне, давайте просто поднимемся на гору и посмотрим!

Лицо Сюэ Мэна моментально побелело. Если бы это случилось раньше, он бы уже давно с яростной бранью разбил нос этому старому дураку. Однако совсем недавно он узнал правду об отношениях между Учителем и Мо Жанем, от которой ему самому было тошно от омерзения. Поэтому он с убитым видом застыл на месте, не в силах произнести ни слова.

В этот неловкий момент его заслонила высокая фигура в сине-зеленых одеждах.

— Даос Сюнь очень смел, раз так торопится с выводами, — холодно сказал Цзян Си. — Если после подъема на гору выяснится, что все обстоит не так, как вы тут утверждали, думается мне, не стоит сохранять ваш вводящий людей в заблуждение язык.

Лицо даоса напряглось, губы зашевелились. Похоже, он хотел что-то сказать, но ограничился тихим бормотанием себе под нос. Перед лицом такого влиятельного человека, как Цзян Си, у этого слабака не хватило мужества плеваться ядом, поэтому в итоге он предпочел закрыть свой рот.

Цзян Си искоса взглянул на Сюэ Мэна и больше ничего не сказал. Вместо этого он опустил голову и, немного подумав, обратился к остальным:

— Дело не терпит отлагательств. Давайте определим, какие у нас ключевые боевые цели после подъема на гору, и начнем действовать, — он скользнул взглядом по главам и старейшинам, что можно было считать своего рода подтверждением его решимости. — За исключением марионеток Вэйци Чжэньлун, что нам известно о людях, которые находятся сейчас на Пике Сышэн?

Толпа оживилась, кто-то даже ответил ему:

— Несомненно мы встретимся с Му Яньли.

— Есть здесь кто-нибудь, кто уже успел помериться с ней силами? — спросил Цзян Си.

Одна заклинательница подняла руку:

— Во время бунта я блокировала несколько ее ударов.

— Насколько хороша ее техника?

Чуть подумав, женщина ответила:

— Думаю, трех старейшин будет достаточно, чтобы остановить ее.

— Хорошо, кто готов войти в тройку старейшин, которые будут блокировать Му Яньли, когда начнется решающая битва?

Для людей с Пика Сышэн Му Яньли уже давно была как гвоздь в глазу, так что тут же вперед вышли трое старейшин: Сюаньцзи, Таньлан и Луцунь. Врачеватель, атакующий и поддерживающий боец — все трое были из одной школы, обладали превосходными знаниями и умениями в своей сфере, так что Цзян Си согласился не раздумывая.

— Кто еще? — снова спросил он.

— Еще группа личной стражи главы Цитадели Тяньинь. Опасные бойцы, точная численность неизвестна, реальную мощь тоже трудно оценить, но их по меньшей мере шесть-семь сотен.

Цзян Си глубоко задумался:

— По боевому стилю Храм Убэй наиболее близок к Цитадели Тяньинь… — он поднял взгляд на наставника Сюаньцзина. — Настоятель, готовы ли вы отдать приказ ученикам вашего храма взять на себя личную стражу главы Цитадели Тяньинь?

— Это…. — Наставник Сюаньцзин постарался мысленно взвесить все плюсы и минусы этого решения. Минусы были очевидны: количество и мощь личной стражи главы Цитадели Тяньинь неизвестны. Хорошо, если они слабы, но если слишком сильны, то это, вероятно, может серьезно подорвать жизнеспособность Храма Убэй. Однако был и весьма соблазнительный плюс: по крайней мере, им не придется столкнуться с таким внушающим ужас противником, как Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь.

Так что в итоге он едва заметно кивнул:

— Этот старый монах должен разделить тяготы мира.

— Остался только Хуа Бинань…. — Цзян Си со вздохом закрыл глаза. — Тут все понятно. Хотя нельзя сказать, что Гуюэе контролировала каждый его шаг, но знания наши почерпнуты из одного источника. Во время сражения прошу наших старейшин забыть о милосердии и присмотреть за этим человеком.

После того, как эти позиции были распределены, оставались только марионетки Вэйци Чжэньлун и Тасянь-Цзюнь.

Взгляд Цзян Си скользнул по толпе людей, и, судя по тому, что видели его глаза, за исключением нескольких активно участвующих в обсуждении заклинателей, большинство, казалось, внезапно почувствовали боль в шее[5] и поспешно опустили головы. Ощутив на себе его взгляд, некоторые даже потянулись, чтобы дотронуться до своей шеи, словно их действительно мучила сильная боль.

[5] 颈椎病 jǐngzhuībìng — шейный спондилез: это дегенеративное заболевание шейного отдела, сопровождающееся сильными болями.

— Глава Дворца Тасюэ?

Минъюэ Лоу кивнула:

— Дворец Тасюэ должен внести свой вклад.

Цзян Си обратился с тем же вопросом к настоятелю Храма Шанцин, и тот тоже кивнул:

— Это наш священный долг.

Но помимо них другие духовные школы либо боялись неприятностей, либо действительно были неспособны сражаться. Те, кто стоял во главе этих школ, колебались в нерешительности, а кто-то даже тихо проворчал:

— Раз уж Тасянь-Цзюнь смог прорваться сквозь Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, одной лишь силы глав школ будет недостаточно.

— Верно, разве выступить в первых рядах — это не все равно, что вслепую идти на верную смерть?

Кто-то тяжело вздохнул:

— Как хорошо было бы, если бы сохранилась Духовная школа Жуфэн. В семидесяти двух городах было так много выдающихся градоначальников... Увы, какая жалость.

— Хм… — внезапно подал голос заклинатель из Палаты Цзяндун. — А что насчет Е Ванси? Разве она не хороша в бою? По силе эта женщина, вероятно, сравнится с десятком Наньгун Лю. Безусловно, ее боевая мощь находится на уровне главы школы. Так где она?

Лучше бы было не заговаривать об этом, так как при одном упоминании Е Ванси взгляд Цзян Си потемнел, а в голосе, казалось, сгустились свинцовые тучи:

— Перед тем, как отправиться в путь, мы предоставили в Гуюэе убежище выжившим простолюдинам. В то время было принято решение оставить кого-то для охраны, чтобы воспрепятствовать проникновению марионеток Вэйци Чжэньлун на территорию школы... Никто не вызвался, и в итоге ей пришлось остаться.

Смущенный заклинатель неловко охнул, Цзян Си же мрачно заметил:

— Здесь хватает героев. Зачем всегда и везде нужно использовать эту девушку?

— ...

После длительного ожидания среди толпы почти не нашлось желающих взять инициативу и выступить в первых рядах. Юная красавица, что теперь стояла во главе Палаты Цзяндун, запинаясь, промямлила:

— По-моему, мы должны еще раз все тщательно обдумать. В конце концов, это ведь не шутки. Давайте не будем торопиться?

Услышав это «не будем торопиться», Сюэ Мэн тут же разозлился, да так сильно, что у него побелели губы. Изо всех сил сдерживая свой гнев, он спросил:

— И сколько еще предлагаете ждать? Сколько еще нам «не торопиться», чтобы это стало безопасно?

— Но нельзя же сломя голову взобраться на гору, только чтобы умереть.

— Осторожнее, молодой господин Сюэ, успех или провал зависят от одного шага.

Настоятель Сюаньцзин также поспешил вмешаться:

— Молодой мастер Сюэ, в больших делах осторожность лишней не бывает. Теперь, когда мир перевернулся с ног на голову и появились Пространственно-временные врата Жизни и Смерти, никто не знает, что нас ждет впереди. Здесь и сейчас собрались все выдающиеся таланты мира совершенствования. Если по неосмотрительности все рухнет, кто будет нести за это ответственность?

— Да! И что нам делать, если все главы школ погибнут…

Все это время Сюэ Мэн сдерживался из последних сил, но теперь его терпение лопнуло. Он вдруг вскинул голову, глаза его налились кровью:

— Ваши главы еще не умерли, а вы уже заранее думаете, что делать. Тогда что насчет Пика Сышэн?!

— …

При упоминании Пика Сышэн почти каждый из присутствующих вспомнил о главе этой школы и его жене, которые были несправедливо обвинены и в итоге погибли. Многие поспешили отвести взгляд, а некоторые даже, чувствуя вину, молча склонили головы.

— Пик Сышэн давно уже не знает, что делать, — в голосе Сюэ Мэна появилась легкая хрипотца. — У меня больше нет ни двоюродного брата, ни старшего собрата, ни матери, ни отца, а теперь даже мой учитель…

Ресницы Сюэ Мэна едва заметно задрожали, кадык судорожно дернулся, словно он из последних сил пытался проглотить свою боль. Но эта боль была слишком сильна и глубока, так что в конце концов он не выдержал и на миг закрыл глаза, а затем, открыв их, сказал:

— Вы все боитесь смерти, потому что у вас все еще есть надежда и опора[6]. У меня ничего этого нет, поэтому я не боюсь умереть.

[6] 寄托 jìtuō — опора, надежда; возлагать (идеалы, надежды, чувства на кого-то или что-то).

Мэй Ханьсюэ нахмурился и, пытаясь остановить его, тихо сказал:

— Сюэ Мэн!

Но мог ли он сейчас его услышать?

Больше никто в этом мире не мог остановить его.

— Если вы не пойдете, я пойду один, — сказал Сюэ Мэн.

— Молодой хозяин! — ученики Пика Сышэн выступили вперед в надежде убедить его остановиться, но Сюэ Мэн уже принял решение, и решимость его было ничем не поколебать. Он отвернулся и пошел вперед, оставив всех позади. Гнев и обида, которые он так долго сдерживал, превратились в слезы, которые теперь, когда никто не мог его видеть, свободно текли по его щекам.

Стоя под проливным дождем, Цзян Си смотрел ему в спину:

— Ты…

Услышав его голос, Сюэ Мэн пошел еще быстрее. Его Лунчэн был разбит вдребезги, у него даже не было приличного меча, но, не оглядываясь назад, он все равно направился к потерявшему былое величие Пику Сышэн.

— Сюэ Мэн! — после нескольких мгновений сомнений с большим трудом из горла Цзян Си все же вырвался этот хриплый крик.

Цзян Си нагнал его, но прежде, чем его рука коснулась плеча Сюэ Мэна, он увидел, как молодой человек внезапно обернулся. Огонь и молнии полыхали в его по-птичьи круглых глазах, когда он сердито крикнул ему:

— Проваливай! Не трогай меня! — с этими словами он стряхнул руку Цзян Си и, развернувшись, ушел, так и не дав ему возможности сказать хоть слово.

На ступеньках лестницы рос мох, скалы вокруг поросли бамбуком.

Пока Сюэ Мэн, тяжело дыша, бежал под дождем, перед его глазами был размытый влагой мир, похожий на сон.

Вот здесь когда-то госпожа Ван с мотыгой на плече смотрела, как под луной распускаются пионы. А вот здесь вернувшийся с поля боя Сюэ Чжэнъюн бросил свою пику. Проходя через врата из белого камня, Сюэ Мэн увидел Ши Мэя, который, склонив голову, о чем-то задумался. Пробегая мимо Колонн Героев, он увидел, как Мо Жань смотрит на луну. Казалось, что все это было только вчера. Среди ветра и дождя он видел, как возвращавшиеся с занятий ученики прогуливаются по крытым галереям и мостам, весело болтают и смеются.

Словно раненый тигр, что пытается скрыться в лесу, он ускорил бег и помчался вперед. В какой-то момент краем глаза он заметил старое персиковое дерево, и перед его глазами тут же возник образ его совсем еще юного «я», который под этим деревом преклонил колени и, поклонившись девять раз, поднял голову, чтобы с улыбкой сказать Чу Ваньнину, стоявшему перед ним в развевающихся на ветру белых одеждах: «Ученик Сюэ Мэн кланяется учителю».

Он резко закрыл глаза.

Пик Сышэн навевал слишком много воспоминаний, каждое из которых сжигало сердце и нутро дотла. Раньше в этом месте полыхал такой ослепительный костер, а теперь остался лишь печальный пепел.

Но Сюэ Мэн решил пройти этот скорбный путь до конца. Шквальный ветер с дождем кружились в дикой пляске. Люди из прошлого проходили мимо и исчезали.

— Не следуйте за мной... Не дайте мне увидеть это снова… — бормотал он, скользя среди призрачных[7] теней в тщетной попытке сбежать от своего бесшабашного отрочества. Когда, насквозь промокнув под дождем, он добрался до вершины, то напоминал трепетавшего на холодном ветру птенца феникса с обгоревшими крыльями.

[7] 阴魂不散 yīn hún bù sàn — букв. не рассеявшийся дух умершего; обр. в знач.: дурное хоть и исчезло, но все еще продолжает влиять.

Одинокого и замерзшего.

Его кости превратились в лед.

Прищурившись, он посмотрел на возвышающееся вдалеке главное здание, освещенное сейчас лишь тусклым светом свечей. Это был Пик Сышэн из его прошлой жизни. Когда он тайно проник сюда в прошлый раз, намереваясь убить императора, то не обратил на это особого внимания.

Вдруг его глаз зацепился за три могилы в тени Пагоды Тунтянь.

В своей школе он никогда не видел ничего подобного и, не удержавшись, подошел к ним, чтобы изучить повнимательнее. На одной из трех могил было надгробие с высеченной на нем надписью: «Зажаренная в масле императрица». Надгробие на другой могиле было разбито, рухнувшая погребальная стела лежала рядом.

Последнее надгробие выглядело очень старым.

Перед ним стояла одинокая призрачная тень.

Стоящий перед могилой мужчина в окровавленной одежде с широкими рукавами поднял руку, чтобы погладить надпись на надгробной плите.

Сюэ Мэн содрогнулся. Казалось, в этот момент его череп пронзила стрела и вся кровь из тела прилила к голове.

— Мо Жань! — закричал он и, стремясь разрубить его на куски, потянулся к Лунчэну, но на его поясе больше не было ножен.

Только тогда он вспомнил, что Лунчэн разбит вдребезги в последней схватке с Тасянь-Цзюнем.

Стоявший к нему спиной человек, казалось, ничего не слышал. Словно завершив слишком длинное и утомительное путешествие, он медленно склонился над надгробием, прижался головой к холодному камню и слегка потерся об него лбом.

Сюэ Мэн зажег огонь в своей ладони. Оранжевые искры брызнули во все стороны.

Не задумываясь о последствиях, он атаковал, пытаясь нанести удар в спину Тасянь-Цзюня.

Бах!

Духовный огонь никому не причинил вреда, только замшелая каменная стела с громким хлопком разбилась вдребезги.

Сюэ Мэн испуганно огляделся вокруг, но никого не увидел. Ни Наступающего на бессмертных Императора, ни даже его тени… никого не было.

Дождь лил как из ведра, мрачно шумели горные деревья. Казалось, что в этом мире, кроме него, не осталось ни одной живой души. И в то же время в вое ветра и колышущихся тенях деревьев чувствовалась неясная угроза и казалось, что в темном лесу и среди высокой травы скрывается несметное воинство, ожидая сигнала к началу атаки.

— Тасянь-Цзюнь! Тасянь-Цзюнь! — закричал он, но его голос тут же был разбит в мелкую пыль оглушительным раскатом грома.

Он обознался?

Как это возможно? Он ясно видел спину мужчины, который стоял прямо вот здесь, на этом самом месте. Совершенно точно этот человек протянул руку, чтобы дотронуться до надписи на надгробной плите… на надгробной плите…

Сюэ Мэн на миг замер.

Затем он наклонился и медленно поднял каменную стелу, которую сам же и разбил. Ему удалось увидеть лишь половину, но и этого хватило, чтобы он в один миг словно провалился в ледяную полынью.

На разбитой стеле было написано:

«Могила почитаемого наставника[8] Чу Ваньнина»

[8] 先师 xiānshī — древний/первый учитель, обычно в знач.: ближайший соратник основоположника доктрины; тот, кто может помочь предкам и стать добродетельным; учитель старшего поколения; мой покойный учитель (наставник в учении).

Чья могила? Чья это могила?!

Сюэ Мэн отшатнулся. Белый свет от молнии выхватил из тьмы его искаженное душевной болью лицо. Качая головой, Сюэ Мэн пробормотал:

— Нет... нет... Что происходит? Как такое возможно?

Он тяжело сглотнул, пытаясь успокоиться. Некоторое время, тяжело дыша, Сюэ Мэн сидел на корточках. В конце концов ему все-таки удалось восстановить самообладание. Прищурившись, он снова взглянул на надгробную плиту.

Судя по пятнам, что неумолимое время оставило на потертом камне, с момента захоронения прошло по меньшей мере десять лет. Кроме того, выгравированная надпись отличалась по цвету и глубине, словно раньше на стеле была другая надпись, которую позднее отшлифовали, а потом нанесли новую.

Почитаемый наставник.

Могила Чу Ваньнина.

Это могила его учителя из прошлой жизни?

Губы Сюэ Мэна посинели, все его тело дрожало, грудь тяжело вздымалась, а сердце разрывалось то ли от горя, то ли от гнева и страха, а может, это было еще что-то... Когда он закрыл лицо ладонями и стер с него капли дождя, в голове его царил полный хаос.

Так какую любовь и ненависть, какие чувства и привязанности он испытал в той жизни, о которой ему было ничего не известно?

Он этого не знал, как не знал и того, что когда-то было выгравировано на этой каменной стеле и по какой причине позднее надпись была изменена.

Он ничего из этого не знал.

Сюэ Мэн на какое-то время словно окаменел, но стоило ему вновь открыть глаза, и он снова увидел знакомый призрак неподалеку. На этот раз он был гораздо ближе, так что можно было разглядеть горы, реки, драконов и тигров, вышитых золотой нитью на его черных одеждах.

Этот фантом, казалось, был чем-то средним между душой и человеком, не совсем живой и не совсем мертвый. Когда он посмотрел на Пагоду Туньтянь, до Сюэ Мэна долетел его еле слышный шепот:

— Учитель, ты... позаботься обо мне, — эфемерный голос звучал словно во сне. — Я хочу вернуться домой, — в его тоне были слышны растерянность и нерешительность. — Я возвращаюсь домой. Учитель…

Удар грома был таким сильным, что казалось, он сокрушил землю и заставил содрогнуться горы и реки. Все нутро словно онемело.

— Но у меня нет дома…

Фигура в черно-золотом одеянии вдруг обернулась, и сквозь стену проливного дождя Сюэ Мэн ясно увидел его лицо… лицо Мо Жаня.

Как будто не замечая его, Мо Жань продолжал бормотать себе под нос:

— У меня нет дома... Я хочу вернуться. Я хочу вернуться домой!

Охваченный тревогой и страхом, этот Мо Жань отчаянно твердил:

— Позвольте мне вернуться! Позвольте мне вернуться! Я хочу его увидеть!.. Я хочу увидеть его!

Среди раскатов грома и вспышек молний черная призрачная тень поднялась в небо. Тень прошла сквозь Сюэ Мэна, пробрав его до самых костей холодом, который был намного прохладнее, чем ледяные капли дождя. Сюэ Мэн оказался застигнут врасплох этим холодным и яростным черным ветром. На мгновение он ослеп и, не в силах открыть глаза, упал на землю.

— Я не могу умереть... Я хочу его видеть! — Сюэ Мэн отчетливо слышал хриплый крик Мо Жаня, прежде чем похожая на вихрь черная тень полетела к горе Хоу.

Когда он пришел в себя, призрак уже исчез из вида, а над горой Хоу взвился ввысь расколовший небеса столп ослепительного красного света!

Что происходит? Что за тень была здесь только что?

Призрак?

Бледный как смерть, он сидел неподвижно… пока кто-то не хлопнул его по спине.

В этот момент все тело Сюэ Мэна было напряжено до предела, так что хватило одного прикосновения, чтобы он, словно безумный, резко вскочил на ноги и испуганно вскрикнул:

— Кто?! Кто здесь?!

Крепко ухватив его за плечо, Мэй Ханьсюэ поспешил успокоить Сюэ Мэна:

— Не бойся. Это я…

Из леса позади него вышел чрезвычайно уродливый ученик из Дворца Тасюэ, которого Сюэ Мэн вряд ли узнал бы, если бы не знакомые сине-зеленые глаза. Это был старший из братьев Мэй Ханьсюэ, на лице которого сейчас была маска из человеческой кожи.

Старший Мэй Ханьсюэ вышел из леса, держа в руках два меча, один из которых был его собственным божественным оружием, носившим имя Шофэн, а другой…

— Сюэхуан.

Мэй Ханьсюэ подошел к потрясенному Сюэ Мэну и вручил ему меч Цзян Си.

— Глава Цзян попросил меня от его имени передать этот меч тебе. Он сказал, что ты сможешь использовать его и тебе не стоит отказываться от него по какой бы то ни было причине.

Снедаемый любопытством младший брат не удержался от вопроса:

— Могу я спросить, какая связь между тобой и Цзян Си?

— Идем! — безжалостно прервал его старший брат. — Давайте для начала войдем во Дворец Ушань, чтобы посмотреть, как там дела у образцового наставника Чу. — После этих слов старший Мэй Ханьсюэ взглянул на Сюэ Мэна и, постучав его Шофэном по плечу, молча нырнул в пучину проливного дождя.

Его брат-близнец со вздохом погладил Сюэ Мэна по голове и последовал за братом навстречу буре и смертельной опасности, что таил в себе Дворец Ушань.

Глава 302 - Пик Сышэн. Разбитая душа Дворца Ушань

Глава 302. Пик Сышэн. Разбитая душа Дворца Ушань

Хотя Дворец Ушань по сути являлся бывшим Залом Даньсинь, после того, как Тасянь-Цзюнь провозгласил себя императором, он изменил планировку, разделив общий зал на три части: передний зал, средний и задний двор.

Братья Мэй не стали врываться, а остановились у ворот дворца. Когда к ним присоединился Сюэ Мэн, старший из братьев сказал:

— С этим зданием что-то не так: внутри чувствуются одурманивающие миазмы[1].

[1] 迷魂瘴 míhún zhàng «вводящие в заблуждение сердце ядовитые испарения».

— Что еще за одурманивающие миазмы?

Мэй Ханьсюэ пояснил:

— Эти ядовитые миазмы похожи на Ароматный Туман Сокровенного Знания[2], что не рассеивается круглый год в сливовой роще Дворца Тасюэ.

[2] 奇门遁甲的香雾 Qí mén dùnjiǎ de xiāng wù 奇门遁甲 «благоухающий туман сокровенного знания». 奇门遁甲 qí mén dùn jiǎ — сокровенное знание, исчисление судьбы: древняя техника предсказания; магическое умение быть невидимым и избегать зла.

— Для чего они могут использоваться? — побледнев, спросил Сюэ Мэн.

— Они не дают тем, кто вторгся на территорию, найти дорогу, — сказал Мэй Ханьсюэ. — Эта разновидность чар не действует на своих, но искажает видение злоумышленников, сбивая их с пути и мешая обнаружить настоящий выход или вход. Вероятно, ты слышал присказку простого люда: «Призраки водят кругами и бьют о стену»[3], — так вот, общий принцип именно такой.

[3] 鬼打墙 guǐ dǎqiáng «призрак бьет о стену» — аналог: черт водит кругами.

Сюэ Мэн: — ...

— Вероятно, кто-то пытается тянуть время. Похоже, на заднем дворе сражаются, — холодно заметил старший Мэй Ханьсюэ.

— И что нам делать? Можно ли обойти? — спросил младший брат.

Старший Мэй Ханьсюэ бросил на него один короткий взгляд и ответил:

— Прожив во Дворце Тасюэ больше двадцати лет, ты спрашиваешь об этом меня?

Смущенно кашлянув, младший брат повернулся к Сюэ Мэну и сказал:

— Выбора нет, нужно войти, найти источник миазмов и развеять, — увидев выражение лица Сюэ Мэна, он поспешил его успокоить, — но ты не волнуйся, в этом деле я лучший. Мне часто приходилось прятаться на заднем склоне горы за барьером сливовой рощи Дворца Тасюэ, чтобы скрыться от преследующих меня заклинательниц. Дай мне пять-десять минут, и я найду способ развеять эти чары.

Стоило ему об этом упомянуть, как лицо его старшего брата стало мрачнее тучи, а голос подобен льду:

— И у тебя еще хватает наглости говорить об этом?

В этот момент Сюэ Мэн был не настроен слушать их пустые препирательства. Сделав два шага вперед, он толкнул дверь приемного зала Дворца Ушань.

Словно призрак, разверзший свою вонючую пасть, резная лакированная дверь со скрипом медленно отворилась. Внутри мерцали свечи и царила мертвая тишина. Когда Сюэ Мэн вошел, то в самом деле почувствовал витавший в воздухе легкий аромат цветов.

Когда он обернулся, то братья Мэй уже исчезли. Можно предположить, что прежде, чем миазмы рассеются, они друг друга не увидят, при этом каждый из них будет видеть собственную иллюзию.

В этот момент с высоты возвышающегося над главным залом внушительного трона раздался знакомый голос:

— Сюэ Мэн…

Порыв холодного, пронизывающего ветра приподнял черный полупрозрачный занавес. Пораженный увиденным, Сюэ Мэн закричал:

— Мо Жань?!

Послышался вздох, и тот же хриплый голос сказал:

— Сюэ Мэн, ты все-таки пришел?

Горло Сюэ Мэна сдавило, спина напряглась до предела. С мечом наперевес он направился вглубь тускло освещенного зала.

Раздвинув занавес острием меча, он увидел его.

Высоко наверху, на троне из расплавленного золота, закрыв глаза, полусидел-полулежал красивый, но очень бледный мужчина в императорском одеянии и венце из девяти бусин. У него были черные как смоль брови, высокая переносица с мягким изгибом, заостренные, но мужественные черты, слегка поджатые бледные губы и практически нечитаемое выражение лица.

Это был Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь.

Цвет лица Тасянь-Цзюня был очень плохим, кожа имела легкий синюшный оттенок, который бывает после приема яда. Перед ним стояли украшенные изображениями гор и рек серебряные блюда с фруктами, фиолетовым виноградом и наливными красными яблоками, но человек на троне не смотрел на них. Его глаза были закрыты, и в какой-то момент даже показалось, что этот человек полностью отрешился от мира.

Иллюзия? Реальность?

То, что видел Сюэ Мэн, не слишком походило на правду. От прилива крови к голове в ушах загудело. Когда он пришел в себя, то словно издалека услышал свой собственный голос:

— Мо Жань, ты…

Казалось, что Тасянь-Цзюнь все еще не совсем очнулся от своей дремы. Хотя он так и не открыл глаза, но все же ответил:

— Что?

Возможно, человек перед ним был слишком слаб, а может, под ливнем снаружи Сюэ Мэн уже выплеснул весь свой гнев. Как бы там ни было, но, столкнувшись с призраком на троне, он чувствовал скорее сильнейшую усталость, чем злость.

Он не знал, ответит ли ему Мо Жань, так же как и не знал, есть ли в этом хоть какой-то смысл. Он только упрямо бормотал себе под нос, задавая вопросы, которые тяжким грузом лежали на его сердце, грозясь раздавить его:

— Зачем ты все это делаешь? Ты правда переродился? Ты... ты и Учитель... Вы с ним правда…

Конечно же, Тасянь-Цзюнь не ответил, а лишь только тихонько фыркнул, а затем медленно приоткрыл глаза.

В тусклом свете свечей он наконец взглянул на Сюэ Мэна:

— Если подумать, ведь с той твоей короткой встречи с Учителем у Дворца Тасюэ в горах Куньлунь прошло уже два года.

Сюэ Мэн на мгновение опешил:

— Что?

Тасянь-Цзюнь улыбнулся и, не обращая на него никакого внимания, продолжил:

— Сюэ Мэн, ты скучал по нему?

Ошеломленный Сюэ Мэн переспросил:

— При чем здесь Дворец Тасюэ? Какие еще два года? Что за чушь?!

На самом деле иллюзия, что предстала перед его глазами, была отражением того последнего разговора Сюэ Мэна и Мо Жаня из прошлой жизни, который состоялся после того, как Тасянь-Цзюнь принял яд, чтобы покончить со своим бренным существованием. Фактически сейчас он слышал последние слова, оставленные живым Тасянь-Цзюнем в этом смертном мире.

По случайному стечению обстоятельств сейчас повторялась сцена из прошлой жизни, после которой пути этих людей разошлись навеки.

Но Сюэ Мэн не знал этого. Смущенный, подавленный, встревоженный и испуганный, он в шоке уставился на человека на троне:

— Что за чушь ты несешь?!

Глаза Тасянь-Цзюня смотрели на него, но казалось, что он его не видит и сквозь Сюэ Мэна из плоти и крови смотрит на призрачную тень совсем другого человека. Именно с этой тенью он и вел разговор:

— Вернуть тебе? Что за бред! Пораскинь мозгами! Если я так сильно ненавидел Учителя, то разве мог позволить ему жить в этом мире?

Сюэ Мэн просто дар речи потерял.

Все верно... это иллюзия. Даже если он ничего не скажет, Тасянь-Цзюнь все равно будет продолжать говорить. Сейчас он разговаривал с кем-то, кого Сюэ Мэн не мог видеть.

Но о чем он говорит?

В ушах Сюэ Мэна все еще гудело, поэтому он не мог расслышать все слова, которые произносил Тасянь-Цзюнь. Но из-за того, что глаза восседающего на троне человека были слишком безумными и холодными, в них было слишком много противоречий и одержимости, от его взгляда Сюэ Мэн почувствовал ледяной холод во всем теле... Это не его брат. Он не узнавал его.

Все так же мрачно и яростно император продолжил:

— Должно быть, ты хочешь напомнить мне, как он не раз спускал с меня шкуру, прилюдно заставлял вставать на колени и признавать вину. А может, ты говоришь о том времени, когда ради тебя и горстки чужих людей он сражался со мной, снова и снова вставая на моем пути и вмешиваясь в мои великие замыслы?

Этот тиран походил на ослепшего дракона с острыми когтями, который, даже на последнем издыхании лежа в грязи, до конца сохранял свою свирепость.

Словно одержимый или помешанный, идиот или просто безумец, он говорил и говорил. И хотя этот человек выглядел очень злым, но было заметно, что на самом деле он ужасно устал.

— Уже неважно, насколько хорошими или плохими были наши отношения учителя и ученика, — сказал он. — Я положил его мертвое тело на горе Наньфэн в Павильоне Алого Лотоса. Учитель лежит там среди лотосов. Сохранился так хорошо, что кажется, он просто спит, — а потом еще добавил, — моя духовная сила все это время поддерживала его труп в нетленном состоянии. Если ты хочешь увидеть его, иди к нему сейчас, не трать время на разговоры со мной. С пользой используй время, что у тебя осталось, ведь очень скоро я умру.

Крепко сжав рукоять Сюэхуана в своей вспотевшей ладони, Сюэ Мэн сделал большой шаг к ступеням возвышения, на котором стоял трон:

— О чем ты говоришь?

«Кто умер в его прошлой жизни?

Чье мертвое тело лежит в Павильоне Алого Лотоса?

Чей труп поддерживается в нетленном состоянии духовной силой Тасянь-Цзюня... Кто?»

На самом деле, исходя из слов Тасянь-Цзюня и той могилы, которую он видел у Пагоды Тунтянь, в глубине своего сердца Сюэ Мэн уже знал ответ. Однако разум словно наполнился ледяной крошкой, губы дрожали, а зубы выбивали дробь.

«Кто умер... Кто мертв?!»

Внезапно он переменился в лице и бросился вверх по лестнице. Он протянул руку, чтобы схватить Мо Жаня за одежду, но его пальцы прошли сквозь призрачный образ.

Прямо перед ним Тасянь-Цзюнь опустил голову и хрипло сказал:

— Уходи уже. Иди, взгляни на него. Если я умру раньше, чем ты доберешься до места, моя духовная сила иссякнет и он обратится в прах.

После этих слов император в изнеможении закрыл глаза. Яд наконец поразил его.

Сюэ Мэн широко распахнул глаза, его била дрожь…

«Как все до этого дошло? Что за абсурд творился в этом смертном мире?»

— Ты убил его?

Голос Сюэ Мэна еле слышно шелестел, готовый вот-вот сорваться:

— Это ты убил его?

— …

— Ты знал все с тех пор, как переродился? Ты вообще что-то знал?

Естественно, ему никто не ответил, но Сюэ Мэн все же не мог не спросить.

В этом мире было много ответов на вопросы, узнав которые, человек не станет счастливее, а будет только еще больше страдать. Но даже зная об этом, люди все равно будут задавать вопросы и стремиться к истине.

Горькая правда или сладкая ложь — в конце концов что из этого есть любовь, а что — ненависть?

— Брат, если ты знал... почему обманывал нас? Брат... как ты мог так ожесточить сердце… как ты мог настолько ожесточить сердце, чтобы все это вынести…

Перед ним было сведенное судорогой боли лицо. Впрочем, когда начинает действовать яд, вряд ли кто-то будет выглядеть хорошо. Струйка крови вытекла из уголка рта Тасянь-Цзюня. Он поднялся и нетвердой походкой вышел из зала.

— Куда ты идешь?

Сюэ Мэн протянул руку к призраку из иллюзии.

— Ты хочешь...

Внезапно его пальцы попали во что-то теплое.

Сюэ Мэн вздрогнул. Ощущаемый им цветочный аромат исчез, и вместе с ним разлетелась вдребезги уходящая в закат фигура в черно-золотом одеянии.

— Мо Жань?

Но Мо Жань уже исчез.

Когда иллюзия развеялась, на лице Сюэ Мэна застыло ошеломленное выражение. Он был совершенно разбит и сломлен. Сон и иллюзия, прошлая жизнь и жизнь настоящая — в конце концов какая из них подлинная, а какая фальшивая? Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти были взломаны, так что теперь тот и этот миры переплелись и вместе погрузились в хаос. Который Мо Жань настоящий, и какое из его собственных «я» является подлинным?

Потускневшие глаза Сюэ Мэна затуманились, а на изможденном лице читался такой сильный душевный надлом, что это выглядело даже жалко.

Потребовалось время, чтобы его взгляд вновь стал осмысленным и в светло-карих зрачках отразилась фигура младшего из братьев Мэй Ханьсюэ.

— Очнись, — отпустив его руку, Мэй Ханьсюэ довольно болезненно щелкнул его по лбу.

— Все кончено.

— ... — измученному Сюэ Мэну потребовалось время, чтобы выйти из состояния прострации и окончательно прийти в себя. — Мне очень жаль... — почти на пределе сил пробормотал он.

Мэй Ханьсюэ поджал губы:

— Не за что извиняться. Эта иллюзия весьма загадочна. Чем больше забот и переживаний таит твое сердце, тем больше пугающих вещей она сотворит в твоем воображении.

Подняв голову, Сюэ Мэн взглянул на него все еще немного влажными темными глазами.

На самом деле ему не нравилось разговаривать с Мэй Ханьсюэ, но, похоже, сейчас стоявший перед ним человек был единственным реальным и неизменным существом среди окружавшего его моря лжи, поэтому в итоге он не выдержал и хрипло спросил у него:

— А ты? Что ты видел?

Младший из братьев Мэй Ханьсюэ не стал спешить с ответом. Помолчав немного, он улыбнулся:

— За десять с лишним лет из-за меня пострадали более тысячи девушек. Увы, в царстве нежности и ласки меня ждала такая грандиозная битва плоти и шелка. По правде говоря, ваш покорный слуга весьма опечален.

— ...

В этот момент они внезапно услышали, как что-то взорвалось на заднем дворе.

Взгляд старшего Мэй Ханьсюэ тут же стал холодным как лед. Вытащив меч, он сказал:

— Идем.

Под заливающим внутренний дворик проливным дождем Сюэ Мэн и младший Мэй Ханьсюэ последовали за ним. Первым, что они увидели, когда добрались до заднего коридора, была изящная фигурка в платиновых одеждах, бегущая по двускатной крыше. Заметив трех незваных гостей, женщина остановилась и взглянула на них сверху вниз. Новая вспышка молнии выхватила из мрака ночи ее лицо.

Нахмурив брови, старший Мэй Ханьсюэ холодно обронил:

— Му Яньли?

В этот момент впереди раздался крик:

— Сестрица Му, не обращай на них внимания, быстрее беги!

Хотя она и не хотела этого делать, но, услышав этот окрик, все же побежала дальше. К тому времени, когда Сюэ Мэн с братьями Мэй добрались до места, задний двор был наполовину разрушен. Повсюду валялись обломки дерева и черепицы, огонь алчно облизывал сломанные балки. Казалось, пылающие шелковые занавески пытались передать свое последнее послание небесам: тысячи тонких алых нитей тянулись ввысь, и черный дым клубился, нависнув над ними огромной приливной волной.

Среди этого хаоса две стремительные белые тени сошлись в битве не на жизнь, а на смерть. Хлестал ветер, и сыпались искры! Двигаясь быстрее молнии, тени схлестнулись в воздухе и вновь разлетелись в разные стороны.

Был слышен лишь лязг металла, сопровождающийся вспышками золотого и голубого света. С грохотом взмыли в воздух кирпич и черепица, когда огромное дерево, словно свернувшийся дракон лежащее посреди щебня и песка, вдруг поднялось в воздух. С другой стороны из-под разрушенной кирпичной кладки, вырвавшись наружу, забила фонтаном голубая волна духовной энергии.

Две фигуры, одна — на верхушке огромного дерева, а другая — на вершине огромной голубой волны, замерли друг напротив друга.

Лицо Сюэ Мэна внезапно побледнело:

— Учитель!

Независимо от того, какой была правда, перед лицом опасности Сюэ Мэн инстинктивно беспокоился о Чу Ваньнине.

Прищурившись, Мэй Ханьсюэ обратил взгляд на витающие вокруг едва заметные водяные брызги и пробормотал:

— Ши Минцзин...

Эти двое, сражавшиеся друг с другом посреди бури, были не кем иным, как Чу Ваньнином и Ши Минцзином. В прошлом один из них был учителем, а другой — его учеником.

Но что еще более странно, все тело Ши Минцзина было окутано потоком мощнейшей духовной энергии, явно принадлежащей Тасянь-Цзюню. Вся кожа, что была на виду, была сплошь покрыта черными рунами, но куда страшнее выглядели вздувшиеся кровеносные сосуды.

Сюэ Мэн бросился к ним с криком:

— Что здесь происходит? Ши Мэй, Учи…

С оглушительным грохотом его отбросило подальше от поля боя. С трудом поднявшись, он увидел перед собой усыпанный цветами яблони золотой барьер.

Мрачный как туча Чу Ваньнин рявкнул:

— Не подходи!

Мэй Ханьсюэ вышел вперед и встал рядом с Сюэ Мэном. Вглядываясь в исходивший от Ши Мэя необычайно сильный духовный поток, он нахмурился:

— Странно. Он использует собственные водяные техники, но вся духовная сила принадлежит другому человеку.

После мимолетной передышки со скоростью двух молний Чу Ваньнин и Ши Минцзин снова столкнулись друг с другом. В этот момент сила обоих была полностью высвобождена, и эта невероятная мощь придавила троих невольных зрителей так, что какое-то время было тяжело даже вздохнуть.

Золотая лоза колыхалась под ногами Бессмертного Бэйдоу, в руке ослепительно сиял Хуайша. Меч вспыхнул, осветив его глаза, которые были острее и безжалостнее, чем отраженное в них лезвие. Крепче сжав рукоять, он с легкостью ласточки взмыл в воздух и рубанул по Ши Мэю!

— Чу Ваньнин! — гнев полностью исказил голос Ши Мэя. — За две жизни я ни разу не пытался убить тебя… а ты вот как со мной обращаешься?!

Выкрикнув последнее слово, он поднял руку, чтобы сформировать печать, и тут же перед ним появился темно-синий барьер, заблокировавший атаку Чу Ваньнина.

Однако, присмотревшись, можно было заметить, что барьер не родился из воздуха, а был образован длинным мечом без ножен… Это был Бугуй. Тело Ши Мэя было до краев наполнено духовной энергией Тасянь-Цзюня. Аура императора была такой мощной, что даже Бугуй, не признав своего хозяина, откликнулся на призыв Ши Минцзина и теперь был готов служить ему.

Глаза Чу Ваньнина потемнели:

— Нет, это ты убил меня в обеих жизнях, — сказал он.

Когда золотой меч был отведен назад, после яркой вспышки на созданном Ши Мэем барьере появилась едва заметная трещина. Ши Мэй увидел, как Чу Ваньнин, перевернувшись в воздухе, ногами ударил прямо по трещине. Используя всю силу отдачи, он отскочил назад и в следующий миг направил Хуайша прямо на него! Были слышны лишь раскаты грома, и черные тучи быстрее помчались по потемневшему небу в тот момент, когда в сердце бури, что потрясла до основания всю Поднебесную, Хуайша пробил барьер Ши Мэя!

Ши Мэй вскинул руку, чтобы блокировать атаку, но, в конце концов, он все-таки не был Мо Вэйюем.

Ему не удалось выдержать напора Хуайша, поэтому вырванный из его рук длинный меч с лязгом вонзился в землю. В следующий момент сияющее золотом божественное оружие пронзило грудь Ши Минцзина!

— Ах... — Ши Мэй с большим трудом смог уклониться, чудом избежав смертельного ранения в сердце, но полностью уйти из-под удара ему не удалось. Алые брызги разлетелись во все стороны. Хуайша насквозь прошил плечо Ши Мэя и, умывшись в его крови, вернулся в руку Чу Ваньнина.

Ши Мэй упал на землю. Среди обломков кладки и черепицы он из последних сил старался зажать рану и подняться на ноги.

В его взгляде читались ярость и дикая злоба:

— Почему ты помешал мне! Зачем меня останавливаешь?! Если ты остановишь меня, те, кто уже умер, смогут вернуться к жизни?! Если ты остановишь меня, жизнь у всех вас снова станет прекрасной? А может, остановив меня, ты сможешь вернуть в прошлое эти два мира?!

Чу Ваньнин спустился с небес на землю и, приземлившись на носки, твердо встал на ноги посреди руин.

Он промок насквозь, кровь продолжала течь из его ран, но из-за выражения полного безразличия на его лице он был совершенно не похож на Чу Ваньнина.

То, что он только что сказал, было правдой.

Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия поглотил его возлюбленного, поэтому в обоих мирах он умер от рук Ши Минцзина. В обеих жизнях.

— Что бы ты ни пытался сделать, уже слишком поздно! Знаешь, что ты должен был сделать, чтобы предотвратить все это?! — скаля зубы в бессильной злобе, обезумевший Ши Мэй продолжал кричать на Чу Ваньнина, и даже проливной дождь, что накрыл их, не мог погасить огонь его ненависти. — В той жизни ты должен был открыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти и, вернувшись в прошлое, убить Мо Жаня, разорвать его труп на куски, сжечь его дотла, а пепел развеять по ветру! Ты должен был убить его!

Взгляд Чу Ваньнина остался таким же безразличным и холодным.

— Какое еще новое начало, какое спасение через искупление грехов! Смех да и только! Только потому, что ты хотел спасти его и не хотел убивать, я смог заполучить его вновь окрепшее, невероятно мощное духовное ядро! Только благодаря этому я смог вновь переплавить Тасянь-Цзюня и мы пришли к такому итогу! — после этих слов Ши Мэй рассмеялся в голос.

Его взгляд источал яд, словно клыки гадюки, хвостовой коготь скорпиона и тысячи осиных жал.

— Это все из-за тебя... — снова процедил он сквозь стиснутые зубы, — потому что ты не смог этого сделать. Разве ты не хотел остановить меня? Если бы ты без жалости убил его раньше, все было бы кончено. Что бы мне тогда оставалось делать?! Это ты втянул два бренных мира во все это! Нет, только подумай, весь такой из себя ярчайшая звезда небосклона Юйхэн, Бессмертный Бэйдоу, что ты натворил?! Это ты ничего не сделал! Я же просто использовал оставленный тобой пространственно-временной разлом, чтобы овладеть тайной первой запретной техники и вновь открыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти… Ха-ха-ха… Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха…

С его губ сорвался смех, липкий как паутина и жуткий, словно кружащийся над головой стервятник.

Этот смех вертелся как уж на сковородке, то поднимался, то опускался, вытекая с кровью из уголков рта Ши Мэя. Магические руны на его теле начали бледнеть и исчезать, но ему было все равно. Все свои силы он бросил на то, чтобы оскорблять и проклинать человека, который стоял перед ним.

Неважно, было то искушение сердца или сердечная привязанность…

Все исчезло под проливным дождем.

Возможно, он недооценил Чу Ваньнина или слишком переоценил себя. Раньше его переполняло тщеславие при мысли о том, что Чу Ваньнин может стать игрушкой в его руках и после того, как его великая цель будет достигнута, можно будет поднять ее и наиграться всласть. Ему не нужна была его жизнь, но в этот момент…

— Если смогу начать все сначала… — В персиковых глазах полыхало пламя гнева и блестела холодная сталь. Закрыв рукой свое раненое плечо, Ши Мэй продолжил: — …я убью тебя!

Последние магические руны на его теле исчезли, после чего исчез и наполнявший тело Ши Мэя мощный духовный поток.

Лежащий на земле человек вновь превратился в обычную прекрасную костяную бабочку.

Задыхаясь, Ши Мэй смотрел на Чу Ваньнина сквозь завесу дождя.

Только что он использовал свою самую смертоносную технику — «Занять у Бога»[4]. Когда-то в гостинице на Острове Линьлин он уже использовал этот трюк перед перерожденным Мо Жанем.

[4] 借神 jiè shén «взять в долг (взаймы) у бога».

Эта техника по сути представляла собой принятие чудодейственной пилюли. Сама таблетка была закалена кровью Тасянь-Цзюня, что позволяло ему получить силу Мо Жаня примерно на то время, которого хватило бы, чтобы сгорела одна палочка благовоний.

Хотя эффект от таблетки нельзя было сравнить с истинной силой Мо Жаня и время действия лекарства было очень коротким, но в большинстве случаев этого было достаточно, чтобы решить все проблемы.

Но на сей раз за отмеренное ему короткое время ему не удалось победить Чу Ваньнина, так что теперь он окончательно исчерпал все свои возможности[5].

[5] 黔驴技穷 qiánlǘjìqióng «искусство осла из Гуйчжоу иссякло» — обр. в знач.: выбиться из сил, выдохнуться, исчерпать все средства. Истоки идиомы в притче Лю Цзун-юаня об осле и тигре, никогда не видевшем осла и сначала испугавшемся его рева. Когда, преодолев страх, тигр подошел к ослу, тот лягнул его. «Только всего и уменья!» — вскричал тигр и загрыз осла.

Он очень ясно это понимал.

Стоявший неподалеку Сюэ Мэн окаменел. В растерянности он хрипло позвал:

— Учитель?.. Ши Мэй?

Хотя его голос был очень слаб, Ши Мэй упал не так далеко от Сюэ Мэна и, услышав его, повернул голову. Когда их глаза встретились, все мысли окончательно покинули разум Сюэ Мэна.

Какое-то время Ши Мэй просто смотрел на него, потом его взгляд вспыхнул, а на красивом лице появилась грустная улыбка.

— Молодой хозяин…

Потрясенный Сюэ Мэн вздрогнул.

Словно во сне, он будто бы вновь увидел Ши Мэя из прошлого. У него был тот же взгляд и то же лицо, кроме того, он был так жалок и слаб. Ши Мэй же не стал тратить время на пустые слова и просто протянул руку в сторону Сюэ Мэна.

Сюэ Мэн стоял на краю барьера. Нужно было сделать лишь шаг вперед… нет, полшага было бы достаточно, чтобы…

Однако именно в этот момент из вонзившегося в землю неподалеку Бугуя вырвалась вспышка света! На мгновение все растерялись. Все взгляды устремились к Бугую, который без всякой причины вдруг заполыхал алым огнем, а потом опять вспыхнул сине-зеленым пламенем, затем вновь алым, снова сине-зеленым, и так больше десятка раз, прежде чем исходящее от него пламя превратилось в единый невероятно мощный духовный поток!

Мэй Ханьсюэ крикнул:

— Осторожнее! — и оттащил Сюэ Мэна, который почти вышел за пределы защитного барьера.

Сразу после этого они увидели, как, подняв бурю, Бугуй оторвался от земли и, подобно падающей звезде, пронесся по небосклону, устремившись прямо к запретной зоне на горе Хоу.

Это явление видели и те заклинатели, которые на горе сошлись в битве с марионетками Вэйци Чжэньлун. Люди были поражены и напуганы:

— Что это?!

— В чем дело?

Прищурившись, Ши Мэй внимательно присмотрелся к алому столбу пламени, вспыхнувшему на горе Хоу. Когда красный свет отразился в его зрачках, он сжал пальцы в кулак, так что ногти вонзились в ладони, и закрыл глаза, прислушиваясь к каким-то внутренним ощущениям. Через некоторое время он словно что-то понял и резко открыл глаза. На его лице отразился восторг на грани экстаза:

— Тасянь-Цзюнь!

Чу Ваньнин резко обернулся, лицо его побледнело.

Ши Мэй расхохотался, а затем с хищным блеском в глазах воскликнул:

— Он не умер... ха-ха... на самом деле он не умер!

Непонятно, откуда только сила взялась, но в следующий момент он уже поднялся с земли и, прежде чем кто-то успел хоть как-то отреагировать, быстро нажал на несколько акупунктурных точек, останавливая кровотечение. Расправив окровавленную одежду, он в один миг взлетел на черепичный карниз, преодолев эту преграду в несколько прыжков, и нырнул в раскинувшийся за дворцом сад.

— Учитель...

Чу Ваньнин не мог медлить ни минуты. Повернув голову, он бросил короткий взгляд на Сюэ Мэна, после чего обратился к Мэй Ханьсюэ:

— Пожалуйста, позаботься о нем, — и тут же взмыл в воздух, следуя за удаляющейся фигурой Ши Мэя.

В ловкости и легкости движений Ши Мэй не уступал своему учителю, так что какое-то время эти двое просто следовали друг за другом. Ши Мэй никак не мог оторваться от Чу Ваньнина, но и Чу Ваньнин не мог его догнать. В мгновение ока они добрались до горы Хоу, но сцены, что предстала перед их глазами, оказалось достаточно, чтобы оба остановились и в ужасе замерли.

Глава 303 - Пик Сышэн. Сюэ Мэн из прошлой жизни

Глава 303. Пик Сышэн. Сюэ Мэн из прошлой жизни

После того как Чу Ваньнин применил технику Разрывания Трупа, перед Дорогой Мученичества образовалась бездонная пропасть. Словно шумный водопад, дождевая вода стекала в это ущелье.

Над пропастью спиной к ним стоял мужчина в черно-золотом одеянии. Сжимая длинный меч в вытянутой руке, он направлял бьющую из него энергию в небесную высь.

Услышав движение за спиной, мужчина чуть шевельнул пальцами и медленно повернул голову.

Это был Мо Жань!

Под завывания северного ветра сердце Чу Ваньнина словно разрубили топором. Все еще не веря собственным глазам, он уставился на человека перед собой… Как такое возможно?!

Бах!

Сверкнула молния, и по небу прокатились мощные раскаты грома.

Бледный свет выхватил из тьмы окровавленное лицо Тасянь-Цзюня. Его вид был настолько ужасен, что Ши Мэй, не удержавшись, сделал шаг назад.

Чу Ваньнин же невольно сделал два шага вперед.

Кровавые пятна везде.

Не только все лицо было в крови — вся не скрытая одеждой кожа была рассечена так, что стала видна окровавленная плоть. Он был похож на труп, который хотели расчленить, но из-за того, что лезвие было недостаточно острым, просто покромсали. С ног до головы, все тело Тасянь-Цзюня было в рваных ранах, и только брови и глаза напоминали о том красавце, каким он был когда-то.

— …

Губы Чу Ваньнина побелели до мертвенной синевы. Стоя под проливным дождем, он смотрел на зверски порубленного его божественным оружием живого мертвеца.

Мертвец тоже смотрел на него черными глазами, в которых стояли кровавые слезы.

Сознание Тасянь-Цзюня было затуманено: в нем воспоминания сражались с воспоминаниями, душа сражалась с душой, и, возможно, потому, что это было слишком больно, он невольно прикрывал половину лица той рукой, в которой не было меча.

Смешиваясь с дождем, черно-красная кровь просачивалась между пальцев и стекала вниз.

Его густые ресницы задрожали, когда с негодованием Тасянь-Цзюня и растерянностью образцового наставника Мо он спросил:

— Зачем ты так со мной?

Чу Ваньнин: — …

— Почему хочешь убить меня? — В глазах этого человека застыло отражение Чу Ваньнина. Постепенно растерянность на его лице сменилась беспомощностью и смирением. — Учитель, я снова сделал что-то не так? — пробормотал он.

— Нет…

— Я опять расстроил тебя?

Стоило Чу Ваньнину услышать этот голос, и мир перед его глазами разлетелся на куски и превратился в хаос.

В итоге осталась лишь одна мысль: «А Тасянь-Цзюнь ли это за завесой дождя? Нет… нет, это ведь Мо Жань!»

Неважно, император Тасянь-Цзюнь или образцовый наставник Мо, потому что это все равно Мо Жань.

Истекающий кровью Мо Жань неверной походкой шел к нему. Он видел иссеченное кровавыми полосами мертвенно-белое лицо мертвеца и широко открытые глаза, в которых не было ничего, кроме безбрежной скорби.

— Этот я снова в чем-то подвел тебя? Тебе пришлось сделать это со мной.

Дождевая вода, казалось, проникла даже в кости Чу Ваньнина. Дрожа от сковавшего его холода, он смотрел, как Мо Жань шаг за шагом приближается к нему.

Мо Жань рыдал в голос, алые слезы текли из переполненных кровью глаз:

— Не надо снова стегать меня плетью… я тоже чувствую боль… даже если снова повел себя как дурак, даже если опять сглупил… если ты ударишь меня… мне тоже будет больно… Учитель…

Чу Ваньнин был почти раздавлен. Едва заметная дрожь усилилась и в конце концов стала такой сильной, что он не смог устоять на ногах. Упав на колени, Чу Ваньнин свернулся калачиком под проливным дождем. Казалось, все его нутро было разорвано и раздроблено острыми когтями. Сейчас он больше походил на мертвеца, чем стоявший перед ним Мо Жань.

— Прости… — горестно прохрипел Чу Ваньнин, — …прости меня…

«Твои шрамы так же глубоки, как моя боль.

Твоя мертвая кровь в итоге пала на меня и терзает мое тело».

Сгорбившись и сжавшись, он встал на колени перед Мо Жанем. Собрав почти все мужество, что у него осталось в этой жизни, Чу Ваньнин поднял голову, но стоило ему вновь увидеть тело, что он сам подверг линчеванию, и он захлебнулся рыданиями:

— Да, я виноват перед тобой…

Он не знал, что пошло не так. Возможно, потому, что сохранивший частицу души живой мертвец все еще не мог считаться настоящим трупом, Разрывание Трупа не сработало в полную силу.

Мо Жань не умер, но стремительно сходил с ума. Воспоминания о боли, безумии, неясности и горестях двух его жизней захлестывали его разум.

Он был и Мо Вэйюем, и образцовым наставником Мо, и императором Тасянь-Цзюнем, и малышом Жанем.

Бесчисленные осколки его личности на глазах Чу Ваньнина складывались в этого невероятно изломанного человека.

— Мо Жань…

При звуке его голоса зрачки Мо Жаня едва заметно двинулись. Он остановился как вкопанный. Дождевая вода под его ногами была алой, земля — вся в крови.

После секундной паузы этот мужчина с расщепленным божественным сознанием вдруг вспылил. Казалось, в этот момент его тело заняла другая личность. Он начал расхаживать взад-вперед, выражение его искаженного злобой лица становилось все более свирепым и страшным.

— Чу Ваньнин! Так ненавидишь этого достопочтенного, что любой ценой хочешь отнять его жизнь, не так ли? Достопочтенный тоже ненавидит тебя! Не могу дождаться, когда смогу разорвать твое тело на тысячи кусочков, выдрать твои кишки и сожрать твои потроха, чтобы, погребенный со мной, ты во веки веков не смог обрести покоя в посмертии! Ты не можешь винить достопочтенного, ведь это ты убил меня!..

Рукава черных одежд трепетали на ветру, глаза округлились от гнева.

Тасянь-Цзюнь был вне себя от ярости и напряжен, как до предела натянутая струна. Казалось, еще мгновение — и он безжалостно вцепится в горло Чу Ваньнина и разорвет его на куски.

Дальнейшее было похоже на то, когда лук ломается, прежде чем из него была выпущена стрела, или на переломленный в ножнах меч.

С громким хлопком луч голубого света проник в грудь Тасянь-Цзюня. Он тут же замолк, и его глаза потускнели. Через несколько мгновений мертвец медленно выпрямился и с равнодушным лицом встал на обочине Дороги Мученичества.

Чу Ваньнин обернулся и увидел Ши Мэя, который с трудом стоял, опираясь на скалу, в той же позе, в которой метнул заклинание. Его переполненные злым огнем и ядом ненависти персиковые глаза ярко сияли.

— Вспомнили старую дружбу — и хватит, — процедил Ши Мэй и поднял два пальца, рисуя в воздухе печать. После этого он уставился на истекающего кровью Тасянь-Цзюня. — Ты ведь знаешь, что самое важное. Раз уж не сдох, то поторапливайся: собери для меня эти последние тридцать марионеток! Быстрее, — переведя дух, он с трудом закончил, — больше нельзя медлить!

Под воздействием его заклинания изначально растерянное лицо императора, на котором переплелись добродетель и порок, постепенно стало таким же спокойным, как стоячая вода, и холодным как лед.

Будь то безумие или ненависть, все эмоции исчезли из его глаз.

Без лишних слов Тасянь-Цзюнь кивнул Ши Мэю, и длинный меч в его руке ярко вспыхнул.

— Да, хозяин, — почти бездумно ответил он.

Подняв руку, он сотворил магический барьер для защиты Ши Мэя, после повернулся в сторону дворца. Его черное одеяние взметнулось, словно крылья коршуна, но не успел он подняться в воздух, дорогу ему преградила чья-то тень.

Чу Ваньнин не дал ему пройти.

Все его тело промокло от дождя, сердце было раздавлено и втоптано в грязь. Он и сам жаждал превратиться в пыль, чтобы эта буря разбила его кости вдребезги и развеяла прах.

Но прежде ему все же нужно было это остановить.

«Было бы так хорошо, если бы как можно больше людей смогли жить немного лучше...»

Именно эти слова сказал ему Мо Жань, когда еще был в ясном сознании, так что, пусть ему снова придется испытать эту невыносимую боль, пусть силы его на исходе, он тоже будет держаться до последнего.

— Призываю Хуайша, — хрипло сказал Чу Ваньнин.

Тасянь-Цзюнь слегка нахмурился, когда увидел хорошо знакомый золотой свет в его ладони.

Хуайша.

Проливной дождь.

Разрушающийся мир и безбрежное море крови.

Много лет назад у них уже был похожий день. В тот день они отдали друг другу весь свой праведный пыл, всю свою кровь и все силы. Поставив на кон свои жизни, они бились до тех пор, пока небо и земля не поменяли цвет и золотой ворон не утонул в западном море[1].

[1] 金鸦西沉 jīnyā xīchén «золотой ворон утонул на западе» — обр. в знач.: солнце закатилось.

Кто мог подумать, что годы спустя битва между учителем и учеником из прошлой жизни может повториться вновь в этом бренном мире.

Может, и правда в жизни человека все предопределено, и точно так же, как Наньгун Сы было суждено умереть в расцвете юности, Е Ванси — стать человеком чести, а Пик Сышэн не мог избежать своего падения, так и Тасянь-Цзюню с Чу Ваньнином было предопределено вновь скрестить мечи в битве не на жизнь, а на смерть.

Будь то ненависть или любовь.

От судьбы не сбежать.

— Призываю Бугуй.

Голос был глубоким и густым, низким и плавным. Изумрудный свет ярко вспыхнул в тусклых глазах Тасянь-Цзюня. Теперь, когда он находился под полным контролем Ши Мэя, в его глазах не было ни капли эмоций. Словно в адском зеркале, в них отражался лишь одиноко стоящий под дождем, безучастный ко всему Чу Ваньнин.

Блеск мечей прорвался сквозь облака, наперекор дождю скрестились клинки!

В эпицентре бури две фигуры, белая и черная, сплелись в смертельной схватке. Столкнулись духовные потоки!

Посреди проливного дождя и ураганного ветра они стремительно атаковали друг друга. В одно мгновение земля и песок взметнулись вокруг них, превратившись в смерч. Капли воды разлетелись во все стороны, словно белоснежные брызги морской пены или поднятое взмахом копья облако пыли. На всем пути от горы Хоу до Пагоды Тунтянь они сражались с друг другом, бросив на это все свои силы, и никто не дал слабины.

Этот бой потряс затянутые облаками небеса и заставил дрожать земную твердь. Люди у подножья горы были поражены и напуганы. Один за другим они в изумлении поднимали головы и переглядывались…

— Это ведь Чу Ваньнин?

— Он… почему он бьется с Мо Жанем? Разве они не заодно?

Перестук капель дождя казался топотом тысяч лошадей, несущихся по вершине Пика Сышэн. Золотое сияние в руке Чу Ваньнина затмило солнце и нацелилось на грудь Тасянь-Цзюня! Однако прежде, чем его атака достигла цели, послышался грохот, и похожий на лаву, излившуюся из жерла огнедышащего вулкана, невероятно мощный пылающий поток вырвался из ладони Тасянь-Цзюня и в один миг поглотил золотой свет!

Бах!

Обломки кирпича и черепицы разлетелись во все стороны, все окрестные деревья оказались вырваны с корнем.

Цзян Си, возглавлявший сражавшихся перед Горными Воротами заклинателей, отреагировал мгновенно:

— Берегитесь! — закричал он и тут же накрыл людей защитным барьером, который блокировал прилетевшие следом камни, песок и вырванные с корнем деревья.

Но удержать защитный барьер оказалось нелегко. В следующий миг изо рта Цзян Си хлынула кровь, и он опустился на одно колено.

— Быстрее создавайте барьеры! Второго удара я не выдержу!

Многие совершенствующиеся были в таком замешательстве, что только после этого окрика немного опомнились и один за другим в спешке начали создавать защитные куполы. До этого все они, запрокинув головы и забыв обо всем, ошеломленно смотрели в направлении Пагоды Тунтянь, пораженные невероятной мощью Мо Вэйюя и Чу Ваньнина…

Чем ближе была пагода, тем ожесточеннее сражались учитель и ученик. Стиснув зубы, Чу Ваньнин бросил все силы, чтобы противостоять каждому приему и боевому стилю, что использовал против него Тасянь-Цзюнь. Кроме него вряд ли в этом мире был человек, способный выдержать столько атак императора.

Только Чу Ваньнин был способен на это.

Этот мужчина перед ним, атаки его меча и то, как он уклонялся от ударов, — все это слишком похоже на то, что было прежде, и всему этому научил его сам Чу Ваньнин.

Именно здесь, на Пике Сышэн, и несколько раз именно на этом месте, под сенью Пагоды Тунтянь, он своими руками поправлял боевую стойку Мо Жаня, усердно передавая ему секреты своего боевого мастерства. Пройден путь от того невежественного юноши до этого момента, когда скрестились их мечи.

Это было второе сражение на пике мастерства между уважаемым Бессмертным Бэйдоу Чу Ваньнином и его учеником Наступающим на бессмертных Императором Мо Вэйюем.

В прошлый раз, когда Чу Ваньнин пришел к нему с мечом, в его сердце все еще теплилась надежда. Он думал, что сможет спасти сбившегося с праведного пути ученика, и ради этого приложил все силы.

Но на этот раз Чу Ваньнин знал, что назад пути нет, и неважно, выиграет он или проиграет, ведь человек, вину перед которым он больше всего хотел искупить, никогда не вернется.

Тасянь-Цзюнь крикнул:

— Тот, кто посмеет мешать мне, умрет!

Перед глазами короткой вспышкой промелькнуло воспоминание: юный Мо Жань усердно тренируется с мечом, лоб незрелого отрока покрывают капельки пота. В лучах восходящего солнца, наступив на высокий бамбук, он вознесся ввысь и, сделав три изящных выпада мечом, плавно опустился на землю.

Повернув голову, он широко улыбнулся Чу Ваньнину, так что на щеках появились очаровательные глубокие ямочки:

— Учитель, а Учитель, как думаете, у меня хорошо получилось?

Вспыхнувшее в ладони бушующее пламя нацелилось прямо на его грудь.

Чу Ваньнин увернулся, и окровавленная ладонь Тасянь-Цзюня лишь чиркнула по отвороту его одежды.

В прошлом, когда Мо Жань обменялся с ним ударами в Павильоне Алого Лотоса, в качестве главного козыря он применил тот же прием. Тогда ладонь этого молодого человека была узкая и гладкая, без ран и шрамов. Искоса взглянув на него, тот красавец с нежным профилем и ласковым взглядом улыбнулся и взял его за руки:

— Остановись, хватит сражаться, а то это никогда не закончится.

Под свист рассекаемого воздуха и пение мечей Чу Ваньнин вдруг вспомнил, как в деревне Юйлян Мо Жань горел желанием взять его с собой, чтобы вместе посмотреть представление на берегу озера. Вразнобой звенели медные колокола, стучали барабаны и пели струны, а певец на сцене громко стенал:

— Князь изнемогает…

Он вспомнил ярко разрисованые масляной краской маски актеров и как, стоя перед сценой, Мо Жань смотрел на них во все глаза. Когда Чу Ваньнин запрокинул голову, Мо Жань тут же отбросил печаль и, оторвавшись от того, что было заветным желанием его детства, с улыбкой спросил у него:

— Нравится?

Он помнил его глаза: темные как ночь, очень теплые, влажные и нежные.

Чу Ваньнин подумал тогда, что это театральное представление слишком нудное и затянутое, пение больше похоже на бормотание, где одно слово разбивается на три. В то время он решительно не понимал, что в этом такого хорошего, но сейчас ему ничего не хотелось так сильно, как вернуться в деревню Юйлян и вновь оказаться перед сценой, где показывали то представление.

Сосновое масло раздуло бушующее пламя, когда под бой барабанов молодой герой повернулся к воде. Столб огня вырвался из его рта, и река заискрилась. Как было бы прекрасно, если бы та опера длилась всю жизнь.

Дон!

Стоило ему на миг потерять бдительность, и Бугуй выбил Хуайша из его рук!

Так же было и в прошлый раз. Как только божественный меч был отброшен, он тут же отступил и призвал Тяньвэнь для защиты. Однако на сей раз мощь Тасянь-Цзюня была на порядок выше, чем прежде, поэтому, прежде чем Чу Ваньнин успел уйти из-под удара, черный клинок нацелился на его грудь.

Тасянь-Цзюнь прищурил глаза. Перед его глазами все плыло. Он смутно видел, что острие его клинка направлено на кого-то, но не мог сказать, на кого именно. Он только чувствовал, что перед ним достойный противник, но дух его уже угас, словно он был из тех, кто, скрывшись ночью от погони в горах Ляншань, всю ночь слышал победные песни врагов[2].

[2] 四面楚歌 sìmiànchǔgē «со всех сторон слышатся песни чусцев» — обр. в знач.: быть окруженным врагами со всех сторон; оказаться в безвыходном положении. Отсылка к истории о том, как истощенная армия ханьцев была взята в кольцо армией Чу и всю ночь ханьцы слушали, как окружившие их чусцы играют на тростниковых флейтах.

Загнанному в тупик человеку оставалось лишь отчаянно сопротивляться неизбежному.

— Докучливая тварь.

Бескровные губы чуть открылись и закрылись, прежде чем клинок нанес один рубящий удар!

В этот роковой момент между жизнью и смертью складной веер из черного железа пролетел по диагонали, нацелившись прямо в лоб Тасянь-Цзюню! Скорость и мощь этого веера были так велики, что Тасянь-Цзюню пришлось изменить направление удара, чтобы блокировать его Бугуем. И даже так, столкнувшись с таинственным железным веером, он был вынужден отступить на шаг назад.

В следующий момент подобно грому среди ясного неба с небес упали сразу три тесно переплетенных красно-синих световых массива. Удивительное дело, но Тасянь-Цзюнь в самом деле оказался пойман в ловушку внутри этой магической формации!

— Кто?! — не в силах пошевелиться, прорычал император сквозь стиснутые зубы. — Давайте, выкатывайтесь сюда!

Чернильные тучи плеснули чернил[3], три неясные тени появились на вершине Пагоды Тунтянь. Под проливным дождем они легко спланировали вниз и уверенно приземлились перед ступенями длинной лестницы. В этот момент наконец появилась возможность ясно рассмотреть их лица. Эти трое...

[3] Строка из стихотворения «Шестого месяца двадцать седьмого дня на башне Ванху, опьянев, написал» поэта Су Ши (1037-1101) в переводе Алены Алексеевой.

У одного на голову накинут капюшон подбитой лисьим мехом теплой мантии и вольный ветер в глазах.

У другого светлые волосы завязаны лентой и ледяной взгляд.

А впереди стоял одетый в серебристо-голубые легкие доспехи мужчина лет тридцати-сорока с острым взглядом и невозмутимым выражением лица. Слева наискось его лоб пересекал шрам от удара мечом. В этом человеке не было ни капли легкомысленности, только лишь холодное спокойствие и еще очень напоминающая Сюэ Чжэнъюна добродетельность истинно благородного мужа[4].

[4] Эта фраза из «Беседы и Суждения» Конфуция Янь Юаня: «Небеса имеют добродетель ценить жизнь. Земля способна нести все сущее, а благородный муж поддерживает семью и милосерден».

Мужчина поднял руку и, поймав на лету вернувшийся черный веер, поднял них пару глаз, что уже давно утратили блеск юности.

Это были братья Мэй из прошлой жизни… а еще…

Раскат грома сотряс небо.

Чу Ваньнин внимательнее присмотрелся к этому мужчине.

Это ведь Сюэ Мэн из другого мира!

Дополнения от переводчиков:

Поэт Су Ши. Перевод: Алена Алексеева

Шестого месяца двадцать седьмого дня на башне Ванху

(Любования Озером), опьянев, написал…

Чернильные тучи плеснули чернил,

задержаны цепью гор.

И ливнем посыпался жемчуг за лодкой,

заполнив озерный простор...

Вдруг ветер поднялся и свернутым свитком

истаяла туч полоса.

Смотрю: перед башней Ванху простираются

воды или небеса?

Глава 304 - Пик Сышэн. Их прошлая жизнь

Глава 304. Пик Сышэн. Их прошлая жизнь

На сильном ветру под проливным дождем стоял Сюэ Мэн из прошлой жизни. Он открыл рот, потом закрыл, тяжело сглотнул несколько раз, потом снова открыл рот, но смог хрипло выдавить только лишь сдержанное и почтительное:

— Ученик Сюэ Мэн с уважением приветствует Учителя.

Всего несколько слов, которые он не мог никому сказать больше десяти лет.

После этих слов Сюэ Мэн, казалось, в один миг почувствовал в горле и на языке все вкусы жизни, и это оказалось так мучительно, что на второе предложение у него просто не хватило сил.

За его спиной послышался голос Мэй Ханьсюэ:

— Цзымин, соберись.

Внешне братья Мэй из прошлой жизни с годами не сильно изменились, лишь в облике стало чуть больше сдержанности и серьезности, да и духовные силы значительно увеличились.

— Знаю, что твой разум в смятении, но нельзя допустить, чтобы духовный поток бурлил вместе с ним. Недавно я видел как юный ты прибыл в этот мир. Если сейчас потерпим поражение, то ты потеряешь лицо даже перед самим собой. Быстрее приходи в себя.

— …

Сюэ Мэн давно уже не был тем безрассудным и невежественным юношей. Он знал, что младший из братьев Мэй Ханьсюэ прав, поэтому, даже если сейчас его сердце не желало отпускать, он все же глубоко вздохнул и отвел взгляд от Чу Ваньнина, чтобы метнуть его в сторону Тасянь-Цзюня.

— Что вы за твари? — пойманный в боевую формацию Тасянь-Цзюнь опасно прищурился. — Смерти ищете?

— В чем дело? — удивленно спросил младший Мэй Ханьсюэ. — Похоже, он нас больше не узнает.

Чуть отдышавшись, стоявший неподалеку Чу Ваньнин пояснил:

— Он уже полностью утратил сознание и теперь уже никого не может узнать.

Сюэ Мэн: — …

Если едва увидев Чу Ваньнина, он сильно разволновался, то теперь, услышав этот до боли знакомый голос, который так долго являлся ему лишь во снах, Сюэ Мэн больше не смог сдержать слезы, и они медленно наполнили его глаза до краев.

Сколько же лет прошло?

Он не осмеливался обернуться и посмотреть на те годы, потому что боялся, что даже если вспомнит совсем немного, то эти бесполезные слезы тут же польются ручьем и их будет уже не остановить.

На самом деле все эти годы время для него текло то очень быстро, то очень медленно. Он до сих пор хорошо помнил тот первый год после того, как Чу Ваньнин был взят в плен и судьба Пика Сышэн повисла на волоске. В то время он в одиночестве метался по всему свету, умоляя о помощи, но, возможно, из-за того, что в былые дни он был слишком груб и высокомерен, в мире совершенствования почти никто не обращал на него внимания.

Впоследствии, когда ему все же удалось собрать повстанческую армию, Сюэ Мэн отчаянно надеялся, что уж теперь-то он сможет спасти дорогого ему человека из логова чудовища. Однако людям пришлись не по нраву его грубость и безрассудство, и, заподозрив его в эгоизме, они просто высмеяли его. В то время оба брата Мэй Ханьсюэ курировали развертывание повстанческих войск, поэтому не были с ним вместе в авангарде. Перед лицом толпы он оказался одинок и беспомощен, и ему оставалось лишь самому подняться на гору.

Но что же ожидало его на горе? На Пике Сышэн вещи остались прежними, а люди — нет. Здесь был лишь умирающий Тасянь-Цзюнь и… в Павильоне Алого Лотоса, в холодном омуте у берега пруда покоились останки Чу Ваньнина, которые исчезли со смертью императора.

Спустя почти десять лет человек, которого он так долго искал и ждал, превратился в труп, но даже этот труп при его появлении обратился в прах.

Опора, что поддерживала его все те годы, исчезла окончательно, и ему оставалось только, стоя на коленях посреди парящего в воздухе пепла, рыдать, словно беспомощный маленький ребенок.

Он пришел слишком поздно и не успел даже коснуться края рукава своего наставника. Теперь он больше никогда не услышит, как Чу Ваньнин зовет его:

— Сюэ Мэн.

А затем все стало еще ужаснее.

Когда Тасянь-Цзюнь воскрес, а Ши Минцзин показал свой истинный чудовищный лик, эти двое устроили массовую резню и мир людей превратился в царство призраков. Для Сюэ Мэна смерть всех самых близких людей изменила все. С кем теперь он мог выпить вино, закопанное им под деревом в пору юности?

Поэтому Сюэ Мэн и сам не знал, как ему хватило сил спустя больше чем десять лет отвести взгляд от Чу Ваньнина.

— На этот раз я не опоздал, — сказал Сюэ Мэн. — Учитель, я помогу вам.

Как раз в этот момент к ним присоединились Сюэ Мэн и братья Мэй Ханьсюэ из другого мира. Хотя все понимали, что пройдя сквозь Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, они могут встретить на другой стороне кого угодно, однако внезапно увидев самих себя спустя более чем десяток лет, все трое были в какой-то мере потрясены.

— Ты… ты?! — воскликнул молодой Сюэ Мэн.

Когда Сюэ Мэн из прошлой жизни мельком взглянул на него, в его глазах промелькнула зависть и печаль. После этого он мрачно рассмеялся и сказал:

— А я почти уж забыл, оказывается, вот каким я был десять лет назад.

— …

— Таким глупым.

Прежде чем молодой Сюэ Мэн успел отреагировать на грубый выпад в его сторону от собственной взрослой версии, брошенный Тасянь-Цзюнем огненный шар чуть было не ударил ему в грудь…

Сюэ Мэн отклонился. С самого начала он не хотел использовать Сюэхуан, однако в этот момент почти рефлекторно вынул божественный клинок из ножен, чтобы с трудом парировать направленный на него удар, после чего отступил на несколько шагов назад. Насилу устояв, он с яростной бранью бросился на Тасянь-Цзюня, однако путь ему преградил меч, по которому струился поток голубого света.

Перед ним стоял Мэй Ханьсюэ из прошлой жизни. Прищурив глаза, он покосился в его сторону и сказал:

— Раз уж мы здесь, вам не нужно вступать в бой.

Младший Мэй Ханьсюэ этого мира тоже не удержался и, посмеиваясь, сказал будущему самому себе:

— Раз уж в корзине этого мира пробита дыра, естественно, люди этого мира должны ее залатать. Не утруждайте себя, это не ваш выход. Будет слишком прискорбно, если в самое золотое время своей жизни господин бессмертный Мэй, как и я, будет окружен великим горем и глубокой ненавистью и так бессмысленно и скучно проведет остаток своих дней.

— …. — молодой Мэй Ханьсюэ.

В этот момент сковавший Тасянь-Цзюня магический круг из трех формаций вдруг содрогнулся от сильнейших толчков. Мэй Ханьсюэ тут же перестал дразнить свое молодое «я» и, резко повернувшись, серьезно сказал:

— Плохо дело! Он стал намного сильнее, чем раньше!

— В него снова вплавлено еще одно сердце, — сказал Чу Ваньнин.

— !..

Сюэ Мэн бросил все силы на поддержание магического круга. От напряжения на его руках вздулись вены:

— Похоже, мы не справимся, у нас меньше времени, чем я предполагал, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Учитель, вам нужно как можно скорее вернуться и убить Хуа Бинаня!

Прежде чем Чу Ваньнин успел ответить, вмешался молодой Сюэ Мэн:

— Убить Хуа Бинаня? Почему нужно убить Хуа Бинаня, а не этого… этого…

На мгновение он замешкался, не зная, как назвать Тасянь-Цзюня: Мо Жань или как-то иначе.

Сюэ Мэн этого мира лишь бросил короткий взгляд на юного себя:

— Это сделанная из трупа марионетка, ее нельзя убить, но стоит убить стоящего за ее спиной кукловода, и он вскоре также будет полностью уничтожен. Кроме того… — Он сделал паузу, чтобы с большим трудом поднять одну руку, и тут же под ногами молодого Сюэ Мэна вспыхнула огненно-алая магическая формация. — Здесь опасно. Вы слишком молоды, не стоит вам принимать на себя эти страдания. Уходите. Возвращайтесь, чтобы атаковать гору вместе с главными силами.

— Нет! Я не хочу! С какой стати ты… эй!

Несмотря на отчаянную борьбу, молодой Сюэ Мэн и братья Мэй оказались захвачены вырвавшимися из формации, созданными из духовной силы бабочками. Волна духовных бабочек подхватила трех молодых людей и увлекла их в направлении выхода, вскоре скрывшись вдали.

Как только трое этих великовозрастных деток исчезли из вида, послышался хорошо различимый треск. Младший Мэй Ханьсюэ этого мира тут же поменялся в лице:

— Формация почти разрушена, Цзымин!

Сюэ Мэн тут же направил всю свою духовную мощь на императора Тасянь-Цзюня. Его тело задрожало, казалось, что несмотря на то, что он изо всех сил старается обуздать жаждущего вырваться на волю свирепого зверя, веревка на его шее вот-вот порвется.

— Учитель, иди!

Сюэ Мэну не нужно было повторять дважды. Чу Ваньнин тут же взмыл в небо. Нахмурив брови, он напоследок бросил взгляд на Сюэ Мэна:

— Я скоро вернусь. Не поранься.

— Эту фразу я должен был сказать Учителю. — Стиснув зубы, Сюэ Мэн продолжил: — Не волнуйтесь, ваш ученик уже не тот, что раньше, я продержусь.

Он сможет выдержать это.

В этом мире он столько лет держался изо всех сил, что это давно стало привычкой, и теперь уже эта привычка поддерживала его и помогала двигаться вперед. После стольких дней в кромешной тьме теперь, когда он вновь смог увидеть своего наставника, у него не было причин не продержаться.

— На столько лет я оставил тебя одного, прости меня… — выдохнул Чу Ваньнин.

Голос все еще звенел в ушах, но отец-наставник был уже далеко.

Слезы наконец потекли из глаз Сюэ Мэна.

Мужчине в его годы стыдно лить слезы, и пусть даже ливень скрыл его позор, он был не в силах скрыть дрожь плеч и покраснение глаз.

Тасянь-Цзюнь внутри формации впал в буйство. Ярко вспыхнув, формация пошла трещинами, словно лед на озере Тяньчи. Разрушение массива почти достигло критической отметки! Стало очевидно, что император вот-вот сломает формацию и вырвется наружу, но в этот момент вспыхнувший алый огонь крепко связал его. Впав в еще большую ярость, Тасянь-Цзюнь поднял свои багрово-красные глаза и уставился на атаковавшее его алое пламя…

Сюэ Мэн встретился взглядом с Тасянь-Цзюнем:

— Сдавайся. Я не позволю, чтобы он исчез передо мной во второй раз.

На этих словах он почти исчерпал все свои духовные силы. Вены на его шее запульсировали, взгляд стал тверже железа.

— Младший соученик[1], прежде ты был немного лучше и смог побить меня. Но сегодня, когда Учитель рядом, я не хочу разочаровать его, поэтому… даже не мечтай справиться со мной!

[1] От переводчика: с точки зрения старшинства среди учеников одного учителя, Мо Жань является младшим собратом по обучению (шиди) Сюэ Мэна, хотя по «кровному родству» он считался старшим двоюродным братом Сюэ Мэна.

Старший из Мэй Ханьсюэ среагировал почти мгновенно. Испуганно вздрогнув, он нахмурил брови и закричал:

— Цзымин! Что ты делаешь?!

В тот же миг за спиной Сюэ Мэна вспыхнуло алое бушующее пламя. Яростно вскрикнув, он выбросил вперед ладони, и тут же пламя распространилось по формации, в которой был заключен Тасянь-Цзюнь. Казалось, тысячи пронзающих сердце огненных стрел великой скорби переплелись, сформировав четыре цепи, которые сковали Тасянь-Цзюня!

— А-а!

Глаза Тасянь-Цзюня вылезли из орбит, запрокинув голову, он глухо застонал. В тот же миг бушующий вокруг него духовный поток сильно ослаб. Мертвые черные глаза медленно двигались, пока не нашли источник его бед. Казалось, неприкаянная душа с обидой беззвучно уставилась на Сюэ Мэна. Из уголка его губ капала черная кровь.

С левой стороны груди, близко к сердцу, там, где Сюэ Мэн пронзил его своим Лунчэном, у него уже был шрам. Теперь же все брошенные в него Сюэ Мэном проклятья вонзились в его тело, а самое острое, совсем как и в том году, вновь пробило его грудь в том же самом месте.

Пустая кровавая дыра…

Младший Мэй Ханьсюэ был испуган и встревожен не на шутку:

— Сейчас же остановись. Ты же используешь силу своего духовного ядра, если продолжишь, твое духовное ядро будет…

— Ерунда! — резко оборвал его Сюэ Мэн.

Он уставился на Тасянь-Цзюня. Бывший старший соученик смотрел на младшего, бывший убийца смотрел на тирана, бывшие братья смотрели друг на друга. Столько лет и месяцев цветущей юности, жизни и смерти были перечеркнуты, и пусть лицо Сюэ Мэна было не таким, как прежде, но в его глазах вновь вспыхнул тот ослепительный свет, что сиял когда-то в глазах Птенца Феникса.

— Все, чему я, Сюэ Мэн, учился в своей жизни, было для сегодняшней битвы!

Младший Мэй Ханьсюэ лишился дара речи…

Стоило этим словам упасть, и в тот же миг Феникс прорвался сквозь облака. Бушующее пламя взвилось до небес!

И в этом пламени, казалось, можно было увидеть, как давным-давно юноша в легких серебристо-голубых доспехах оскалил зубы и закричал, обращаясь к другому молодому человеку, светлые волосы которого были собраны в хвост:

«Я хочу стать первым на собрании в Линшане!»

«Ха! Рано или поздно у меня тоже будет подобное непревзойденное божественное оружие! Что в этом такого необычного?!»

«Через пятьдесят лет, хотя нет, хватит и тридцати, под моим руководством Пик Сышэн расцветет и прославится на весь мир!»

Юный и прямой, словно зеленый побег бамбука, с голосом чистым и свежим, словно первые цветы персика, этот юноша был лишен страха. Он не боялся ни неба, ни земли, ни судьбы и открыто говорил о своих устремлениях и амбициях.

Пламя озарило полнеба над Пиком Сышэн. Сколько вчерашних дней сгорело дотла и стало пеплом… все осело и улеглось, и сейчас остался только Сюэ Цзымин.

Его взгляд ярко пылал и был тверд.

Он сказал:

— Я не стремлюсь к успеху и славе, лишь бы вернуть людей такими, как прежде.

Глава 305 - Пик Сышэн. Божественное тело жертвует собой ради темного пути

Глава 305. Пик Сышэн. Божественное тело жертвует собой ради темного пути

Между тем битва захватила весь Пик Сышэн. Авангард штурмующей гору добровольческой армии уже вступил в схватку с марионетками Вэйци Чжэньлун. Позади атакующих магов стояли заклинатели, ответственные за поддержание магических барьеров, среди хаоса боя туда-сюда сновали воины-целители… Тысячи заклинаний и проклятий переплелись, и похожая на огромную черную черепаху горная вершина ярко засияла, охваченная пожаром войны.

Но даже несмотря на это, вспышка пламени от удара Сюэ Мэна привлекла всеобщее внимание. Сметая все на своем пути, огненный столб взвился к небесам! В этот момент мчавшийся быстрее ветра Чу Ваньнин оглянулся назад и почувствовал, как скорбь захватила его сердце. Он понимал, что Сюэ Мэн уже начал сжигать силу своего духовного ядра, и если ему не удастся быстро закончить это сражение, скорее всего, Сюэ Мэн пойдет по стопам Наньгун Сы.

— Дракон, восстань… я призываю тебя!

Он зажал между пальцами амулет с нарисованным на нем Заклятьем Парящего Дракона и, капнув на него кровью, подбросил в воздух. В тот же миг в безбрежном туманном море послышалось пение дракона и, прорвавшись сквозь пелену дождя, великий светоносный дракон свечой взмыл в небесную высь. Голос его был подобен гулкому эху от удара колокола:

— Чу Ваньнин, зачем опять зовешь этого достопочтенного?

Чу Ваньнин нахмурил свои похожие на мечи брови и свирепо приказал:

— Лети к концу Дороги Мученичества, быстрее!

Светоносный бумажный дракон окинул взором полыхающие в пожаре, истерзанные войной земли и без лишних вопросов сказал:

— Поднимаемся.

Оседлав ветер и рассекая дождь, человек и дракон стремительно летели сквозь бурю в направлении вымощенной телами мертвых людей Дороги Мученичества. С высоты полета Чу Ваньнин видел соединяющую миры дорогу, которая, сияя багряно-алым светом цвета хлещущей из перерзанной артерии крови, устремлялась в неизведанные земли.

Из-за того что гора Хоу теперь находилась очень близко к вратам в мир демонов, пораженное демонической аурой небо было затянуто багровыми и бледно-лиловыми облаками, а хлеставшего в мире смертных дождя здесь просто не было.

Светоносный дракон спикировал вниз. Почти коснувшись земли, он обратился золотым светом и вернулся в амулет. Твердо встав на ноги на Дороге Мученичества, Чу Ваньнин сделал глубокий вдох и поднял глаза…

— Ты пришел? — раздался ясный глубокий голос. Ши Мэй стоял в самом конце дороги, а за его спиной, извергая бушующее пламя, полыхали демонические врата. Из-за того, что Сюэ Мэн и братья Мэй временно ограничили Тасянь-Цзюня, защитный барьер вокруг него исчез. Услышав шум за спиной, Ши Мэй повернулся к нему половиной своего прекрасного лица и искоса взглянул на Чу Ваньнина. — Ты и правда очень способный.

Легкий ветерок растрепал его волосы на висках. Ши Мэй снова устремил взгляд на отбрасывающие причудливые блики и тени огромные демонические врата.

— Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти распахнуты настежь, однако вместо того, чтобы, пока еще есть время, закрыть их, ты всем сердцем стремишься помешать моему племени вернуться домой…

Чу Ваньнин не собирался попадаться на эту уловку:

— Три великих запретных техники некогда были созданы Гоучэнь Шангуном. Демоническая аура увеличит их мощь в несколько сотен раз. Дело вовсе не в том, что я не хочу отпустить прекрасных костяных бабочек в их родной мир, просто, как только врата в Царство Демонов будут открыты, демоническая аура хлынет в этот мир и Пространственно-временные врата Жизни и Смерти распахнутся еще шире.

Ши Мэй немного помолчал, а затем холодно усмехнулся:

— В конце концов я и правда не могу обмануть тебя.

Чу Ваньнин больше не собирался тратить на него время, в его ладони вспыхнул яростный золотой свет. Увидев, что он собирается использовать Тяньвэнь, чтобы ударить Ши Мэя, наперерез ему бросился кто-то из заклинателей. Оказалось, это была Му Яньли. Своим божественным мечом она смогла отразить его удар!

— Я не позволю тебе прикоснуться к нему, — Му Яньли подняла глаза, освещенные исходящим от ее меча светом, и хрипло продолжила: — Он достаточно настрадался.

— Сестра Му… — пробормотал Ши Мэй.

Неизвестно, как ей это удалось, но в этот момент за ее спиной стояло больше ста марионеток Вэйци Чжэньлун, готовых завершить строительство Дороги Мученичества. Увидев, что положение вновь стало критическим, Чу Ваньнин ринулся вперед, чтобы сначала остановить эту группу марионеток. Но Му Яньли была быстрей и со скоростью молнии преградила ему путь.

— Посторонись! — крикнул Чу Ваньнин.

Му Яньли холодно усмехнулась:

— С какой стати мне уступать тебе дорогу? В мире совершенствования никогда не заботились о судьбе прекрасных костяных бабочек, так почему, возвращая костяных бабочек домой, нужно считаться с вашими жизнями? — на этих словах она подняла свой короткий меч и ударила себя в грудь.

И в тот же миг там, где она стояла, вспыхнуло ужасающе мощное платиновое солнце… Поставив на карту все, Му Яньли разрушала свое духовное ядро, чтобы обрести сильнейшую боевую мощь!

С рождения в ней текла божественная кровь, и пусть ее было совсем немного, этого оказалось достаточно, чтобы после уничтожения собственного духовного ядра она получила невероятную мощь, способную свернуть горы и заполнить ими моря. Теперь в непродолжительном бою по боевой мощи она, возможно, превосходила даже Тасянь-Цзюня.

— Что всемогущие образцовые наставники, что самые знаменитые семьи, стоящие на страже праведного пути… — взгляд Му Яньли стал мрачным и решительным,— тысячи лет все они пили кровь и ели плоть других людей! Вы готовы на все ради того, чтобы стать бессмертными и вознестись!

Духовная мощь ее меча была настолько яростной, что Чу Ваньнину пришлось приложить все силы, чтобы противостоять ее атаке. Хотя в этой женщине не было ни капли крови прекрасных костяных бабочек, более того, ее можно было считать отдаленным потомком богов, она рисковала жизнью, чтобы помочь демонам вернуться домой.

В тот же миг они взмыли в воздух. Белые одежды Чу Ваньнина затрепетали на ветру, всколыхнулись золотые рукава платья Му Яньли. Словно два бумажных змея, они парили в небе, но их убийственная аура была способна расколоть небеса.

С громким лязгом столкнулись мечи, и среди разлетевшихся во все стороны огненных брызг, они уставились друг на друга в упор.

— Назойливые людишки! — выплюнула Му Яньли.

Стиснув зубы, Чу Ваньнин ответил ей:

— В этом мире… не все люди такие, как ты говоришь!

Даже пройдя сквозь вечную ночь и пробирающий до костей адский холод, он по-прежнему помнил милость госпожи Жун и Ло Сяньсянь, которая, до того как ее охватило безумие, думала лишь о том, как не причинить вред. Он помнил, как в стремлении помогать людям на праведном пути ученики Пика Сышэн не брали денег за добрые дела и как Чу Сюнь вырезал свое сердце, чтобы осветить путь другим…

Он до сих пор помнил яркие улыбки крестьян из деревни Юйлян, справедливость хозяйки острова Фэйхуа, Наньгун Сы, который ради подавления разбушевавшейся нечисти бросился в огненное озеро, и Ли Усиня, который своим мечом хотел нести людям мир и справедливость…

Он все еще хранил в памяти угасающую улыбку Наньгун Чанъина и его полный тепла и нежности последний взгляд, когда, рассыпаясь золотыми искрами, он сказал:

— Смертный мир слишком прекрасен, не стоит пачкать кровью его пышное цветение.

Ныне все эти тени из его прошлого либо больны, либо умерли, либо разбросаны по миру и затянуты в водоворот этого бедствия…

А еще была Е Ванси.

Когда-то на аукционе в Палате Сюаньюань именно она не пожалела денег, чтобы спасти девочку-сироту из племени прекрасных костяных бабочек, дав ей свободу и будущее, о которых ни одна костяная бабочка не могла и мечтать.

— И что с того? — сказала Му Яньли. — Неужто из-за нескольких человек мы должны простить все преступления этого грешного мира?!

С глубокой враждой на устах мощь ее меча становилась лишь жарче и сильней.

— Моя мать была такой доброй, но только из-за того, что она демон из племени прекрасных костяных бабочек, эта скотина, мой родной отец, сожрал ее живьем… Неужели ее жизнь не считается за жизнь?

— …

— С самого детства только она любила меня и относилась ко мне как к дочери. От моего отца до всех старейшин нашей школы хоть кто-нибудь относился ко мне как к живому человеку? — возмущенно вопросила горящая праведным гневом Му Яньли. — Только потому, что в моем теле течет кровь богов, все относятся ко мне как к беспристрастным и непогрешимым божественным весам, требуя от меня полного отказа от всех плотских желаний и совершенствования по пути сердца, очищенного от всех страстей… С какой стати?!

Мощь ее духовного ядра уже достигла своего предела, все тело Му Яньли окутало платиновое сияние истинного потомка бога. Самоуничтожение духовного ядра Му Яньли отличалось от уничтожения ядра обычного совершенствующегося: все ее тело, включая волосы и зрачки, приобрело оттенок белого золота, и каждый ее удар теперь был настолько тяжел, что мог раздавить человека насмерть.

— Если ты потомок бога, ты заслуживаешь считаться беспристрастным мерилом, если ты прекрасная костяная бабочка, ты заслуживаешь быть съеденной. Тысячи лет и по сей день это так… — Лезвие натолкнулось на лезвие, и пронзительный звон от столкновения непревзойденных орудий был так оглушителен, что почти разрывал барабанные перепонки.

Но по остроте и силе ничто не могло сравниться со взглядом Му Яньли, когда, печатая каждое слово, она сказала:

— Образцовый наставник Чу ведь тщательно изучил все записи о племени прекрасных костяных бабочек?

— …

— Конечно, все эти книги о том как люди пожирают людей… В прошлом, чтобы усовершенствовать себя и вознестись на небеса, заклинатели варили эликсиры из прекрасных костяных бабочек, сегодня костяные бабочки хотят использовать вас лишь для того, чтобы проложить дорогу домой!

Му Яньли вложила всю свою жизненную силу в то, чтобы поднять меч и нанести последний сокрушительный удар по Чу Ваньнину.

Парируя этот удар, Чу Ваньнин закричал:

— Призываю Цзюгэ!

После исчезновения Хуайша ему на смену пришел божественный гуцинь. Перезвон струн и ослепительный золотой свет пронзили небеса, осветив весь Пик Сышэн! Казалось, перед Чу Ваньнином раскрылся огромный кисейный полог из цветов яблони. Его тело зависло в воздухе, широкие рукава белых одежд развевались на ветру. Перед ним было исполненное неописуемой ненависти лицо Му Яньли.

Но эта ненависть была обращена не на него. Эта женщина ненавидела всю несправедливость мира, ненавидела трагическую гибель матери, ненавидела жизнь, в которой не могла быть свободной, ненавидела свое высокое положение, из-за которого оказалась навсегда заперта в тюрьме условностей.

— Пусть они вернутся.

Ее духовная сила уже достигла предела, но удар, в который она вложила все силы, не смог уничтожить защитный барьер Чу Ваньнина. От неминуемой отдачи в уголках ее губ выступила кровь, голос стал хриплым и рука, державшая меч, задрожала. Духовное ядро Му Яньли было на грани полного разрушения…

Неожиданно она подняла взгляд на Чу Ваньнина и тихо сказала:

— Прошу тебя…

Чу Ваньнин видел свое отражение в ее зрачках, которые теперь стали светло-золотыми.

Но чье это отражение?

Лицо пустое и полное замешательства, искаженное эмоциями и совершенно бездумное.

Безжалостное. Великодушное.

— Пусть они вернутся домой… господин бессмертный Чу…

Отражение в сияющем золоте вдруг исчезло.

Из-за смятения чувств и хаоса мыслей в своей голове Чу Ваньнин далеко не сразу понял, почему это случилось. После того, как Му Яньли исчерпала все свои силы, ее духовное ядро разрушилось и она вернулась к своему изначальному виду. Теперь лишь пара черных глаз продолжала смотреть на него в упор.

Она отдала себя без остатка. Теперь ее броня исчезла и все пути к перерождению были отрезаны.

Больше никогда Му Яньли не сможет стать холодным и высокомерным потомком богов. Теперь ее глаза были такими же, как у самой обычной смертной женщины.

Ради своего младшего брата, ради совершенно чуждых ей по крови потомков расы демонов она жалобно умоляла:

— Позволь им уйти…

На этих словах сияющий меч в ее руке внезапно погас и рассыпался в пыль сразу после того, как духовный поток окончательно угас.

— Умоляю.

Пока Му Яньли падала с небес на землю, платиновые полы ее одежд колыхались подобно лепесткам лотоса.

На ее талии до сих пор был пояс с вышитыми на нем божественными весами Цитадели Тяньинь, символом высшей справедливости и света, что ярко сияет во мраке самой глубокой ночи.

«Безбрежный Голос Небес не может иметь пристрастий.

Человек Голоса Небес не может иметь привязанностей.

Отдаленный Голос Небес не может богохульствовать.

Голос Небес исполнен сочувствия, чтобы почитать все живое».

Укладываясь спать и утром открывая глаза, каждый день, с самого детства она повторяла эти слова, и со временем они стали кандалами, что сковали ее по рукам и ногам.

Первыми словами, которые она выучила, были не «папа» и «мама», а первые три слова из этой мантры: «Безбрежный Голос Небес».

Стоя на коленях перед статуями богов, она снова и снова молилась им, по тысяче раз на дню повторяя эти слова…

Не может иметь пристрастий[1]… не может иметь привязанностей… не может богохульствовать… чтобы почитать все живое.

[1] 有私 yǒu sī — личные чувства, эгоистичные желания и устремления.

В первое празднование дня рождения, что осталось в памяти Му Яньли, ее бессердечный отец подарил ей шкатулку с детально вылепленными, ярко разрисованными и покрытыми лаком изысканными глиняными фигурками на подставке из золотого песка. Когда затканная парчой шкатулка распахнулась, девочка в изумлении вскинула брови и весело рассмеялась.

— Ах… как красиво!

Отец опустил голову и холодно взглянул на нее сверху вниз:

— Нравится?

— Нравится! — Му Яньли радостно подняла голову, в этот миг в ее сердце, казалось, расцвели тысячи фейерверков. — Спасибо, папа!

Тогда человек, которого она называла отцом, поднял руку и погладил ее по голове, после чего забрал у малышки парчовую шкатулку… и прямо у нее на глазах разбил о землю.

«Дзинь!» — звук удара фарфора о камень.

Глиняные фигурки не могли говорить. Изогнув брови и широко открыв глаза, они все так же радостно смотрели на нее, только их лица были разбиты и улыбки растрескались. Му Яньли на мгновение оцепенела, а затем, испуганно вскрикнув, разрыдалась. Она хотела броситься за своими глиняными куколками, но белый сапог с вышитыми на нем божественными весами обрушился на них со скрипом, от которого волосы встали дыбом. Головы кукол были раздавлены…

Когда отец убрал ногу, перед ней была лишь кучка серых осколков…

А ведь еще совсем недавно они аккуратно выстроились в ряд и наивно улыбались ей… Почему? Почему так получилось? Разве это не подарок на ее день рождения? Что она сделала не так, чем вызвала гнев отца и навлекла беду на эти невинно убиенные глиняные фигурки?

— Человек Голоса Небес не может иметь привязанностей, — не обращая внимания на слезы девочки, абсолютно холодно и равнодушно бросил этот мужчина. — Если что-то очень нравится, теряешь самообладание. Если что-то очень нравится, теряешь беспристрастность суждений. Ты — потомок богов, определяющий высшую справедливость в мире людей… поэтому истинный подарок твоего отца в том, чтобы научить тебя тому, что ты никогда не должна говорить слово «нравится» в отношении чего-либо.

Не может иметь пристрастий… не может иметь привязанностей…

Не иметь пристрастий, не иметь привязанностей, не иметь пристрастий, не иметь привязанностей… Эта зловещая мантра, словно самое страшное проклятие, разрывала ей мозг! Курятся благовония перед ликами богов, торжественно звучит хвалебный гимн… Голос Небес… безбрежный и вездесущий…

Сколько ночей напролет, близкая к безумию, она лежала под парчовым одеялом за пологом из тонкого шелка и, сжимая голову, беззвучно выла.

Не в силах найти выход.

Не в силах найти ответы…

Кто есть отец? Кто есть мать?

Однажды она попыталась обнять свою родную мать, госпожу Линь, но та была сумасшедшей. Госпожа Линь набросилась на нее и истыкала ножницами ее руки. Дошло до того, что она пыталась вонзить ножницы ей в горло…

Не иметь личных чувств.

Не иметь пристрастий!

Темной ночью, когда боль была такой, что не хотелось жить, она в одиночестве стояла на коленях перед статуями богов, декламируя вслух строки о недопустимости богохульства, но в сердце своем проклиная этих идолов и сожалея лишь о том, что не может разбить их вдребезги и стереть в порошок!

Вот так из девочки она превратилась в девушку, а из девушки — в молодую женщину.

Теперь за ее спиной тысячи людей преклоняли колени, декламируя строки древней мантры, вырезанные на ее костях:

— Безбрежный Голос Небес не может иметь пристрастий…

Однажды, словно охваченная безумием или одержимая злым духом, она задрожала всем телом. Ей хотелось подняться во весь рост и одним взмахом меча обезглавить всех людей Цитадели Тяньинь, превратить их в фарш и покончить с собой.

Но в этот момент до ее ушей, казалось, донесся мягкий и нежный голос. Очень сладкий и юный, этот голос тихонько напевал ей:

— Тростник высокий, тростник длинный, смотрят друг на друга издали через гору и воду. Тростник на этой стороне — это родные места, тростник на той стороне — необъятное море[2].

[2] Китайская скороговорка, которую учат маленькие дети: 苇编五绝 (Пять чудес тростникового плетения).

Она открыла глаза и увидела, что на ее собственную статую с небес пролился свет и пестрыми пятнами светотени лег на землю.

В это время она уже стала главой Цитадели Тяньинь.

Сердце забилось чаще. Ошеломленно глядя на этих резвящихся солнечных зайчиков, она словно попала в мир той колыбельной и увидела просторы Сычуани, побеги тростника на берегу реки и летящий по ветру пух.

В зарослях тростника стояла женщина и с улыбкой протягивала ей руку.

— Тростник на этой стороне — это родные места… тростник на той стороне — необъятное море…

— Мама… — пробормотала она.

Госпожу Линь она всегда почтительно называла матерью. И только одному человеку она говорила «мама».

Конечно же, это была ее мачеха, девушка, которая воспитывала ее с детства. Может быть, посторонние и не поняли бы, почему она не ненавидела эту женщину, которая ради личной выгоды разрушила чужую семью, но этим людям никогда не понять…

Лишь только в те несколько коротких лет, когда рядом была госпожа Хуа Гуй, в ее черно-белой жизни были смех, нежность, теплые объятья и сладкая как мед родительская любовь.

Но никто в такое не поверит.

Тростниковая колыбельная, которой Хуа Гуй укачивала ее в детстве, была единственной песней, которую она слышала когда-либо в жизни помимо «Безбрежного Голоса Небес».

Только эта песня смогла подавить ее внутренних демонов, а также определила ее душевную тягу к демонам в жизни.

— Сестра Му!

Ей показалось, что ее младший брат Хуа Бинань хрипло кричит ей прямо в ухо. Никогда прежде она не слышала, чтобы он говорил с ней таким голосом. Казалось, в этот миг он полностью утратил контроль над собой.

Но она больше ничего не могла сделать. Последнюю каплю божественной силы она потратила на то, чтобы смягчить удар при падении, но совсем не для того, чтобы спастись.

Стиснув зубы, она пошла по Дороге Мученичества: шаг за шагом, потом ползком, извиваясь словно личинка, она все же смогла добраться до обрыва.

А потом…

Прежде, чем кто-то успел среагировать, она бросила все силы, что у нее остались, чтобы подобраться к самому краю демонического моста!

— Му Яньли добровольно отдает свою жизнь, чтобы исполнилось ваше заветное желание и вы наконец смогли вернуться домой.

Увидев это, Ши Мэй словно обезумел. Он бросился к ней, но было уже поздно. Напоследок Му Яньли оглянулась, чтобы бросить на него последний взгляд.

Эта женщина всегда была такой холодной и равнодушной. Ее лицо почти ничего не выражало, и даже ее белая кожа, казалось, была покрыта тонким слоем инея.

Но в этот миг, повернувшись к своему младшему брату, часть крови которого принадлежала племени исконных врагов ее предков, она одарила его на удивление очаровательной и теплой улыбкой.

А потом ее брови изогнулись и она упала на спину.

— Сестра!..

Му Яньли, эта холодная и беспристрастная женщина, улыбнулась и, глядя в небо, сказала этим безбрежным небесам, которым кланялась тысячи раз:

— Да пошли вы со своим «нельзя иметь личных чувств».

В тот же миг мост снова вспыхнул и алое пламя Дороги Мученичества быстро окутало все ее тело. Прежде чем этот бушующий огонь полностью поглотил ее бренную оболочку, она изо всех сил пыталась бросить последний взгляд на врата, ведущие в Царство Демонов.

Ей казалось, что из-за этих врат доносится такой ласковый и нежный, до боли знакомый голос. Так когда-то в жаркий летний полдень, сидя на низкой плетеной кушетке, мама обмахивала ее маленьким шелковым веером и с ленцой тихо напевала…

Тростник высокий, тростник длинный,

Смотрят друг на друга издали через гору и воду.

Тростник на этой стороне — это родные места,

Тростник на той стороне — необъятное море…

— Глава Цитадели Му!

— Барышня Му!

Внезапно «марионетки», что пришли за ней к Дороге Мученичества, вышли из-под контроля. Один за другим эти люди устремились к ней, чтобы преклонить колени перед той, что использовала свою божественную кровь и плоть, чтобы вымостить дорогу для демонов. Но она уже стала первой из тридцати недостающих ступеней этой жертвенной лестницы, и ее мертвое тело было связано и погружено в демоническое пламя.

Обессиленный Чу Ваньнин упал на землю. Его пальцы были холодны как лед, перед глазами маячили размытые тени людей.

До этого он думал, что все эти люди — марионетки, которых Му Яньли привела для жертвоприношения, но сейчас до него дошло, что это не так.

Большинство этих людей были одеты в форму учеников из личной свиты главы Цитадели Тяньинь. Их лица были невероятно красивы, а пролитые ими слезы — золотыми…

Это же прекрасные костяные бабочки!

Оказывается, пока Му Яньли была главой Цитадели Тяньинь, она использовала отбор новых личных учеников как повод, чтобы собрать под свое крыло выживших прекрасных костяных бабочек. Сейчас все эти полудемоны, громко рыдая, упали перед ней на колени.

Совсем недавно она отделила их от прочих заклинателей и привела сюда, чтобы, как только Дорога Мученичества будет достроена, они могли вернуться в родной мир…

— Убийца! — внезапно кто-то из них повернулся к Чу Ваньнину. Лицо его было искажено лютой ненавистью. — Ты убийца!

— Почему вы всегда выступаете против нас? Почему довели главу Цитадели Му до такого? Зачем вынудили ее встать на этот путь?

С одной стороны, несравненно прекрасные лица, с другой — проникающая до мозга костей ненависть в глазах.

Словно мотыльки, летящие на пламя, многие из этих прекрасных костяных бабочек, потеряв рассудок, ринулись к нему, пытаясь ударить его.

Чу Ваньнин просто стоял перед ними. Перед его глазами всюду был лишь мрак. Учитывая то, насколько слаба была духовная сила этих прекрасных демонов, было совсем несложно их остановить. Не нужно даже поднимать руку, достаточно лишь шевельнуть кончиками пальцев, чтобы установить барьер, который они никогда не смогут преодолеть.

Убийца…

Грешник.

Образцовый наставник.

Спаситель.

Чу Ваньнин не выдержал и закрыл глаза. Зачем он здесь? Что еще он может сделать?

Мо Жань умер, Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти распахнуты настежь, приближается Небесная Кара, Му Яньли пожертвовала свое божественное тело ради темного пути, Сюэ Мэн использовал свое духовное ядро, чтобы сдержать Тасянь-Цзюня.

Он вдруг почувствовал, будто перед ним целая стена из холодно сияющих кинжалов, и ему захотелось пройти сквозь нее.

Точно так же, как не все люди подонки, так и не все костяные бабочки виновны.

Но он все равно собирался преградить им путь домой.

Даже если осталось всего двадцать девять ступеней и двадцать девять трупов.

А он все равно не мог позволить им уйти, оставив настежь открытыми врата в мир демонов. Ведь как только откроются демонические врата, тут же последует Небесная Кара. Тогда два смертных мира будут уничтожены, и все их жители не то что оказать сопротивление — даже вздохнуть не успеют. Насколько безжалостным он должен быть, чтобы безучастно наблюдать за этим со стороны.

Он не может…

Он не может позволить себе ни секунды промедления, ни капли сочувствия.

Мо Жань уже взвалил на свои плечи груз преступлений двух жизней. Прямо сейчас, чтобы выиграть для него время, Сюэ Мэн использует свою жизнь, не говоря уже о всех тех невинно убиенных людях, из которых был выстроен этот раскинувшийся перед ним кровавый мост.

— Убийца!

— Ты хочешь свести нас в могилу! Хочешь погубить нас!

— Безжалостный, хладнокровный нелюдь! Возмездие настигнет тебя!

Душа словно горела в огне, но сердце было твердо, как железо.

Чу Ваньнин резко открыл глаза… он должен был стать этим убийцей. У него не было другого выбора.

— Ши Минцзин.

Стоявший в стороне от толпы Ши Мэй издали посмотрел на него. На несравненной красоты лице все еще не высохли слезы, взгляд казался абсолютно безумным и в то же время совершенно пустым.

Его одежда развевалась под порывами вновь поднявшегося сильного ветра. Похоже, он смирился с тем, что Чу Ваньнин убьет его. И правда, в ладони Чу Ваньнина вспыхнул золотой свет, и в мир снова явился Хуайша…

Бах! — он использовал духовную силу своего меча, чтобы оттеснить толпу пытавшихся остановить его прекрасных костяных бабочек.

Сделав упор на ногу, он приготовился броситься в бой. Его взгляд был подобен ножу в снежной ночи, а лезвие меча — направлено прямо в грудь Ши Минцзина!

Именно в этот момент Дорога Мученичества под ним вдруг заходила ходуном, а затем от нее в небо поднялись множество столбов алого света. Несколько таких столбов внезапно преградили дорогу Чу Ваньнину.

Кто-то закричал:

— Смотрите! Посмотрите вперед!

— Это демонические врата! Что случилось?

— Мост увеличивается! Мост вот-вот достигнет демонических врат!

В конце концов все это почти превратилось в единый пронзительный визг:

— Врата вот-вот откроются!!!

Пораженный Ши Мэй обернулся и увидел, как исходящее от места, где умерла Му Яньли, платиновое сияние с поразительной скоростью распространяется от последней ступени к демоническим вратам!

Чу Ваньнин переменился в лице, а первоначальный шок на лице Ши Мэя сменился безумным восторгом.

Дорога Мученичества вот-вот будет закончена… еще немного, и граница между мирами людей и демонов будет пробита этим мостом!

Из-за Врат Мученичества раздался утомленный старческий голос, эхо которого заполнило все пространство между небом и землей. С чем-то похожим на похвалу он с ленцой сказал:

— Вопреки ожиданиям, кто-то из божественного рода принес себя в жертву Дороге Мученичества. Молодое поколение, что смогло забрать жизнь у потомка богов и посвятить ее моему пути, весьма коварно.

Звук этого голоса был настолько громким, что его гулкое эхо было слышно за много километров от Пика Сышэн. Услышав его, сражавшиеся на горе остановились и посмотрели в сторону горы Хоу.

Лицо Цзян Си стало белее снега. Конечно, не только он, но и все остальные поняли, что врата Царства Демонов открываются…

Подтверждая их страхи, этот старческий голос продолжил:

— Грядет Небесная Кара. Увидев, что молодое поколение преуспело в убийстве богов, владыка Царства Демонов решил даровать вам великую милость и великодушно простил вам последние двадцать девять ступеней моста. Прямо сейчас демонические врата распахнутся настежь и вам будет позволено вернуться домой!

— Что?!

В одно мгновение горная дорога и вершина погрузилась хаос.

Хозяин Усадьбы Таобао Ма осел на землю и расплакался:

— О, Небеса! Что же делать?!

Среди сражавшихся на горе кто-то, побелев лицом, залепетал:

— Скоро грядет Небесная Кара? Какая еще Небесная Кара… какая Небесная Кара?!

Сражающиеся в ожесточенной схватке с Тасянь-Цзюнем Сюэ Мэн и братья Мэй тоже были потрясены. Разум Сюэ Мэна дрогнул, и Тасянь-Цзюнь тут же воспользовался этим и, разорвав оковы, взмыл ввысь. Внезапно получив удар от силовой отдачи, Сюэ Мэн почувствовал тяжесть в груди и выплюнул полный рот крови!

Тасянь-Цзюнь покосился на Сюэ Мэна. Какое-то время его багряно-красные глаза пристально смотрели на него. На лице императора отразилось сильнейшее смятение. Похоже, воспоминания в его голове снова начали путаться, а души вновь сошлись в смертельной схватке, стараясь вытеснить и уничтожить друг друга:

— Сюэ Мэн?..

Старший Мэй Ханьсюэ тут же обнажил свой длинный меч Шофэн, собираясь защищать стоящих за спиной младшего брата и Сюэ Мэна.

— Осторожно, — мрачно сказал он.

Но Тасянь-Цзюнь не собирался атаковать, напротив, между его нахмуренных бровей пролегла морщинка, а на его лице, словно в водах реки, отразилось страдание, которое с каждой секундой лишь усиливалось:

— Нет… как так вышло… что происходит?! — громко закричал он.

Окончательно утратив самообладание, растерянный и злой Тасянь-Цзюнь бросился в чащу леса и со всех ног помчался в направлении горы Хоу. Облегченно выдохнув, старший из братьев Мэй Ханьсюэ повернулся к тем двоим, что стояли у него за спиной, и спросил Сюэ Мэна:

— Как ты?

— Обо мне не думай, нам нужно к Учителю! Мы должны рассказать ему обо всех приготовлениях, что сделали раньше!

Младший Мэй Ханьсюэ тут же схватил его за запястье и покачал головой:

— Твое духовное ядро на грани полного разрушения, так что сначала следует подлечиться.

Сюэ Мэн сердито рявкнул:

— Идем быстрее!

— Почему бы мне не пойти первым, а вы пока останетесь тут. — Понимая, что ситуация критическая и медлить нельзя, младший Мэй Ханьсюэ указал на Сюэ Мэна и попросил старшего Мэй Ханьсюэ: — Брат, помоги ему восстановить силы и дыхание, а я попытаюсь найти образцового наставника Чу.

После завершения последней ступени Дороги Мученичества миры людей и демонов наконец полностью слились. На лицах прекрасных костяных бабочек появилось мечтательное выражение, словно они грезили наяву. Почти все они дрожали, никто не осмеливался сделать первый шаг вперед, и даже Ши Мэй замер на месте.

Неизвестно, прошло всего лишь мгновение, а может, столько времени, на сколько может человек затаить дыхание, но врата Царства Демонов загрохотали и пришли в движение. В тот же миг над смертным миром сгустились тучи, и внезапно со всех сторон света подул ветер. Казалось, от неба до земли, само нутро этого мира тяжело вздохнуло и зашлось в удушающем грохоте…

Створки роскошно украшенных демонических врат начали расходиться в разные стороны, и из образовавшегося зазора вырвалось багрово-алое свечение!

Никогда еще Чу Ваньнин не сталкивался с такой ужасающе мощной, воинственной и злой аурой, как та, что сейчас стремительным потоком вытекала из щели в приоткрывшихся вратах. Так вот как ощущается дыхание демонического мира, что может многократно усилить мощь трех запретных техник…

Граница Царства Демонов открыта!

Глава 306 - Пик Сышэн. К сожалению, я полукровка

Глава 306. Пик Сышэн. К сожалению, я полукровка

Небо и земля в одно мгновение изменили цвет. Словно острая стрела,  демоническая аура пронзила облака и устремилась прямо к Пространственно-временным Вратам Жизни и Смерти.

Проливной дождь, что продолжался без перерыва больше десяти дней, внезапно прекратился. Только что лило как из ведра, и в один миг все закончилось и больше не упало ни капли.

Кто-то с трясущимися губами в тайной надежде на счастливый исход дрожащим голосом спросил:

— Это… это что сейчас было?

Никто не удосужился ответить ему. В этот момент все взгляды были прикованы к Пространственно-временным Вратам Жизни и Смерти. Какое-то время в  закрывающем почти половину неба черном проеме не наблюдалось ничего необычного.

Люди с тревогой ждали.

Их сердца стучали все быстрее… тук… тук-тук… тук-тук-тук…

Ничего необычного, ведь ничего необычного.

Ничего странного.

— Дождь просто прекратился… И не случилось никакой беды?

— Должно быть, ложная тревога, на этом все и закончится…

Люди начали успокаиваться. Одно за другим их напряженные лица расслабились. Однако именно в этот момент земля под их ногами вдруг заходила ходуном.

— Что это?!

Когда они снова подняли головы, то увидели, как черная дыра Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти с угрожающей скоростью начала расширяться, пожирая затянутое грозовыми облаками небо. Сразу после этого резкий пронзительный свист разорвал небеса. Люди остолбенели! И в этот момент они увидели, как пылающий алый феникс вырвался из черной дыры и рассек небесный свод. Два крыла этого феникса были так огромны, что, казалось, могут заслонить небо и закрыть солнце, каждый из его глаз был размером с озеро Тяньчи, когти — похожи на горные пики, а одно перо имело длину не меньше ста метров. Одного взмаха его крыльев хватило, чтобы поднять бурю. Многие деревья в один миг были вырваны с корнем, а на ближайших вершинах горного хребта Куньлунь растаял весь снег и раскололся многовековой лед.

— Чи-и-ирик!

Огненная птица села на гору Куньшань и громко запела. Звуки, что вырывались из ее горла, были точь-в-точь такими же, как свист, что можно было услышать во время открытия и закрытия Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти.

— Это  же…

Кто-то из заклинателей в ужасе закричал:

— Это изначальный феникс Шихуан[1]!

[1] 始凰 shǐhuáng  шихуан «изначальный феникс».

— Предок всех фениксов!

В летописях у этого древнейшего мифического зверя не было даже изображения. Известно было, что когда-то Гоучэнь Шангуну удалось подчинить его. Сила изначального феникса была так велика, что он мог двигать горы и заполнять ими моря. Шихуан распахнул свои огромные крылья и воспарил к Девятым Небесам, двигаясь быстрее молнии и намного быстрее света.

— Оказывается… именно он был стражем Врат Жизни и Смерти? — пробормотал Чу Ваньнин.

Созданные Гоучэнем Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти фактически были дверью в Великую Пустоту, в которой был заточен Шихуан. Как только человек открывал их, изначальный феникс свистом задавал вопрос, а затем, обгоняя ветер, переносил человека сквозь пространство и время в прошлое или будущее. Но тело феникса было слишком велико, а скорость его так высока, что чаще всего человек, открывший Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти, не успевал заметить даже тени Шихуана, а лишь слышал его крик и тут же переносился туда, куда стремился попасть.

Стоя на горе, Шихуан внимательно осмотрел все вокруг своими огненно-золотыми глазами. Внезапно, подобно звону огромного колокола, лишенный эмоций глубокий человеческий голос разнесся под небесами:

— Мир смертных должен подчиняться установленному порядку. Если вы идете против него, Небеса покарают вас.

Сказав это, он взмыл ввысь и, раскрыв свой хвост из девяти золотых перьев, проволок его по земле. Когда его крылья открылись и закрылись, земля содрогнулась, затряслись горы и обвалились холмы! Если бы это не было прелюдией к концу этого мира, то можно бы было сказать, что подобная невероятная сцена потрясала воображение.

— Отступаем! — сурово приказал Чу Ваньнин.

И в этом решении он был не одинок. Практически одновременно с ним почти все главы и старейшины школ отдали тот же приказ…

Нужно отступить.

Выживание — врожденный инстинкт человека, так что дважды повторять не пришлось. Перед изначальным фениксом любой заклинатель был муравьем или горчичным зернышком, так что один за другим люди вскочили на свои мечи и помчались в направлении, противоположном полету Шихуана.

В этот момент младший Мэй Ханьсюэ наконец добрался до Чу Ваньнина. Смахнув со лба спутанные волосы, он сказал:

— Образцовый наставник, пожалуйста, прикажите им отступать к Пространственно-временным Вратам Жизни и Смерти.

Прежде чем Чу Ваньнин успел о чем-то его спросить, он добавил:

— Этот бренный мир давно уже при смерти. На протяжении последних восьми лет мы с Сюэ Мэном постоянно искали способ, когда этот день придет, смягчить последствия обрушившегося на нас бедствия. После того, как два мира окончательно сошлись, мы использовали тяжелую броню Сюань-У, чтобы создать защитный магический круг рядом с Пространственно-временными Вратами Жизни и Смерти.

Тяжелая броня черепахи Сюань-У была древней реликвией той же эпохи, что и изначальный феникс Шихуан. Использовав ее как основу, можно было укрепить защитный купол в десятки миллионов раз.

По передаваемой из уст в уста легенде, эти доспехи в виде огромного панциря находились в самом гиблом месте Восточного моря.

Через какие испытания и невзгоды пришлось пройти братьям Мэй и Сюэ Мэну этого мира, чтобы вернуть эти доспехи…

— Образцовый наставник, — продолжил настаивать Мэй Ханьсюэ, — пожалуйста, скажите всем отходить туда. Пусть все возвращаются в свой мир.

— …

— Раз уж этот мир породил это бедствие, будет правильно, если здесь все и закончится.

Когда его голос затих, Шихуан вдалеке уже взмахнул крыльями и взлетел. Золотисто-алые перья его хвоста ударили о землю, породив тысячи лавин. После этого феникс превратился в красный свет между небом и землей. Его скорость была так высока, что никто не мог его увидеть, однако в тот же миг Хуанхэ потекла вспять, а Янцзы поднялась и хлынула ей навстречу. Казалось, вся вода мирового океана поднялась, когда, обнажив дно, необъятное синее море породило невиданной высоты волну, устремившуюся к материку с намерением его уничтожить!

Воды безбрежного моря[2] поднялись до небес, в мгновение ока ввергнув мир в первозданный хаос.

[2] 瀚海 hànhǎi — Безбрежное море (об оз. Байкал, но также и о пустыне Гоби).

Чу Ваньнин собирался отступить, но заметил, что пожирающая землю огромная волна быстрее, чем пытавшиеся убежать от нее на мечах заклинатели. В мгновение ока она вплотную приблизилась к ним, и появилась угроза, что наводнение скоро настигнет в спешке отступающих людей.

Мгновенно приняв решение, Чу Ваньнин ответил Мэй Ханьсюэ:

— Вместе с Сюэ Мэном ведите их вперед, а я пока останусь здесь и попытаюсь выиграть немного времени.

С этими словами он опять использовал талисман призыва дракона и на нем взмыл ввысь:

— Тяньвэнь! — сурово сказал он. — Десять Тысяч Гробов!

Из недр земли поднялись ветви ивы. Прокусив палец, он капнул на них кровью и крикнул:

— Возвести стену!

Подобно ветвям глицинии, переплетаясь, накладываясь и нагромождаясь друг на друга, ивовая лоза в один миг воздвигла невероятно высокую изумрудную стену.

— Призываю Цзюгэ!

Казалось, только что на ладони Чу Ваньнина вспыхнул яркий свет, и вот уже Цзюгэ лежал у него на коленях. Чу Ваньнин коснулся струн, и подобный весенним водам поток сочных звуков золотистым сиянием окутал построенную из лозы стену, придав ей еще большую устойчивость и несокрушимость. Как только он закончил, бурлящий поток воды достиг воздвигнутой им твердыни…

Бах!

Брызги разлетелись во все стороны, когда огромная волна разбилась о стену.

Повернувшись вполоборота, Чу Ваньнин крикнул Мэй Ханьсюэ:

— Быстрее уходите!

Мэй Ханьсюэ не ожидал, что события будут развиваться так стремительно. Хотя сердце его горело в огне, он не мог ничего сделать, поэтому ему осталось лишь почтительно поклониться Чу Ваньнину и исчезнуть в густой чаще леса.

Чу Ваньнин бросил все силы на поддержку защитной стены, пока многочисленная армия заклинателей отступала.

Бурлящий поток яростно ревел, пытаясь прорвать дамбу, что воздвигли Тяньвэнь и Цзюгэ.

Тем временем в конце Дороги Мученичества перед прекрасными костяными бабочками медленно открывались демонические врата. Багровые небеса мира демонов со спокойно плывущими по нему темно-фиолетовыми облаками постепенно сливались в одно целое с небом исстрадавшегося мира людей.

Врата Мученичества полностью открылись.

Стоявший во главе Ши Мэй первый почувствовал на себе чистое дыхание мира демонов. Вдохнув его, он затрепетал, почувствовав, как по всему его телу разлилась невероятно приятная легкость и спокойная сила. Не в силах сдержаться, он полной грудью жадно вдохнул напоенный темной энергией воздух демонического мира, и в тот же миг почти усохшее духовное ядро в его груди набухло и вернулось к жизни.

В этот момент вся сила, что принадлежала ему как потомку демонического племени, бурлящим потоком разлилась по жилам, заполнив его целиком.

Так вот что значит иметь огромную духовную силу?

Наконец-то он почувствовал это… он это чувствовал!

Его глаза блестели от восторга, несравненно прекрасное лицо, казалось, светилось от почти животного экстаза. И не только у него, но и у всех стоящих за ним прекрасных костяных бабочек на лицах были те же эмоции.

Потомки прекрасных костяных бабочек, иссохшее духовное ядро которых прежде так остро нуждалось в дыхании демонического мира, наконец обрели принадлежавшую им по праву рождения мощнейшую духовную силу.

Тем временем в проеме демонических врат появился сгорбленный седоволосый старец с белой как снег бородой. После того, как его красные глаза прошлись по толпе, «гусиная» кожа на лице старика сморщилась:

— Ух ты, этот старик ждет здесь уже четыре тысячи лет, — оскалившись в усмешке, сказал он. — Все прочие привратники канули в лету, так и не увидев способных на такое прекрасных костяных бабочек.

Опираясь на посох, он с некоторым удовлетворением продолжил:

—  Хорошо, хорошо! Вы смогли выступить против Небесного Царства, и ваши заслуги весьма впечатляют. Неплохо, неплохо.

Взглянув на трещащий по швам смертный мир, он весело рассмеялся, обнажив черно-желтые зубы.

Наконец престарелый демон повернулся боком, уступая дорогу собравшимся у ворот прекрасным костяным бабочкам, и дребезжащим голосом торжественно объявил:

— Этот старик почтительно приветствует всех вернувшихся на родину.

Позади них разлившиеся воды Великого Потопа уничтожали все обитаемые земли, но это беда мира людей, какое она имеет отношение к демонам?

Ши Мэй оглянулся на Чу Ваньнина, который изо всех своих ничтожных человеческих сил пытался противостоять стихии. Разве это не все равно что пытаться перевернуть небеса одной рукой? И что это, в конце концов: доблесть или глупость?

Но, возможно, именно эта человеческая глупость Чу Ваньнина снова внесла смуту в его мысли. Собираясь уйти, Ши Мэй невольно вспомнил, как когда-то, очень давно, укрыв его от дождя своим зонтом, старейшина Юйхэн провожал его домой. Тогда на обочине моста Найхэ они увидели ползущего по камням дождевого червя.

Мельком взглянув на него, Чу Ваньнин взмахнул рукавом, и окутанный золотистым сиянием червяк был аккуратно возвращен на влажную от дождя траву.

— Старейшина, зачем вы это сделали?

— Он лежал поперек дороги, — с каменным лицом ответил Чу Ваньнин.

Обоснование сильно хромало, поэтому Ши Мэй с улыбкой сказал:

— У старейшины и правда доброе сердце. Вот только сейчас идет дождь и в земле ему будет душно. Пусть вы и переложили его на землю, вскоре он снова вылезет наружу и опять преградит старейшине путь.

Шаги Чу Ваньнина немного замедлились, на гладком лбу появилась легкая морщинка.

— Надо же, я этого не знал. — Он снова опустил взгляд и посмотрел на Ши Мэя. — А ты много знаешь.

Ши Мэй немного застенчиво улыбнулся:

— Дождевые черви — это земляные драконы, их часто используют для приготовления лекарств, поэтому я немного знаком с их повадками. Я знаю еще какие-то вещи, которые не слишком полезны.

Они вдвоем продолжили свой путь. Но Ши Мэй заметил: хотя Чу Ваньнин уже знал правду, он по-прежнему походя «убирал с дороги» всю эту загораживающую путь мелюзгу. В конце концов, несмотря на то, что это вызывало у него недоумение, он просто начал помогать ему.

Заметив, что в руках у Ши Мэя стопка толстых книг, из-за которых ему очень трудно нагибаться, Чу Ваньнин сказал:

— Не нужно.

— Они же загораживают дорогу старейшине. — Среди прозрачных как роса дождевых капель Ши Мэй оглянулся и кротко сказал: — Ученик учит их немного лучше себя вести.

Чу Ваньнин покачал головой и, подойдя к Ши Мэю, снова настойчиво укрыл его зонтом из промасленной бумаги:

— Ты совсем промок, не бегай туда-сюда.

Путь домой был не таким уж и коротким. Два человека шли плечом к плечу, и было неловко просто молчать и ничего не говорить.

Ши Мэй первым нарушил тишину, мягко спросив:

— Старейшина, вы всегда такой хороший?

— …

Со спокойным достоинством карие глаза феникса взглянули на него сверху вниз. С тем же невозмутимым выражением лица Чу Ваньнин сказал:

— Так уж и хороший?

Ши Мэй всегда отличался недюжинным умом и проницательностью. Он уже успел понять, что на самом деле старейшина Юйхэн был не таким уж бессердечным, как о нем говорили люди, поэтому он с улыбкой ответил:

— Старейшина прекрасно знает, что некоторые дела бесполезны, но все равно их делает…

Чу Ваньнин не ответил и просто молча пошел вперед.

Когда Ши Мэй решил, что больше не услышит ни слова, Чу Ваньнин вдруг сказал:

— А если на твоем пути повстречается нищий? Понимая, что вряд ли несколько монет помогут ему подняться со дна, не нужно подавать ему милостыню?

— …

— Если на твоем пути встретится раненый духовный зверь? Понимая, что после спасения он вернется в лесную чащу и в будущем может снова попасться в силки, нужно просто оставить все как есть и пройти мимо?

Ши Мэй спрятал глаза за опущенными мягкими, как перья, ресницами и любезно ответил:

— Ученик понял, что хотел до него донести старейшина. Спасибо за наставление.

Он был таким кротким и нежным, что Чу Ваньнин даже немного смутился и, слегка откашлявшись, добавил:

— Но что касается дождевых червей, они и правда просто мешают пройти.

Ши Мэй на мгновение замер, но искоса взглянув на его профиль, увидел, что, хотя этот человек выглядел очень невозмутимым и холодным, кончики его ушей немного покраснели.

Подумав, что это выглядит даже слишком мило, в итоге Ши Мэй поджал губы, и голос его стал похож на речные волны:

— Старейшина и правда очень хороший. Почти наверняка ваше сердце полно сострадания и к другим живым существам.

— …

Помолчав, он вдруг обратился к Чу Ваньнину с неожиданным вопросом:

— Да, кстати, сегодня я кое-что прочитал и был немного озадачен. У меня нет наставника, и спросить не у кого. Старейшина, не могли бы вы разрешить сомнения этого ученика?

Раз больше не нужно было обсуждать такую щекотливую тему, как спасение или неспасение чьих-то жизней, Чу Ваньнин мысленно облегченно выдохнул и кивнул ему:

— Говори.

— В медицинских трактатах Гуюэе описано множество методов совершенствования, но некоторые из них до глубины души потрясли этого ученика. Больше всего вызывает недоумение чудодейственное средство для быстрого совершенствования духовного ядра, после приема которого сразу можно…

Почему-то лицо Чу Ваньнина тут же помрачнело, и он перебил его:

— Ты хочешь такого рода лекарство?

— Старейшина знает, какова его природа?

— Прежде это лекарство было весьма почитаемо в мире совершенствования. В то время большие и малые духовные школы обивали порог целителей, умоляя его продать. — Чу Ваньнин чуть прищурил глаза. — Как я могу о нем не знать?

Ши Мэй внимательно наблюдал за выражением его лица и следил за тем, с какой интонацией он произносил каждое слово. Выслушав ответ Чу Ваньнина, он сказал:

— Этот ученик лично не заинтересован в этом лекарстве, вот только, прочитав, что сырьем для его создания является плоть и кровь прекрасных костяных бабочек, был все же несколько озадачен. Я не понял, эти прекрасные костяные бабочки… считаются ли они людьми, или все-таки их нужно относить к зверям?

Чу Ваньнин нахмурился и, не колеблясь ни секунды, с самым серьезным и торжественным видом ответил на его вопрос:

— Это люди.

Он даже не сказал: «они считаются людьми», — а не задумываясь ответил: «это люди».

— …

Прежде чем Ши Мэй нашел слова для ответа, Чу Ваньнин заметил среди книг, которые он прижимал к груди, свиток школы целителей Гуюэе и взял его, положив на ладонь.

— Старейшина?

— Изучая книги целителей из Гуюэе, трудно отличить добро от зла. Этот трактат не подходит для начинающих. Завтра можешь пойти в библиотеку и одолжить для изучения труды старейшины Таньлана. Пожалуй, они куда больше для этого подходят.

Ши Мэй склонил голову:

— Что касается книг в библиотеке, ученики без учителя могут брать только те, что хранятся во внешней части, а все, что хранится во внутренней части… должно быть согласовано с личным  наставником.

Пораженный Чу Ваньнин замер на миг, но потом вспомнил, что прошло довольно много времени с тех пор, как этого ребенка привели в школу, однако из-за слабых природных данных даже самый мягкий и снисходительный Сюаньцзи не захотел принимать его в ученики.

Под ветром и косым моросящим дождем он отвязал от своего пояса нефритовую подвеску:

— Возьми.

— !

— Если люди в библиотеке спросят у тебя пропуск, просто покажи им мой жетон, — велел Чу Ваньнин. — Тебе нужно быть более разборчивым в чтении. Не следует идти по ложному пути только потому, что ты прочитал не ту книгу.

Ши Мэй хотел обеими руками принять эту нефритовую подвеску, но у него в руках было слишком много книг. Взять же ее одной рукой было бы величайшим преступлением, так что, не зная, как поступить, он покраснел до самых корней волос. Однако Чу Ваньнин опустился на одно колено, так что в один миг стал лишь немного выше этого юного отрока, и, опустив свои длинные ресницы, собственными руками привязал подвеску к поясу Ши Мэя.

Пока он делал все это, выражение его лица было таким же пресным, как тогда, когда он поднимал руку, чтобы убрать с дороги «преграждающих путь» дождевых червей.

Будь на его месте любой другой старейшина, он бы никогда не одолжил свой жетон для посещения библиотеки какому-то незнакомому ученику. Таковы были правила.

Но Чу Ваньнин был не из тех, кто живет по правилам.

— Хорошо. — Привязав жетон к поясу Ши Мэя, он поднялся на ноги и, опустив мозолистую из-за постоянного ремонта механических стражей руку, сказал: — Пойдем.

— … — Юный отрок глубоко вдохнул.

Он и сам не понимал, почему сделал этот глубокий вдох, однако если бы он этого не сделал, то в этот миг какое-то переполняющее его грудь чувство, вероятно, заставило бы его разрыдаться.

На самом деле это было очень обидно.

Будь он прекрасной костяной бабочкой или учеником с низким духовным потенциалом, с ним никогда не обращались по справедливости. Когда-то он считал, что на самом деле это не имеет особого значения и, так или иначе, уже к этому привык. Все эти люди в его глазах были не более чем отвратительными мясниками.

Но сегодня кто-то на самом деле остановился и сказал ему: «Костяные бабочки — это люди». Кто-то и правда остановился и вот так взял и отдал ему свой жетон, который даже не всякий личный ученик мог получить, просто чтобы он не сбился с правильного пути. И теперь почему-то это сотни раз прошедшее через ковку и закалку[3] маленькое сердце так невыносимо болело.

[3] 千锤百炼 qiānchuí bǎiliàn «тысячекратная ковка и стократная закалка» — обр. в знач.: закаленный, прошедший огонь и воду.

Только сейчас он наконец почувствовал себя очень обиженным за то, что ему уже слишком многое пришлось вытерпеть.

Ши Мэй знал, что он выглядит мягким и вежливым, но на самом деле это всего лишь маска, которую, пережив кризис, он сам выковал и надел на себя.

Теперь он прятался за этой маской, используя мягкость как защиту. Со стороны могло показаться, что он добр и любезен со всеми, но на самом деле никто не мог тронуть его сердце, которое переполняла ненависть к природным врагам племени прекрасных костных бабочек.

Внутри него давно уже не осталось места для теплых чувств и снисходительности, но, мысленно возвращаясь в тот день, когда он писал письмо с просьбой об ученичестве, он все еще помнил, что в каждый штрих его кисти была вложена частица той редкой для него искренности.

Закончив письмо, Ши Мэй повесил кисточку с поврежденными волосками  на бамбуковую подставку и еще долго смотрел на нагар от догорающей свечи.

Он чувствовал, что кроме мести и возвращения домой жизнь преподнесла ему еще и неожиданный сюрприз. Возможно, такого рода сюрприз был даже немного опасен для него, но в тот момент ему казалось, что капелька нежности не сможет сильно повредить, ведь этому чувству не под силу изменить стремление к великому возмездию, что целиком и полностью занимало его сердце.

И вот теперь, когда Ши Мэй оглянулся, чтобы взглянуть на свою «капельку нежности», он и сам не мог понять, что сейчас чувствует его сердце.

Гнев? Печаль?

Похоже, не все так просто.

Если путь другой, нельзя предугадать, что будет в конце.

Помолчав, Ши Мэй все же нашел в себе силы на полуязвительный комментарий:

— Вот видишь, Учитель, все равно, кто ты. Перед лицом судьбы невозможно отказаться от желания бороться до конца. Ты, я, человек, демон — все одинаковы.

Эти слова были так невесомы, что зависший в вышине Чу Ваньнин не мог их расслышать, но когда Ши Мэй произнес их, на сердце у него сразу стало легче.

После этого он отвернулся, встал во главе более чем тысячи прекрасных костяных бабочек и повел их в направлении величественных врат, ведущих в Царство Демонов.

Вернуться домой.

Охраняющий ворота старый демон-привратник, естественно, решил, что тот, кто идет впереди всех, является предводителем, поэтому очень вежливо и почтительно приветствовал Ши Мэя на входе.

— Погодите немного, молодой господин.

— Что?

— В соответствии с родословной и кровным родством все демоны нашего мира делятся на высшее и низшее сословие. Поскольку молодой господин решил вернуться на родину, сначала необходимо проверить его происхождение и узнать клан предков, который примет его после возвращения.

С каменным лицом Ши Мэй ответил:

— Разве все прекрасные костяные бабочки от рождения не принадлежат материнскому клану Гоучэнь Шангуна? Что еще тут проверять?

Старый демон-привратник ответил:

— Материнский клан Гоучэня давно вычеркнут из скрижалей демонических родов. Прежде чем молодой господин и господа, стоящие у него за спиной, вернутся в демонический мир, необходимо определить родство по смешанной крови с представителями других кланов, чтобы вписать ваши имена в их родовой реестр.

Ши Мэй нахмурился. Хотя ему не хотелось утруждать себя этими лишними хлопотами, однако, когда он повернул голову назад, то заметил, что силы Чу Ваньнина были на исходе и неизвестно, сколько еще он сможет продержаться. За спиной Ши Мэя стояло больше тысячи людей, которым нужно было успеть пройти демонические врата, поэтому, слегка кивнув, он сказал:

— Тогда поторопитесь.

Старый демон взмахнул рукой, и в ней тут же появился жезл с набалдашником в виде головы свирепо оскалившегося зверя. Когда он мысленно начал читать заклинание, все увидели, как из головы зверя появились сотни лучей всех оттенков алого, которые, словно парча, окутали тело Ши Мэя.

— Бай, Чэнь, Си, Чжоу…

На каждой полоске света слабо искрилось одно слово.

— Что это? — спросил Ши Мэй.

— Родословная, — ответил старый демон. — В зависимости от того, с каким кланом у молодого господина наиболее близкое родство, световая лента рода обвяжет запястье молодого господина.

Не проронив больше ни слова, Ши Мэй, опустив голову, наблюдал за искрящимися лентами.

— Цинь, Фэй, Оуян, Шангуань, Чжунли, Ло, Е, Дуань, Чу[4]…

[4] От переводчика: не только звучание, но и обозначение 楚 chǔ чу, как у фамилии Чу Ваньнина, что бы это ни значило.

Старый демон перечислял и перечислял, но время шло и ни одна лента не сделала выбор. Он невольно нахмурил брови и заглянул в лицо Ши Мэю.

Ши Мэй так же спокойно посмотрел на него.

После того, как их взгляды встретились, старый демон смущенно улыбнулся и в еще более ускоренном темпе продолжил произносить нараспев слова мантры. Он говорил и говорил до тех пор, пока красная лента не обвилась вокруг руки Ши Мэя. Ши Мэй задумчиво поднял руку и, внимательно осмотрев ее, спросил:

— Какой это род? Какая фамилия?

Он оглядел ее со всех сторон, но, прежде, чем ему удалось прочитать написанное на ней слово, сияющая лента вдруг начала стремительно усыхать и чернеть, мгновенно обратившись в пепел.

Ши Мэй: — …

Старый демон-привратник на какое-то время молча застыл на месте, с недоверием глядя на него.

Очень медленно Ши Мэй поднял взгляд, и хотя в глубине души он уже знал ответ, все же с мрачной улыбкой спросил:

— В чем дело?

Лицо старого демона резко переменилось, став похожим на морду ощерившегося леопарда. Сморщив переносицу, он злобно закричал:

— Божественный потомок?!

Ши Мэй застыл на мгновение, после чего с усмешкой небрежно смахнул с запястья темно-серый пепел и холодно сказал:

— Мой отец и правда потомок богов, ну и что с того? За всю жизнь я никогда и ничего не сделал для божественного рода и всегда считал своим долгом вернуть демонов на родину. Только потому, что в моем теле есть капля этой грязной крови, ты собираешься заклеймить меня как божественного потомка? Это уж слишком…

Прежде чем он успел договорить, вокруг охраняющего ворота старого демона поднялся черный неистовый вихрь, заставивший Ши Мэя невольно сделать шаг назад.

Когда ветер стих, дряхлый старый демон пропал. Теперь на его месте у входа в Царство Демонов стоял огромный скелет с торчащими клыками и гигантским топором в руке. Это чудовище внезапно ударило своей огромной секирой по земле, преграждая путь прекрасным костяным бабочкам. Подняв голову к небесам, он злобно завопил хриплым голосом:

—  Испокон веков демонам и богам запрещено вступать в сговор. Ты и прочие представители демонического рода, что посмели смешать свою кровь с божественной, до предела грязны! Вы больше не можете воспользоваться Дорогой Мученичества. Мерзкие отродья, приказываю вам сейчас же убраться подальше от границ демонического мира! Демонические врата будут закрыты!

После этих слов створки Врат Мученичества содрогнулись и с грохотом начали закрываться. Подобно надвигающейся клокочущей снежной лавине, построенный ранее из человеческих тел мост Дороги Мученичества начал рушиться со стороны Пика Сышэн!

Глава 307 - Пик Сышэн. Сумерки летучей мыши

Глава 307. Пик Сышэн. Сумерки летучей мыши

— В чем дело?

Стоящие позади прекрасные костяные бабочки не могли видеть, что ситуация полностью изменилась. Вытягивая шеи, они с тревогой вглядывались вдаль, пытаясь понять, что происходит.

Пусть построенная Чу Ваньнином дамба была прочна, но перед безбрежными водами всего мира она была не более, чем небольшой насыпью на пути паводка. Увидев, что магический барьер Цзюгэ слабеет и струйки воды уже начали пробиваться сквозь сплетенные ветви Тяньвэнь, охваченные паникой прекрасные костяные бабочки начали кричать тем, кто стоял ближе к вратам:

— Что случилось? Почему нам не позволяют войти?

В этот момент кто-то обернулся назад и в один миг переменился в лице:

— Дорога Мученичества рушится!

— Что?!

Прекрасные костяные бабочки оказалась пойманы в ловушку: впереди врата в демонический мир были закрыты, а позади стремительно рушился демонический мост. Теперь, когда под ногами у них лишь бездонная пропасть, куда им бежать?

Прежде чем страх превратился в хаос, они услышали строгий голос Ши Мэя:

— Все проходите вперед, без паники!

— Образцовый наставник Хуа…

Благодаря использованной им технике усиления звука его голос долетел и до задних рядов:

— Я же сказал, что мы пройдем. Я верну вас домой.

Мало того, что к этому он стремился на протяжении двух жизней, это было заветным желанием его матери. Теперь, когда остался всего шаг, он уж точно не мог отступить.

— Но, образцовый наставник, как мы сможем противостоять стражу мира демонов?

Ши Мэй покосился назад, и на миг в его светло-карих глазах отразилась картина Судного дня этого мира.

— Раньше действительно не смогли бы. А сейчас?

Когда он произнес эти слова, перепуганные прекрасные костяные бабочки вдруг вспомнили, что после открытия Врат Мученичества аура демонического мира более или менее восстановила заложенную в их тела изначальную демоническую духовную силу.

— Вы все, встаньте за мной, — приказал Ши Мэй, — и постарайтесь замедлить разрушение Дороги Мученичества.

— Наставник, а вы?

Ши Мэй взглянул на размахивающего огромной секирой демона-скелета:

— А я разберусь с ним.

Как только эти слова были произнесены вслух, демонический скелет взревел и бросился на него.

— Наставник, осторожней!

Ши Мэй даже ухом не повел. Никогда еще он не испытывал такого бурлящего прилива духовной силы. Клокочущий поток демонической энергии свободно циркулировал по всему его телу, побуждая смело ринуться вперед.

На самом деле изначально представители племени прекрасных костяных бабочек и должны были быть неукротимыми и дерзкими, но из-за предательства одного соплеменника на протяжении тысяч лет они были обречены на такую несправедливую судьбу….

С ненавистью в глазах Ши Мэй зажег в своей ладони бушующее пламя и без лишних слов бросил его в стоявший на дороге скелет. Тот увернулся, и огненный шар ударил в демонические врата, оставив на них выжженный черный след.

— Предатель, как смеешь ты грубить?!

— Разве я виноват в том, какая кровь течет в моем теле?! — сердито ответил Ши Мэй. — Только потому, что мать Гоучэня была одной с нами крови, целый клан демонов был изгнан в мир людей, где они не могли сформировать духовное ядро. Только потому, что во мне есть капля божественной крови, передо мной захлопнули дверь и не пустили домой?.. Что я сделал? Что сделал клан прекрасных костяных бабочек? Почему мы предатели?

Но этот скелет все так же торжественно и упрямо повторил:

— Предатель, как смеешь ты грубить…

Словно имя Будды на устах монахов.

Словно вылепленная из желтой глины позолоченная статуя.

Это, очевидно, непонятная и иллюзорная вещь, однако такая логичная и закономерная.

Пока в небе Чу Ваньнин изо всех сил сопротивлялся Великому Потопу, а все люди из другого мира совершенствования поспешно отступали к месту слияния двух миров, где был возведен магический барьер Сюань-У, здесь и сейчас Ши Мэй вступил в смертельный бой с демоном-скелетом.

Каждый человек несет на своих плечах собственную миссию и делает свой собственный выбор. Возможно, когда-то из-за столкновения интересов они бились друг против друга, но в данный момент никто из них не имел достаточно сил, чтобы вновь сразиться не на жизнь, а на смерть.

Когда судьба наконец выставила счет, по сути своей все эти люди оказались так похожи…

Пусть я ничтожен и жалок, но не хочу сдаваться без боя.

— Образцовый наставник! Дорога Мученичества почти разрушена!

— Мы не выдержим…

Некоторые отчаявшиеся юные прекрасные костяные бабочки, не сдержавшись, закрыли лица руками и зарыдали.

Сливаясь с завыванием бури и тесня друг друга, их рыдания заполнили уши Ши Мэя…

Совсем как тогда, когда своим маленьким тщедушным телом он изо всех сил пытался протаранить холодную каменную дверь Цитадели Тяньинь.

А потом дверь распахнулась и он увидел своего отца, из уголка рта которого стекала струйка крови, и свою истерзанную мать. Он вновь услышал ее истошный вопль и увидел, как изломанное окровавленное тело извивается на полу, пока она, разрывая сердце и легкие, кричит ему:

— Беги!.. Быстрее беги!

«Давай, беги! Быстрее! Убегай отсюда! Убегай, беги туда, где и для нас найдется место! Забери с собой всех наших обиженных и притесняемых соплеменников», — это было заветным желанием его матери, ради которого она продала свою душу, а в конце пожертвовала и свое тело.

Беги.

— Так, в конце концов, в чем же я провинился перед демонами?

Это был его последний вопрос, и он не собирался дожидаться ответа.

Увернувшись от тяжелой секиры демона-скелета, Ши Мэй взмыл ввысь так же легко, как взлетает в небо бумажный змей. В следующий момент он приземлился на плечи демонического скелета и, зажав его голову между коленями, одним движением выкрутил ее.

С каждой секундой дорога под ногами демонов тряслась все сильнее, мост из марионеток Вэйци Чжэньлун стремительно разрушался. Мертвые тела одно за другим падали в бездонную пропасть, и не было слышно даже эха их падения на землю.

Ши Мэй поднял голову и оглянулся. Сбившись в кучу, его соплеменники выдавливали из своих тел только что полученное демоническое дыхание родного мира, пытаясь замедлить разрушение Дороги Мученичества.

Эти прекрасные костяные бабочки с чистой кровью — стая птиц, что пытается вернуться в родные гнезда… а что насчет тебя?

Из бездны послышался звук, похожий на хлопанье крыльев летучих мышей.

В ладони Ши Мэя засиял холодный свет, который неожиданно сгустился в закаленную демоническим гневом иглу. Высоко подняв свое новое оружие, он направил иглу в сердце демона-скелета… и резко вонзил!

В конечном итоге, что из себя представляет летучая мышь?

Это птица, парящая в небесах? Или все-таки зверь, притаившийся во мраке ночи?

Возможно, ни одна сторона не признает его. У него грязная кровь, и куда бы он ни пошел, ему суждено быть только предателем.

Несколько мгновений мертвой тишины, и демон-скелет с грохотом рухнул на землю! В тот же миг он превратился во множество темно-серых капель, а потом бесследно исчез. Однако к этому моменту демонические врата были уже опасно близки к полному закрытию. Ши Мэй взмыл в небеса и в самой высокой точке временно заблокировал своим телом стремительно закрывающиеся украшенные барельефами каменные створки.

Повернув голову, он взглянул сверху вниз на растерянных и заплаканных прекрасных костяных бабочек и сердито прикрикнул:

— Что вы застыли?! Бегите!

Беги…

— Беги! — предсмертный пронзительный крик Хуа Гуй пронзил пространство и время. Спустя двадцать лет он по-прежнему разрывал сердце и душу. — А-Нань, беги!!!

Стоило закрыть глаза, и он вновь увидел ее разорванное предплечье, сломанные ноги и ступни. Она лежала в луже собственной крови и, словно пойманный в капкан дикий зверь, из последних сил извивалась, борясь до конца. В последний момент эта женщина бросилась вперед и вцепилась в ноги мужчины, чтобы дать своему ребенку шанс выжить.

— Убегай! Беги быстрее! Не оборачивайся! Не возвращайся! А-а-а-а-а!!!

Мужчина наступил на ее лицо, безжалостно втаптывая его в пол.

В последние секунды своей жизни она бросила все силы на то, чтобы попытаться сказать своему сыну:

— Беги…

Щелк!

Шея сломана, горло раздроблено…

Стиснув зубы, Ши Мэй влил всю доступную демоническую ауру в свое тело. Его кости затрещали, но он бросил все силы на то, чтобы не дать демоническим вратам захлопнуться.

Он посмотрел вниз. С его лба стекал пот, из прокушенных губ текла кровь, тело била дрожь, и кости были на грани того, чтобы сломаться... Хотя ему удалось замедлить закрытие Врат Мученичества, но их мощь осталась неизменной, так что величественно и равнодушно они продолжали закрываться, сдавливая это хрупкое тело из плоти и крови.

…Три сантиметра… семь… тридцать… семьдесят…

Вены вздулись, щеки побагровели.

Но глядя на поток охваченных паникой людей внизу, он нашел в себе силы прохрипеть:

— Бегите…

«Чуть быстрее, еще быстрее.

Я обещал, что верну нас домой. Даже если руки мои будут по локоть в крови, даже если весь мир будет презирать меня, даже если мне придется обмануть ожидания наставника, отречься от предков, даже если мой народ и близкие люди отвернутся от меня. Я слишком многое пережил и сотворил много зла. Ради этого пути я сделал все, что мог.

Но я не предатель.

Пусть мои кости раздроблены, но они все еще подпирают эти огромные врата… Это и правда до абсурда смешно, но пока поденка трясет дерево[1], муравьи поднимаются на небеса».

[1] 蜉蝣撼树 fúyóu hàn shù «Поденка качает большое дерево». Эта идиома впервые встречается в произведении 刘昌 «悬笥琐探恃才傲物» в виде метафоры: «принижая других, возвысить себя». Однако в произведении 韩愈 «昌黎先生集» есть сходное выражение «думая, что может раскачать дерево, муравей переоценивает свои силы». От переводчика: в данном случае, я бы трактовала, как «пока поденка (Ши Мэй), переоценивая свои силы, пытается совершить невозможное и удержать Врата, ничтожные букашки (蝼蚁 lóuyǐ медведки и муравьи: обр. насекомые, ничтожества, слабые люди) поднимаются в мир демонов».

В это время неподалеку вдруг раздался грохот!

С трудом подняв залитое потом лицо, из-под промокших ресниц Ши Мэй взглянул в ту сторону и увидел, что в воздвигнутую Чу Ваньнином стену ударила поглотившая небо гигантская волна. Стена из Тяньвэнь и Цзюгэ была уже разбита, а после падения их хозяина с высоты так долго и упорно поддерживаемая им плотина тут же обвалилась, как земляной холм, и рассыпалась, как черепица.

Своими глазами он увидел, как этот девятый вал смыл Чу Ваньнина.

— Учитель…

Теперь, когда стена рухнула, неудержимый водный поток беспрепятственно устремился к месту слияния двух миров, мгновенно заполнив ущелья и долины, и сравнял с землей горные вершины и строения. В одно мгновение все утонуло в обрушившемся на землю шторме.

Этот мир людей уже никогда не будет таким, как прежде. Безбрежное синее море стало тутовыми полями[2].

[2] 沧海已成桑田。Отсылка к стихотворению Чу Гуанси 储光羲 (примерно 706–763 гг.) 《献八舅东归》обычно используется как метафора для описания того, что мир полностью изменился.

Именно в этот критический момент давление демонических врат усилилось в разы. Ши Мэй почувствовал, как от перерасхода духовной энергии его мышцы отделяются от костей, а кости с треском ломаются. Выплюнув полный рот крови, он посмотрел вниз и увидел, что чуть больше десятка человек все еще не успели пройти.

И откуда только в его разбитом теле взялись силы… От нечеловеческого напряжения его глаза вылезли из орбит, на шее вздулись вены. Яростно вскрикнув, он из последних сил руками и ногами блокировал закрывающиеся ворота.

— Наставник Хуа!

Пересекшие границу прекрасные костяные бабочки не спешили уходить. Все они собрались на другой стороне и смотрели на него, но Ши Мэй уже не мог ясно разглядеть их лица. Перед глазами сгустился кровавый туман, все закружилось и потемнело.

Осталось восемь… пять… три…

На искаженном болью лице расцвела удовлетворенная улыбка человека, наконец получившего воздаяние[3]. Изо рта его капала кровь, от которой его белоснежные зубы стали ярко-красными.

[3] 恩仇 ēnchóu эночоу — добро и зло, любовь и ненависть; воздаяние; долг благодарности в сочетании с обязанностью отомстить.

Что мне судьба, законы Неба и Земли, люди и демоны, боги и призраки, которые хотят помешать мне вернуться домой и свести на нет все мои усилия…

Не вернуться… не победить…

Сердце твердо как железо.

И это упрямство не сломить.

Остался… один…

— Беги…

Ши Мэй снисходительно рассмеялся. Не говорите мне, что поденка не может расшатать дерево. Закалив сердце, и муравьи могут прорыть ход в камне и обрушить дамбу.

Разве в конце концов он не смог сделать все это?

Бах!

С гулким грохотом врата в Царство Демонов захлопнулись. Перед глазами смешались красное и черное: красной была кровь, а черным — бездонное небо над головой. Последним звуком, что в этом мире людей услышала застрявшая в щели между створками летучая мышь, был ясно различимый, похожий на хруст щелчок.

Отвратительно до жути.

Это хруст моего раздробленного черепа?

Или эхо того звука, который я слышал в детстве, когда отец сломал шею моей матери…

— Образцовый наставник Хуа! Наставник! — скорбные вопли прекрасных костяных бабочек оборвались, заблокированные в другом мире захлопнувшимися демоническими вратами.

Створки Врат Мученичества обагрились кровью, вниз упали обрубленные конечности Хуа Бинаня… но тут же ударила огромная волна и состоящая из миллионов костей Дорога Мученичества была навеки смыта с лица земли.

Когда волна схлынула, демонические врата исчезли.

В одно мгновение кирпич и черепица Зала Даньсинь оказались поглощены волнами, Пагода Тунтянь пала, Павильон Алого Лотоса скрылся под водой, и только лишь горные вершины Пика Сышэн все еще возвышались посреди безбрежного океана.

Чу Ваньнин закашлялся, пытаясь вытолкнуть попавшую в легкие воду. Несколько раз он пытался призвать Хуайша, однако из-за того, что его духовная сила еще не восстановилась, его попытки не увенчались успехом.

Пытаясь удержаться на плаву, Чу Ваньнин вцепился в кусок коряги, но еще одна гигантская волна ударила его в грудь, утянув еще глубже в морскую пучину. Морщась от боли, он опускался все ниже, не в силах сделать даже вдох… Он не мог найти хоть какую-нибудь спасительную соломинку, чтобы ухватиться за нее.

Свободные белые одежды колыхались, похожие на черный шелк волосы разметались. Он все глубже погружался в водную пучину. Свет перед глазами постепенно угасал, Чу Ваньнин не мог дышать, и постепенно у него появилось чувство, что душа его покидает тело.

Сюэ Мэн вместе с остальными выжившими… должны были уже отступить за магический барьер Сюань-У.

После этого может ли что-то пойти не так?

А еще Мо Жань…

Мо Жань…

Он медленно открыл глаза. Небо было слишком далеко, и свет почти не проникал под толщу холодной воды. Из уголков его губ вырвалось несколько струек маленьких пузырьков. Погружаясь все глубже, должно быть, желая быстрее умереть от удушья, он бездумно посмотрел вверх, и неожиданно его помутившийся разум породил что-то похожее на галлюцинацию.

Он увидел чернильно-черный силуэт человека, который, словно русалка, подкрадывался к нему. Когда он подплыл ближе, удалось разглядеть его черты: хорошо знакомые густые брови, темно-фиолетовые зрачки и даже избороздившие лицо мелкие шрамы, оставшиеся после той не увенчавшейся успехом попытки расчленить его тело.

Чу Ваньнин закрыл глаза. По всей видимости, он и правда был к себе слишком жесток, поэтому даже в конце жизни эта порожденная его разумом галлюцинация причиняла ему невыносимую боль.

Он хрипло прошептал:

«Прости меня…»

Губы открывались и закрывались, однако вместо слов с них слетали только мелкие пузырьки воздуха.

Внезапно чья-то сильная рука схватила его и, прежде чем он успел среагировать, его тело оказалось заключено в крепкие объятья. Хотя широкая грудь, к которой его прижали, была невыносимо холодной, без капли живого тепла, но казалось, что неукротимая дерзость и отвага этого мужчины способны испарить всю воду мирового океана.

— Чу Ваньнин.

Он смутно слышал, как кто-то зовет его.

— Ваньнин!

До рассеянного сознания Чу Ваньнина не сразу дошло, что кто-то прижался своими губами к его губам. Похожие на лепестки холодные губы открылись и закрылись, вдыхая в него нить духовной силы.

— Призываю Бугуй!

Внезапно морскую пучину вспорол темно-зеленый луч света. Обнимающий его мужчина ухватился за него, и ярко сияющий длинный меч стремительно понес их вверх. В мгновение ока они с плеском вылетели из воды. Чу Ваньнин промок до нитки. От природы он был слишком чувствителен к холоду и теперь, вырвавшись из объятий ледяной воды, едва заметно дрожал. В его посиневших от холода губах не было даже капли крови, дыхание сбилось и стало слишком тяжелым.

Потребовалось время, чтобы он немного отдышался и наконец осознал, что только что произошло.

Чу Ваньнин резко вскинул голову и встретился взглядом с парой бездонных влажных глаз. Эти блестящие глаза больше не были замутнены безумием: в них не было ни смятения, ни хаоса — лишь кристальная ясность и чистота.

Мо Жань тоже немного задыхался. Его чувственные, слегка влажные губы были слегка приоткрыты, черная одежда тоже промокла насквозь и теперь непристойно липла к мускулистой груди. Склонив голову, он просто смотрел на Чу Ваньнина и молчал.

Кто же это на самом деле?

Марионетка или живой человек?

Император Тасянь-Цзюнь или образцовый наставник Мо?

В горле Чу Ваньнина словно застряла рыбная кость. Какое-то время он тоже не мог издать ни звука. Его кадык несколько раз судорожно дернулся, прежде чем он собрался с силами, чтобы заговорить. Но как только его рот открылся, капля соленой морской воды скатилась по его лбу и попала ему прямо в глаз.

Он резко закрыл глаза, уголки которых тут же покраснели.

Как только он это сделал, мужчина обнял его и прижался прохладными губами к его лбу.

— Этот достопочтенный опоздал.

— …

— Оковы Хуа Бинаня исчезли, и теперь больше никто не сможет контролировать этого достопочтенного. — Он поцеловал его в лоб, потом коснулся губами его ресниц. Поскольку Тасянь-Цзюнь очень спешил спасти его из морской пучины, он все еще слишком часто и тяжело дышал.

Когда Чу Ваньнин снова медленно открыл глаза, Мо Вэйюй заглянул в них, потом поднял руку и погладил его по волосам. Только после этого он поднял голову, чтобы окинуть взглядом затопленный мир людей.

Прошло довольно много времени, прежде чем голосом низким и глубоким, но невероятно жарким и пылким он тихо сказал ему:

— Уходи. Я отправлю тебя обратно в твой мир.

Глава 308 - Пик Сышэн. Совместными усилиями бороться с Великим Потопом

Глава 308. Пик Сышэн. Совместными усилиями бороться с Великим Потопом

Перед Пространственно-временными Вратами Жизни и Смерти был уже развернут магический барьер Сюань-У. Это был их последний рубеж, прорвав который, Великий Потоп накроет и другой бренный мир.

«Мир смертных подчиняется установленному порядку. Если порядок нарушен, грядет Небесная Кара и все вернется к первозданному хаосу».

В древних рукописях людям было оставлено это предостережение. Как только Врата Жизни и Смерти будут разрушены настолько, что их нельзя будет восстановить, Воды Великого Потопа поглотят оба мира и все сущее вернется к началу начал.

Для большинства присутствующих здесь заклинателей все это стало слишком большой неожиданностью. Застигнутые врасплох великим бедствием, многие из них совсем утратили присутствие духа и, не зная, что еще можно сделать, могли лишь рыдать.

Впрочем, удивляться тут нечему. Если Судный день свалится как снег на голову, многие ли смогут сохранить хладнокровие?

Но пережившие правление Наступающего на Бессмертных Императора братья Мэй и давно простившийся с цветущей юностью Сюэ Мэн были готовы и даже успели сделать некоторые приготовления.

— Все те, кто специализируется на атакующей боевой магии и исцелении, должны отойти за границу Врат Жизни и Смерти, — обратился к собравшимся у Врат людям младший Мэй Ханьсюэ. — Те же, кто специализируeтся на защите, следуйте за мной к магическому барьеру Сюань-У.

Кто-то спросил:

— Зачем нам идти?

— Укрепить защиту.

Люди невольно вскинули головы, чтобы взглянуть на пронзающий небеса невероятно огромный магический барьер Сюань-У, а потом их взгляды обратились на стремительно приближающуюся гигантскую волну разрушающего все на своем пути Великого Потопа и их сердца невольно сжались от страха.

Какая-то заклинательница дрожащим голосом спросила:

— А можно ли это… остановить?

Оглянувшись, Мэй Ханьсюэ с одного взгляда оценил привлекательную внешность этой женщины, поэтому тут же чуть прищурил глаза в легкой обворожительной улыбке. Этот парень и правда был из тех людей, что даже на грани жизни и смерти, когда существование мира висит на волоске, найдут минутку, чтобы развлечься за чужой счет:

— Ну, трудно сказать, можно или нельзя, но если его не остановить, то умрем всенепременно. Барышня, неужели боитесь?

— …

В этот момент к ним подошел старший Мэй Ханьсюэ и с самым холодным выражением на лице сказал:

— Разве сейчас время для праздной болтовни?

— А когда еще-то? Сейчас самое время для задушевных разговоров. Иначе если я стану призраком и отправлюсь в Подземное Царство, где мне там искать призрачную жену?

Это был первый раз, когда братья показались вместе перед огромной толпой людей. Увидев сумрачного и холодного, как иней, старшего Мэй Ханьсюэ и его младшего брата, который буквально лучился душевным теплом, эта заклинательница невольно растерялась и далеко не сразу смогла сообразить, в чем подвох:

— Ты…. вы кто?

Улыбнувшись, младший Мэй Ханьсюэ подмигнул ей:

— Ну и как тебе, я ведь все-таки немного красивее?

Ошарашенная женщина даже забыла рот закрыть. В оцепенении она повторила:

— Вы…

Как раз когда она собиралась еще раз повнимательнее рассмотреть этих двоих, тот, который был холодней ледяной проруби, повернулся к ней спиной и направился к границе Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти. Его одежда развевалась на ветру. Остановившись у края разлома, он при помощи техники усиления звука громко объявил:

— Атакующие — шаг назад, управляющие защитой — вперед. Пожалуйста, побыстрее!

Кто-то спросил:

— Допустим, с помощью барьера Сюань-У мы на время задержим Великий Потоп, но это будет лишь временной отсрочкой, ведь остановить его совсем нам вряд ли удастся, не так ли?

— Да, а что если вода никогда не отступит?

Покачав головой, старший Мэй Ханьсюэ ответил им:

— Половина людей будет сдерживать Великий Потоп, пока вторая половина закрывает Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти.

В этот момент здесь собрались десятки тысяч людей, но после этих слов все они смолкли и на мгновение повисла мертвая тишина.

Закрыть Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти?

Сейчас почти весь небесный купол был расколот огромной трещиной и насколько хватало глаз пространственно-временной разлом раскинулся подобно безбрежному морю. Два времени и два пространства уже полностью слились, и как теперь это изменить?

Словно заметив сомнения толпы людей, Мэй Хансюэ ответил на этот незаданный вопрос:

— Заклинанием Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять.

Стоявший в толпе молодой Сюэ Мэн на мгновение ошеломленно замер. Он лишь чувствовал, что название этого заклинания кажется ему очень знакомым, но прежде, чем он смог что-то вспомнить, рядом с ним старейшина Сюаньцзи спросил:

— Разве это не созданное когда-то Юйхэном…. обратное заклинание?

Стоило ему упомянуть об этом, и лица людей из Усадьбы Битань тоже несколько просветлели.

Когда произошел Небесный Раскол над Цайде, Ли Усинь в сопровождении своих учеников пришел на Пик Сышэн, чтобы потребовать объяснений. После целой вереницы неожиданных осложнений, недопониманий и недоразумений Чу Ваньнин с холодным выражением лица объявил, что заклинание Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять, изобрел именно он.

Тем временем старший Мэй Ханьсюэ пояснил:

— Заклинание Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять, может отменить уже наложенное заклинание.

— Даже такое мощное? — удивленно переспросил кто-то.

— Конечно, силами одного человека сделать это невозможно, поэтому, господа, так важно объединить наши усилия, — ответил Мэй Ханьсюэ.

Охваченные смятением люди начали беспомощно переглядываться, многие нерешительно попятились к Пространственно-временным Вратам Жизни и Смерти.

— Мне не хватит духовной силы, чтобы сопротивляться Великому Потопу.

— Мне тоже, я хуже всех разбираюсь в защитных барьерах.

Дураков здесь не было: все ясно понимали, что поддерживать барьер Сюань-У куда опаснее, чем закрывать врата. Хотя многие люди с Пика Сышэн и из Дворца Тасюэ, а также несколько молодых людей из других школ все же отважились выйти вперед, большинство заклинателей, втянув головы в плечи, поспешили отступить за границу раскола.

При виде этих трусливых черепах, что пытались спрятать голову в панцирь, и без того мрачное лицо старшего Мэй Ханьсюэ потемнело еще сильнее:

— Все надеются спрятаться в безопасном тылу, но кто же будет защищать вас на переднем фланге?

На самом деле в жизни такое не редкость. Так, когда накануне решающей битвы двух армий встает вопрос, кто прикроет тыл, а кому сражаться на передовой, даже понимая, что после падения передовых позиций им вряд ли удастся выжить, люди стремятся спрятаться в тылу.

В тот момент, когда ситуация зашла в тупик, неожиданно раздался голос Цзян Си:

— Я пойду.

Когда ученики и старейшины Гуюэе увидели, что глава их школы вышел вперед, большая группа целителей последовала за ним к магическому барьеру Сюань-У. Среди десяти великих духовных школ самую слабую духовную силу имели именно целители Гуюэе. Выступив вперед, они словно отвесили хлесткую пощечину всем тем трусливым ублюдкам, что надеялись спрятаться за их спинами.

— Я тоже знаю кое-что о защитных барьерах, так что могу внести свой скромный вклад, — с этими словами Чжэнь Цунмин из Усадьбы Битань также вышел вперед и, сжимая рукоять меча, молча встал в стороне.

Пусть слишком медленно, но все больше людей один за другим выходили вперед. Хотя их было все еще недостаточно, времени на ожидание не осталось, так как первая волна Великого Потопа была уже совсем рядом.

— Быстрее! Цзымин, иди назад, приведи в действие заклинание Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять. Остальные идут за мной к барьеру Сюань-У, чтобы подготовиться к защите, — после этих слов старший из Мэй Ханьсюэ в один стремительный прыжок достиг огромного полупрозрачного барьера и приложил к нему ладони.

— Открыть формацию!

Он был не единственным, кто так сделал. Множество пар других ладоней прижимались к этой последней преграде между двумя смертными мирами. Синий духовный поток, изумрудный, красный… мириады разноцветных лучей духовной энергии устремились к разделяющему небо и землю огромному барьеру.

Очень медленно тотем с обвитым змеиным телом черепашьим панцирем засветился в опустившихся на этот мир сумерках. Змеиный хвост Сюань-У лежал на земле, а голова была поднята к небесам. Это была та самая защитная печать великого хранителя Сюань-У, зажженная совместными усилиями множества людей.

И в этот же миг поднятые изначальным фениксом Шихуаном огромные водяные валы и яростные волны разлившейся Хуанхэ вплотную приблизились к барьеру, готовясь ударить по нему с силой мчащегося во весь опор табуна из десятков тысяч коней.

Люди были напряжены до предела, все глаза были прикованы к наступающей на них стене грязно-желтой воды.

— Приготовьтесь, уже близко…

Как только голос стих, гигантская волна высотой в тысячи метров поглотила небо и с сокрушительной силой обрушилась на них! Водяные брызги разлетелись во все стороны!

— Держитесь!

Несмотря на защиту магического барьера Сюань-У, подобно свирепому и прожорливому зверю Таоте[1], этот яростный водный поток все-таки смог пробить себе путь в тех местах, где духовная энергия была слишком слаба. Словно наконечники разящих без промаха стрел, струи воды брызнули из этих брешей. Многие заклинатели, чьих духовных сил оказалось недостаточно, не смогли выстоять перед лицом этой неукротимой мощи. Уже после первой волны несколько десятков человек упали на колени и закашлялись кровью.

[1] 饕餮 tāotiè — миф. Таоте, пятый сын дракона, мифологическое чудовище, свирепое и прожорливое, символ жадности и алчности. Согласно записям «Шань Хай Цзин», у Таоте туловище овцы с человеческим лицом, его глаза находятся в подмышках, у него зубы тигра и человеческие ногти, а голос похож на младенческий.

Цзян Си повернулся и строго прикрикнул:

— Нужно больше людей!

Но увидев, как разворачивается ситуация, все меньше людей осмеливались выйти вперед.

К этому времени Сюэ Мэн уже закончил рисовать руны, активирующие заклинание Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять. Как только он подкинул талисман высоко в небо, тот ярко вспыхнул и тут же тысячи молний с грохотом раскололи небесную твердь, распространившись по Пространственно-временным Вратам Жизни и Смерти.

Пока авангард сдерживал воды Великого Потопа, в тылу заклинатели вливали духовные силы в Десять Тысяч Волн, Обращенных Вспять, изо всех сил пытаясь закрыть огромную трещину, разорвавшую пространство и время двух миров. Однако разлом был слишком велик, так что какое-то время было непонятно, удалось ли им хотя бы немного уменьшить его, из-за чего беспокойство в сердцах людей лишь усилилось.

В тылу успехов почти не было, а силы людей на переднем фланге уже начали иссякать.

После удара следующей большой волны еще больше заклинателей упали и больше не смогли подняться на защиту барьера. Трещины в магическом барьере Сюань-У становились все больше, из них били струи воды, так что вскоре одежда Цзян Си промокла насквозь.

— Так дальше продолжаться не может, — сказал старший Мэй Ханьсюэ. — Без дополнительной поддержки магический барьер Сюань-У скоро будет разрушен, а Врата Жизни и Смерти все еще открыты.

— …

В этот момент за их спиной послышался конский топот. Обернувшись, вдалеке они увидели  стремительно приближающуюся к ним группу, состоящую из заклинателей разных школ и простых людей. Совершенствующиеся летели на мечах, простой люд ехал на лошадях. Одним из двух предводителей этой разношерстной толпы был красивый юноша, одетый в не стесняющие движение облегающие черные одежды. Конечно же, это была Е Ванси.

Второй была довольно привлекательная женщина средних лет, которая не слишком уверенно управлялась со своим мечом. Все ее тело с головы до пят было обернуто красным шелком, а от блеска золотых украшений в волосах рябило в глазах. Это была не кто иная, как глава острова Фэйхуа, третья госпожа Сунь.

За их спиной поднималось огромное пыльное облако, так что было не понять, сколько людей они привели с собой. Скорее всего, они собрали всех бегущих от бедствия выживших женщин, детей и стариков.

Е Ванси легко и изящно спрыгнула со своего меча и, нахмурившись, сказала:

— Я издалека увидела, что здесь что-то происходит, а по дороге до меня дошли слухи.

Ее взгляд скользнул по толпе защитников и остановился на грозящем обрушиться магическом барьере Сюань-У. Потом она взглянула на тех заклинателей, которые, очевидно, обладали большими духовными силами, но не пожелали рискнуть своими жизнями.

В этом мире есть люди с храбрым сердцем, но слабым телом, а есть крепкие телом трусы. К сожалению, дух и тело человека далеко не всегда совпадают.

Раздосадованная тем, что не всякое железо может стать сталью[2], Е Ванси сквозь зубы процедила:

[2] 恨铁不成钢 hèn tiě bù chéng gāng «досадовать, что железо не становится сталью» обр. в знач.: ждать от человека слишком многого; метафора жестких требований к людям, надежды на то, что они станут лучше.

— Не люди, а отбросы! Сердца хуже, чем у простолюдинов!

Бросив эти слова, она использовала цингун, чтобы в один миг оказаться рядом с Цзян Си, и накрыла рукой его руку.

После этого все следующие за ней, будь то случайные заклинатели или обычные  люди, у которых даже духовных сил не было, бросились вперед, пытаясь как можно быстрее добраться до барьера. Увидев это, даже те, кто до этого предпочел остаться в стороне, какими бы бесстыжими они ни были, не могли не почувствовать себя посрамленными и невольно залились краской стыда.

— Я… я тоже пойду.

— Ну и ладно, как ни крути, все равно помирать? Я тоже иду!

— И я, и я!

Перед защитным барьером Сюань-У собиралось все больше людей, и уже побледневшая формация Черепахи и Змеи вновь ярко засияла.

Третья волна… четвертая волна…

Сражаясь с небесами, человек борется с судьбой.

Вдруг какая-то девушка звонко вскрикнула:

— Смотрите! Это ведь граница Врат Жизни и Смерти?!

Ее крик был подобен удару грома. Толпа взволнованно всколыхнулась. Один за другим люди оборачивались и смотрели в ту сторону, куда она указывала… и правда, на горизонте уже можно было рассмотреть черную полоску границы Врат Жизни и Смерти, которая пусть и очень медленно, но действительно двигалась.

Некоторые были взволнованы до слез:

— Скорее! Давайте поспешим! Это и правда возможно! Их действительно можно закрыть!

После того, как люди увидели, что у них в самом деле есть реальный шанс выжить, почти все взгляды вспыхнули воодушевлением. Соединив ладони, они собрали все силы в центре магического круга Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять, обменивая их на то, чтобы Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти пусть и очень медленно, но закрывались, постепенно возвращаясь к исходному состоянию.

Однако неиссякаема и беспредельна мощь Неба и Земли. Даже если, объединившись в едином порыве, тысячи людей вливали все свои духовные силы в защитный барьер, они не могли соперничать с силами природы.

Перед лицом стихии люди подобны крошечным муравьям, они действительно слишком ничтожны…

Когда на них лавиной обрушилась очередная пенная волна, раздался треск и в центре барьера Сюань-У появилась молниеобразная трещина. Эта трещина протянулась от самой верхней точки и до самой земли, и теперь сквозь нее непрерывно просачивались капельки воды, похожие на нанизанные на шелковую нить бусы.

Лица людей побелели. Все понимали, что если эта трещина разойдется, это будет…

Бах!

Прежде чем хоть кто-то из них успел закончить эту мысль, земля раскололась и небо рухнуло!

Трещина разошлась, и в образовавшуюся брешь хлынули воды двух великих рек. Гневный рев прорвавшихся волн заглушил крики людей, многих из которых смыло и отбросило далеко от барьера.

— А-а!

— Помогите!

Брызги воды накрыли их сверху проливным дождем. Оглянувшись, стоявший перед Вратами Жизни и Смерти Сюэ Мэн увидел трагическую сцену, что разворачивалась перед магическим барьером Сюань-У. Он стиснул зубы и крикнул людям:

— Быстрее!

В этот момент он вдруг заметил, как какой-то человек бежит мимо него, сжимая в руках сияющий серебром меч. Это был не кто иной, как его молодая копия из другого мира.

Поймав молодого Сюэ Мэна, он крепко сжал его плечи и сердито сдвинул брови:

— Возвращайся! Ты ничего не смыслишь в защитных барьерах.

Кипя от негодования, молодой Сюэ Мэн процедил сквозь зубы:

— Я хочу вернуть меч тому человеку.

— Кому?

Молодой Сюэ Мэн поднял руку и указал на белого как мел Цзян Си, который без поддержки своего божественного оружия был уже на пределе сил, но продолжал делать все возможное, чтобы отсрочить катастрофу.

— Цзян Ечэнь? Почему его меч у тебя?

Молодой Сюэ Мэн опешил:

— А ты не знаешь?

Сюэ Мэн покачал головой:

— Я с ним не знаком. В этом мире он умер очень рано.

Когда Сюэ Мэн этого мира сказал это, его взгляд немного затуманился. Он так долго скитался по свету, что уже не мог ясно вспомнить довоенное время, когда все были еще живы.

Немного подумав, этот Сюэ Мэн посмотрел на стоявшего к ним спиной Цзян Си и добавил:

— Когда-то Тасянь-Цзюнь обратился в Гуюэе с требованием предоставить ему тайные свитки, в которых были записаны некоторые особые методы школы целителей. Там были описаны самые жестокие и бесчеловечные способы совершенствования, вроде того, как сварить эликсир бессмертия из прекрасных костяных бабочек или прожить дольше, используя двойное совершенствование для смешения Инь и Ян.

Заметив, что при упоминании техники обретения долголетия посредством двойного совершенствования молодой Сюэ Мэн изменился в лице, он не мог не спросить:

— Что с тобой?

— Ничего, — ответил молодой Сюэ Мэн. — И… что было потом?

— Цзян Си отказал ему. Он сказал, что те тайные свитки несли в себе зло и сбивали людей с праведного пути, поэтому став главой школы целителей, он в тот же день сжег их.

— …

— Тасянь-Цзюнь пришел в ярость и приказал ему воссоздать их копии. Естественно, Цзян Си не согласился и в итоге был убит. — Сюэ Мэн закрыл глаза. — Цзян Ечэнь — настоящий герой, я очень рад видеть, что он все еще жив в другом мире.

Видя, что его молодая версия не спешит с ним откровенничать, Сюэ Мэн опустил взгляд и сказал:

— Ты так и не ответил мне. Почему его меч у тебя?

Губы молодого Сюэ Мэна едва заметно шевельнулись. Похоже, он не знал, что сказать. После затянувшейся паузы он все-таки успел выдавить:

— Я… — прежде чем он договорил, позади них раздался ужасный грохот, от которого все мышцы вмиг онемели и волосы встали дыбом.

Резко повернувшись, они увидели, что та похожая на молнию трещина растянулась до предела. Е Ванси и Мэй Ханьсюэ упали на колени, Цзян Си все еще держался, но внезапно закашлялся и выплюнул полный рот крови.

Не сдержавшись, молодой Сюэ Мэн вскрикнул:

— Цзян…

Цзян — что?

Должен ли он продолжать называть его Цзян Си? Или глава Цзян?

После того, как это слово сорвалось с его губ, он подбежал и протянул Сюэхуан Цзян Си.

— Свали назад! — При виде него и без того смертельно-бледное лицо Цзян Си стало выглядеть еще хуже. Нахмурившись, он отбросил подальше Сюэ Мэна вместе со своим непревзойденным оружием. — Возвращайся к разлому! Не мешай!

После этой отповеди он снова закашлялся кровью.

— Цзян Ечэнь!

Услышав, что он позвал его по второму имени[3], Цзян Си закашлялся еще сильнее. Тяжело дыша, он повернул голову, чтобы взглянуть на Сюэ Мэна. Помимо злости, в его глазах было множество других эмоций, но определить их было слишком сложно:

— Твою ж мать… кто тебе разрешил так меня называть?

— …

— Мое первое имя[3] и мое второе имя — это не то, что тебе можно произносить вслух. — Губы и зубы Цзян Си покраснели от крови, вены вздулись от напряжения. Под проливным дождем из прорвавшейся через трещину воды он из последних сил старался удержать рушащийся защитный барьер. Но при этом, совсем как в их первую встречу, не забывал его отчитывать.

[3] От переводчиков: согласно Книге ритуалов, мин (名) — первое (личное) имя, данное при рождении, использовалось только самим человеком или его старшими родственниками. После достижения зрелости (в 20 лет) мужчина получал второе, вежливое имя, цзы (字), которым его могли называть только сверстники, равные ему по статусу и старше. Ечэнь — это второе имя главы Цзян, первое неизвестно, а Си, скорее всего, является хао (号) — вежливым (пожалованным) именем, псевдонимом.

— Никакого воспитания!

Сначала оглушительный гул пронзил их уши, а за ним последовал ужасающий треск. Прежде чем Сюэ Мэн успел что-то сказать или хоть как-то отреагировать, Сюэхуан внезапно оттащил его назад… и тут же у него на глазах зигзагообразная трещина дала течь. На этот раз это были не расходящиеся в стороны мелкие трещины — обрушился целый кусок барьера.

Мгновенно в разлом хлынула вода!

Стоящие за Вратами Жизни и Смерти люди оцепенели от ужаса.

Все кончено.

Это конец… настал Судный день… все возвращается к первозданному хаосу…

Некоторые даже бросили вливать силы в заклинание Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять. Охваченные первобытным ужасом перед Небесной Карой, они падали на колени, кланялись и выли, умоляя богов о снисхождении и пощаде.

Кто-то смотрел в Небеса и, обливаясь слезами, кричал о несправедливости.

Все кончено.

Но в этот момент изумрудный луч вдруг разрубил устремившийся в брешь бурлящий водный поток!

— Что случилось?

— Это что за херня?!

Даже порыв ветра может вызвать дрожь у тех, кто оказался в безвыходном положении, что уж говорить о таком впечатляющем явлении. Подняв головы, люди увидели летящего к ним на мече мужчину в черных доспехах. Когда этот человек приблизился, они смогли рассмотреть многочисленные порезы на его лице и теле. Он выглядел так, словно его покромсали тысячи ножей, но даже сквозь уродливые шрамы можно было рассмотреть остатки былой красоты.

— Это же... Мо… Мо Жань?

— Это демон!

— Мамаша, какой еще демон? Ведь очевидно, что это образцовый наставник Мо! — вмешался взволнованный до глубины души Ма Юнь из Горной усадьбы Таобао. В конце концов, даже последний дурак мог сообразить, что Мо Жань пришел спасти их, а не подливать масла в огонь.

А вместе с ним и пропавший на долгое время уважаемый Бессмертный Бэйдоу Чу Ваньнин.

— Уважаемый наставник Чу!

Тот, кто изобрел заклинание Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять, великий мастер, не имеющий себе равных в создании магических барьеров.

Как и их глава, люди из Горной усадьбы Таобао больше всего боялись умереть, так что, увидев шанс выжить, они не стали сдерживать свой восторг и принялись кричать, прыгая и пританцовывая от радости:

— Спасены! Мы спасены!

В усиленных духовной силой легких доспехах из кожи Мо Жань стремительно летел к ним, оседлав ветер. Подлетев прямо к барьеру Сюань-У, он спрыгнул с меча, приземлившись на воду.

— Цзяньгуй, Десять Тысяч Гробов!

Подчиняясь его приказу, из земли поднялись гибкие ветви ивы. За исключением хмурого Цзян Си, все те, кто раньше был сбит с ног и теперь барахтался в воде, включая Е Ванси и третью госпожу Сунь, были вытащены из воды. Получившие ранения были бережно обернуты ивовой лозой и перенесены в тыл. Закончив с этим, Мо Жань повернулся и резко приказал:

— Быстро, подменили их! Кто из не раненых способен работать с защитой?! — Взглянув на Цзян Си, он разъярился еще больше. — Почему образцовый наставник школы целителей занимается подобными вещами?! Вы все сдохнуть хотите?!

Под потоком отборной брани те, кто умел работать с защитными чарами, но ради выживания предпочел поступиться совестью, спрятавшись в тылу, почувствовали себя жестоко оскорбленными и опозоренными.

Тасянь-Цзюнь внезапно ударил по земле ладонью, и в тот же миг все увидели, как от его руки фонтаном брызнул ослепительный свет, мгновенно заполнивший все пространство перед защитным магическим барьером. Скрипнув зубами, он процедил:

— Кто, блять, там снова прячется? После того как закончится этот ебаный цирк, этот достопочтенный найдет каждого, чтобы лично размозжить им головы!

— … — Испуганные люди в толпе обменялись растерянными взглядами.

— Живо вылезли!

Может, из-за того, что невероятная мощь этого человека внушала ужас, а может, оказавшись на краю гибели, даже те, кто в страхе смерти отчаянно цеплялся за жизнь, решились идти до конца, но даже самые мелочные людишки из тех, что еще остались в Палате Цзяндун, переступили порог Врат Жизни и Смерти. На этот раз мало кто решился уклониться. Большая толпа заклинателей собралась позади Тасянь-Цзюня, и множество рук легли на магический барьер Сюань-У.

Почти рассыпавшийся защитный барьер мгновенно восстановился и засиял. Благодаря совместным усилиям множества людей, а также притоку боевой мощи сильнейшего заклинателя мира совершенствования на какое-то время барьер стал несокрушим, источая потрясающе мощную духовную энергию.

Снова громыхнуло…

Увидев огромную приливную волну в сотни метров высотой, что неслась на них подобно цунами, некоторые слишком трусливые люди невольно сглотнули и почувствовали слабость в ногах.

Тасянь-Цзюнь мрачно сказал:

— Никто не отойдет назад. Только попробуйте отступить.

— …

— Тем, кто в решающий момент струсит и сбежит, этот достопочтенный не позволит вновь увидеть рассвет.

Глава 309 - Пик Сышэн. Мо Жань не уходил

Глава 309. Пик Сышэн. Мо Жань не уходил

Он не шутил, не угрожал, а просто констатировал факт, публично выдвигая свое требование к ним.

После такого ни у кого не возникло мысли сбежать. Людям оставалось лишь скрепя сердце преодолеть свой страх, закрыть глаза и вливать все свои духовные силы в защитный барьер.

Километр… сто метров…

Совсем близко.

Удар!

Огромная волна обрушилась на них сверху, так что задрожали барабанные перепонки. Казалось, мир содрогнулся от барабанной дроби, миллионы людей ударили молотами по наковальням и даже солнце и луна были разбиты этой гигантской волной. От напряжения на руках Тасянь-Цзюня проступили вены, он заскрежетал зубами.

В это время позади него Чу Ваньнин подошел к Пространственно-временным Вратам Жизни и Смерти в месте слияния миров и тронул за плечо Сюэ Мэна этого мира, который упорно из последних сил продолжал поддерживать заклинание Десяти Тысяч Волн, Обращенных Вспять.

Сюэ Мэн повернул голову, лицо его было очень спокойным и серьезным. Хотя в уголках его глаз время оставило морщинки, когда он посмотрел на Чу Ваньнина, его облик почти не отличался от того, каким он был во времена буйной юности.

— Учитель.

— Я пришел, — глядя на него, сказал Чу Ваньнин.

В ослепительной изумрудно-зеленой вспышке света в мир явился сияющий Цзюгэ. Чу Ваньнин стоял на шквальном ветру, пели струны гуциня, и люди ясно видели, как края разлома между мирами с поразительной скоростью сжимаются. Теперь даже невооруженным глазом можно было заметить, как стремительно закрываются Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти.

— Возвращайтесь домой, — перебирая струны, скомандовал Чу Ваньнин толпящимся вокруг людям. — Все, отступайте за мою спину и уходите.

Обычно, когда речь идет о побеге ради спасения собственной жизни, дважды повторять не приходится. Но на этот раз большинство людей, включая тех, кто, цепляясь за жизнь, до последнего трусливо стоял в стороне, не бросились бежать, обгоняя друг друга. Они медленно отходили назад, некоторые помогали тяжело раненным товарищам, а кто-то нес на спине совсем незнакомых людей.

Границы Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти уже подобрались вплотную к горному хребту Куньлунь. Когда люди добрались до горной дороги на той стороне, многие начали останавливаться.

Замерев на месте, они смотрели на проем Врат, в которых на фоне бескрайнего снежного поля виднелся силуэт Чу Ваньнина. Широкие рукава его одежд трепетали на ветру, песня гуциня не умолкала ни на миг…

Кто сказал, что совершенствование до небожителя — это обретение бессмертного тела, способного уничтожить небеса и погрузить землю во тьму?

Есть люди, которые, прожив вечность, оставят после себя лишь бесплодную скалу. А есть такие, что, лишь промелькнув в мире людей, оставят после себя пышно цветущие прекрасные цветы.

Так, например, сейчас перед Пространственно-временными Вратами Жизни и Смерти стоял неправильный и нечестивый небожитель и с помощью своей плоти и крови, десяти пальцев и чтения священных мантр спасал этот бренный мир, доказывая тем самым, что у него есть свой собственный путь обретения бессмертия.

Снежинки медленно падали с небес и опускались ему на плечи.

Кто-то, заметив неладное, не сдержал испуганного возгласа:

— А? Это ведь не снег…

Это и правда были лепестки Янди-шэньму — священного дерева Шэньнуна. Усохшая со времен первозданного хаоса божественная яблоня вновь зацвела. Ее ни на что не похожие, неповторимые цветы источали невероятно сильный аромат. Метель из парящих в воздухе, словно пронизанных светом, хрустальных лепестков прилетела с края земли, распространившись по всему миру людей.

Сметая тучи и рассеивая облака, эти благоухающие и искрящиеся лепестки взмыли ввысь, а потом, подобно пролившемуся с небес звездному дождю, устремились к Пространственно-временным Вратам Жизни и Смерти, помогая исцелению этого грешного мира…

Стоя среди кружащихся в воздухе лепестков, многие заклинатели вспомнили легенду о том, что когда-то давным-давно, когда мир оказался на грани гибели, явился Шэньнун и посадил божественное дерево Яньди, чтобы спасти пришедший в упадок смертный мир. Времена менялись, Фуси отрешился от мира, Нюйва уснула, давно уже никто не видел и следа Огненного Императора Шэньнуна, неизменным осталось лишь божественное дерево.

Ствол иссохшего древа по-прежнему подпирал голубое небо[1] Поднебесной.

[1] 青天 qīngtiān «чистое (ясное) небо» — обр. в знач.: о чистоте души или помыслов.

Видя, что пространственно-временной разрыв быстро сжимается, Тасянь-Цзюнь обернулся и, окинув взглядом стоявших рядом с ним людей, сказал:

— Отступайте! Пока Врата Жизни и Смерти еще не закрылись, убирайтесь отсюда! Сваливайте обратно к себе домой!

Вопреки ожиданиям, получив приказ отступать, далеко не все сразу бросились бежать. Некоторые принялись уверять, что какое-то время еще смогут помочь поддерживать барьер, а кто-то заявил, что будет держаться до последнего.

В ком нет хотя бы капельки крови настоящего героя?

Даже если годы и быт похоронили ее в самой глубине сердца, рано или поздно настанет тот день, когда она вскипит и выплеснется наружу.

В конце концов Тасянь-Цзюнь не знал, злиться ему или смеяться:

— Приказываю вам подойти — вы не идете, приказываю уходить — не уходите! Намеренно бесите этого достопочтенного? Убирайтесь!

Только после его отповеди эти «таланты» один за другим начали отходить назад.

Внезапно послышался дрожащий голос:

— Владыка… а как же вы…

Тасянь-Цзюнь на мгновение замер, а потом медленно повернул голову и увидел, что вдалеке, под смертельно опасным дождем, что лился с небес этого погибающего мира, стоит сгорбленный старик и смотрит на него.

— Лю Гун?

Возможно, это был обман зрения, но он внезапно почувствовал, что этот старик смотрит на него с невыразимой скорбью, сочувствием, любовью и жалостью. Именно так отец смотрит на своего ребенка.

Так нелепо.

Где этот старый слуга набрался столько храбрости, что осмелился смотреть на не знающего жалости, жестокого и порочного Наступающего на бессмертных Императора как на собственного сына. Но сейчас Тасянь-Цзюнь смутно припомнил, что до того, как этот старик вошел в императорский дворец, во время военной смуты он потерял своего сына.

Если бы тот паренек остался жив, он должен был быть с ним примерно одного возраста.

Прикрыв глаза, Тасянь-Цзюнь сказал:

— Этот достопочтенный здесь самый талантливый и способный, так что, естественно, уйдет последним. Моему верному слуге[2] не о чем беспокоиться.

[2] 卿 qīng цин — высший сановник; вежл. сударь, Вы; обращение государя к подданному.

— Владыка…

— Иди, — Тасянь-Цзюнь отвел взгляд от сгорбленного старца, — отправляйся в другой мир.

— …

— Быть может, в том мире твой сын еще жив. — Он вдруг широко улыбнулся, показав острые клыки и глубокие ямочки на щеках. — Катись уже, старина Лю. Составь ему там хорошую компанию.

Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти продолжали сжиматься. Один за другим начали отступать люди, стоявшие перед защитным барьером Сюань-У. С каждой убранной с барьера ладонью Тасянь-Цзюню приходилось использовать все больше собственных сил, чтобы поддерживать защиту. Когда осталось не больше ста человек, среди безбрежного океана на линии горизонта вновь поднялась огромная бурлящая волна и устремилась к ним.

Прищурив глаза, Тасянь-Цзюнь быстро оценил обстановку и строго прикрикнул на оставшихся защитников барьера:

— Все убрали руки и ушли за Врата Жизни и Смерти!

К этому моменту пространственно-временной разлом уже сжался до размера больших городских ворот. Видя, что приближается новая гигантская волна, оставшиеся совершенствующиеся наконец убрали руки с барьера и один за другим начали проходить через разлом, возвращаясь на снежные поля горного хребта Куньлунь другого мира.

Однако скорость этой огромной волны оказалась слишком большой. Прежде чем большая часть из них успела пересечь границу между мирами, стена воды со всей яростью необузданной стихии врезалась в барьер Сюань-У.

К этому моменту барьер поддерживался лишь силой Тасянь-Цзюня. Какими бы выдающимися ни были его врожденные способности и талант к совершенствованию, в тот момент, когда на него обрушились тысячи тонн воды, он невольно застонал и лицо его исказилось от боли.

Эта огромная волна была подобна ветру, опрокидывающему столетний лавр, и разрезающему волны киту[3]. Казалось, что в глубине безбрежного океана дочь дракона упражняется в танцах. Задрожала земля и закачались горы.

[3] Метафора из поэмы Ду Фу (712—770, выдающийся поэт-классик династии Тан) «Короткая песня подаренная ревнителю правды Ван Лану».

Кто-то в нерешительности обернулся на пороге Врат Жизни и Смерти:

— Образцовый наставник Мо…

Услышав, как его назвали, Тасянь-Цзюнь вдруг разозлился и разразился яростной бранью:

— В жопу засунь своего Мо[4]! Ты сваливаешь или нет? Катись давай!

[4] От переводчика: на самом деле в ругательстве «墨你个头» обыграно значение фамилии Мо и дословно оно звучит, как «черная твоя задница».

Тот человек и правда не знал, что наступил на его больную мозоль. Не осмелившись произнести еще хоть что-то, он опустил голову и переступил порог Врат Жизни и Смерти. Пока остальные заклинатели один за другим пересекали границу между мирами, Врата Жизни и Смерти продолжали уменьшаться в размерах. Однако, когда барьер Сюань-У оказался на грани обрушения, оглянувшись, Тасянь-Цзюнь обнаружил, что еще с дюжину человек не успели уйти. Мысленно выругавшись, он бросил остатки сил на поддержание разрушающегося магического барьера. На изрезанных руках проступили все жилы и вены.

В конце концов ему все же не удалось продержаться.

Пусть он по праву считался обладателем самой большой боевой мощи смертного мира, но в конечном итоге разве мог человек в одиночку противостоять силам природы.

Послышался отчетливый треск.

— Барьер рушится!

Стоя перед обрушившимся на него водным потоком, Тасянь-Цзюнь, не оглядываясь, закричал на тех, кто еще не успел уйти:

— Живо убирайтесь!

Меж зубов выступила черная кровь. Опустив скрытые длинными ресницами глаза, Тасянь-Цзюнь взглянул на свою левую ногу… она медленно разрушалась, превращаясь в пепел[5]…

[5] 劫灰 jiéhuī «пепел бедствия» — будд. пепел погибшего в огне мира (в конце кальпы).

Он ни капли не испугался и лишь холодно усмехнулся.

Ведь он был созданным Ши Мэем живым мертвецом. После того как Ши Мэй умер, тело его орудия не могло продержаться долго и очень скоро от него останется лишь пепел.

На самом деле Тасянь-Цзюнь считал, что достаточно и того, что, прежде чем он обратился в ничто, у него появилась возможность вновь сразиться с судьбой.

Вот только…

Покосившись назад, он увидел за Пространственно-временными Вратами Жизни и Смерти размытую фигуру Чу Ваньнина. Разлом продолжал сжиматься, и те пять человек, что уходили последними, уже с трудом протискивались в него. Кроме того, Сюэ Мэн и братья Мэй из этого мира все еще не пересекли границу.

Остановившись на полпути, человек с Пика Сышэн с тревогой позвал:

— Молодой хозяин!

Сюэ Мэн кашлянул и, указав на молодую версию себя, сказал:

— Это ваш молодой хозяин, а не я.

От такого молодой Сюэ Мэн лишился дара речи.

— Двум тиграм не ужиться на одной горе. Разве могут в одном мире жить два Сюэ Мэна? Не породит ли это путаницу и хаос? — Сюэ Мэн улыбнулся, и в уголках его глаз показались едва заметные морщинки. — Я не принадлежу вашему миру, так что не стоит ставить себя в неловкое положение, уговаривая меня стать нежеланным гостем. Сегодня я внес свой последний вклад ради спасения этих двух миров, заветное желание моего сердца исполнено. Кроме того, я слишком устал, мне давно пора отдохнуть.

Он повернулся и пошел к барьеру Сюань-У. К этому времени магический барьер уже потрескался во многих местах, и в месте трещин начали появляться дыры.

Подойдя к Тасянь-Цзюню, он посмотрел на него взглядом, в котором читалось слишком много противоречивых эмоций, и даже открыл рот, словно собираясь что-то сказать.

Но в конечном итоге он так и не смог ничего произнести.

— Молодой господин!

— Молодой господин Сюэ!

Люди с Пика Сышэн, что остались позади, звали его — ну и что с того? Даже в том мире его отец и мать все равно мертвы.

Кроме того, его жизнь не имела никакого отношения к другому миру. Даже если заставить себя уйти туда, он понятия не имел, как найти там свое место.

Вздохнув, Сюэ Мэн потер свой пульсирующий от прилива крови затылок, а потом неожиданно растянул рот в ухмылке.

С возрастом время от времени у него вдруг начинала кружиться голова, мир темнел и все плыло перед глазами. Однако были в этом и свои преимущества: например, во время таких приступов он мог увидеть тень Сюэ Чжэнъюна и легкую улыбку госпожи Ван.

А еще в такие моменты он часто видел трех мальчишек из его беззаботной юности, которые, окружив уважаемого бессмертного в белых одеждах, весело галдели:

— Учитель, Учитель.

Все эти вещи принадлежали лишь ему, и никто не мог их отнять.

— Поминая старых друзей, теперь и сам неприкаянная душа… — в его голосе больше не было ни капли сомнений, казалось, он просто приветствует старого друга. Прежде чем кто-то успел среагировать, Сюэ Мэн прошел сквозь большую трещину в барьере Сюань-У и отдался на волю бушующих волн.

Его тело принадлежало этому миру, и пусть он будет разбит вдребезги и рассеян по ветру, он чувствовал, что должен вернуться.

Он не испытал особых страданий, на самом деле это больше походило на то, что чувствуешь, когда упившись в усмерть, проваливаешься в глубокий сон.

В мире прожить бы тот век, что отмерили мне Небеса.

С милыми сердцу людьми вновь хмельную чашу деля!

Он был полностью удовлетворен и даже счастлив. Он, Сюэ Цзымин, более десяти лет стойко переносил лишения и тяжело трудился и вот наконец закончил все дела и освободился.

Повисла мертвая тишина. За Вратами Жизни и Смерти все ученики Пика Сышэн в скорбном молчании опустились на колени. В этот момент люди из Дворца Тасюэ, казалось, что-то поняли и, переменившись в лице, уставились на братьев Мэй.

— Старшие братья-наставники! Идите сюда, не оставайтесь там…

— Скорее возвращайтесь… вы же вернетесь…

— Ох, ну конечно не вернемся, и я не вернусь, — ярко улыбнувшись, младший из Мэй Ханьсюэ помахал им рукой из-за барьера. — И одного Мэй Ханьсюэ достаточно чтобы причинить вред половине красавиц мира совершенствования. Если в вашем мире нас будет двое, разве мы не посеем хаос? Ради благополучия прекрасной половины вашего мира мне лучше уйти. Еще увидимся[6].

[6] 江湖再会 jiānghú zàihuì «вновь увидимся в Цзянху». Цзянху 江湖 «реки и озера» — художественный образ, сочетающий в себе вымысел с реальностью, символизирующий древнекитайский вольный мир мастеров боевых искусств, живущих вне судов и законов государства и либо состоящих во всевозможных учениях/кланах/школах, либо странствующих в одиночку.

Стоя рядом с младшим братом, старший Мэй Ханьсюэ бросил долгий взгляд на простирающиеся за Вратами заснеженные просторы Куньлунь и возвышающуюся над миром священную гору Шэншань, а потом по всем правилам вежливо склонился перед давно уже умершей в его мире главой Минъюэ Лоу:

— Личный ученик Мэй Ханьсюэ сегодня прощается с наставником.

Хотя на первый взгляд речи этих двух человек звучали легко и непринужденно, но все, кто их знал, понимали: в сердце своем они уже все твердо решили.

Минъюэ Лоу лишь закрыла глаза, и тихий вздох ее унес ветер.

Какое-то время братья Мэй помогали поддерживать магический барьер Сюань-У. Когда они убедились, что последний из стоявших в защите заклинателей протиснулся в щель Врат Жизни и Смерти, младший брат широко улыбнулся, а старший чуть кивнул головой. Ответственная задача, что так долго тяжелой ношей лежала на их плечах, была почти выполнена. В этой жизни они смогли отплатить за доброту, смогли заслужить любовь, оправдать доверие друзей и не обмануть ожидания мира людей. Стоя перед клокочущей стеной воды, эти двое почувствовали облегчение и, закрыв глаза, погрузились в морскую пучину… Когда огромная волна схлынула, их силуэты исчезли без следа, подобно упавшим в воду лепесткам сливы…

К этому моменту люди либо отступили за границу Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти, либо навеки вернулись в вечное безмолвие безбрежного синего моря.

И тут струны гуциня внезапно смолкли.

Когда Чу Ваньнин поднял взгляд, Цзюгэ обратился золотым светом и вернулся в его плоть и кровь. Его белая одежда затрепетала на злом ветру, когда среди бескрайних снегов Куньлунь он поднялся и повернулся спиной к толпе людей.

Какое-то время никто не мог понять, что он собирается делать.

— Осталась лишь небольшая брешь, — чуть повернув голову, сказал Чу Ваньнин. Усилившийся ветер подхватил широкие рукава его одежд и растрепавшиеся черные волосы. — После того, как я уйду, закройте ее, и покой этого мира будет сохранен.

— …

Повисла мертвая тишина. Потом, видимо, до людей дошел смысл его слов, и они начали громко кричать:

— Уважаемый наставник!

— Наставник Чу!

От ужаса у Сюэ Мэна волосы встали дыбом. Спотыкаясь, он бросился к нему по снегам Куньлунь:

— Учитель! Учитель!!!

Но заснеженная дорога была слишком скользкой, а он так спешил, что поскользнулся и упал. Черные влажные глаза, похожие на глаза загнанного зверька, со страхом и болью уставились на Чу Ваньнина.

— Учитель…

Услышав его голос, Чу Ваньнин обернулся и издали взглянул на него.

— Прости меня, — в конце концов сказал Чу Ваньнин.

«За что простить?»

Зрачки Сюэ Мэна сузились от ужаса. Казалось, ему в темечко вонзилось сверло и в образовавшуюся дыру кто-то насыпал снег и ледяную крошку прямо в его мозг.

«За что простить?! Простить его за отношения с Мо Жанем? Простить за то, что обманывал его? Или за то, что…»

Горло сжалось, и он тяжело сглотнул слюну.

«Или все-таки за то, что…»

— Не надо! Не уходите! — Сюэ Мэн окончательно сломался и, встав на колени посреди заснеженного поля, зарыдал в голос. — Не уходите! Почему вы все так делаете… Почему все хотят оставить меня… почему я остался один!

Слезы непрерывно текли по его измазанному кровью лицу, оставляя за собой белые дорожки.

Казалось, что эти душераздирающие рыдания с кровью вырываются из глотки человека, нутро[7] которого разорвано, растерзано и разбито на мелкие кусочки.

[7] 肝胆 gāndǎn «печень и желчный пузырь» — по древним представлениям здесь были сосредоточены лучшие душевные качества человека; источник благородства и доблести.

— Не бросайте меня... вернитесь! Вы все, вернитесь назад!

Стоя на коленях, он выл как зверь. Хлопья снега беззвучно падали ему на плечи, и со стороны казалось, что этот человек был раздавлен и стерт в пыль крутящимися в небе снежинками.

Ему больше не подняться.

— Пожалуйста… вернитесь…

«Что у меня еще осталось?

Отец. Мать. Старший брат. Друг.

Даже Лунчэн разбит вдребезги.

Вернитесь.

Не забирай с собой мою последнюю опору.

Учитель… умоляю…»

Но Сюэ Мэн не знал, что Чу Ваньнин уже мертв.

Из-за своей невероятной силы он был насильно возведен на алтарь для поклонения и вынужденно нес на своих плечах тяжелый груз ответственности, не имея возможности даже на мимолетную  передышку.

Он видел, как любимый человек последний раз закрыл глаза в его объятьях.

Он своими руками пытался расчленить тело своего возлюбленного.

Он был вынужден обнажить меч против своего покойного мужа.

Даже одного из этих событий было бы достаточно, чтобы полностью опустошить сердце, а ему пришлось пережить их все. Для него больше не было пути назад.

«Я отдал все силы, чтобы все вы жили.

Поэтому теперь вы ведь можете позволить мне раз в жизни побыть эгоистом и умереть вместе с ним».

В конечном итоге Чу Ваньнин переступил порог Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти и с заснеженных полей Куньлунь, где только-только занимался рассвет, вернулся в мир, разорванный в клочья бурлящими водами Великого Потопа.

Туда, где небо и земля потеряли все краски жизни, туда, где все горы, реки, леса и озера стали одним безбрежным океаном.

Где не было ни солнца, ни луны, где стерлась граница дня и ночи, где остался лишь один полуживой человек.

В волочащихся по земле белых одеждах Чу Ваньнин подошел к нему сзади и обнял его со спины, а потом своими длинными тонкими пальцами накрыл покрытую разошедшимися шрамами ладонь Тасянь-Цзюня.

Потрясенный до глубины души, Тасянь-Цзюнь вздрогнул и резко повернул голову:

— Почему ты…

Чу Ваньнин улыбнулся, и из-под длинных ресниц на него мягко взглянули черные как ночь глаза феникса.

— Я же говорил.

— …

— В Аду слишком холодно, я последую за тобой в могилу.

Теплое тело обнимало лишенную тепла жизни бренную оболочку. Труп Тасянь-Цзюня был сильно искалечен, левая нога почти полностью рассеялась, обратившись в пепел.

На его лице отразилась масса самых разных эмоций. В конце концов он поджал губы и отвернулся.

— Нет никого, кто бы достал этого достопочтенного больше, чем ты. Что за нужда приходить и навязываться мне в сопровождающие?

Но в этот момент ему казалось, что его сердце разорвалось и из него наружу вырвалась вся его нежность, преданность и любовь. Понятное дело, что он был всего лишь трупом, но сейчас он вдруг почувствовал невыносимый жар во всем теле.

Помолчав немного, Тасянь-Цзюнь вдруг обернулся и сказал:

— Точно! Действительно есть одна вещь. На самом деле есть одна вещь, о которой достопочтенный должен тебе рассказать.

— Что это?

Он вскинул голову и, сдерживая удушающую тяжесть на сердце, сделал глубокий вдох, после чего решительно взглянул в лицо Чу Ваньнину:

— Прежде чем скажу, не мог бы ты сначала сказать этому достопочтенному правду.

— …

— Ты правда так сильно ненавидишь меня? Ты не желаешь со мной расставаться только из-за умершего у тебя на руках образцового наставника Мо?

После этих предательских слов его глаза увлажнились и покраснели от унижения.

Если бы мир не перевернулся и не оказался на грани полного уничтожения, он, вероятно, никогда бы не стал так смиренно просить дать ответ на этот вопрос. От невыносимого стыда император непроизвольно сжал пальцы в кулак… и только тогда заметил, что кончики пальцев его левой руки тоже начали рассыпаться, превращаясь в пепел…

Молчание затягивалось. Не дождавшись ответа Чу Ваньнина, его пылающее сердце начало постепенно остывать.

Казалось, тот пульсирующий орган в его груди был раздавлен и теперь от него остались лишь грязь и зола.

— Забудь, — Тасянь-Цзюнь отвернулся. — Этот достопочтенный знает ответ, не имеет значения, в любом случае этот достопочтенный тоже…

Прежде чем он успел договорить, теплые руки крепко обхватили его щеки.

Чу Ваньнин смотрел на его изуродованное шрамами некогда красивое лицо, но в глазах его было больше искренности и душевной теплоты, чем когда-либо прежде.

— Ты совсем дурак, или как?

— …

— Из-за тебя. — Чу Ваньнин крепко обнял его. Магический барьер Сюань-У замерцал, потускнел и окончательно погас.

В этом мире остался лишь мрак. А затем, победно и гордо бурля и кипя, пришла последняя волна. Со звериным натиском и ревом, будто насмехаясь над ничтожностью сил этих глупых людишек, что посмели бороться с судьбой.

— Эти слова я сказал и ему.

Чу Ваньнин еще крепче обнял своего исчезающего возлюбленного. В Судный день, перед лицом Великого Потопа, выражение его лица было спокойным и умиротворенным, но в глазах читалась серьезность и торжественность.

— Неважно, император Тасянь-Цзюнь или образцовый наставник Мо — это все ты.

Разрушение уже добралось до предплечья, а потом и до груди.

Черные глаза пристально вглядывались в глаза человека напротив.

— Я всегда буду твоим человеком, — сказал Чу Ваньнин, — и никогда не пожалею об этом.

Лицо Тасянь-Цзюня напряглось, он закрыл глаза, и из-под его длинных ресниц вдруг брызнули слезы.

Теперь, когда он наконец снял с себя эту ледяную маску, его лицо медленно расслабилось. Второй, пока еще целой, рукой, он крепко обхватил спину Чу Ваньнина, позволяя своему возлюбленному прижаться к своей груди, потом опустил голову, чтобы поцеловать его волосы и щекой нежно потерся о лоб своего любимого мужа.

— Ты прав, — он вздохнул, — я и правда такой глупый… Ваньнин, прости меня.

Столько лет любви и ненависти, привязанности и вражды, обид и недопониманий, жизненных взлетов и падений — и вот все завершилось этим горестным вздохом и осело пылью.

Через пару мгновений Тасянь-Цзюнь прижался губами к уху Чу Ваньнина, и тот услышал его полный огня низкий и глубокий голос, который за всю жизнь императора редко когда звучал так спокойно и безмятежно:

— Что ж, осталось не так много времени… Пора и мне открыть тебе секрет.

— Какой секрет?

Тасянь-Цзюнь опустил взгляд:

— Это касается образцового наставника Мо.

— !..

— На самом деле после того, как его сердце сплавили с моим, я сразу почувствовал, — он сделал паузу, — что душа образцового наставника Мо слилась с моим телом.

— …

Чу Ваньнин ошеломленно замер. Резко подняв глаза, он недоверчиво уставился на улыбающееся лицо Тасянь-Цзюня.

— Те осколки души… все это время были у меня внутри. Просто это сердце совсем как неотесанный камень. Я всегда чувствовал, что, даже если тело мое разрушено и в нем живет лишь осколок души, у меня все еще есть моя собственная воля и решимость. Из-за этого я не хотел объединять все эти души[8]. Но сейчас, если бы я был единственным, кто мог объясниться с тобой, — это было бы слишком несправедливо.

[8] В оригинале: 三魂五魄 sānhún wǔpò «три разумных души и пять животных духов».

— Ваньнин… — Тасянь-Цзюнь закрыл глаза, и слабая улыбка на его лице постепенно увяла. — Не переживай, до этого момента он всегда был рядом.

— !

Под ошеломленным взглядом Чу Ваньнина через мгновение Тасянь-Цзюнь открыл глаза. И ведь было очевидно, что это те же самые глаза, но они уже не казались такими непроглядно черными, даже почти фиолетовыми, а были кристально чистыми и невероятно нежными.

— …Мо Жань?!

С оглушительным грохотом накатила очередная огромная волна, и магический барьер Сюань-У окончательно рухнул. Под натиском яростного прибоя, посреди бушующих волн, Мо Жань ничего не ответил ему, а лишь еще крепче сжал в своих объятьях и вместе с ним погрузился в безбрежные воды океана, проглотившего остатки этого разрушенного мира.

Когда Мо Жань открыл глаза в глубине синих вод, пенные брызги и пронизанные светом пузырьки закружились вокруг них.

Океан был таким же глубоким, как любовь в этих черных глазах.

Под толщей воды губы Мо Жаня зашевелились: он беззвучно что-то говорил Чу Ваньнину…

«Учитель, не волнуйся, это я.

Я все еще существую.

Был и всегда буду.

Поэтому… возвращайся. Не оставайся здесь.

Поверь, со мной все будет хорошо. Я сделаю все возможное, чтобы вновь увидеть тебя и быть рядом с тобой.

Я буду ждать тебя в другом мире».

Прежде чем губы в последний раз открылись и закрылись, он призвал Цзяньгуй, который крепко связал все тело Чу Ваньнина и потащил его к приоткрытой всего лишь на несколько десятков сантиметров щели во Вратах Жизни и Смерти.

— Мо Жань… Мо Жань! Что ты делаешь?! Негодяй! Что ты задумал?!

Улыбающийся Мо Жань погружался все глубже. Вот уже разорванное в клочья тело превратилось в прах, а потом и его лицо, которое было безумным и медово-сладким, невинным и отвратительно ехидным, непостижимым образом сочетая в себе зло и добро, праведность и порок, в один миг разлетелось на множество пестрых клочьев, обратившихся в мелкую пыль.

«Постепенно все больше отдаляясь.

Возвращайся домой. Ваньнин.

Ты должен верить мне.

Со мной ничего не случится. Я всегда буду рядом с тобой.

Вечно».

Глава 310 - Пик Сышэн. Финальная фишка маджонга

Глава 310. Пик Сышэн. Финальная фишка маджонга

Яркий свет.

Когда Мо Жань открыл глаза, то обнаружил, что лежит на пурпурном облаке. Очень медленно он моргнул, повернул шею, а потом встал… и понял, что оказался вовсе не на небесах, а в построенном из аметиста дворце. Зал, в котором он очутился, был настолько огромным, что один кирпич в его стене был размером с большую повозку. Именно поэтому ему показалось, что он лежит среди облаков.

Вдалеке он заметил стройный силуэт прислонившегося к окну высокого мужчины, который стоял к нему спиной и смотрел куда-то вдаль.

На плечи босого мужчины был наброшен халат из неизвестного материала, в руках он рассеянно вертел кубок из светящегося стекла, в котором плескалась жидкость янтарного цвета. За окном виднелось пышно цветущее дерево. На нем были странные красные цветы с почти белыми пестиками и тычинками, которые сочились серебристым сиянием.

В человеческом мире не было ни таких вещей, ни таких цветов.

Так что Мо Жань был уверен, что и дворца такого в мире людей быть не могло.

— Где я? — спросил он.

Движение пальцев мужчины остановилось. Он слегка повернул голову в его сторону, но из-за того, что этот человек стоял против света, Мо Жаню не удавалось рассмотреть черты его лица.

— А ты удивительно хладнокровен, герой.

— …

Мужчина залпом выпил вино, поставил бокал на подоконник и подошел к нему.

Теперь-то Мо Жань смог его рассмотреть. Лицом этот мужчина был немного похож на Гоучэнь Шангуна, под уголком глаза у него была похожая на паука ярко-алая родинка, губы — очень тонкие, да и характер, судя по всему, не из легких.

— Я — Владыка Демонов во втором поколении, — пристально наблюдая за реакцией Мо Жаня, неспешно представился мужчина. — Сейчас ты находишься в моем дворце.

Помолчав немного, Мо Жань ответил:

— Если бы не твои слова, я подумал бы, что ты — сам Верховный Владыка Яма.

Мужчина усмехнулся:

— Ты так уверен, что уже мертв?

— Нет, — Мо Жань посмотрел ему в глаза, — я так не думаю, но и живым себя не чувствую.

Улыбка, прячущаяся в уголках губ Владыки Демонов, стала еще заметнее:

— Это ты хорошо сказал.

Владыка Демонов вытянул руку в черной перчатке из драконьей чешуи и кончиком пальца пронзил грудь Мо Жаня, но тот не почувствовал ни капли боли.

— На самом деле ты не живой человек, — сказал Владыка Демонов, — а собранные воедино души[1].

[1] 魂魄 húnpò хуньпо «души и духи» — речь о трех разумных душах и пяти животных духах, что составляют основу духовного начала человека, определяющего его личность при жизни.

Мо Жань не проронил ни слова.

Владыка Демонов лениво продолжил:

— Мои предки установили непреложное правило: пока прекрасные костяные бабочки не выступят против богов и не нарушат вето Фуси на использование запретных техник, они не смогут вернуться в Царство Демонов... От Вэйци Чжэньлун до Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти, ты сделал это для них, мой герой.

— Разве я хотел это делать? — хмуро ответил Мо Жань. — Это Хуа Бинань…

— Он ублюдок, рожденный от божества, не демон и не злой дух, грязная полукровка. — Взгляд Владыки Демонов наполнился презрением. — Когда-то он поклялся, что не навредит никому из своего материнского клана, но даже это обещание не смог сдержать.

— Ты говоришь о том, что он погубил Сун Цютун?

— Нет. — В паре рубиново-алых глаз отразилась духовная оболочка Мо Жаня. Владыка Демонов поднял руку и нежно погладил призрачное лицо Мо Жаня. — Ты знаешь, о ком я говорю.

— …

— В тот момент, когда врата в Царство Демонов распахнулись, ты ведь сразу это почувствовал. — Взгляд Владыки Демонов был острее кинжала. — Иначе в конце ты бы не дал обещание своему маленькому небожителю. В глубине сердца ты ведь еще тогда все понял.

Мо Жань ничего не ответил, лишь опустил ресницы.

Владыка Демонов неспешно выпрямился. Теперь его высокая фигура отбрасывала на землю густую черную тень.

— Мо Вэйюй, тебе должно быть известно, что в этом мире существует особая разновидность прекрасных костяных бабочек, — сказал он. — Они не проливают золотых слез и не имеют демонической ауры, так что, если не знать их родословную, даже заключивший кровный контракт с прекрасными костяными бабочками демонический дух горы Хуан не сможет их опознать. Бывает и так, что некоторые из них не могут узнать свой истинный статус до тех пор, пока не умрут…

— Ну и что с того? — очень сухо обронил Мо Жань.

Владыка Демонов рассмеялся:

— И что с того?.. Ты ведь должен понимать, что такой представитель демонической расы может унаследовать неудержимую духовную мощь древнейших демонов и встать в один ряд с жившим сотни лет назад величайшим досточтимым хуаби Сун Синъи.

При этих словах на кончиках его пальцев вспыхнул пурпурно-черный свет, который он направил прямо в духовное тело Мо Жаня. Как только это сияние проникло в него, Мо Жань тут же почувствовал прилив сил: внутри него забурлила невероятная мощь, которую он поглотил без остатка.

Наблюдавший за ним Владыка Демонов с улыбкой сказал:

— Вот видишь, ты в самом деле способен впитать духовную энергию моего рода.

— …

— Я говорю о тебе, — продолжил Владыка Демонов. — Ты еще одна особенная прекрасная костяная бабочка, преемник Сун Синъи. Просто сам ты этого так и не осознал, да и Хуа Бинань тоже ничего не заметил.

Мо Жань поднял глаза.

Заложив руки за спину, Владыка Демонов снова смотрел на парящие за окном лепестки цветов:

— Это жалкое ничтожество. Он ведь принес нерушимую клятву, что не причинит вреда ни одному из своих сородичей и сделает все возможное, чтобы спасти каждую прекрасную костяную бабочку, но при этом вредил тебе всю жизнь.

Мо Жань медленно поднялся на ноги. На самом деле он не был настроен слушать все эти россказни. Навредил — и ладно, воспользовался — и что теперь? Что было, то было, — все уже в прошлом. Сейчас его волновало лишь одно:

— Я могу вернуться?

— Вернуться куда? — Владыка Демонов повернул голову и окинул его испытующим взглядом. — В мир людей?

— В мир людей.

— Что хорошего в этом сборище ничтожных насекомых? Ты обладаешь невероятной мощью и энергией, еще и мой соплеменник и дальний родственник, — холодно сказал Владыка Демонов. — Поскольку ты демон, я смог призвать твои души и вернуть их в мой дворец. Оставшись здесь, ты будешь жить вечно. Ты уже на деле показал свою силу и доказал, что можешь послужить нашему роду.

Мо Жань улыбнулся:

— Прошу прощения, но, хотя до сих пор я лишь позволял другим пользоваться моей силой, сам я никому не служу.

Какое-то время Владыка Демонов вглядывался в его лицо своими красными зрачками. Он ничего не сказал, но в его испытующем взгляде ясно читалось осуждение.

— Ну ладно, — помолчав, добавил Мо Жань, — есть одно исключение. Я готов служить ему.

Владыка Демонов ядовито усмехнулся:

— Ты готов служить бревну?

— Он не бревно[2].

[2] 木头 mùtou — дерево (материал); бревно; чурбан (о человеке); бесчувственный; дурак, тупица.

Владыка Демонов в гневе закатил глаза:

— До этого я назвал его маленьким небожителем исключительно из вежливости. Он даже не божество, а просто гнилой саженец, посаженный стариком Шэньнуном, — видя, что его слова злят Мо Жаня, Владыка Демонов замолк и, повернувшись к нему боком, прислонился тонкой талией к подоконнику. — У тебя точно все в порядке с головой?

Не дождавшись ответа, Владыка Демонов продолжил свои увещевания:

— Тебе нужно уяснить одну вещь: если ты в самом деле собираешься вернуться туда, тебе не удастся получить доступ к наследию расы демонов. Ты сможешь прожить лишь несколько десятилетий, самое большее — сто лет.

Услышав это, напряженный до предела Мо Жань неожиданно широко улыбнулся:

— Так долго?

— …

— В мире людей это считается долгой жизнью.

Владыка Демонов, казалось, был совсем сбит с толку и даже немного рассержен:

— Жизнь человека не длиннее жизни муравья — что можно сделать за несколько десятков лет? А что можно сделать за сто? Разорвав пространство и время, ты открыл Врата Жизни и Смерти и даже сам освоил Вэйци Чжэньлун. После того, что ты устроил, старика Фуси в Небесной Обители, вероятно, от злости хватил удар. При таком таланте ты по доброй воле собираешься, как черепаха, волочить свой хвост по грязи[3], прожив свой ублюдочный век в безвестности, — чем больше он говорил, тем сильнее раздражался, а под конец высказался без обиняков: — Дурень.

[3] 曳尾涂中 yèwěi túzhōng «волочить свой хвост по грязи» — обр. в знач: жить в уединении, безвестным, но свободным.

Мо Жань опустил веки, его длинные ресницы дрожали. Сначала демону показалось, что он кипит от гнева, но стоило ему присмотреться, и стало понятно, что Мо Жань изо всех сил пытается сдержать смех.

Владыка Демонов: — …

Мо Жань поднял голову и широко улыбнулся:

— Откуда ты знаешь?

— …

— В мире людей слишком многие говорили мне, что я глупый.

Владыка Демонов выглядел так, словно у него внезапно зверски разболелась голова. Потерев лоб, он почти простонал:

— Как вышло, что демон настолько потерял достоинство…

— А я никогда и не считал себя демоном, — напомнил Мо Жань, — и смутно почувствовал что-то, лишь когда открылись демонические врата.

Владыка Демонов молча уставился на него.

Какое-то время Мо Жань еще улыбался, но затем улыбка сошла с его лица и он серьезно взглянул на Владыку Демонов:

— В любом случае спасибо тебе за то, что защитил мое духовное начало[1].

— Я пожалел твой талант.

Мо Жань лишь покачал головой. Ему не хотелось продолжать этот разговор, поэтому он просто серьезно и искренне взглянул на этого демона черными глазами, что смогли тронуть сердца множества людей, и сказал:

— Мне очень жаль, но тем не менее я все равно хочу вернуться в мир людей.

— …

Какое-то время оба молчали.

— Нужна причина, — в конце концов жестко сказал Владыка Демонов. — Дай мне вескую причину.

— Потому что я обещал одному человеку, — ответил Мо Жань. — Я обещал, что вернусь к нему.

Куньлуньский Дворец Тасюэ.

К этому времени снегопад на божественной горе почти закончился. Пространственно-временной разлом окончательно закрылся, и смертоносный Великий Потоп из другого мира сразу же показался лишь каким-то абсурдным сном.

Занималась заря, и огромный мир под небесами постепенно наполнялся благостью и спокойствием.

— Образцовый наставник Чу!

— Образцовый наставник! Наставник!

Он услышал, что кто-то громко зовет его. Сознание медленно возвращалось.

Когда Чу Ваньнин открыл глаза, какое-то время его взгляд был совершенно пуст. Казалось, внутри его глаз медленно оседали дым и пыль двух прожитых жизней. На короткий миг ему показалось, что он вернулся на Пик Сышэн, в один из коротких зимних дней, и его разбудил послеобеденный галдеж учеников. Но потом в его сердце закралось сомнение, а не оказался ли он снова в темном и холодном Дворце Ушань и это стоящий рядом с кроватью Лю Гун вздыхает и зовет его вновь вернуться в мир людей.

Прошло довольно много времени, прежде чем его взгляд прояснился. Когда карие глаза обрели фокус, он окинул взглядом окруживших его заклинателей. С небес на землю медленно падал снег. Затянувшаяся ночь почти испустила последний вздох, и в глубине облаков уже можно было разглядеть первые проблески зари.

Чуть прикрыв глаза, он хрипло позвал:

— Мо Жань…

Казалось, тот дорогой его сердцу мертвый юноша откликнулся на его тоску, а может, его одержимость им была так глубока, что Чу Ваньнин начал бредить… Но внезапно он заметил несколько искрящихся золотисто-алых нитей, которые, просочившись сквозь щель во Вратах Жизни и Смерти, взмыли в залившиеся румянцем небеса и умчались куда-то вдаль…

Что это?!

Чу Ваньнин резко распахнул глаза, но не из-за криков стоящих вокруг людей, а из-за этих золото-алых нитей.

Что… что это могло быть?!

Эти странные лучи зажгли в его сердце почти угасшую надежду, и он, собрав остатки сил, без чьей-либо помощи молча поднялся на ноги. Спотыкаясь, Чу Ваньнин бросился следом за ускользающими нитями света. За его спиной послышались встревоженные голоса людей:

— Образцовый наставник Чу…

К этому моменту грязь и песок были полностью смыты и все признали, что Мо Вэйюй не был преступником. Вот только цена этого посмертного очищения была слишком высока, да и был ли теперь в нем хоть какой-то смысл?

Впрочем, Мо Жань и раньше никогда не заботился о том, что будут думать о нем люди, очистит ли он себя или испачкает в грязи, сойдет с ума или станет жертвой собственной одержимости. То же касалось и Чу Ваньнина. Эти двое стремились лишь к тому, чтобы в их собственных сердцах не осталось места для сожалений.

— Учитель!

Сюэ Мэн хотел последовать за ним, но не успел сделать и пары шагов, как услышал за спиной взволнованный ропот.

Там, где стояли целители Гуюэе началась суматоха и послышались испуганные крики:

— Глава! Глава, что с вами?!

Ошеломленный Сюэ Мэн резко развернулся и, растолкав толпу, увидел, что Цзян Си в изнеможении рухнул на заснеженную землю. Под его телом тут же образовалась целая лужа крови.

— В чем дело?! — послышался гневный рев старейшины из Гуюэе. — Только что ведь все было хорошо?! Как же так?!

Один из учеников робко указал на ужасный рубец на животе Цзян Си.

— Это… до этого его ведь ударило водное острие Великого Потока? Глава опасался, что ситуация может выйти из-под контроля, поэтому никому ничего не сказал…

В воздухе витал слабый запах крови. В предрассветной дымке вновь вернувшегося к равновесию смертного мира Цзян Си рухнул на землю и в этом обновленном мире со спокойной душой закрыл глаза.

— Скорее, лечите его рану!

— Что вы застыли?! Спасайте его!

Разум Сюэ Мэна пребывал в смятении, в голове царил хаос. Пошатываясь, он с трудом стоял на ногах, все еще сжимая в руке Сюэхуан, который дал ему Цзян Си. Повернув голову, он увидел стремительно удаляющийся силуэт Чу Ваньнина. Ему так хотелось догнать его, но он не смог сдвинуться и на шаг, а просто как подкошенный упал на колени и зарыдал.

Он не знал, как отыскать свое место в этом бескрайнем мире, где больше не было любви и ненависти, дружбы и вражды. В этом воспрявшем мире больше не было старых друзей, готовых идти с ним вместе по жизни. Остались в прошлом времена юности, когда, упиваясь гордыней и руководствуясь лишь собственными желаниями, они стремились стать героями, опираясь лишь на силу своего меча. Теперь он обречен в одиночку странствовать по дорогам этого бренного мира и не может вернуться назад.

А на заснеженных просторах горы Цюншань[4] Чу Ваньнин наблюдал, как золотисто-алые сияющие нити пронеслись по небосклону и устремились к отдаленным горным вершинам…

[4] 琼山 Qióngshān Цюншань — одна из гор горного хребта Куньлунь.

«Поверь, я сделаю все возможное, чтобы вновь увидеть тебя.

Я буду ждать тебя в другом мире».

Внезапная дрожь прошила все его тело. Чу Ваньнин все еще не осмеливался давать волю своим мыслям и питать слишком большие надежды до тех пор, пока он своими глазами не увидит правду.

В этот момент утреннее солнце пронзило мрак Великой Бездны и восстало из холода прошлой ночи. Прорвавшись сквозь линию горизонта, золотое сияние брызнуло во все стороны и затопило равнины и кручи, спуски, подъемы и крутые изгибы горной дороги.

Взошло солнце, первые малиновые лучи озарили бескрайнее людское море. Огненное ярило спешило одарить золотом всех выживших после великого бедствия.

Наблюдая за восходом солнца, Чу Ваньнин крутил между пальцев талисман призыва.

— Заклятие Парящего Дракона! Шэнлун… я призываю тебя!

Вспыхнул золотой свет. Горы огласил протяжный рев. Светоносный бумажный дракон прорвался сквозь метель и вьюгу, чтобы явиться пред очами своего хозяина. Его огромное тело легло вокруг него кольцами, а голос был подобен звуку колокола.

Когда этот шаловливый дракончик увидел, что мир смертных прекрасно сохранился, то на радостях не смог удержаться от того, чтобы снова подшутить над своим хозяином:

— Снова тишь да гладь?

— Хм.

— Все закончилось?

— Хм.

Бумажный дракон стал еще счастливее. Стремительно воспарив в небо, он сделал пару сальто в воздухе, прежде чем опуститься на землю и, уставившись на хозяина, привычно подначить его:

— Да, кстати, Чу Ваньнин, а почему ты, как всегда, один?

Чу Ваньнин спокойно стоял на холодном ветру. Снежная крупа с шорохом падала с небес на его длинные ресницы. Он не мог отбросить мысли о том, что Мо Жань сказал ему при расставании, и чувствовал, что сердце его стучит, как боевой барабан. После долгого молчания он поднял голову и сказал улегшемуся кольцами бумажному дракону:

— Отнеси меня в одно место.

— Куда?

Когда Чу Ваньнин вскочил ему на спину, огромный дракон тут же взмыл навстречу метели, оставив позади укрытую снегом заледеневшую землю. Исполненное величия восходящее солнце сияло все ярче. На рассвете, который наконец наступил, он сказал дракону:

— Летим на гору Наньпин. Я хочу увидеть его.

Зловредный дракон[5], который настроился нести всякую чушь, вскинул голову и растопырил усы, но в итоге так больше ничего и не сказал.

[5] От переводчиков: здесь автор называет светоносного дракона 苍龙 cānglóng Цанлун «зеленый дракон» — дух-покровитель востока; обр. в знач.: метафора крайне порочных людей.

На самом деле он прекрасно понимал, куда собирался вернуться его хозяин и кого хотел там найти. Прежде чем они совершили рывок в небеса, под грозный рык дракона Чу Ваньнин оглянулся и окинул взглядом раскинувшиеся под ними горы и реки.

По бескрайнему небу плыло множество облаков. В погоне за золотисто-алым светом с заснеженной дороги Куньлунь он наконец примчался сюда… в этот далекий край, где только что прошел моросящий дождь[6].

[6] От переводчика: отсылка к имени 微雨 wēiyǔ вэйюй — изморось, моросящий дождь.

Мо Жань пообещал, что сможет вернуться. Поэтому он поверил ему и отправился в то место, где они расстались, чтобы встретиться с ним вновь.

— Как думаешь… те золотые лучи могут быть его вернувшимися душами?

Заложив вираж в пелене облаков, светоносный дракон проворчал себе под нос:

— Ты меня спрашиваешь? А мне тогда у кого спросить?

— Как думаешь, эти души смогут вернуться в его тело?

Дракон неохотно ответил:

— Возможно…

Вскоре на горизонте показалась гора Наньпин. Казалось, Чу Ваньнин был точно уверен, что эти золотисто-алые лучи непременно вернутся именно сюда, поэтому без колебаний приказал оседлавшему ветер дракону принести его в это место. Они приземлились на опушке бамбуковой рощи в самом сердце горы Наньпин.

— Человек, которого ты ищешь, здесь?

Чу Ваньнин не ответил. Спустившись с дракона на землю, он почувствовал себя так, словно на его сердце упал тяжелый камень, из-за которого он не может даже дышать.

— В этом месте я оставил нетленное тело Мо Жаня, — его пальцы невольно задрожали, — значит, если его душа сможет вернуться, тогда…

Сначала он хотел сказать, что тогда он обязательно встретит его здесь, но, хотя эти слова вертелись у него на языке, он так и не смог произнести их вслух.

А что, если его здесь не будет?

Он все еще хотел сохранить этот лучик надежды, но не мог твердо озвучить свое заветное желание.

Вот только сердце бумажного дракона было создано из травы и дерева, поэтому, покачав головой, он спросил:

— А если он не вернется?

— …

— А если те золотые лучи рассеются, прежде чем достигнут этого места?

— …

— А если…

Чу Ваньнин резко обернулся. Хотя его взгляд был очень злым, но глаза предательски покраснели:

— Тогда я сожгу тебя и похороню вместе с ним.

— Ой-ой, страшно-то как! — заскулил светоносный дракон, и его огромное тело превратилось в крохотную змейку, усевшуюся на плечо Чу Ваньнина. Своей головой он игриво боднул хозяина в щеку.

Прекрасно зная характер Чу Ваньнина, дракончик, естественно, и не думал воспринимать его угрозу всерьез.

— Судя по выражению твоего лица, мне почему-то кажется, что это ты хочешь быть похороненным вместе с ним, — со вздохом посетовал он и погладил затылок Чу Ваньнина кончиком хвоста.

— Что ты делаешь?

— Боюсь, если я не почешу[7] тебя, ты прямо сейчас упадешь замертво. — Маленький дракон снова вздохнул и хлопнул лапками по своему хвосту. — Не нравится мне выражение твоего лица.

[7] 挠 náo нао — чесать, скрести, почесывать; мешать, препятствовать, тормозить втихомолку.

— …

— Сейчас ты похож на игрока, который заходит в казино, чтобы поставить на кон все заработанные за жизнь сбережения.

В кои-то веки Чу Ваньнин не стал спорить с ним и просто закрыл глаза.

Маленький светоносный дракон сказал, что это все, что он накопил за свою жизнь, но на самом деле это были не его сбережения.

Все это принадлежало юноше, что был его учеником в двух жизнях, его возлюбленным в двух жизнях. Тому, кто в обеих жизнях использовал свою кровь и плоть и опустился на самое дно ради того, чтобы сохранить необъятную чистоту души одного невинного дурака.

На всю его оставшуюся жизнь.

Горная тропа казалась бесконечной, снег скрипел под ногами.

Вдали показалась полуразрушенная хижина. Когда Чу Ваньнин остановился перед этой ветхой лачугой, кончики его пальцев дрожали. Ведь было очевидно, что перед ним лишь ведущие в заброшенный двор небольшие деревянные ворота, но сейчас они казались совершенно недостижимой целью и открыть их было тяжелее, чем врата в Царство Демонов. Его кадык судорожно дернулся, кровь забурлила в жилах.

Чу Ваньнин чувствовал себя закаменевшим деревом. Несколько раз он поднимал руку, но каждый раз, едва коснувшись ворот, опускал ее.

— Ох, если не толкнешь эту дверь, — сказал дракончик, — тогда давай я сам, я…

Ворота распахнулись.

Вот только открыл их не Чу Ваньнин и не маленький дракон.

Одна из створок изначально была слегка приоткрыта, и, вероятно, свежий горный ветерок настолько проникся сочувствием к разлученным влюбленным, что не стерпел печали господина и со скрипом распахнул деревянную дверцу.

Чу Ваньнин застыл перед домом.

Тростниковая хижина была перед ним как на ладони. В это время года деревья еще не очнулись от зимней спячки и их ветки все еще были укрыты тонким снежным покрывалом. Когда дул ветер, подхваченные им снежинки парили в воздухе, словно лепестки яблони. Рассеиваясь в золотых лучах утреннего солнца, они ложились на землю и укрывали плечи Чу Ваньнина тонким кисейным покрывалом.

Услышав движение за спиной, Чу Ваньнин на мгновение замер, а затем медленно обернулся.

Свет и тень двигались, тесня друг друга. На мгновение показалась, что весна вернулась на землю и мир наполнился ярким светом и красками, словно в разгар самого жаркого лета.

Все, что Чу Ваньнин до этого не слышал: свист ветра, шорох падающего снега, ласкающий звук шелеста ветвей, — все это в ту же минуту обрушилось на него. Словно бурлящий прилив, все сущее человеческого мира хлынуло назад, возвращаясь в его сердце, разум и душу.

Он хотел броситься вперед, но продолжал стоять на месте. Все его тело словно налилось свинцом и было сковано льдом, так что он не мог даже пошевелиться. В этот момент, совсем как много лет назад, уши Чу Ваньнина, казалось, вновь наполнил громкий стрекот цикад под Пагодой Тунтянь.

Само собой, это ведь было лучшее время в жизни Мо Жаня.

Этот чистый и прекрасный юноша подошел к прислонившемуся к дереву старейшине Юйхену: к истоку всего, к той самой изначальной точке, где по воле судьбы жизни этих двух людей переплелись.

— Чу Ваньнин…

Маленький дракон ткнул его в бок.

Чу Ваньнин с трудом пришел в себя, но в горле все еще стоял ком, так что он не мог произнести ни слова.

Очень медленно он пошел к человеку, стоящему под сухим деревом: к своему последнему пристанищу[8], к завершению боли и страданий двух жизней, к их финалу[9].

[8] 归宿 guīsù гуйсу — пристанище, конечный пункт; цель жизни; место, куда можно вернуться.

[9] 尘埃落定 chén’āi luò dìng «пыль осела и все стихло» — обр. в знач.: окончательная гибель; завершение, прояснение.

Холодный ветер запутался в уныло шелестящих ветвях. Пройдя сквозь дым бесчисленных пожаров войны и сигнальных костров, Чу Ваньнин наконец остановился перед этим человеком.

Совсем как много лет назад, в расцвете юности, Мо Вэйюй вновь застыл перед Чу Ваньнином. Вскинув голову, он смотрел на него и улыбался.

— Господин бессмертный, господин бессмертный!

Голос из прошлого до сих пор звучал в его ушах, хотя прошло две жизни, прежде чем судьба даровала им эту новую встречу.

— Я так долго наблюдаю за вами, почему вы меня не замечаете?

В уединенной горной долине свет зари был чист и прозрачен. Казалось, в этом мире остались лишь они, а все остальное исчезло.

На плечи Мо Жаня была наброшена теплая мантия. Лицо все еще казалось слишком бледным, как у выздоравливающего после тяжелой болезни.

Он смотрел, как на фоне утренней зари Чу Ваньнин приближается к нему, и чем ближе он подходил, тем большей нежностью сияли его черные как смоль глаза.

— Учитель…

Ветер стих. Сквозь прореху в облаках выглянуло утреннее солнце и осветило этот залитый кровью мир.

— Я видел странного демона, а потом со мной случилось кое-что интересное. И еще я хочу сказать тебе…

Судный день, с его смутой и тревогами, остался в прошлом.

Много лет спустя там, где сегодня утром лилась кровь… возможно, распустятся новые цветы сливы.

Глава 311 - Большой финал

Глава 311. Большой финал

Месяц спустя. Город Учан.

— Посмотрите, посмотрите! Нет, вы только взгляните! — орал во все горло неряшливого вида лоточник и тряс в руке маленький цветочный барабан[1]. Под лучами яркого солнца он тащился с бамбуковым коромыслом на плечах по длинной улице от дома к дому.

[1] 花鼓 huāgǔ хуагу — цветочный барабан, а также название народного танца под аккомпанемент этого барабана.

— Ночные Стражи, Ночные Стражи! Всего лишь тридцать монет за штуку! Когда-то старейшина Юйхэн своими руками создал этих воинов, чтобы оградить людей от нечистых сил и бедствий. Честный торг! Здесь не обманут ни ребенка, ни старика! Эй, подходи! Не проходи мимо, не упусти свою выгоду!

Изношенные соломенные сандалии шаркали по мощенной голубым известняком дороге, длинная тень понуро волочилась за торговцем. Слева и справа от него пробежала стайка смеющихся детей. У некоторых из них в руках были засахаренные фрукты на палочке, а у кого-то — бечевки от реявших в небе бумажных змеев.

Вдруг милая девчушка с подвязанными на манер рожек барашка косичками потянула торговца за полу одежды:

— Дядя, я хочу купить одного Ночного Стража.

Коробейник снял с плеч свое коромысло и достал из короба покрытого персиково-розовым лаком Ночного Стража:

— Ну как, вроде этот неплох?

Милая девочка энергично закивала:

— Красивый! Именно этот! — Словно испугавшись, что его заберет кто-то другой, она торопливо обхватила своего нового защитника, который был примерно одного с ней роста, а второй рукой с трудом достала из кармана передника медные монетки.

Она вынимала монеты одну за другой, но в конце концов выяснилось, что трех не хватает.

Девчушка слегка разволновалась:

— Ой, может, из-за того, что я слишком быстро бежала, они выпали по дороге?

Она снова полезла копаться в залатанном кармане, но в нем все-таки было ровно двадцать семь монет. Девочка невольно запаниковала, глаза ее покраснели:

— Братик, они выпали, это все, что есть, можешь продать мне его за столько?

Лавочник тоже оказался в весьма затруднительном положении. Потерев свои грязные руки, он сказал:

— Малая, я сам этого Ночного Стража купил у даоса за двадцать пять монет. Если уступлю тебе, выходит, заработаю всего лишь две монеты? Я уже целый день тут брожу, а этой прибыли не хватит даже на то, чтобы заплатить за еду.

— Но как же быть? — девочка начала утирать слезы. — Если так вернусь домой, отец снова будет ругать меня, у-у-у…

Прежде чем она зарыдала в голос, кто-то подошел к ней сзади, загородив солнечный свет.

— Уважаемый друг, эти серебряные монеты можешь оставить себе, — раздался очень приятный и вежливый голос. Услышав его, девочка замерла, а потом медленно подняла голову. Сначала она увидела лишь руку, обрамленную манжетом из снежного шелка, а потом, подняв взгляд выше, наткнулась на пару сине-зеленых глаз, похожих на берилл или изумруд. В лучах утреннего солнца длинные светлые волосы этого человека казались еще более мягкими и шелковистыми.

Младший Мэй Ханьсюэ мягко улыбнулся:

— Малышка, ты такая красивая, как я могу допустить, чтобы ты проливала слезы из-за трех монет?

— А-а... — девчушка застыла от удивления.

Мэй Ханьсюэ присел на корточки, чтобы быть вровень с ней, и передал ей персиково-розового Ночного Стража, которого забрал у нее торговец. Глаза Мэй Ханьсюэ изогнулись в улыбке:

— Ни за какие деньги не купить слезы красавицы, ведь девичьи слезы — бесценное сокровище. В следующий раз не плачь из-за такой ерунды, ладно?

Рядом с ним стоял другой мужчина с самой заурядной физиономией, в травяном плаще и бамбуковой шляпе. Несмотря на непривлекательное лицо, у него были очень красивые зеленые глаза. Цветом они напоминали изумруды, но, так же как и эти драгоценные камни, на первый взгляд казались слишком холодными, без капли душевной теплоты и мягкости.

Этот мужчина, нахмурившись, сказал:

— Полно тебе. Ей на вид лет пять-шесть.

Мэй Ханьсюэ со смехом поднялся на ноги:

— Старший брат, ты такой скучный! Красота не знает возраста: хоть восьмидесятилетняя старуха, хоть пятилетняя малышка — каждая женщина по-своему хороша. У всех есть свои достоинства, тебе просто нужно научиться делать им комплименты. Такой талант может… эй, а почему ты убегаешь?

Не желая с ним разговаривать, его старший брат Мэй Ханьсюэ просто развернулся и пошел прочь.

На этот раз, следуя приказу главы Дворца Тасюэ, Минъюэ Лоу, братья Мэй отправились в земли Сычуани, чтобы поздравить Пик Сышэн с восстановлением духовной школы. Благодаря защите госпожи Ван удалось сохранить жизни большинства учеников и старейшин, и теперь, когда бедствие миновало, эта школа смогла восстановить и приумножить свою силу и влияние.

Таким образом, после перетасовки и изменения баланса сил в мире совершенствования Пик Сышэн неожиданно взлетел и вошел в тройку сильнейших духовных школ. Закат школы превратился в ее рассвет. Больше никто не мог распоряжаться судьбой Пика Сышэн, пользуясь его бедностью и плачевным положением.

— Молодые господа Мэй, уважаемый хозяин ожидает вас на тренировочной площадке.

На Пике Сышэн как раз настало время для утренних занятий, и большинство учеников упражнялись на учебном полигоне, а на площадке для тренировок с мечом было пусто и тихо. Лишь одетый в роскошные одежды мужчина, заложив руки за спину, в одиночестве стоял перед резными перилами из белого нефрита и смотрел вдаль, на заросли орешника у подножия горы и скрытый за облачными вершинами мир смертных.

Старший и младший братья Мэй шагали по заново выращенной зеленой траве, которая еле слышно шуршала под их ногами.

Услышав звук их шагов, мужчина, не поворачивая головы, выдохнул:

— Пришли?

— Пришли.

— Давно вас жду.

Младший Мэй Ханьсюэ не смог сдержать смех:

— Цзымин, почему ты так говоришь?

Мужчина обернулся. Это действительно был Сюэ Мэн. Он был так же красив, но, несмотря на немного надменный вид, на его лице все еще лежал отпечаток юношеской незрелости. Когда он увидел братьев Мэй, напряжение, сковавшее его черты, слегка ослабло, а в глазах проявилось немного прежней беспечности и невинной простоты.

— О, вы просто не представляете, как я устал за эти дни.

Убедившись, что вокруг нет никого из его школы и братья никого не привели с собой, Сюэ Мэн тут же расслабился и глубоко вздохнул.

— Старейшина Сюаньцзи по восемь раз на дню наставляет меня по части этикета и правил приличия, как будто прежде я никогда их не изучал. Я теперь даже по-человечески с ним поговорить не могу. Теперь можно произносить лишь три слова на вдохе и три на выдохе. Старейшина Сюаньцзи говорит, что нужно изъясняться коротко и ясно, потому как краткость — сестра таланта[2]…

[2] 言简意赅 yánjiǎn yìgāi яньцзянь игай «слова лаконичны (просты), а мысль полна» — обр. в знач.: слов должно быть мало, но они должны нести в себе глубокий смысл; говорить кратко и по существу.

— Пф… кхэ-кхэ… — не в силах сдержаться, младший Мэй Ханьсюэ поспешно прикрыл рот рукой и отвернулся.

Сюэ Мэн смерил его раздраженным взглядом и, потеряв терпение, выпалил:

— Смейся, если очень хочется, не притворяйся, что кашляешь.

Младший Мэй Ханьсюэ был натурой возвышенной и утонченной, поэтому со всей любезностью ответил:

— Нет-нет, как можно смеяться над уважаемым главой Сюэ.

— Упаси бог тебя еще раз так меня назвать! — Сюэ Мэн сморщил нос. — Я уже сыт этим по горло.

В конечном итоге в их разговор вмешался куда более серьезный и уравновешенный старший Мэй Ханьсюэ:

— Смирись. Отныне тебе придется терпеть это всю жизнь.

После такого Сюэ Мэн предпочел отвернуться и снова смотреть на облака над вершинами гор:

— Вот умеешь ты настроение испортить! Это самая удручающая фраза из всех, что я слышал с тех пор, как занял место главы.

От такого старший Мэй Ханьсюэ просто дар речи потерял, а Сюэ Мэн добавил еще одну фразу:

— Вот прямо самая.

— Ха-ха-ха, — в этот раз младший Мэй Ханьсюэ не стал себя сдерживать и, ударив кулаком по ноге, захохотал в голос. Отсмеявшись, он сказал Сюэ Мэну: — На самом деле быть главой школы — это просто быть главой школы, не обязательно же соблюдать так много правил? Посмотри на того же Цзян Си из Гуюэе… он живет как хочет и ни в чем себя не стесняет.

Лучше бы он этого не говорил, потому что после этих слов расслабленная спина Сюэ Мэна снова напряглась.

Под украшенными роскошной золотой вышивкой рукавами, там, где никто не мог этого видеть, десять пальцев непроизвольно сжались в кулаки, а на сердце словно легла невыносимая тяжесть.

На самом деле за несколько дней до этого он побывал в Гуюэе.

Во время бедствия Цзян Си был серьезно ранен. К счастью, в распоряжении его школы было множество чудодейственных лекарственных средств и практически все ученики отлично разбирались в медицине, поэтому его довольно легко удалось вернуть к жизни. И все же, хотя жизнь его была спасена, здоровью был нанесен существенный урон. Дополнительным поводом для беспокойства стало то, что Цзян Си оказался заражен темной энергией, из-за чего его тело претерпело некоторые изменения.

В то посещение, стоя за дверью в покои Цзян Си, Сюэ Мэн спросил у ответственного за лечение старейшины Гуюэе:

— Что будет с ним дальше?

— Трудно сказать, — ответил старейшина Шияо. — Врата в Царство Демонов не открывались сотни тысяч лет, поэтому в мире людей не существует записей о зараженных демонической энергией заклинателях. В настоящее время, кажется, с уважаемым хозяином все благополучно, но неясно, как это может отразиться на нем в будущем…

Взгляд Сюэ Мэна помрачнел. Он снова взглянул в сторону комнаты.

Двойной кисейный полог изумрудного цвета плотно закрывал проход, так что снаружи было не разглядеть не только наружность Цзян Си, но даже обстановку спальни главы Гуюэе.

— Можно ли это вылечить?

Старейшина покачал головой:

— Боюсь, это будет слишком трудно.

— …

Тревога в его сердце нарастала, ощущаясь все отчетливее и яснее. Прикрыв глаза, Сюэ Мэн сказал:

— Если что-то потребуется, можете в любое время найти меня на Пике Сышэн.

Хотя этот старейшина и не знал, что происходило между Сюэ Мэном и Цзян Си, однако смутно ощущал, что между этими двумя есть какая-то таинственная связь, поэтому принял его добрые намерения и вежливо поклонился:

— В таком случае ваш покорный слуга хотел бы заранее поблагодарить главу Сюэ.

Сюэ Мэн махнул рукой и снова взглянул на хранящий тайны многослойный кисейный полог.

На самом деле ему очень хотелось зайти и хотя бы одним глазком взглянуть на Цзян Си, но место, где спал глава школы, было окружено тайной и являлось даже более приватным, чем девичий будуар. Разве мог туда зайти кто-то посторонний? К тому же сам Цзян Си еще не очнулся, а кроме него никто в Гуюэе не мог позволить впустить его. Сюэ Мэн и правда не знал, что еще можно сказать, поэтому, нахмурившись, произнес:

— Я уже отослал Сюэхуан главы Цзян старейшине Фэнцзяню[3] из вашей школы. Когда придет время, не забудьте сообщить ему об этом.

[3] 奉剑 fèngjiàn «принимающий меч».

— Да. — После затянувшейся паузы старейшина сообразил, что Сюэ Мэн никак не может решиться сказать что-то еще, и сам обратился к нему: — Осмелюсь спросить: у главы Сюэ есть еще какие-то распоряжения?

— Не беспокойтесь, ничего особо важного. Я ухожу.

Старейшина был сама учтивость:

— Благодарим главу Сюэ за то, что приехали сюда лично.

Хотя раньше Сюэ Мэн часто ссорился с Цзян Си, но это было в то время, когда он был лишь молодым господином другой школы. Теперь, когда этот юноша стал главой собственной школы, люди Гуюэе не могли относиться к нему с пренебрежением безо всякой на то причины.

Несколько старейшин и военных целителей сопровождали его, пока он шел по подвесным галереям крытого бирюзовой черепицей Дворца Фуяо[4]. Круглый год в Гуюэе текли закольцованные потоки духовной энергии, поэтому сотни растений радовали взор пышным цветением вне зависимости от времени года. Приглядевшись, Сюэ Мэн заметил, что, хотя на Острове Линьлин сейчас был небольшой снегопад, невзирая на мороз, здесь по-прежнему пышно цвели прекрасные цветы, среди которых были и цветы поллии. Ему так и не удалось понять, что при виде их пышного цветения почувствовало его сердце.

[4] 扶摇 fúyáo фуяо — вихрь, смерч; взлететь в небо; миф.: фуяо (название священного дерева, растущего на востоке за морем).

Он медленно шел по лестнице. Доски мерно скрипели под его ногами.

Вдруг до его ушей долетел звон подвешенного на углу карниза медного колокольчика в форме головы зверя. Сюэ Мэн поднял взгляд и увидел, как из-за угла вышел молодой человек примерно его возраста в сопровождении двух вооруженных саблями охранников. Этот парень был невероятно хорош собой: у него были широкие плечи и чрезвычайно привлекательное лицо, которое в лучах утреннего солнца, казалось, излучало неописуемую нежность и мягкость и в то же время было исполнено бодрости и кипящей энергии.

Как бы заносчив ни был Сюэ Мэн, даже он не смог удержаться от того, чтобы взглянуть на него еще несколько раз.

— Глава Сюэ.

Встретившись с ним на узкой дороге, юноша остановился и первым поприветствовал его достаточно вежливо, но без подобострастия.

— … — Сюэ Мэн остановился. — А это, наверное…

— О, это человек, особо приближенный к нашему уважаемому хозяину. На протяжении многих лет он помогал нашему главе заботиться о внутренних делах Гуюэе. Хотя он редко показывается на людях, глава очень ценит его. — Старейшина нервно рассмеялся. Было заметно, что он немного побаивается этого молодого человека.

Сюэ Мэн равнодушно пробубнил:

— Угу.

Закончив с положенными по этикету приветствиями, приближенный главы заметил, что гость все еще бесцеремонно глазеет на него, поэтому поднял голову и открыто улыбнулся ему.

Теперь, когда он поднял голову, стоявший рядом с ним Сюэ Мэн смог более детально его рассмотреть. Хотя он никогда не уделял слишком много внимания внешности других людей, но все же не мог не заметить незаурядную внешность этого юноши. Особенно выделялись его глаза: яркие и нежные, словно озаренные светом мириадов звезд.

Подумать только, какое потрясающее и совершенно незабываемое лицо.

Сюэ Мэн прищурился и еще раз придирчиво изучил выдающуюся наружность этого молодого человека, пытаясь обнаружить хоть какой-нибудь изъян, который позволил бы ему побить его на этом поле. Но сколько бы он ни искал, все безрезультатно.

Этот парень был просто изумительно красив. Юный, сдержанный, высокий, с мягкими чертами и тонкой кожей без единого изъяна, которая, казалось, даже светилась изнутри…

«Такой выдающийся молодой человек должен быть в первых строчках рейтинга юных героев мира совершенствующихся, а не подвергаться угнетению и впустую растрачивать свою жизнь, выполняя черную работу в глубинах Гуюэе», — сухо подумал про себя Сюэ Мэн. — «Сияющая жемчужина просто покрывается пылью. Цзян Ечэнь и правда дрянной человек».

Немигающим взглядом Сюэ Мэн уставился на этого угнетенного красавца. В конце концов тому стало немного неловко и он вежливо и мягко спросил:

— Глава Сюэ, у вас ко мне какое-то дело?

Сюэ Мэн наконец пришел в себя:

— Нет, ничего важного, — но при этом он продолжил беззастенчиво пялиться на него.

Похоже, этот человек из ближнего круга главы хотя и высоко ценится, но не имеет никакого официального статуса.

Если Сюэ Мэн сам не соизволит спросить, он даже не может сообщить ему свое полное имя, что само по себе довольно унизительно.

Впрочем, заметив интерес Сюэ Мэна к этому юноше, сообразительный старейшина Шияо тут же сам с улыбкой представил его:

— Глава Сюэ, вы не смотрите на его юный возраст, на самом деле Линь Линьюй[5] заведует всеми делами школы, учитывая каждую мелочь. Он настолько хорошо заботится о обо всем, что время от времени даже нам, старшим, становится стыдно.

[5] От переводчика: по контексту речь все-таки идет об имени юноши, но смущает то, что оно звучит и пишется так же, как Остров Линьлинь 霖铃屿 lín líng yǔ линьлинь юй «остров колокольчика затяжных дождей» или «остров звука печали и скорби» — хребет демонической черепахи Сюань-У, на котором расположена школа целителей Гуюэе.

Юноша чуть закусил нижнюю губу и, слегка покраснев, смущенно сказал:

— Старейшина меня перехваливает.

Заинтригованный еще больше, Сюэ Мэн еще раз оглядел его с головы до ног. Вдруг краем глаза он заметил за спиной этого молодого человека слугу с лакированным деревянным подносом. Немного подумав, Сюэ Мэн предположил:

— Собираетесь к Цзян Си?

— Да, — молодой человек явно не ожидал, что Сюэ Мэн назовет главу его школы по имени, поэтому на мгновение даже немного растерялся, но быстро пришел в себя и с улыбкой кивнул ему.

Это была отличная возможность. Если он сейчас скажет, что хочет пойти вместе с ним, чтобы навестить Цзян Си, вряд ли ему смогут отказать. Так он сможет, не уронив достоинства, войти в спальню Цзян Си и посмотреть, как эта чертова болезнь сказалась на этом придурке.

Сюэ Мэн прочистил горло, но прежде, чем он успел заговорить, до его ушей донесся мягкий голос молодого человека, который любезно сказал:

— Я собираюсь отнести лекарства своему названому отцу.

Сюэ Мэн на мгновение остолбенел, а затем спал с лица:

— Что?

Старейшина Шияо поспешил пояснить:

— Прошу прощения, чуть не забыл сказать, что он также приемный сын главы Цзяна.

Сюэ Мэн: — …

Спустя несколько минут можно было наблюдать, как бледный словно смерть Сюэ Мэн вихрем несется по галереям Дворца Фуяо, а за ним по пятам следуют несколько ничего не понимающих старейшин, которые взволнованно вопрошают:

— Ох, глава Сюэ?

— Глава Сюэ, что с вами?

— Вам нездоровится?

Новоявленный уважаемый глава Пика Сышэн был мрачнее тучи. Подошвы его подбитых железом сапог с грохотом ступали по деревянным ступеням. Почернев лицом, он стиснул зубы так, что послышался отчетливый скрип… Конечно, его не волновало, котенка или собачонку завел себе Цзян Си. Какое это имеет отношение лично к нему? Он лишь испытывал отвращение от того, что этот лицемер Цзян Си, пряча внутри школы такого способного приемного сына, за ее пределами пытается заслужить симпатию других, прикидываясь «аскетичным отшельником без семьи и детей, обреченным на одинокую старость».

Ни стыда ни совести! Вот уж действительно, до крайности отвратительный негодяй!

Увидев странное выражение на его лице, младший из братьев Мэй спросил:

— Что с тобой?

— Ничего, — ответил Сюэ Мэн. — Просто вдруг подумал об одном совершенно постороннем человеке.

Он не желал снова упоминать о делах, касающихся Цзян Си, поэтому поспешил сменить тему разговора. Они еще немного поболтали, после чего направились в родовой храм Пика Сышэн, чтобы возжечь благовония в честь умерших героев и основателей школы.

Когда они вошли в родовой храм, Мэй Ханьсюэ заметил, что рядом с алтарем стоит весьма странная поминальная табличка. В отличие от всех остальных, она была накрыта красным полотном, поэтому написанное на ней имя было не прочесть.

— Это установлено для Мо Жаня.

— …

Лицо Сюэ Мэна ничего не выражало, поэтому было сложно угадать его мысли:

— Все вокруг говорят, что он мертв, но я в это не верю. После того как закончилась Великая Битва, я видел, как Учитель спустился с горного хребта Куньлунь… Он явно хотел куда-то пойти и не хотел никого брать с собой. — После этих слов он поджал губы и опустил ресницы. — В общем, я не могу поверить, что он вот так просто исчез без следа.

— Сюэ Мэн…

Сюэ Мэн отвернулся и посмотрел на небо в просвете открытой двери храма:

— Мо Жань, этот сукин сын, с самого детства ни с кем не считался и всегда поступал по-своему, иногда даже вопреки всем правилам и здравому смыслу.

— …

— Я чувствую, что и на этот раз все точно так же.

Выслушав его, Мэй Ханьсюэ невольно вздохнул, но возражать не стал.

Пока братья Мэй преклоняли колени перед поминальными табличками своих благодетелей, Сюэ Мэн, закрыв глаза, молча стоял в стороне.

После церемонии поминовения младший Мэй Ханьсюэ поднялся на ноги и похлопал его по плечу.

— Цзымин, ты будешь очень хорошим главой.

Сюэ Мэн открыл глаза и бросил взгляд на черную лакированную табличку с нанесенными белой краской именами покойных. Горели благовония и медленно опадал пепел. В светло-голубой дымке Сюэ Мэн посмотрел на поминальную табличку отца и очень спокойно сказал:

— Но не лучше, чем он.

— …

— Пошли.

Сюэ Мэн махнул рукой, повернулся и ушел.

На установленной посреди погруженного в торжественную тишину родового храма посмертной табличке из лакового дерева, вопреки правилам, не был написан посмертный титул умершего. Братья Мэй переглянулись и, тяжело вздохнув, поспешили следом за Сюэ Мэном.

Упала еще одна щепотка пепла.

Молодежь ушла уже далеко, а на черном алтаре по-прежнему горели оставленные ими три столба благовоний[6]. Тусклый свет освещал деревянную табличку с вырезанными Сюэ Мэном словами:

[6] 柱高香 zhù gāoxiāng «столб благовонного фимиама».

«Любовь отца незаменима.

Верность недосягаема».

А в самом низу таблички была еще одна ироничная надпись, состоящая всего из двух слов. Но братья Мэй, точно так же как и Сюэ Мэн, знали наверняка, что если душа Сюэ Чжэнъюна сможет увидеть с небес эти два слова, то обязательно громко рассмеется.

Свет в неугасимой лампаде замерцал, выхватив из тьмы уникальный почерк Сюэ Чжэнъюна. Эта надпись была скопирована с той, что некогда по-хулигански небрежно и элегантно вывел кистью на бумаге этот талантливый в письмах и чуждый условностям выдающийся человек…

«Сюэ прекрасен».

В тот же вечер на Пике Сышэн был устроен банкет в честь посланников Дворца Тасюэ.

По причине глубокой и преданной дружбы этих двух школ банкет считался частным мероприятием, не предназначенным для чужих глаз, но слухи о нем все равно просочились наружу.

Судя по слухам, новоявленный глава Сюэ так опьянел после двух-трех чарок легкого вина, что совсем потерял голову. Оказалось, что подвыпивший глава Сюэ любит ворчать себе под нос, и в тот день он очень много чего наговорил. Какое-то время он оплакивал своих родителей, потом злился и сетовал на своего старшего брата, потом брюзжал и скучал по своему наставнику, а потом принял слугу рядом с собой за Ши Мэя.

В тот день на его языке переплелись имена всех этих людей.

Но кроме Мэй Ханьсюэ никто из старых друзей не пришел.

В свете фонарей, пьяный вдрызг, Сюэ Мэн лежал на столе, уткнувшись головой в скрещенные на столе руки, и из-под локтя смотрел на Зал Мэнпо.

В какой-то момент он увидел другой шумный пир, где царило радостное оживление и веселье.

Стоя среди галдящей толпы, Сюэ Чжэнъюн и госпожа Ван произносили праздничные тосты, а сидящие с двух сторон от него Ши Мэй и Мо Жань лепили пельмени… А потом все вдруг затихли и, повернув головы к распахнувшимся дверям, увидели, как за порогом бушует метель, а старейшина Юйхэн в наброшенном на плечи ярко-красном плаще, стряхивая снег с зонта из промасленной бумаги, идет прямо к ним.

— Уважаемый глава, вы пьяны, — в ушах раздался чей-то неясный голос, который звал его, но Сюэ Мэн не стал отвечать.

Затем кто-то со вздохом накинул ему на плечи теплую зимнюю одежду, но он даже не знал, кто это был: старейшина Сюаньцзи, старейшина Таньлан или кто-то еще.

Чуть позже этот человек погладил его по голове и сказал:

— Молодой хозяин, ты пьян.

Сюэ Мэн что-то промычал, но слезы опять потекли по его лицу, и он снова уткнулся головой в скрещенные руки. К тому времени была уже глубокая ночь, все угощения были съедены, вино — выпито и былой энтузиазм угас. Впоследствии Сюэ Мэн все больше молчал, он больше никого не тянул к себе, не рыдал в голос, не шумел и не скандалил… Теперь он делал все возможное, чтобы как можно скорей дорасти до своего отца.

Быть может, уже через год он не будет так легко напиваться, а через несколько лет, даже напившись, больше не будет молоть всякую чушь. Пожалуй, в конце концов в будущем уже никто не сможет вот так легко увидеть слезы Сюэ Цзымина с Пика Сышэн.

Постепенно он станет деревом, поддерживающим земли Сычуани, а может, даже весь мир совершенствования. Эти годы беззастенчивых рыданий и беззаботного пьянства когда-нибудь станут лишь прошлым почтенного главы Сюэ, о котором он с улыбкой вспомнит во время праздной болтовни с младшим поколением.

Одно поколение сменит другое, и к тому времени, когда Сюэ Мэн состарится, прошлое, что было частью жизни его поколения, сотрется из памяти людей. В будущем их потомки будут упоминать события из их жизни, но уже никто не будет знать их достаточно хорошо.

В итоге эти цветущие годы его юности, быть может, промелькнут и скроются вдалеке и в конце останется лишь пара слов на складном веере Сюэ Мэна: «Сюэ прекрасен».

Вскоре братья Мэй вернулись во Дворец Тасюэ, а через несколько дней в мире совершенствования было обнародовано важное заявление.

«С лунного Нового года Куньлуньский Дворец Тасюэ станет вечным союзником и побратимом Пика Сышэн[7]. Невзирая на границы Верхнего и Нижнего Царства, две школы объединят свои силы в стремлении к миру[8] и процветанию простого народа. В доказательство своей искренности глава Минъюэ Лоу и глава Сюэ Цзымин вместе возвещают об этом миру».

[7] 盟友 méngyǒu друзья, поклявшиеся в вечной дружбе, побратимы; союзники.

[8] 海晏河清 hǎiyàn héqīng «моря были спокойны, а реки прозрачны» — метафора восстановления мира и спокойствия во всем мире.

После обнародования этого литературного опуса волны от него разошлись кругами по всему миру.

Кто-то рассыпался в похвалах, кто-то ничего не понял, а кто-то предпочел просто промолчать… Эти люди видели, что этот новый договор через десять-двадцать лет, а может, и значительно раньше сможет поколебать устоявшийся порядок в мире совершенствования. Граница между так называемыми Верхним и Нижним Царствами, вероятно, будет медленно стираться.

— А к лучшему ли это? — спросил кто-то, на досуге допивая чашку чая.

Его спутник, глотнув из чайной чашки «Холодный и ароматный снег», покачал головой:

— Кто может знать, что произойдет в будущем? Когда-то Наньгун Чанъин собрал девять великих школ, чтобы создать Верхнее Царство в границах мира совершенствования. Он хотел, чтобы под управлением этих школ эти земли превратились в Персиковый Источник. Тогда все в один голос хвалили его, но разве в итоге всее вышло  так, как ожидалось? Так что, как видишь, было ли это решение правильным и мудрым, в конце концов покажет лишь время…

— Ой, и то верно.

— Но, по крайней мере, не будет больше такого явления, как «Зал Последнего слова». Все-таки Гуюэе не сможет противостоять объединенным силам Дворца Тасюэ и Пика Сышэн.

— Это сложно предсказать: зная нрав Цзян Си, вряд ли он согласится уступить и прогнуться под кого-то…

— Ясное дело, но зачем сейчас все смешивать в одну кучу? Поживем — увидим, главное, чтобы мы могли хорошо прожить свою жизнь… О, а эти семечки, жаренные со змеиным желчным пузырем, хороши. — Повысив голос, посетитель чайной крикнул в сторону бамбуковой занавески: — Хозяйка, принеси-ка еще полкило!

На смену зиме пришла весна. Оставленные пожаром войны раны медленно заживали, при поддержке духовных школ постепенно восстанавливались разрушенные деревни и города .

Были и те, кто во мраке потерял веру, но, к счастью, сердца людей не из камня и со временем могут меняться.

Возможно, когда-нибудь это молчание тоже взорвется боевыми криками, а бездна лопнет, рассыпавшись огненными брызгами фейерверка. Те, кто слепо аплодирует, — замрут, те, кто, съежившись от страха, молчит, — заговорят. Перед лицом надвигающейся беды мягкие люди станут жестче, перед лицом обмана те, у кого есть возражения, сделают шаг вперед.

В круговороте жизни все меняется, и на месте руин вырастают новые города. Вот только грань между истиной и ложью все так же неясна, а добро и зло по-прежнему неотделимы друг от друга.

Но на самом деле это не так уж и важно. Вполне возможно, люди никогда не смогут разобраться во всем до конца, ведь они не могут полностью понять даже самих себя.

Вот один самый простой пример…

У вас есть глаза, но можете ли вы увидеть свое лицо прямо сейчас?..

— Да! Давай еще историю!

В Линьи под знакомой старой софорой рассказчик закончил очередной рассказ.

— А этот бессмертный Чу и правда хороший человек… — Старушка утерла слезы. — Жаль, что никто так и не знает, где он сейчас…

— А с образцовым наставником Мо и правда обошлись так несправедливо… ох…

Девочка-подросток раздавила в руке нитку засахаренного боярышника. Ее черные глаза потемнели, лицо было залито слезами. Всхлипнув, она повернулась к своему спутнику и сказала:

— У-у-у, мне не понравилась история про братца Наньгуна и сестрицу Е.

Ее спутник на миг лишился дара речи, но потом спросил:

— Отчего же?

— Они умерли, — ответила девочка, утирая слезы.

— Е Ванси до сих пор жива… — пробормотал мальчик.

Девочка еще сильнее заплакала:

— Ты не понимаешь! Вы, мальчишки, такие бесчувственные и глупые! Наверняка она страдает и теперь жизнь для нее хуже смерти, у-у-у-у…

Увидев, что ее рыдания грозятся перерасти в истерику, мальчик немного растерялся. Не зная, что делать, он долго чесал макушку, прежде чем сказать:

— Ладно, не плачь. Как насчет того, чтобы поиграть в семью? Я буду Наньгун Сы, а ты — Е Ванси, и мы сочиним собственную историю… Ох, только не плачь больше.

Чтобы порадовать свою маленькую подружку, мальчик сорвал лист размером в ладонь, чтобы закрыть девочке половину лица.

— Вот, держи, считай, что это фата. Давай совершим свадебный обряд в три поклона…

Девочка моргнула и улыбнулась сквозь слезы.

Оказывается, в глазах наивного ребенка любое горе можно переписать. Постепенно все станет восприниматься легче, а их ненависть, любовь и разлука со временем превратятся в легенды этого свободного мира рек и озер, которые снова и снова будут пересказывать сказители под старой софорой.

Используя взлеты и падения ваших судеб, ваши жизнь и смерть, славу и позор, они смогут выжать из слушателей две-три слезинки, одобрительные возгласы и аплодисменты.

Прикрыв девичью голову листом, девчушка и паренек по всем правилам играли в свадьбу. Движимые первыми чувствами, эти дети смотрели друг другу в глаза и, не видя ничего вокруг, радостно кричали:

— Первый поклон Небу и Земле…

— Второй поклон родителям…

Мимо старой софоры проходил одетый в черное заклинатель с красивым лицом. На поясе у него был закреплен выцветший на солнце старый колчан, в котором не было ни одной стрелы.

Война закончилась, и в этом грешном мире царили мир и спокойствие.

Внутри расшитого цветами колчана свернулся в клубочек крохотный щенок с золотистыми коготками. Жалобно скуля, он смотрел оттуда на мир снаружи.

Остановившись под деревом, заклинатель в черном с полуулыбкой наблюдал за тем, как двое детей играют в создание семьи. Неожиданно вспомнив о чем-то, он подошел к ним и вручил девочке красный носовой платок.

— Ой! — девочка испуганно замерла. — Что это? Вы кто?

Заклинатель в черном в ответ лишь улыбнулся и сказал:

— Как можно выходить замуж с листом на голове? Бери, это тебе.

Платок был не новый и даже слегка потертый, но отличного качества и очень мягкий.

В уголке было вышито всего одно слово — «Сы». Все-таки этой вещице было так много лет — стоит ли удивляться, что она была немного потрепана. Именно этот платок во время ритуального испытания достал юный Наньгун Сы, чтобы вытереть ей слезы, когда в иллюзорном мире она заплакала от испуга.

Девчушка взяла платок и, рассмотрев его со всех сторон, вдруг расцвела лучезарной улыбкой, от которой на ее щеках появились прелестные ямочки.

Подняв голову, она сказала:

— Спасибо, сестрица.

— …

Заклинатель в черном на мгновение изумленно замер, а затем в его глазах, казалось, засияли все звезды небосклона.

За все эти годы мало кто смог с первого взгляда признать в ней девушку, не говоря уже о заклинании, которое навечно изменило ее голос.

Эта егоза и правда весьма наблюдательна.

Е Ванси с улыбкой покачала головой и, выпрямившись, погладила Наобайцзиня по его маленькой плюшевой голове:

— Ну, пошли, что еще хочешь посмотреть?

Наобайцзинь взвыл:

— Ау-у-у, у-у-у-у!

Подул ветер, зашуршали листья софоры.

Сказитель как раз рассказывал о битве на горе Цзяо и как Наньгун Сы бросился в Кровавый Пруд, чтобы подавить разбушевавшуюся нечисть. Все, кто слышал это, плакали.

Лишь она не заплакала снова. Расправив плечи и выпрямив спину, Е Ванси в одиночестве направилась к видневшимся вдалеке горам, а за ее спиной слышались исполненные невинной сладости детские голоса:

— Муж и жена кланяются друг другу…

В тот момент, когда она вышла из тени софоры, пролившиеся с небес слепящие солнечные лучи нежно погладили ее по лицу. Непонятно почему, но ее прищуренные глаза изогнулись в улыбке, а сердце наполнилось радостью и освежающей сладостью.

«И правда, детство — лучшая пора в жизни», — подумала она. — «Когда еще так запросто можно, преклонив колени, поклясться в вечной любви».

Пройдя еще немного, она услышала позади топот детских ног и голос маленькой егозы:

— Сестрица! Твой платок!

Напустив на себя героический вид, не повернув головы, она небрежно махнула рукой.

Наобайцзинь уставился на нее своими круглыми глазами, словно беззвучно спрашивая: «Эту вещь оставил А-Сы. Ты точно больше не хочешь ее?»

Она засмеялась, но взгляд ее был полон нежности:

— Не хочу.

После этих слов она обратила взор на раскинувшийся перед ее глазами, заросший орешником пышный луг. Весна возродила все сущее, и она нисколько не удивилась, увидев, что рядом с ней стоит Наньгун Сы. На его лице было все то же строптивое и дерзкое выражение. Он все еще выглядел немного высокомерным, но в то же время был чуть более спокойным и серьезным.

— Я знала, что ты здесь, — сказала она.

Призрачный Наньгун Сы тоже немного нахмурил брови, словно укоряя ее.

— Не сердись, — мягко сказала она. — Они исполняли свадебный ритуал, но не хватало свадебного покрывала новобрачной.

— …

— Поэтому я отдала им твой платок.

Наньгун Сы все еще выглядел недовольным.

— Один платочек в обмен на счастливый брак, ну же, давай, просто улыбнись разочек.

Под золотыми лучами солнца Наньгун Сы неохотно выдавил из себя одну улыбку, что выглядела как кислая гримаса.

И она начала смеяться. В какой-то момент ее ресницы опустились, а когда она снова подняла взгляд, тень Наньгун Сы уже исчезла. Но она точно знала, что он еще вернется.

Ведь это был не призрак и не иллюзия.

Он живет в ее сердце, поэтому она всегда может видеть его.

И для нее он всегда будет таким же красивым и сильным духом героем, как во времена своего рассвета…

В мгновение ока наступил очередной лунный Новый год. Согласно правилам мира совершенствующихся, можно было завершать ношение траура по родителям. За месяц до лунного Нового года Сюэ Мэн официально занял пост главы Пика Сышэн. Со всех концов света сыпались поздравления, а в Сычуани по этому поводу было устроено великое празднование.

От множества фонарей[9] ночью было светло как днем. В соответствии с церемониалом, за соблюдением которого тщательно следил старейшина Сюаньцзи, на праздник Сюэ Мэн надел венец из самой лучшей яшмы, парадный пояс с подвеской и перстень главы. Сам он был одет в роскошную одежду из девяти слоев тончайшего шелка. С головы до ног новый глава был образцом изысканной элегантности, и даже манжеты его рукавов были украшены вышитыми драконами с глазами из огненного жемчуга.

[9] 火树银花 huǒshù yínhuā «огненные деревья и серебряные цветы» — обр. в знач.: море огней; ослепительная иллюминация.

Уже не мальчик, а красивый и зрелый мужчина с лицом, подобным самому прекрасному нефриту, он стоял посреди торжественного и величественного Зала Даньсинь.

Если присмотреться повнимательнее к его глазам и бровям, в нем можно было увидеть тень Цзян Си. Вот только он никогда не будет носить фамилию Цзян и никогда не захочет быть похожим на этого человека.

— Поздравляем, господин бессмертный глава Сюэ.

Старейшина Сюаньцзи первым вывел вперед своих учеников для почтительного поклона.

Люди Пика Сышэн, от сияния доспехов которых рябило в глазах подобно лазурно-синим морским волнам, один за другим преклоняли колени перед своим новым главой. Гости, что пришли с поздравлениями и благими пожеланиями, вежливо опускали взгляд и почтительно склоняли головы.

Их голоса гремели, словно раскаты грома, заполнив эхом окутанные туманной дымкой и облаками горные вершины.

— Поздравляем, господин бессмертный глава!

Словно возвещая о начале золотого времени для Пика Сышэн, в ночном небе расцветали фейерверки. И уже не важно, была ли минувшая ночь мрачной и темной или теплой и уютной — пути назад больше нет.

На губах Сюэ Мэна играла едва заметная улыбка. Его глаза были глубокими и спокойными, но не очень яркими.

Он поднимал чарки и выпивал вместе со всеми.

Его поведение было безупречным, ведь он больше он не мог позволить себе все те безрассудные и нелепые ошибки, что совершал раньше.

Сидящий в отдалении младший Мэй Ханьсюэ вздохнул и закрыл глаза:

— Этот птенец… так все закончится тем, что в будущем он превратится в нового Наньгун Лю.

— Осторожней в словах.

Мэй Ханьсюэ взглянул на своего старшего брата:

— Я не говорю что с ним что-то не так, я говорю только о его нынешнем положении.

— Тогда уж тем более это не то, о чем тебе следует болтать без толку, — холодно отрезал старший брат. — К тому же с тех пор, как начался банкет, ко мне уже подошли двадцать шесть девушек. Снимай уже свою маску из человеческой кожи, с меня хватит!

Мэй Ханьсюэ тут же состроил гримасу, изобразив на лице невыносимые страдания.

Праздничный банкет подходил к концу. Из-за того, что гостей было слишком много, Пику Сышэн пришлось взять на себя решение проблем их приема и размещения, закрепив за учениками, в зависимости от их уровня, глав, старейшин и мастеров других школ.

Насладившись пиром, подвыпившие люди отправились по домам.

Менялись реки и горы, менялась страна, сменялись династии, — у каждого были свои заветные мечты и надежды.

Сюэ Мэн вернулся в свои покои.

Сегодня он не был пьян. Похмельный суп старейшины Таньлана поработал на славу.

Усевшись, новый глава устало помассировал надбровные дуги. Он хотел снять с себя многочисленные тяжелые украшения, но, посмотрев некоторое время в бронзовое зеркало, понял, что все его тело увешано нефритовыми подвесками и он совершенно не представляет, с чего начать.

Вежливо постучав в дверь, вошел Сюаньцзи.

— Уважаемый глава.

Сюэ Мэн меланхолично отозвался:

— Да?

— Это список подарков от каждой школы, Цзелюй забыл передать их вам, — Сюаньцзи подал ему толстую золотисто-красную книгу для записей. — Помните, вы должны его внимательно просмотреть и продумать, как возместить каждый  в соответствии с этикетом.

Сюэ Мэн лишь почувствовал себя еще более утомленным:

— Ясно.

— И еще, глава Цзян сказал, что хотел бы встретиться с вами наедине.

— …Не хочу его видеть.

Сюаньцзи не стал настаивать. От прочих старейшин Пика Сышэн он отличался тем, что умел считывать состояние человека по интонациям его голоса и выражению лица. Поэтому он лишь со вздохом сказал:

— Тогда немного погодя я схожу и откажу ему.

— Есть еще что-нибудь?

— Больше ничего, — ответил Сюаньцзи.

На самом деле Сюэ Мэн очень надеялся, что он скажет, что есть что-то еще, а еще лучше, если прямо заявит: «Неожиданно пришли два таинственных гостя, они говорят, что хотят видеть вас». Но этого не случилось.

Сюаньцзи вышел, прикрыв за собой богато украшенные резьбой по лаку двери спальни главы.

Сюэ Цзымин еще долго стоял в одиночестве посреди огромной комнаты, прежде чем наконец подошел к столу, зажег лампу и принялся просматривать толстенный список подарков.

Список был составлен в соответствии со щедростью дарителей. Как самая богатая школа в мире совершенствования, Гуюэе, естественно, возглавляла список. В перечне даров было полно самых экстравагантных, таких как «пламенное перо» или «духовная китовая жемчужина», а о некоторых дарах он прежде даже не слышал. Цзян Си не пожалел денег, но уж в чем в чем, а в деньгах он точно не нуждался.

Однако Сюэ Мэн был не в настроении изучать этот список сокровищ. Он перелистывал книгу, пытаясь найти среди дарителей имена Чу Ваньнина и Мо Жаня. В конце концов, многие заклинатели не смогли прийти лично, но прислали подарки. Сегодня был очень важный день в жизни Сюэ Мэна. Если бы Мо Жань не умер, а Чу Ваньнин все еще не удалился от мира, они непременно получили бы весть о том, что он официально стал главой.

Дворец Тасюэ, Дворец Хохуан, храм Убэй…

Он листал страницу за страницей…

Даже несколько раз перелистал страницы с поздравлениями от частных лиц и вольных заклинателей.

Но их там не было.

Наконец Сюэ Мэн откинулся на мягкую спинку резного кресла из красного дерева и, подняв руку, устало потер лоб.

Ничего.

Его Учитель и его… старший двоюродный брат, они как будто и правда отошли от дел, затворившись где-то. В тот день после завершения Великой Битвы они просто бесследно исчезли из этого мира.

Снаружи народ ликовал и веселился, взрывались петарды и фейерверки, а уважаемый глава Пика Сышэн уединился в своей комнате. Пусть очень медленно, но постепенно его ресницы становились все более влажными.

Он в самом деле не мог принять тот факт, что Чу Ваньнин и Мо Жань обманывали его, и уже не смог бы без горечи и обиды ужиться с этими двумя, но, несмотря ни на что, в глубине души он по-прежнему очень скучал по ним.

Когда он сооружал храм предков для поклонения умершим, все говорили ему, что Мо Жаня уже нет в живых. Но он упрямо гнул свою линию и твердил, что не поверит в его смерть, пока не увидит мертвое тело, а пока нет проверенной информации, ни за что не снимет с этой поминальной таблички красное покрывало.

На самом деле он понимал, что все случилось так, как оно случилось, и изо всех сил старался понять их, но все равно не мог успокоиться. Когда он думал о том, что они скрывали от него, ему тут же становилось душно, сердце сжималось, а все нутро скручивалось в узел. Доходило до того, что он не мог даже сделать вдох.

Он также понимал, что из-за всего этого Чу Ваньнин и Мо Жань, возможно, больше никогда не смогут вернуться на Пик Сышэн. Мало кто способен отнестись со снисхождением к подобным недопустимым отношениям между наставником и учеником.

Но по крайней мере они могли бы отправить ему письмо…

Хотя бы сообщить, что они живы, в безопасности и у них все благополучно.

Сюэ Мэн сделал глубокий вдох и поднял руку, чтобы прикрыть дрожащие веки.

Вдруг со стороны окна послышался слабый вздох. Сюэ Мэн ошеломленно замер, а затем вскочил и, подбежав к окну, распахнул ставни.

Вспышки фейерверков отбрасывали блики на его лицо. Он огляделся по сторонам, но никого не увидел. Лишь за окном на сухой ветке персикового дерева был подвешен узкий и длинный, обитый парчой футляр.

Все тело Сюэ Мэна напряглось до предела, он протянул дрожащую руку и открыл футляр.

В этот момент в ясное ночное небо со свистом взмыл фейерверк.  Взорвавшись, он разлетелся на тысячи звезд, на миг осветив всю округу.

В этом искрящемся свете Сюэ Мэн увидел лежащую в парчовом футляре, совсем недавно отлитую из металла узкую и тонкую саблю с длинным серебряным эфесом, украшенным ярко сияющим духовным лунным камнем…

Это был заново перекованный Лунчэн!

Справившись с дрожью, Сюэ Мэн сунул парчовый футляр за пазуху, разбил окно и выпрыгнул наружу. Приземлившись в саду на заднем дворе, он поднялся на ноги и закричал:

— Учитель!

Но на пустом внутреннем дворе дома главы ему ответил лишь завывающий ветер.

Словно сумасшедший, он принялся кричать:

— Учитель! Мо Жань! Выходите! Идите сюда!

Освежающий ночной бриз обдувал его мокрые щеки прохладой. Забыв обо всем, он бегал среди деревьев и клумб в своем неуместном роскошном наряде из парчи, не обращая внимание на ветки, царапающие руки и рвущие одежду.

— Покажитесь сейчас же!

В конце его крик превратился во всхлип.

Нигде никого не было. Сюэ Мэн остановился и медленно осел на землю. Свернувшись калачиком, он пробормотал:

— Вернитесь…

До его ушей донеслось тихое шуршание листьев. Сюэ Мэн вздрогнул и посмотрел в направлении звука…

А потом он увидел двух человек, которые уже ушли очень далеко и остановились лишь около карниза Пагоды Тунтянь. Позади украшенной фигурками божественных зверей изогнутой стрехи величественной пагоды виднелись два так хорошо знакомых ему силуэта. Один из них сидел, его длинные рукава развевались на ветру, а на коленях лежало его непревзойденное божественное оружие Цзюгэ. Прислонившись к нему, стоял мужчина, одетый в темные одежды странствующего заклинателя. На листе бамбука он наигрывал мелодию…

«Под яркой луной навещаю старого друга, тлеет фитиль[10], расцветая красным цветком на наших лицах.

Одним прекрасным утром юный феникс заплакал[11] по весенней заре, на бескрайних просторах родной земли воцарился мир и покой.

Спрятанным в детстве вином не утолить жажду государя, годы спустя вернусь и встречу своего брата.

Зачем людям вечно идти по жизни вместе? Издалека свою тоску отправляю с весенним ветром».

[10] 灯花 dēnghuā «цветок фонаря» — нагар в форме цветка, образующийся, когда горит фитиль.

[11] 啼 tí — плакать/рыдать (в голос); кричать, кукарекать (о птицах). От переводчика: тут двойное послание о фениксе, который как птица возвещает о приходе утра, как человек рыдает в голос о весеннем рассвете.

Под мерцающим серебристым светом луны эхо этого неспешного перебора струн гуциня еще долго вибрировало в воздухе, медленно уплывая в бескрайние небеса.

Поздравительная песнь закончилась, но еще можно было увидеть, как во вспышке золотого света на зов Чу Ваньнина явился светоносный бумажный дракон. Два человека вскочили на его хребет и, оседлав ветер, умчались вдаль…

Позже в парчовом футляре Сюэ Мэн обнаружил два письма, написанные очень похожими почерками. Одно — от Чу Ваньнина, а другое — от Мо Вэйюя.

Письмо Мо Вэйюя было очень длинным. Он писал о всевозможных событиях, произошедших с ними за это время, а также о многих секретах, которые скрывал от него в прошлом. Также он пояснил, что из-за того, что раньше им было неизвестно, что мир думает на их счет, они не хотели опрометчиво появляться на людях и тянуть Пик Сышэн за собою на дно. Что касается этого нового Лунчэна, он выкован им и Чу Ваньнином из материалов, которые они, пустив в ход все доступные средства, собирали в течение последних нескольких месяцев. Возможно, теперь он сможет снова его использовать.

Письмо Чу Ваньнина было намного короче и состояло всего из нескольких аккуратно написанных строк:

«Уважаемый глава, Юйхэн чувствует угрызения совести, поэтому стыдится встретиться с вами. Впереди длинная дорога, пожалуйста, берегите себя. В рукоять Лунчэна инкрустирован цветок ночной крабовой яблони, который может сопровождать уважаемого главу всю жизнь. Если когда-нибудь вам нужно будет использовать мои ничтожные силы и способности, Юйхэн всегда в вашем распоряжении».

Той ночью Сюэ Мэн еще очень долго смотрел на два слова в этом письме — «уважаемый глава».

До самой глубокой ночи, когда закончился пир и смолкли все звуки, он так и не смог прийти в себя. Размышляя о том, что, вероятно, ему больше не удастся услышать, как Учитель зовет его по имени, и что теперь он будет обращаться к нему лишь как к уважаемому главе, Сюэ Мэн почувствовал, что никогда еще так не уставал от множества законов и правил этого мира.

Но, по крайней мере, Чу Ваньнин все еще жив и Мо Жань тоже. Возможно, отныне они с Сюэ Мэном будут жить очень далеко друг от друга и в течение нескольких лет вряд ли смогут увидеться, но даже на разных концах света они все еще могут вместе любоваться серебристым светом луны этого мира, и это само по себе уже можно считать хоть каким-то утешением.

Городок Учан у подножия Пика Сышэн.

Двое мужчин в плащах с накинутыми на голову капюшонами вышли из ночного мрака и пошли по оживленному ночному рынку. Приметив ярко украшенную праздничными фонарями и гирляндами ночную закусочную, они присели, намереваясь перекусить.

Один из них, очень высокий, стройный мужчина, сказал:

— Хозяин, один горшок прозрачного гудона, хрустящие побеги бамбука, тофу, тонко нарезанный бобовый сыр, базеллу белую[12], мясную нарезку, сетчатый телячий желудок, жареную хрустящую свинину, заливное из рыбного филе, тефтели-лотосы из креветок…

[12] 木耳 mù’ěr — съедобный древесный гриб в виде лианы с толстыми листьями, который добавляют в супы или едят с перцем или чесноком.

Его спутник холодно оборвал его:

— Ладно, этого достаточно, больше не съесть.

— Тогда добавьте еще окуня с кедровыми орешками и два горшочка соевого молока…

Его спутник поджал тонкие губы:

— Хватит уже, прекращай заказывать.

Это были не кто иные, как только что доставившие Сюэ Мэну свой подарок Чу Ваньнин и Мо Вэйюй.

— Тогда давай напоследок еще засахаренный лотос с клейким рисом, и все, — после этих слов Мо Жань улыбнулся юному слуге, принимающему заказ. — Вы сможете это сделать?

Слуга довольно эмоционально ответил ему:

— Раньше не смогли бы: это ведь блюда из провинций Цзянсу и Аньхой. Но в Зале Мэнпо на Пике Сышэн их постоянно готовят, поэтому мы тут, внизу, тоже кое-чему научились. Ах, да, кстати, у нас здесь даже есть «Меню Великих Героев», не хотите взглянуть?

Чу Ваньнин нахмурился:

— Что за меню?

— «Меню Великих Героев». Неужели вы двое о нем никогда не слышали? — с гордостью пояснил юный подавальщик. — Не так давно случилось страшное бедствие, а остановить эту напасть и вернуть все на круги своя смогли два бессмертных господина с нашего Пика Сышэн. Эй, да теперь в каждой уважающей себя забегаловке и на каждом постоялом дворе Учана обязательно готовят несколько фирменных блюд, которые полностью соответствуют вкусам этих двух героев!

С этими словами он вытащил из-за пояса две бамбуковые дощечки и с энтузиазмом вручил их Чу Ваньнину и Мо Жаню.

— Как насчет этого? Это меню господина бессмертного Чу. — Опасаясь, что они могут не понять, о чем речь, юный слуга воодушевленно принялся разъяснять: — Поговаривают, что господин бессмертный Чу любит есть немного подгоревшие блюда, поэтому у нас тут представлены жаренные в собственном соку фрикадельки, поджаренный хрустящий рис, жареный тофу с зелеными овощами… Ах да, еще специально прожаренный до небольшого обугливания окунь во фритюре и кисло-сладком соусе с кедровыми орешками[13] …

[13] 松鼠桂鱼 sōngshǔ guìyú — рыба-белка: рецепт приготовления окуня или карпа во фритюре и кисло-сладком соусе с кедровыми орехами. Пошаговый рецепт приготовления.

Чу Ваньнин: — …

Пытаясь сдержать смех, сидящий напротив него Мо Жань поднял чашку и отпил глоток чая.

Но когда он перевернул табличку под названием «Меню господина бессмертного Мо», то чуть не выплюнул весь чай…

— Кхэ-кхэ-кхэ!

От такой реакции юный слуга пришел в смятение:

— Ох, уважаемый гость, что случилось? Все в порядке?

— Ничего, все отлично, кхэ-кхэ… — откашлявшись, Мо Жань указал на бамбуковую табличку и спросил: — А это у вас что? Почему в «Меню бессмертного господина Мо» рассыпчатое печенье «Сладкое Сердце Яблони»[14] и тому подобные вещи? Я знать не знаю, что это такое.

[14] От переводчика: если вам кажется, что тут пошлый подтекст, то, скорее всего, вам не кажется, ведь иначе блюдо «海棠甜心酥 hǎitáng tiánxīn sū» можно перевести и как «отжаренная [и не только] любимая яблонька господина бессмертного Мо», где:

海棠 hǎitáng яблоня замечательная;

甜心 tiánxīn любимый, возлюбленный;

酥 sū масло (коровье, овечье) и молочные продукты; рассыпчатое (сдобное) печенье (из муки с маслом); размягченный, хрустящий, рассыпчатый, песочный, обжаренный до хрустящей корочки; варенный в течение долгого времени.

— Но ведь говорят же, что господин бессмертный Мо очень любит сладкое.

Мо Жань: — …

— А еще ему нравятся цветы яблони. — Языкастый маленький подавальщик, уподобившись всеведующему рассказчику, что знает все обо всем на свете, начал цветисто разъяснять, что к чему: — Именно поэтому наша хозяйка и создала это прекрасное, тающее во рту рассыпчатое печенье «Сладкое Сердце Яблони». В нем на тридцать процентов больше сахара, чем в других десертах. Ручаюсь, оно настолько сладкое, что язык немеет!

— И что… такое еще можно есть?

Юный слуга рассмеялся:

— Почему такое нельзя есть, оно очень хорошо продается. А почему бы уважаемым гостям не взять часть блюд из «Меню господина бессмертного Мо» и часть из «Меню господина бессмертного Чу»? Сразу видно, что господа бессмертные любят вкусно поесть — попробуйте и не прогадаете. Здесь не обманут ни ребенка, ни старика, вы совершенно точно не будете разочарованы.

У Чу Ваньнина даже голова разболелась:

— Нет уж, спасибо, но мне не нравится есть угли.

Мо Жань со смехом сказал:

— И я на самом деле не так уж сильно люблю сладкое.

— Ах, тогда и правда жаль, — подавальщик с сожалением поскреб в затылке. Похоже, он был искренне восхищен новыми блюдами, что теперь подавались в этом заведении. Даже когда он отошел уже довольно далеко, все еще можно было расслышать, как он бормочет себе под нос: — В любом случае, это ведь любимые блюда героев, спасших мир… можно же было хотя бы из любопытства попробовать…

Чу Ваньнин: — …

Мо Жань: — Пфф!

— Над чем смеешься? — взглянув на него, спросил Чу Ваньнин. — Это так смешно?

— Да нет, — глаза Мо Жаня потемнели. — Просто счастлив. А когда ты счастлив, можешь смеяться даже над мелочами.

Сказав это, он повернул голову и посмотрел на ликующую толпу на улице. Буря утихла, и яркие фейерверки людских надежд вновь расцвели в небе этого бренного мира. Женщины выбирали румяна и украшения, а также покупали обернутые в красную бумагу подарки к новогодней ночи. Мужчины, как обычно, собирались вместе перед ярко сияющими во мраке празднично украшенными столами ночных закусочных, чтобы пропустить по кувшинчику вина и поболтать. Бумажные фонари освещали благодушные и безмятежные лица. Атмосфера была такой теплой и мирной, что даже блестящий на их щеках жир не казался таким уж отвратительным.

Громко визжа, мимо пробежала стайка ребятишек, которые, похоже, играли в какую-то новую, неизвестную ему игру. На одном из малышей была надета маска, а все остальные, словно кролики, улепетывали от него со всех ног и беспрестанно галдели:

— Не дай ему поймать себя! Ха-ха-ха, не дай ему себя изловить!

Мо Жань сидел, лениво подперев щеку рукой. Эта поза делала его лицо еще более привлекательным, придавая его мужской красоте какую-то особую, почти сногсшибательную миловидность.

Он вдруг удовлетворенно выдохнул:

— И правда хорошо.

Подняв голову, он посмотрел на ярко сияющий в вышине Пик Сышэн и повторил:

— Правда хорошо.

— …Не так уж и хорошо, — возразил Чу Ваньнин. — Ты же слышал, как Сюэ Мэн звал нас.

Мо Жань какое-то время молчал, но потом все-таки с улыбкой сказал:

— Конечно, но если бы мы и правда решили остаться здесь, то опять поставили бы его в неловкое положение.

— Я знаю, — отозвался Чу Ваньнин.

После того, как подали некоторые из заказанных блюд, Мо Жань принялся за еду, тихо брюзжа себе под нос:

— Все-таки Сюэ Мэн в душе все еще немного ребенок. На самом деле так, как сейчас, лучше для всех. Если мы вернемся на Пик Сышэн, то неприятности будут следовать одна за другой. К тому же, допустим, он сможет потерпеть меня денек-другой, но что будет через месяц или два?

С хрустом раскусив земляной орех, Мо Жань не без обиды закончил:

— Он совершенно точно погонит меня взашей.

Сдерживая улыбку, Чу Ваньнин стукнул палочками по его голове:

— Это у тебя сердце и разум маленького ребенка.

— Нет, правда, — ответил Мо Жань,— когда он выгонит меня, я не смогу вернуться снова. Все же приказ самого главы кого хочешь напугает до смерти!

На этот раз Чу Ваньнин и правда не смог сдержаться и, приглушив голос, тихонько рассмеялся:

— Хватит валять дурака. Никуда он тебя не прогонит. Ясно же, что мы сами не захотели остаться, так что не нужно перекладывать все на него.

— Ну ладно, — Мо Жань взъерошил волосы на затылке и оскалил зубы в ухмылке, от чего на его щеках появились глубокие ямочки. — Благодетельный братец, как всегда, прав.

— Ешь давай, — отозвался Чу Ваньнин. — Поедим — и сразу вернемся домой.

С тех пор, как все три души разумного начала Мо Жаня вернулись в его тело, они затворились на уединенной горе Наньпин и жили там вдвоем. Не то чтобы это был намеренный побег от мира, но сейчас оба чувствовали, что, пройдя половину пути в мире людей, по счастливой случайности им удалось найти свой «Персиковый Источник», где они наконец могут отдохнуть от мирской суеты.

Так что все и правда сложилось наилучшим образом.

Ухватив палочками кусок жареного мяса, Мо Жань улыбнулся так, что его глаза изогнулись полумесяцами, и со смехом сказал:

— На самом деле это и правда моя вина.

— А?

— Я действительно не хочу возвращаться.

— Боишься, что он будет винить тебя?

— Не-а, — Мо Жань рассмеялся и, коснувшись своего носа, продолжил, — я боюсь, что он будет звать меня «матушка-наставница».

Чу Ваньнин: — …

Глаза Мо Жаня были очень нежными и такими угольно-черными, что в этот час немного отсвечивали фиолетовым. Однако этот пурпурный отблеск никак не повлиял на мягкость и доброжелательность его взгляда. Вздохнув, он посетовал:

— Крепко же в нас это сидит: от рождения и до смерти обращаться к человеку в соответствии с его статусом в семье.

— Ешь!

Мо Жань тут же послушно опустил голову и принялся за еду. Казалось, что в этот момент у него на макушке выросла пара мохнатых пушистых собачьих ушек, которые мягко и покорно опустились вниз.

Однако Чу Ваньнин ясно понимал, что проблема не в том, что Мо Жань не хотел возвращаться на Пик Сышэн. На самом деле и он, и сам Чу Ваньнин, и Сюэ Мэн — все они не оставляли мысли о том, чтобы когда-нибудь снова воссоединиться, однако время безжалостно обтачивает всех людей. Бывает и так, что после того, как безрассудное и легкомысленное время вашей жизни осталось в прошлом, оно уже никогда не вернется и никто не сможет натянуть его на себя снова, как старую одежду.

Каждый из них понимал эту горькую правду, только Мо Жань боялся, что она будет ему слишком неприятна, поэтому и взял на себя всю ответственность и заставил его смеяться.

— Кстати, я так тебя и не расспросил как следует, — сменил тему Чу Ваньнин. — В день Великой Битвы… как ты узнал, что сможешь вернуться?

Мо Жань наспех прожевал рис, что был у него во рту и, чуть подумав, ответил:

— Если я скажу тебе правду, ты сильно на меня обидишься?

Чу Ваньнин взглянул на него своими ясными и чистыми глазами:

— А ты как думаешь?

Мо Жань потер затылок и, опустив голову, рассмеялся:

— На самом деле, когда ворота в демонический мир открылись, я тоже почувствовал, что какая-то странная духовная сила вливается в мое тело… Но в то время я все еще был подконтролен воле Тасянь-Цзюня, в голове был туман и невыносимая тяжесть, так что я не мог как следует это обдумать.

— Хм.

— В самом конце, перед тем, как рассеяться, я вдруг вспомнил об этом.

— …

— В то время я был готов побиться об заклад, что, возможно, я, так же как и Сун Синъи, особенная прекрасная костяная бабочка. Разве в исторических книгах не говорилось, что демонам достаточно сохранить целое тело и полный комплект душ, чтобы при желании с легкостью переродиться? Вот я и подумал…. если я и правда такой особенный, то мне нужно лишь упорно стремиться вернуться в свое бренное тело, и я смогу возродиться к жизни.

Чу Ваньнин слегка нахмурился:

— Раньше я всегда считал, что рассказы о том, что душа демона может вернуться в тело, — это всего лишь миф, — помедлив, он спросил. — Тогда почему не ожила Сун Цютун?

Мо Жань неохотно ответил:

— Даже если демон желает воскреснуть, чтобы все получилось, его стремление к жизни должно быть чрезвычайно сильным.

— …

— Это ощущение… с чем бы это сравнить… Это похоже на то, как если бы, прежде чем ты упал со скалы, тебе бросили спасительную веревку, вот только она густо смазана жиром, и если ты хоть на миг утратишь бдительность, тут же упадешь в бездну. Прежде чем я смог вернуться в свое тело, мне пришлось, не расслабляясь ни на миг, крепко держаться за эту веревку и карабкаться по ней наверх. Ваньнин, я постоянно думал о том, что хочу вернуться к тебе, — Мо Жань поднял глаза и прямо взглянул на него, — вот почему я смог вернуться.

В мерцающем свете фонаря, качающегося над их головами, Чу Ваньнин всматривался в бездонные черные глаза человека напротив и чувствовал совершенно недостойную мягкость в сердце. Он до сих пор не смог привыкнуть к этому чувству слабости, поэтому торопливо отвернулся.

— На самом деле есть еще одна важная причина, — с улыбкой продолжил Мо Жань.

— Хм?

— Прекрасные костяные бабочки — лишь наполовину демоны. Пока не открылись врата в Демоническое Царство, мы не смогли бы использовать подобный метод перерождения. Все это только потому, что, впитав в себя демоническую энергию, мы смогли обрести демоническую силу. Если бы не это, то мы по-прежнему оставались бы обычными смертными людьми из плоти и крови. К тому же на тот момент сердце моего тела было разрушено. Получив демоническое дыхание, я ощутил огромную мощь в духовном ядре и почувствовал, что, возможно, смогу не только перевернуть небо и землю, но и использовать эту мощь для своего исцеления.

— Значит, когда ты сказал мне уходить, на самом деле ты не был уверен в том, что сможешь возродиться… — сказал Чу Ваньнин.

Взглянув в чуть прищуренные глаза человека напротив, Мо Жань сообразил, что сказал что-то не то, и невольно запаниковал. Слегка откашлявшись, он попытался сменить тему разговора:

— О, а эта рыба весьма недурна на вкус.

Но разве мог он так легко одрурачить Чу Ваньнина? Глядя на него в упор, он сказал:

— Если бы ты в итоге не смог вернуться, то, добравшись до горы Наньпин, я увидел бы все то же холодное мертвое тело.

Услышав его мрачный тон, Мо Жань не смог этого вынести и низко опустил голову. Закусив губу, он какое-то время молчал, прежде чем поднять голову и честно ответить:

— Да.

— …

— Я не хочу, чтобы ты умирал. Неважно, жив я или нет.

Глядя на покрасневшие уголки глаз Чу Ваньнина, было видно, что ему сейчас очень больно, но при этом он хотел скрыть это за злостью. Мо Жань протянул руку и, накрыв его ладонь, нежно потер ее.

В мерцающем свете фонаря он хрипло сказал:

— Я знал, что, возможно, лгу тебе, но, даже если бы ты затаил обиду и винил меня за это, я все равно не мог просто смотреть, как ты умираешь.

После этих слов он вдруг закрыл глаза и его ресницы задрожали.

— Я уже видел это в двух жизнях.

Напряженная спина Чу Ваньнина медленно расслабилась, сжатые в кулак пальцы тоже постепенно потеряли свою силу, и только лишь уголки глаз оставались красными и немного влажными.

От котелка с кипящим на жаровне прозрачным супом поднимался ароматный пар. Среди праздничных огней и фейерверков с таким трудом отвоеванного грешного мира Мо Жань держал Чу Ваньнина за руку. Их пальцы переплелись.

— В то время я подумал, что если действительно проиграю, — сказал Мо Жань, — то я могу ждать тебя… десять лет, десятки лет, а если ты станешь небожителем, я смогу ждать сотни и тысячи лет.

— …

— Этот мир слишком хорош. Ваньнин, я не хочу, чтобы ты жертвовал собой ради меня.

Внезапно в кипящем котелке один из пузырей лопнул и несколько капель кипятка выплеснулись прямо на запястье Чу Ваньнина. Конечно, подобная мелочь не могла причинить ему особого вреда, но он рефлекторно отдернул свою руку и низко опустил голову.

После этого он почувствовал, что должен продемонстрировать больше выдержки, поэтому скрепя сердце снова поднял голову и в упор уставился на этого безрассудного бунтаря, который не мог отличить хорошее от плохого.

Мо Жаня весьма позабавили его действия:

— В чем дело? То глаз с меня не сводишь, то таращишься на стол.

Чу Ваньнин собирался что-то ответить, но в этот момент зазвенел вечерний колокол Пагоды Тунтянь. Спустившись с вершины Пика Сышэн, эхо этого звона прокатилось по ночному рынку городка Учан.

— Плохо дело.

Подсчитав часы, Чу Ваньнин слегка переменился в лице.

Пришло время чередования…

Он уставился на сидящего напротив мужчину. Заметив, что улыбавшийся Мо Жань вдруг закрыл глаза, он почувствовал тревогу…

С момента воскрешения Мо Жаня каждые три дня сознание Тасянь-Цзюня вновь занимало это тело на сутки и не уходило до глубокой ночи.

Вероятно, причиной этого явления стало то, что та нить разумной души, что оставалась в теле Тасянь-Цзюня, была слишком долго отделена от двух других разумных душ и семи животных духов, вследствие чего ей оказалось слишком трудно слиться с ними в единое сознание. Поэтому теперь, даже когда все души уже соединились, через определенные промежутки времени в полночный час[15] одна его личность сменялась на другую.

[15] 子时 zǐshí — первый большой китайский час (с 23 часов до 1 часа ночи следующих суток).

И впрямь, когда Мо Жань вновь открыл глаза, их блеск стал совсем иным.

Тасянь-Цзюнь медленно поднял голову. Несомненно, это был один и тот же человек и тело осталось тем же, но во всех его манерах и облике теперь не хватало праведности, зато появилось что-то опасное и злое с налетом искушающей сердце таинственности.

Тасянь-Цзюнь растянул свои чувственные губы в яркой и распутной ухмылке:

— Хм… три дня тебя не видел. Ваньнин, ты скучал по этому достопочтенному?

— …

Опустив взгляд, он увидел перед собой палочки для еды и тарелку с недоеденным супом. Бывший император мира смертных брезгливо обвел взглядом стоявшие прямо посреди улицы обшарпанные деревянные стулья и слишком маленький засаленный стол.

…Все эти вещи были привычной частью мира образцового наставника Мо, но для него…

— Эй, обслуга! Быстро метнулся к этому достопочтенному!

— Мо Жань, сядь!

Этот переполох привлек внимание других посетителей. Люди один за другим начали поворачивать головы, и вдруг кто-то воскликнул:

— О! Разве это не образцовый наставник Чу?

— Ого! А это не тот человек по фамилии Мо? Неужели господин бессмертный Мо тоже здесь? Разве он не умер?.. Кто-нибудь, протрите мне глаза, неужели я ослеп…

— Ты не ослеп, я тоже их вижу.

Какая-то совсем юная девушка звонко закричала:

— О! Это и правда бессмертный Мо!

Чрезмерная суматоха привлекла внимание прохожих. Они притягивали все больше любопытных взглядов, некоторые даже узнали их. Потемнев лицом, Чу Ваньнин потянул за собой Тасянь-Цзюня, громко выговаривая ему:

— Ты разгромил весь стол, как теперь тут есть? Как ты мог такое сотворить?!

Прежде чем набежало еще больше народа, в этой суматохе Тасянь-Цзюнь призвал свой меч, чтобы поспешно ретироваться.

Только когда они поднялись в небо, Чу Ваньнин вздохнул с облегчением.

Луна пережившего бедствие мира одарила их своим чистым и ясным серебристым светом.

Все было бы просто прекрасно, если бы не раздраженное ворчание Тасянь-Цзюня за его спиной:

— Что хорошего в этом бессмертном Мо?

— …

— Толпа баранов! Почему они помнят только бессмертного Мо?

— …

— Магический барьер Сюань-У починил этот достопочтенный!

— …

— Этот достопочтенный спас их собачьи жизни!

— …

— И Великий Потоп сдерживал для них тоже этот достопочтенный!

Чу Ваньнин искоса взглянул на скрежещущего зубами от обиды мужчину и вдруг подумал, что этот парень и правда слишком уж мелочен, раз умудряется ревновать даже к самому себе.

— Что смотришь?! — Заметив смешинки в глазах Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь на мгновение ошеломленно замер, но затем поспешил раздраженно прищуриться и с деланым безразличием процедил сквозь зубы: — И даже ты! Ты тоже принадлежишь этому достопочтенному!

Получив такую пощечину, застигнутый врасплох Чу Ваньнин сердито прикрикнул на него:

— Эй, хватит вертеться! — и правда, меч под ногами слегка задрожал, однако тут же был выровнен магией Тасянь-Цзюня.

Завернув Чу Ваньнина в свою расшитую золотом черную мантию, бывший император недовольно пробурчал:

— Чего ты боишься? Если этот достопочтенный здесь, с тобой, разве ты можешь разбиться насмерть?

После этих слов он отдал приказ своему мечу лететь еще быстрее. Высоко в небесах в серебристом свете луны похожая на черный вихрь тень от его меча устремилась в направлении горы Наньпин…

Этой глубокой ночью эти двое были совсем как обычная пара влюбленных.

Они возвращались домой.

Впоследствии люди изредка то тут, то там видели тени образцовых наставников Мо и Чу, но они приходили и уходили, не оставив после себя следа, подобно отражению потревоженных лебедей на озерной глади.

А позже по миру совершенствования прошел еще один интересный слух. Поговаривали, что есть один слепой целитель, который обошел весь мир от правобережья реки Янцзы до севера Великой Пустыни Гоби. На нем всегда была широкополая шляпа и вуаль, так что никто никогда не видел его истинного облика. Было известно лишь, что этот слепой был невероятно искусным врачевателем. Странствуя по самым бесплодным землям, он помог и излечил тысячи бедняков, не взяв с них за это ни медяка.

Самая известная история об этом целителе начиналась с того, что когда-то в городке Учан жило несколько молодых людей, которых в детстве похитили и продали заклинателям. Эти алчные люди ошпарили кожу детей и сделали из них людей-медведей. В то время мало кто взялся бы за их излечение, но как-то в город пришел слепой целитель. Занимаясь врачебной практикой, он услышал об этом деле. Срезав со своей руки кожу, он использовал ее для приготовления лекарства, фактически обменяв свою плоть на восстановление здоровья этих юношей. Тронутые его поступком благодарные горожане спросили, как им теперь его почетно величать, на что тот лекарь ответил, что он просто грешник и не более того.

Спустя годы Великая Битва прошлого превратилась в строчки в пожелтевших от времени свитках. Прошло так много лет, что взошедшие тогда ростки бамбука стали рощей, дети выросли, участвовавшие в тех событиях юноши и девушки обзавелись семьями, а у многих героев прошлого поседели виски.

Минул еще один год, и зиму вновь сменила весна.

Глава Пика Сышэн Сюэ Цзымин принял в личные ученики маленького мальчика и относился к нему как к собственному родному сыну. Этот паренек был очень общительным и дружелюбным, а репутация глубоко уважаемого во всем мире почтенного главы Сюэ его совершенно не страшила. Дни напролет он ходил за Сюэ Мэном, заваливая его самыми разными вопросами. Как-то раз этот любознательный отрок прибежал к нему с новым неудобным вопросом:

— Учитель, я слышал много историй о вашем учителе и о дядюшке-наставнике, они… сейчас все еще общаются с Учителем?

В это время признанный гений своей эпохи Сюэ Цзымин стоял у окна, любуясь на персиковые деревья в полном цвету. Он довольно спокойно и доброжелательно ответил:

— Да, время от времени.

— Тогда почему бы не попросить их вернуться? — выпалил не отличающийся терпением мальчишка.

— …

— Павильон Алого Лотоса и ученическая комната дядюшки-наставника давно пустуют. В них же больше никто так и не жил. — маленький ученик потянул Сюэ Цзымина за край широкого рукава. — Учитель, а Учитель, позовите их, пусть вернутся. Я слышал столько рассказов о них. Судя по этим историям, дед-наставник и дядюшка-наставник известны во всем мире как величайшие герои вашего поколения…

Сюэ Мэн искоса взглянул своими светло-карими глазами на освещенного лучами весеннего солнца парнишку и с затаенной улыбкой спросил:

— В будущем ты тоже хочешь стать героем?

— О, конечно! — исполненный честолюбивых замыслов, маленький ученик важно надул щеки. — Разве у такого почтенного Учителя, как вы,  может быть ни на что не годный ученик? Я собираюсь совершить что-то великое!

— Добиться успеха — это не обязательно совершить какой-то великий подвиг, — сказал Сюэ Мэн. — Достаточно, если сможешь прожить всю свою жизнь честно, не обижая слабых, не уступая сильным, не зазнаваясь во времена процветания и не падая духом при столкновении с жизненными невзгодами… И еще, старайся осторожно судить о людях и вещах, будь готов признать неправоту своих суждений и всегда сохраняй сострадание в своем сердце. Если, дожив до преклонных лет, ты сможешь сказать: «Моя совесть чиста», — значит, ты тот самый великий герой, что может твердо стоять на земле, подпирая головой небесный свод.

— …

— В чем дело?

Все-таки этот ребенок был совсем еще молод, так что когда Сюэ Мэн снова повернул голову, чтобы взглянуть на него, то обнаружил, что его юный ученик уже зевает.

Заметив, что Учитель пристально смотрит на него, ученик тут же попытался погасить свой зевок, отчего в уголках его глаз выступили слезы. Но он все равно постарался выпрямить спину и, приняв задумчивый вид, кивнул головой.

В своем стремлении во всем быть первым этот ребенок и правда был слишком похож на одного юного Птенца Феникса.

Сдерживая улыбку, Сюэ Мэн притворился строгим наставником и с серьезным видом спросил у него:

— Запомнил?

— Запомнил, — поспешил ответить его ученик.

— Все понял? — снова спросил Сюэ Мэн.

— Я слушал… — голос дрогнул и упал, — но не понял…

Помолчав, он с обидой добавил:

— Учитель, то, что вы сказали, как-то слишком уж запутанно…

Сюэ Мэн пересилил себя и не стал его упрекать. Подумав немного, он поднял руку и погладил мальчика по голове:

— Ну и ладно. Это и правда слишком много для тебя.

— Хи-хи.

— Если собираешься стать героем, для начала запомни одну вещь.

Маленький ученик поспешно выпрямил спину и широко открыл свои ясные черные глаза, приготовившись внимательно слушать наставления. Вероятно, он полагал, что Сюэ Мэн сейчас расскажет ему о каких-нибудь особенно крутых боевых приемах или поведает какую-то ключевую тайну успеха.

Пробиваясь сквозь цветущие деревья, солнечный свет струился по лицу Сюэ Мэна, ложась на него цветочными тенями. Сюэ Мэн улыбнулся.

…

— Не нужно строить предположений даже о самых безрассудных поступках других людей. Это высшее достоинство, которым человек может наделить себя.

После этих слов он наклонился и поднял так ничего и не понявшего, озадаченного малыша на руки и вышел из дома. Он пошел в конец сада, откуда можно было увидеть возвышающуюся вдалеке гору Ааа и спрятанный в туманной дымке Павильон Алого Лотоса. Сквозь окружавшие их со всех сторон плывущие по небу облака виднелся опоясанный нефритовым поясом реки шумный городок у подножия горного хребта.

Как только подул ветер, сонливость маленького ученика исчезла без следа и он тут же перестал зевать.

В конце концов, он был еще так мал и наивен, что всего один цветок или пролетающая мимо птица могли очаровать его и захватить все его внимание.

Какое-то время он и Сюэ Мэн стояли у резных перил, любуясь раскинувшимися перед ними просторами Сычуани.

— Что ты видишь? — наконец спросил Сюэ Мэн.

Ничего не понимая, озадаченный его вопросом ребенок ответил:

— Горы… дома… воду… и еще туман…

С легкой улыбкой на губах Сюэ Мэн внимательно слушал его. С течением времени его нрав становился все более выдержанным и спокойным, а былая вспыльчивость, казалось, осталась где-то в далеком прошлом.

Он и его ученик стояли у резных перил и смотрели на один и тот же бренный мир. Ребенок видел дома, а он видел переменчивую судьбу раскинувшегося у подножья горы городка Учан, который за короткое время прошел путь от полного упадка до нынешнего процветания. Сейчас в этом шумном и многолюдном городе никто бы не узнал полуразрушенный маленький поселок, которым он был когда-то. Казалось, в чем-то он уже превзошел даже некоторые густонаселенные города Верхнего Царства из недавнего прошлого.

Ребенок видел воду, а он видел клокочущий поток текущей на восток реки Забвения. Порой ему даже казалось, что на берегу стоит старый монах с духовным фонарем в руках и с торжественным видом говорит ему:

— Благодетель Сюэ, это вход в загробный мир…

Ребенок видел туман, а он видел души всех, кого в этой жизни встретил и потерял. Не рассеиваясь, круглый год они кружили вокруг Пика Сышэн.

Его мать и отец были среди них. Впоследствии он всегда мог видеть их призрачные тени на плато для тренировок с мечом, в саду за домом, в Зале Мэнпо, на мосту Найхэ. Он мог видеть их даже с закрытыми глазами. По правде говоря, кроме трех разумных душ и семи животных духов у людей, вероятно, есть еще одна душа. Та, что рождается и живет лишь в сердцах искренне любящих, самых родных и близких… Когда вы вспоминаете этих людей и тоскуете по ним, эта часть их души сразу же приходит к вам.

Сюэ Мэн взял своего маленького ученика на руки и посмотрел вдаль, туда, где на высокой горе возвышался Зал Шуантянь. Прежде чем многие из его друзей и родных упокоились навеки, их гробы оставались на ночь в этом скорбном месте.

К слову, в прошлом году, в конце зимы, во время сезона Больших Снегов, умер от старости совсем одряхлевший старейшина Цзелюй. А за два года до этого ушел из жизни старейшина Сюаньцзи. Люди говорили, что он сделал так много добрых дел, что Владыка Преисподней Яма решил призвать его пораньше, чтобы этот святой человек наконец освободился от бренной оболочки и стал небожителем. Наблюдая, как один за другим уходят представители старшего поколения, Сюэ Мэн сначала закатывал истерики, но со временем стал относиться к смертям близких людей все более спокойно, понимая, что это неизбежная часть жизни… и ничего с этим не поделать.

Ему даже удалось спокойно и без лишних эмоций позаботиться о похоронах старейшины Сюаньцзи. Конечно, Сюэ Мэн мог иногда скучать по тому, каким сам он был в далеком прошлом, но это была лишь ностальгия. Теперь он больше не мог позволить себе погрязнуть в горе и сбежать от проблем.

В конце концов, он ведь глава школы и личный ученик уважаемого Юйхэна, поэтому просто обязан всегда смотреть только вперед.

— Учитель? — возвращая Сюэ Мэна из забытья, в поле его зрения появилась машущая перед глазами по-детски нежная маленькая рука. — Учитель, о чем вы задумались?

— Я думал о некоторых событиях из прошлого, — улыбнувшись, ответил Сюэ Мэн.

При упоминании о прошлом мальчик немного воодушевился и попытался продолжить незаконченную тему разговора:

— А дед-наставник и дядюшка-наставник…

— На самом деле они каждый год возвращаются в город в канун лунного Нового года, — ответил Сюэ Мэн. — В этом году ты сможешь их увидеть.

Мальчик немного надулся, выражая свое недовольство:

— А почему только в канун лунного Нового года? Почему они не останутся подольше? Я слышал, дядюшка-наставник нереально крут. Он может одним ударом меча…

Сюэ Мэн хлопнул ладонью его по голове:

— Снести тебе голову.

Ничуть не испугавшись, маленький ученик в ответ показал ему язык.

Сюэ Мэн же принял строгий вид и очень серьезно сказал ему:

— На самом деле твой дядюшка-наставник немного… как бы это сказать… расколот.

— Ого! Расколот?

Сюэ Мэн едва заметно кивнул:

— В этом году в канун лунного Нового года ты встретишься с ним. Но ты можешь остаться только до полуночи. Ты должен будешь уйти до наступления первого большого часа.

— Но почему? — малыш напрягся, его широко открытые глаза округлились от любопытства.

— …Если только не хочешь называть его «ваше величество», — пояснил Сюэ Мэн.

— О… — было заметно, что ребенок запутался еще больше. Этот совсем еще невинный, недавно поступивший в школу самый младший личный ученик главы несколько раз озадаченно моргнул, прежде чем снова открыл рот, как будто собираясь задать новый вопрос. Но Сюэ Мэн, похоже, вспомнил о каком-то слишком неприятном событии из своего прошлого и поспешил поставить ребенка на ноги, чтобы освободить руки и помассировать свой лоб. Вид у него был такой, словно он умирает от головной боли.

С тех пор, как его приняли в ученики, мальчик не видел, чтобы наставник выглядел таким огорченным. Подобная реакция вызвала у ребенка еще больший интерес к «расколотому» дядюшке-наставнику, поэтому с детской непосредственностью он продолжил расспрашивать Сюэ Мэна:

— Учитель, а Учитель, а дядюшка-наставник, он…

— Не спрашивай.

— Тогда дед-наставник, он…

— Я запрещаю спрашивать об этом.

— А дед-наставник и дядюшка-наставник…

— Возвращайся к себе и переписывай книги!

— У-у, Учитель, вы такой жестокий…

В этот безоблачный день чистый и прозрачный солнечный свет лился сияющим водопадом с бескрайних небес Сычуани и, проникая сквозь ветви деревьев, падал на фигуры учителя и его ученика. Свежий весенний ветерок раздувал полы одежд Сюэ Мэна, обдувал нежные щечки его маленького ученика, овевал полные величия горные вершины Пика Сышэн и гладил темно-зеленую траву перед могилами героев.

Ветер летел над горами и реками. За одну ночь преодолевая тысячи километров, он видел слепого лекаря, что бескорыстно помогает людям, и двух братьев, что посреди бескрайних снегов любуются цветением сливы. Он проносился над девушкой, что на берегу Озера Духа Дракона на горе Цзяо пьет вино, и заглядывал в скрытое от чужих глаз горное ущелье Наньпин, где, отойдя от мирских дел, живет одна влюбленная пара. Где бы он ни побывал, везде царил мир: реки и горы остаются прежними, моря спокойны и безмятежны, а реки чисты и прозрачны.

Люди сходятся и расходятся, встречают и узнают друг друга, каждый день жизнь переплетает бесчисленное количество человеческих судеб. И пусть мы не можем всю жизнь наслаждаться вином на одном памятном ночном пиру и навечно остаться в этом сладком сне, но после пробуждения в сердце каждого человека можно найти осколки отражений его родных, друзей и возлюбленных. Не важно, живы эти люди или уже умерли, ушли они или остались рядом, эти осколки навсегда сохранятся внутри вас и обязательно вернутся вместе с вами.

Дул ветер, пышно цветущая яблоня перед Пагодой Тунтянь была так же прекрасна, как вчера. Долгая ночь ушла, под бескрайними небесами каждый нашел свое место, и сейчас всюду царил мир.

Запрокинув голову, Сюэ Мэн посмотрел на исполненную достоинства величественную семиуровневую пагоду.

Словно вспомнив о чем-то, он улыбнулся и, взяв своего маленького ученика за руку, пошел в сторону Зала Даньсинь — сердца не имеющей себе равных величайшей духовной школы мира совершенствования.

В этот момент Сюэ Мэн как будто вновь услышал знакомую песню, которую много лет назад, в день, когда он принял пост главы школы, стоя на крыше Пагоды Тунтянь, учитель и ученик беззаботно играли лишь для него. Сквозь месяцы и годы, проделав долгий путь по реке времени, сейчас эта песня рассеивалась за спиной главы Сюэ, подобно унесенному ветром снегу…

«Под яркой луной навещаю старого друга,

Тлеет фитиль, расцветая красным цветком на наших лицах.

Одним прекрасным утром юный феникс заплакал по весенней заре,

На бескрайних просторах родной земли воцарились мир и покой.

Спрятанным в детстве вином не утолить жажду государя,

Годы спустя вернусь и встречу своего брата.

…

Зачем людям всегда идти вместе по жизни?

Издалека свою тоску отправляю с весенним ветром».

Конец основной истории.

Глава 312 - Экстра 1. Возвращаясь домой к садам и полям

Экстра 1. Возвращаясь домой к садам и полям[1]

[1] 归园田居 цикл стихов за авторством 陶渊明 Тао Юаньминя (китайского поэта, 365-427 гг.) 归园田居 «Возвратился к садам и полям»

Предупреждение: 18+ подробное описание секса между мужчинами.

Действие происходит спустя два года после завершения Великой Битвы…

Нежный аромат рисовой каши наполнил маленькую хижину.

Маленький ребенок с заостренными ушками и тыквенным листом на голове, устроившись перед очагом, подкидывал хворост в огонь. Рядом с ним сидела рыжеволосая девчушка, которая следила за огнем и ела мед.

— Думаю, огонь можно разжечь и посильнее.

— Я так не думаю. Если разгорится, каша пригорит.

— А я чувствую, что не пригорит.

— Тьфу, да что ты вообще понимаешь, тебе бы только сладкое лопать.

Толкнув дверь, Чу Ваньнин вошел в хижину, неся с собой пойманного зайца. За ним следовала группа галдящих травяных духов, маленьких цветочных демонов и даже рой фей мха размером с ноготок.

Сидевшие рядом с очагом брат и сестра из древесных демонов тут же вскочили на ноги и поспешили приветствовать его почтительным поклоном.

— Бессмертный Шэньму[2].

[2] 神木 shénmù — «священное дерево», «дух дерева», «древесное божество».

Бессмертный Шэньму — это почетный титул, которым древесные духи наградили Чу Ваньнина.

На самом деле, оглядываясь назад, Чу Ваньнин мог гораздо раньше найти ключ к своему происхождению. В прошлой жизни он так и не узнал, почему имел родство с собственным божественным оружием Цзюгэ и откуда в нем эта невероятная сила, позволяющая контролировать любую растительность. Также он долго не мог понять, почему те выбравшиеся из Пагоды Цзиньгу Разгульные Тыквы были так почтительны с ним.

Сейчас все встало на свои места.

Он был частью божественного дерева Яньди, которое являлось источником всей растительной жизни в мире.

После битвы у Врат Жизни и Смерти Чу Ваньнин и Мо Жань поселились вдали от людей в долине горы Наньпин. Теперь, когда отпала надобность в использовании смертельно опасных боевых техник и жизнь их стала довольно обычной и заурядной, Чу Ваньнин придумал способ призыва древесных духов и довольно быстро собрал в горной долине под своим командованием всю мелкую нечисть.

— Выглядит так, будто ты устроил на горе разбойничье логово и стал тут атаманом, — как-то со смехом сказал Мо Жань. — Не хватает только ковра из тигровой шкуры на полу.

Но сегодня совсем не это беспокоило обустроившего свое разбойничье логово на горе бессмертного атамана Чу. Дело в том, что несколько дней назад Сюэ Мэн прислал им звуковое сообщение, в котором довольно неуклюже выразил свое желание встретиться с ними, посетив гору Наньпин на Праздник Середины Осени.

Теперь, спустя два года, когда время немного стерло неловкость в отношениях между учителем и его учениками, Чу Ваньнин, конечно, хотел вновь увидеться со своим бывшим любимым учеником. Поэтому за месяц до Праздника Середины Осени он начал серьезно обдумывать, какие блюда ему лучше приготовить, чтобы угостить Сюэ Цзымина.

— Учитель, что ты пишешь?

Глубокой ночью в мерцающем свете свечи Мо Жань склонился над ним и, обняв Чу Ваньнина со спины, положил подбородок ему на плечо. Угольно-черные глаза внимательно осмотрели разложенные на столе письменные принадлежности.

Изначально он задал этот вопрос только для того, чтобы привлечь внимание, главной же его целью было затащить своего братца-благодетеля[3] в постель пораньше. Так что на деле ему было не очень-то и интересно, что там пишет Чу Ваньнин.

[3] 恩公哥哥 ēngōng gēge эньгун гэгэ «братец-благодетель» или «муженек-благодетель».

Что вообще может писать этот человек? Наверняка, занят созданием очередных механических приспособлений, вроде новой модификации Ночного Стража. Закончив разработку, он, как обычно, отправит чертежи главе Ма в Горную усадьбу Таобао, чтобы тот запустил новую модель в производство и впоследствии продавал ее по умеренной цене. Перед отправкой Чу Ваньнин всегда делал приписку: «Не нужно пересылать мне прибыль, все принадлежит Пику Сышэн».

Но по итогу конечная стоимость произведенного продукта обычно оказывалась выше назначенной продажной цены, поэтому глава Ма каждый раз терпел убытки и преследовал Сюэ Цзымина, пытаясь предъявить ему счет за дополнительные издержки.

— А? Странно, что сегодня ты не занят своими чертежами.

Погруженный в свои мысли Чу Ваньнин рассеянно ответил:

— Разве вдохновение приходит каждый день?

Мо Жань потерся о его щеку и поцеловал мочку уха.

— Учитель…

— В чем дело?

— …

От его тона Мо Жань невольно распрямил спину и почесал переносицу.

В этот момент он не мог не задаться вопросом, уж не наскучила ли Чу Ваньнину эта их отшельническая жизнь в глуши. Иначе почему близкие отношения, что были между ними прежде, так быстро перемололись, превратившись в холодное и твердое, как железо, «в чем дело», без единого намека на интимность и душевное волнение.

Он и правда словно увидел призрака.

Только теперь Мо Жань наконец-то присмотрелся к тому, что писал Чу Ваньнин, но лучше бы он этого не видел. Одного взгляда хватило, чтобы он в шоке отступил.

— Что ты пишешь?!

Казалось бы, тот же вопрос, но на этот раз это восклицание было полно панического ужаса.

Недовольный его тоном Чу Ваньнин наконец отложил кисть и, слегка прищурившись, поднял на Мо Жаня излучающие недовольство глаза феникса. Даже мягкие как пух ресницы не могли скрыть резкость и остроту его свирепого взгляда.

Однако какими бы злыми ни были глаза Чу Ваньнина, они не шли ни в какое сравнение с тем, что он сказал:

— Меню на Праздник Середины Осени.

Мо Жань: — …

Все верно, воссоединившись после Великой Битвы, на их первый совместный семейный праздник Бессмертный Бэйдоу планировал своими руками приготовить все блюда для своего любимого ученика. Из-за того, что его отстранили от готовки, Мо Жань чувствовал себя немного виноватым и обиженным.

В свете свечи Мо Жань смотрел на серьезное и упрямое выражение на лице Чу Ваньнина и не мог унять трепет в сердце.

Он ведь это не всерьез… да?

Но, к сожалению, бессмертный господин Чу был порядочным человеком и никогда не опускался до неуместных шуток.

Следующие несколько дней он то и дело хмуро смотрел на составленное меню, время от времени вычеркивая из него несколько блюд… Каждый раз, когда это случалось, Мо Жань незаметно облегченно выдыхал. Правда, иногда Чу Ваньнин добавлял в список несколько новых блюд… Каждый раз когда это случалось, Мо Жань чувствовал, как у него неприятно сжимается желудок.

Наконец когда, предварительно дважды прочистив горло, Чу Ваньнин все же показал ему окончательный список блюд к празднику, Мо Жань с показным спокойствием заставил себя взглянуть на два десятка овощных закусок, десять горячих и десять холодных блюд, после чего закрыл бамбуковый свиток.

— Что-то не так? Слишком маленький выбор?

— Нет.

Мо Жань почувствовал, что, если он не хочет своими глазами увидеть, как новый глава Пика Сышэн внезапно скончается во время Праздника Середины Осени, ему нужно сделать хоть что-то, чтобы остановить своего братца-благодетеля.

Немного подумав, он поднял взгляд на Чу Ваньнина и с улыбкой сказал:

— Просто мне кажется, будет не совсем честно и недостаточно искренне, если все блюда для праздничного банкета в честь нашего воссоединения будут приготовлены Учителем.

Чу Ваньнин слегка нахмурил брови:

— Правда?

— Раз уж мы оба хотим этого воссоединения, — продолжил гнуть свою линию Мо Жань, — естественно, куда веселее будет готовить вместе.

Заметив, что его собеседник замолк и вроде как даже колеблется, во внезапном приступе вдохновения Мо Жань вдруг припомнил, что Чу Ваньнин всегда был склонен к соперничеству, поэтому продолжил:

— Учитель, у меня такое предложение: давай каждый из нас приготовит пять горячих и пять холодных блюд, не озвучивая друг другу, что это будут за блюда. Когда приедет Сюэ Мэн, мы выставим на стол все двадцать приготовленных нами блюд, а потом спросим у него, что ему понравилось, а что нет. Ну и как тебе моя идея?

Чу Ваньнин ничего не ответил, но в глубине его глаз вспыхнули искры.

Конечно, даже малейшие изменения его настроения и выражения лица не укрылись от внимательных глаз Мо Жаня. Сдерживая улыбку, он снова сжал руку Чу Ваньнина и очень ласково спросил:

— Согласен?

Подняв голову, Чу Ваньнин внимательно посмотрел на него:

— Будем считать это кулинарным соревнованием?

Мо Жань потер свой нос и со смехом сказал:

— Как скажешь.

После нескольких мгновений молчания Чу Ваньнин резко поднялся и схватил бамбуковый свиток, который Мо Жань все еще сжимал в другой руке. Сбитый с толку Мо Жань удивленно спросил:

— Что случилось?

— Не могу позволить, чтобы ты узнал, что я собираюсь готовить, — с серьезным выражением лица сказал Чу Ваньнин. — Все, что написано в этом свитке, больше не считается. Я его полностью переделаю.

Мо Жань: — …

Чу Ваньнин прищурился:

— На самом деле я готовлю ничуть не хуже тебя.

— Да-да, ну конечно да, — Мо Жань едва сдерживал смех. — Все, что говорит Учитель — истинная правда. Не могу дождаться Праздника Середины Осени, чтобы вкусно и сытно поесть, — с этими словами он взял Чу Ваньнина за руку и ласково погладил застарелые мозоли на пальцах, которые появились после многолетней работы с деревом и металлом, а потом склонил голову и нежно поцеловал их.

В тусклом свете свечи Мо Жань без тени насмешки посмотрел в слегка расширенные глаза Чу Ваньнина. Он видел, как с прикосновением губ напряжение медленно покидает его тело.

Мо Жань ласково улыбнулся, и его глаза стали похожи на два полумесяца:

— Все, что делает братец-благодетель — самое лучшее.

«Надо же, так легко обошел опасный момент и предотвратил семейный кризис. Я и правда с каждым годом становлюсь все находчивее и умнее», — мысленно поаплодировал себе Мо Жань. После этого под пристальным взглядом Чу Ваньнина, он с улыбкой поднялся и принялся убирать немытые тарелки и палочки для еды, которые были все еще разбросаны по низкому столику.

Было уже темно, когда Мо Жань, закончив уборку, омыл свое тело и вернулся в дом. Сидящий у окна Чу Ваньнин с головой ушел в изучение меню, которое и до этого просматривал бесчисленное количество раз.

Услышав звук открывающейся двери, он почти неосознанно свернул свиток, похоже, в самом деле рассматривая Мо Жаня как конкурента. Тот же подумал про себя, что этот мужчина действительно очень забавный. В его книжном шкафу всего несколько книг для праздного чтения и лишь две книги, имеющие отношение к приготовлению пищи — «Путевые заметки странника по Сычуани» и «Рецепты сычуаньской кухни», — так что было бы что скрывать.

Однако Чу Ваньнин явно считал необходимым скрыть от него свои планы по готовке, поэтому потушил фонарь у окна и только после этого взглянул на него:

— Ты помылся?

Мо Жань с улыбкой кивнул.

Выражая свое одобрение, Чу Ваньнин тоже коротко кивнул, после чего небрежно положил свиток обратно на деревянную полку и сказал:

— Ладно, тогда пойду и я помоюсь.

Затаенная улыбка Мо Жаня расцвела пышным цветом:

— Учитель.

— Хм? — Чу Ваньнин оглянулся.

Мо Жань колебался, не зная, стоит ли ему это говорить или нет, но в итоге, почесав затылок, с некоторым смущением напомнил:

— Ты помылся передо мной... Уже забыл?

— ...

Люди всегда немного рассеяны, когда пытаются что-то скрыть, и даже прославленный Бессмертный Бэйдоу не являлся исключением.

После того, как Чу Ваньнин оказался в столь неловком положении, Мо Жань какое-то время смотрел на него с нескрываемым весельем и снисходительностью. Наконец он подошел поближе и склонился над ним. Пространство у окна было довольно узким: из-за того, что в этой части хижины стоял стул и несколько книжных шкафов с бамбуковыми свитками, лишнего места здесь просто не было. Когда Мо Жань оперся рукой на оконную раму, у Чу Ваньнина не осталось путей к отступлению.

В любом случае Чу Ваньнин не собирался сбегать. За последние несколько лет он уже немного подучился думать одно, а говорить другое, но все еще не привык заниматься интимными вещами в таких неподходящих местах… Кроме того, когда несколько дней назад этот неразумный параноик Тасянь-Цзюнь вновь явил себя, ему пришлось заняться с ним любовью именно здесь.

Теперь, когда Чу Ваньнин вспомнил об этой сцене, у него загорелись щеки, поэтому он с еще большей настойчивостью потребовал:

— Нет, иди в кровать.

В ответ Мо Жань наклонился и впился поцелуем в его прохладные губы.

Чу Ваньнин давно уже был вынужден смириться с тем, что Тасянь-Цзюню и Мо Жаню по большей части нравились одни и те же вещи, просто там, где Тасянь-Цзюнь откровенно выражал свои желания, образцовый наставник Мо действовал более тактично.

Но по итогу результат был один и тот же.

Прежде чем он успел воспротивиться, Мо Жань, задобрив его сладкими речами, прижал Чу Ваньнина к стулу с высокой спинкой. Точно также, как ранее император Тасянь-Цзюнь, образцовый наставник Мо легким шевелением пальцев призвал свое божественное оружие — Цзяньгуй, чтобы с его помощью привязать руки и ноги Чу Ваньнина к стулу.

— Разве нельзя выбрать более подходящее место? — процедил сквозь зубы связанный Чу Ваньнин.

Длинные ресницы Мо Жаня затрепетали, когда он поднял на него совершенно невинный взгляд. Наклонившись еще ниже, он поднял руку и, коснувшись лица Чу Ваньнина, все так же ласково и нежно сказал:

— Боюсь, что со временем наскучу тебе.

— …

Хотя было очевидно, что он действовал как похотливое животное, но в речах своих больше походил на влюбленную девушку, которая до смерти боится быть брошенной.

Взгляд Мо Жаня при этом был по-настоящему серьезным:

— Учитель, мы прожили вместе всего два года, и впереди у нас еще долгая жизнь. Если каждую ночь мы будем как порядочные люди заниматься этим только на кровати, то, вполне возможно, я тебе вскоре разонравлюсь и наскучу.

— Ты и без этого очень интересный, — Чу Ваньнин уставился на него. — А теперь освободи меня.

Не спуская с него глаз, Мо Жань опустился перед ним на колени.

— Отпусти, — настаивал Чу Ваньнин.

Возможно, из-за того, что его излишне суровый взгляд ранил хрупкое сердце, которое до этого уже было разрублено на куски, Мо Жань лишь опустил свои длинные ресницы и промолчал. Он выглядел довольно расстроенным, но все же покорно пробормотал:

— Цзяньгуй, вернись.

Ивовая плеть послушно вернулась обратно в его ладонь.

Склонив голову еще ниже, Мо Жань добавил:

— Прости.

— …

Стоя на колениях он был значительно ниже Чу Ваньнина. Теперь, когда высокое, хорошо сложенное тело Мо Жаня не нависало над ним, Чу Ваньнин тут же вспомнил, что это был его ученик, который, несмотря на разницу в возрасте в десять лет, был готов самые цветущие годы своей молодости провести рядом с ним и терпеть его несмотря ни на что.

Он потер все еще зудевшее после связывания лозой запястье и вдруг почувствовал, что только что говорил в излишне резком тоне.

Слегка прочистив горло, Чу Ваньнин уже собирался что-то сказать, но в этот момент Мо Жань низко опустил голову и тихо пробормотал себе под нос:

— Хотя я не слишком хорошо помню, что делал, когда был Тасянь-Цзюнем, но... всегда остается несколько обрывочных образов.

Чу Ваньнин перестал растирать оставленные плетью на его запястьях красные следы.

Когда он смотрел на Мо Жаня сверху вниз, ресницы мужчины казались еще более длинными и густыми, чем под любым другим углом, из-за чего он напоминал одно очень преданное животное. В какой-то момент Чу Ваньнину даже почудилось, что еще немного, и из-под длинных волос на голове Мо Жаня вылезут два пушистых ушка, а потом уныло повиснут от снедающей его тоски и разочарования.

Вместе с пушистым хвостом, который также существовал только в его воображении.

— Я думал, тебе это понравится, — сказал Мо Жань, — но, похоже, ошибся.

— …

«Ты и правда ошибся», — подумал Чу Ваньнин, но все равно протянул руку и погладил его по голове.

Эта утешающая ласка заставила Мо Жаня вскинуть голову, и его потрясающе красивое лицо омыл тусклый и теплый свет свечи. Отразившись в черных как смоль глазах, этот огонь разлетелся вдребезги, превратившись в две мерцающие галактики. Эти сияющие глаза были невероятно прекрасны, но от обиды они немного покраснели в уголках.

— Прости, Учитель. Изначально я просто хотел сделать тебя счастливым.

— …

— Я снова допустил ошибку. Разозлил тебя.

Сострадание захлестнуло Чу Ваньнина. Не в силах этого вынести, он вздохнул и немного усилил нажим поглаживающей голову Мо Жаня руки. Почувствовав это, молодой человек растерялся и замер. Казалось, даже его шея превратилась в камень, который было почти невозможно сдвинуть с места.

После того, как Чу Ваньнин предпринял еще несколько безуспешных попыток его растормошить, ему оставалось лишь позвать:

— Иди ко мне.

Сначала молодой человек слегка опешил, потом преклонил колени и послушно наклонился. Чу Ваньнин обхватил руками его затылок и, притянув поближе к себе, заставил прислониться лбом к своей талии. Погладив его мягкие черные волосы, он с тихим вздохом сказал:

— Дурачок.

Огненным цветком мерцал догоревший фитиль, медленно стекали остывающие капли нагара. В тишине хижины Чу Ваньнин снял белую, как корень лотоса, ленту со своих длинных волос. Не обращая внимания на беспорядочно рассыпавшиеся пряди, он завязал глаза. Возможно, некоторые вещи не будут слишком уж постыдными, если он их не увидит.

Иногда Мо Жань действительно вел себя как дурак. На мгновение он ошеломленно замер, а потом спросил:

— Учитель, для чего это?

— …

Даже в тусклом свете свечи можно было увидеть, как румянец проступил на белой, как весенний лед, тонкой коже Чу Ваньнина. Он прикусил нижнюю губу. Все-таки Мо Жань обладал уникальной способностью в одном мгновение растопить его сердце и так же в один миг закалить его.

Голова Чу Ваньнина почти дымилась. Если бы шелковая лента на глазах не приглушила его смущение, он бы уже оттолкнул Мо Жаня и выскочил за дверь.

Помолчав немного, он процедил сквозь зубы:

— Если собираешься что-то делать — делай, а если нет — проваливай!

Все-таки образцовый наставник Мо был честным человеком.

Ему потребовалось одно мгновение, чтобы удивиться самому, и еще одно, чтобы начать удивлять его.

Оставшееся лучшее время он был очень романтичен и сентиментален, со всем уважением и искренностью посвящая себя служению своему возлюбленному.

После того, как они быстро избавились от одежды, прохладный ночной воздух коснулся их обнаженной кожи. Из-за повязки на глазах Чу Ваньнин не мог видеть, что происходит, но зажмурился и инстинктивно слегка приподнял подбородок.

На самом деле это выглядело даже слишком соблазнительно. Под белой, как корень лотоса, шелковой лентой скрывался плавный изгиб переносицы, манящей спуститься по ровной линии носа к притягивающим взгляд тонким губам.

Обычно из-за того, что глаза Чу Ваньнина были слишком яркие и холодные, внимание каждого, кто смотрел на него, сразу привлекали эти «яркие, как луна, заледеневшие озера». Но сейчас, когда его глаза были закрыты, он потерял почти всю свою величественную ауру. В итоге Мо Жань обнаружил, что нижняя половина его лица на самом деле отличалась мягкостью черт, а если присмотреться, то можно было заметить, что его бледно-розовые губы были очень нежными и податливыми.

Лишившись возможности видеть, Чу Ваньнин неосознанно чуть приоткрыл губы, что со стороны было слишком похоже на просьбу о поцелуе. Хотя Мо Жань был уверен, что у его Учителя не было такого намерения, он все же решил принять это неосознанное приглашение и нежно поцеловал его.

Их влажные губы слились, но руки Мо Жаня продолжали двигаться. Нежно погладив щеку Чу Ваньнина, его мозолистые пальцы скользнули ниже. После того, как затянувшийся поцелуй наконец закончился, они оба с трудом перевели дыхание.

Прижавшись лбом ко лбу Чу Ваньнина, Мо Жань спросил слегка севшим голосом:

— Можно?

Мужчина с завязанными глазами тяжело дышал, его губы были похожи на распустившиеся цветы яблони — бледно-алые и очень нежные.

— Что? — спросил Чу Ваньнин.

— Прямо здесь можно?

— …

Иногда Чу Ваньнин чувствовал, что, хотя образцовый наставник Мо был честным человеком и никогда не заставлял его делать то, что ему не нравилось, порой эти его «просьбы озвучить мнение по вопросу» заставляли его чувствовать себя еще более пристыженным, чем все те глупости, которые без спроса творил с ним Тасянь-Цзюнь.

Негодуя в глубине сердца, Чу Ваньнин немного сердито сказал:

— Ты спрашиваешь разрешения после того, как снял с меня всю одежду?

— Ну…

Хотя Чу Ваньнин не мог его видеть, лицо Мо Жаня все-таки немного покраснело.

Вероятно, он тоже понял, что этот вопрос явно был лишним, поэтому, смущенно поджав губы, наклонился, чтобы поцеловать Учителя в щеку, и вполголоса сказал:

— Извини.

Ответом ему стало холодное фырканье.

Мо Жань решил больше не смущать Чу Ваньнина. Его ресницы трепетали, словно крылья бабочки, пока он продолжал целовать, спускаясь от щеки к шее, к ключице, к груди…

Мо Жань чувствовал, как мышцы Чу Ваньнина напряглись до предела, а руки неосознанно крепко сжали края стула. Он знал, что Чу Ваньнин не любит, когда во время любовных игр он уделяет слишком большое внимание груди: хотя его шрам не болел, но до сих пор был его самым уязвимым местом. Поэтому он только нежно поцеловал его соски, прежде чем спуститься еще ниже и устроиться между ног Чу Ваньнина.

Подняв голову, Мо Жань окинул взглядом застывшего в напряжении возлюбленного, прежде чем снова наклониться, обдав своим обжигающе горячим дыханием головку его уже вставшего члена.

Чу Ваньнин тяжело сглотнул. Хотя его глаза были завязаны, он все равно стыдливо отвернул лицо.

— Ах…

Внезапно весь его член оказался захвачен теплым и влажным ртом. В темноте возбуждение от подобной стимуляции ощущалось особенно остро. Казалось, все его чувства устремились к нижней части тела, по позвоночнику пробежали искры, тело онемело до кончиков пальцев на ногах.

Сдерживая рвущийся из горла стон, застигнутый врасплох Чу Ваньнин попытался слегка откинуться назад.

Но как бы он ни сдерживал себя, его эрекция честно раскрыла склонившемуся над ним молодому человеку всю правду о его состоянии. Мо Жань брал и засасывал его все глубже и глубже, проворный язык чертил узоры по его стволу и кружил вокруг головки. Когда он наконец отстранился, стоявший колом член Чу Ваньнина был влажным от его слюны.

— Братец-благодетель…

И без того красное от смущения лицо Чу Ваньнина покраснело еще больше.

— Не называй меня так, — сердито сказал он.

Мо Жань мягко улыбнулся. Из-за того, что его рот все еще был слишком близко к гениталиям Чу Ваньнина, тот ясно ощутил его горячее дыхание, когда Мо Жань сказал:

— Хорошо, я буду слушаться Учителя.

— …

Было сложно сказать, какое обращение заставляло его чувствовать себя более неловко: «братец-благодетель» или это постыдное «учитель».

Но у Чу Ваньнина не было времени на размышления. Мо Жань снова начал его ласкать, облизывать и посасывать, так что он надолго выпал из реальности и какое-то время мог только, приоткрыв рот, тяжело дышать. Хотя из-за повязки на глазах Чу Ваньнин был практически слеп, он с легкостью мог представить, в какой позе и с каким лицом Мо Жань облизывает его кончиком языка.

В конце концов, когда Мо Жань принял его глубоко в горло до самого основания, Чу Ваньнин не удержался и запустил пальцы в его волосы. С легкой дрожью он сказал:

— Хватит, можешь заканчивать.

Но на этот раз Мо Жань и не думал его слушать.

Чу Ваньнин был очень выносливым человеком, даже в постели, поэтому, хотя он сказал: «Можешь заканчивать», — это было очень далеко от правды.

После того, как они начали жить вдали от людей, первые несколько раз, когда они занимались любовью, Мо Жань пошел на поводу у своего внутреннего зла и поверил ему на слово. В итоге все закончилось тем, что во время секса он сильно порвал Чу Ваньнина и потом еще долго сидел, уставившись на испачканные кровью простыни.

С тех пор он научился пропускать мимо ушей «можешь заканчивать» Чу Ваньнина.

Не обращая внимания на его слова, Мо Жань перехватил вторую руку, которой Чу Ваньнин пытался его остановить, и, переплетя их пальцы, еще раз принял его до конца, после чего облизал то место, где сосредоточилось его желание, и спустился еще ниже.

Его влажные черные глаза источали похоть. Сделав паузу, он сказал:

— Учитель, можешь сдвинуться немного вперед?Так… мне трудно позаботиться о тебе…

Хотя он очень деликатно подбирал слова, Чу Ваньнин чувствовал, что еще немного — и у него из ушей дым пойдет.

Увидев, что он не только не двигается, но и сопротивления не оказывает, Мо Жань обхватил его руками и сдвинул ближе к краю стула, после чего снова опустился на колени и развел ноги Чу Ваньнина еще шире.

— …Ах!

На этот раз Мо Жань прошелся языком по чувствительному входу в его тело, и это казалось даже более возбуждающим, чем когда он облизывал его член. Выгнув шею и откинув голову на спинку стула, Чу Ваньнин не мог удержаться от тихого вскрика.

Он ясно ощущал, как язык Мо Жаня вылизывает его, увлажняя и вторгаясь все глубже.

Это и правда было не то, что он мог воспринимать спокойно, но сейчас в его груди через край переливалось тепло от ощущения полного принятия другим человеком. Он был глубоко и искренне любим и окружен заботой. Приятное чувство от осознания этого заставляло его чувствовать себя так, словно он погружается в теплые воды самого чистого в мире горячего источника.

Когда Мо Жань взял его на руки, Чу Ваньнин почувствовал, что от перевозбуждения у него онемели ноги. Они поменялись местами: теперь Мо Жань сидел на стуле. Его полностью эрегированный член действительно пугал своим невероятным размером.

Одной рукой Мо Жань все еще придерживал Чу Ваньнина за талию, а другой продолжил растягивать вход в его тело. После того, как, нахмурив брови, Чу Ваньнин девятый раз за вечер сказал: «Можешь заканчивать», — Мо Жань не смог сдержал смех и нежно поцеловал его в висок:

— Хорошо…

Независимо от того, насколько хорошо он был увлажнен и растянут, проникновение настолько большого полового органа все равно причиняло боль.

Чу Ваньнин нахмурился, его спина слегка дрожала. Он ясно чувствовал как раскаленный жгучим желанием член Мо Жаня очень медленно входит в него.

— ...А-ах…

Когда они полностью слились, оба не могли сдержать удовлетворенный стон.

— Учитель, тебе больно?

— ...Хочешь поменяться и попробовать?

Мо Жань больше не стал тратить время на слова и начал осторожно двигаться. Как бы ни было сильно его возбуждение, в прелюдиях и начале их соития этот молодой человек полностью отличался от Тасянь-Цзюня. С невероятным терпением он очень медленно скользил в его теле, но из-за того, что он изо всех сил сдерживал свою страсть, его красивое лицо становилось лишь еще более привлекательным и соблазнительным.

Когда его член медленно двигался внутри размякшего и горячего тела Чу Ваньнина, ощущение того, как тугие стенки обхватывают и засасывают его внутрь, сводило Мо Жаня с ума. Ему приходилось прикладывать невероятные усилия, чтобы подавить в себе дикое желание схватить Чу Ваньнина и, грубо насаживая на свой член сверху, без всякой жалости оттрахать его.

Его грудь тяжело вздымалась, черные глаза блестели, как сияющие хрустальным блеском отполированные драгоценные камни. Вожделение и страстное желание сжигали его изнутри, пот струился по обнаженной коже, и вся комната наполнилась запахом похоти.

Ему не хватало воздуха, дыхание становилось все более частым.

Хотя каждый раз Мо Жань проникал очень глубоко и головка его члена постоянно касалась хорошо знакомой ему чувствительной точки Чу Ваньнина, этого нежного поддразнивания было недостаточно:

— Ах... ах…

Ушей достиг подавляемый изо всех сил, но все равно перелившийся через край, очень тихий, но невероятно сексуальный хриплый стон Чу Ваньнина.

Разгоряченный Мо Жань почти одержимо искал его рот. Пока влажные губы жадно и страстно целовали и посасывали сверху, темп толчков снизу становился все быстрее и неистовее.

Сидевший на его коленях Чу Ваньнин почти потерял сознание от этих частых и размашистых движений. Мо Жань был очень нежен с ним, но эта нежность была подобна жестокой пытке. Этот мужчина слишком хорошо знал тело Чу Ваньнина. Часто, но не сильно, он снова и снова слегка касался того самого чувствительного места внутри него, не спеша идти дальше. Ощущения от подобного обращения были похожи на то, когда вместо того, чтобы почесать зудящее место, проворные пальцы с легкостью перышка порхают вокруг него, только усиливая зуд и не принося никакого облегчения.

В разгар этого мучительного поддразнивания, когда томление достигло предела, из его горла полились приглушенные вздохи и стоны, больше похожие на мольбу.

Чу Ваньнин раскраснелся еще сильнее, чувствуя, как жар внутри нарастает, а увлажнившееся до предела место их соединения жадно затягивает Мо Жаня внутрь его тела.

Чу Ваньнин не хотел и не смел не думать об этом дальше.

К счастью, Мо Жань не унаследовал страсть Тасянь-Цзюня во время занятия любовью услаждать слух рыданиями потерявшего голову от страсти Чу Ваньнина. Точнее было бы сказать, что он тоже любил его стоны, но не был настолько на них помешан.

Очевидно, почувствовав, что тело Чу Ваньнина уже приспособилось к нему, Мо Жань осмелел и начал двигаться еще более яростно и дерзко. Его твердый горячий член теперь входил до самого основания, руки мяли, терли и крепко сжимали ягодицы. Влажными от похоти глазами он пристально всматривался в лицо сидящего на нем сверху возлюбленного.

— Учитель, тебе хорошо?

— …

Естественно, ответа на этот вопрос не последовало, но Мо Жань и так легко считал его по дрожи тела, тихим вздохам и стонам Чу Ваньнина.

В результате его движения стали еще более быстрыми и сильными. Постепенно их плотская любовь из нежного и медленного соития превратилась в неконтролируемое и бурное совокупление двух мокрых от пота и обезумевших от страсти мужчин.

Стул под ними позорно скрипел, при каждом толчке место их соединения издавало невыносимо постыдные хлюпающие звуки. В конце концов Чу Ваньнин не выдержал этой жесткой манипуляции и обмяк, прижавшись к груди Мо Жаня. Он слегка покачал головой, отчего волосы шелковым покрывалом свесились на его лицо:

— Медленнее, помедленнее… — задыхаясь, простонал он.

Но к этому моменту Мо Жань уже слишком погрузился в процесс и перестал быть уступчивым и послушным.

Их бурное соитие длилось еще довольно долго. Не обращая внимания на его просьбы, Мо Жань словно одержимый яростно трахал Чу Ваньнина до тех пор, пока тот, содрогнувшись всем телом, не кончил, излившись прямо на нижнюю часть его красивого подтянутого живота.

В этот кульминационный момент Мо Жань поднял взгляд на сидящего у него на коленях мужчину. Во время их излишне бурного соития шелковая лента съехала, обнажив слегка прикрытые влажные глаза феникса.

Мо Жань все еще был слишком возбужден. Внезапно он снова обнял пока не отошедшего от оргазма любовника и поднялся на ноги. Из-за изменения позы его член проник еще глубже, вырвав стон из горла уже немного расслабленного Чу Ваньнина:

— Ах…

— Учитель, Ваньнин... золотце… — Мо Жань крепко обнял его и, целуя, увлек на кровать. В процессе этих перемещений член Мо Жаня выскользнул из влажного, непристойно раскрытого отверстия Чу Ваньнина.

Глаза погруженного в ощущения Чу Ваньнина были пусты. После оргазма удовольствие от их слияния стало еще сильнее. Теперь, когда огромный член Мо Жаня внезапно выскользнул из него, он почувствовал, как его бесстыжее тело тоскливо сжимается. Тихо охнув, он поднял дрожащую руку и сдернул наполовину сползшую шелковую ленту.

Влажные, слегка приподнятые к уголкам покрасневшие глаза, казалось, заглянули в глубину сердца Мо Жаня.

Мысленно выругавшись, Мо Жань поднял ноги Чу Ваньнина и прижался своим раскаленным и твердым как железо членом к входу в его тело. Одним коротким толчком введя в него только головку, он услышал приглушенный стон боли и удовольствия.

Потеряв остатки выдержки, Мо Жань с тихим «прости» обхватил руками талию Чу Ваньнина и одним махом полностью вошел в него. Последующее яростное и неистово дикое совокупление было больше похоже на случку двух зверей.

Погружаясь в пучину страсти, император Тасянь-Цзюнь и образцовый наставник Мо ничем не отличались друг от друга. Оба вмиг теряли разум и могли лишь стремительно двигаться внутри податливого тела Чу Ваньнина, страстно желая услышать как можно больше хриплых стонов. Два крепких и стройных тела переплелись на кровати. Мо Жань широко развел ноги Чу Ваньнина: его ягодицы снова и снова двигались, член быстро и глубоко входил в податливое тело.

— Ах… ах…

Все смешалось и перепуталось. Эти частые и резкие толчки с силой ветра и неистовством ливня обрушились на Чу Ваньнина подобно бурному потоку. Он чувствовал себя плывущей по течению реки неприкаянной душой, которая не может ни за что уцепиться и ничего контролировать. Только сияющее любовью на грани одержимости лицо молодого человека перед ним было той единственной реальной вещью, что еще держала его в этом мире.

Чем ближе был пик, тем более яростными и почти безумными становились движения Мо Жаня. Казалось, он был одержим навязчивой идеей втиснуть в Чу Ваньнина даже свои яйца. Последние несколько толчков были особенно свирепыми и обжигающе горячими. Сразу после этого в тело Чу Ваньнина ударила мощная струя спермы.

От такой сильной стимуляции у Чу Ваньнина задрожали даже пальцы на ногах, а глаза почти утратили фокус.

— Ты в порядке?

Прошло довольно много времени прежде чем Мо Жань оправился от послевкусия своего оргазма и легонько коснулся губами влажных от пота бровей, губ и кончика носа Чу Ваньнина.

— Я причинил тебе боль?

— …

— Тебе это понравилось?

Чу Ваньнин повернул к нему лицо. Он чувствовал себя немного вымотанным, но снова ощущал жар в сердце. Он смотрел в полное искренности и нежности лицо молодого человека, которого уже почти потерял, того, кто когда-то ради него спустился в Ад и тело которого когда-то остыло рядом с ним.

Теперь же, пышущий здоровьем и полный жизни, он так энергично и самозабвенно занимался с ним любовью.

Перед его глазами.

Рядом с ним.

Внутри него.

Чу Ваньнин закрыл глаза. Во рту почему-то пересохло и стало очень горько, в груди же чистый родник пробил камень и разлился по сердцу невыносимой сладостью. Смешавшись в его горле, горечь и сладость придали его голосу немного хрипотцы.

Он никогда не умел складно говорить, к тому же был очень скромным и стыдливым человеком. Стоило ли ожидать, что теперь он честно обсудит связанные с постельными утехами темы, так что и на этот раз Мо Жань не получил ответов на свои глупые вопросы.

Но он смог получить от него кое-что другое.

Значительно лучше.

Чу Ваньнин немного приподнял голову с прилипшей ко лбу прядью влажных от пота черных волос. Прекрасные глаза феникса взглянули в лицо молодого человека перед ним, а потом он наклонился и поцеловал его красивые губы.

Чу Ваньнин положил руку на грудь Мо Жаня, где до сих пор остались шрамы.

У них обоих были шрамы на сердце.

Однако все это осталось в прошлом.

Шрамы остались, но они больше не болят.

— Я люблю тебя, — очень тихо сказал Чу Ваньнин, а затем, словно не желая, чтобы Мо Жань увидел его смущенный румянец, притянул к себе, вовлекая в новый поцелуй.

Эта ночь ничем не отличалась от других, и они делали это еще не раз. После того, как Мо Жань получил доступ к демонической энергии, его физическая сила и выносливость, казалось, стали даже лучше, хотя и раньше он также был невероятно хорош во всем, что касалось разврата.

В сокрытом от чужих глаз ущелье горы Наньпин захваченные страстью любовники переплелись телами. Кровать протестующе скрипнула, когда Мо Жань перевернул Чу Ваньнина и, поставив его на четвереньки, пристроился сзади. Словно одержимый похотью дикий зверь, он свирепо и мощно толкался в него сзади. В процессе этого яростного соития остававшаяся в теле Чу Ваньнина сперма вспенилась и потекла по внутренней стороне его бедер.

— Ваньнин…

Во время этого бурного совокупления почти потерявший сознание Чу Ваньнин безвольно лежал на кровати. Несколько прядей черных волос упали ему на глаза. Он смутно слышал за спиной  голос Мо Жаня, полный любви, желания, страстного влечения и абсолютной зависимости от него.

Он хотел ответить ему, но из-за того, что этой ночью, занимаясь любовью с Мо Жанем, он уже несколько раз так кричал, что сорвал голос, ему не удалось произнести ни звука.

Чу Ваньнин лежал так, что его щека была прижата к кровати, из-за чего у него не было возможности рассмотреть выражение на лице Мо Жаня, но через какое-то время он увидел, как большая рука накрыла сверху тыльную сторону его ладони.

Он почувствовал обжигающе горячее дыхание на своем ухе и услышал самый сексуальный и приятный голос в мире.

Чу Ваньнин нахмурил брови, ясно чувствуя, как сперма Мо Жаня снова излилась в его тело, породив в нем новую обжигающую волну сильнейшего возбуждения.

Он ощутил горячее дыхание, когда губы Мо Жаня прильнули к его уху. Со всей серьезностью этот мужчина собирался произнести то, что не раз повторял в течение этих двух лет и, похоже, собирается повторять до конца жизни.

Хотя нет, не просто собирается.

Безусловно будет.

Мо Жань сказал:

— Ваньнин, я люблю тебя.

«Я люблю тебя.

От восхода до заката.

Каждый день.

До конца жизни.

Навсегда»

Что же касается банкета в честь воссоединения семьи во время Праздника Середины Осени…

Хотя Чу Ваньнин не очень хорошо готовил, но у него был неплохой вкус.

Он очень долго изучал теорию приготовления еды, но так и не научился готовить даже простейшие блюда. Наблюдая за тем, с какой легкостью Мо Жань подготавливает ингридиенты, смешивает соусы и маринует рыбу, за три дня до Праздника Середины Осени Чу Ваньнин наконец отказался от идеи приготовить все самостоятельно.

Именно поэтому сцена, с которой началась эта глава, была именно такой.

Десятки древесных и растительных духов окружили Чу Ваньнина: кто-то из них рубил дрова, кто-то разводил огонь, кто-то нарезал овощи, а кто-то следил за тем, как готовится еда.

Чу Ваньнин посмотрел на кипящий бульон в кастрюле. У него был очень аппетитный цвет и аромат, поэтому он не мог не сказать двум кашеварящим маленьким духам:

— Спасибо.

— Ой, не стоит благодарить нас, мы делаем это с удовольствием, — со смехом ответила девчушка-дриада. — Бессмертный Шэньму позвал нас на помощь, это такое счастье, а мы даже порадоваться еще не успели.

Чу Ваньнин выглянул из дома и увидел, что Мо Жань послушно усердно колет дрова в другой части двора. Помочь ему было некому. Капли пота стекали по его загорелому лицу цвета спелой пшеницы. Одежда не могла скрыть хорошо развитые мышцы груди и тонкую талию.

Выглядит весьма недурно. И правда красавчик.

К сожалению, Чу Ваньнин не собирался вестись на эту красоту.

Хотя с его стороны было не совсем честно тайно призывать духов, чтобы они помогли ему с готовкой, но кто заставлял Мо Жаня без сна и отдыха изводить его в постели каждую ночь, так что в итоге у него просто не осталось выбора…

Найдя себе оправдание, Чу Ваньнин плотно закрыл дверь кухни и наложил барьерные чары, чтобы наверняка избежать вторжения Мо Жаня. Покончив с этим, он снова вернулся к растительным и древесным духам, чтобы проконтролировать точное следование рецептуре приготовления следующего блюда:

— Следующим будем готовить окуня в кисло-сладком соусе.

Из кухни доносился голос Бессмертного Бэйдоу, изредка оттуда же доносилось приглушенное бормотание какой-то мелкой нечисти:

— Кто умеет ловить рыбу?

Весь день из кухонной трубы струился дым, с наступлением сумерек весь дом пропах ароматами чая, риса, масла и соли.

В этой теплой и умиротворяющей атмосфере холодный дождь и снег той суровой зимы на горе Наньпин со временем сотрутся из памяти. Возможно, однажды боль, которую им довелось испытать, станет слабой тенью, совсем как пятна чернил на светлой одежде, которые не отстираешь за один-два раза, но со временем и от них останется лишь бледный след.

Отныне, вне зависимости от сезона, каждый год в мире людей для них двоих будет самым лучшим.

Глава 313 - Экстра 2. Единственная возможность (теперь превратилась в пародию). Часть 1

Глава 313. Экстра 2. Единственная возможность (теперь превратилась в пародию). Часть 1

Предупреждение: стеб, современность.

«Раньше я ошибочно полагал, что прохожу стратегическую игру по взращиванию любви с несколькими персонажами, и никак не ожидал, что у этой игры может быть лишь один конец».

Выдержка из «Отчета о проваленной миссии» Сюэ Мэна.

Сюэ Мэн доедал предпоследний кусок пирога на кокосовом молоке с начинкой из красной фасоли. Ему нужно было быть предельно осторожным, поэтому, точно все рассчитав, он с помощью пластиковой ложечки недрогнувшей рукой точно отрезал край пирога. Он старался по возможности сохранить целостность пирога, но, увы, эта половинка уже была испачкана манговым муссом, подаваемым на том же блюде.

Он ненавидел манго так же сильно, как ненавидел свою работу в Управлении по защите мира совершенствования.

К сожалению, ему все равно приходилось этим заниматься. Даже если на дворе двадцать первый век, согласно семейной традиции, глупому сыну из уважаемого рода заклинателей приходилось работать, чтобы прокормить себя.

— Доклад о миссии, господин Сюэ, — прозвучал из наушника механический женский голос.

Сюэ Мэн закатил глаза. С тех пор, как в Отдел защиты пространства и времени был переведен новый начальник по фамилии Цзян, отчеты о выполненных задачах и миссиях стали ежедневной рутиной.

— Эх, сегодня в 8:20 я пришел в офис без опоздания. Утром я купил на вынос жареные пампушки-баоцзы у шефа Ли. Вкус у них выше всяких похвал, так что советую всем коллегам в свободное время сходить туда и самим попробовать. Соль тут в том, что дедуля, который их продает, выглядит очень добросердечным стариком, но слишком уж много хвастает и все преувеличивает. Даже шестидесятилетнюю бабулю он не краснея называет младшей сестренкой. Закончив с баоцзы, я сразу приступил к заверению…

Эту часть своей работы Сюэ Мэн ненавидел больше всего.

Верно, заверение.

В двух словах не расскажешь, но если искать корень проблемы, то можно сказать, что он кроется в его отце. Отец Сюэ Мэна, Сюэ Чжэнъюн, являлся председателем Главного управления по международным делам мира совершенствования. Как единственный драгоценный отпрыск председателя, Сюэ Мэн с детства привык быть центром всеобщего внимания. Он жил подобно луне, окруженной звездами, и вокруг не было никого, кто осмеливался бы его задеть или обидеть. Вся потребляемая им еда предоставлялась отделом снабжения Главного Управления мира совершенствования. Так как на продукцию брендов «Банбао[1]» и «Хуаван[2]» его родители смотрели свысока, даже подгузники Сюэ Мэна были сделаны кланом глубоководных океанических акул, чтобы обеспечить максимальную шелковистость, воздухопроницаемость и не допустить появления потницы.

[1] 邦宝 bāngbǎo «сокровище страны» — бренд игрушек и детских товаров.

[2] 花王 huāwáng «царь цветов» — название пиона, а также китайское название продукции известного японского бренда товаров первой необходимости — компании Kao Co. Ltd., основанной в 1887 г.

Естественно, что изначально в жизни молодого барчука мира совершенствования всегда царила прекрасная погода. Сразу после окончания учебы он был приглашен в Управление по защите мира совершенствования и в первый же рабочий день был принят лично начальником управления.

Должность начальника в то время занимал Наньгун Лю. Это был тучный мужчина средних лет, который обливался потом даже поднимаясь по лестнице на второй этаж.

Наньгун Лю сердечно пожал руку младшему товарищу Сюэ и начал трясти своими мясистыми сальными щеками, расточая любезности:

— Ох, ты же Сюэ Мэн, верно?  Ты так похож на своего отца, просто один в один. С первого взгляда видно, что ты его родной сын. Красавчик!

— Спасибо за приятные слова, дядя, — ответил тогда Сюэ Мэн.

А Наньгун Лю радостно продолжил:

— Мы с твоим отцом — старые приятели, поэтому не будем много болтать, пойдем, дядя сразу объяснит тебе, какую работу тебе нужно будет выполнять.

В то время душу вчерашнего выпускника Сюэ Мэна переполняли амбиции и мечты о великих свершениях. Полный решимости приложить все свои скромные силы и внести посильный вклад в строительство нового гармоничного мира совершенствования, он с радостью предложил:

— Просто скажите, что нужно делать, и я буду усердно трудиться над выполнением порученных мне задач.

«Посмотрите-ка на него, не зазнался, хотя из второго поколения нуворишей. Какой хороший ребенок!»

Начальник управления Наньгун бросил на него многозначительный взгляд и, сдержав улыбку, торжественно произнес:

— Младший Сюэ, принимая во внимание твое происхождение из рода заклинателей, организация считает тебя наиболее подходящим для этой работы. Поэтому, несмотря на то, что ты горячо любимый сын[3] председателя Сюэ, мы все же решили доверить тебе самую трудную и тяжелую работу.

[3] 掌上明珠 zhǎngshàng míngzhū «жемчужина на ладони» — метафора для обозначения детей, которых очень любят их родители.

Услышав это, Сюэ Мэн сразу же окрылился:

— С малых лет мне нравились всякие приключения и рискованные авантюры. Прежде людей останавливала репутация моего отца и меня постоянно ограничивали, не давая заниматься некоторыми делами и соприкасаться с некоторыми вещами, — его глаза заблестели в предвкушении, — но наконец-то это позади.

Начальник управления Наньгун ободряюще похлопал его по плечу и поднял большой палец вверх в знак поддержки:

— А у тебя высокие устремления.

— Тогда что я должен делать? — спросил Сюэ Мэн.

— Кхе-кхе, — Наньгун Лю откашлялся. — В общем, сейчас во всем управлении нет никого, кто мог бы справиться с этой сложной работой. От человека, который будет ответственен за нее, потребуются выдающееся терпение, точность суждений, а также решительность в принятии решений. Помни, что за каждым твоим вердиктом будут стоять тысячи судеб… Благодаря тебе будет спасено множество жизней, но и крови из-за тебя прольется немало.

Он говорил все это с самым торжественным выражением лица и горящим взором, так что казалось, что позади него разгорается божественное сияние.

— Это тяжелая и монотонная работа на передовой. Когда ты высказал желание прийти работать в Отдел пространства и времени, твой отец просил меня подыскать тебе теплое и безопасное местечко, но ознакомившись с твоим резюме, я понял, что ты хороший парень с высокими устремлениями и большими амбициями. Было бы жаль впустую растратить этот свойственный юности горячий энтузиазм, поэтому, тщательно все обдумав, я решил передать тебе эту работу, — на последних словах начальник управления вытянул руку и ткнул Сюэ Мэна в грудь. — Ты должен быть достоин того, чтобы решать судьбу этих тысяч жизней.

Горячие слезы благоговения наполнили глаза Сюэ Мэна:

— Начальник управления, я так благодарен, что, несмотря на несогласие моего отца, вы даете мне такую важную должность! Конечно же, я буду усердно трудиться, чтобы оправдать ваши ожидания!

Начальник управления Наньгун Лю одобрительно взглянул на него и подбодрил:

— Отлично, сделай это хорошо! — и поспешил удалиться, глубоко скрыв свои заслуги, как и положено не ищущему славы герою.

Когда в тот день молодой товарищ Сюэ вернулся домой, он не мог сдержать волнения. Тайком от родителей он нашел на Таобао страницу известного в мире совершенствования Торгового Дома «Емао», чтобы заказать там нужные товары. Среди них были:

- dps грубой силы[4] «Цыпленок во фритюре с хрустящей корочкой[5]» (произведено фармацевтической компанией «Ханлинь»): съев, можно получить увеличение маны в двойном размере на час, но использовать во время боя нельзя;

[4] 暴力dps — игровой термин: урон в секунду.

[5] 脆皮鸡 cuìpíjī — жареная курица с хрустящей корочкой; один из игровых боссов в ЛОЛ.

- пилюли продления жизни «Две собаки» (произведены компанией «Юйхэн»): после смерти применять бесполезно;

- пилюли «Сияющая голова» (произведены буддийской фармацевтической фабрикой «Храм Убэй»): ваша голова будет ярко сиять, указывая вашим спутникам путь во тьме;

- пилюли «Беспредельно чистое безумие» (произведены фармацевтической фабрикой «Тасянь-Цзюнь»): устраняют панику и спутанность сознания;

- мармеладные пилюли «Унаследованный от предков тысячелетний финик» (произведено фармацевтической фабрикой «Таньлан»): использовать только против врагов.

После того, как Сюэ Мэн сделал все необходимые приготовления, той же ночью ему приснилось, что он перенесся во времена Второй мировой войны мира совершенствования и героически погиб в Европе, сраженный на поле боя черномагическим заклятьем. Охваченный зеленым огнем, он рухнул на землю под пронзительное «Авада Кедавра!»…

Однако на следующий день, когда воодушевленный Сюэ Мэн нерешительно перешагнул порог офиса, его ждало настоящее потрясение…

— Так это и есть... моя работа?!

Милая секретарша с роскошной грудью и длинными ногами налила ему чашку ароматного чая и мягко сказала:

— Да, господин Сюэ. Это ваша работа.

Все еще не желая верить, Сюэ Мэн в недоумении подошел к своему столу, на котором лежала целая гора требующих утверждения отчетов по разным проектам мира совершенствования. Постепенно его рот открылся в форме буквы «О».

Дрожащей рукой он взял бумагу с самого верха стопки и пробежался по ней взглядом. В глаза бросился ярко-красный заголовок, сформулированный настолько витиевато, что обычный человек вряд ли смог бы понять, о чем там вообще речь: «Определение меры ответственности и наказания за несанкционированное использование кормов бессмертных свиней Гуюэе свинофермами смертных граждан городского округа Линьи провинции Шаньдун».

«Что еще за определение?»

Какое-то время Сюэ Мэн изо всех сил пытался справиться с головокружением, но все-таки он нашел в себе силы, чтобы, стиснув зубы, продолжить читать.

«Недавно Комитет по надзору за незаконным оборотом лекарственных средств получил групповое обращение, в котором содержалась информация о том, что некоторые заклинатели организовали нелегальный канал сбыта для реализации произведенного Гуюэе просроченного корма для бессмертных свиней обычным смертным торговцам. Таким образом на рынок попало более восьми тысяч мешков просроченного корма, в результате чего уже три свинофермы использовали этот корм в свиноводчестве. На момент получения обращения поголовье фигурирующих в деле свиней достигло четырехсот голов. Ситуация критическая».

Сюэ Мэн: — …

Кипя от гнева, он перевернул страницу.

Предложение Комитета по использованию лекарств для скота в мире совершенствования: «Направить людей с целью выкупить всю зараженную свинину и уничтожить весь зараженный продукт».

Предложение Комиссии по взаимодействию с обычными людьми мира совершенствования: «Поддерживаем предложение. Причастных к преступлению заклинателей задержать и допросить».

Предложение Комиссии по общественной информации мира совершенствования: «Поддерживаем. Просим провести последующую работу по освещению и работе с населением в программе национальных новостей «Синьвэнь Лянбо».

Резолюция председателя Комитета по комплексному рассмотрению дел Управления защиты мира совершенствования: (пусто).

Сюэ Мэн в недоумении поднял голову и, указав на пустое место, спросил у стоящей рядом мило улыбающейся девушки:

— Почему здесь нет ничьей резолюции?

Прекрасная барышня с легкой улыбкой терпеливо объяснила:

— О, так этот документ ожидает вашего заверения.

— Но я ведь не… — опустив голову, он посмотрев на отчет и еще раз прочитал: председатель Комитета по комплексному рассмотрению дел Управления защиты мира совершенствования.

Однако когда он снова поднял голову и увидел направленный на него обожающий взгляд прекрасной секретарши, то невольно заколебался и в замешательстве смущенно переспросил:

— …Или все же я?

Словно виртуозный фокусник, барышня вытащила из-за спины небольшой бейдж, на котором было черным по белому написано «Председатель Комитета по комплексному рассмотрению дел Управления защиты мира совершенствования Сюэ Мэн», который был даже снабжен фотографией недовольного лица Сюэ Мэна.

Надев его на Сюэ Мэна, она с улыбкой сказала:

— Теперь именно вы — доблестный председатель нашего комитета! Поздравляю!

В заключение она передала ему две печати: одну — с кружком, а другую — с крестиком.

— Если вы согласны с возбуждением дела, то ставите печать с кружком, принимаете решение отказать в возбуждении дела — используете печать с крестиком.

Рот Сюэ Мэна открывался и закрывался так, словно еще немного — и он заквакает. Ему хотелось много что высказать, и по большей части матом, но в конце концов он лишь тяжело сглотнул и с трудом выдавил:

— А я могу не выбирать?

Милая девушка с улыбкой закатила глаза:

— Конечно можете, просто ставьте обе печати.

Сюэ Мэн почувствовал, как от злости у него перехватило дыхание.

— Что произойдет, если я не выберу ни то, ни другое?

— Дело будет передано в секретариат начальника управления.

На Сюэ Мэна накатило ощущение полного бессилия:

— Тогда что вы от меня-то хотите?

Девушка любезно ответила:

— Потому-то лично я предлагаю вам воспользоваться наилучшим способом и ставить одну печать за раз.

Сюэ Мэн: — …

Вот таким образом спустя какое-то время Сюэ Мэн все-таки понял, насколько выдающимся было ораторское искусство Наньгун Лю. Эта проклятая работа заставляла его жить жизнью отбойного молотка, ежедневно ставя бесконечные кружки и крестики на разнообразных отчетах и докладах. Это занятие и правда требовало от него просто нечеловеческого терпения.

Естественно, это терпение было необходимо не только для того, чтобы справляться с невероятно скучной работой и не взбунтоваться. Куда большее терпение требовалось для того, чтобы ежедневно сдерживать себя, чтобы не ворваться в офис начальника управления Наньгун Лю и не отрезать ему нахуй его детородный орган!

Хотя по факту начальник управления Наньгун даже не обманул его: теперь он в самом деле решал судьбу тысяч живых существ.

Нет, вы только посмотрите на все эти отчеты…

«Доклад о наложении санкций на партию жареной курицы[5] с dps грубой силы[4]».

«Специальный доклад об официальном одобрении превращения обычных детей-тыкв в духов высшего сословия».

«Специальный доклад об официальном разрешении назначить Черного Кота начальником полиции».

«Заявление от заслуженного работника, главы Гуюэе, вышедшего в отставку: я очень хочу прожить еще 500 лет».

«Научно-исследовательская группа «Прекрасные костяные бабочки»: обращаемся к заклинателям и смертным мужского пола, являющимся носителями генов костяных бабочек, с предложением пожертвовать сперму для реализации генетической программы».

Разве это не та работа, где каждую минуту решаются судьбы множества живых существ?

Сюэ Мэн со свирепым видом поднял свою маленькую печать с крестом и со всей мочи шмякнул по бланку с «предложением по сдаче спермы». С праведным чувством, что только что ему удалось спасти бесчисленное множество маленьких жизней, он мрачно прокомментировал эту инициативу: «Никто не хочет, чтобы его надрочили в стаканчик и заморозили. Отклонить».

Он осознавал, что выплескивает свое негодование, однако надеялся, что после такого скандального комментария начальник управления все-таки переведет его на передовую и отпустит в смертный мир сражаться со всякого рода нечистью и тому подобное.

К сожалению, начальник управления был непоколебим, как скала: он ни единым словом не упрекнул молодого председателя Комитета Сюэ. Наоборот, во время одного собрания Сюэ Мэн услышал, что из-за этого его розыгрыша секретарю начальника управления Е Ванси пришлось тяжело работать сверхурочно до самого утра.

— Если ты снова заставишь свою невестку работать сверхурочно, я завтра же уйду в отставку!

Через половину коридора все могли слышать, как Наньгун Сы, родной сын начальника управления, в кабинете отца топнул ногой и ударил кулаком по столу.

Нашкодивший Сюэ Мэн робко вжал голову в плечи и решил впредь более серьезно подходить к работе с этими докладами.

Несколько месяцев спустя, когда его скорость проставления штампов значительно возросла, а юношеские идеалы и амбиции, что двигали им после завершения учебы, почти канули в лету, Наньгун Лю внезапно был отстранен от должности за получение взяток от нечисти и в итоге потерял свое хлебное место.

В управление пришел новый начальник.

Начальник управления Цзян Си действовал смело и решительно. Он очень быстро вошел в курс дел, вот только на то, чтобы понять суть и смысл должности Сюэ Мэна, у него ушел целый час.

И дело было вовсе не в том, что у начальника Цзяна не хватило на это ума. Просто Наньгун Лю завернул Сюэ Мэна в слишком мудреную упаковку, так что начальнику Цзяну пришлось полдня снимать слой за слоем, чтобы по итогу обнаружить внутри жирный кукиш.

Одним словом, должность Сюэ Мэна оказалась пустышкой. Даже в работе постоянно отлынивающего от дела малыша Ли, который без особого энтузиазма мыл овощи в соседней столовой, было больше смысла.

Начальник Цзян не собирался терпеть нахлебника у себя в управлении, поэтому решил сократить должность «председателя Комитета по комплексному рассмотрению дел» и подыскать Сюэ Мэну другое занятие.

Ему потребовалась неделя на обдумывание и разработку новой концепции, и когда он наконец принял решение, разыгралась та самая сцена, с которой началась эта история…

— Доклад о миссии, господин Сюэ.

— Эх, сегодня в 8:20 я пришел в офис без опоздания. Утром я купил на вынос жареные пампушки-баоцзы у шефа Ли. Вкус у них выше всяких похвал, так что советую всем коллегам в свободное время сходить туда и самим попробовать. Соль тут в том, что дедуля, который их продает, выглядит очень добросердечным стариком, но слишком уж много хвастает и все преувеличивает. Даже шестидесятилетнюю бабулю он не краснея называет младшей сестренкой. Закончив с баоцзы, я сразу приступил к заверению…

Неожиданно в наушнике послышалось шипение. После чего к каналу подключился Цзян Си. Лишенный эмоций холодный голос искусственного интеллекта сменился еще более холодным и лишенным человеческого тепла голосом начальника управления Цзяна:

— С этого дня тебе больше не нужно заниматься заверением. Сегодня можешь уйти с работы пораньше. Отдохни, а завтра с утра жду тебя у себя в кабинете. У меня для тебя важное поручение. — Цзян Си сделал паузу и не дрогнувшим голосом спокойно добавил: — И не забудь принести мне порцию жареных баоцзы шефа Ли, с уксусом.

Сюэ Мэн: — …

Глава 314 - Экстра 2. Единственная возможность (теперь превратилась в пародию). Часть 2

Экстра 2. Единственная возможность (теперь превратилась в пародию). Часть 2

На следующий день Сюэ Мэн отправился в кабинет начальника управления Цзяна. Выслушав, в чем суть порученного ему задания, он понял… что на этот раз ему поручили работу, слишком схожую с работой сутенера!

Сюэ Мэн был в ярости:

— Почему именно я то заверяю разрешение о сдаче спермы, то ищу пути для зарождения новых жизней? Подобными рода делами должны заниматься соцсети по поиску брачного партнера, вроде «Вековой Прекрасный Союз[1]» или «Сто Встреч[2]», по какой причине вы поручаете это мне?!

[1] 世纪佳缘 shìjì jiāyuán — jiayuan.com: китайская социальная сеть для поиска брачного партнера.

[2] 百合 bǎihé — бот. лилия Брауна (Lilium brownii F. E. Brown); жарг. лесбиянка; юри (жанр аниме); baihe.com является первым в Китае поставщиком услуг онлайн-знакомств с реальными людьми.

Начальник управления Цзян одним махом засунул в рот баоцзы. Хотя его манеры и поведение за столом были безупречны, но скорость поглощения пищи поражала воображение.

— А я уже третий раз тебе говорю: ты не сводничаешь, а вносишь свой вклад[3] в работу научно-исследовательской группы Управления мира совершенствования, которая занимается работой в сфере генной инженерии.

[3] 发光发热 fāguāng fārè — излучать свет и тепло; обр. в знач.: о человеке, который вдохновляет людей на великое дело.

Доев последний баоцзы, он достал тонкий шелковый платок, неспешно вытер им губы, после чего поднял взгляд на Сюэ Мэна:

—  Слушай внимательно. Последние несколько сотен лет демоны проявляют странную активность. Уже совершенно очевидно, что не пройдет и двух сотен лет — и, вполне вероятно, между людьми и демонами вновь вспыхнет кровопролитная битва. В целях усиления боеспособности нам необходимо подготовить самые мощные ресурсы для ведения войны.

— Проще говоря,  от вас требуется приумножить потомство особого подвида прекрасных костяных бабочек. — Злой Сюэ Мэн презрительно закатил глаза.

Не обращая внимания на его выпад, Цзян Си продолжил:

— Все верно, именно таким образом.

— Но представители этого особого подвида прекрасных костяных бабочек уже очень давно не проявляли себя. Единственная зацепка — это тот парень по имени Мо Жань.

— Верно.

— Вам нужен этот парень, чтобы он наплодил для вас детей?

— Совершенно верно.

На лице Сюэ Мэна отчетливо проступило отвращение:

— Но этот тип — пидор.

Цзян Си холодно поправил:

— Стопроцентный пидорас.

— Поэтому вы потратили больше десяти лет на разработку этого игрового симулятора под названием «Катапульта Судьбы»… — скрипнув зубами, процедил Сюэ Мэн.

— «Прыжковый Механизм Судьбы», — с каменным лицом поправил его Цзян Си. — Да и, строго говоря, это нельзя назвать игрой.

— Мне без разницы, прыжковый механизм это или катапульта! — Сюэ Мэн не смог сдержать рвущийся из горла гневный рык. — В концов концов, вы хотите, чтобы я, используя эту машину, моделировал судьбу и, запрыгнув в жизнь этого Мо Жаня, нашел способ исправить его гомосяцкую ориентацию. Совсем как в тех играх, в которых для собственного удовольствия прокачивается определенный персонаж, мне нужно знакомить его с большегрудыми и длинноногими красавицами, чтобы впоследствии они могли  обзавестись детишками…

Тут Цзян Си опять прервал его. Высокочтимый начальник управления поднял палец и потряс им перед лицом Сюэ Мэна:

— Нет никакой необходимости в большой груди и длинных ногах. Просто убедись, что у нее достаточно широкий таз для легких родов.

— …

Из кабинета начальника управления донесся оглушительный рев Сюэ Мэна:

—  Твою ж мать, разве это не та гребаная работа, которой должна заниматься сводня[4]?!

[4] 王婆 wáng pó Ван По — имя нарицательное: корыстная и беспринципная сводница из китайского классического роман XIV века «Речные заводи».

— Успокойся. Прыжковый Механизм Судьбы может лишь моделировать разного рода варианты и возможности. Грубо говоря, это тестовая версия. — Сделав глоток чая, Цзян Си продолжил: — Управление соберет полученные результаты испытаний, чтобы на их основе разработать план действий, который можно будет применить на практике.

— Я отказываюсь!

— Молодой человек, не нужно принимать все так близко к сердцу, — начальник Цзян просто проигнорировал его отказ. — Считай себя тестировщиком разрабатываемой нами игры по развитию персонажа[5].

[5] 养成系 yǎngchéng jì «система взращивания» — игры в жанре симулятора, где целью игрока является рост и развитие главного героя в выбранном игроком направлении. Также так называют систему «искусственного выращивания» айдолов из никому неизвестных молодых людей.

— Я сказал, что отказываюсь! Может вам нужно сходить к оториноларингологу, чтобы слух проверить, господин начальник управления?!

К сожалению, досточтимый начальник управления был очень упрям и настойчив, поэтому в итоге Сюэ Мэну все же пришлось взяться за выполнение этого задания. Конечно, начальник управления Цзян Си был не таким уж и бессердечным недочеловеком и любезно предоставил Сюэ Мэну помощника по планированию игры, коим оказался очень болтливый маленький бумажный дракон Сяо Чжулун.

— Ассистент, советник и штабной офицер, путеводитель, забавная безделушка, зверюшка по вызову, горе-стратег[6], — обхватив двумя руками изящную фарфоровую чашку, благодушно изрек Цзян Си, — назови как хочешь, теперь он твой и вместе с тобой войдет в игровой симулятор в качестве твоего советника.

[6] 狗头军师 gǒutóu jūnshī стратег с собачьей головой — обр. в знач.: горе-советчик.

Не обращая внимания на брань Сюэ Мэна, после этих слов он махнул рукой:

— Приступайте, юный курсант[7].

[7]  应届毕业生yīngjiè bìyèshēng — выпускник этого года; студент выпускного курса; иными словами, зеленый юнец без реального опыта.

— Как вы меня назвали?!

Но начальник управления Цзян и не думал снова вступать с ним в спор. Он взмахнул рукой, и тут же в кабинет впорхнуло несколько сияющих улыбками милых прелестниц, которые оттеснили «юного курсанта» в аппаратную, надели на него оборудование, и его задание началось.

Перед глазами Сюэ Мэна закрутилось небо и завертелась земля, а когда мир вновь стабилизировался он прибыл в первый мир.

…Конечно, он видел, как подросткам не дают играть в компьютерные игры, но ни разу не сталкивался с тем, чтобы молодого человека насильно заставляли играть.

Но, как говорится, раз уж ты уже здесь, то постарайся устроиться лучшим образом. Раз Цзян Си дал ему это задание, хорошо бы закончить его как можно скорее.

Повернув голову, мрачный как туча Сюэ Мэн обнаружил лежащего у него на плече маленького бумажного дракончика, который в своих коротких когтистых лапках держал руководство по их миссии. Заметив его взгляд, дракончик испуганно заверещал:

— О-ой! Ой-о-о-ой, ой-о-о-о-о…

— Заткнись, — грубо прервал его Сюэ Мэн. — Ты гусь?

— Конечно нет! Эй, я — рожденный в момент сотворения мира, всеведущий и всезнающий светоносный дракон! — объявил Сяо Чжулун и одним шлепком своего хвоста развернул лицо Сюэ Мэна в нужную сторону: — Иди туда.

Взглянув в указанном направлении, Сюэ Мэн обнаружил обшарпанный маленький проулок. Возле входа в этот проулок стены зданий были сплошь оклеены всевозможными рекламными объявлениями, включая предложения о лечении лишая и псориаза. Также на земле обнаружилась странноватого вида лужа, напоминающая смесь вытекшей из мусорного пакета вонючей жижи и содержимого установленных в общественных местах плевательниц.

Сюэ Мэн решительно поднял ногу и зашагал в противоположном направлении.

— Эй-эй, ты куда пошел?

— Пойду по более чистой улице.

Сяо Чжулун рассердился:

— Думаешь, это я выбрал такой путь? — раздраженно крякнув, он хлопнул Сюэ Мэна по кончику носа руководством по миссии. — Сам посмотри! Здесь написано, что надо пройти двести метров по этому проулку, чтобы найти семейную лапшичную. Именно там мы найдем Мо Жаня, который сейчас учится в начальной школе!

Взяв в руки руководство по миссии, Сюэ Мэн с недоверием заглянул в него и с сожалением обнаружил, что все обстояло именно так. После этого у него не осталось иного выбора, кроме как вернуть руководство маленькому дракону и с побелевшим лицом, стиснув зубы и задержав дыхание, шагнуть в темноту.

Хотя ему казалось, что он вот-вот сойдет с ума от отвращения, следуя руководству, Сюэ Мэн все-таки вышел из этого грязного переулка и свернул налево. Постепенно дорога становилась все шире и чище.

— Да! Она впереди! Та самая лапшичная! — Готовый пуститься в пляс взволнованный Сяо Чжулун подпрыгнул у него на плече. В этот момент Сюэ Мэн не мог не порадоваться тому, что из-за магии этого виртуального мира люди здесь не могли их видеть, иначе он и его напарник точно бы опозорились.

Они довольно быстро отыскали среди посетителей младшеклассника Мо Жаня. Надо сказать, что этот паренек оказался весьма легко узнаваем: у него за спиной был порванный школьный ранец, на ногах — поношенные кеды со смятыми задниками, а его понуро свисающие на глаза угольно-черные сальные волосы выглядели так, будто их не мыли уже очень много дней.

Хотя Сюэ Мэн был все еще очень далеко от него, он был почти уверен, что от Мо Жаня исходит кислый запах давно немытого тела и именно поэтому среди посетителей не нашлось желающих сесть рядом с ним.

— Понятно… надо же, какой же истощенный и грязный щенок, — коснувшись подбородка, прокомментировал Сюэ Мэн.

— Когда вырастет, может стать настоящим красавцем, — напомнил ему дракончик.

— Тогда почему мы ищем Мо Жаня, когда он еще в начальной школе? — спросил Сюэ Мэн. — Не проще ли для скорейшего выполнения задания найти его, когда он станет взрослым красавцем, засыпать ему в рот порошок Гармонии Инь-ян, а потом похитить подходящую девушку и запереть их в маленькой комнатке.

Сяо Чжулун брезгливо взглянул на него:

— Эй, босс, мы ведь из Управления совершенствования, а не из «веселого красного дворика[8]».

[8] 怡红院 yíhóngyuàn веселый красный дворик (из романа «Сон в красном тереме»): название резиденции главного героя романа Цзя Баоюя. От переводчиков: дракон намекает на «Санта-Барбару», что там творилась.

— …

— Кроме того, Управление совершенствования наложило запрет на подобное неправомерное использование такого рода лекарств. Тебе надо добиться, чтобы Мо Жань по своей воле влюбился в девушку, женился на ней и завел детей. Потому несомненно будет лучше, если мы будем с раннего детства взращивать в нем эти чувства, —  в процессе своего выступления дракончик пытался найти доказательства своих слов в руководстве к миссии и добить его каким-то аргументом и, кто бы мог подумать, он его в самом деле нашел.

— Ха-ха, я же говорил, что я — не имеющий себе равных всемогущий светоносный дракон! Вот, смотри, здесь и правда есть список рекомендуемых объектов для построения любовных отношений!

— А разве то, что Цзян Си вручил тебе подобный список — это не чистой воды читерство?

После этих слов, Сюэ Мэн с явным отвращением на лице все-таки забрал назад руководство. Разгладив скомканную лапой дракона бумагу, он прищурился в потемках, чтобы под тусклым светом уличного фонаря прочесть, что же там написано.

Черт возьми, просто обалдеть! Здесь и правда список с детальными инструкциями, в котором числится около десяти женских сексуальных объектов, которые Мо Жань может начать окучивать уже сегодня.

«Инструкция по работе с объектом №1 : Ван Сяоми.

Способ завязать знакомство:

Пожалуйста, примените заклинание, чтобы приносящая удачу лапшичной собака по кличке Ванцай внезапно взбесилась и укусила Мо Жаня, пока он ест лапшу. В это время мимо будет проезжать автомобиль «Фольксваген Сантана», водитель которого по доброте душевной отвезет Мо Жаня в больницу, чтобы сделать укол от бешенства. Ван Сяоми — дочь владельца машины. Она на год младше Мо Жаня, учится в третьем классе начальной школы. После знакомства в машине между ними зародятся первые чувства, которые со временем перерастут в любовь».

На лице Сюэ Мэна без лишних слов легко читалось: «Блять, и это, по-вашему, нормально?» С тем же выражением он перевел взгляд на следующую цель.

«Инструкция по работе с объектом №2: Ли Дами.

Способ завязать знакомство:

Пожалуйста, примените заклинание, чтобы приносящая удачу лапшичной собака внезапно умерла…»

— Это не годится.

После того, как он так долго заверял доклады о птицефабриках и свинофермах, Сюэ Мэн в самом деле проникся некоторой симпатией к представителям животного мира. Однако несмотря на то, что совесть заставила его наложить вето на этот метод знакомства, любопытство вынудило его читать дальше.

«…После внезапной смерти Ванцая дочь хозяина закусочной выйдет из дома и, горько плача, будет гладить труп умершего животного. Ее плач привлечет ее подругу Ли Дами, и Мо Жань сможет уже этим вечером познакомиться сразу с двумя девочками».

— Так, а почему в руководстве нет инструкции сразу атаковать дочь хозяина лапшичной?

Услышав, как Сюэ Мэн разговаривает сам с собой, бумажный дракончик щлепнул хвостом по его лицу, после чего указал заостренным кончиком вперед. В этот самый момент наряженная в зеленое платье и большие красные цветастые подштанники дочь хозяина лапшичной, которая была как минимум в три раза больше Мо Жаня, щурясь, сидела у двери на корточках и, почесывая ногу, жевала чеснок.

— Все… я понял, — сказал Сюэ Мэн.

Если бы это и правда была дочь хозяина лапшичной, то, скорее всего, это окончательно и бесповоротно столкнуло бы Мо Жаня в пучину гейства.

Ну да ладно, пусть работенка и не из приятных, однако, раз уж взялся за дело, нужно сделать все лучшим образом. Хороший даос — для народа, хороший заклинатель — для страны!

Таким образом, несмотря на постоянные жалобы и стенания, товарищ Сюэ все-таки серьезно взялся за дело и добросовестно просмотрел около дюжины женских кандидатур, которые можно было задействовать в проекте.

Похоже, что составитель этой книги был какой-то праздношатающийся развратник, у которого в жизни было лишь две проблемы: избыток свободного времени и боль в яйцах. Он не только записал рост, вес и увлечения маленьких барышень, но еще и к каждому описанию приложил маленькое портретное фото.

На чисто гетеросексуальный мужской вкус Сюэ Мэна ему приглянулась девочка по имени Чжао Уми[9].

[9] 无咪 wúmī уми «не мяукай». От переводчика: Wumi — это мобильное приложение, которое позволяет пользователям без каких-либо угрызений совести анонимно делиться секретами, сплетнями, последними новостями и другим захватывающим контентом с друзьями.

— О-о, с таким именем шансы на успех невелики, — с печальным вздохом сказал Сяо Чжулун.

— Да что ты понимаешь. Она уже сейчас прелестна, а со временем непременно превратится в настоящую красавицу. — Сюэ Мэн был полностью уверен в своем чувстве прекрасного. — Если выберем ее, Мо Жань несомненно согнется и свернет с неправильного пути.

— Запомни, это твои слова!

И вот человек и дракон начали свою миссию, тщательно следуя подсказкам, что были даны в руководстве.

— Чтобы спровоцировать событие «Знакомство с Чжао Уми» необходимо дождаться пока Мо Жань закончит есть свой бульон с лапшой. После того как, покинув закусочную, он пройдет вперед две улицы, нужно вызвать дождь, — прочел вслух Сяо Чжулун. — Так как Мо Жань не взял с собой зонт, прикрывшись школьным ранцем, он добежит до ближайшего навеса в надежде укрыться от дождя, и в этот момент услышит доносящийся из глухого переулка плач девочки…

— Звучит как завязка страшной истории о привидениях.

— Чушь, это же явно эпическое сказание о герое, который спасает красавицу, — пробубнил Сяо Чжулун. — Вот, видишь, тут дальше написано, что, услышав плач, Мо Жань пойдет проверить в чем дело и увидит, что малышку Чжао Уми травит женская школьная банда сторонниц движения «Ошибка Превозношения Больших Сисек[10]». Увидев творящуюся несправедливость, Мо Жань должен броситься на помощь,  что приведет к их знакомству.

[10] От переводчиков: 有容奶·大 yǒu róng nǎi·dà’ — чисто китайская фишка, что-то вроде «снисхождение к большой груди — ошибка». В Китае есть поговорка, что девушки с маленькой грудью обычно имеют вспыльчивый характер, а девушки с большой грудью покладистые и добрые. Это общественная установка разделила девушек на два лагеря (по тому самому размеру), которые периодически «воюют»  друг с другом.

Сказано — сделано: дракончик призвал громы и молнии, а Сюэ Мэн отправился убедиться, что малышку Чжао Уми атаковала банда хулиганок. И все шло как по маслу до тех пор, пока одна особо буйная красавица из сторонниц движения «Ошибка Превозношения Больших Сисек» не схватила кирпич и не расколола его о лоб Мо Жаня.

В тот же миг мелкий герой Мо Жань хлопнулся на дорогу.

Сюэ Мэн: — …

Светоносный дракон: — …

— А говорили, что он какая-то особая костяная бабочка! — удивился Сюэ Мэн. — И где его боевая мощь? Издеваетесь надо мной?!

— Возможно, из-за слишком юного возраста еще не активировалась… — вступился за героя Сяо Чжулун.

Под раскаты грома в отблесках сверкающих молний Мо Жань упал в дождевую воду, и из его разбитого лба полилась кровь. Увидев это, школьная заводила испугалась не на шутку: «Ох, мама, похоже, я кого-то убила!» — подумала она и в панике бросилась прочь. Ее «собачья стая» тоже тут же с криками кинулась врассыпную. Однако вишенкой на торте было то, что когда дрожащая Чжао Уми поднялась с земли и увидела лежащее под проливным дождем, не подающее признаков жизни тело Мо Жаня, она так испугалась, что, побелев от страха, громко завизжала и, вопреки ожиданиям, бросив своего спасителя, убежала.

Улепетывала эта малышка с такой невероятной скоростью, что у  тех, кто это видел, челюсть отвисла от изумления. После такой наглядной демонстрации Сюэ Мэн не мог понять, как эти сторонницы движения «Ошибка Превозношения Больших Сисек» вообще смогли ее догнать, ведь даже призрачные кролики не могли бы развить такую сверхсветовую скорость.

Ошарашенные случившимся Сюэ Мэн и дракончик присели на корточки рядом с Мо Жанем и обменялись недоуменными взглядами.

— Ну и что нам теперь делать? Привести его в чувство?

— Но в этом мире мы не можем вступить в прямой контакт с человеком…

Испугавшись еще сильнее, Сюэ Мэн спросил:

— Но ты же не хочешь, чтобы он просто истек кровью?

— Ой-ой, так или иначе, это же просто игровой симулятор, это не настоящее путешествие во времени, так что ну умрет и умрет, — сдавленным голосом сказал дракончик. — Для настоящего стратега поражения и победы стоят на одной доске. Молодой воин, пожалуйста, просто начни все заново.

Хотя его слова звучали разумно, Сюэ Мэн все еще был очень зол. Подняв руководство с инструкциями по миссии, он с гневом, который проявился в каждой дрожащей ресничке и в каждой синей жилке на его руке, заявил:

— Это что за мошенническая инструкция?! Мы все делали, как в ней написано, так почему все пошло не так?

Дракончик на мгновение замялся, но в итоге все же щелкнул своим острым коготком по задней стороне обложки руководства, где очень мелким шрифтом было выведено:

«Руководство, представленное в этой книге, основано на правилах «Алгоритма расчета судьбы» эксперта Гуна[11] и не претендует на точность, поэтому в случае непредвиденных ситуаций вся ответственность ложится на пользователя».

[11] 大神棍 dà shén gùn — в зависимости от того, как при прочтении «разбить» иероглифы,  читается как «эксперт Гун» или  «притворяющийся экспертом мошенник».

Сюэ Мэн внезапно все понял и, вскинув голову к небесам, издал яростный рык:

— Цзян Си, ебал я твоего дядю[12]!!!

[12] 我/操/你大爷 wǒ/cāo/nǐ dàye — обычное китайское ругательство, вроде русского «еб твою мать», только в китайском так могут поступать со всей родней: от дяди до бабушки.

В списке задач справочника ебаного дядюшки Цзян Си отдельно оговаривалось следующее: принимая во внимание то, что Прыжковый Механизм Судьбы полностью имитирует реальность, при возникновении любых чрезвычайных ситуаций пользователям также необходимо собрать все доступные данные.

С этой точки зрения самой неотложной задачей на данный момент было остановить кровотечение и не дать последним мозгам вытечь из бедовой головушки маленького Мо Жаня.

Сюэ Мэн и дракончик использовали множество придуманных на ходу способов, пытаясь заставить добрых людей обратить внимание на темный проулок, где лежал раненый ребенок, которому срочно требовались тепло и забота сотрудников скорой помощи.

Они опрокидывали мусорные баки, чтобы перегородить тротуар, заставляли уличного кота хватать идущих мимо людей за штаны и юбки… однако в результате прохожие лишь проклинали мусорные баки и ругались на бешеного кота.  Время было позднее, все торопились поскорее вернуться домой, и никто не обращал внимания на этот забытый богом медвежий угол.

— Ваньнин, подожди здесь немного.

Неожиданно из-за угла вышли мать с сыном. Мать была молода и красива, на ней было длинное бежевое пальто из тонкого кашемира. Сын едва доставал ей до коленей. В руке он держал белый зонт с нарисованной на нем большой головой кота. Ночной дождь намочил его длинные ресницы. Ветер крепчал, а этот ребенок, похоже, немного боялся холода и прятал свое прелестное белое личико, уткнувшись в кашемировый шарф, из-за которого была видна лишь половина его очаровательной мордашки.

— Маме нужно зайти кое-куда по работе. Стой здесь и никуда не уходи. Я очень скоро вернусь.

Ребенок едва заметно послушно кивнул, отчего шерстяная шапочка на его голове сползла вниз, наполовину закрыв ему глаза.

— Отлично! Ох уж этот маленький чертенок! Давай, еще раз призови того дикого кота! Пусть вцепится мелкому в штанину! — в крайнем возбуждении заверещал дракончик.

Сюэ Мэну не нужно было повторять дважды. На этот раз все прошло куда лучше, чем раньше: мальчишка оказался весьма сметливым и быстро понял, куда его ведет странный дикий кот.

Склонив голову, он испуганно посмотрел на лежащего на земле Мо Жаня, а потом, сделав шаг вперед, позвал:

— Эй… ты как? — в этот момент стоящие рядом Сюэ Мэн и дракончик (конечно, их никто не мог увидеть), невольно облегченно выдохнули.

— Слава богу, все разрешилось.

— В этом мире еще осталось чистое сердце, способное на искренние чувства.

Они вместе вытерли пот. Наблюдая, как взволнованный мальчик поспешно перебегает дорогу в поисках своей матери, Сюэ Мэн вновь открыл эту проклятущую  жульническую инструкцию:

—  Хотел бы я посмотреть, как там дальше развивалось после инцидента с Чжао Уми.

Словно услышав его слова, руководство в его руках самовольно начало перелистывать страницы, пока в итоге не остановилось на одной из самых последних.

Бумага вспыхнула золотистым светом, и их окружение начало стремительно меняться. Когда картина стабилизировалась, оказалось, что они перенеслись на двадцать лет вперед.

Сяо Чжулун завопил ему в ухо:

— Ой-е-ей! Ты что наделал?

— …Просто сказал не подумав, бывает, — Сюэ Мэн тоже был немного сбит с толку. — Я не ожидал, что эта книга отправит нас посмотреть, что в результате получилось через двадцать лет.

Сяо Чжулун: — …

Спустя мгновение Сюэ Мэн ошеломленно продолжил:

— Но в таком случае это означает, что тот инцидент с Чжао Уми, который мы только что организовали, как-то повлиял на будущее Мо Жаня, иначе руководство не перенесло бы нас сюда.

Сяо Чжулун еще немного подулся на него, но в итоге все-таки со вздохом сказал:

— Ты прав, скорее всего, дело в тех изменениях, которые мы внесли в эту симуляцию. Пойдем посмотрим, что там в итоге вышло.

Пройдя немного вперед, они поняли, идут по той же дороге, что и двадцать лет назад. Ничего особенно не изменилось, разве что здания вокруг стали еще более ветхими.

На протяжении всего пути на каждой встреченной им забегаловке и магазине везде было большими красными буквами написано лишь одно слово — «снос». По дороге им так никто и не попался, отчего это место выглядело еще более унылым и заброшенным.

— В следующем месяце собираются все тут сровнять с землей, — внезапно Сюэ Мэн услышал голос из проулка слева. Потом обладатель этого низкого и мягкого мужского голоса со смехом добавил: — Даже немного жаль.

— Мне тоже, — послышался второй, чистый и аскетично холодный, мужской голос. —  Все-таки раньше мы сюда часто приходили.

— Ха-ха-ха, и что куда важнее, именно здесь я встретил тебя.

В холодном голосе появились смешливые нотки:

— В тот момент ты был с ног до головы в грязи, а теперь без стеснения говоришь такое.

После этого голоса понемногу стихли и впоследствии из темного проулка были слышны лишь влажные звуки поцелуев и тяжелое мужское дыхание.

Сюэ Мэн и Сяо Чжулун ошарашено смотрели на двух статных красавцев, которые страстно обнимались и целовались в грязной подворотне. Даже спустя двадцать лет они смогли узнать в их лицах черты тех двух детей.

— Так… — дракончик вздрогнул.

— Мо Жань все-таки… — тяжело сглотнув, Сюэ Мэн попытался закончить предложение.

— Превратился в конченого педика!!! — хором сказали человек и дракон. Повернув головы, они в страхе посмотрели друг на друга и, чуть не плача, издали крик ужаса.

— Или все-таки это мы поспособствовали?!

Не желая смириться с неудачей, дракончик завопил:

— Главная вина на тебе! Кто тебя просил заставлять того дикого кота указать дорогу этому «Ваньнину»?!

Сюэ Мэн, который никак не ожидал, что его компаньон попытается уйти от ответственности, свалив на него всю вину, тут же вспылил:

— По-твоему, это я виноват? А разве не из-за устроенной тобой бури во время драки Мо Жань так невовремя закрыл глаза и получил кирпичом по башке!

— Ты виноват! Это ты выбрал развивать линию Чжао Уми! Теперь-то ты видишь, какое «мудрое» решение принял?!

— Это твоя вина! Кто с самого начала не показал мне, что написано мелким шрифтом на обложке? Ты, эгоистичный мелочный драконишка!

— Ты виноват! Слепошарый!

— Ты виноват! Бесишь!

— Ты виноват! Ты виноват! Ты виноват!

Пока эти двое сотрудников из Отдела управления временем и пространством яростно спорили, Мо Жань и Чу Ваньнин уже вышли из темноты на свет. Держась за руки, они шли по старой улице, все дома на которой скоро снесут, вспоминая те двадцать лет, что они знали друг друга…

Глядя на их удаляющиеся силуэты, Сюэ Мэн сжал голову дракончика и истерически проревел:

— Все из-за тебя!!!

Но кричи не кричи, а порученную им миссию надо было продолжать.

После того как одна стратегия потерпела неудачу, нужно было разработать другую. В конце концов, в этом игровом мире море девчонок, так что всегда найдется такая, которую удастся познакомить с Мо Жанем, чтобы они впоследствии поженились и произвели на свет множество детей.

Поднажмем!  Не может же быть у этой стратегической игры только одна развязка?!

Так охваченные праведным негодованием и подогреваемые уязвленным честолюбием два сотрудника вновь запустили Прыжковый Механизм Судьбы, чтобы перенестись на другую развилку этой игры.

— На этот раз хотя бы не тот чертов проулок…

Как только Сюэ Мэн твердо встал на ноги в этом мире, он внимательно огляделся вокруг.

— Похоже, на этот раз мы телепортировались в школьный спортзал…

Глава 315 - Экстра 2. Единственная возможность. Часть 3

Экстра 2. Единственная возможность. Часть 3

Заглянувшее в окна спортзала закатное солнце, отражаясь от стекол, отбрасывало карамельные блики. Догорающая заря снаружи была похожа на тканную золотом парчу.

Сюэ Мэн с дракончиком обошли огромный спортзал. В это время здесь никого не было: все тренировки уже закончились, и только в комнате для хранения спортивного инвентаря все еще ярко горела лампа накаливания.

Переглянувшись, человек и дракон направились туда.

Они увидели там Мо Жаня, который, судя по всему, был в последнем классе неполной средней школы[1], при этом выглядел от силы на одиннадцать лет. Видимо, из-за бедности семья не могла обеспечить его достаточным питанием, поэтому для своего возраста ребенок выглядел слишком маленьким. Сейчас он мало чем отличался от того, каким они впервые его увидели в лапшичной: школьная форма мешком висела на слишком худом и маленьком теле, грязные черные волосы свисали на лицо, словно у какого-то неупокоенного призрака или невзрачного бесенка из фильма ужасов.

[1] От переводчика: система образования Китая включает три этапа: младшая школа (6 классов) для детей в возрасте с 6 до 11 лет; неполная средняя школа (3 класса) для детей в возрасте от 11 до 14 лет (до этого этапа образование обязательное и бесплатное); полная средняя (старшая) школа (3 года) для детей в возрасте от 15 до 17 лет (является необязательной и платной).

Бесенок Мо Жань сидел по-турецки на полу спиной к ним и аккуратно складывал использованные одноклассниками воланы для бадминтона.

— Почему он один? — удивился Сюэ Мэн. — Почему другие ему не помогают?

Все еще злой дракончик перелистал инструкцию и, нахмурившись, ответил:

— О! После обеда у них как раз была игра с параллельной группой, в которой они потерпели сокрушительное поражение… Все члены команды единодушно решили, что именно Мо Жань тянул их вниз, поэтому бросили его тут одного приводить в порядок инвентарь за всю команду, — прочитав это, он на миг даже лишился дара речи. — Ого, это как-то уж слишком жестоко.

Такой любимец небес, как Сюэ Мэн, в жизни своей не знал вкуса подобного унижения и даже представить себя не мог на месте козла отпущения. На какое-то время он ошеломленно замер, затем его глаза медленно, но очень широко открылись… До него наконец дошло!

— Пиздец! — возмущенно воскликнул он. — Что за хуйня! В проигрыше всей команды обвинили одного человека?! У этих людей мозги отсохли, или им дверью головы прищемило?!

— Я, конечно, восхищен твоим благородством и праведностью, малыш Сюэ Мэн, — сказал Сяо Чжулун, — но разве не очевидно, что наша задача — воспользовавшись случаем, организовать случайную встречу этого несправедливо обиженного козла отпущения Мо Жаня с альфа-самкой[2] его мечты?

[2] 女主 nǚzhǔ — госпожа; альфа-самка; императрица. В современном Китае используется в качестве термина для определения главной героини китайских новелл и сериалов.

— Я восхищен твоей черствостью, четырехлапый ты червяк. — Сюэ Мэн раздраженно закатил глаза, но в итоге все-таки присоединился к дракончику в изучении инструкции для знакомства с новыми действующими лицами.

На этой развилке игры для включения в сюжет можно было выбрать лишь одну из трех героинь.

— Первую зовут Яо Лань. Она на два года старше Мо Жаня.

— Значит, она быстрее закончит школу, — Сяо Чжулун покачал головой. — Не годится, слишком много переменных, ведущих к нестабильности отношений.

— Не спорю, — прищурившись, Сюэ Мэн посмотрел на следующую кандидатку. — Вторую зовут Жун Янь, она… блять, кто? Это завуч?

Сяо Чжулун оторопел:

— В инструкции написано, что Мо Жань может соблазнить завуча?

— Ей тридцать шесть! Ему тринадцать! Это даже не отношения старшей сестры и младшего брата, это отношения тети и племянника!

Посреди их криков на странице инструкции внезапно появился большой красный крест, за которым тут же всплыли кривенькие буквы, робко написанные мелким шрифтом: «ORZ[3], извините, виноват. Допустил ошибку в расчетах, это прохождение невозможно».

[3] ORZ — смайлик, изображающий стоящего на коленях, кланяющегося или комично упавшего человека. Означает раздавленного чувством вины и отчаянием человека.

Сяо Чжулун: — …

— Значит, это руководство не искусственный интеллект, а искусственное слабоумие? — взвился Сюэ Мэн.

Руководство было так сконфужено, что, торопливо стирая всю информацию о Жун Янь, случайно удалило и половину фотографий Яо Лань.

— Осталась только одна, — Сюэ Мэн со злостью перевернул страницу. — Это Ло Сяньсянь.

В инструкции было написано, что Ло Сяньсянь — самая красивая девушка в классе Мо Жаня, которая нравится многим мальчикам. К тому же и по характеру она была очень мягкой и воспитанной, никогда не кичилась своей красотой и имела очень доброе сердце.

— Великолепно! Вот теперь все идеально! — объявил Сюэ Мэн. — Если ее и дальше будут так расхваливать, то это просто разобьет мне сердце. Эта красавица — просто идеальная жена для любого мужчины.

— Ну конечно. Для тебя. — Все-таки Сяо Чжулун многое повидал на своем веку. — Вот только у некоторых мужчин весьма своеобразный вкус: некоторым даже нравятся барышни с перчинкой. Таким подавай каблуки от десяти сантиметров и ни сантиметром ниже, пылающе-алые губы, маленький кожаный хлыст, черные очки, фуражку, латекс, и чтобы в гневе не била со всей мочи на пол-лица, а отвешивала пощечины красиво и равномерно с обеих сторон.

Сюэ Мэн не мог не прокомментировать его познания:

— Боюсь, ты говоришь о… кхе-кхе… о вип-услугах для членов особого М-клуба[4].

[4] m俱乐部 m-jùlèbù — клуб мазохистов.

Им было неведомо, является ли Мо Жань членом подобного клуба, но, к взаимному удовлетворению, они быстро сошлись во мнении, что у Ло Сяньсянь больше шансов на успех, чем у Яо Лань.

После этого они начали новое прохождение игры.

— Сделайте все возможное, чтобы задержать Мо Жаня в помещении для хранения инвентаря до вечерних факультативов, которые начинаются в шесть, — нараспев прочитал Сюэ Мэн. — Убедитесь, чтобы Мо Жань выглядел крайне жалким и несчастным.

— А дальше?

Внимательно прочитав инструкцию еще как минимум три раза, Сюэ Мэн сказал:

— Больше ничего.

— Это все? — изумленно переспросил дракончик.

— Все, — Сюэ Мэн закрыл руководство.

Сяо Чжулун вытянул шею, чтобы посмотреть на настенные часы:

— Уже почти пять. Нужно задержать его всего на час. Легко сказать.

Сказано — сделано. Засучив рукава, эти двое принялись за выполнение задания, хотя тянуть время, чтобы задержать Мо Жаня, оказалось весьма непростым делом. Они внимательно следили за его движениями, и когда он наконец поставил на стойку последнюю ракетку, использовали заклинание, чтобы она начала раскачиваться, а потом вопреки здравому смыслу ни с того ни с сего вдруг накренилась и с грохотом опрокинулась. В какофонии звуков было слышно, как рассыпавшиеся волейбольные мячи и мячики для пинг-понга застучали по полу.

Мо Жань: — …

Черные глаза паренька широко открылись, и в них появилось выражение, какое можно увидеть лишь у побитой собаки, отчего Сюэ Мэн и Сяо Чжулун невольно испытали сильнейшее чувство вины.

Их поддерживала лишь вера в то, что они преследуют благую цель и, значит, поступают правильно.

Мо Жань тут же бросился суетливо собирать весь рассыпавшийся по полу игровой инвентарь… Его движения были очень быстрыми, и вскоре почти все вещи были возвращены на свои места. Однако было заметно, что он запыхался, устал и вспотел. Челка Мо Жаня намокла от пота, при каждом вдохе его влажные губы слегка приоткрывались и закрывались, сбившееся дыхание все еще было слишком частым и тяжелым.

Однако стоило признать, что у него действительно был настоящий талант к уборке.

Вытаращив глаза и открыв рот от изумления, Сюэ Мэн наблюдал, с какой скоростью этот ребенок собрал в тубусы и убрал в укромное место раскатившиеся в разные стороны мячи для пинг-понга. По итогу весь процесс уборки занял всего лишь пятнадцать минут.

Тяжело сглотнув, Сюэ Мэн толкнул дракончика в плечо:

— Теперь твоя очередь.

В результате Мо Жаню пришлось в бессилии наблюдать, как стойка с инвентарем, казалось, вновь подверглась нападению невидимого призрачного ветра и самым странным образом опрокинулась во второй раз.

— …

А потом был еще третий и четвертый раз.

После этого они наблюдали за крайне измотанным Мо Жанем, чья тщедушная фигурка металась по всей комнате, пытаясь собрать рассыпавшиеся мячи. Мокрый от пота, с беспомощностью и растерянностью в глазах, он снова и снова добросовестно и ответственно сортировал пойманные мячи, по несколько раз осматривал стойку, проверяя устойчивость всех четырех ножек, после чего очень аккуратно раскладывал весь инвентарь по своим местам.

И все равно в последний момент стойка снова падала на пол.

Под конец Мо Жань уже просто отупело стоял перед стойкой. В немного увлажнившихся глазах можно было разглядеть слезы обиды. Вероятно, он решил, что столкнулся с каким-то очень мудреным первоклассным розыгрышем, который его одноклассники устроили, чтобы поиздеваться над ним.

Он сжимал в руках баскетбольный мяч, и его одинокая и худая фигурка выглядела очень жалко и беспомощно.

Совесть Сюэ Мэна совсем измучила его сердце и почти сломила его решимость. В итоге он первым не выдержал:

— Мне кажется, мы сейчас похожи на законченных негодяев.

Сяо Чжулун закрыл пухлыми когтистыми лапками свои похожие на золотистую фасоль маленькие глазенки и завыл:

— Нет, это ты законченный негодяй, а я конченый дракон, у-у-у-у-у!

Без пяти минут шесть…

Тяжело дыша, Мо Жань снова расставил инвентарь на стойке, которая была в четыре раза выше него самого, после чего слез со стремянки.

На этот раз он в нерешительности остановился перед стойкой и подождал больше десяти секунд.

Ничего не произошло.

Ничего не упало.

После десяти секунд напряженного ожидания он наконец перевел дух и, развернувшись, устало побрел к выходу.

Однако в этот момент невидимые для него Сюэ Мэн и дракончик уже громко спорили:

— Давай ты!

— Нет! Я только что это сделал!

— Я толкал эту стойку чаще, чем ты!

— Я не хочу! Не могу! Это невыносимо стыдно! Такое чувство, что я издеваюсь над младшеклассником!

— А я, значит, могу?!

Без трех минут шесть. Видя, что Мо Жань вот-вот уйдет и их почти выполненная миссия провалится в двух шагах от успеха, Сюэ Мэн сдался. Набравшись смелости, он закрыл глаза и с энергией, которую применял лишь для заверения докладов, поднял руку и безжалостно ударил по стойке с инвентарем.

Бах!..

Не только эта стойка, но и заполненная самым разным инвентарем соседняя, с грохотом опрокинулись на пол, подняв затмившее свет облако пыли. Это глобальное обрушение ни шло ни в какое сравнение ни с одним из предыдущих.

Невидимые человеческому глазу Сюэ Мэн и дракончик стояли, испуганно вжав головы в плечи, точно так же, как боявшийся повернуться, застывший в дверях маленький Мо Жань.

Все трое ошеломленно замерли.

— …Но в итоге мы ведь дотянули до шести?

После этого дракончику потребовалось немало времени, чтобы вернуть покой в сердце Сюэ Мэна, которое, следуя за рухнувшими стойками, разбилось вдребезги.

— Ох, но ты же это не нарочно. Иногда небо посылает человеку испытания, чтобы закалить его перед великой миссией[5]…

[5] 天将降大任 tiān jiàng jiàng dàrèn «бог войны с небес спускает великую ответственность». От переводчиков: цитата из трактата Мэн-Цзы: «Когда Небеса желают возложить важную миссию на человека, сначала они посылают ему испытания, которые должны закалить его сердце. Они заставляют его до предела напрягать кости и сухожилия, обрекают его тело на страдания от боли и голода, повергают его в нужду и нищету, обрекают на неудачи все его начинания. Тем самым Небеса укрепляют волю человека, делая его способным к выполнению того великого дела, что при иных обстоятельствах он бы не смог исполнить».

Сюэ Мэн, закрыв руками лицо, все еще сидел на корточках рядом с Мо Жанем, который молча собирал разбросанный инвентарь:

— Заткнись.

Сяо Чжулун замолк.

Однако не прошло и минуты, как Сюэ Мэн опять услышал, как он кричит во весь голос:

— Эй! Эй, смотри…

— Закрой свой рот! — прикрикнул Сюэ Мэн.

— Ло Сяньсянь пришла! — взвизгнул дракончик.

Сюэ Мэн резко вскинул голову и увидел, как в приоткрытой двери на фоне приглушенного желтого света, идущего из спортзала, появился изящный силуэт стройной, но приятно округлой в нужных местах девушки. Когда она распахнула двери, в поле зрения появилась плиссированная юбка, а потом и пара одетых в спортивные кеды длинных белоснежных ножек, которыми она с изяществом русалочки легко ступала по прорезиненному покрытию пола.

Божественное! Сияние! Снизошло! Свыше!

Все мысли в один миг вылетели из головы Сюэ Мэна, и остались только эти слова.

На глаза навернулись слезы. Хорошо-то как! Наконец этот кошмар закончился и ему не нужно больше идти против совести, снова и снова толкая эту стойку с инвентарем! Только за это он был готов авансом дать наконец появившейся на сцене Ло Сяньсянь все десять баллов!

— Мо Жань? — промолвила Ло Сяньсянь. Голос у нее был такой же нежный и сладкий, как аромат цветущего апельсина в жаркий летний день.

Сюэ Мэн и Сяо Чжулун переглянулись и беззвучно заплакали от счастья, почувствовав, что наконец-то появился реальный шанс выправить пидорастическую кривую жизненного пути Мо Жаня.

Самая красивая девушка в классе пошла на свет горящей лампочки и очень быстро оказалась у двери комнаты для хранения инвентаря. Склонив голову набок, Ло Сяньсянь осторожно заглянула внутрь. Когда она увидела, что Мо Жань все еще занят уборкой, ее красивые глаза невольно широко распахнулись.

— Ой… а почему тут такой беспорядок?

Повернув голову на голос, Мо Жань наконец увидел, что это именно она, и со вздохом ответил:

— Стойка упала.

— Учитель велел мне позвать тебя на вечерний факультатив, — Ло Сяньсянь вошла в комнату и огляделась. — Давай я помогу тебе, вдвоем быстрее управимся, а потом вместе вернемся.

Мо Жань ошеломленно замер, в этот момент капля пота скатилась по лбу на его ресницы и попала прямо в глаз.

Торопливо протерев пострадавший глаз, он с благодарностью пробормотал:

— Спасибо тебе.

— Какое чудесное начало, — расчувствовался Сяо Чжулун.

— Даже зависть берет, — Сюэ Мэн совсем поплыл от умиления.

В тускло освещенной маленькой комнате недавно вступившие в пору полового созревания юноша и девушка усердно помогали друг другу. Плиссированная юбка девушки красиво колыхалась от каждого движения. Юноша собирал волейбольные мячи и один за другим передавал их стоявшей на стремянке юной красавице, которая раскладывала их по полкам.

— У-у-у-у! — Горячие слезы наполнили глаза маленького дракона. — Человеческая любовь и правда так умилительно прекрасна.

Возможно, потому что сам он внес немалый вклад в успех общего дела, Сюэ Мэн в кои-то веки был с ним полностью согласен.

— Эта невинность и чистота первых чувств не может не тронуть сердце, — ответил он.

Двое одноклассников проворно сновали вверх и вниз, но последний удар Сюэ Мэна и правда оказался слишком безжалостным, поэтому на уборку устроенного им беспорядка ушло значительно больше времени. Они уже больше часа работали не покладая рук, а уборка так и не была закончена.

Так настало время закрывать спортзал.

Когда за дверью послышались шаги дежурного по школе, Сюэ Мэн и Сяо Чжулун все еще были с головой погружены в собственные восторги и не могли из них выбраться.

Их счастье длилось вплоть до того момента, пока они не оглянулись и не увидели входящего в комнату красивого старшеклассника со значком дежурного по школе, держащего в руках доску для записей.

Сюэ Мэн: — …

Сяо Чжулун: — …

Когда они увидели его, их улыбки застыли, как высохшее на солнце собачье дерьмо, а рты невольно раскрылись в форме буквы «О».

— Это же… — у Сюэ Мэна вмиг пересохло в горле.

Дракончик и вовсе просто заверещал:

— Это же Чу Ваньнин!

Чу Ваньнин вошел в разгромленную комнату для хранения инвентаря. Несмотря на свой юный возраст, он был настолько сдержан и невозмутим, что, увидев последствия прокатившегося по комнатке цунами, лишь слегка нахмурился и спокойно спросил:

— Что случилось?

Мо Жань обернулся. После длительной физической нагрузки его ярко сияющие глаза немного увлажнились.

Пока они вместе с Ло Сяньсянь наводили порядок, Мо Жань расслабился и теперь пребывал в отличном расположении духа. Поэтому, естественно, когда он повернулся к вошедшему в комнату совершенно незнакомому старшекласснику, на его губах сияла улыбка, от которой на щеках появились невероятно обворожительные ямочки.

— Тут вещи упали, нужно их собрать. Если старший собирается закрыть дверь, то придется еще немного подождать.

Сюэ Мэн и Сяо Чжулун одновременно замотали головами, когда Чу Ваньнин со вздохом отложил доску для записей и вошел в маленькую комнатушку, которая изначально предназначалась лишь для одного мужчины и одной женщины.

Несмотря на идеально подходящее для игры в покер каменное лицо, у этого старшеклассника было доброе сердце:

— Я помогу вам.

— Лучше и быть не может, — с улыбкой сказала Ло Сяньсянь. — Спасибо, староста.

Сяо Чжулун и Сюэ Мэн в унисон взревели:

— Черта лысого ему, а не спасибо!

Из-за того, что в конце локоть Сюэ Мэна слишком сильно ударился о стойку, бабочка взмахнула крылом и судьба снова изменилась.

Когда они вновь воспользовались Прыжковым Механизмом Судьбы для перемещения на двадцать лет вперед, то с горечью обнаружили генерального директора по финансам школы Мо Вэйюя и нынешнего заведующего учебной частью (как оказалось, в результате ошибки в расчетах в инструкции завуч Чу был перепутан с завучем Жун), которые болтали, сидя на трибуне спортзала.

Едва перевалило за шесть вечера, и заглядывающие в окна закатные облака были похожи на море алых кленовых листьев.

В опустевшем зале почти никого не было. Пока они сидели на зрительской трибуне, только два дежурных ученика мыли пол. Спортзал давно уже отремонтировали и значительно расширили, так что теперь он был намного больше, чем в их школьные годы. Они сидели на одном конце огромного зала, а ученики прибирались на другом. Расстояние было слишком большим, чтобы их мог кто-то подслушать, если бы рядом не оставались еще и две невидимые обычному взгляду безликие тени.

— А Ло Сяньсянь? — не желая сдаваться, спросил дракончик дрожащим голосом, в котором едва теплился бледный лучик надежды.

Сюэ Мэн предпочел промолчать.

Хотя бы потому, что он видел, как почтенный господин Мо незаметно держит за руку многоуважаемого педагога Чу.

А потом, улучив момент, когда на них никто не смотрел, Мо Жань быстро наклонился и очень нежно поцеловал Чу Ваньнина в щеку.

Твою ж мать!

…Опять начинать все сначала! Как же не хочется верить, что это безнадежный случай!

И вот они снова использовали Прыжковый Механизм Судьбы, чтобы оказаться в очередном переломном моменте судьбы Мо Жаня.

— Так, где мы, в конце-то концов?

Сюэ Мэн поднял палец и, повернув его на три часа влево, указал на большие ворота, где яркими округлыми буквами было написано: «Детский тематический парк развлечений».

Преисполнившись боевого задора, Сяо Чжулун сжал лапку в кулак. Все его тело было словно окутано золотым светом, глаза извергали пламя:

— Отлично! Детская площадка — место скопления медово-сладких маленьких девочек! На этот раз руководство обязано выдать нам идеальную мишень для Мо Жаня. Мы просто не можем потерпеть неудачу!

Однако на этот раз Сюэ Мэн не собирался действовать так же импульсивно и необдуманно, как это было раньше. Из первых двух неудач он вынес определенный опыт, а потому, прежде чем приступить к работе, прищурившись, что-то напряженно обдумывал и только спустя какое-то время поднял голову и сказал:

— Я тут подумал, а не стоит ли нам на этот раз изменить стратегию.

— А? — Сяо Чжулун распушил усы и бороду. — Что ты имеешь в виду?

— До этого после появления Чу Ваньнина мы каждый раз терпели неудачу, — сказал Сюэ Мэн. — И у меня нехорошее предчувствие, что, даже если мы опять активируем линию главной героини, в какой-то момент все равно будет активировано ответвление с Чу Ваньнином. Кажется, он судьбой предопределен Мо Жаню и является своего рода багом в этой игре.

Дракончик недовольно махнул хвостом:

— Да какая ж это судьба? Это как в супермаркете купить шампунь и получить кондиционер в подарок.

— Вот именно, — ответил Сюэ Мэн. — Ты представь: мы, точно следуя инструкции, бросим все силы на то, чтобы привлечь очередную красивую девочку, но по какой-то чертовой причине этот Чу Ваньнин снова «случайно» будет проходить мимо….

Дракончик на секунду закатил свои похожие на фасолины золотые глаза, после чего издал душераздирающий вопль ужаса:

— Тогда это ж все, приехали, полный пиздец!

Сюэ Мэн хлопнул себя по бедру:

— Вот именно! Все, блять, приехали!

— Так как же нам тогда поступить?

Как лучший ученик, стоящий на пороге того, чтобы отвергнуть книжные основы и взяться за разработку собственного геймплея, Сюэ Мэн, чуть поколебавшись, все же амбициозно и решительно заявил:

— Поэтому на этот раз нам нужно не только развивать линию главной героини, но и предотвратить появление NPC Чу Ваньнина!

Сяо Чжулун из уважения тут же зааплодировал, но, похлопав некоторое время, понял, что это выглядит немного глупо, поэтому, вытянув свои короткие маленькие лапки, попытался почесать голову. К сожалению, лапы были слишком короткими и ему так и не удалось почесать лоб.

Мельком взглянув на него, Сюэ Мэн заметил его страдания и любезно помог своему приятелю с почесыванием головы.

Удовлетворенный Сяо Чжулун довольно фыркнул, после чего спросил:

— Твой план весьма неплох, но есть одна проблема: мы не программисты и не знаем, появится ли Чу Ваньнин и если появится, то когда это случится.

— Об этом я тоже уже подумал, — с усмешкой сказал Сюэ Мэн. — На этот раз сначала мы просто займем выжидательную позицию. Дадим Мо Жаню полную свободу действий, чтобы увидеть, при каких условиях он столкнется с Чу Ваньнином. Лучше всего, если они так и не встретятся, но если при каких-то особых обстоятельствах эта встреча все же произойдет, то, когда мы, следуя инструкции, перейдем к активным действиям, нужно будет приложить все силы, чтобы избежать повторения этой ситуации.

Может, Сяо Чжулуну слишком понравился массаж головы, а может, он и правда по достоинству оценил его идею, или и то, и другое одновременно, но, так или иначе, на этот раз он использовал свой рот для искренней похвалы:

— Верно говоришь. Ты и правда лучший из лучших.

Так эти два приятеля пришли к обоюдному согласию и выработали общий план действий…

В этот раз они решили занять выжидательную позицию, чтобы сначала посмотреть, как именно встретятся Чу Ваньнин и Мо Жань.

Глава 316 - Экстра 2. Единственная возможность. Часть 4

Экстра 2. Единственная возможность. Часть 4

— Продается мороженое: сливочное, шоколадное, ванильное, смузи с разными вкусами, — подходите!

Слегка полноватая девушка, на голове которой красовались кроличьи ушки в тематике парка развлечений, держала написанную на маленькой деревянной доске вывеску и с улыбкой рекламировала свой товар.

Должно быть, это была студентка, решившая подзаработать во время летних каникул. От свежего, как зеленый лук, молодого лица исходила аура живости и юношеской бойкости. Под лучами солнца кожа раскраснелась, а пухлые и влажные губы напоминали глазированную вишенку на чизкейке. Несмотря на пару прыщиков на лбу, девушка выглядела очень симпатичной и милой.

Группа воспитанников детского сада в одинаковых желтых панамках окружили ее и галдели как стая воробушков:

— Тетя! Я хочу клубничное мороженое!

— Я первым пришел! Хочу три!

— Сестричка, а можно потрогать твои заячьи ушки?

Девушка-крольчиха жизнерадостно улыбалась всем, но Сюэ Мэн заметил, что малышу, назвавшему ее сестричкой, она дала большой шарик сливочного мороженого и без очереди. А тем, кто называл ее тетей, пришлось долго ждать, прежде чем они получили свой шарик мороженого явно меньшего размера.

Сюэ Мэн и Сяо Чжулун стояли неподалеку и наблюдали за ними. В какой-то момент дракончик неосознанно облизнул свои благородные губы:

— Я тоже хочу угоститься мороженым. Хочу два шарика: один с зеленым чаем[1] и один шоколадный.

[1] 抹茶 mǒchá маття, матча — японский порошковый зеленый чай.

— Даже не думай, я все равно не смогу тебе их купить, — безжалостно отрезал Сюэ Мэн. — К тому же мы находимся в игре, они нас не видят и мы не можем здесь есть мороженое, понятно?

Сяо Чжулун раздраженно закатил глаза, изо всех сил пытаясь защитить свое императорское достоинство и драконий авторитет, так легко и быстро павший перед лицом мороженого:

— Я просто пошутил.

Не обращая на него внимания, Сюэ Мэн внимательно осмотрел собравшуюся вокруг них толпу:

— Похоже, что это весенняя выездная экскурсия детского сада, — резюмировал он. — Нужно найти Мо Жаня.

И они очень быстро его обнаружили.

Финансовые дела семьи Мо Жаня и здесь были очень плохи, поэтому в детстве он выглядел весьма непримечательно, да и хорошими приятелями похвастаться не мог. Конечно, учитывая материальное положение его семьи, он точно не собирался толпиться у лотка с мороженым вместе с прочими воспитанниками детского сада, чтобы потратить на шарик замороженных сливок деньги, которых ему хватило бы на целую неделю самых дешевых завтраков.

Этот ребенок в одиночестве сидел в тени дерева и не моргая смотрел на одноклассников своими угольно-черными глазами. Из-за того, что он очень им завидовал, Мо Жань непроизвольно облизнул губы, после чего скрепя сердце неохотно прикусил их.

Его действия и желания были точно такими же, как у возжелавшего угоститься мороженым светоносного дракона.

— Пф, — Сюэ Мэн не смог сдержать смешок.

Дракончик покраснел и сердито сказал:

— Над чем ты смеешься? Не смейся!

У Мо Жаня не было ни мороженого, ни друзей, да и его сверток с перекусом был маленьким и очень жалким.

В этот жаркий полдень он в полном одиночестве сидел под большим деревом и грыз кусочек черствого хлеба. Высыпав оставшиеся от скудного обеда крошки у корней дерева, он принялся сосредоточенно наблюдать за муравьями, которые выстроились в очередь, чтобы разделить его жалкую трапезу.

— Не спешите, не деритесь, всем хватит, — бормотал ребенок себе под нос. Обняв руками колени, он очень внимательно следил за муравьями. Вероятно, ему было так скучно, что он даже дал им имена.

— Лян Чаовэй[2], ты выбрал слишком большой кусок и не сможешь его поднять. Не хочешь поменять его на кусочек поменьше? Го Дэган[3], тебе стоит быть скромнее и вежливо уступить ему эту крошку, ведь очевидно, что Джимми Линь[4] первым положил на нее глаз. Не должен старший запугивать младшего… Ох, нет, на самом деле вы же одного возраста.

[2] 梁朝偉 Liáng Cháowěi — Лян (Люн) Чаовэй (Тони): гонконгский актер, 1962 года рождения.

[3] 郭德纲 Guō Dégāng — Го Дэган: китайский актер, 1973 года рождения.

[4] 林志颖 Lín Zhìyǐng — Линь Чжиин (Джимми Лин): китайский певец, 1974 года рождения.

Царившее вокруг шумное веселье не имело к нему никакого отношения. Призрачные Сюэ Мэн и Сяо Чжулун сидели слева и справа от него, однако со стороны казалось, что под деревом не два невидимых существа, а три.

Другие дети и даже воспитатели вели себя так, словно этого ребенка не существовало. Но куда удивительнее было то, что  сам Мо Жань не чувствовал себя из-за этого расстроенным или подавленным и отлично проводил время со своими приятелями-муравьями.

В те времена, когда Мо Жань ходил в детский сад, на территории материкового Китая, в Тайване, Макао и Гонконге[5] и стар и млад сходили с ума по популярной мыльной опере[6] про дворцовую любовь «Возвращение шумной хрюшки[7]», и, похоже, этому малышу она тоже очень нравилась. Он бормотал себе под нос:

[5] 两岸三地 liǎng àn sān dì «два берега, три района»: собирательно о материковом Китае, Тайване, Гонконге и Макао.

[6] 狗血 gǒuxiě «собачья кровь» — мелодрама; «сопли с сахаром»; мыльная опера.

[7] 还猪格格 hái zhū gēgē — изменен только один иероглиф в середине, по звучанию это одинаково с 还珠格格 hái zhū gēgē («Возвращение жемчужной гэгэ») — это реальная теленовелла «My Fair Princess / Моя прекрасная принцесса» 1998 года. В обоих случаях 格格 gēgē — щебет; трескотня; хихиканье; маньчж.: гэгэ: почетное родовое звание девушек из аристократических семей.

— Сяо Яньцзы, не нужно соперничать с сестрами за еду. У меня еще остался хлеб… Эй, Цзывэй, ты сбился с пути, муравейник в этой стороне…

Вероятно, его сосредоточенный вид в конце концов привлек внимание окружающих. Самый тучный пухляш из детсадовской группы, тряся на ходу своими похожими на два куска корейки толстыми щечками, с угрожающим видом направился к нему.

Услышав, как Мо Жань указывает «Цзывэю», куда ему идти, толстячок уставился на него широко открытыми глазами:

— Чем это ты занимаешься? С кем разговариваешь?

Мо Жань поспешно преградил ему путь:

— Стой, где стоишь. Ты чуть не наступил на мой «Запретный город».

— ?! — толстячок дар речи потерял.

Указав пальцем на группу муравьев, Мо Жань с улыбкой представил их любопытному Пышному Пирожочку:

— Вот смотри, это Лян Чаовэй, это Го Дэган, это Джимми Ли, а это Су Юпэн[8], а вон тот, с самыми большими ноздрями, — это Эркан[9]…

[8] 苏有朋 Sū Yǒupéng — Су Юпэн (Алек Су): тайваньский певец и режиссер, 1973 года рождения.

[9] 尔康 Ěrkāng — Эркан: персонаж (с большими ноздрями) все из все того же сериала «Моя прекрасная принцесса» в исполнении 周杰 Чжоу Цзэ.

Толстячок встревоженно спросил:

— …У тебя жар? У муравьев нет ноздрей.

— Нет, я в полном порядке, — терпеливо и со всей искренностью ответил Мо Жань. — У муравьев есть ноздри, и если внимательно присмотреться, их можно разглядеть. А еще посмотри на ту рыжую. Это Руби Линь[10].

[10] 林心如 lín xīnrú — Линь Синьжу (Руби Линь): тайваньская актриса и певица.

Толстячок вздрогнул и дрожащим голосом с опаской спросил:

— Тогда… кто ты?

Мо Жань со всей серьезностью обдумал вопрос, после чего с уверенностью заявил:

— А я Хуан Ама[11].

[11] 皇阿玛 Huáng Āmǎ — отец-император: персонаж «Моя прекрасная принцесса».

Сидевшие рядом с ними Сюэ Мэн и Сяо Чжулун покатывались со смеху. Прослезившийся от хохота Сюэ Мэн похлопал малыша по плечу своей невидимой людям этого мира призрачной рукой и сказал:

— Я прямо-таки влюбился в это золотце. После завершения работы мне обязательно нужно будет встретиться с реальным Мо Жанем, чтобы почтить его поклоном, ха-ха-ха-ха!

Сяо Чжулун тоже зашелся в лающем смехе:

— Тогда ты поднимешься до удельного князя и станешь побратимом самого императора. Ха-ха-ха!

К сожалению, толстячок совсем не разделял удовольствие от игры Мо Жаня. Решив, что Мо Жань, должно быть, псих, он еще раз в ужасе посмотрел на «двор» новоявленного императора, после чего развернулся кругом и, качая головой, бросился бежать. Со стороны этот колобок на ножках напоминал выпущенную из пушки фрикадельку или маленький танк высотой в один метр и весом под 40 кило. Во время своего позорного бегства он споткнулся о камень, после чего, подтянув штанишки, помчался еще быстрее.

Спустя некоторое время Мо Жаню вдруг захотелось построить для муравьев свой тематический парк.

Сюэ Мэн сидел рядом, наблюдая, как этот маленький строитель из веточек сооружает мосты, из листьев делает зонтики от солнца и даже возводит из сложенных в круг камешков крохотное заграждение. Однако было заметно, что он по-прежнему чувствует, будто чего-то в его парке не хватает. В итоге Мо Жань вырыл небольшую ямку, прихлопал ее своими грязными ладошками, после чего направился к ручейку, бегущему в глубине рощи.

— Что он делает? — спросил озадаченный дракончик, разглядывая построенные для муравьев императорские угодья.

Не сводя глаз с вырытой Мо Жанем ямки, Сюэ Мэн ответил:

— Думаю, он хочет соорудить для муравьев искусственный пруд.

— Он что, не знает, что если налить сюда воду, она тут же уйдет в землю?

На этот раз настала очередь Сюэ Мэна закатывать глаза:

— Братан[12], он сейчас в старшей группе детского сада, ему не больше шести лет.

[12] 大兄弟 dà xiōng di «большой брат/друг» — слово из северного диалекта, предназначенное для обращения женщин к мужчинам моложе их самих; обычно используется в ироничном смысле.

Пока человек и дракон шепотом препирались между собой, Сюэ Мэн краем глаза заметил ребенка, идущего в лучах закатного солнца по дорожке из гравия. Сначала Сюэ Мэн в растерянности замер, затем побледнел от испуга, а потом со всей мочи ударил локтем Сяо Чжулуна:

— Быстро! Засекай время! Который сейчас час, сколько минут и секунд?

Сбитый с ног Сяо Чжулун злобно ощерился и сердито взвизгнул:

— Ты чего?! Словами скажи, если есть что сказать, руки-то к чему распускать?!

— Давай быстрей! Быстрей! — выражение лица Сюэ Мэна было таким, словно он своими глазами увидел призрака. — Быстрей, засекай время! Босс уже здесь!

— Босс… что еще за бо… — проследив за взглядом Сюэ Мэна, дракончик задохнулся, подавившись финальным «сс». — А-а! Ох, мамочки! Вот проклятие!

Они лихорадочно принялись искать на себе часы или что-то, на чем можно было посмотреть время.

Бегая кругами, Сяо Чжулун истерично вопил:

— Чу Ваньнин все-таки появился в этом же парке?!

— Разве не ты говорил, что эти двое как шампунь с кондиционером в подарок? Так что тут странного?! — Сюэ Мэн, который перевернул все, но так и не нашел ни часов, ни мобильного, был очень раздражен.

— Беру свои слова назад! — взвыл Сяо Чжулун. — Они не шампунь и кондиционер по цене одного, те хотя бы дома можно разделить. Эти двое как начинка и печеньки в «Oreo»!

Как бы там ни было, проходя мимо огромного дерева, маленький Чу Ваньнин заметил веточки, камешки и опавшие листья, а также недоделанную ямку для воды.

Он на мгновение замер, а после медленно подошел к дереву, под которым никого не было (Сюэ Мэн и дракончик не в счет). Тень от ветвей мягко легла на его светлую кожу. Сначала он опустил голову и какое-то время молча разглядывал «муравьиные императорские угодья», потом поднял голову и осмотрелся по сторонам.

Вокруг не было ни души, так что на первый взгляд казалось, что эта строительная площадка заброшена.

Чуть поколебавшись, Чу Ваньнин прямо в своей тщательно подобранной одежде, состоявшей из белоснежной рубашки и светло-голубого комбинезона, ступил специально привезенными из Италии кожаными ботинками в грязную яму и, несмотря на немой протест Сюэ Мэна и Сяо Чжулуна, принялся приводить в порядок оставленные Мо Жанем «памятники архитектуры».

— Плохи дела, — констатировал Сюэ Мэн.

— Блять, да это полный пиздец! — согласился с ним Сяо Чжулун.

— Еще немного, и основная линия с Чу Ваньнином будет активирована, — в один голос сказали они.

И правда, когда Мо Жань наполнил водой из ручья пластиковую бутылку и вернулся, то с удивлением обнаружил, что в его «императорский дворец» заглянул незваный гость.

— Не двигайся!

Маленький Чу Ваньнин вздрогнул от испуга и резво вскочил на ноги. Когда он увидел запыхавшегося от бега грязного ребенка, его по-кошачьи приподнятые к уголкам глазенки округлились.

— Я не… — Чу Ваньнин все еще держал в руке веточку. Немного смутившись, он опустил голову и посмотрел на раскинувшиеся внизу «императорские угодья», а затем снова взглянул на стоящего перед ним мальчика. — Я только…

Встревоженный грязный малыш нервно загородил свой «муравьиный императорский парк»:

— Это не незаконная стройка…

Чу Ваньнин: — …

Чумазый маленький Мо Жань продолжил защищать свой самострой:

— Ее нельзя сносить.

— Я и не думал сносить, — уверил его Чу Ваньнин.

— ?

— Я подумал, что это очень красиво. Могу я поиграть вместе с тобой? — осторожно спросил Чу Ваньнин.

Вот так эти двое совершенно незнакомых детей тут же начали играть вместе.

Ограду из камней, которую прежде построил Мо Жань, Чу Ваньнин предложил перестроить из маленьких веточек. Оба подумали, что это хорошее решение, поэтому Чу Ваньнин пошел искать в опавшей листве подходящие веточки, а Мо Жань отвечал за то, чтобы втыкать их в рыхлую глинистую землю на одинаковом расстоянии.

Вместе они перестроили ограду, на дно выкопанной ямки положили пластиковый пакет и, налив туда воды из ручья, создали искусственный пруд.

Чу Ваньнин взял непонятно где раздобытые лепестки яблоневых цветов и пустил их в плавание по «озерной глади». После этого они даже посадили на эти лепестки двух муравьишек, приглашая их самих испытать эту благоухающую лодку.

Когда Мо Жань углублял ямку, брызги грязи попали на явно недешевую одежду Чу Ваньнина, но тот не обратил на это никакого внимания. У него с этим грязным мальчиком, которого он сегодня впервые увидел, были похожие увлечения, вкусы и представление о прекрасном. Это ли не счастье — найти человека, с которым можно вместе играть, не обращая внимание на одежду, грязь на руках и пот на лицах?

Всего лишь две пары сияющих словно звезды детских глаз, а также две пары маленьких ручек вместе создавали сказочный муравьиный рай.

Солнце садилось.

Малышам из детского сада пришло время вернуться обратно, а у пришедшего с отцом Чу Ваньнина было еще полно свободного времени.

— Дострой башню за меня, — не желая расставаться с другом, неохотно попросил его стоявший перед школьным автобусом Мо Жань.

На не слишком склонном к проявлению эмоций личике Чу Ваньнина появилась улыбка:

— Хорошо, — сказал он, — когда закончу стройку, попрошу моего папу сделать фотографию на память.

— В следующий раз, если появится такая возможность, покажешь ее мне.

— Да, в следующий раз покажу.

Мо Жань замер на мгновение, а потом, словно о чем-то вспомнив, испуганно сказал:

— Ах, точно! Мы с тобой так долго играли, а я даже не спросил, как тебя зовут!

Чу Ваньнин тоже на миг остолбенел, но потом широко открыл глаза и улыбнулся еще ярче:

— И правда… я тоже забыл…

Мо Жань радостно засмеялся:

— Просто у меня такое чувство, что мы уже очень давно знакомы.

Чу Ваньнин поджал губы и ничего не сказал, но глаза его улыбались.

— Меня зовут Мо Жань. Я хожу в среднюю группу детского сада «Цзуйюй[13]».

[13] 醉鱼 zuì yú «пьяная рыба» — рыба, маринованная в вине; метод ловли, при котором рыбу отравляют, а затем оживляют после анабиоза. От переводчика: довольно странное название для детского сада, но вроде как считается приносящим удачу: символом целеустремленности, любви, честности и трудолюбия, богатства, счастья и светлого будущего.

Мо Жань хотел совсем как взрослые в любимом телесериале пожать его ладонь, но едва вытянув свою испачканную глиной грязную ручонку, тут же отдернул ее, чтобы, тщательно вытерев об одежду, заново протянуть Чу Ваньнину:

— Приятно познакомиться, — улыбнувшись во весь рот, сказал он.

Без капли презрения и ни секунды не колеблясь, Чу Ваньнин крепко пожал наспех вытертую грязную ладошку нового друга. Его мягкие темные волосы ласково трепал ветерок, когда он ответил:

— Очень рад знакомству. Меня зовут Чу Ваньнин.

— Я тут вдруг подумал, — тихо проворчал стоящий в стороне Сяо Чжулун, — у них все так хорошо.

— И не говори. — У Сюэ Мэна даже немного разболелась голова. — Я тоже это чувствую и даже немного растроган…

Встревоженный дракончик тут же взревел:

— Никаких «растроган»! Нам нельзя поддаваться этой промывке мозгов! Мы же хотим внести свой вклад в развитие генной инженерии!

— Верно говоришь! — У Сюэ Мэна был такой вид, словно он только что очнулся ото сна. Окончательно придя в себя, он сурово и непреклонно добавил: — Я зафиксировал время и направление вероятного появления Чу Ваньнина. Теперь, перезагрузив этот раунд, мы будем действовать согласно инструкции, но будем наготове и наверняка сможем предотвратить запуск сюжетной линии с Чу Ваньнином!

Глава 317 - Экстра 2. Единственная возможность. Часть 5

Экстра 2. Единственная возможность. Часть 5

На сей раз были все шансы, что их план увенчается успехом.

Сюэ Мэн собирался на деле доказать, что в этом мире нет пар, которые невозможно разрушить, если игрок усердно работает над разрушением этой самой пары. В новом раунде под названием «Мо Жань не гей» (так он мысленно окрестил это прохождение игры) игрок Сюэ Мэн сможет в полной мере продемонстрировать свой недюжинный интеллект и наконец успешно разлучить эту чертову парочку кобелей.

Вместе с драконом они внимательно изучили инструкцию, выбрали главную героиню, разработали детальный план и разделились. Пока человек следил за маленьким Мо Жанем в северной части парка, дракон не спускал глаз с маленького Чу Ваньнина в южной части парка. В итоге им удалось добиться, чтобы после завершения весенней выездной экскурсии Мо Жань сел в школьный автобус и умчался прочь, так и не увидев даже рукава Чу Ваньнина.

Все прошло просто замечательно.

— Мы сделали это!

— Мы смогли заставить Мо Жаня подружиться с девочкой Цзы Цзяньли!

— Очень скоро они станут лучшими друзьями!

— А когда оба достигнут половой зрелости, обязательно начнут тайком встречаться за спиной у родителей!

— У них будут свидания в школьной форме после школы!

— Они будут подкладывать в портфели друг другу любовные записки и коробки приторно-сладкого шоколада!

— А когда после вечерних факультативов в старшей школе на них внезапно обрушится ливень, он понесет ее на спине, чтобы не намочить ее розовые кожаные туфельки!

Запрокинув голову, Сюэ Мэн разразился смехом:

— Розовые кожаные туфельки — это как-то чересчур, — но тут его осенило, и он продолжил с блеском в глазах, — но под проливным дождем нести любимую девушку домой на спине — просто отличная идея... Какой рост был у Мо Жаня в старшей школе?

Сяо Чжулун шумно начал перелистывать инструкцию:

— От ста восьмидесяти шести до ста восьмидесяти девяти, смотря как повезет, но в любом случае где-то в этом диапазоне.

Сюэ Мэн прицокнул языком:

— Тогда и правда… — На его лице появилось странное выражение, похожее на восхищение, за которым скрывалась зависть к человеку, достигшему того, о чем он сам мог только мечтать. В итоге он скуксился так, словно у него разболелся коренной зуб, надулся и скривил губы, не желая продолжать обсуждать эту досадную тему.

Конечно, ему не хотелось, чтобы Сяо Чжулун заметил, что он все еще носит стельки для увеличения роста.

— В общем, их дорога к любви будет очень ровной и гладкой, — подвел итог Сюэ Мэн и даже добавил с бешеным энтузиазмом на грани одержимости: — Все должно пройти хорошо. Иначе мне нечего будет доложить Цзян Си.

Чтобы убедиться в крепости чувств и стабильности развития зародившихся отношений новой девочки и Мо Жаня, Сюэ Мэн решил еще какое-то время понаблюдать за ними. Конечно, в этой игре-симуляторе была предусмотрена возможность настройки скорости течения времени, так что, чтобы попасть в заданную точку, им нужно было лишь указать нужную дату.

— Мы хотим увидеть первое свидание Мо Жаня и этой девочки, — задал вводные Сяо Чжулун.

Сюэ Мэн решил уточнить запрос:

— Наедине, без третьих лиц, хотя, конечно, в их годы это еще нельзя назвать свиданием, но ты у нас такой умный, так что должен понять, что мы имеем в виду, — Похоже, он уже напрочь забыл, что до этого назвал составителя инструкции «искусственным слабоумием».

— Это может быть совместное развлечение, или выполнение домашнего задания, или еще какие-то детские забавы вроде игры в семью и тому подобного, — еще немного подумав, добавил он к сказанному, — в общем, все в таком роде.

Несмотря на то, что ранее его позорно назвали «искусственным слабоумием», путеводитель очень точно перенес их ровно на одну неделю и три дня вперед.

Само собой, это был вечер, и они оказались на цокольном этаже большого жилого комплекса. По теплому желтому свету, льющемуся из окон кухонь, где хозяйки ловко орудовали кастрюлями и сковородками, а также по детскому гомону и идущему фоном едва различимому мужскому голосу диктора, зачитывающего программу новостей, они смогли заключить, что сейчас примерно около семи часов вечера.

Сюэ Мэн и Сяо Чжулун думали, что им придется немного подождать, но Мо Жань появился почти сразу.

Как и ожидалось, у него на спине был маленький рюкзак, а в руках — ланч-бокс с пиратским изображением мультяшного Винни-Пуха. Нос медвежонка уже совсем истерся, что делало изначально некрасиво нарисованного Винни-Пуха еще более отвратительным и нелепым.

Но вся отвратительность и нелепость нарисованного медведя меркла благодаря улыбающейся и весело чирикающающей девочке рядом с Мо Жанем.

— Моя семья живет на втором этаже. Папа в командировке, но мама дома. Не бойся, она очень добрая. — В оранжевом свете фонарей брови девочки изогнулись, длинные ресницы затрепетали. — Когда вчера я сообщила ей, что ты хочешь прийти поиграть, она сказала, что сегодня вечером пожарит куриные крылышки в кляре и купит творожный торт со взбитыми сливками[1] в той кондитерской, у дверей которой всегда стоит большая очередь. Тебе нравится творожный торт со взбитыми сливками?

[1] 奶油蛋糕 nǎiyóu dàngāo торт со взбитыми сливками (кремовый торт); сленг: «женственный» мужчина, гомосексуалист. От переводчиков: похоже, автор изо всех сил намекает, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

— Я… — промямлил Мо Жань. Сюэ Мэн заметил, что на его поношенных кедах уже отклеивается подошва. — Я никогда не ел ничего подобного.

Девочка не стала высмеивать его. Она лишь на мгновение замерла в изумлении, а затем, не кривя душой, весело рассмеялась:

— Тебе должно понравиться. А если не понравится, то просто отдай все мне. Только маме моей не говори, а то она вечно волнуется, что если я буду такое есть, то вырасту слишком большой и толстой.

Под тусклым светом уличного фонаря Мо Жань низко опустил голову и начал пинать своими почти развалившимися кедами мелкие камешки и пыль на обочине дороги. Похоже он и правда сам искал неприятности на свою голову, так как из-за его глупых действий и без того убитые кеды стали выглядеть еще непригляднее.

— Ты не растолстеешь, — спустя некоторое время глухо пробормотал маленький Мо Жань.

— Что ты сказал? — не расслышав, переспросила девочка.

— Я говорю, ты не растолстеешь. — Несмотря на слишком тусклый свет фонаря, Сюэ Мэн все же заметил, что щеки мальчика вроде как даже немного покраснели. — Если хочешь, я незаметно отдам тебе свой кусок торта.

Он прикусил губу и неловко отвернулся. Теперь даже не отличавшийся сообразительностью дракончик заметил, что у него покраснели уши:

— И я ничего не скажу твоей маме.

Сяо Чжулун начал вприпрыжку бегать вокруг юной парочки, громко выкрикивая:

— Даа!!! Как же я люблю эту девочку!

— Мне она тоже нравится, — с улыбкой поддержал Сюэ Мэн. — Я ведь сразу сказал: как можно остаться непробиваемым гомиком, если в мире так много сладких милашек и просто хороших девочек? Вот видишь, если дальше так пойдет, очень скоро мы сможем отчитаться о выполнении нашего задания.

— Не могу дождаться, когда мы сможем побывать на их свадьбе, а потом и на детишек их посмотреть! — Полный энтузиазма дракончик то воспарял к небесам, то опускался на землю. — Что с того, что я одинокий дракон без пары? — Подпрыгивая от радости, он не забывал смахивать своими когтистыми лапками несуществующие слезы. — Если пара, которую я шипперю, сможет вступить в брак, разве имеет значение, останусь ли я одиноким еще на сто лет?

Следуя за Мо Жанем и девочкой, они поднялись по лестнице, потом наблюдали, как эти двое ужинают и делят кремовый торт, вместе смотрят телевизор и делают уроки.

Ах, какая восхитительная детская дружба. К черту предубеждение, что не следует слишком рано влюбляться. Подруг по жизни лучше выращивать с возраста первого пионерского галстука, иначе по окончании университета, может статься, в твоей телефонной книге не окажется ни одной девушки, с которой можно даже просто поболтать. И что тебе тогда остается, кроме как сидеть на корточках у двери гей-клуба в ожидании своей голубой мечты?

В полдевятого вечера полностью удовлетворенные человек и дракон вместе с Мо Жанем попрощались с девочкой и ее мамой. Когда маленький Мо Жань бодрой походкой поспешил к остановке, чтобы успеть на последний автобус, эти двое, радуясь и ликуя, последовали за ним.

После этого Мо Жань еще не раз приходил домой к этой девочке, но, так как он боялся произвести плохое впечатление на ее родителей, эти визиты не были такими уж частыми. Также несколько раз он обходил дом с другой стороны и, чтобы позвать девочку, бросал в окно ее спальни мелкие камушки.

— Похоже, беспокойная пора полового созревания пришла с опережением графика, — скрестив руки на груди, прокомментировал Сюэ Мэн, но выражение его лица при этом было очень счастливым.

— Думаю, что на этот раз инструкция сработала на десять из десяти.

Однако, похоже, маленького компаньона Сюэ Мэна нужно было называть не светоносным драконом, а вороньим клювом[2].

[2] 乌鸦嘴 wūyāzuǐ «вороний клюв» — обр. человек, приносящий плохие новости.

Как только из его пасти вылетело «десять из десяти», рука Мо Жаня дрогнула и камешек попал не в окно девочки, а в стекло соседской квартиры.

Не подозревая, что их судьба вот-вот изменится, двое сотрудников Управления по защите мира совершенствования все так же самодовольно обсуждали случившееся:

— Мо Жань и правда очень активный и пылкий ребенок.

— Еще и очень романтичный.

— В будущем, когда они станут парой, это станет очень хорошим воспоминанием.

Пока, окрыленные успехом, они фантазировали о прекрасном будущем, со стороны соседнего окна послышался звук открывающейся створки, а затем и явно сонный нетерпеливый голос. Подобно ведру холодной воды, которая вмиг обратилась в лед, этот голос обрушился на головы Сюэ Мэна и Сяо Чжулуна.

— На дворе ночь, тебе не кажется, что уже слишком поздно для таких шуток?

Какая же знакомая формулировка… нет, еще и голос слишком знакомый. И те же интонации.

Сюэ Мэн и Сяо Чжулун выглядели так, словно встретили призрака. Тяжело сглотнув, они, внутренне трепеща от ужаса, медленно повернули головы, чтобы увидеть…

— А-а-а!

— А-а-а!!!

Один горестнее другого заголосили они, словно по ним только что прозвучал похоронный колокол.

Переглянувшись, человек и дракон в один голос принялись причитать:

— Ни хуя себе?!! Почему Чу Ваньнин живет по соседству с этой девочкой?!

Нельзя сдаваться.

Как можно по доброй воле сейчас отступить и сдаться?! Как можно позволить судьбе так беспринципно выпустить когти и отвесить им пощечину?! Как можно допустить, чтобы горн родной страны — прекрасная петуния[3] — превратилась в гейскую хризантему!

[3] 喇叭花 lǎbahuā «трубчатый цветок» — петуния; труба, горн, рупор родины; а про хризантему все и так знают.

— По крайней мере на этот раз они встретились при весьма неприятных обстоятельствах, — Сюэ Мэн попытался найти ключ к решению проблемы, хотя чувствовал, что почва стремительно уходит у него из-под ног.

— Точно, — Сяо Чжулун тоже постарался обдумать разные варианты дальнейшего развития событий. — Такое неприятное знакомство должно привести к тому, что в дальнейшем они не смогут поладить с друг другом.

— Я думаю, что эту стратегию еще можно спасти.

— Я тоже так думаю. Давай хотя бы посмотрим, что будет через год, а уж потом примем решение.

Достигнув консенсуса, они при помощи руководства вновь мгновенно перенеслись в то же вечернее время год спустя.

Тот же район и такая же ночь.

Даже место, где находился Мо Жань, не изменилось: он по-прежнему стоял под тускло мерцающим от перепадов напряжения уличным фонарем. Кроме того, Мо Жань все так же бросал мелкие камешки в отражающее серебристый свет луны оконное стекло.

…Вот только отскакивали они не от окна девочки, а от окна спальни Чу Ваньнина, что располагалось по соседству.

— Просто скажи мне, что это случайность, — потеряв последнюю надежду, отчаянно простонал Сяо Чжулун. — Скажи, что у него дрогнула рука и из-за этого он снова промахнулся.

Сюэ Мэн, которому все-таки удалось сохранить остатки здравомыслия, ничего не ответил, но лицо его стало смертельно-бледным.

Одна ошибка — случайность, но десять раз подряд — это настоящая любовь.

Никто не мог бы по ошибке десять раз подряд постучаться не в то окно, так что, очевидно, Мо Жань стучался именно в окно Чу Ваньнина и горел желанием видеть именно этого милого братишку, а не ту девочку, что жила по соседству с ним.

И правда, твою ж мать, какого черта!

Окно распахнулось. Пробравшись сквозь легкие занавески, летний ночной ветерок принес благоухание цветущей магнолии. Хотя одетый в детскую плюшевую пижаму Чу Ваньнин выглядел недовольным и сонным, он все же придвинул к окну табуретку, встал на нее на цыпочки и посмотрел вниз. Облокотившись на подоконник, Чу Ваньнин лениво зевнул и хриплым после сна голосом спросил:

— Почему ты опять пришел? Разве после обеда мы уже не играли с мячом?

Стоящий под фонарем Мо Жань ничего не ответил. Вместо этого он с улыбкой помахал рукой, после чего сложил из бумаги несколько самолетиков и запустил к нему в окно. В конце концов один из них все-таки влетел в комнату Чу Ваньнина.

Развернув бумажный самолетик, Чу Ваньнин увидел, что на нем сверху цветными восковыми мелками были нарисованы белый кот и щенок, а ниже бежевым мелком было написано:

«Забыл пожелать тебе спокойной ночи.

Желаю приятных снов. Завтра пошли в you[4] (забыл, как пишется это слово) играть там, где плавают.

Позовем с собой нашу подругу Лин-эр, если она yuаn[5] (это слово я тоже еще не научился писать) захочет.

Мо Жань».

[4] Мо Жань пытался написать на пиньине «плавательный бассейн» 游泳池 yóuyǒngchí.

[5] Мо Жань пытался написать на пиньине слово «пожелает» 祝愿 zhù yuàn.

— Таким образом, — Сяо Чжулун почти бился в конвульсиях от подавляемых всхлипов, — в конечном итоге он и Чу Ваньнин теперь «мы», а живущая по соседству прелестная девочка — «наша подруга».

Сюэ Мэн какое-то время просто молчал.

На самом деле он хотел спокойно покопаться в уголках своей памяти, чтобы найти хотя бы несколько более-менее культурных выражений и наконец словесно выразить свое разочарование. Вспомнить хотя бы что-то цензурное из поэзии эпохи династии Тан или сунские стихи из юаньской драмы, на худой конец что-то из европейской оперы или хоть какие-то строки из классической или иностранной прозы, от которых у него обычно по коже табунами бегали мурашки.

Но нет.

В итоге он сквозь зубы процедил матерное ругательство, что с легкостью воспламенило всю кровь в его теле.

— Чертов пидор, ебал я твоего дядю!

— Э… ты бы все-таки внес правки в свой лексикон.

— Что хочу, то и говорю! Сейчас я до смерти зол!

— Нет, — не унимался Сяо Чжулун, — я просто хочу напомнить тебе, что если ты хочешь выебать его дядю, то ты, выходит, тоже пидор.

— …

— Да еще и предпочитаешь мужчин значительно старше себя.

Глава 318 - Экстра 2. Единственная возможность. Часть 6

Экстра 2. Единственная возможность. Часть 6

После нескольких попыток изменить ход судьбы Сюэ Мэн и маленький светоносный дракон наконец поняли одну вещь:

Мо Жань, может, и не гей, но на протяжении своей долгой жизни он обязательно встретится с человеком по имени Чу Ваньнин и влюбится в него.

— Вот поэтому вместо того, чтобы изо всех сил стараться свести Мо Жаня с девушками, лучше просто сразу убить Чу Ваньнина, — подвел итог под всем этим неудачным заданием Сяо Чжулун.

— Или просто изменить пол Чу Ваньнину, — добавил Сюэ Мэн.

— Или изменить пол Мо Жаню.

— В любом случае, независимо от хода игры и количества женских персонажей, в итоге Мо Жань с Чу Ваньнином все равно останутся вместе.

Глядя на явно спевшихся сотрудников своего отдела, которые уверенно гнули одну линию, начальник управления Цзян Си мрачнел на глазах. Подперев одной рукой подбородок, другой он перелистывал толстую стопку из отчетов по порученной этим двоим миссии. Здесь было детальное описание проработки всех ответвлений сюжета с разными главными героинями, но в финале все они без исключения заканчивались свадьбой Мо Жаня и Чу Ваньнина.

— Раньше я ошибочно полагал, что прохожу стратегическую игру по взращиванию любви с несколькими персонажами, — выражение лица Сюэ Мэна было не лучше, чем у Цзян Си, — и никак не ожидал, что у этой игры может быть лишь один конец. Начальник управления Цзян, вы когда-нибудь играли в «Легенду о мече и фее[1]»? Даже в девяносто восьмом году… или это было в две тысячи первом, точно не помню, но в любом случае даже в прошлом веке в этой игре у Линь Юэжу была скрытая концовка, — сказал он. От отчаяния и  безысходности он прикусил нижнюю губу, но в итоге все-таки продолжил: — Мне кажется, что жизнь Мо Жаня даже хуже, чем у Паладина в тысяча девятьсот девяносто восьмом году: у него даже скрытой концовки нет.

[1] 仙剑奇侠传 Xiānjiàn qí xiá chuán — это ролевая видеоигра 1995 г.в. (по одноименному сериалу, известному у нас как «Китайский Паладин»). В первых версиях этой игры главная героиня Линь Юэжу, следуя сюжету сериала, всегда погибала, жертвуя собой, но в 2001 по многочисленным просьбам игроков производственная команда Kuangtu выпустила новую версию, где наиболее востребованным дополнением стали две новые скрытые концовки (их еще называют третий [альтернативный] финал).

Вот так, скрестив руки на груди, этот молодой парень стоял перед столом начальника Цзяна и без устали жаловался и стенал. Несмотря на это, начальник Цзян не проронил ни слова, лишь, скользя взглядом по отчетам по проваленной миссии, хмурился все сильнее.

— На самом деле не стоило ограничиваться одной жизнью Мо Жаня. — Наконец Цзян Си поднял свои тонкие веки, чтобы взглянуть на него. — Не пробовали поработать с ним в других перерождениях?

— Что значит не пробовали? — возмутился Сюэ Мэн. — Китайская Республика, будущее... перепробовали все, что только можно. Вы отчеты немного назад пролистайте.

И в самом деле вторая часть отчета содержала проработанные сюжетные ветки с главными героинями в других перерождениях.

— Сюжетная ветка Китайской Республики[2] — самая драматичная, — вмешался в разговор Сяо Чжулун. — Мы смоделировали путешествие во времена создания Китайской Народной Республики, где Мо Жань — молодой господин из богачей, которого его отец еще детстве обручил со старшей дочкой из хорошей семьи,  что жила в той же деревне. Оставалось только дождаться, когда барышня достигнет брачного возраста и сможет войти в его дом на правах законной супруги.

[2] 民国 mínguó — сокр. Китайская Республика (1912-1949 гг.); ист. республиканская эра (в летоисчислении с 1912 г.).

— Да? Разве это не прекрасная возможность? — спросил Цзян Си.

Было видно, что дракончик не знает, то ли ему зарыдать в голос, то ли хохотать до истерики:

— Что тут прекрасного? Не дождавшись, пока барышня повзрослеет, Мо Жань сбежал из дома и присоединился к Национально-демократической партии[3], после чего объявил, что хочет свободы, а не браков по договоренности.

[3] 国民党 guómíndǎng Гоминьдан — досл. «Национальная партия»: китайская политическая партия, основанная в 1912 году, участвовала в гражданской войне с генералами Бэйянской группировки и Коммунистической партией Китая. Победила коммунистическая партия, и гоминьдановскому правительству пришлось бежать на Тайвань.

— И… что потом?

— А потом сразу отправился воевать, сначала с японцами, а потом началась гражданская война. Во время гражданской войны его отправили как шпиона в лагерь противника, — Сюэ Мэн вздохнул, тем самым завершая свою вступительную речь, после чего помог Цзян Си найти в толстенном отчете арку с Китайской Республикой. — Вот тут, посмотрите на фото. Этот волчонок образцово-показательно накинул на себя овечью шкуру, так что даже прихвостни главнокомандующего в Дяньцзюне не смогли его раскрыть. Хорош, не так ли? Так что поначалу все шло просто отлично.

Цзян Си уже почти знал, что услышит дальше, так что без особой надежды равнодушно уточнил:

— А потом в очередной раз объявился Чу Ваньнин?

— И не говорите! — Сюэ Мэн с отвращением махнул рукой. — Он оказался командиром той роты, в которой под прикрытием шпионил Мо Жань. Однажды во время вылазки они наткнулись на засаду: Мо Жаня задело пулей, и из-за большой кровопотери он потерял сознание. И этот его будущий муженек, командир роты Чу, ползком на спине тащил этого шпиона Национально-демократической партии через горы трупов и море крови обратно в безопасный окоп.

— …

Сяо Чжулун тихо добавил:

— Чтобы спасти этого парня, Чу Ваньнин сам чуть не простился с жизнью.

— И поэтому после того, как Мо Жань пришел в себя, он сразу же предал Национально-демократическую партию, покончил с карьерой шпиона под прикрытием и полностью перешел на сторону Чу Ваньнина, став его человеком, — со вздохом резюмировал Цзян Си.

Ему даже не было смысла спрашивать что-то еще, ведь сквозь время и дым сражений кожей и мозгом он очень ясно представлял, какую именно глобальную трансформацию пережил тогда Мо Жань.

— Верно. — Сюэ Мэн презрительно закатил глаза. — Ну а впоследствии они опять влюбились, отвергли горячо рекомендуемых партией лучших товарищей женского пола, сражались плечом к плечу, с винтовками в руках лежали рядом в одном окопе и смотрели на звезды. Из пуль они сделали парные подвески, которые носили под одеждой. После провозглашения КНР в тысяча девятьсот сорок девятом эти двое вместе поселились в одной усадьбе и, конечно, тут же прославились как «парочка холостяков», разбив тысячи женских сердец. Эти «холостяки» вместе лепили пельмени, вместе ездили на пикники за город на велосипедах «Феникс[4]», вместе посещали фотосалон, чтобы сделать совместные фото в цвете, вместе ходили в магазин, чтобы купить на развес молочные конфеты с мальтозой в коричневом бумажном пакете[5] и вместе объедались ими.

[4] В середине 1960-х в серийное производство были запущены велосипеды марки «Феникс» (самая известная марка велосипедов в Китае второй половины XX века).

[5] Скорее всего, здесь идет речь о сливочных ирисках «Белый кролик». Все это очень ностальгические вещи для старшего поколения китайцев.

Эти до смешного банальные и сладкие, как медовая карамель, подробности Сюэ Мэн выпалил с такой скоростью, словно стрелял словами из пулемета. Но хотя эти яркие образы из прошлого пронеслись перед его мысленным взором подобно падающей звезде, Цзян Си с легкостью мог представить все эти сцены.

Голубоватый пороховой дым, грязная и местами порванная военная форма.

В залитом кровью грязном окопе двое молодых людей, прислонившись друг к другу спинами, вглядываются в надвигающиеся сумерки. Их темные глаза прикрыты пушистыми ресницами, окропленными светом далеких звезд, что ярко сияют над этими пустынными землями. Вдалеке, на другой стороне, какой-то солдат играет на губной гармошке, и эти звуки разлетаются по ветру, исчезая в закатной туманной дымке.

Сегодня война осталась в прошлом, и лишь едва заметная туманная дымка с запахом гари напоминает о тех мятежных годах и двух юношах с не сбритой вовремя темной щетиной на подбородках.

— Им было уже примерно под восемьдесят лет, — сухо продолжил Сюэ Мэн. После того, как он начал перелистывать эти пропитанные горькой любовной вонью страницы, скорость его речи замедлилась. — Даже бедствие, что обрушилось на страну в шестьдесят шестом[6], не смогло разделить этих двух упрямых старых хрычей.

[6] 1966 год — начало Великой пролетарской культурной революции: серии идейно-политических кампаний, проводимых в 1966—1976 годах в Китае. Борьба за власть политических элит сопровождалась страшными репрессиями. Большинство источников говорят о 100 миллионах пострадавших, 5 миллионах репрессированных и миллионе погибших.

На этом он закончил свой рассказ, но, казалось, все вокруг насмерть пропиталось горькой любовной вонью, ведь даже смерть не смогла перевернуть страницу этой любви.

Цзян Си надолго замолчал. В итоге, больше даже не взглянув в доклад, он закрыл папку. Похоже, у него разболелась голова, поэтому он поднял руку и надавил на акупунктурную точку на виске.

Говорят, многие супруги похожи на птиц, что живут в одном лесу, но перед лицом опасности пытаются спастись разлетаясь в разные стороны. Однако если даже десятилетие великого бедствия не смогло разлучить эти две старые кости[7], то Цзян Си и правда не знал, каким еще способом можно всучить Мо Жаню девушку, чтобы он перестал быть геем.

[7] 老骨头 lǎogǔtou — разг. старые кости: шутливое обращение к пожилому человеку.

Кроме того, может, Мо Жань совсем и не гей? Может быть, ему судьбой предначертано, что в его жизни просто не может не быть человека по имени Чу Ваньнин.

В конце рабочего дня люди из Управления по совершенствованию под песню «Иди домой[8]» (должно быть, в прошлом это была любимая песня бывшего начальника управления Наньгуна) один за другим потянулись к выходу из офисного здания.

[8] 王傑 Dave Wang – 回家 Going Home — красивая песня со смыслом, которая подходит не только Наньгун Лю, но и Жаньваням, и даже Цзян Си...

Кто-то из них долгое время жил в мире совершенствования, поэтому мог наслаждаться свободой, возвращаясь домой на мече, а кто-то привык каждый день сливаться с миром обычных людей, живя в современном обществе, где больше не верят в демонов, злых и добрых духов и бессмертных заклинателей. Этим людям приходилось скрывать свои экстраординарные способности и, сидя в общественном транспорте, метро, автобусе или личном автомобиле, окунаться в подсвеченные только что зажженными уличными фонарями ночные сумерки.

— Я не думаю, что, продолжив, мы сможем добиться хоть какого-то результата. — Повернувшись спиной к Сюэ Мэну и Сяо Чжулуну, Цзян Си какое-то время стоял перед огромным панорамным окном, что занимало все пространство от пола до потолка, и наблюдал за царящим внизу оживлением. — Ладно, закончим на этом, — подытожил он.

— А? — Сюэ Мэн далеко не сразу понял, о чем он.

Скрестив руки, Цзян Си вполоборота взглянул на него:

— Я хочу сказать, что ваша миссия завершена.

В любом случае, что ни меняй, конец игры от этого не изменится. Пока в мире совершенствования не изобретен другой метод, нет смысла в бесконечных бесплодных попытках решить все этим способом.

— Возвращайтесь домой.

Первая миссия Сюэ Мэна оказалась провалена.

Хоть он и сам понимал, что его вины здесь нет, но, услышав слова Цзян Си, все равно почувствовал некоторую неловкость. Неосознанно поковыряв ковер носком ботинка, он, немного поколебавшись, все же решился:

— У меня есть еще один вопрос.

К этому моменту Цзян Си уже повернулся и, прислонившись к чистому оконному стеклу, слегка приподнял ресницы и сказал:

— Говори.

Сюэ Мэн сделал глубокий вдох:

— В симуляторе я видел его в детстве и думаю, что он должен быть примерно одного возраста со мной.

— И что с того?

— Так почему бы нам просто не найти его и не спросить напрямую, готов ли он участвовать в этих исследованиях?

Помолчав немного, Цзян Си усмехнулся:

— Генетические исследования очень опасны. Думаешь, в современном мире все обстоит именно так, как ты учил на уроках истории? Думаешь, это все такой же полный хаоса и невежества нецивилизованный мир?.. Мы не можем просто взять какого-то свободного гражданина и по своему желанию творить с ним подобные вещи.

— …

— Пусть даже он и прекрасная костяная бабочка, — продолжил Цзян Си. — Мальчик, приди в себя. Времена, когда люди пожирали себе подобных, давно в прошлом.

В белом свете ламп, освещающих кабинет начальника управления, казалось, что лицо Сюэ Мэна даже немного покраснело:

— Я… не это имел в виду… — пробормотал он. — Я просто… я просто не понимаю…

Цзян Си принялся собирать со стола документы. В процессе сборов этот новоизбранный начальник управления поднял взгляд на Сюэ Мэна:

— Я знаю, что ты не это имел в виду. Но я должен напомнить тебе, что независимо от того, кто твой отец… Чертенок, просто запомни: не важно, насколько хорошо ты учился в школе, сколько трофеев взял на олимпиадах, сколько медалей получил как идеальный ребенок и сколько золотых кубков заботливо натирает твоя мамочка, чтобы выставить их в гостиной для демонстрации твоих успехов…

С каждым его словом лицо Сюэ Мэна краснело все сильнее, и если в прошлый раз он краснел от смущения, то теперь это было скорее от охватившего его гнева.

— Мне нет дела до того, насколько хорошими были ваши отношения с начальником Наньгуном, сколько печатей ты поставил и сколько проектов одобрил. — Не обращая внимания на ярость Сюэ Мэна, Цзян Си запер собранные документы в ящик стола и, поправив красивыми длинными пальцами свой темно-зеленый шелковый галстук, подвел итог: — Пока я здесь, тебе предстоит многому научиться.

Закончив говорить, этот деспотичный начальник управления, широко ступая своими длинными ногами, прошел мимо Сюэ Мэна, походя задев его плечом.

Дрожащий от ярости Сюэ Мэн не смог такого стерпеть и тут же взорвался:

— Цзян Си!!!

Цзян Си же просто остановился перед дверью, повернул голову и, поджав нижнюю губу, взглянул на кипящего от гнева юношу:

— Не забудь выключить свет.

— …

Время уже перевалило за семь вечера. В многоэтажном здании Управления совершенствования погасла последняя лампа. Так как в последнее время не было ни военных действий, ни больших проектов, которые нужно было срочно закончить, никто не собирался работать сверхурочно. У всех были свои дела и места, куда он спешили поскорее вернуться.

Кто-то спешил встретиться с друзьями или возлюбленными. Мужья и жены устремились в свои семейные гнезда: лежа на уютном диване есть попкорн и смотреть в мерцающий голубым светом экран телевизора. Неженатые и незамужние надевали передники и помогали родителям приготовить ужин.

Им всем было куда пойти.

Пусть Цзян Си тот еще засранец, но кое в чем он все-таки прав: хотя нет времени, которое можно было бы назвать совершенным и в истории человечества не было ни одного абсолютно белого и незапятнанного кровью периода, но именно сегодня они живут в мире, который стал гораздо лучше, чем был когда-либо в прошлом. Те времена, когда мир постоянно колебался между порядком и хаосом, уже давно прошли. С тех пор минуло так много лет, что многие великие дела и имена поблекли и утонули в длинной реке пространства и времени, а смытые этой рекой бесчисленные души вновь и вновь перерождались в круговороте жизни и смерти, что крутит колесо сансары.

С тех пор прошло так много лет, что ты уже не тот, кем был прежде, и я не тот, кем раньше был.

Но мы все еще вместе.

Цветущая молодость уйдет, мышцы и кости сгниют, рано или поздно жизнь проиграет времени, но те, кто навеки сплел свои души, со временем будут одарены новой плотью и кровью. Те души, привязанность которых не смогло разбить колесо сансары, подхваченные рекой бытия, всегда найдут свою вторую половинку и будут снова и снова держать друг друга в объятьях. Неразрывно связанные, жизнь за жизнью.

Попрощавшись с Сяо Чжулуном, Сюэ Мэн покинул здание. Серое небо затянули свинцовые тучи, и вскоре в ночных небесах он увидел крошечные снежинки, которые, кружась в воздухе, мириадами белых брызг сыпались на этот сияющий ярче золота и яшмы прекрасный смертный мир.

У него не было зонта, поэтому, подняв воротник, он поспешил к ближайшей станции метро. При каждом выдохе вокруг его носа и рта клубился белый туман. Вокруг него в этой жизни, в этом укрытом небесным пологом огромном городе, сплетались бесчисленные судьбы рассеянных душ…

Шэф Ли из лавки, торгующей жареными баоцзы, подсчитывал прибыль за сегодняшний день. Этот старик вкладывал душу в свое дело, поэтому с каждым днем у него появлялось все больше постоянных посетителей. Он с улыбкой пересчитывал банкноты, предвкушая, как в эти выходные пойдет в книжный магазин, чтобы купить «Сборник по древнему искусству владения мечом», о котором так давно и страстно мечтал. Ему нравилось читать подобного рода мистические книги, которые были удивительно увлекательны, несмотря на перебор с нудными описаниями всяких непостижимых и сверхъестественных вещей.

Дочери из семьи Ло всего через несколько часов должно было стукнуть двадцать шесть лет. Только выпустившись из аспирантуры Университета по земледелию и лесоводству, она спешила сесть в такси, рассчитывая поскорее добраться до центра города, чтобы в ночном клубе отпраздновать свой день рождения. Эта девушка еще не знала, что на устроенной для нее подругами вечеринке встретит своего друга детства, который когда-то очень давно жил по соседству. Она даже не подозревала, что совсем скоро наконец обретет любовь, что предназначена ей судьбой.

В наполненном шумом и весельем игорном доме горели красные фонари и лилось игристое вино. Хозяйка Сун сквозь пальцы с длинными и яркими ногтями с улыбкой смотрела на посетителей, бездумно сорящих деньгами в ее заведении. Как же хорошо быть богатой!

Барышня семьи Е и ее жених сидели в свадебном салоне и уже полчаса очень серьезно спорили о расположении какой-то одной жемчужинки на свадебном платье так, словно это самая важная вещь во всем мире и как только решится вопрос с этой мелочью, все мировые беды и проблемы человечества сразу же разрешатся. Чертовы прелюбодеи, грызутся как собаки, словно эта неугодная жемчужина на свадебном платье — единственная забота в их жизни!

Разве все они не должны навестить двух парней в нескольких кварталах отсюда?.. В эту эпоху Мо Жань и Чу Ваньнин живут очень хорошо.

И они не персонажи в игровом симуляторе и не часть игры и миссии Сюэ Мэна. Но что совершенно ясно, очевидно, ожидаемо и не подлежит никакому сомнению — в этой жизни они по-прежнему вместе.

Но именно сейчас и они ссорились из-за какого-то не стоящего и выеденного яйца пустяка. Причиной конфликта стало то, что Мо Жань захотел пойти в кино, чтобы посмотреть романтический фильм с популярной кинозвездой Сюнь Фэнжо, а Чу Ваньнин склонялся к тому, чтобы посмотреть боевик про боевые единоборства с суперзвездой Чжэнь Цунмином.

— Ты считаешь, что фильмы о горячих парнях не заслуживают внимания? — в этот момент Чу Ваньнин, угрожающе сощурив глаза, уставился на своего возлюбленного. Хотя этот красавчик был выше него на полголовы, он ничуть не уступал ему в силе духа и решимости. Если бы не его длинные ресницы, которые в свете уличного фонаря напоминали пушистые цветочные тычинки, он бы выглядел еще жестче и внушительнее.

— Каждый раз, как идем в кино, выбираем или комедию, или мелодраму. Только вслушайся в это название, — Чу Ваньнин заскрежетал зубами и, буквально дробя и выдавливая каждое слово, процедил: — «Хаски и его Учитель Белый Кот»… Ты совсем спятил? Это что, мультик? Неужели на афише не было написано: «Этот фильм предназначен для детей дошкольного возраста»?

Мо Жань нарочито жалобно посмотрел на своего разгневанного возлюбленного. Несколько раз он был почти готов заступиться за такого же жалкого «Хаски и его Учитель Белый Кот», но слова беспомощно застряли в его горле.

— Я больше не могу выносить твой сложный эстетический вкус.

— …

— Еще в прошлый раз я тебе ясно сказал, что «Великая битва Телепузиков с Волдемортом» и «Капитан Америка против Сейлор Мун[9]» преодолели нижний предел моего терпения. Я больше никогда и ни за что не пойду с тобой в кино на такие мусорные фильмы. — Похоже, Чу Ваньнин очень долго держал это в себе и, достигнув критической точки, наконец взорвался. С его тонких губ срывались слова, полные гнева и осуждения, но, сказанные в горячке, эти упреки теперь казались лишенными всякой логики. — Я полицейский, Мо Жань. Даже сняв форму после работы, я все равно остаюсь сотрудником полиции и не могу позволить себе вместе с тобой так уронить мой IQ… Что ты так смотришь на меня?

[9] В оригинале «巴啦啦小魔仙 Маленькая демоническая фея Балала» — реальный сериал, аниме и маньхуа (что-то вроде китайской Сейлор Мун).

— …

— Ты правда думаешь, что если будешь смотреть на меня так, то я сразу на все соглашусь и буду смотреть с тобой «Хаски и его Учитель Белый Кот»? Да ладно, тебе уже за двадцать перевалило. Неужели не стыдно подойти к барышне за кассой и сказать: «Дайте мне два билета на «Хаски и его Учитель Белый Кот», пожалуйста»? Сам-то не чувствуешь, как это позорно?

Черные глаза Мо Жаня не мигая смотрели на него. В какой-то момент в них даже отразилось немного обиды. Он редко противился воле Чу Ваньнина, но сейчас возразил:

— Мой коллега сказал, что это не мультфильм. Хотя я не знаю, хороший он или неприлично безвкусный, но могу поручиться, что это серьезная мелодрама про любовь…

Чу Ваньнин окончательно потерял самообладание и взорвался гневным:

— Ни один серьезный фильм не будет так по-идиотски называться!

— …

Выпалив это, рассвирепевший Чу Ваньнин широким шагом пошел вперед, однако пройдя несколько шагов, понял, что Мо Жань не только не собирается его догонять, а наоборот, стоит на прежнем месте, буравя его обиженным взглядом. Из-за этого его сердце еще больше переполнилось гневом и он опять грубо повторил:

— Нет!

Закусив нижнюю губу, Мо Жань продолжал молча смотреть на него.

Вот такой конфликт произошел между этими двумя. Если бы эту сцену увидел начальник управления Цзян Си, он наверняка бы, тяжело вздохнув, посетовал, насколько праздными и скучными вынуждены быть люди в современном обществе. Как же безнадежно глупы эти влюбленные дураки. Почему нужно обязательно смотреть этот фильм вдвоем, когда каждый может купить себе по билету в разные кинозалы и на разные фильмы, а после завершения сеанса воссоединиться снова? Разве это не самый логичный и правильный выход? Вы что, школьницы, которым нужно обязательно держаться за ручку и вместе ходить в туалет во время перемены?

…Цзян Си обязательно именно так и подумал бы, в конце концов, он ведь такой возвышенный и бессердечный, такой изобретательный и умный начальник управления.

Однако в этот момент угрюмо молчавший Чу Ваньнин, засунув руки в карманы черного пальто из тонкой шерсти, с внушающим уважение хладнокровием ступал по дороге, игнорируя все попытки его парня взять его за руку.

— Ваньнин…

— …

— Ну хорошо. Не беги ты так. Давай поговорим и еще раз все обсудим…

— …

— Я ручаюсь, что на этот раз будет не хуже «Великой битвы Телепузиков с Волдемортом», — после этих слов Мо Жань тихо пробубнил себе под нос: — К тому же я не думаю, что «Великая битва Телепузиков с Волдемортом» так отвратительна и ужасна, как ты говорил… В следующем году я еще хочу посмотреть «Красотку Хагрид» из этой же серии…

К сожалению, последняя фраза была услышана Чу Ваньнином. Потрясенный до глубины души, немного запаниковав, он испуганно повернул голову и в упор уставился на Мо Жаня:

— Что ты сказал? Повтори… хотя нет, лучше забудь. — Он помотал головой, словно пытаясь стряхнуть только что услышанное кошмарное название, и, тяжело сглотнув, добавил: — Не повторяй этого, и я сделаю вид, что ничего не слышал.

— Ну-у, — нарочито обиженно протянул Мо Жань.

Чу Ваньнин широким шагом пошел вперед, да так стремительно, что полы его свободного пальто разлетались следом словно плащ на ветру. На некоторое время он и впрямь потерял дар речи. Каждый раз, когда ему казалось, что он уже понял, где нижний предел ужасного эстетического вкуса Мо Жаня, тот тут же пробивал дно очередным дерьмовым кинофильмом.

Мо Жань следовал за ним на расстоянии вытянутой руки.

Какое-то время они шли вот так друг за другом, пока Мо Жань наконец не набрался смелости на новую попытку уговорить Чу Ваньнина:

— А может… давай сыграем в «Камень-ножницы-бумага», чтобы решить, на какой фильм вместе пойдем?.. Еще можем вытянуть жребий... или бросить кости…

Голос становился все тише, а потом и совсем затих, когда он краем глаза заметил кое-что интересное.

Его осенила совершенно блестящая идея.

— …

— Эй, Чу Ваньнин!

В итоге красивый, высокий и статный парень Чу Ваньнина остановился на обочине под тусклым светом фонаря и, подняв палец, указал направо, где стоял ларек, торгующий сладким картофелем на вынос. Как раз в этот момент продавец принялся зазывать покупателей:

— Печеный сладкий картофель, продаю печеный сладкий картофель…

— Эй, Чу Ваньнин, — повторил Мо Жань.

— … — Чу Ваньнин просто проигнорировал его.

— Офицер Чу. — Мо Жань закусил губу, но глаза его улыбались. Он прекрасно знал Чу Ваньнина, знал его вкусы в еде и как тот предпочитает, чтобы его называли другие люди. Эти двое уже слишком давно знали друг друга.

Чу Ваньнин действительно обернулся. Хотя правильнее было бы сказать, что он повернул лишь половину лица, а руки по-прежнему держал в карманах пальто. Слегка приподняв подбородок и едва подняв скрытые длинными густыми ресницами глаза, он взглянул на стоявшего под уличным фонарем мужчину.

Как и ожидалось, этот мужчина смело встретился с ним взглядом, но все же склонил голову и тайком улыбнулся. Немного смутившись, он какое-то время обдумывал, что сказать, но в итоге придумал лишь два самых простых слова. Стянув с головы шапку, он почесал затылок и предложил:

— Хочешь есть?

— …

— Запеченный сладкий картофель зимой, — он улыбнулся, — твой любимый.

— …

— К тому же, по-моему, вон у той картофелины белая сердцевина. Обычно такую трудно найти, а тебе ведь нравится с белой сердцевиной. Поэтому съешь одну и не сердись, ладно?

Выражение лица Чу Ваньнина уже не было таким суровым и больше не напоминало лед на реке, что появляется морозной ночью в начале зимы. Постояв еще немного, он чуть надул щеки и повернулся, после чего как ни в чем не бывало подошел к Мо Жаню. Стараясь сделать вид, что вовсе не поддался искушению, Чу Ваньнин невозмутимо, но достаточно небрежно обронил:

— Нет, я хочу съесть четыре штуки.

— Ладно-ладно. — Его невероятно привлекательный возлюбленный смотрел на него с некоторой беспомощностью и одновременно с трудом сдерживаемым весельем. Подумать только, раньше из-за своего упрямого и своенравного характера этот парень был похож на дикого леопарда, но за эти годы он постепенно привык к нему и стал куда мягче и покладистее, вплоть до того, что лишь изредка скалил зубы, как маленький белый котенок. Нет, правда, иногда у него в самом деле появлялось такое иллюзорное ощущение.

— Ладно, четыре так четыре, — со смехом ответил Мо Жань. — Вот только сможешь ли ты потом осилить ужин…

— Не стоит недооценивать мой аппетит. Для меня это всего лишь легкая закуска.

— Тогда давай так: сначала ты съешь свою легкую закуску, потом мы поужинаем, а после сразу пойдем на тот фильм с Чжэнь Цунмином…

Чу Ваньнин взял дымящийся сладкий картофель с белой сердцевиной, откусил кусок и, сдерживая предательскую улыбку, которая уже подкралась к краешкам его губ, с деланым равнодушием покачал головой:

— Можно и «Хаски и его Учитель Белый Кот».

У Мо Жаня загорелись глаза:

— Правда?!

— Угу. Еще разок подурачусь вместе с тобой.

Голос Мо Жаня в один миг стал таким ярким и жизнерадостным, что восторг и сладкую свежесть в нем можно было бы сравнить с брошенной в воду шипучей таблеткой: медовый вкус с шипением и пеной выплеснулся наружу, окрасив воду в радующий глаз красивый цвет. В будущем он собирался умереть от этой сладости.

— Ты и правда самый лучший!

— …

— Тогда в следующий раз будет «Красотка Хагрид»…

— Только через мой труп…

За неспешно идущими людьми на запорошенной свежевыпавшим снегом улице остались две цепочки следов, которые почти слились с друг другом. Совсем рядом, очень близко.

Тем временем на перекрестке уже севший в автобус Сюэ Мэн надел наушники, бездумно глядя в окно на вереницу проходящих мимо незнакомых людей и яркие огни уличной иллюминации.

Совсем расслабившись, он прижался лбом к холодному стеклу. Разноцветные неоновые огни отражалось в его черных зрачках. Он зевнул и не заметил, как мимо по тротуару прошла пара молодых мужчин с печеным картофелем в руках, которые громко спорили по поводу «Красотки Хагрид».

Загорелся зеленый свет, и автобус вновь пришел в движение.

Они разминулись. Сюэ Мэн тихо мурлыкал себе под нос, подпевая песне, льющейся из наушников. И пусть у него не было ни слуха, ни голоса, разве кто-то мог помешать ему радостно напевать то, что ему нравилось?

Он ведь только что получил сообщение от матери, в котором говорилось, что его отец уже вернулся из командировки. Кроме того, сегодня вечером на столе будут его самые любимые блюда — отварная рыба в остром сычуаньском соусе и терпко-острый цыпленок на пару под пряным соусом.

Никто не мог остановить его пение, и даже если земля будет уничтожена Великим Потопом, он должен успеть доесть эту рыбу в сычуаньском соусе.

Так, несмотря на то, что судьбой им были даны бесчисленные возможности, разные профессии, разные места рождения, разное воспитание и пути личностного роста, разные симпатии и антипатии, вплоть до того, что по тем или иным причинам у них могла немного измениться внешность, но реинкарнация не могла изменить пристрастие Сюэ Мэна к отварной рыбе в остром сычуаньском соусе, любовь Чу Ваньнина к сладкому и того факта, что Мо Жаню до смерти нравится есть пельмешки в красном бульоне из острого сычуаньского перца. И это никогда не изменится.

Также как и то, что в конце концов у их истории может быть лишь один финал.

Это единственный компромисс, что возможен между безбрежной волей Небес и ничтожной человеческой жизнью. Это компромисс поденки, трясущей дерево, и Куа-фу[10], стремящегося догнать солнце.

[10]夸父逐日 kuāfǔ zhúrì — [как] Куа-фу гнался за солнцем; обр. в знач.: предпринимать дело свыше своих сил. Согласно мифу, великан Куа-фу задался целью нагнать солнце, но, томимый солнечной жарой, умер в пути от жажды.

Пройдя через все эти трудности и испытания.

В конце пути они останутся с теми, кого любят.

В финале они воссоединятся со своими близкими.

Конец экстры «Единственная возможность»

Визуализация от переводчика:

Велосипед «Феникс»

В этой части экстры упоминаются некоторые персонажи основной истории:

Шеф Ли — старик из лавки, торгующей баоцзы — Ли Усинь, глава Усадьбы Битань что хотел выкупить книгу о фехтовальном искусстве своей семьи.

Хозяйка игорного дома — Сун Цютун.

Дочь семьи Ло — Ло Сяньсянь

Чжэнь Цунмин — лучший ученик и правая рука Ли Усиня.

Сюнь Фэнжо — одна из двух фей, подруга Дуань Ихань — матери Мо Жаня.

Ван Цзе — «Иди домой» (Песня)

Автор слов: Лю Юй Жуй

Музыка: Чен Дали/Чэнь Сюнань

Я иду по пустынной улице в шесть утра.

Уставший.

Оцепеневший от превратностей вчерашней ночи.

В незнакомом мире

Прохладный ветерок развевает мои волосы.

Моя сумка в руке, шаги мои тяжелы.

Вдруг я вижу знакомый образ с вокзала.

Наполненный мечтами странника и необъяснимой грустью.

От желания вернуться домой на глаза наворачиваются слезы.

Как давно я не пел вслух старые песни.

Я изменился за эти годы.

Но мысли в моем сердце все те же.

Где высечено мое имя.

Растет ли старое дерево по-прежнему сильным.

И какого цвета оно будет

нарисовано на стене из красного кирпича за этим окном.

Кто помнит надежду в моих глазах?

Кто знает, как долог был путь.

Мне все равно, есть ли рай в моих мечтах.

Корешок билета в моей руке — мой единственный ориентир.

Чувство возвращения домой находится всего в нескольких шагах от меня.

Старые песни поют о детских мечтах

Неважно, какой огромный мир я объездил.

Мысли в моем сердце все еще в том же месте.

Чувство возвращения домой находится всего в нескольких милях от меня.

Старые песни о детских мечтах.

Каким бы огромным ни был мир,

Мысли в моем сердце все еще в том же месте.

Мысли в сердце все те же.

Глава 319 - Экстра 3. Кто трогал сладости Сюэ Мэнмэна (формат: сообщения на форуме). Часть 1

Экстра 3. Кто трогал[1] сладости Сюэ Мэнмэна (формат: сообщения на форуме). Часть 1

[1] 动 dòng — передвигать; трогать; возбуждать; диал.: вкушать, потреблять.

[Первый форум мира совершенствующихся]

[Общежитие] [Без темы]

Заголовок темы (выделено жирным шрифтом):

В последнее время никто не получал коробку с необычными сладостями?

Содержание:

Первый крик феникса:

Я просто в бешенстве!!! Разве я мог подумать, что кто-то в самом деле покусится на мою коробку со сладостями?!

1 ответ

Нежадный чжуншаньский волк[2]:

…И что с того? Разве это не просто коробка со сладостями?

[2] 中山狼 zhōngshānláng — чжуншаньский волк, неблагодарный волк; обр. в знач.: о неблагодарном, бессовестном человеке, который платит злом за добро (по басне о волке, напавшем на ученого, который спас его от охотника).

2 ответ

Наш глава школы при деньгах:

Нужно ли было так выделять пост только потому, что кто-то взял твою коробку со сладостями? Автор, ну ты и нищеброд.

3 ответ

Наш хозяин усадьбы внезапно разбогател:

Его бедность поражает мое воображение[3].

[3] От переводчиков: это модная фраза в китайской сети, которая часто используется для насмешки над миром и жизнью богатых. Подтекст: «мы, простые люди, с трудом можем себе это представить» или «нам богатых не понять».

4 ответ

Правда очень одаренный:

Ха-ха, автор! Слушай, старик, раз ты такой бедный, то наверняка из Нижнего Царства?

5 ответ

Первый крик феникса:

Я — автор этой темы. А вы все, кто отписался выше, не могли бы подождать, пока я закончу писать, прежде чем отвечать?

Тут такое дело: недавно потерял коробку с необычными сладостями странной формы. Они темно-коричневые, почти черные, очень твердые, немного горьковатые на вкус, а при надкусывании из них вытекает немного ликера. Этот десерт не из Центральной части Поднебесной и в Верхнем и Нижнем Царстве его днем с огнем не сыщешь: насколько мне известно, таким лакомством может похвастаться человек десять, не больше.

Я не очень люблю сладкое, так что лично для меня сама потеря не так уж и страшна, но проблема в том, что после того, как обычный человек съест коробку этих сладостей, это будет иметь для него некоторые опасные последствия. Поэтому я надеюсь, что вы, друзья, передадите всем, кого знаете, что если кто-то их украл или взял по ошибке, то пусть уж, пожалуйста, не ест их все и как можно скорее напишет мне в личку. В ином случае все это останется на вашей совести, а я умываю руки и снимаю с себя всю ответственность.

6 ответ

Принимаю в ученики всех без разбора[4]:

Значит они почти черные, очень твердые, при раскусывании из них вытекает ликер… и правда никогда о таком не слышал. Эй @Нежадный_чжуншаньский_волк, ты ж у нас эксперт в этой области, что думаешь по этому поводу?

[4] 有教无类 yǒujiàowúlèi — в обучении не должно быть социальных различий между людьми; образование — для всех.

7 ответ

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

Но почему сладости горчат? Автор, ты уверен, что это съедобно?

8 ответ

Приму в дар только мелатонин:

Удивительно, но, оказывается, в этой жизни еще остались продукты, которые я не пробовал.

9 ответ

Я боюсь привидений:

…В этой жизни? Мне кажется, что это очень странное выражение. Может, комментатор, что отметился выше, — призрак…

10 ответ

Лошадь зазывает гостей (Цзекэ Ма):

А ты не бойся, тот комментатор, должно быть, имел в виду: от рождения и до текущего дня. А что, неужели никому не интересно, что за странная реакция последует за поеданием целой коробки этих сладостей?

11 ответ

Нежадный чжуншаньский волк:

Я знаю автора. И видел эту коробку со сладостями. @Первый_крик_феникса, как ты мог потерять такую важную вещь? После того, как ты ее потерял, остались ли какие-то следы в том месте, где хранилась эта коробка?

12 ответ

Самый младший ученик с Пика Сышэн:

Вау, комментатор выше, похоже, нереально крут.

13 ответ

Первый крик феникса:

@Нежадный_чжуншаньский_волк, так это ты? Ты никогда не говорил мне, что на этом форуме у тебя такой ник…

Я не знаю, когда конкретно пропали эти десерты, но по крайней мере десять дней назад эта коробка точно лежала в ящике для хранения в моей комнате. Только когда вчера она мне понадобилась, я обнаружил, что ее больше нет на месте. Вокруг ящика нет никаких явных следов похитителя, и другие вещи в моей комнате не тронуты. Хотя тогда я очень спешил уйти и не проверил все как следует. Сегодня вечером, когда вернусь домой, все еще раз хорошенько осмотрю.

14 ответ

Наш глава школы при деньгах:

Похоже, это и правда очень необычная коробка сладостей и дело куда серьезнее, чем можно было предположить… автор, приношу свои извинения, мне не стоило называть тебя нищебродом.

15 ответ

Нет проблемы, которую не мог бы решить серебряный лян:

Ну да. Он не бедный.

16 ответ

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

Автор, а ты можешь рассказать побольше о том, какая реакция последует после поедания этих сладостей? Возможно, что с момента пропажи прошло много времени. Я беспокоюсь, как бы человек, который получил эту коробку, уже не съел все ее содержимое…

17 ответ

Нежадный чжуншаньский волк:

@Первый_крик_феникса, это левый аккаунт. Я не нарочно скрываю, а просто забыл тебе сказать.

Я уже попросил людей из нашей школы поискать улики.

Кроме того, в будущем лучше не разбрасываться такими серьезными вещами.

18 ответ

Принимаю в ученики всех без разбора:

Погодите! Комментатор, отписавшийся выше, тебе что, все известно об этом деле? И кто тогда автор?

19 ответ

Нежадный чжуншаньский волк:

@Принимаю_в_ученики_всех_без_разбора, загляни в личные сообщения.

20 ответ

Самый младший ученик с Пика Сышэн:

Ого, похоже, 15-ый комментатор знает всю подноготную этого дела. Но откуда 15-ый комментатор знает, что автор не бедный?

21 ответ

Первый крик феникса:

Раньше я не был уверен, что стоит обнародовать информацию о воздействии этих сладостей на того, кто их съест, поэтому я сначала спросил у того человека, который дал мне эту коробку. Он только что ответил мне, что это уже не имеет значения, так что я все вам расскажу.

На самом деле в этой коробке находятся сладости, изменяющие внешний облик. Это не совсем еда, скорее их стоит рассматривать как экспериментальный лекарственный препарат. После употребления этих сладостей в пищу человеческая форма меняется на звериную, что позволяет облегчить выполнение некоторых задач.

Самое ужасное в этой ситуации, что после трансформации в звериную форму уже невозможно самостоятельно вернуться в исходное состояние тела. Для обратного превращения необходимо принять специальный белый леденец.

Проблема в том, что белые леденцы все еще лежат в моей комнате: ни один не пропал.

Боюсь, что, превратившись в животное, тот человек больше не сможет вернуть первоначальную форму…

22 ответ

Наш хозяин усадьбы внезапно разбогател:

Охренеть!..

23 ответ

Правда очень одаренный:

Все-таки я недостаточно одарен, IQ ограничивает мое воображение. Прошу прощения, автор.

24 ответ

Лошадь зазывает гостей:

Ой! Ой-е-ей, я так взволнован!!! Какой же любопытный десерт!!! @Отдел_разработки_продукции_Е_Мао, скорее присоединяйтесь и посмотрите, какое тут чудо! Как думаете, мы сможем разработать что-то подобное на продажу до наступления Черной Пятницы?

25 ответ

Отдел разработки продукции Е Мао[5]:

Вас понял. Отец, сегодня же останемся сверхурочно, чтобы провести нужные исследования.

[5] 夜猫 yèmāo «полуночный кот» — полуночник, сова; метаф.: человек, не спящий по ночам, или который ложится спать очень поздно.

26 ответ

Принимаю в ученики всех без разбора:

…Так оказывается, автор — это…

Ох, почему этот автор вечно забывает, что собственные вещи надо убирать и хранить надлежащим образом.

27 ответ

Нет никого красивее меня:

Бродя по сети, я перемахнул через Великую Файервольную Стену и неожиданно наткнулся на такой пост. Первый крик феникса и правда умеет подогреть интерес людей к этому делу.

28 ответ

Пышное цветение поллии:

У детей и внуков свое благословение, так что молодежь и без старших сама во всем разберется. @Нет_никого_красивее_меня, не беспокойся.

29 ответ

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

Раз уж последствия столь серьезны, все-таки лучше известить всех глав духовных школ, чтобы они оперативно донесли информацию до своих подчиненных и простых людей. @Главный_администратор_форума, обратите внимание.

30 ответ

Нет проблемы, которую не мог бы решить серебряный лян:

Торговый дом Е Мао не может разработать формулу для изготовления этого средства, так что можете сразу забыть об этом варианте.

31 ответ

Главный администратор форума:

@Гуюэе_Цзян_Ечэнь, @Пик_Сышэн_Сюэ_Цзымин, @Дворец_Тасюэ_Минъюэ_Лоу, @Усадьба_Битань_Ли_Сюэхэ, @ Храм_Убэй_настоятель_Сюаньцзин, @Дворец_Хохуан_Вэй_Фэйянь, @Усадьба_Таобао_Ма_Юн, @Храм_Шанцин_Лю_Есу, @Палата_Цзяндун_Хуа_Жовэй.

Господа, прошу вас обратить внимание на содержание этого поста и в срочном порядке заняться решением этого вопроса.

31 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Принято.

32 ответ

Пик Сышэн Сюэ Цзымин:

Я давно уже в курсе и принял меры, ясно?! И не надо меня снова тэгать! Я сам побеспокоюсь о безопасности своих учеников! Меня уже все достало!!!

33 ответ

Храм Убэй настоятель Сюаньцзин:

Благодетель Сюэ, не волнуйтесь вы так, время терпит. А пока этот старый монах подарит вам жизненное напутствие. Когда другие спешат, я не спешу, когда другие волнуются, я остаюсь спокоен. Волнение и спешка рождают болезни, но никто не заменит меня, если я заболею. Лучше вовремя остановиться и подумать: если я до загоню себя до смерти, кому от этого будет хорошо[6]?

Счастье и невзгоды неразделимы: успокойтесь и все наладится.

[6] Скорее всего это несколько видоизмененные строки буддийской песни «莫生气 Не сердись», которая была написана и исполнена Чен Кэю.

34 ответ

Палата Цзяндун Хуа Жовэй:

А? В нашей семье есть очень похожая штука, только это тюбик с зеленой мазью. Стоит лизнуть — и так дыхание перехватывает, что можно вознестись на небеса. Хотя это не десерт, но эффект-то тот же. Эту вещь доставили из Гуюэе… Хм... вот только стоит ли так много говорить про семейные дела?

35 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Нельзя быть главой школы, если у тебя проблемы с головой.

36 ответ

Усадьба Битань Ли Сюэхэ:

...У меня тоже есть что-то подобное, но выглядит иначе. Я получил коробку вонючего тофу с сильным запахом потных ног, и тоже в подарок от Гуюэе. Юный ученик, что доставил коробку, очень настойчиво убеждал меня, что, независимо от того, нравится мне или нет, ради усиления эффекта заклинания придется потерпеть… Выходит, изначально там были и другие вкусы?

37 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

…

38 ответ

Усадьба Битань Ли Сюэхэ:

Ах! Простите, глава Цзян! Я сначала ответил, а потом обновил страницу и только сейчас увидел ваше 35-е сообщение! А-а-а, я действительно виноват, я не понял, что нельзя это говорить. Еще ведь не поздно отозвать сообщение?

39 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Ты думаешь, это группа в WeChat?

40 ответ

Дворец Хохуан Вэй Фэйянь:

Информацию принял, немедленно примем меры.

41 ответ

Дворец Тасюэ Минъюэ Лоу:

В настоящее время нет сообщений о пропавших без вести во Дворце Тасюэ, но мы усилим контроль.

42 ответ

Храм Шанцин Лю Есу:

Все ясно.

43 ответ

Усадьба Таобао Ма Юнь:

Минуточку! Неужели глава Усадьбы Ли и глава Палаты Хуа тоже получили изменяющие тело сладости? Но если все главы имеют свой образец продукта, то почему я ничего не получил?

44 ответ

Дворец Тасюэ Минъюэ Лоу:

Эм, на самом деле он есть не у всех глав, так что не стоит об этом так переживать, глава Усадьбы Ма ^_^

45 ответ

Я просто мимо проходил:

Такое чувство, что дело набирает обороты и становится все серьезнее…

46 ответ

Я просто мимо проходил 2:

Да, мне уже немного не по себе… В ближайшие несколько дней всем нужно быть предельно внимательными и не трогать неизвестные продукты питания. Нужно рассказать моим родителям.

47 ответ

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

@Первый_крик_феникса, если не сложно, сообщи всем присутствующим, в какое животное превратится человек, если по ошибке съест сладости из этой коробки? Так по крайней мере можно будет принять меры, чтобы избежать случайных травм, если кто-то, к сожалению, все-таки обратится в зверя… Также мы все будем начеку и сможем придумать способ, как проверить подозрительное животное.

48 ответ

Приму в дар только мелатонин:

Комментатор выше действительно очень добрый и порядочный человек.

49 ответ

Я боюсь привидений:

Я до сих пор не могу отойти от выражения «в этой жизни». Комментатор, ответивший мне этой фразой, скажи: ты точно человек или все-таки призрак?! Иначе ночью мне будут сниться кошмары!

50 ответ

Приму в дар только мелатонин:

Кто днем не делает ничего дурного, тот ночью не боится, что привидения постучат в его дверь. И бояться тут нечего.

51 ответ

Первый крик феникса:

Всем привет, я снова здесь. Спасибо @Кто_мог_подумать_что_Мулан_девушка за напоминание. Животное, в которое превратится тот, кто съест сладости из этой коробки — павлин. Это тот вид, который умеет распускать шикарный хвост.

52 ответ

Нежадный чжуншаньский волк:

Это называется самец павлина. Ты можешь распустить хвост, потому что ты мужчина. Если съест женщина, то она превратится в самку павлина, которая не может распустить хвост.

53 ответ

Я просто мимо проходил:

Ох-ох-ох! Какая удача, что это именно такое животное! Можно выдохнуть! Если это павлин, то его вряд ли ранят по случайности. Повезло, что это не свинья, курица, гусь или утка, ну и тому подобная живность, которую запросто съедят и не заплачут.

54 ответ

Самый младший ученик с Пика Сышэн:

Ха-ха-ха, внезапно мне стало немного любопытно, каково это — быть павлином.

55 ответ

2Щенок[7]:

QAQ мой наставник пропал именно в эти дни… я только что увидел этот пост и теперь в полном ступоре…

[7] 二狗子 èrgǒuzi «два/двойной/второй щенок/сукин сын».

56 ответ

Самый младший ученик с Пика Сышэн:

Бля!!!

57 ответ

Я просто мимо проходил:

О, Небеса, не мог же он превратиться в павлина и улететь?!

58 ответ

Наш хозяин усадьбы внезапно разбогател:

Неужели именно твой наставник съел сладости из той коробки…

59 ответ

2Щенок:

Я не знаю! Не знаю!!! Я всю гору обыскал, но не нашел даже его тени! На столе нет записки, вся одежда в шкафу аккуратно развешена! Не похоже, что он собирался куда-то поехать! А-а-а! Что же делать?! К тому же он еще и сладкоежка! Но не думаю, что он мог без разрешения взять и съесть чужие сладости… О, Небеса, моя голова сейчас взорвется!

60 ответ

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

@2Щенок, для начала успокойся. Возможно, все не так плохо, как ты думаешь. Твой учитель живет рядом с домом автора? Если это далеко, то он физически не мог взять ту коробку со сладостями.

61 ответ

2Щенок:

QAQ *со слезами на глазах* твоя правда. @Первый_крик_феникса, где ты живешь?

62 ответ

Приму в дар только мелатонин:

@Исследовательское_общество_изучения_фауны_мира_совершенствования, в ближайшее время необходимо усилить наблюдение за популяцией павлинов. Если среди них обнаружится павлин, ведущий себя по-человечески, то, скорее всего, это превращенный в павлина человек.

63 ответ

Нет проблемы, которую не мог бы решить серебряный лян:

Нет смысла следить за павлинами. Опираясь на мои знания, на разных людей это средство действует по-разному. Если автор превращается в павлина, это не значит, что и другие примут именно эту форму.

64 ответ

Лошадь зазывает гостей:

Эй вы там, наверху[8], что это значит?..

[8] Ls — от loushang (наверху): кит. интернет-сленг для обозначения отписавшегося выше.

65 ответ

Первый крик феникса:

Во-первых, 63-й комментатор, ты должен нести ответственность за свои слова. Что значит твое «опираясь на мои знания»? Ты настолько хорошо в этом разбираешься? Хочешь сказать, что знаешь подноготную этого дела лучше меня?

И во-вторых, @2Щенок, наша семья живет в Сычуани.

66 ответ

Нет проблемы, которую не мог бы решить серебряный лян:

Это значит, что это может быть кто угодно: свинья, собака, корова, овца, кот, лошадь, заяц, обезьяна. Измененная форма зависит от того, что за человек это съел.

К тому же, комментатор выше, я в самом деле знаю о содержимом этой коробки куда больше, чем ты.

67 ответ

Первый крик феникса:

Нет, вы посмотрите на большой рот этого пиздобола[9]! Ты знаешь, кто я такой?

[9] 好大的口气 hào dà de kǒuqì «вонь из большого [жабьего] рта» — метафора для речи хвастливого и высокомерного человека, который отвешивает саркастичные комментарии, но не несет ответственности за свои слова.

68 ответ

Администратор №3 форума мира совершенствующихся, в разделе Общежитие:

Почуяв, что запахло жареным, ваш Целительный Аромат Яовэй примчался на пожар (кхе), чтобы напомнить, что в этом разделе запрещены ссоры, а переход на личности карается трехдневным баном.

69 ответ

Нет проблемы, которую не мог бы решить серебряный лян:

Мне известно не только кто ты такой, но и кто твой родной отец.

70 ответ

2Щенок:

А-а-а-а-а! Так что же мне делать! Люди, вы можете перестать играть в угадайку?! Автор живет в Сычуани?! Хотя мы с наставником сейчас проживаем в другом месте, в Сычуани живет много наших знакомых. Что если кто-то случайно отправил нам эти сладости в дар и мой учитель их съел! QAQ!

@Нет_проблемы_которую_не_мог_бы_решить_серебряный_лян. Небожитель, ты правда в курсе всей подноготной этого дела? Тогда, может, скажешь, от чего зависит, в какое животное превратишься, съев эти конфеты? QAQ. Я хочу немедленно все проверить. Не зря же говорят: «Лучше спасти одну жизнь, чем построить семиярусную пагоду». Прошу вас о снисхождении! Помогите спасти жизнь! TAT *рыдаю в три ручья*

71 ответ

Продаю танхулу в загробном мире:

Какой почтительный и преданный ученик. Я растроган до глубины души.

72 ответ

Цайбао (кошка госпожи Ван):

Мяу-мяу-мяу…

73 ответ

Первый крик феникса:

@Нет_проблемы_которую_не_мог_бы_решить_серебряный_лян, …оказывается, это ты?

74 ответ

Нет проблемы, которую не мог бы решить серебряный лян:

Да, это я.

75 ответ

Первый крик феникса:

Проклятье[10], тебе так нравится прятаться под левыми акками?!

[10] MLGB — распространенное ругательство в сети, вроде «проклятье», «черт побери». Произошло от названия бренда Make Life Get Better, аббревиатура которого на пиньине звучит как ругательство.

76 ответ

2Щенок:

Эй, вы можете поговорить со мной?! Как можно быть такими черствыми?!

@Нет_проблемы_которую_не_мог_бы_решить_серебряный_лян. Друг, ты ведь можешь свести свои личные счеты с автором немного позже? Я тут все-таки умираю от беспокойства по поводу моего учителя. Что мне делать? QAQ

77 ответ

Нет проблемы, которую не мог бы решить серебряный лян:

Следи за своими словами. Никакого воспитания.

78 ответ

2Щенок:

Я виноват! QAQ

Бессмертный старейшина, молю, уделите моему вопросу чуточку своего драгоценного времени. Вполне возможно, что прямо сейчас мой наставник находится в смертельной опасности. Уповаю лишь на то, что вы проявите милосердие и укажете мне правильный путь. Буду глубоко признателен за любую помощь.

Благодарю вас!

79 ответ

Правда очень одаренный:

Пф! Совершенно очевидно, что дело приняло весьма печальный оборот, но после прочтения комментария сверху мне почему-то хочется смеяться.

80 ответ

Самый младший ученик с Пика Сышэн:

Ха-ха-ха-ха! +1

81 ответ

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

Не смейтесь, дело и правда срочное. @2Щенок, могу понять твои чувства, но, к сожалению, я совсем ничего не смыслю в медицине и не могу помочь тебе. Мне правда очень жаль.

82 ответ

Приму в дар только мелатонин:

Ты уже хорошо поработал и сделал все, что мог, не кори себя.

83 ответ

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

Верхний комментатор, друг, вижу тебя уже не первый раз, ты…

84 ответ

Приму в дар только мелатонин:

Тебе незачем знать, кто я. Я просто вижу, что ты хороший человек.

85 ответ

Зал Цзяндун Хуа Жовэй:

Вау… это что, признание?

86 ответ

Я просто мимо проходил:

Достал попкорн ~~

*зрители обступили парочку в ожидании признания*

87 ответ

2Щенок:

Не могли бы вы отложить ваши признания на потом?! QAQ Мне до смерти страшно!!! Кто-то обратит на меня внимание?! QAQ Чувствую, что если так будет продолжаться, я просто сойду с ума, а если я сойду с ума, то сам не знаю, в кого превращусь…

88 ответ

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

@Приму_в_дар_только_мелатонин, прости, не хочу тебя обидеть, но у меня уже есть любимый человек.

Кроме того, может, мы все-таки уделим внимание @2Щенок? Я думаю, что сейчас важнее всего разобраться с его делом.

89 ответ

Я просто мимо проходил:

Ладно-ладно, давайте послушаем барышню.

90 ответ

Я просто мимо проходил 2:

Вставлю все-таки словечко: я думаю, что слова того не нуждающегося в деньгах господина, 77-го комментатора — «Следи за своими словами, никакого воспитания», — были направлены не на 2Щенка, а на автора поста, то есть Мелкого Феникса.

91 ответ

Полевой цветок деревни Юйлян:

Ой, я тоже снова внимательно посмотрела, и, похоже, так и есть. Хотя 2Щенок был взволнован и говорил очень эмоционально, но не написал ни одного бранного слова.

Зато автор, обращаясь к господину при деньгах, сразу начал с «проклятье»…

92 ответ

Я просто мимо проходил:

Ха-ха-ха, это дело раскрыто. 2Щенок и правда глупый, но милый. Официально приношу извинения.

93 ответ

Приму в дар только мелатонин:

@Кто_мог_подумать_что_Мулан_девушка

Я знаю, что у тебя есть любимый человек. Он тебя тоже любит.

У меня закончился месячный лимит интернета. Я уйду первым. Увидимся позже.

Всего доброго!

94 ответ

Полевой цветок деревни Юйлян:

…Не знаю почему, но мне немного жалко того милого парня, 93-го комментатора.

95 ответ

Лошадь зазывает гостей:

Не хватает денег оплатить интернет? Как насчет того, чтобы я скинул тебе немного денег через Alipay? По деньгам это всего ничего. Приятно порадовать молодежь такой мелочью.

96 ответ

Приму в дар только мелатонин:

Дело не в деньгах. Это с моей стороны файервол с ограничением по времени.

97 ответ

Полевой цветок деревни Юйлян:

О??? Файервол… Братец мелатонин — иностранец? Если иностранец, то можно позвать @Официальный_аккаунт_Мэй_Ханьсюэ

Братец Мэй Ханьсюэ, можешь помочь найти выход?

98 ответ

2Щенок:

Вы можете перестать говорить об этом? QAQ Умоляю, обратите внимание на меня… я чувствую… чувствую, что скоро не смогу себя контролировать и совсем выйду из себя…

99 ответ

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

Прошу всех, обратите внимание на @2Щенок.

Если знаете как помочь, помогите сейчас, а поболтать можно и после того, как решим проблему.

100 ответ

Я просто мимо проходил:

Делу 2Щенка придется подождать. Без @Нет_проблемы_которую_не_мог_бы_решить_серебряный_лян вопрос не решить. Его ID такой уверенный в себе и дерзкий, сразу видно человек заслуживает доверия. Однако почему этот не нуждающийся в деньгах господин замолк и даже не по теме теперь не булькает…

101 ответ

Наш глава школы при деньгах:

Потому что он просто хвастун. Поездил по ушам, а как дошло до дела, тут же свалил в туман.

102 ответ

Официальный аккаунт Мэй Ханьсюэ:

Господин Мэй Ханьсюэ занят личными делами, я его помощник по обслуживанию клиентов.

Если вы хотите познакомиться с господином Мэем, пожалуйста, убедитесь, что ваш пол — «женский», и в тональном режиме нажмите цифру «1».

Если вы хотите облегчить боль любовной тоски, пожалуйста, нажмите цифру «2».

Если вам нужна консультация о проблемах в отношениях, пожалуйста, нажмите цифру «3».

Если вы хотите записаться на личный курс господина Мэя по изучению казахского языка, выберите цифру «4» (ученики мужского пола не принимаются).

Если вы хотите примерно наказать разбившего ваше сердце предателя, пожалуйста, переадресуйте запрос @Официальный_аккаунт_Мэй_Ханьсюэ-старшего.

103 ответ

Официальный аккаунт Мэй Ханьсюэ-старшего:

Катись!

104 ответ

Продаю танхулу в загробном мире:

…Этот старик, кажется, догадался, почему тот парень с мелатонином не может перелезть через стену файервола. Должно быть, мы с ним за одной границей.

@Приму_в_дар_только_мелатонин, братишка, посмотри-ка личные сообщения. Этот старик в последнее время занят делами, так что времени на Интернет все равно нет. В этом месяце у меня еще не выбран лимит, так что могу поделиться с тобой.

105 ответ

Приму в дар только мелатонин:

!..

Спасибо вам, даос Ли!

И еще, относительно того инцидента с моим отцом… мне правда очень жаль!

106 ответ

Продаю танхулу в загробном мире:

Да не за что ^_^

Прошлое пусть останется в прошлом. Не принимай близко к сердцу.

Ты — молодец. Иди развлекайся, этот старик отключается от сети. Пойду заниматься своим бизнесом.

107 ответ

Полагаясь на высокие технологии, Слепой вышел в сеть:

Случайно наткнулся на этот пост. Я кое-что знаю об этом препарате, так как когда-то участвовал в его разработке. @2Щенок, не переживай, я систематизирую все данные по твоему запросу и пришлю тебе в личном сообщении.

108 ответ

Нет проблемы, которую не мог бы решить серебряный лян:

Пользователь, написавший 101-й комментарий, я вижу твой ID, тебе следует лучше следить за своими словами. Никто никуда не свалил и никто не хвастается.

@2Щенок, я отходил, чтобы принять лекарство.

Сладости в той коробке определяют форму для превращения основываясь на трех факторах: личности, внешности и предпочтениях пользователя. Предположим, если твой наставник превратился в животное, твоя первая мысль — какое это животное? Если ты достаточно хорошо его знаешь, тогда то, что ты только что представил, в значительной степени соответствует тому, во что он мог превратиться после приема лекарства.

109 ответ

Наш глава школы при деньгах:

Эй, наверху, ты действительно шаришь в теме? Это ведь не придумано только ради того, чтобы спасти свое лицо?

110 ответ

Нет проблемы, которую не мог бы решить серебряный лян:

…

111 ответ

Все, что говорит названый отец, верно:

Здравствуйте, @Наш глава школы при деньгах ^_^. Не могли бы вы пройти на помост для наказаний Гуюэе? Добро пожаловать, глава, очень вас ждем!

112 ответ

Наш глава школы при деньгах:

Э-э, ладно, благодарю.

113 ответ

Все, что говорит названый отец, верно:

Не стоит благодарности ^_^

114 ответ

Пророк:

…Почему-то мне кажется, что 112-й комментатор, побывав там, уже не сможет вернуться.

115 ответ

Полевой цветок деревни Юйлян:

Ха-ха, возможно, глава Гуюэе производит слишком гнетущее впечатление. Но, с другой стороны, прошло так много времени, а 2Щенок так и не объявился? @2Щенок, на какое животное похож твой учитель? Скажи нам, и мы все поможем тебе в его поисках.

116 ответ

2Щенок:

Ничтожный деревенский цветок, как смеешь ты тэгать этого достопочтенного?! Однако, приняв во внимание твои не самые худшие помыслы и воззрения, покамест закрою глаза на эту ошибку и пощажу твою никчемную жизнь.

Что же касается животного, в которое превратился человек этого достопочтенного, этот достопочтенный сам его отыщет, и нечего посторонним совать свой нос в чужие дела.

117 ответ

Я просто мимо проходил:

А?

118 ответ

Я просто мимо проходил 2:

Что за перемены?

119 ответ

Лошадь зазывает гостей:

Почему манера письма 2Щенка так изменилась? Аккаунт увели?

120 ответ

2Щенок:

Эта учетная запись с самого начала принадлежала этому достопочтенному! Тупое стадо!

121 ответ

Первый крик феникса:

Погодите-погодите! Этот знакомый тон… эта манера… это название аккаунта…

Неужели, это именно тот, о ком я думаю…

122 ответ

2Щенок:

И что с того?

123 ответ

Полевой цветок деревни Юйлян:

@2Щенок!

Эй! Не надо быть таким злым! Я ведь и правда хотела помочь! Ну ты даешь! Правильно говорят: за добро добром не платят.

124 ответ

Принимаю в ученики всех без разбора:

Кстати, вот чувствую, что автор сейчас опознал немало знакомых, скрывающихся здесь за левыми акками. Ха-ха, и правда, как тесен мир.

125 ответ

Первый крик феникса:

Комментатор выше, хорош ржать. Я знаю, кто сейчас 2Щенок, и точно могу сказать, что дело дрянь.

126 ответ

Пик Сышэн Сюэ Цзымин:

Срочно! Дамы и господа совершенствующиеся, пожалуйста, минуточку внимания! По некоторым причинам с сегодняшнего дня Пик Сышэн примет в своих стенах белых котов любых пород. Прошу всех заклинателей пересылать в нашу школу всех белых котов, у которых нет хозяев. Награда за каждого кота — 5000 золотом!

127 ответ

Я просто мимо проходил:

Раз, и ради улыбки главы лошади помчались по багровой пыли[11]. Никто не знает, откуда появился белый кот?

[11] 一骑红尘 yīqíhóngchén «раз проехать верхом по багровой пыли» — из сатирического стихотворения «Проезжая дворец Хуацингун» поэта Ду Му. Согласно легенде, наложница императора династии Тан любила есть личи. Так как личи из Гаочжоу были вкуснее, чем те, что росли в Сычуани, ради улыбки любимой наложницы император каждый год отправлял за ними гонцов на летающих лошадях. За годы таких странствий погибло бесчисленное количество лошадей, но вкус личи остался прежним.

128 ответ

Палата Цзяндун Хуа Жовэй:

Ох! Как мило! Теперь мой настоящий шип «Сюэ Мэн х Белый кот»

129 ответ

2Щенок:

Забавно. Палата Цзяндун сама напрашивается на то, чтобы ее вырезали под корень?

130 ответ

Пик Сышэн Сюэ Цзымин:

Блять, ты, из Палаты Цзяндун, рот закрой и не неси чушь! Ты что, чокнутая?

131 ответ

Пик Сышэн старейшина Сюаньцзи:

Почему мы собираемся коллекционировать белых котов? В нашей школе уже есть одна рыжая кошка, и других котов мы позволить себе не можем.

132 ответ

Пик Сышэн Сюэ Цзымин:

Старейшина, пожалуйста, прочтите личное сообщение от меня.

133 ответ

Пик Сышэн старейшина Сюаньцзи:

Посмотрел, в почте ничего нет.

134 ответ

Пик Сышэн старейшина Таньлан:

Отправил тебе на второй акк.

135 ответ

Палата Цзяндун Хуа Жовэй:

Что ты имеешь в виду? Я всего лишь шипперю этот пейринг. @2Щенок, ты почему такой злой? Можно подумать, твоего наложника из-под носа увели! Бесит!

136 ответ

Лелею благоухание нефрита[12] в Снежной Обители Мэй:

Барышня Хуа, не могу удержаться от совета: пожалуйста, не поднимай эту тему снова.

[12] 怜香惜玉 liánxiāng xīyù «лелея аромат, жалея нефрит» — испытывать нежные, покровительственные чувства к представительницам прекрасного пола.

137 ответ

Я просто мимо проходил 2:

Ха-ха-ха, на самом деле меня куда больше интересует другое: если за одну белую кошку дают 5000 золотом, а это не такой уж редкий зверь, Пик Сышэн не разорится?

138 ответ

Цайбао:

Мяу-мяу-мяу! QAQ

139 ответ

Полевой цветок деревни Юйлян:

Вы видите!? Уже и Цайбао плачет… как можно из-за какой-то белой кошки не считаться с чувствами большого мандарина? Неужели Большой Мандарин больше не главный любимец Пика Сышэн?

140 ответ

Пик Сышэн Сюэ Цзымин:

Не разоримся, у нас есть спонсор!

@Гуюэе_Цзян_Ечэнь платит.

141 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

…

142 ответ

Лошадь зазывает гостей:

??? Это что же здесь творится-то? Почему глава Цзян спонсирует глупость Пика Сышэн? Или есть какой-то вариант получения прибыли от этого бизнеса, о котором я не знаю? Из белых кошек можно сварить какие-то редкие лекарства?

143 ответ

2Щенок:

Запрещено ловить котов и варить из них лекарства!

Горная усадьба Таобао хочет быть уничтоженной?!

144 ответ

Наш хозяин усадьбы внезапно разбогател:

…Манера речи 2Щенка и правда сильно изменилась… у меня такое странное ощущение… он так уверенно сыпет угрозами уничтожить другие школы, словно отлично знает, как это делается…

145 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Сколько нужно?

146 ответ

Правда очень одаренный:

Охренеть! Правда дашь?!

147 ответ

Я тоже хочу папика:

В Гуюэе есть дураки, готовые разбрасываться деньгами? Какой спонсор будет вкладываться в это явно убыточное дело? Безвозмездно и бескорыстно на такое раскошелится только папик!

148 ответ

«Алый закат», клуб дрэг-рейсинга для пожилых:

Глава Цзян! Наша отрасль переживает закат, и хотя у нас нет перспектив, может быть, вы рассмотрите возможность заняться благотворительностью….

149 ответ

Школа Жуфэн, отдел продажи недвижимости, дома с видом на могильные холмы:

Глава Цзян! У нас здесь есть один объект, и хотя у него нет перспектив, возможно, вы рассмотрите возможность инвестирования в него…

150 ответ

Производство высококачественного гей-порно мира совершенствования:

Глава Цзян! У нас здесь есть один проект, очень перспективный, гарантированно высокодоходный, и хотя он немного противозаконный, возможно, вы рассмотрите возможность вместе с нами отправиться в свободное плаванье[13]….

[13] 下海 xiàhǎi «выйти в море» — обр. в знач.: заняться своим бизнесом; вступить в театральную труппу; начать работать проституткой.

151 ответ

Палата Цзяндун Хуа Жовэй:

А-а-а! Больше не хочу шипперить Сюэ Мэна и белого кота!

Теперь мой краш — Сюэ Мэн х Цзян Си!

152 ответ

Полевой цветок деревни Юйлян:

А почему не Цзян Си х Сюэ Мэн?

153 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

@Главный_администратор_форума, отправьте аккаунты со 148-го по 151-й в пожизненный бан.

154 ответ

Главный администратор форума:

Глава Цзян, мы в принципе не можем пожизненно банить участников форума. Пожалуйста, прошу понять и простить.

155 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Забанить со 148-го по 151-й. По 100000 золотых за каждого.

156 ответ

Главный администратор форума:

Глава Цзян, мы в принципе не можем брать деньги с пользователей, тем более что 151-й комментатор — один из наших вип-пользователей. Мы в принципе не можем забанить аккаунт главы школы.

157 ответ

Все, что говорит названый отец, верно:

Здравствуйте, администратор. Мой названый отец уже в годах и не всегда может ясно выразить и донести свои мысли. Он хотел сказать, что если вы забаните комментаторов со 148-го по 151-й, тогда мы произведем обратный отсчет от сообщения до того, где было озвучено решение вопроса, и за каждое заплатим по 100000 золотом. Например, если до того3, как решилась проблема, было 200 сообщений, тогда Гуюэе заплатит вашему форуму 200x100000=20000000 золотом, а если проблема решится на 2000 сообщении, то 2000x100000=200000000.

Однако я должен сказать своему уважаемому названому отцу @Гуюэе_Цзян_Ечэнь, что это просто пустая трата денег. Любой может допустить ошибку, поэтому всегда нужно давать людям шанс на исправление.

Подумайте еще раз, ладно?

158 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Ладно, я подумал еще раз.

@Главный_администратор_форума, автора 157-го сообщения тоже забаньте.

Глава 320 - Экстра 3. Кто трогал сладости Сюэ Мэнмэна. Часть 2

Экстра 3. Кто трогал сладости Сюэ Мэнмэна. Часть 2

159 ответ

Главный администратор форума:

[Системное уведомление] По причине нарушения правил форума пользователи

@Зал_Цзяндун_Хуа_Жовэй,

@«Алый_закат»_клуб дрэг-рейсинга_для_пожилых, @Школа_Жуфэн_отдел_продажи_недвижимости_дома_с_видом_на_могильные_холмы,

@Производство_высококачественного_гей-порно_мира_совершенствования,

@Все_что_говорит_названый_отец_верно

отправлены в пожизненный бан. С этого дня все вышеперечисленные пользователи могут просматривать сообщения, но отвечать не могут.

160 ответ

Я просто мимо проходил:

…

161 ответ

Наш хозяин усадьбы внезапно разбогател:

…

162 ответ

Приму в дар только мелатонин:

Ха-ха-ха, вот оно, воплощение легендарной риторики «сдерживания» или «если не согласен, лучше промолчи».

163 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Разблокируйте @Все_что_говорит_названый_отец_верно. Это всего лишь ребенок, немного проучили, и хватит. Не обязательно его по-настоящему штрафовать.

164 ответ

Главный администратор форума:

Хорошо, сейчас же разблокируем.

165 ответ

Специализированный магазин продукции местного производства тетушки из деревни Юйлян:

…Для отца сын всегда самый особенный. Прочие забанены пожизненно. Не пощадили даже женщин, а Все_что_говорит_названый_отец_верно и минуты в бане не просидел.

166 ответ

Все, что говорит названый отец, верно:

Спасибо, приемный отец. Но даже если вы рассердитесь, я все равно должен напомнить вам, что если вы продолжите в том же духе, то однажды Гуюэе столкнется с дефицитом финансов.

167 ответ

Гуюэе Цзян Ечэнь:

…Снова забаньте его для меня…

168 ответ

Главный администратор форума:

Хорошо, заблокирую сейчас же.

169 ответ

Наш хозяин усадьбы внезапно разбогател:

Пф! Я думаю, чтобы не противоречить самому себе, 166-му комментатору лучше вместо Все_что_говорит_названый_отец_верно взять псевдоним Все_что_говорит_названый_отец_неверно

170 ответ

Правда очень одаренный:

Тогда и Главного администратора надо переименовать в Заблокирую_сейчас_же.

171 ответ (сбита нумерация 163)

Я тоже хочу папика:

Ах! Бедность так ограничивает мое воображение! Глава Цзян, будь моим папиком!

172 ответ (164)

Я тоже хочу папика 1:

Папик! Тебе еще один сын не нужен?

173 ответ (165)

Я тоже хочу папика 2:

Отец Цзян! Умоляю, прими меня в сыновья!

174 ответ (166)

Я тоже хочу папика 3:

Отец! Посмотри на меня! Обещаю быть послушным! Все, что вы делаете, верно! Тратьте деньги, как хотите! Обещаю, что буду вести себя совсем иначе, чем Все_что_говорит_названый_отец_верно! Отец! Я твой давно потерянный сын!

175 ответ (167)

Цзян Си и правда мой отец:

В наше время люди такие бесхребетные! Позорище!

Богатый отец? Какая нелепость!

Посмотрите на меня! Я совсем не такой, как вы!

176 ответ (168)

Мой папа — Цзян Си:

Ха-ха, комментатор выше — такой хитрец! Тогда я тоже возьму себе такой ник~

177 ответ (169)

Первый крик феникса:

Как вы можете быть такими бесстыжими?

178 ответ (170)

Я просто мимо проходил:

…Ой, автор темы нарисовался. Если б ты не написал, я бы вообще забыл, зачем открывалась эта тема… и решил, что это здесь собрание фан-клуба Цзян Си…

179 ответ (171)

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

Извините, но я считаю, что это просто абсурд. Первый форум мира совершенствования — это место для общения представителей всех духовных школ, однако администратор без объяснения причин пожизненно заблокировал аккаунт главы одной из крупнейших школ. В таком случае теперь будет забанен любой, кто вызовет неудовольствие Цзян Си? Не вы ли только что говорили о важности правил и принципов? И что теперь: правила для вас это просто мусор?

Кроме того, основная причина бана этих аккаунтов — это «нарушение правил форума». Я хочу спросить, какое именно правило они нарушили. Я тоже когда-то была модератором форума, поэтому могу утверждать, что правила должны быть четко изложены, ясны и понятны всем. Надеюсь, вы предоставите разумные объяснения.

180 ответ (172)

Главный администратор форума:

Десять минут назад добавлено новое правило. Пункт 131: пожалуйста, уважайте крупнейшего инвестора этого форума. Примите к сведению.

181 ответ (173)

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

Это действительно любопытно. @Гуюэе_Цзян_Ечэнь, ты хочешь установить тут диктатуру в стиле Наньгун Лю? Пример Духовной школы Жуфэн ничему вас не научил.

182 ответ (174)

Приму в дар только мелатонин:

Эх… вот почему ты всегда хочешь первой выступить вперед…

183 ответ (175)

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

Цзян Си, пожалуйста, дайте хоть какой-нибудь ответ.

184 ответ (176)

Я тоже хочу папика:

Ох, эта барышня, должно быть, чокнутая. Все-таки человек при деньгах и положении, к тому же крупнейший инвестор этого форума — так почему бы не отнестись к нему с уважением?

185 ответ (177)

Мой папа — Цзян Си:

Админ тоже не «без объяснений» их забанил, а только после «взимания денег за услугу». Мой отец потратил деньги, чтобы купить хорошее настроение. Это кого-то не устраивает?

186 ответ (178)

Пик Сышэн Сюэ Цзымин:

…Меня все больше смущает стиль письма этого комментатора.

187 ответ (повторно сбита нумерация 180)

Пик Сышэн старейшина Сюаньцзи:

Есть много вещей, которых ты не можешь понять.

Кроме того, множество людей прислали в школу кошек. Глава, вам пора идти. Нужно их забрать, зарегистрировать и расплатиться. Ошибок быть не должно.

188 ответ (181)

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Хватит чушь нести! Я законно трачу свои деньги.

189 ответ (182)

Кто мог подумать, что Мулан — девушка:

В прошлом Духовная школа Жуфэн пользовалась своим положением, чтобы притеснять других, сегодня Гуюэе использует богатство, чтобы творить произвол.

Глава Цзян, хотя от природы у вас не самый дурной характер, но если будете продолжать в таком духе, то рано или поздно вас постигнет незавидная участь.

190 ответ (182 опять перепутана нумерация)

Главный администратор форума:

Глава Цзян, нужно ли пресечь высказывания @Кто_мог_подумать_что_Мулан _девушка?

191 ответ (183)

Гуюэе Цзян Ечэнь:

@Кто_мог_подумать_что_Мулан_девушка, сейчас не твоя очередь меня поучать.

@Главный_администратор_форума, не нужно ее блокировать.

@Пик_Сышэн_Сюэ_Цзымин, банковский чек уже в пути.

192 ответ (184)

Самый младший ученик Пика Сышэн:

Капец!!! Какая сволочь выкрасила рыжую кошку в белый цвет, чтобы получить за нее деньги!!

193 ответ (185)

Ученица Пика Сышэн:

…Рыжая кошка? А ты куда смотрел? Краска цвет тела не меняет.

194 ответ (186)

Самый младший ученик Пика Сышэн:

QAQ А как насчет базового доверия между людьми?

Я уже поставил на входе таз с водой. Теперь прежде чем войти, все кошки должны быть вымыты!

195 ответ (187)

Шерлок Холмс мира совершенствования:

Эм… я только что нашел эту тему и, прочитав все комментарии сверху донизу, хотел спросить… вы не заметили одну странность…

196 ответ (188)

Полевой цветок деревни Юйлян:

Да? А в чем дело?

197 ответ (189)

Наше маленькое дело[1] не боится вызвать неудовольствие барыни[2] Цзян:

Ха-ха, я тоже заметил кое-что, но до сих пор предпочитал молчать! Шерлок, ты хочешь сказать, что Цзян Си забанил только комментаторов с 148-го по 151-го, но почему-то пропустил 152-го? Барыня Цзян, должно быть, думает, что ей делают комплимент, когда говорят, что она сверху~

[1] 小号 xiǎohào — маленький размер; муз. труба; уничижит. наша фирма/магазинчик/дело; разг. малая нужда (о мочеиспускании).

[2] 富婆 fùpó — богатая женщина среднего или пожилого возраста.

198 ответ (190)

Нашему маленькому делу тоже очень нужно посмеяться:

…Цзян… барыня Цзян?

Пф! Аха-ха-ха!

199 ответ (191)

Главный администратор форума:

[Системное уведомление] Аккаунты

@Наше_маленькое_дело_не_боится_вызвать_неудовольствие_барыни_Цзян и @Нашему_маленькому_делу_тоже_надо _посмеяться удалены.

Словосочетание «Барыня Цзян» внесено в список стоп-слов первой степени для дальнейшей фильтрации. Все аккаунты, содержащие в названии данные слова, не смогут пройти регистрацию. Все, кто будет использовать данное словосочетание в высказываниях, будут заблокированы.

Чтобы в дальнейшем предотвратить анонимные нападки с фейковых аккаунтов и переходы на личности, с этого момента на этом форуме обязательна регистрация под настоящим именем.

200 ответ (192)

Я просто мимо проходил:

…К чему такие перегибы? Обязательно доходить до этого? Сам Цзян Си ведь даже ничего не сказал…

201 ответ (193)

Шерлок Холмс мира совершенствования:

Нет, хотя я тоже заметил, что автор 152-го комментария не был забанен, но сказать я хотел не об этом.

Сами подумайте: с чего вдруг Пик Сышэн бросился собирать белых кошек? Это довольно легко заметить, но вы так увлеклись игрой в спам-переписку, что отнеслись к этому несерьезно и просто пропустили эту странность.

Погодите минутку, я во всем разберусь и чуть позже опубликую результат моего расследования.

202 ответ (194)

Палата Цзяндун Хуа Жовэй:

Бла-бла-бла, теперь сиди и жди у моря погоды… 818[3] *скандалы, интриги, расследования* ~~

[3] От переводчиков: 818 – означает сплетни в сети, обычно о звездах шоу-бизнеса.

203 ответ (195)

Гуюэе Цзян Ечэнь:

…Админ, автор 202-го комментария разве не забанен? Я ослеп или твой форум лег?

204 ответ (196)

Главный администратор форума:

!!! А-а, это моя ошибка! Я точно помню, что заблокировал эту учетную запись! Может я сделал что-то не так, сейчас еще раз блокирую! Простите! Виноват!

205 ответ (197)

Палата Цзяндун Хуа Жовэй:

Гы-гы, кто бы мог подумать, я появилась здесь снова ~

206 ответ (198)

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Срочно заблокируйте эту учетку. Не видите что она тут как бельмо на глазу.

207 ответ (199)

Лелею благоухание нефрита в Снежной Обители Мэй:

Увы, сколько бы лет ни прошло, мужчина, который не умеет ухаживать за дамой, все так же не умеет ухаживать за дамой. На самом деле, разговаривая со столь юными девушками, не нужно много говорить. Пока вы можете тронуть ее чувства и идете на небольшие уступки, она всегда поймет ваше намерение. Зачем быть таким раздражительным?

208 ответ (200)

Главный администратор форума:

Глава Цзян, похоже, все сломалось… Те немногие забаненные по вашей просьбе аккаунты, включая тот, что приглашал вас «отправиться в свободное плаванье» и снять фильм, разблокированы и не удается заблокировать их снова…

Мне очень жаль. Я немедленно свяжусь с техническим отделом и затребую экстренную помощь.

209 ответ (201)

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Не к чему. Я уже понял, что произошло.

@Все_что_говорит_названый_отец_верно, твоих рук дело?

210 ответ (202)

Все, что говорит названый отец, верно:

Ну да, это я.

211 ответ (203)

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Сегодня уже не так, как раньше. Твои крылья окрепли, и я больше не авторитет в твоих глазах.

Очень хорошо, ты весьма способный.

212 ответ (204)

Я просто мимо проходил:

Сажусь в первый ряд, достаю арбуз[4].

[4] 吃瓜 chīguā — есть арбуз: жарг.: наблюдать, не имея отношения к вопросу; ротозейничать.

213 ответ (205)

Палата Цзяндун Хуа Жовэй:

Лови краба, @Все_что говорит_названый_отец_верно.

Братец ~~ ты спас мой аккаунт. Сколько буду жить, не забуду твоей доброты ~муа~

214 ответ (206)

Все, что говорит названый отец, верно:

Я не хотел проявить неуважение. Вы самый хороший, самый добрый, нежный и милый[5] человек во всем мире совершенствования. Однако я не могу просто стоять в стороне и смотреть, когда вы совершаете ошибку.

На самом деле я знаю, что верно, а что нет, и в глубине души названый отец также ясно чувствует, где проходит эта грань. Иначе вы бы не стали потакать Кто_мог_подумать_что_Мулан_девушка.

[5] 甜蜜 tiánmì — медово-сладкий; милый; дорогой; приятный; счастливый (приносящий счастье).

215 ответ (207)

Я просто мимо проходил 2:

OMG, что я только что видел?! Комментатор выше только что сказал, что Цзян Си — самый добрый, нежный и милый человек во всем мире совершенствования? Я ослеп, или этот форум совсем слег, или @Все_что_говорит_названый_отец_верно совсем сбрендил?

216 ответ (208)

Правда очень одаренный:

@Отделение_офтальмологии_Великий_Мастер_Ханьлинь, доктор, тут пациенты, которым срочно требуется лечение.

217 ответ (209)

2Щенок:

Забавно, у 214-го комментатора фильтр в 80 000 метров. Дураку ясно, что самый нежный, добрый и милый человек во всем мире совершенствования — это человек этого достопочтенного!

218 ответ (210)

Я просто мимо проходил:

Высказывания 2Щенка сильно отдают раздвоением личности.

219 ответ (211)

Самый младший ученик Пика Сышэн:

Мне кажется, Цзян Си и… милый... два слова, которые не могут сосуществовать в одном предложении.

220 ответ (212)

Наш хозяин усадьбы внезапно разбогател:

Комментатор выше, позвольте дополнить ваше высказывание: я думаю, что Цзян Си не только несовместим со словом «милый», но и совершенно не совместим с такими словами как «доброта», «нежность», «праведность», «справедливость», «уступчивость», «душевная близость», «глубокая любовь», «дружба», «печаль» «сочувствие», «родительская любовь». Цзян Си и эти чудесные слова — как антивирусы, которые будут нападать друг на друга до тех пор, пока операционная система компьютера не накроется.

221 ответ (213)

Все, что говорит названый отец, верно:

Вы его совсем не знаете. Пожалуйста, не говорите о нем так.

222 ответ (214)

Нежадный чжуншаньский волк:

Это заболевание нужно лечить в отделении в психического здоровья, а не в офтальмологии. Но я полагаю, что его болезнь зашла слишком далеко, лечение бесполезно.

Глава 321 - Экстра 3. Кто трогал сладости Сюэ Мэнмэна. Часть 3

Экстра 3. Кто трогал сладости Сюэ Мэнмэна. Часть 3

223 ответ (215)

Отделение офтальмологии Великий Мастер Ханьлинь:

Отделение экстренной офтальмологической помощи великого мастера Ханьлиня к вашим услугам.

Если у вас глаукома — пожалуйста, нажмите 1.

Если у вас катаракта — пожалуйста, нажмите 2.

Если у вас высокая степень близорукости — пожалуйста, нажмите 3.

Если у вас старческая дальнозоркость — пожалуйста, нажмите 4.

По вопросам полной слепоты звоните напрямую великому мастеру Ханьлиню на международную «горячую линию» — 3838748

Если вы не в состоянии удалить светофильтр, пожалуйста, обратитесь в отделение психического здоровья.

224 ответ (216)

Нежадный чжуншаньский волк:

Ха-ха, а я сразу сказал, что с этим нужно обращаться в отделение психического здоровья.

225 ответ (217)

Палата Цзяндун Хуа Жовэй:

Братец @Все_что говорит_названый_отец_верно, неужели Цзян Си вынудил тебя все это сказать? Мне так жаль тебя… Принимая во внимание, что ты разблокировал мой аккаунт, я как глава школы приглашаю тебя перейти в Палату Цзяндун. Для начала ты можешь стать моим телохранителем[1]. Если после личной встречи я решу, что ты достаточно привлекателен внешне, впоследствии, возможно, ты сможешь претендовать на то, чтобы стать мужем главы школы ~ Ну что, дать тебе такой шанс?~

[1] 护法 hùfǎ — защитник буддийской веры, блюститель закона и порядка.

226 ответ (218)

Я просто мимо проходил:

Какое масштабное использование этой огромной площадки для поиска брачного партнера.

227 ответ (219)

Все, что говорит названый отец, верно:

Спасибо за заботу, но меня никто ни к чему не принуждает и я не хочу переходить в Палату Цзяндун. Я снял с вас бан только потому, что вы глава школы. И прошу вас, девушка, больше не тэгайте мой ник. Мы с вами не знакомы.

228 ответ (220)

Шерлок Холмс мира совершенствования:

Товарищи, я вернулся!

Я только что добрался до дома, набирать текст с мобильного было неудобно.

Прошу вас всех внимательно посмотреть ответы 125 и 126….

«125 ответ

Первый крик феникса:

Комментатор выше, хорош ржать. Я знаю, кто сейчас 2Щенок, и точно могу сказать, что дело дрянь.

126 ответ

Пик Сышэн Сюэ Цзымин:

Срочно! Дамы и господа совершенствующиеся, пожалуйста, минуточку внимания! По некоторым причинам с сегодняшнего дня Пик Сышэн примет в своих стенах белых котов любых пород. Прошу всех заклинателей пересылать в нашу школу всех белых котов, у которых нет хозяев. Награда за каждого кота — 5000 золотом!»

Разница во времени между этими двумя сообщениями не превышает одну минуту. В сочетании с этим напоминаю, что после того, как создатель темы Первый_крик_феникса обнаружил, что его превращающие человека в животное сладости исчезли, в тему пришел 2Щенок и объявил о том, что его учитель пропал. Сначала Первый_крик_феникса довольно вяло отреагировал на эту новость, впрочем, как и другие посетители форума. Все более-менее закрутилось после того, как Первый Крик Феникса вдруг написал: «Дело дрянь»

Несложно догадаться, что это он сказал из-за того, что догадался о том, кто такой 2Щенок. Другими словами, после раскрытия личности 2Щенка он сразу понял, кто его учитель... Это доказывает, что между учителем 2Щенка и Первый_крик_феникса тесная связь и Первый_крик_феникса обеспокоен безопасностью наставника 2Щенка.

Таким образом мы видим, что через минуту после того, как Первый_крик_феникса выказал сильное беспокойство, Пик_Сышэн_Сюэ_Цзымин вышел в сеть и по непонятным причинам объявил о скупке белых котов по заоблачным ценам. Друзья, не слишком ли много совпадений? Вы правда верите, что это случайность?!

Исходя из всего этого, ваш покорный слуга имеет смелость предположить, что Первый_крик_феникса — это второй аккаунт Пик_Сышэн_Сюэ_Цзымин. А так как Сюэ Цзымин не из тех, кто будет заботиться о посторонних, мне в голову приходит лишь один человек, который настолько важен для него и чья животная форма как раз кошка.

Перед вашими глазами сейчас всплыл тот же образ, что и у меня?

229 ответ (221)

Я просто мимо проходил:

WOW… я проникся… Пока я тут дурью маюсь[2]… ха-ха-ха.. вообще даже и не подумал проанализировать это…

[2] 划水huáshuǐ грести; отлынивать от работы, сачковать. 在划水 «гребу по воде» — модное слово в сети: относится к поведению, когда человек участвует в какой-либо групповой деятельности не прилагая никаких усилий.

230 ответ (222)

Я просто мимо проходил 2:

Это слишком похоже на правду!

Я сразу же подумал о Бессмертном Бэйдоу, образцовом наставнике Чу!

231 ответ (223)

Цзян Си и правда мой отец:

+1 к версии Чу Ваньнин.

232 ответ (224)

Правда очень одаренный:

Я тоже думаю, что кроме Чу Ваньнина больше никто не подходит.

233 ответ (225)

Полевой цветок деревни Юйлян:

Но образцовый наставник Чу совсем не похож на человека, который ворует чужую еду.

234 ответ (226)

Правда очень одаренный:

Нет уверенности, что он украл эту еду[3]. Вполне возможно, что кто-то отправил ему эти сладости по ошибке. Или есть какое-то другое объяснение.

[3] 偷吃 tōuchī — съесть тайком; есть потихоньку от других; изменять, ходить на сторону.

235 ответ (227)

Наш хозяин усадьбы внезапно разбогател:

Я в шоке! Тогда, если согласно теории нашего Шерлока Первый_крик_феникса — это Сюэ Цзымин, пропавший без вести — Чу Ваньнин, то 2Щенок — это… Та…Та…

236 ответ (228)

Палата Цзяндун Хуа Жовэй:

…Кошмар! Я ухожу из сети.

237 ответ (229)

Цзян Си и правда мой отец:

Я вспомнил, что в этом месяце еще не заплатил за интернет, поэтому тоже выхожу.

238 ответ (230)

Мой папа — Цзян Си:

Мой ноутбук почти разрядился. Всем пока.

239 ответ (231)

2Щенок:

Так, оказывается, вы боитесь этого достопочтенного? Стадо баранов.

@Пик_Сышэн_Сюэ_Цзымин, как продвигаются поиски кота?

240 ответ (232)

Я просто мимо проходил:

ТАТ *рыдания* Ваше величество, мы были неправы. Государь, униженно просим, не гневайтесь! Не надо вырезать весь форум…

241 ответ (233)

Я просто мимо проходил 2:

Ого! Неужели и правда угадали?

Но если Первый_крик_феникса и правда Сюэ Мэн, то, продолжив копать вглубь и до бесконечности, а также проанализировав его диалоги, можно легко открыть реальные имена большинства тех, кто здесь отметился под левыми акками.

242 ответ (234)

Главный администратор форума:

Прошу обратить внимание на то, что на этом форуме строго запрещен преднамеренный деанон.

243 ответ (235)

Пик Сышэн Сюэ Цзымин:

@2Щенок

Совершенно не продвинулись. Все эти кошки на самом деле просто кошки. Зато Цайбао немного разболелась. Наверное, из-за того, что прислали так много ее собратьев, да еще одной масти, она могла подумать, что ее территория захвачена. Выглядит очень встревоженной: постоянно мяукает, нарезает вокруг меня круги и избавиться от нее совершенно невозможно. Полчаса назад все-таки пришлось попросить кого-нибудь взять ее на руки и унести подальше, чтобы успокоить. Также я пригласил специалиста по животным из Дворца Хохуан, чтобы он мог сделать перевод ее мяуканья с кошачьего языка на человеческий, и теперь как раз жду его прибытия.

244 ответ (236)

Наш хозяин усадьбы внезапно разбогател:

Извините, а Цайбао[4] — это…

[4] 菜包 càibāo — приготовленная на пару булочка с овощной начинкой.

245 ответ (237)

Правда очень одаренный:

Это рыжая кошка госпожи Ван с Пика Сышэн. Из-за того, что она очень много ест, ее круглый год подозревают в беременности.

246 ответ (238)

Пышное цветение поллии:

Не знаю, любит ли она, как и прежде, мелкую рыбку[5] из горного ручья, что течет по заднему склону горы Хоу. Немного скучаю.

[5] 银鱼 yínyú — зоол. саланкс, лапша-рыба (Salanx microdon).

247 ответ (239)

Нет никого красивее меня:

Ха-ха, у рыжих кошек есть свой бог удачи, так что не стоит так много об этом думать.

Кстати, раз уж мы об этом заговорили, сегодня наш четвертый по старшинству уважаемый друг устраивает в своем дворце большой пир. Говорят, там будет очень много вкусной еды. Давай уйдем с форума и вместе вкусно поедим ~

248 ответ (240)

Пышное цветение поллии:

И то верно, послушаю тебя.

249 ответ (241)

Пик Сышэн Сюэ Цзымин:

Внимание! Больше не надо посылать нам кошек!

@ Гуюэе_Цзян_Ечэнь

Больше не нужно отправлять мне банковские чеки. Те, что не были использованы, я верну. Не хочу пользоваться вашей щедростью.

250 ответ (242)

2Щенок:

В чем дело?!! Что значит «не надо»?! Тебе больше не важно, жив он или мертв?! Тебе все равно?!

251 ответ (243)

Все, что говорит названый отец, верно:

Названый отец сказал, что ему лень нас урезонивать, и уже отключился. Однако я все ему передам, глава Сюэ, будьте спокойны.

252 ответ (244)

2Щенок:

Сюэ Цзымин, быстро катись сюда и ответь этому достопочтенному! Давай, говори четко и ясно: почему это вдруг больше не надо присылать кошек?!

253 ответ (245)

У меня много одинаковых комплектов белой одежды:

… Я всего лишь спустился в пещеру горы Чжуннань чтобы добыть немного руды, чего ты себе надумал?

@Щенок, через час буду дома.

254 ответ (246)

2Щенок:

!!!

Ты вернулся?!

255 ответ (247)

Самый младший ученик Пика Сышэн:

Как зритель из первых рядов своими глазами вижу премьеру левого аккаунта старейшины Юйхэна~

256 ответ (248)

Я просто хочу досмотреть этот спектакль:

…Вероятно, он еще не видел то сообщение нашего Шерлока Холмса и не знает, что его уже сдеанонили. Верхний комментатор, тебе обязательно было обращать на это его внимание?

257 ответ (249)

Пик Сышэн Сюэ Цзымин:

До этого я немного не так выразился из-за того, что очень торопился. Пришел человек из Дворца Хохуан и помог нам разрешить нашу проблему.

Приветствую всех еще раз. Тревога отменяется. Никто из людей не ел мои сладости, они оказались в животе у Цайбао… Вчера Цайбао гуляла по нашему дому и съела их из любопытства. После употребления такого рода препаратов IQ животного значительно возрастает. Все это время Цайбао хотела рассказать, что те сладости съела именно она, поэтому и стала такой умной. Человек из Дворца Хохуан расшифровал эти ее «мяу-мяу», так что теперь мы знаем, что она там ворчала.

В общем, это была ложная тревога, но всем спасибо за помощь.

Кроме того, не так уж и важно, сдеанонили меня или нет, ведь я никогда не использовал свой второй аккаунт для чего-то, не касающегося решения этого вопроса. Однако, боюсь, в процессе расследования многие опознали вторые аккаунты других людей, которые не имеют к делу никакого отношения. Для предотвращения злонамеренного использования этой информации я уже уведомил администратора о необходимости удаления всей этой темы через три минуты.

Еще раз благодарю всех за сотрудничество.

258 ответ (250)

Я просто мимо проходил:

Нужно воспользоваться трехминутным обратным отсчетом, чтобы оставить как можно больше комментариев и хорошенько развести Цзян Си на деньги. Безмерно рад поучаствовать в этой шалости ~

259 ответ (251)

Я просто мимо проходил 2:

Ха-ха-ха, вместе поднимемся[6] ~

[6] 起水 qǐ shuǐ «всплыть» — прилив; подняться из воды; разбогатеть; поднять денег.

260 ответ (252)

Правда очень одаренный:

Вы, ребята, не сможете подняться, даже если за эти три минуты набьете 3 тысячи комментариев. Для главы Цзяна эти деньги — капля в море. По-моему, лучше как можно быстрее сохранить эту веб-страницу, чтобы потом не спеша ее внимательно изучить.

261 ответ (253)

Полевой цветок деревни Юйлян:

Эм… не то чтобы я хотела подвергнуть критике высказывание комментатора выше, но содержимое этого поста уже нельзя скопировать. Похоже, к этому администратор подготовился заранее.

262 ответ (254)

Самый младший ученик Пика Сышэн:

У-у, хнык-хнык, а мне все равно! Перед удалением поста я хочу лично признаться в любви старейшине Юйхэну!

263 ответ (255)

Ученица Пика Сышэн:

Я тоже!!! Я тоже хочу признаться старейшине Юйхэну!!!

264 ответ (256)

Наш хозяин усадьбы внезапно разбогател:

И я с вами!!!

265 ответ (257)

Лошадь зазывает гостей:

Комментатор, отписавшийся выше, ты что, предаешь Горную усадьбу Таобао?

Я с вами!

Кстати, @У_меня_много_одинаковых_комплектов_белой_одежды,

новые чертежи уже готовы? Можете мне предоставить для коммерческой реализации? Как насчет того, чтобы вместе разбогатеть?

266 ответ (258)

У меня много одинаковых комплектов белой одежды:

…В конце концов, что тут вообще происходит?

267 ответ (259)

2Щенок:

Ничего, у Сюэ Мэна опять упал IQ.

Ты уже добрался до дома?

268 ответ (260)

Лошадь зазывает гостей:

Хе-хе, автор 266-го (258-го) комментария меня игнорирует?

269 ответ (сбита нумерация 260)

У меня много одинаковых комплектов белой одежды:

@2Щенок, дверь открой.

270 ответ (261)

Лошадь зазывает гостей:

Кто-то хочет разбогатеть вместе со мной… Я придумал способ заработать еще немного денег, создав филиал Горной усадьбы Таобао под названием «Алибаба». Все, кто верит в перспективность моей идеи, присоединяйтесь к нашему стартапу QAQ

271 ответ (262)

Правда очень одаренный:

Никто тебе не верит. Судя по слухам, на «Алибаба» денег не заработать.

272 ответ (263)

Мой папа — Цзян Си:

Верно, я предпочел бы уж лучше инвестировать в фармацевтическую компанию отца в Цзяннани.

Раз я готов участвовать в опасном для жизни эксперименте, отец, может, вы обратите на меня внимание?

273 ответ (264)

Гуюэе Цзян Ечэнь:

Катись.

274 ответ (265)

Полевой цветок деревни Юйлян:

…Странно. Я помню, что глава Цзян уже отключился. Тогда неужели тот, кто ответил выше — это…

275 ответ (266)

Главный администратор форума:

Пошел обратный отсчет времени до удаления темы. Пожалуйста, господа, не надо отвечать здесь снова. Если вам надо связаться с другими людьми, воспользуйтесь личными сообщениями. Благодарю всех господ-заклинателей за активное участие.

276 ответ (267)

Лелею благоухание нефрита в Снежной Обители Мэй:

Одну минутку! Погодите, пожалуйста, я хочу связаться с @Полевой_цветок_деревни_Юйлян. Барышня, вы такая очаровательная. Могу ли я удостоиться чести добавить вас в друзья?

277 ответ (268)

Главный администратор форума:

За нарушение правил автор комментария выше в качестве предупреждения забанен на один день.

Я ведь уже сказал: не надо снова здесь писать. До удаления темы три секунды. Начинаю обратный отсчет.

Три…

Два…

278 ответ (269)

Самый младший ученик Пика Сышэн:

А-а-а-а-а! Подождите еще минуту, я хочу еще немного посмотреть на старейшину Юйхэна!!!

279 ответ (270)

У меня много одинаковых комплектов белой одежды:

У тебя нет шансов. Просто сдайся.

И, все верно, этот ответ пишет другой человек. Ты ведь уже догадался, что это некий достопочтенный?

280 ответ (271)

Самый младший ученик Пика Сышэн:

…Было бы что угадывать…

281 ответ (272)

Этот человек не хочет снова нести ответственность вместо младшего брата:

@Главный_администратор_форума, блокируйте, я к этому заранее подготовился. У меня еще есть этот семейный аккаунт.

@Полевой_цветок_деревни_Юйлян, девушка, это снова я. И я все еще искренне надеюсь, что мы сможем стать хорошими друзьями. Если пожелаете продолжить знакомство, можете искать встречи со мной в любое удобное для вас время. Только добавьте в избранное автора 276-го (267-го) комментария, поскольку обычно конкретно этим аккаунтом я не пользуюсь. Буду ждать Вас ^_^

282 ответ (273)

Главный администратор форума:

Один!

==Эта тема удалена, вы больше не можете ее просматривать ==

==Через 10 секунд вы будете автоматически перенаправлены на главную страницу ==

== Если перенаправление не произошло, нажмите на эту ссылку ==

Тема «Кто трогал сладости Сюэ Мэнмэна» удалена.

Конец экстры 3

Глава 322 - Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной средних

Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую[1] с загадочной[2] состоятельной женщиной средних лет[3]. Часть 1

[1] 相亲 xiāngqīn сянцинь — быть в близких (дружеских) отношениях; ходить на смотрины (в поисках брачного партнёра) — встреча, организованная родственниками мужчины и женщины до предложения руки и сердца; свидание вслепую.

[2] 神秘 shénmì шэньми — мистический; таинственный, загадочный; непостижимый;

[3]  富婆 fùpó фупо — богатая замужняя женщина среднего или пожилого возраста; состоятельная дама среднего возраста.

Хозяин Горной усадьбы Таобао[4] глава Ма недавно разработал волшебный инструмент для совершенствования, получивший большую известность среди заклинателей — «Рассеивающий Печали Свиток»[5].

[4] 山庄 shānzhuāng шаньзуан — горная усадьба; 桃苞 táobāo таобао — бутон персика; 马

mǎ ма — конь. От переводчика: скорее всего, этим названием автор намекает и на Taobao.com (кит. трад. 淘寶網, упр. 淘宝网, пиньинь Táobǎo Wǎng) — самый крупный в современном Китае интернет-магазин. Кроме того, главу Горной Усадьбы Таобао зовут Ма Юнь, так же как и основателя «Alibaba Group».

[5] 解忧卷轴 jiěyōu juànzhóu цзею цзюаньчжоу «рассеивающий печаль свиток», где 解 — развеять горе; облегчить печаль в своем сердце; 卷轴 — свиток, книга, свернутая картина или карта.

На обложке руководства к нему было выгравировано несколько сияющих золотом слов:

«Получивший сей бесценный артефакт забудет о проблеме брачных уз».

Сюэ Мэн как раз практиковался с мечом на тренировочном поле Пика Сышэн, когда впервые услышал об этом свитке. Он взял белый носовой платок, насухо вытер Лунчэн и только потом раздраженно повернул голову к ученику из Горной усадьбы Таобао, который пытался сосватать ему эту диковинку.

— Что за чушь? С чего вдруг этот зазывала[6] Ма решил предложить именно мне подобный хлам[7]?

[6] 接客 jiēkè цзекэ — зазывала, который принимает и обхаживает посетителей: мамка в публичном доме или администратор в гостинице.

[7] 破烂货 pòlànhuò поланьхо — хлам, старьё; тухлятина; шлюха.

От переводчика: т.е. слова Сюэ Мэна звучат очень двояко и могут трактоваться:  «С чего вдруг эта мамка Мо сватает мне свою шлюху?»

— Э-э… это... наш хозяин заметил, что глава Сюэ усердно трудится днем и ночью, так что вряд ли у него есть свободное время на то, чтобы встречаться с заклинательницами из других духовных школ. За последние два года наш глава получил много советов от вашего учителя, образцового наставника Чу, относительно методов очистки сырья для божественного оружия, и благодаря его советам наши инструменты стали еще лучше. Так как наш глава Ма хочет хоть как-то отблагодарить Пик Сышэн… Этот Рассеивающий Печали Свиток был создан специально для главы Сюэ.

Сюэ Мэн тут же вспылил. В один миг, ярко вспыхнув, Лунчэн разрезал белый платок на две части:

— Создан для меня? Какой вздор! Неужели глядя на меня можно сказать, что мне нужны женщины?

Подмастерье из Горной усадьбы Таобао оценил гордую осанку и прекрасный облик находящегося в расцвете молодости главы Сюэ и, сглотнув слюну, осторожно предложил:

— Если главе не хватает мужчины, то мы можем помочь вам найти предопределенного судьбой избранника…

Не хватает… не хватает мужчины?

Сюэ Мэн был так зол, что лицо его сначала побледнело до синевы, а потом заполыхало. Он вложил меч в ножны, расправил плечи, и в тот же миг гневный крик перекрыл свист горного ветра:

— Эй, кто-нибудь!

— Глава?

Красивые брови Сюэ Мэна сошлись над переносицей, когда он рявкнул:

— Проводите нашего гостя!

— Слушаюсь!

Сюэ Мэн не ошибся, отослав представителя главы Ма. Конечно, человек, которого без преувеличения можно было назвать одним из самых предприимчивых дельцов своего времени, не стал бы подрабатывать свахой, если бы не предвидел в этом выгоду для себя. Усадьба Табао на самом деле разработала Рассеивающий Печали Свиток, правдой было и то, что при его помощи заклинатели могли найти предназначенного им на Небесах партнера по жизни, но вот то, что глава Ма разработал его специально для главы Сюэ, было огромной ложью.

Втянуть Сюэ Мэна в это свое предприятие он хотел по одной простой причине...

Чтобы привлечь внимание заклинательниц.

После завершения Великой Битвы мир совершенствования пережил фундаментальные изменения[8], Пик Сышэн стал одной из ведущих духовных школ в смертном мире. В «Бестолковом[9] списке» и прочих подобных рейтингах также произошли перестановки, и Сюэ Мэн, что неудивительно в новых реалиях, поднялся на самые высокие строчки, став возлюбленным мечты для многих девушек.

[8] 翻天覆地 fāntiān fùdì фаньтянь фуди «опрокинуть небо и перевернуть землю» — обр. потрясающее основы, что-то грандиозное; кардинальные изменения.

[9] 不知所云 bùzhīsuǒyún бучжисоюнь — невразумительный, невнятный, бестолковый, путанный.

Будучи выходцем из народа, предприимчивый делец Ма внимательно отслеживал все модные веяния и, конечно, не мог обойти вниманием такой популярный и продаваемый товар, как «Бестолковый список». И вот одной темной ветреной ночью хозяин Горной усадьбы Таобао, с довольным видом поскребывая голую пятку, наслаждался вкусом арбуза и, то и дело прищелкивая языком, изучал последние рейтинги из этого самого списка.

— Герой[10] номер один в Списке: Чу Ваньнин. Текущий статус: ушел в затворничество[11].

[10] 英杰 yīngjié инцзе «цветущий талант» — герой [своего времени]; выдающаяся личность; гениальный человек, талант.

[11] 归隐 guīyǐn гуйинь — уйти в затворничество; удалиться от мирских соблазнов; покинуть службу, чтобы заняться личной жизнью.

— Герой номер два в Списке: Мо Вэйюй. Текущий статус: смотрите выше.

— Тьфу! Тьфу! Тьфу! — залпом выплюнул арбузные семечки глава усадьбы Ма и принялся сетовать своему доверенному слуге:

— Ах, если бы только здесь было написано, что эти двое одиноки, тогда можно было бы привлечь их к нашему делу. Кто знает, сколько юных заклинательниц тогда захотели бы приобрести наш Рассеивающий Печали Свиток в надежде заполучить таких завидных женихов. Как жаль, да?!

С этими словами глава Ма пододвинул к своему подчиненному разворот брошюры с портретом Чу Ваньнина:

— Вот, взгляни, раньше я как-то не замечал, но чем больше на него смотрю, тем более привлекательным нахожу. Видишь, этот образцовый наставник Чу Ваньнин от волос до кончиков ногтей прекрасен, как божественный дух. А какой он утонченный и элегантный! Увы… — Чем больше он думал об этом, тем сильнее расстраивался, пока наконец не выдержал: — Почему бы нам не поговорить с образцовым наставником Мо? Немного польстим и попросим разрешить его учителю ненадолго выйти из тени, чтобы мы могли по-настоящему развернуться на ниве сводничества?

— Глава, пригласив образцового наставника Чу поучаствовать в нашем деле, вы не боитесь столкнуться со второй личностью[12] образцового наставника Мо? — напомнил ему его сообразительный подчиненный.

[12] 精神分裂 jīngshén fēnliè «душевный раскол» — шизофрения, раздвоение личности.

— … — Любвеобильный глава Ма автоматически потер шею, и поежился от внезапного холода. — Ты совершенно прав. Тогда давай найдем другую цель[13].

[13] 对象 duìxiàng дуйсян — объект, мишень, цель; возлюбленный/ая; жених или невеста.

Поразмыслив над чашкой чая, глава Ма внес новое предложение:

— Что думаешь по поводу того, чтобы привлечь Мэй Ханьсюэ?

Его сообразительный подчиненный тут же ответил:

— Глава, использование нашего свитка предполагает гарантированные пожизненные брачные узы, а если бессмертный Мэй согласится участвовать, то вся любовь продлится одну ночь, а наутро ищи его как ветра в поле. Как порядочные торговцы, мы не должны вставать на этот путь.

— О чем ты только думаешь?! Я говорил о том Мэе, который старше.

— А вы не боитесь, что младший притворится старшим? Он ведь не раз уже так делал.

— Э… тоже верно.

Он опять задумался над чашкой чая.

— Тогда почему не Цзян Си? Он достаточно хорош собой, чтобы войти в дело, к тому же весьма хитер и предприимчив.

— Но он же теневой воротила, — тут же вклинился его подчиненный. — Глава, вы порядочный и добрый человек. Если свяжетесь с этим типом, рискуете потерять все с таким трудом заработанные деньги. Учитывая его скверный характер, если он узнает, что вы пытались использовать его в качестве приманки, чтобы убедить заклинательниц покупать наши свитки, боюсь, вы рискуете закончить свою жизнь как человек-свинья[14] в хлеву Гуюэе, потратив свои лучшие годы на удовлетворение свиноматок[15].

[14]人彘 rénzhì жэньчжи — бран. человек-свинья; ханьская императрица обрубила любимой наложнице императора руки и ноги, ослепила ее и поместила под этим прозвищем в отхожем месте.

[15] 母猪 mǔzhū мучжу — свиноматка, свинья, жарг. свинья; о женщине, которая злоупотребляет отношениями.

Глава поместья Ма рассмеялся и погладил своего «верного пса» по голове:

— Братишка[16], а мне нравится твоя откровенность и прямота.

[16] 小兄弟 xiǎoxiōngdi сяосюнди — младший брат; обращение к молодому человеку, который ведет себя непочтительно и провокационно.

Пометавшись так еще немного между разными кандидатурами, глава Ма выдвинул беспроигрышный вариант:

— А давай… давай все же попробуем привлечь Сюэ Мэна. Хотя его имени нет в списке самых богатых и самых высоких, но по крайней мере в рейтинге оценки внешности его позиция довольно высока. Кроме того, он новый глава духовной школы и находится в том возрасте, когда пора задуматься о браке… Так что давайте попробуем его? Отправь кого-нибудь поговорить с ним.

Подмастерье из Горной усадьбы Таобао пробормотал себе под нос:

— Кажется, нашему главе не хватает мужчины[17]?

[17] 缺男人 quē nánrén цюэнань жэнь «не хватает мужчины/мужа»: 缺 — не хватать; не иметься; 男人 nánrén — мужчина, муж. От переводчика: у главы Ма нетрадиционные предпочтения и недоеб.

Сюэ Мэн, глава Сюэ, был в ярости.

Казалось, еще немного, и его легкие взорвутся... Неужели он выглядит так, будто ему не хватает мужчины? Если он все еще свободен, значит, какому-то другому мужчине может... А-а-а, тьфу! Нет, недопустимо, чтобы каким-то там мужчинам не хватало его! Он буквально пылал от гнева и смущения!

С тех пор, как Сюэ Мэн занял позицию главы школы, он стал значительно лучше контролировать свой вспыльчивый характер и люди с Пика Сышэн редко видели его настолько рассерженным. Поэтому старейшина Сюаньцзи с большим беспокойством спросил его:

— Господин, что-то случилось? Вас что-то беспокоит?

Сюэ Мэн процедил сквозь зубы:

— Не понимаю. В этом мире не счесть неженатых заклинателей, так почему этот человек по фамилии Ма так заботится о моем браке?

Старейшина Сюаньцзи всегда отличался исключительным умом и проницательностью и сразу же понял, что его юному главе наступили на больную мозоль, поэтому поспешил успокоить его:

—  Господин, вы теперь глава школы. Вполне нормально, что теперь именно вы находитесь под пристальным вниманием тысяч людей, однако не стоит принимать все так близко к сердцу.

— Тогда почему этот человек не обратил свое назойливое внимание на Цзян Си? — сердито спросил Сюэ Мэн.

— Э... Может, внешность главы Цзяна с годами осталась неизменной, но его солидный возраст и особое положение никто не отменял. Хотя на самом деле, когда он был молод, им тоже мало кто интересовался в этом смысле.

От его слов Сюэ Мэн почему-то впал в еще большее уныние. Он подумал о матери, и сердце сжалось от боли. В какой-то момент перед его мысленным взором возник образ юного Цзян Ечэня. Этот замкнутый, лишенный душевной теплоты, никому не доверявший, хладнокровный и высокомерный молодой человек — сколько страданий он принес его матери?

Но Сюэ Мэн не хотел, чтобы их общий с Цзян Си секрет стал достоянием общественности, поэтому, тихо выругавшись еще пару раз, поспешил сменить объект:

— Почему тогда этот Ма не заинтересовался Мэй Ханьсюэ?

Улыбка старейшины Сюаньцзи на этот раз таила в себе легко читаемый намек на сарказм:

— Господин, вам ли не знать, что за человек господин Мэй. Если этот человек вдруг решит остепениться, боюсь, нам не избежать новой кровопролитной войны[18] в Верхнем и Нижнем Царстве.

[18] 血雨腥风 xuèyǔ xīngfēng «кровавый дождь и пахнущий кровью (сырой рыбой) ветер — обр. резня, кровавая бойня, кровопролитие.

— …

— Тогда, тогда, тогда...

Последнее «тогда» так и зависло в воздухе. Ему в голову никак не приходил кто-то третий, кого можно было бы вытолкнуть вперед. Раньше, когда Сюэ Чжэнъюн пытался убедить его в необходимости женитьбы, он мог использовать Чу Ваньнина и Мо Жаня как свой щит. Но если бы он заговорил о них сейчас, то только почувствовал бы себя еще более брошенным, опустошенным и одиноким.

Сюэ Мэн чувствовал себя так, словно в груди у него застрял огромный камень, который мешает ему дышать, и сколько бы он ни пытался протолкнуть его, ничего не получилось.

От злости у него начала раскалываться голова, поэтому в конце концов он просто сказал:

— Тогда я скажу, что в этом нет никакого смысла! Женат этот глава или нет, когда он собирается жениться — как это касается других людей? Нечего тут обсуждать! Я ухожу!

Сказав это, он, точно копируя манеру своего учителя, гордо удалился, взмахнув рукавом.

Сюэ Мэн всем сердцем надеялся, что глава Ма со своим изобретением разорится и по миру пойдет.

Однако надеждам его не суждено было сбыться и, даже несмотря на его отказ помогать в продвижении, уже через несколько месяцев Рассеивающий Печали Свиток распространился по всему побережью Великой реки[19] и стал очень популярен.

[19] 大江南北 dàjiāng nánběi дацзян наньбэй «на севере и юге Великой реки» — прибрежные районы нижнего течения реки Янцзы; обр. все части Китая.

Сюэ Мэн был очень возмущен этим фактом:

— Куда катится этот мир? Неужели людям совсем нечем заняться?

— Не стоит вам так говорить, — возразил старейшина Сюаньцзи, который всегда отличался своей беспристрастностью. — Последние два месяца предшествовали Новому году, а как вы знаете, господин, в преддверии семейного праздника старейшины ищут все доступные методы, чтобы убедить своих наследников жениться. Созданный главой Ма Рассеивающий Печали Свиток позволил благополучно разрешить многие давно назревшие довольно сложные и деликатные ситуации, связанные с молодым поколением мира совершенствования, так что нет ничего странного в том, что он был так быстро распродан.

— …

— Кроме того, я слышал, что свиток очень замысловато устроен, так что даже если человек не ищет вторую половину, он может просто рассматривать его как увлекательную новую игрушку.

— Например?

— Не могу сказать точно, — мягко сказал Сюаньцзи, — но как-то старейшина Таньлан заскучал и купил один такой свиток, чтобы развлечься. Он сказал, что эта вещь совершенно бесполезна, но я заходил в его комнату раз десять и каждый раз у него в руках был этот свиток.

Сюэ Мэн был очень удивлен:

— Неужели старейшина Таньлан поддался искушению и решил жениться во второй раз[20]?

[20] 续弦 xùxián сюйсянь «срастить струну» — обр. в знач.: вторично жениться после смерти жены.

— Эм... нет, конечно, намерения снова жениться у него нет. — Сюаньцзи слабо улыбнулся. — Просто иногда он ведет себя как ребенок и очень любит играть с новыми интересными вещами, поэтому решился использовать этот свиток, чтобы весело провести свободное время.

— …

Таньлан похож на ребенка?

Сюэ Мэн даже не знал, что на это можно сказать. Сюаньцзи и Таньлан стали старейшинами Пика Сышэн приблизительно в одно время. Обычно из-за саркастичной манеры вести разговор у Таньлана не слишком хорошо выходило ладить с другими людьми, а с Чу Ваньнином они вообще были несовместимы, как огонь и вода. Сюаньцзи был тем единственным человеком, который мог не только договориться с Чу Ваньнином, но и рассмешить такого брюзгу, как Таньлан.

Вот так между прочим сравнить эту ехидну Таньлана с милым малышом — пожалуй, даже на Пике Сышэн на это был способен только старейшина Сюаньцзи.

— Господин, если вам так интересно, почему бы не купить один такой свиток на пробу? — со смехом предложил этот бесстрашный человек.

— Кхэ… — Прочистив горло, Сюэ Мэн заносчиво сказал: — Я ведь глава уважаемой духовной школы. С чего бы мне интересоваться подобной дрянной безделушкой? Конечно, я не собираюсь ей пользоваться!

Однако на следующую ночь...

Зал Даньсинь Пика Сышэн был ярко освещен, но обе дверные створки были плотно затворены изнутри.

Сегодня глава Сюэ объявил, что этим вечером он планирует в уединении заниматься духовной практикой, так что все приближенные ученики, помогающие ему в делах, были выставлены за дверь со строгим наказом, даже если небо рухнет на землю, не входить и не беспокоить главу. Единственным исключением мог быть лишь внезапный приезд в гости старейшины Юйхэна с горы Наньпин.

Люди Пика Сышэн были восхищены трудолюбием и ответственным отношением главы Сюэ, который днями управлял делами, а ночами усердно совершенствовался. Тронутые его усердием, они с воодушевлением обещали, что будут защищать покой своего лидера в такой важный момент и не допустят, чтобы случилось что-нибудь непредвиденное.

Никто из них и предположить не мог, что глава Сюэ будет сидеть на не так давно восстановленном высоком троне Зала Даньсинь и с самым серьезным видом изучать нефритовый свиток в своих руках. На нем большими буквами было написано:

РАССЕИВАЮЩИЙ ПЕЧАЛИ СВИТОК.

Да, именно так. Это был тот самый созданный главой Ма волшебный инвентарь, который в последние месяцы разлетелся по миру и раскупался также быстро, как горячие пирожки в холодную зиму.

Его привезли буквально только что.

Чтобы защитить репутацию главы Пика, Сюэ Мэн заказал и получил его используя имя старейшины Сюаньцзи.

Молодой глава школы Сюэ покрутил в руках безделушку, с любопытством рассматривая ее со всех сторон. Инструмент был изготовлен из особого вида нефрита, который был обильно наполнен духовной энергией. Вскоре на нем сами по себе проявились сияющие золотистым светом надписи. Так что, если говорить о внешнем виде, это выглядело очень красиво и достойно.

Следуя инструкции, приложенной к посылке, Сюэ Мэн беззвучно прочитал заклинание, снимающее блокировку с артефакта. Он все же решил сам попробовать использовать этот мистический инструмент, который так быстро завоевал невероятную популярность среди совершенствующихся...

«Наверху светильник потух — вечный спутник предрассветного холода, тот, кто спал один, поднялся с постели, разостланной для двоих. Вспоминая о страсти, что длилась лишь ночь, разные части земли уже не так далеки»[21].

[21] Стихотворение 张仲素 Чжан Чжунсу《燕子楼 Башня ласточки》.

После этих полных печали слов на нефрите всплыли новые строчки:

«На землю вернулась весна, даже ласточки ищут красивую пару, кстати, уважаемый заклинатель, вы по-прежнему одиноки?»

Сюэ Мэн：— …

Нефритовый свиток:

«Доверьтесь Горной усадьбе Таобао, и мы подарим вам шанс на судьбоносную встречу. Отбросьте смущение, призвав на помощь сваху, преодолейте расстояние между Верхним и Нижним Царствами. Благодаря Рассеивающему Печали Свитку вы больше никогда не будете завидовать чужим романтическим встречам. Пришла пора найти вашу истинную любовь в этом бескрайнем море людей».

И снова Сюэ Мэн не нашел слов.

Нефритовый свиток:

«Уважаемый заклинатель, прежде чем использовать свиток, пожалуйста, назовите себя».

Что?

Он должен назвать свое имя?

Сюэ Мэн был честным человеком, поэтому он принял правила игры и без лукавства ответил:

— Моя фамилия Сюэ, Сюэ Мэн.

Нефритовый свиток ничего не ответил.

Благовоспитанный Сюэ Мэн решил дополнить свой ответ:

— Также можешь называть меня Сюэ Цзымин.

В этот момент нефритовый свиток ожил, и на нем появилась линия золотых символов...

«Со всем уважением и душевной теплотой Глава Ма напоминает вам, что, пользуясь нашим свитком, лучше использовать прозвище. Например, «Цзекэ Ма[22]» или «Дунцян Лю[23]». Этот инструмент был создан Горной усадьбой Таобао озера Сиху. По ряду причин мы вынуждены отказаться от любых имен, по написанию и звучанию похожих на «Гуюэе» и т.д. и т.п., надеемся на ваше понимание».

[22] 接客马 «привлекающий гостей конь», где цзекэ — зазывать и обхаживать посетителей (о проститутках в публичном доме.

[23] 东墙刘 «хозяин стенобитной секиры», где 刘 алебарда/секира имеет слэнговую отсылку к иному ударному «оружию».

Сюэ Мэн посмотрел на эти строки и, нахмурившись, пробормотал:

— Цзян Си пытается взять под свой контроль дело этого Ма?

Несмотря на внутреннее предубеждение, любые делишки Гуюэе не имели к нему никакого отношения. Сюэ Мэн  задумался и тут заметил любимую рыжую кошку его матери, которая вальяжно разлеглась на ковре и сосредоточено вылизывала лапу с острыми коготками. Ему в голову тут же пришел идеальный псевдоним, подходящий под все рекомендации нефритового свитка:

— Тогда называйте меня Цайбао. — Он погладил по голове апельсиново-рыжую кошку. — Извини, на какое-то время я позаимствую твое имя.

Кошка бросила на него равнодушный взгляд и продолжила вылизывать шерсть на спине.

Но все же Сюэ Мэн подсознательно почувствовал, что глаза кошки полны презрения, как будто она всем своим видом пытается ему на что-то намекнуть. Тщательно обдумав все, он понял, что имя кошки его матери знал весь Пик Сышэн, и если бы он решил использовать это имя, любой из знакомых с легкостью бы разоблачил его. Это действительно неприемлемо.

Сюэ Мэн охнул и поспешил погладить рыжую умницу:

— Какая смышленая Цайбао, все так тщательно продумала наперед.

— Мяу...

Глава Сюэ снова глубоко задумался. Он внимательно осмотрел Зал Даньсинь, и взгляд его задержался на двух вещах: горшке с поллией, посаженной матерью незадолго до смерти, и картине с изображением водного края, когда-то повешенной на стену его отцом. Наконец он смог придумать окончательный, достаточно оригинальный вариант имени...

— Меня зовут Ван Сяосюэ[24].

[24] 王小薛 wáng xiǎoxuē ван сяосюэ «Князь Молодая полынь» \ «глава юный Сюэ», где 王 ван — князь, царь, главный, глава; 小 — молодой, нежный, тонкий, короткий, младший, простой и т.д.

Похоже, отсутствие умения давать имена и названия на Пике Сышэн передавалось по наследству[25] всем его ученикам. Все началось с Сюэ Чжэнъюна, который дал Ши Мэю имя Сюэ Я и приговорил две горные вершины носить названия Ааа и Уаа, затем настала очередь божественного оружия Мо Жаня получить имя Цзяньгуй, и вот наконец и Сюэ Мэн выбрал себе самое «подходящее» «тайное» имя Ван Сяосюэ.

[25] 一脉相传 yīmài xiāngchuán имайсянcхуань «передаваться по одной линии» — по традиции, по наследству; от учителя ученику.

Однако не стоит смеяться над чужой бедой.

С самого начала прозвище Ван Сяосюэ было не лучшим вариантом, но ко всему прочему у нефритового свитка приключился магический сбой. Сразу после того, как Сюэ Мэн озвучил выбранное им прозвище, на нефрите высветились следующие золотые символы.

«Хорошо, даос[26] Ван Сяосюэ[27]».

[26] 仙君 xiānjūn сяньцзюнь «господин/госпожа бессмертный/бессмертная». От переводчика: Обращение не имеет привязки к полу и из-за этого в дальнейшем будет еще больше путаницы, поэтому в основном я вынуждена буду упустить это обращение или использовать «даос».

[27] 王小雪 wáng xiǎoxuě ван сяосюэ «княгиня маленький снежок»; 小雪 маленький снегопад; мелкий снег; малые снега. От переводчика: звучание  одно, написание и значение совсем другое, кроме того, это имя было принято давать девочкам.

Сюэ Мэн：— …??? Это женское имя! Я сказал, что меня зовут Ван Сяосюэ! Фамилия моей матери — Ван, а полное имя отца — Сюэ Чжэньюн!

На нефритовом свитке продолжили проявляться слова:

«Заклинание переименования находится на доработке, приносим извинения, даос Ван Сяосюэ, эта опция временно недоступна».

Сюэ Мэн начал сердиться:

— Очевидно, что это ты неправильно услышал, так почему не можешь это исправить?

Рассеивающий Печали Свиток:

«Господин даос, пожалуйста, не сердитесь. Если вам необходимо изменить имя, я могу передать сообщение в Горную усадьбу Таобао и попросить специально для вас внести правки в ручном режиме».

Конечно, Сюэ Мэн не хотел связываться с Ма Юнем!

Он сразу представил, как глава Ма заявится в гости и будет с вежливой улыбкой на губах насмехаться над ним... Кто бы мог подумать, что глава Сюэ не такой уж замкнутый человек? Глава Сюэ уверен, что хочет воспользоваться им? Кого сегодня не хватает главе Сюэ: мужчин или женщин?

Кошмар!

Так что Сюэ Мэну оставалось только ответить:

— Ладно-ладно, раз говоришь Ван Сяосюэ, тогда пусть остается Ван Сяосюэ. Но ты, испорченный свиток, исправь свои проблемы со слухом.

Нефритовый свиток даже не думал сердиться. Предельно мягко и вежливо магический инструмент ответил ему:

«Хорошо, Ван Сяосюэ, чтобы лучше понять желания вашего сердца и души, пожалуйста, следуйте инструкции Рассеивающего Печали Свитка и честно ответьте на наши вопросы. После этого этот свиток представит вам кандидатуру талантливого и красивого человека[28], который лучше всего подходит именно вам. Желаем вам удачи и успехов, быстрее найти своего суженого и заключить счастливый брак!»

[28] 佳人 jiārén цзяжэнь — красавица, прекрасная дева; красавец; превосходный человек.

Сюэ Мэн был не слишком заинтересован в быстром поиске подходящей пары, но ему было довольно любопытно узнать о совершенствующихся из Верхнего Царства, а также кто в этом мире по мнению Рассеивающего Печали Свитка может привлечь его.

Поэтому он отрывисто сказал:

— Спрашивай.

«Первый вопрос: вы когда-нибудь страдали от любви?»

Сюэ Мэн почесал подбородок и ответил:

— Нет.

«Второй вопрос: вы когда-нибудь влюблялись в кого-нибудь?»

— Нет.

«Третий вопрос: вы когда-нибудь тайно мечтали о ком-то?»

— Нет.

«Четвертый вопрос: вы раскрывали свои чувства кому-то?»

— Нет.

Нефритовый свиток какое-то время не задавал никаких вопросов. После продолжительной паузы на нем появилась новая строчка золотых иероглифов:

«Господин бессмертный, пожалуйста, не заигрывайте с этим свитком, используя повторяющуюся мантру».

— Кто сказал, что я повторяю?! — тут же расстроился Сюэ Мэн. — Если я сказал «нет», значит, мой ответ «нет», почему я должен придумывать то, чего не было?

На этот раз нефритовый свиток среагировал быстро:

«Простите, был неправ. Пятый вопрос: в этом году сколько лет вам исполнилось?»

Сюэ Мэн не любил говорить о своем возрасте. Внутренне застонав, он буркнул:

— Двадцать с чем-то.

«Хорошо. В свои двадцать с чем-то лет даос Ван Сяосюэ никогда не был влюблен, ни о ком не мечтал, никому не раскрывал свои чувства и не страдал от любви».

— Да.

Нефритовый свиток:

«Хорошо, Ван Сяосюэ. Я хочу задать вам шестой вопрос, но прежде мне нужно знать: вы предпочитаете прямолинейных людей или отдаете предпочтение тем, кто выбирает извилистую дорогу[29]?»

[29] 拐弯抹角 guǎiwān mòjiǎo гуайвань моцзяо «идти по изгибам и огибать углы» — идти по извилистой дороге / окольным путем; уклончивость в разговоре; вокруг да около.

Сюэ Мэн поднял брови и сказал:

— Глупый вопрос, конечно, мне нравятся прямые люди. Кому понравится скользкий тип?

«Хорошо» — согласился нефритовый свиток и очень прямо спросил: «Шестой вопрос: позвольте узнать, вы очень уродливы?»

Сюэ Мэн：— …

Небольшая пауза, и... ученики, что остались снаружи охранять Зал Даньсинь, услышали, как за закрытыми дверями разгневанный глава крушит все вокруг под истошное мяуканье огромной рыжей кошки.

Надо сказать, что техника обработки магических предметов Горной усадьбы Таобао в последние годы значительно улучшилась и Рассеивающий Печали Свиток устоял под градом ударов Сюэ Мэна, упорно продолжая выводить сверкающий золотом текст и пытаясь уговорить несговорчивого клиента ответить на оставшиеся вопросы. Наконец из нефритового свитка появились двадцать иллюзорных игральных карт, которые, одна за другой, поплыли по воздуху прямо в руки Сюэ Мэна.

Хотя на первый взгляд они были похожи на игральные карты, это было нечто совсем другое. На них не было изображений, только круг, в котором можно было рассмотреть неясный, размытый образ каждого из выбранных свитком двадцати заклинателей.

«Ван Сяосюэ, который не уродлив, но в двадцать с чем-то лет все еще одинок, поздравляю! Согласно созданному мной предсказанию, в этом мире есть душа, которая подходит именно вам, и она скрыта за одной из этих двадцати карт, ожидающих, пока вы их откроете».

Честно говоря, Сюэ Мэн не очень-то и верил в эту чертовщину.

Он чувствовал, что во всех этих картах может отразиться только его собственное лицо, так как больше никто в мире не смог бы поймать его заинтересованный взгляд. Однако в глубине души он уже сгорал от любопытства и не мог дождаться, чтобы увидеть, кто скрывается за каждой из двадцати карт.

Также как глава Сюэ выбрал себе псевдоним «Ван Сяосюэ», естественно, что и другие «игроки» скрыли свои истинные имена. Первая карта, которую открыл Сюэ Мэн, принадлежала человеку с именем Жо Ин[30].

[30] 若英 ruò yīng жо ин «похожий на дерево» — миф. цветение дерева жому (жому — дерево, за которое заходит солнце); 若 ruò жо — быть схожим/на одно лицо; изъявлять покорность (согласие); выбрать достойнейшего; мифическое дерево жому; 木 mù му — дерево; музыкальные инструменты из дерева; канга; гроб; бесхитростный, простой.

Рассеивающий Печали Свиток описывал его следующим образом:

«Жо Ин в одеждах из туманного шелка сияет подобно драгоценному жемчугу[31]. Тело его источает таинственный аромат цветов жому в ореоле достоинства и элегантности.

Этот человек происходит из благородной семьи, имеет высокий социальный статус и дом, полный драгоценных вещей, великолепно справляется с безнадежными долгами и может привести к процветанию ваше семейное дело, живет в уединении, предпочитая простую жизнь показному блеску. Хотя часто встречаются люди, которые лестью пытаются завоевать сердце Жо Ин, благодаря сдержанности и внутренней чистоте никакие искушения не могут совратить эту небесную фею с праведного пути. Этот человек — высокогорный цветок, каждый желает его, но не каждый может сорвать.

Любимое занятие: выращивание цветов и растений, уход за больными и немощными»

[31] 明珠 míngzhū минчжу «чистая жемчужина» — обр. о золотом, талантливом человеке или очень дорогой вещи.

Сюэ Мэн был потрясен до глубины души, а ведь он еще даже не видел других карт.

Похоже на описание девушки, чья холодная красота способна завоевывать страны и покорять города[32]. Кроме того, она не запятнана грязью этого мира, самодостаточна, независима, рачительная хозяйка, у нее доброе сердце... и, самое главное, у нее те же увлечения, что у его матери!

[32] 倾国倾城 qīngguó qīngchéng цинго цинчэн «завоевывать страны и покорять города» — обр. несравненная красота, красавица, чья красота способна вызвать войну.

Разве это не редкость?!

Будучи хорошим сыном, который все двадцать четыре года своей жизни поклонялся матери как богине, Сюэ Мэн с детства верил, что если в жизни ему встретится девушка с характером госпожи Ван, он не задумываясь женится на ней. Достаточно было просто взглянуть на его мать, чтобы понять, насколько хорошей женой и матерью она будет.

Надо сказать, что, вопреки ожиданиям, в этот момент Сюэ Мэн почувствовал, как сердце забилось чаще.

Но у него все еще оставались некоторые сомнения. Во-первых, если в мире совершенствующихся живет такая уникальная фея, почему он никогда не слышал о ней?

Во-вторых, подсознательно он чувствовал во всем этом какой-то подвох.

Глава Пика Сышэн взял карту, исписанную золотым текстом, и перечитал все описание заново. Что странно, чем больше Сюэ Мэн вчитывался, тем сильнее было ощущение, что где-то он встречал похожего человека.

— Кто же это?..

Глава 323 - Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной...

Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной средних лет. Часть 2

Изначально Сюэ Мэн просто хотел узнать немного больше об этом популярном Рассеивающем Печали Свитке. В его планы не входило использовать его, и уж тем более он не собирался следовать рекомендациям свитка и идти на свидание с заклинательницей, скрывающейся за одной из предлагаемых карт.

Вероятно, довольно много людей изначально думали так же. Однако глава Ма прекрасно понимал, что подобный образ мысли потенциальных клиентов не пойдет на пользу его делу: в конце концов, духовные инструменты должны быть использованы по назначению, а если к ним отнесутся как к красивым безделушкам, то очень быстро они окажутся заброшенными в самый дальний угол шкафа, где покроются пылью, забытые и никому не нужные.

Так что несколько дней спустя нефритовый свиток вспыхнул экстренным объявлением:

«В течение следующих трех месяцев все те, кто активно ищет спутника жизни на пути совершенствования, активно используя Рассеивающий Печали Свиток, будут добавлены в привилегированный список Горной усадьбы Таобао. Через три месяца вне зависимости от того, увенчаются ваши поиски успехом или нет, глава поместья Ма выберет самого активного из заклинателей и преподнесет ему драгоценный подарочный сундук от Горной усадьбы Таобао. Мы искренне надеемся на ваше участие».

В тот же день, когда нефритовые свитки по всему миру опубликовали это заявление, Верхнее и Нижнее Царства взорвались, как раскаленная сковорода, на которую щедро плеснули воды.

Почти все говорили только об этом событии.

— Драгоценный сундук от Горной усадьбы Таобао! Кто-нибудь знает, что там внутри?

Прохожий А — жадный до денег скряга[1]:

[1] 见钱眼开 jiàn qián yǎn kāi «при виде денег даже слепой прозреет» — обр. в знач.: быть жадным, алчным к деньгам, богатству, по пословице: 瞎子见钱眼也开, 和尚见钱经也卖 «рядом с большими деньгами слепой начинает видеть, а монах продает даже священные книги».

— Я знаю! Сто восемьдесят свитков с магическими техниками высшего уровня, тысяча закаленных духовных камней, сто скидочных купонов на товары Горной усадьбы Таобао и десять тайных чертежей их изделий. Это слишком щедро! Воистину глава Ма — образец честного бизнесмена и самый богатый торговец в мире совершенствования!

Прохожий Б — подхалим[2] Ма Юня:

[2] 舔狗 tiǎngǒu «подлизывающаяся собака» — жарг. прилипала, приставала, подлиза; часто о человеке, который навязчиво преследует объект обожания.

— Он не только человек богатый, но еще и очень смелый, раз решился использовать чертежи секретных артефактов высшего уровня в качестве награды. Кто бы не хотел изучить их? Кто бы мог остаться равнодушным?

Прохожий С — не скряга и не подхалим, и мысли его, казалось бы, должны быть самыми чистыми:

— Тьфу, все эти обыватели только и думают, как нажиться, но я не такой... Мне ни к чему все эти драгоценности, магические техники, духовные камни и чертежи, но слышал, что в сундуке хранятся еще и пятьсот уникальных произведений эротического содержания, от весенних рисунков[4] до прекраснейших образцов эпистолярного жанра[3]… Хе-хе-хе, слышал, ранее они никогда не попадали на рынок, так что если я смогу заполучить их, то буду счастлив до конца своих дней!

[3] 春宫图 chūngōngtú «весенние дворцовые рисунки» — эротический рисунок, порнографическая картинка.

[4] 话本 huàběn — китайская городская народная повесть, возникшая из устного сказа; книга, написанная на разговорном языке.

Вся толпа возмущенно покосилась на него:

— Непутевый!

Но надо признать, что сундук с сокровищами Горной усадьбы Таобао нанес точный удар по слабостям всех совершенствующихся в мире, будь то деньги, знания или развлечения… пристрастия каждого были учтены.

К тому же глава Ма объявил, что не обязательно найти спутника жизни, главное — активно его искать, следуя рекомендациям Рассеивающего Печали Свитка. Так что даже если спустя три месяца вы будете одиноки, все равно сможете участвовать в розыгрыше наравне со всеми.

Из-за того, что ограничений для вхождения в игру стало меньше, а соблазнов — больше, бесчисленные заклинатели, которые раньше, не проявляя особого рвения, просто удовлетворяли свое любопытство, с энтузиазмом принялись использовать свои нефритовые свитки в надежде получить драгоценный сундук.

В их число входил и ограниченный в средствах, поэтому на время забывший про гордость[5], глава Пика Сышэн Сюэ Цзымин.

[5] 人穷志短 rén qióng zhì duǎn «у бедного человека ограничены стремления» — бедность душит амбиции; бедняку не до гордости.

Сюэ Мэн снова разложил двадцать игральных карт.

Он уже ознакомился с описанием всех предлагаемых ему совершенствующихся и убедился, что все они были достойными претендентками на его сердце, но все же первая заклинательница по имени Жо Ин произвела на него самое сильное впечатление, поэтому он решил, что она подходит лучше всего.

Так называемое «активное использование» Рассеивающего Печали Свитка заключалось в том, чтобы лично встречаться с предложенными кандидатами.

Свидания эти были организованы очень специфично. Глава Ма считал, что главной целью использования его инструмента была встреча «родственной души», поэтому физический аспект должен был учитываться в последнюю очередь. Но как сгладить эффект первого впечатления от внешности потенциального избранника?

Для этой задачи было найдено блестящее решение.

Встречаясь, кандидаты должны были иметь при себе специальное саше, созданное Горной усадьбой Таобао, которое меняло голос и внешний вид человека в глазах других людей. Таким образом, на свидании оба знали, что внешний облик человека перед ними является иллюзией, поэтому уделяли больше внимания изучению не связанной с внешностью внутренней сути.

Стоило человеку снять саше, иллюзия рассеивалась и можно было увидеть настоящее лицо потенциального задушевного друга.

Надо сказать, что хотя глава Ма и любил деньги, но он действительно постарался проработать все узкие места и представить миру качественный продукт.

А ведь чтобы найти спутника жизни и родственную душу для каждого из одиноких волков и волчиц Верхнего и Нижнего Царства, ему действительно пришлось поломать голову!

Сюэ Мэн договорился о встрече с Жо Ин.

Его мотивы были нечисты, ведь он совершенно точно не собирался искать пару на всю жизнь, а шел на свидание исключительно из-за драгоценного сундука Горной усадьбы Таобао. Однако он все еще был главой духовной школы и должен был вести себя соответственно своему статусу. Когда Сюэ Мэн был молод, то мог позволить себе переругиваться с приставучими девицами на улице, но сейчас, когда он стал главой, ему необходимо было демонстрировать хорошее воспитание и манеры.

Старейшина Сюаньцзи часто повторял ему:  «Слова и действия главы — это не только его личное дело, но ответственность всего Пика Сышэн».

Поэтому, чтобы не упасть в грязь лицом и не опозорить свою духовную школу, Сюэ Мэн старательно подготовился к этому свиданию.

По правде говоря, это был первый раз в его жизни, когда он собирался провести время наедине с заклинательницей другой школы, и было бы ложью сказать, что он не нервничал. Хотя внешне глава Сюэ казался спокойным и равнодушным, в сердце своем он все же испытывал некоторую неуверенность. За день до назначенной встречи Сюэ Мэн лежал в постели и крутил в руках карту Жо Ин. Перевернув и перечитав ее бесчисленное количество раз, он почувствовал нарастающее беспокойство, когда его взгляд задержался на фразе: «Высокий социальный статус и дом, полный драгоценных вещей».

Это богатая женщина.

Ладно, не стоит так переживать об этом. Сюэ Мэн внутренне попытался подбодрить себя: пусть в «Бестолковом списке» его имени не было в списке самых богатых, он все же владел несколькими горными вершинами, так что вряд ли какая-то юная девица будет богаче его? И разве ее положение в обществе может быть выше, чем у главы духовной школы?

Нет, точно нет!

Да, именно так! Когда они встретятся завтра, он должен отвести ее в самое роскошное место, заказать самые дорогие блюда, с ходу подавить ее своим блеском, чтобы она сразу уяснила, кто самая красивая птичка в Нижнем Царстве!

Глава Сюэ имел совершенно неверное представление о том, чем занимаются люди на свидании вслепую, и воображал себе, как пораженная его щедростью дева Жо Ин, бросая на него томные взгляды, полные скрытой зависти, скажет что-то вроде: «Старший братик Ван Сяосюэ так богат!»

Попав в плен этой сладкой мечты, он не смог сдержать довольной улыбки и, обняв Лунчэн, задремал на своей огромной холостяцкой кровати...

На следующий день Сюэ Мэн встал рано. Как и было условлено, он надел специальное саше Горной усадьбы Таобао и отправился в Янчжоу, чтобы встретиться с заклинательницей.

Перед отъездом он специально узнал у Сюаньцзи, какая чайная считается лучшей в Янчжоу, а также как бы между прочим поинтересовался уровнем цен. Хотя то, что он услышал, было весьма болезненно для его кошелька, он решил, что для человека его статуса это допустимые траты. Резюмируя сказанное: не мог же он ударить в грязь лицом перед этой богатой дамочкой!

Поэтому, когда через Рассеивающий Печали Свиток Сюэ Мэн назначил свидание в «Павильоне Сихуа[6]», он буквально лучился от самодовольства.

[6] 曦华 xīhuá «засохшие цветы», «увядающая красота/юность».

Самая роскошная и дорогая чайная в Янчжоу! Вот и посмотрим, сможешь ли ты отказаться!

Сюэ Мэн почти мог представить себе, как девушка просыпается в своих покоях, берет нефритовый свиток и видит назначенное им место встречи. Чуть приоткрыв алые губы и широко распахнув сияющие глаза, она говорит мягко и тихо: «Ах, он действительно такой благородный и щедрый молодой господин...»

Пока молодой глава Сюэ витал в облаках, Рассеивающий Печали Свиток в его руке вспыхнул.

Жо Ин: «Ладно».

...Ладно?

Что… и это все?!

Задохнувшись от возмущения, Сюэ Мэн чуть с Лунчэна не упал. Эй! Пусть она не выразила радости и удивления, это нормально, но где принятые в таких случаях слова приветствия и благодарности? Из какой семьи эта девица, если не знает элементарных норм приличия?!

Пока, кипя от возмущения, он летел на своем мече над рекой Янцзы, Рассеивающий Печали Свиток снова вспыхнул. Это было еще одно сообщение от девицы Жо Ин:

«В «Павильоне Сихуа» сегодня слишком многолюдно. Если не возражаете, лучше изменим место встречи. Я закажу столик».

Недовольство Сюэ Мэна несколько ослабло.

...Ладно, эта девушка все же умеет быть вежливой. На первом свидании с мужчиной она предпочитает взять инициативу в свои руки. А то невежливое «ладно», скорее всего, оттого, что она не умеет правильно выражать свои чувства, совсем как Учитель.

Подумав о Чу Ваньнине, Сюэ Мэн расправил плечи, напомнив себе, что благородный человек должен быть великодушным, тем более когда речь идет о девушке. Даже если она не слишком вежлива, ему стоит быть более терпимым.

Поэтому он ответил через Рассеивающий Печали Свиток:

«Просто соглашайтесь. Это ведь я назначил встречу, не будем ничего менять».

Через пять минут она вновь ответила одним словом:

«Ладно».

Сюэ Мэн: — ...

Если в первый раз он был сбит с толку и зол, то во второй смог сохранить самообладание и даже не расстроился. Сидя на Лунчэне, он легкомысленно качал своими длинными ногами и так, рассекая облака, проделал весь путь через покрытые озерами и затянутые туманами южные земли Цзяннани. Теперь до Янчжоу было рукой подать.

До назначенной встречи с Жо Ин оставалось еще два часа, поэтому Сюэ Мэн решил пройтись по оживленным улицам и не спеша оглядеться. Янчжоу находился под покровительством Гуюэе. Жизнь здесь текла как вода реки, все вокруг выглядело мирным, процветающим и ярким, как цветы на тканой парче. Встреченные им люди, от чистящего обувь старика на обочине до лениво торгующих цветами тетушек, болтающих между делом с акцентом, знакомым ему по речи матери, только дополняли атмосферу общего благополучия.

Сюэ Мэн купил в уличном ларьке леденец на палочке и с удовольствием съел на ходу. Когда подошло время свидания, он направился прямо к «Павильону Сихуа», расположенному на берегу озера Сиху[7].

[7] 西湖 xīhú «западное озеро» — есть реальный прототип, озеро Сиху в г. Ханчжоу, пров. Чжэцзян.

С первого взгляда стало ясно, что здесь и правда было слишком много людей и почти у каждого посетителя было сашэ Горной усадьбы Таобао. Кажется, довольно много заклинателей активно включились в объявленное главой Ма соревнование, и каждый из соискателей пыжился выглядеть богатым толстосумом[8], втиснувшись в самое дорогое заведение в городе.

[8] 打肿脸充胖子 dǎ zhǒng liǎn chōng pàngzi «бить себя по щекам, чтобы выглядеть толстяком» — разыгрывать из себя богача/важную персону, пускать пыль в глаза.

На какое-то время лишившись дара речи, Сюэ Мэн изумленно оглядел оживленную гостиную и обратился к проходящему мимо слуге:

— Я заказывал отдельную комнату на втором этаже. Моя фамилия Сюэ… Кхм... Ван. Моя фамилия Ван.

После небольшой паузы, не без доли смущения, он добавил:

— Ван Сяосюэ.

Слуга, видимо, настолько привык к свалившейся на их чайную своре ищущих любовь заклинателей со странными именами, что даже глазом не моргнул, услышав такое дурацкое имя. Всего лишь Княгиня Маленький Снежок? После того, как он обслуживал Пробивающий Камень Корень, Мозолистую Грушу и тому подобных извращенцев, такое имя его точно не впечатлило. Поэтому, не выказав никаких эмоций, он спокойно отвел Сюэ Мэна наверх.

— Комната Ветра. Как вы и просили, уютный уголок с видом из окна.

Сюэ Мэн посмотрел на него. Комната? Это шутка?! Эти южане Цзяннани в самом деле умеют играть словами! То, что должно было быть отдельной комнатой, на самом деле оказалось пространством, отделенным от других таких «комнат» и общего зала бамбуковым занавесом. Безусловно, сам по себе разрисованный тенями цветов занавес был настоящим произведением искусства, да и обустроено все было со вкусом и так, чтобы создать иллюзию приватности, однако стоило немного повысить голос, и содержание вашего разговора тут же становилось достоянием общественности.

Но раз уж он здесь, остается только идти до конца, так ведь?

Сюэ Мэн только сел, как нефритовый свиток снова вспыхнул сообщением от Жо Ин:

«Мой деловой партнер только что ушел. Выхожу сейчас, поэтому немного опоздаю».

— …

Сюэ Мэн несколько раз перечитал эти строки и подумал, что, похоже,  встретил настоящую торгашку.

Это уже слишком! Эта женщина хвастается своей состоятельностью еще до того, как объявилась! Только вместо того, чтобы, как все женщины, хвалиться драгоценностями, она хвастается тем, что есть важные деловые партнеры, которые с утра пораньше уже ищут ее общества. Похоже, она сразу решила дать понять, что ее время стоит очень дорого.

Какая занятая деловая женщина, и какой разительный контраст с ним самим, который все утро бездельничал, поедая засахаренные фрукты.

Сюэ Мэн попытался запить обиду заваренным для него слугой чаем.

«Какая страшная женщина!» — подумал он.

Пожалуй, этот раунд он проиграл, но когда она придет, ему нужно сделать все, чтобы перехватить инициативу и продемонстрировать ей свою власть, чтобы она раз и навсегда усвоила...

Сюэ Цзымин — не нищеброд!

_______

от переводчика:

春宫图 chūngōngtú чуньгунту «весенние дворцовые рисунки»

糖画 tánghuà танхуа «рисование карамелью». Конфета, которую мог купить Сюэ Мэн в Янчжоу

糖葫芦 tánghúlu танхулу — засахаренные плоды на палочке

西湖 xīhú «западное озеро» озеро Сиху в г. Ханчжоу, пров. Чжэцзян —

одно из самых известных живописных мест в Китае; первоначально озеро было частью залива Ханчжоу, но позже было отрезано от большой воды илом и превратилось в озеро.

Глава 324 - Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной...

Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной средних лет. Часть 3

Когда заждавшийся Сюэ Мэн уже дошел до точки кипения, он услышал голос слуги:

— Комната Ветра, проходите, пожалуйста.

Наконец-то эта женщина соизволила явиться.

Сюэ Мэн стряхнул с себя раздражение и, распрямив плечи, сел ровно, стараясь держаться с тем же спокойным достоинством, что и его отец.

Послышались легкие шаги и неспешная поступь, а затем неясная фигура проскользнула сквозь свернутый бамбуковый занавес с цветочными тенями. В первую очередь в глаза бросилась длинная серебряная трубка для курения с гравировкой в виде дракона. К трубке был привязан синий шелковый мешочек, украшенный вышитыми цветами поллии. Державшая трубку рука была тонкой и изящной, на невероятно притягательном запястье виднелась словно нарисованная киноварью маленькая красная родинка.

Сюэ Мэн подумал, что где-то он уже видел похожую руку, но это воспоминание было слишком смутным[1] и ему так и не удалось что-то припомнить. Пока он ломал над этим голову, гостья уже вошла.

[1] 雾里看花 wùlǐ kànhuā «в тумане смотреть на цветы» — обр. в знач.: не видеть ясно, неверно представлять, быть как в тумане.

Ему было известно, что благодаря специальному саше для свиданий вслепую каждый из них был скрыт от другого при помощи магии и представший перед ним образ был лишь иллюзией, созданной из его собственных представлений о возможной внешности девушки с добавлением черт ее истинного облика.

С самого начала в представлении Сюэ Мэна Жо Ин была похожа на его мать, поэтому неудивительно, что из-за бамбукового занавеса вышла женщина, смутно напоминающая госпожу Ван.

У нее была белоснежная кожа, спокойное и сдержанное выражение лица, но нахмуренные брови и морщинка на лбу придавали ее образу некоторую болезненность.

Сюэ Мэн вскочил на ноги, чувствуя себя так, словно ему в грудь ударил большой камень. Впрочем, его реакция была естественной для человека, который увидел женщину, которая как минимум на треть была похожа на его покойную мать. Даже понимая, что эта внешность была подделкой, ему было сложно не испытывать смешанных чувств.

Он открыл рот, и слово «мама» практически вырвалось из него, но, к счастью, следом за Жо Ин в комнату вошел слуга, и это вернуло его с небес на землю. В последний момент язык Сюэ Мэна изменил «мама» на «ты».

— Ты…

— Так ты и есть Ван Сяосюэ? — Голос Жо Ин напоминал ледяную родниковую воду. Хотя звук тоже был искажен иллюзией, на голос госпожи Ван он был совершенно не похож.

— Да, это я.

Большие круглые глаза Жо Ин оценивающе посмотрели на него.

В этот момент у Сюэ Мэна появилось очень странное чувство, даже скорее интуитивное понимание, что для Жо Ин естественно вот так оценивать людей, глядя на них холодным, слегка пренебрежительным взглядом с намеком на раздражение и нетерпимость.

— У меня не слишком хорошая память, могу неправильно назвать имя или фамилию, — сказала Жо Ин. — Просто буду звать тебя даос[2] Ван, можно?

[2] 仙长 xiāncháng сяньчан — бессмертный господин/госпожа, может быть обращено и к мужчине, и к женщине.

Хотя само предложение было построено как вопрос, никаких возражений оно не предполагало. Скорее уж это звучало как безапелляционное решение.

Сюэ Мэн тихо проворчал себе под нос:

— Как так вышло, что я чувствую себя так, словно передо мной моя мать?

Но бормотал он очень тихо, так как глава Сюэ ни на секунду не забывал, что он был лицом своей духовной школы. Под деликатным руководством старейшины Сюаньцзи способность Сюэ Цзымина ладить с самыми разными людьми поднялась на новый уровень и достигла невиданных высот, особенно по сравнению с тем, что было раньше. Поэтому, продолжая проявлять терпимость и мудрость настоящего главы школы, Сюэ Мэн прочистил горло и сказал:

— Договорились, рад знакомству… Жо...

Он хотел назвать ее барышня Жо, но гениальный глава Усадьбы Таобао был воистину изобретательным и предусмотрительным мастером. Чтобы помочь людям найти свою истинную вторую половинку, он добавил к функционалу маскирующего саше ряд дополнительных заклинаний. Так, помимо создания иллюзорной внешности, саше мешало задавать вопросы и давать ответы о возрасте, росте, весе и... даже половой принадлежности.

Поэтому еще до того, как слово «барышня» слетело с губ Сюэ Мэна, саше запечатало его рот заклинанием молчания.

Казалось, сам старик Ма зажал ему рот рукой, а потом принялся размахивать руками и кричать ему в ухо:

«Возраст, рост, вес, красивая внешность и даже пол не являются ключом к поиску любимого человека! Заклинатели, пожалуйста, уделяйте больше внимания душе, а не кожаному мешку!»

Однако Сюэ Мэн не оценил усилий и добрых намерений главы Ма. Решив, что опять что-то не так с продукцией Горной усадьбы Таобао, он, нахмурив брови, все-таки поправился:

— Даос Жо.

— Да, — Жо Ин восприняла его согласие как должное и, не дожидаясь приглашения, уселась напротив Сюэ Мэна.

Сюэ Мэн：— …

«Эй, сестричка, а где вежливое приветствие[3] и слова благодарности?»

[3] 敛衽 liǎnrèn ляньжэнь «подбирать полы платья» — приветствовать сложением рукавов; женское приветствие (поклон) со сложенными и спрятанными в рукава кистями рук.

Эта богатая девица Жо равнодушно взглянула на него и чуть кивнула:

— Можешь сидеть, вставать не обязательно.

Сюэ Мэн: — ...?!

«Что за манера разговаривать?»

Если бы такое случилось раньше, Сюэ Мэн, вероятно, уже вскочил бы на ноги и громко высказал свое возмущение, но теперь у него вышло сдержаться.

Он же был самым видным молодым господином Нижнего Царства и в память о родителях должен был поднять престиж Пика Сышэн до Небес.

Да, такому достойному человеку, как он, не пристало спорить с женщинами.

Поэтому, распрямив плечи, Сюэ Мэн сел прямо перед Жо Ин и пальцами подтолкнул к ней свиток с меню и винную карту «Павильона Сихуа»:

— Сделаешь заказ?

Судя по всему, Жо Ин не была заинтересована ни в чае, ни в сладостях.

— Можешь выбрать на свой вкус, — сказала она, после чего откинулась на спинку стула из красного сандалового дерева с гравировкой в виде дракона и добавила немного курительной смеси в свою длинную трубку.

— ...Ты куришь коноплю с опиумом? — спросил Сюэ Мэн.

— Особый рецепт. — Жо Ин даже не потрудилась поднять веки и посмотреть на него. — На тебе это не отразится.

— Подожди, в таком юном возрасте...

— Кто тебе сказал, что я «в юном возрасте»?

У Сюэ Мэна от этого заявления глаза на лоб полезли:

— Сколько тебе лет?

Жо Ин прислонилась к окну. На кончиках пальцев вспыхнуло пламя, которым она подожгла курительную трубку и, затянувшись, с бесстрастным выражением сказала:

— Каким образом это тебя касается?

— …

— К тому же, — Жо Ин подняла свой изящный подбородок и кивнула на парчовый мешок, висевший на поясе Сюэ Мэна, — этот Ма установил кучу ограничений. Я не могу ответить на твой вопрос, пока не сниму это саше. Просто устраивайся поудобнее и расслабься. Я здесь только для того, чтобы встретиться, но спутника на тропе совершенствования не ищу.

Сюэ Мэн был потрясен: «Еб твою мать, как эта женщина посмела украсть мои реплики?!»

Если ни один из пришедших на свидание вслепую людей не имеет намерения вступать в серьезные отношения, выигрывает тот, кто признается первым, второй же в такой ситуации в любом случае потеряет лицо. Так что сказать, что Сюэ Мэн почувствовал себя опозоренным, это ничего не сказать.

Он не только чувствовал, что его макнули в грязь лицом, но и должен был признать, что у этой женщины был богатый опыт свиданий вслепую... Иначе как объяснить, что она смогла так быстро захватить инициативу и первой нанести удар?!

Должно быть, ранее эта дикарка была сосватана не менее тысячи раз, но из-за грубости и недостатка воспитания мужчины отвергли ее тысячу и один раз.

Конечно, так все и было!

Красивое лицо Сюэ Мэна слегка позеленело, на скулах заходили желваки:

— Думаешь, я сюда на смотрины пришел? Сейчас я... я скажу правду! Я достаточно богат и благороден! Стоит мне махнуть рукой — и очередь желающих войти в мою семью выстроится от Янчжоу до Сычуани!

Женщина равнодушно посмотрела на него.

До того как сделать это заявление, Сюэ Мэн видел себя как минимум императором.

Но когда закончил свою речь и поймал на себе ее насмешливый взгляд... внезапно почувствовал себя полным идиотом.

К тому же спокойное и сдержанное поведение Жо Ин только усилило ощущение стыда из-за неправильно выбранной линии поведения.

Еще раз затянувшись из своей курительной трубки, Жо Ин слегка наклонила голову и обратилась к официанту, по лицу которого было видно, что подобное представление для него не впервой:

— Принеси чайный набор «Цветы зимней сливы в Нефритовых чертогах». Для этого просветленного даоса.

Сюэ Мэн вытаращился на нее:

— Разве до этого не было речи о том, что я сам не могу сделать заказ?!

— Я постоянный клиент этого заведения, — тихо и спокойно сказала эта богатая женщина средних лет. — Чай «Цветы зимней сливы в Нефритовых чертогах» сначала терпкий, а потом сладкий — самое то для только что вступивших на жизненный путь молодых людей[4].

[4] 初出茅庐 chūchū máolú «впервые вышел из тростниковой хижины» — обр. в знач.: только вступивший на жизненный путь; неоперившийся птенец, вылетевший из гнезда.

Сюэ Мэн разозлился еще больше.

Он был так взбешен, что никак не отреагировал, даже когда принесли заказ. Кристально чистый свежезаваренный чай благоухал морозной свежестью. В ярком свете свечей красиво украшенные пирожные приковывали взгляд, но у него совершенно не было аппетита.

— Не хочешь есть? — спросила Жо Ин.

С трудом переведя дыхание от возмущения, Сюэ Мэн рявкнул:

— Я состоятельный человек, но не транжира. Зачем ты провоцируешь меня?

Когда Жо Ин услышала его слова, она прищурила свои круглые абрикосовые глаза и испытующе посмотрела на него сквозь сине-зеленые клубы дыма.

— Даос Ван из Горной усадьбы Таобао на озере Сиху?

— Нет.

— Богатый купец из Линьи?

— Тоже нет.

— Ученик Гуюэе из Янчжоу?

— Гуюэе? И чем же так хороша эта школа? — с напускной легкостью бросил Сюэ Мэн. — Ученик Гуюэе? Да даже если бы глава Цзян, хе-хе, бросил к моим ногам все свое состояние, я бы от него и медяка не принял!

По неизвестной причине, стоило Жо Ин услышать эти слова, ее брови изумленно взлетели вверх.

— Что это за выражение на твоем лице? Не веришь мне? — заметив ее реакцию, спросил Сюэ Мэн.

Жо Ин усмехнулась и ничего не ответила, продолжая курить свою трубку. Спустя время она оторвалась от мундштука и сказала:

— Раз уж ты у нас такой исключительный, почему бы не заказать что-нибудь еще? У меня сегодня не было времени на завтрак.

Хотя Сюэ Мэн в настоящее время испытывал к ней неприязнь, раз девушка сказала, что голодна, он не мог отказать ей. Взяв со стола свиток с меню, он спросил:

— Что желаешь?

— «Восемнадцать изысков». Я заказываю это каждый раз, когда бываю здесь.

Сюэ Мэн равнодушно сказал:

— Хорошо, просто закажи… кхе-кхе-кхе-кхе!

У него чуть глаза не выпали, когда он увидел цену этого блюда в меню!

— Каждый раз, когда приходишь сюда… ты ешь это?!

— И еще чайник «Золотой росы весенним утром», — апатично добавила Жо Ин.

Сюэ Мэн почувствовал, как кровь свернулась в его груди. Сейчас хватило бы даже прикосновения лапки маленького котенка, чтобы его начало рвать кровью.

Если бы он сам не назначил свидание в этом месте, он бы даже предположил, что перед ним замаскированная служанка «Павильона Сихуа»! «Ушлая баба, хочешь развести меня на деньги[5]!»

[5] 玩仙人跳 wán xiānréntiào вань сяньжэньтяо «играть в Подпрыгивающего Бессмертного» — шанхайск. диал.: выманивать деньги (шантажировать) с помощью женщины; мошенничество с использованием чар молодой красавицы.

После еды сердце главы Сюэ обливалось кровью, а кошелек наполовину опустел. Когда они вышли из «Павильона Сихуа», походка Сюэ Цзымина уже не была такой уверенной.

— Тебе нездоровится?

Увидев, как нахмурились брови Жо Ин, до смерти боявшийся потерять лицо глава Сюэ постарался состряпать хорошую мину при плохой игре:

— Нездоровится? Нет-нет! Я не заболел! Отлично себя чувствую.

— Если человек болен, то не стоит этого отрицать и избегать помощи целителя.

Сюэ Мэн возмущенно уставился на нее:

— Это у тебя болезнь! А я в полном порядке!

— Неужели? — тихий голос Жо Ин, казалось, был пропитан запахом целебных трав, а ее слова были как целебный спиртовой бальзам на его открытые раны. — Сухость во рту, слабость в коленях и пояснице, жар в пяти точках. — Ее миндалевидные глаза прошлись по всему телу Сюэ Мэна, создав у него иллюзию, что его только что препарировали живьем. — Уважаемый даос, у тебя все симптомы почечной недостаточности[6].

[6] 肾虚 shènxū шэньсюй — симптомы почечной недостаточности = симптомы снижения мужской потенции.

Сюэ Мэн ахнул и в гневе закричал:

— Замолчи! Ты не лекарь, а шарлатан!

Все тем же отстраненным тоном этот «шарлатан» дополнил свой диагноз:

— Кроме того, у тебя явно огонь в печени[7].

[7] 肝火旺 gānhuǒ wàng ганьхо ван «яркий печеночный огонь»; 肝火 gānhuǒ ганьхо — гнев; кит. мед. печеночный огонь. Печеночный огонь – болезненное состояние с симптомами неправильного течения печеночной ци в результате задержки жара в меридиане печени или вследствие невоздержания семи эмоций.

Сюэ Мэн：— …

Кажется, все его прежние представления были полностью ошибочны. Женщины, которые любят возиться с лекарственными травами, не обязательно похожи на его мать, которая для всех была подобно освежающему бризу в жаркий полдень. Встречались и такие бесстыдницы, рядом с которыми людям кажется, будто они сидят на циновке из игл!

Но кое-что приводило Сюэ Мэна в полное отчаяние. Одно из правил нефритового свитка гласило: свидание двух людей засчитывалось за активное использование, только если оно длилось не менее шести часов.

Он уже потратил время и кучу денег — если еще и свидание не будет засчитано, это действительно будет слишком большим ударом для него.

Чтобы совсем не уйти в минус, Сюэ Мэн решил терпеть до последнего. Он просто обязан продержаться!

Кроме того, эта женщина с самого начала всем видом показала свою незаинтересованность в нем, чем сильно подточила его самолюбие. В глубине души Сюэ Мэн принял решение…

Он не только будет терпеливо сносить все, но и в течение следующих пяти часов создаст образ загадочного богача! Такого, для которого жемчуг как галька, а золото как железо! Он заставит эту богатую дамочку, которая смотрит на него как на безродную дворняжку, бесконечно сожалеть об утраченной возможности заполучить такой бриллиант. Во что бы то ни стало он собирался оставить в ее жизни неизгладимый след с горьким привкусом потери.

Однако «Павильон Сихуа», а между прочим, это самая дорогая чайная в Янчжоу, не произвел на нее впечатления. Так куда еще он мог отвести эту женщину, чтобы наверняка поразить ее воображение?

Обдумав это, он внезапно вспомнил, что есть одно идеальное место...

Восстановив свой боевой дух, глава Сюэ примерил на себя маску богатея и снисходительным тоном предложил:

— Подобно ряске на воде наши пути случайно пересеклись. Даос Жо, не стоит так беспокоиться о моем здоровье, очень скоро все придет в норму. Однако просто стоять и ждать, пока выйдет время свидания, довольно скучно. Как насчет того, чтобы для расширения кругозора я отвел тебя в одно интересное место?

После паузы Жо Ин спросила его:

— Куда ты хочешь отвести меня?

В конце концов Сюэ Мэн привел ее на рынок Чанъэ[8].

[8] 长夜 chángyè — долгая/вечная ночь; cмерть; могила.

Это было трехэтажное деревянное строение с изогнутыми крышами и большими глубокими карнизами. Оно располагалось неподалеку от порта Янчжоу и был хорошо известно как крупнейший в этой части мира рынок краденого. Ходили слухи, что большинство вещей, которые исчезли из мира совершенствования, так или иначе прошли через это здание. То, что подобный черный рынок так высокомерно и открыто бросал вызов всему миру совершенствования, было в значительной степени обусловлено тем, что его владельцы пользовались негласной поддержкой Гуюэе.

Когда Сюэ Мэн был молод, однажды он захотел поехать развлечься на юг. Узнав об этом госпожа Ван позвала его к себе и, взяв за руку, засыпала предостережениями. Перебрав кучу надуманных опасностей, в итоге она сделала ему последнее внушение:

— Мэн-эр, рынок Чанъэ в Янчжоу — не очень хорошее место. И дело даже не в заоблачных ценах на товары, также… также есть...

Казалось, его мать была так смущена, что ее белые щеки слегка покраснели и она так и не смогла закончить фразу. Наконец, кашлянув, госпожа Ван сказала:

— В любом случае, в твоей дорожной сумке не так много денег. Если ты войдешь в это место, то не только останешься с пустыми карманами, но и поставишь себя в неловкое положение. Поэтому, если увидишь рынок Чанъэ, обходи его стороной. Ты понял?

Сюэ Мэн был хорошим сыном, который во всем слушался свою мать, кроме того, он был очень невинным юношей, поэтому не заметил в ее словах скрытый намек.

— Значит «рынок Чанъэ» — это место, куда ходят только идиоты, которым деньги девать некуда? — полюбопытствовал он.

Наблюдавший за этим разговором Сюэ Чжэнъюн от души рассмеялся над своим юным и наивным сыном:

— Эй, все не совсем так. Твоя мама все еще относится к тебе как к грудничку и поэтому не может прямо сказать тебе некоторые вещи, но я-то другое дело и, как твой отец, должен... — Прежде чем он успел закончить, госпожа Ван нанесла ему меткий удар локтем.

— Кхе-кхе! — Сюэ Чжэнъюн прикрыл ладонью пострадавшую грудь и быстро пошел на попятную. — Есть вещи, о которых тебе в самом деле лучше не знать!

Сюэ Мэн растерянно посмотрел на родителей, но они только смущенно улыбались ему, так что этот глупый ребенок так ничего и не понял. К счастью, в тот день Ши Мэй попросил его отправиться с ним на другую сторону горы, чтобы собрать лекарство для Учителя. Сбитый с толку, он не стал разбираться, а просто ушел.

Однако этот разговор запал в сердце Сюэ Мэна. Он запомнил, что, увидев «рынок Чанъэ», ему следует обходить его стороной, потому что для него не по карману просто бросать деньги на ветер, а вхожи туда лишь очень богатые люди, которым золото девать некуда.

Сегодня, чтобы восстановить свое достоинство и расширить горизонт своих познаний о мире, он привел Жо Ин к этому огромному украшенному позолотой красному зданию. Всю дорогу Жо Ин неоднократно спрашивала его, уверен ли он, что хочет посетить именно «рынок Чанъэ». Не желая показать свое невежество, Сюэ Мэн отмахнулся от нее и надменно вздернул подбородок, как никогда походя на павлина, распустившего хвост.

— Ты — постоянный клиент «Павильона Сихуа», а я — уважаемый гость на «рынке Чанъэ». Так что я отведу тебя туда.

Лицо Жо Ин после этих слов приобрело довольно странное выражение.

Но в тот момент, когда Сюэ Мэн оказался перед управляющим рынка Чанъэ, он почувствовал себя так, словно его поразило сразу пять молний, отчего он вмиг вспыхнул от пальцев ног до корней волос…

— Что за кулон привилегированного гостя? Моя мать ничего не говорила мне о нем. Она сказала, что я могу войти, когда захочу!

Старый управляющий, прищурившись, посмотрел на него и ответил:

— Наверное, прошло уже больше десяти лет с тех пор, как ваша мать посещала Янчжоу? Правила рынка Чанъэ с тех пор изменились: теперь только господа с нефритовым кулоном привилегированного гостя могут вести дела в этом месте. Если у вас такого нет, то я вынужден с вами попрощаться.

— Я… я… я... — Сюэ Мэн хотел найти кусочек тофу, чтобы забить себя до смерти. Он ведь хвалился, что вхож в это заведение, а сейчас, когда пришло время ответить за слова, получается, просто опять упал в грязь лицом?

Справившись с заиканием и покраснев как рак, он все же попытался настоять:

— Ой! У меня плохая память! Я только что вспомнил! У меня в самом деле есть такая вещь!

Старый управляющий засунул руки в рукава. Его возраст был сравним с черепашьим, и на своем долгом веку он повидал множество самых разных людей. С первого взгляда было видно, что Сюэ Мэн слишком незрел и наивен для этого места, а его совершенно дурацкие попытки оправдаться вызывали лишь смех.

— Ну… я-я-я... я покинул дом в спешке и забыл кулон дома!

— Увы, это достойно сожаления. Могу лишь просить вас обоих покинуть это место.

Сюэ Мэн посмотрел на эту старую черепаху, которая оценивала людей в зависимости от их статуса[9], и почувствовал себя несчастным, смущенным, обиженным и растерянным. Он совершенно не представлял, что делать дальше, когда вдруг из-за его спины появилась изящная рука.

[9] 狗眼看人低 gǒu yǎn kàn rén dī гоу янь кань жэнь ди «смотреть на людей глазами собаки» — обр. в знач.: определять своё отношение к людям в зависимости от их социального положения.

На тонком, похожем на самый дорогой фарфор, запястье болталась подвеска из нефрита и золотых бусин. Белый нефрит выгодно подчеркивал киноварную родинку, делая ее еще более заметной.

— Мой кулон со мной.

Когда старый управляющий увидел кулон, он содрогнулся всем телом. От изумления, благоговейного ужаса и заискивающей улыбки даже морщины на его старом лице почти разгладились:

— Не… не… небесный кулон дорогого гостя?!

— Почему дверь все еще закрыта? — холодно спросила Жо Ин.

— Да! Да! Да! Да!

Толстые резные створки двери из красного сандалового дерева тут же распахнулись, и старый управляющий поклонился им так низко, словно приветствовал свою двоюродную бабушку по отцовской линии. Отряхнув пыль со своих широких серебристо-голубых рукавов, Жо Ин оглянулась на Сюэ Мэна, который, лишившись дара речи, так и застыл на месте, словно вырезанный из дерева петух.

Затем с намеком на насмешку она обратилась к нему:

— Раз уж даос Ван имеет такой богатый опыт, может, покажешь мне дорогу?

Сюэ Мэн：— …

*от переводчика:

Кресло из сандалового дерева с гравировкой в виде дракона

Глава 325 - Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной...

Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной средних лет. Часть 4

Прежде чем войти в главные ворота рынка Чанъэ, Сюэ Мэн собрался с духом и, чтобы поддержать свою легенду, уверенно заявил:

— Я стану твоим проводником и покажу здесь все!

Однако оказавшись внутри, он был потрясен увиденным.

Ну что за гнилое место этот рынок Чанъэ?! Как можно быть такими аморальными? Взгляните, во что одеты здешние торговки! Почему на них костюмы девятихвостых демонических лисиц, а ноги, грудь и талия обтянуты так, что одежда не оставляет никакого простора для воображения?! Разве делами Янчжоу управляет не Цзян Ечэнь? Этот подлый мошенник[1]! Как мог он позволить открыть такое аморальное заведение в самом центре города?!

[1] 狗贼 gǒuzéi гоуцзэй «собачий вор» — разбойник, мошенник.

Заметив его смущение, Жо Ин с едва заметной усмешкой сказала:

— Если даос Ван непривычен к подобным местам, мы можем пойти куда-нибудь еще. Не нужно заставлять себя.

— Кто сказал, что я заставляю себя? Известно ли тебе о «Бестолковом списке»?

— Если только краем уха.

Язык без костей[2] Сюэ Мэна сегодня точно желал ему смерти, потому что, не желая признать поражение, он произнес:

[2] 死鸭子 sǐyāzi сыяцзы «мертвая утка».

— Я… Я занимаю первое место в списке самых ветреных[3] заклинателей!

[3] 风流 fēngliú фэнлю «течение ветра» — очаровательный, романтичный; развратный; богемный.

— …А разве это не Мэй Ханьсюэ?

— Я не тщеславен, поэтому попросил убрать мое имя из рейтинга!

— Разве можно убрать имя из «Бестолкового списка»? — насмешливо спросила Жо Ин. — Сколько это стоит?

— А вот это не твое дело.

Сюэ Мэн раздраженно закатил глаза и поспешил обогнать свою спутницу, хотя со стороны было видно, что его уши сильно покраснели.

Занимающий три этажа рынок Чанъэ Сюэ Мэн с легкостью мог описать одним предложением: разряженные в вычурные тряпки вороватые сукины дети впаривают людям очень странное на вид собачье дерьмо.

Проблема была даже не в этих соблазнительных лавочницах, одетых так провокационно, что с тем же успехом они могли вообще ничего не надевать. Мимо этих бесстыдниц он просто проходил, высоко вздернув нос, а если и смотрел, то как на пустое место. Куда хуже было то, что он не мог понять, чем вообще здесь торгуют. Более того, до него не доходил даже смысл криков зазывал черного рынка.

Сюэ Цзымин мог понять значение отдельных слов, но когда они звучали в одном предложении…

— Коллекционное Издание «Сказания о цветущем хайтане»! Братья-драконы и одинокий Феникс. Пара драконов входят в один грот! Полная версия без цензуры! Не упустите прекрасную возможность приобрести все тома с личным автографом авторов Хань Мэя и Бинди Шэна[4]!

[4] 寒梅 hánméi ханьмэй «зимняя слива»; 并蒂生 bìngdì shēng бинди шэн «два цветка лотоса, рожденные на одном стебле». От переводчика: похоже, авторами творения о драконах, атакующих грот Феникса, являются братья Мэй Ханьсюэ.

— «Императорский дайкон[5]», «Императорский дайкон», купите наше семя, чтобы вырастить редис мечты! При производстве нашего товара использованы сильнейшие магические техники, которые позволят любому заклинателю очень быстро почувствовать себя призером «Рейтинга размеров героев в расцвете сил мира совершенствующихся». Хотите испытать то же потрясение, что и образцовый наставник Чу? Мечтаете подняться выше Куньлуньских Близнецов? Все, что вам нужно, — это наш «Императорский дайкон». Отличный опыт, незабываемые впечатления!

[5] 大根君 dàgēn jūn дагэнь цзюнь «большой корень (редис-дайкон) государя». От переводчика: «Императорский член».

Нет, вы только послушайте их! Что за хуйня?!

Хотя в голове его царил полный хаос, внешне Сюэ Мэн сохранял абсолютное спокойствие. Однако взглянув на Жо Ин, он обнаружил, что женщина смотрит на него с нескрываемым сарказмом. Разозлившись, Сюэ Мэн уверенно направился прямиком к прилавку и с видом завсегдатая обратился к торговцу:

— Эй ты, семечка редьки[6], дай мне десять своих редисок.

[6] 萝卜精 luóbojīng лобуцзин — бран.: редькино семя, ублюдок.

Торговец: — …

Жо Ин：— …

Удивленный реакцией своей спутницы, Сюэ Мэн воззрился на женщину округлившимися глазами:

— Что? Почему вы так смотрите на меня? — Он потер кончик носа. — У меня что-то на лице?

Лавочник поперхнулся, прежде чем совершенно искренне сказать:

— Уважаемый клиент, все без исключения изготовленные нашей семьей «Императорские дайконы» приведены в соответствие с «Рейтингом размеров героев в расцвете сил мира совершенствующихся» и сделаны из лучшего очищенного сырья. После снятия печати эффект от применения будет очень мощным и максимально приближенным к оригиналу. Если вы не порочный старый волк и не престарелый безумный тигр, я все же рекомендую вам ограничиться единичной покупкой.

Сюэ Мэн никак не мог понять, что этот торгаш пытается донести до него. Опустив голову, он посмотрел на нарисованный на коробке пухлый белый дайкон. По правде говоря, Сюэ Мэн совершенно не представлял, во что превратится «Императорский дайкон» после того, как коробка будет открыта, так же как и понятия не имел, о каком «Рейтинге размеров героев в расцвете сил мира совершенствующихся» идет речь и при чем тут вообще престарелые волки и тигры.

Признать свое невежество и обратиться за советом к знающему человеку сейчас было бы самым правильным решением.

Но, к сожалению, Сюэ Мэн не пошел по этому пути.

Этот молодой человек искренне считал, что только люди, умеющие мыслить широко, способны найти лучшее решение. Когда он постарался оценить «Императорский дайкон» с этой позиции, то пришел к выводу, что этот гигантский редис чем-то напоминает корень женьшеня и, скорее всего, как женьшень, оказывает на организм тонизирующее воздействие. Заклинатели, даже если они сильны и свирепы, как волки и тигры, в зрелом возрасте часто сталкиваются с узким местом в совершенствовании и для преодоления застоя духовной энергии не гнушаются использовать отвар из корней женьшеня. Возможно, этот «Императорский дайкон» действует по тому же принципу, но эффект от его использования в разы сильнее, поэтому обычному человеку достаточно съесть корень, чтобы сразу же разблокировать все свои меридианы.

А ведь это все объясняет!

Внутренне похвалив себя за сообразительность, он надменно обратился к торговцу:

— Думаешь, чтобы удовлетворить мои потребности, достаточно одного?

— … — торговец замялся. — Ну, может быть, два, но три — это уже перебор. Я, конечно, торговец на черном рынке, но не спекулянт какой-нибудь, поэтому не буду обманывать покупателя.

Сюэ Мэн нетерпеливо цыкнул на него:

— Эй, ты совсем охренел!.. Я ведь уже сказал, сколько хочу!

— Но, уважаемый, вы хотите слишком много. — Хозяин лавки вытер пот со лба. — Ваше тело не выдержит такую нагрузку.

— Хм… — насмешливо хмыкнул Сюэ Мэн. — Можно подумать, я употребляю это в первый раз. Какие два, если двадцати мне хватает только на пару-тройку дней.

На этот раз в лавке воцарилась мертвая тишина.

Торговец с благоговением посмотрел на бледные губы Сюэ Мэна, а потом его взгляд медленно скользнул вниз...

— На что ты смотришь? — возмутился бдительный Сюэ Мэн, заметив, куда смотрит лавочник. — Занимайся делом, а не пялься, куда не следует!

Торговец поспешно отвел взгляд от нижней части тела Сюэ Мэна и смущенно кашлянул:

— Уважаемый гость от природы невероятно одарен. Не зря говорят: мал да удал. Кхм... тогда пойду, упакую для вас десять семян… Вас устроит размер образцового наставника Мо?

— ..?

Что он имеет в виду под размером образцового наставника Мо?

С чего вообще этот торгаш вздумал приплетать сюда этого сукина сына Мо Жаня?

Сюэ Мэн постарался опять непредвзято и широко взглянуть на этот вопрос.

Может, речь о размере духовных каналов Мо Жаня? Если уж речь идет о проходимости духовных меридианов и их рейтинге в заклинательской среде, то Сюэ Мэн точно ничуть не хуже Мо Жаня. Поэтому с самым невозмутимым лицом он сказал:

— Нет. Я хочу размер главы Сюэ.

Торговец несколько опешил от этого заявления:

— Уважаемый клиент, вы, должно быть, шутите? Где вы видели главу Сюэ в десятке лучших заклинателей этого рейтинга?

Сначала Сюэ Мэн был просто ошеломлен, потом возмущен и очень обижен...

— Нет Сюэ Цзымина?!

Торговец тоже пришел в замешательство:

— Э?.. А почему там должен быть Сюэ Цзымин?

От ярости на висках Сюэ Мэна вздулись вены:

— А почему там не может быть Сюэ Цзымина?!

Так, не в силах понять друг друга[7], они довольно долго орали и, увлеченные перепалкой, не заметили, что стоящая в стороне Жо Ин мрачно наблюдает за ними и хмурится все сильнее.

[7] 鸡同鸭讲 jī tóng yā jiǎng цзи тун я цзян «утка говорит с курицей» — говорить на разных языках, не понимать друг друга.

Остекленевшими глазами она какое-то время смотрела на Сюэ Мэна, а потом вдруг подошла и схватила его за руку.

Сюэ Мэн обернулся и удивленно спросил:

— Мужчина и женщина не должны касаться друг друга, так зачем ты хватаешь меня?!

— ...Тебе хоть известно, для чего нужны эти семена редиса?

— Чего тут знать-то?! Как и женьшень, они восстанавливают духовную энергию!

Жо Ин：— …

Торговец：— …

Жо Ин повернулась к лавочнику:

— Снимем печать с одного из ваших монстров, и можете списать серебряный таэль со счета Гуюэе, — с этими словами она подняла руку и ткнула пальцем в одну из коробочек, снимая печать.

С треском коробка распахнулась, и то, что на первый взгляд выглядело как обыкновенный белый редис, вдруг ярко вспыхнуло и на глазах у всех превратилось в длинный... совсем как живой... до последней детали... идеально вылепленный... невероятно огромный...

Нефритовый... член...

Больше того, оказалось, что он может еще и двигаться без всякой посторонней помощи.

На какое-то время Сюэ Мэн превратился в камень и позеленел лицом.

Чуть не прикусив язык от гнева, он указал на торговца и взвыл:

— Ты-ты… Ты!.. Ты — мошенник!

Шокированный и обиженный торговец попробовал возразить:

— Вы сами хотели их купить! Кто говорил, что одного будет мало?..

— А-а-а-а! — однако в этот момент Сюэ Мэн был не в состоянии вспомнить, что он там говорил. Его зеленое лицо покраснело, потом опять вернулось к зеленому оттенку, и так несколько раз. В конце концов, закрыв его руками, он попытался сбежать, но на выходе из лавки наткнулся на твердое тело.

Путь ему преградила Жо Ин.

Вот только почему у него такое ощущение… словно ее тело совсем даже и не женское?

Пренебрежительно взглянув на него, Жо Ин холодно процедила:

— Сюэ Мэн?

Сюэ Мэн изумленно замер:

— Откуда знаешь? Да кто ты вообще?!

Не проронив ни слова, Жо Ин схватила его за воротник и, совершенно не обращая внимания на крики Сюэ Мэна и его попытки вырваться, потащила с рынка Чанъэ.

Когда они вышли на улицу, женщина затащила его в уединенный павильон на берегу реки и только потом отпустила. Раздраженно взмахнув рукавами, Жо Ин повернулась к нему лицом.

Чувствовавший себя основательно придушенным, Сюэ Мэн схватился за шею, и с трудом выдавил:

— Ах ты, сучья княжна! Ты-ты, кхе-кхе-кхе… кто ты, черт возьми?!

Когда Жо Ин подняла руку, на ее пальцах вспыхнул зеленый свет, и прежде, чем Сюэ Мэн успел среагировать, саше на их поясах оказались разорваны на кусочки.

Сюэ Мэн в шоке отшатнулся, едва не ударившись головой о столб павильона:

— Это ты?!

После того, как иллюзия рассеялась, перед ним предстал высокий красивый мужчина, одетый в ниспадающие до земли великолепные серебристо-голубые одежды, украшенные вышитым павлиньей шелковой нитью тотемным полуночным фениксом Гуюэе. Но какими бы роскошными ни были его одежда и венец, ничто не могло затмить темперамент этого потрясающей красоты мужчины. Изысканный изгиб бровей, прямой нос, чувственный рот, пара круглых влажных глаз, наполненных беспросветным дождем и туманом, врожденное высокомерие и гордыня в каждой черте...

— Цзян Ечэнь?!

Даос Жо Ин… кто это мог быть, если не самый богатый человек в мире совершенствующихся, глава Гуюэе, Цзян Си?

Госпожа Цзян... хотя, нет, Цзян Ечэнь… первые слова, которые этот человек произнес в своем истинном облике, были:

— Ты совершенно безнадежен.

— ?..

Если бы Сюэ Мэн пришел в себя после удушения, то в тот же миг провалился бы под землю от стыда… Как человек с таким мягким выражением лица мог глазом не моргнув говорить такие бесстыдные вещи?

— Выдающийся глава должен думать о процветании своей школы, а ты тут лодырничаешь и соришь деньгами. Разве это достойное поведение?

На этот раз он в самом деле перешел все границы. После еще одного приступа кашля Сюэ Мэн потер шею и злобно уставился на Цзян Си:

— С чего вдруг взялся учить меня? Сам-то не лучше?!

Не обращая внимания на его слова, Цзян Ечэнь продолжил отчитывать его:

— Ты еще совсем молод! Почему вместо того, чтобы официально знакомиться с юными заклинательницами из порядочных семей, ты пошел на поводу у этого спекулянта Ма и купил его потворствующий разврату[8] развлекательный свиток?! Ты позорище!

[8] 乱搞男女关系 luàn gǎo nánnǚ guānxi луань гао наньнюй гуаньси «запутаться с мужчинами и женщинами» — вести беспорядочную половую жизнь.

Сюэ Мэн сердито парировал:

— А что мы все обо мне, на себя посмотри! Старый говнюк, ты ведь еще к моей маме яйца подкатывал… Вот и сидел бы в своем Гуюэе и управлял бы им как положено, а не бегал за молодыми парнями, соблазняя их своей симпатичной мордашкой! Ума не хватило понять, что очередной кавалер может быть того же возраста, что и твой сын?! И я сейчас не о том, что я твой сын, а о том, что это ты здесь настоящее позорище!

Разозленный Цзян Си процедил сквозь стиснутые зубы:

— Я делал это не для того, чтобы найти кого-то.

— Тогда зачем? О, знаю! Хотел исследовать магический инструмент, созданный конкурентом? Говоришь, глава Ма спекулянт и сводник, но что насчет подконтрольного тебе рынка Чанъэ?! От тебя воняет двуличием, чертов бесстыдник!

— Я — бесстыдник, а ты у нас, значит, праведник? Думаешь, сможешь сохранить лицо после того, как назвался Снежинкой и под этим девчачьим именем пошел на свидание с первым встречным?

— О своем лице позаботься, а мое не трогай!

— Ты самонадеянное хамло!

— А ты старый пердун!

— Сюэ Цзымин!

— Цзян Жо Ин!

Мимо них на телеге, запряженной волами, проезжала пожилая пара. Взглянув на них, старушка спросила своего спутника:

— Муженек, о чем спорят те молодожены в павильоне?

— Женушка, совсем ты ослепла, эти двое — братья.

— А? Разве это не девушка в серебристо-голубом платье?

— Лицо у парня, конечно, утонченное, но, присмотрись, он ведь даже выше своего младшего брата.

Сюэ Мэн：— …

Цзян Си：— …

Разозленный Сюэ Мэн сердито топнул ногой:

— Вот видишь, ты уже старик, а продолжаешь использовать свою красивую внешность в корыстных целях!

Цзян Си равнодушно ответил:

— В нашей школе целителей это считается нормой. Если тебе что-то не нравится, можешь примкнуть к Гуюэе как мой личный ученик.

Разъяренный Сюэ Мэн взвыл:

— А-а! Видеть тебя не желаю! Эта старуха правильно сказала: ты выглядишь как баба! Я назвался Ван Сяосюэ из-за ошибки свитка, но, как ни крути, ты нарочно выбрал себе это жеманное женское имя Жо Ин[9]!

[9] 若英 жо ин «подобный цветку» — одно из китайских названий цветов поллии японской.

— Я выбрал имя Жо Ин, потому что...

— Потому что… что?

«Потому что, когда цвела поллия, я был счастлив».

Но вспомнив, что поллия была любимым цветком Ван Чуцин, Цзян Си счел за лучшее промолчать и не усугублять недопонимание между ними.

— Вот! Ясно ведь, что сделал это нарочно, но ни за что не признаешься!

Цзян Си вдруг резко поднял ладонь, словно хотел преподать молодому Главе Сюэ хороший урок в части того, как должно разговаривать со старшими. Но занесенная для удара ладонь так и замерла у губ Сюэ Мэна. Глава Цзян почувствовал, что на глазах у всех спорить с молодым дураком, стоя на берегу реки, было ниже его достоинства, поэтому, внутренне кипя от гнева, быстро опустил руку.

Вместе с клокочущим гневом Цзян Си вновь ощутил сильный дискомфорт в груди. Поспешно отвернувшись, он несколько раз кашлянул, прикрыв лицо рукавом.

Сначала Сюэ Мэн думал, что он задыхается, но когда кашель усилился и глаза Цзян Си увлажнились и затуманились, он несколько растерялся:

— Эй-эй... что с тобой?

Цзян Си закашлялся так сильно, что даже глаза покраснели. Дрожащими пальцами он поднес к губам трубку и сделал несколько затяжек.

Сюэ Мэн был поражен:

— Зачем ты куришь опиум, когда кашляешь?

Цзян Си проигнорировал его вопрос, однако хватило еще пары затяжек, чтобы тревожные симптомы почти исчезли. Отдышавшись, он медленно выпрямился и прошел в надводную часть павильона, где какое-то время просто молча наблюдал за течением реки.

— Возвращайся на Пик Сышэн, — наконец сказал он.

— Ранение, полученное на войне...

— В этом мире нет болезни, которую Цзян Ечэнь не может вылечить. Нет нужды беспокоиться о моих делах.

Стоило Сюэ Мэну немного смягчиться в отношении него, Цзян Си опять больно ущипнул его. Какое-то время Сюэ Мэн стоял неподвижно, не понимая, что чувствует сейчас помимо этой почти детской обиды.

Цзян Си сделал еще несколько затяжек из своей курительной трубки, затем поднял голову и, четко разделяя каждую фразу, процедил:

— Впрочем, ты ведь больше не ребенок, пришла пора найти достойного человека и создать семью. Не разменивайся на такой суррогат, как эти свидания вслепую. Найди жену, о которой будешь знать все: характер, происхождение, магические способности и внешность. В таких вещах с самого начала все должно быть ясно и понятно, — после паузы он, чуть нахмурился, но все же добавил: — В любом случае свиток Ма Юня не может сделать этот выбор за тебя.

Сюэ Мэн в шоке уставился на него:

— Цзян Ечэнь, ты ли это? Человек, утверждавший, что любовь — это болезнь, решил поговорить со мной о брачных узах? Я еще могу понять мотивы других людей, подталкивающих меня к женитьбе, но ты… обкурился или съел что-то не то?

Цзян Ечэнь вполоборота повернулся к Сюэ Мэну и холодно сказал:

— Любовь и правда сродни болезни, но это только для меня.

— …

— Ты — другое дело. Для тебя болезненным будет отказ от продолжения рода. Ты должен жениться.

— ?..

Сюэ Мэн был безмерно рад, что его отцом в итоге был Сюэ Чжэнъюн, а не Цзян Ечэнь. Такого лицемера, как Цзян Си, еще поискать: для своих грязных делишек этот человек всегда найдет оправдание, а если надо, и правила перепишет, а Сюэ Мэн обязан и достоинство блюсти, и повесить себе на шею камень в виде жены?

Цзян Ечэнь действительно шелудивый пес!

Вернувшись на Пик Сышэн, Сюэ Мэн в порыве гнева вонзил вилку в карту с надписью «Жо Ин», а потом разорвал ее на мелкие кусочки.

Раз Цзян Си запретил ему играть, значит, он будет играть ему назло!

Нельзя допустить, чтобы чтобы премиальный сундук добросовестного торговца Ма Юня попал в руки этого спекулянта Цзян Си!

Этими мыслями Сюэ Мэну удалось вновь разжечь огонь в своем сердце. Он снова разложил карты и принялся изучать описания оставшихся таинственных незнакомцев.

На этот раз он подошел к процессу более вдумчиво и осторожно. Понимая, что Рассеивающий Печали Свиток может порекомендовать ему мужчину, он решил все тщательно изучить и проанализировать, чтобы на этот раз наверняка выбрать женщину своего возраста!

Сюэ Цзымин никогда не сдается!

После тщательного изучения предложенных кандидатов не умеющий признавать поражение Сюэ Мэн перевернул вторую карту, за которой скрывался человек под псевдонимом Лэн Гун[10].

[10] 冷宫 lěnggōng лэнгун «холодный дворец»: покои впавших в немилость жен и наложниц императора.

Хотя Рассеивающий Печали Свиток не делал различия между мужчинами и женщинами, но вряд ли какой-то мужчина назовется «холодным дворцом»? Определенно, это была очень печальная и одинокая девушка.

Карта описывала девицу Лэн Гун следующим образом:

«Лэн Гун. Строптивая натура, человек прямолинейный и свободолюбивый, таит в себе множество скрытых талантов.

В далеком прошлом возлюбленный покинул Лэн Гун на десять лет, оставив в одиночестве хранить остывшее ложе страсти, поэтому этот даос очень параноидален и предубежден в отношении любви. Страдает от небольшого психического расстройства, из-за чего легко впадает в безумие, выражающееся в самоотречении и неуверенности в себе. Возможно, снисходительный и нежный партнер по совершенствованию сможет исцелить душевные раны и разжечь огонь любви в замерзшем сердце.

Увлечение: жесткая конкурентная борьба за вещи и отношения».

Надо сказать, что на самом деле Сюэ Мэн всегда был очень добросердечным ребенком. Прочитав описание, любой нормальный мужчина постарался бы избежать свидания вслепую с подобной женщиной, он же выбрал именно ее.

Кроме уверенности в том, что за этой картой наверняка скрывается женщина, между строк этого описания Сюэ Мэн увидел очень несчастного и жалкого человека, нуждающегося в сочувствии.

Десять лет одиночества на опустевшем ложе любви, паранойя и недоверие, безумие и незаживающие душевные раны.

Как же несчастна эта девушка! Каким бесчувственным и хладнокровным бесстыдником был тот любовник, что однажды бросил ее! Прямо второй Цзян Си! Еще один подонок мира совершенствующихся!

Сюэ Мэн подумал, что в любом случае с его стороны это будет не настоящее свидание. Состояние же девочки было настолько плохим, что никто не захотел бы встречаться с ней. Раненое подобным пренебрежением женское сердце могло еще сильнее запутаться и в безумии снова впасть в паранойю и самоотречение. Это был бы слишком печальный конец для ее истории.

Кроме того, этой девушке нравится «жесткая конкурентная борьба», что само по себе звучит довольно экстремально и бескомпромиссно. Невольно призадумаешься, не нанесет ли она вред самой себе, если ее душа будет снова ранена?

Чем больше Сюэ Мэн думал об этом, тем острее было чувство, что в этой ситуации он просто не может оставаться в стороне. Ему казалось, что он вновь слышит полные искренней заботы наставления Сюэ Чжэнъюна:

— В мире так много печалей, будь милосерден к людям. Если у тебя чего-то в избытке, отдай на помощь нуждающимся.

Поэтому Сюэ Мэн, обладавший тем же состраданием и чувством справедливости, что и его отец, принял по настоящему великодушное решение... Да! Он обогреет холодный дворец барышни Лэн Гун теплом своего горячего сердца!

Повинуясь этому душевному порыву, Сюэ Мэн сразу же отправил через нефритовый свиток сообщение барышне Лэн Гун, попросив о встрече инкогнито через три дня в городе Учан провинции Сычуань.

*от переводчика:

Редис-дайкон 大根 dàgēn дагэнь

玉势 yùshì юйши нефритовый пенис

Глава 326 - Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой...

Глава 326. Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни[1] молодой замужней женщиной[2]. Часть 1

[1] 失足 shīzú «потерять ноги/основу/целостность» — оступиться, споткнуться, совершить проступок; пойти по скользкой дорожке; сбиться с пути.

[2] 少妇 shàofù — молодая замужняя женщина.

Вскоре настал оговоренный заранее день встречи с Лэн Гун.

На этот раз Сюэ Мэн отправился на свидание горя энтузиазмом завести нового друга и наставить на путь истинный эту серьезно оступившуюся в жизни молодую женщину, так что был совершенно не настроен на соперничество и конкуренцию. Хотя само свидание вслепую было организовано таким же образом, как и предыдущее с Жо… фу, и вспоминать тошно! Как бы там ни было, на этот раз он выбрал совсем другое место и способ, так что это свидание не должно было походить на встречу с тем ублюдочным и лживым сукиным сыном Цзян Си.

Город Учан находился во владениях Сюэ Мэна, поэтому он точно знал, где здесь можно купить самые вкусные блюда, лучшее вино и лучшие сладости.

Сюэ Мэн выбрал уютный семейный трактир, который и сам довольно часто посещал. Жареные блюда и гудон здесь были просто превосходны, но само заведение находилось немного в стороне от главной улицы, поэтому найти его было не так уж и просто. Он уже собирался отправить Лэн Гун еще одно сообщение, чтобы уточнить место свидания, когда услышал с улицы приятный женский голос с легкой хрипотцой:

— Здравствуйте. Хозяин, я ищу Ван Сяосюэ.

— Ван Сяосюэ?

— Да, это один из ваших посетителей, — в голове женщины появились нотки нетерпения.

Прежде чем хозяин успел ответить, Сюэ Мэн поднял наполовину свернутую бамбуковую занавеску и выглянул наружу…

Рядом с винным шкафом из бука стояла высокая заклинательница лет двадцати семи или двадцати восьми с длинными чернильно-черными волосами и такими черными глазами, что они, казалось, отливали фиолетовым, тонкими длинными ресницами и невероятно красивыми чертами лица. На ней было расшитое золотом черное платье заклинателя, которое выгодно подчеркивало узость ее талии и длину стройных ног. От женщины исходила мощная аура силы, а взгляд излучал природную дикость и напряжение.

Хотя внешность и голос были изменены магией свитка, они все же были основаны на оригинальных природных данных Лэн Гун. Так что с первого взгляда можно было сказать, что эта красавица от природы была наделена выдающимися ростом и внешностью.

Сюэ Мэн помахал ей рукой. Увидев его, Лэн Гун смело подошла и взглянула на него из-под полуопущенных ресниц.

— Это ты пригласил меня на свидание?

— Да, это я пригласил тебя.

— Отлично. Сразу видно, что глаз у тебя наметан.

В итоге она с довольно необычной для женщины резкостью села напротив Сюэ Мэна и, скрестив руки и ноги, приняла позу, которую можно было бы назвать очень дерзкой и властной.

Изначально Сюэ Мэн думал, что женщина, которая придет на свидание тая в душе глубокую обиду, будет выглядеть очень несчастной и жалкой. Столкнувшись с такой сильной личностью, он даже немного растерялся. Но, если говорить честно, Сюэ Мэн не слишком хорошо управлялся с плачущими женщинами, поэтому увидев, что, несмотря на глубокую рану в сердце, Лэн Гун все еще высоко держит голову, он даже почувствовал некоторую долю восхищения и искреннюю симпатию по отношению к ней.

Но Сюэ Мэн был не из тех, кто умеет делать комплименты другим людям. С момента рождения и по сей день хватило бы трех пальцев, чтобы пересчитать тех, о ком он хорошо отзывался: его отец, его мать и его учитель. Поэтому ему пришлось проделать над собой большую внутреннюю работу, прежде чем он с трудом смог выдавить из себя:

— Ты... ты выглядишь круто.

— …

Усевшись за стол, Лэн Гун скрестила руки на груди и посмотрела в окно. Услышав слова Сюэ Мэна, она искоса взглянула на него своими фиолетово-черными глазами, словно орел на кролика.

Через некоторое время Лэн Гун спросила:

— Значит, даже ты это видишь?

Сюэ Мэн подумал про себя: «Тебя бросили, но ты, ожесточив сердце, продолжаешь вести себя так дерзко и властно. Только дурак этого не заметит».

Поэтому он просто кивнул.

Лэн Гун потерла пальцем высокую переносицу и с мрачной улыбкой холодно сказала:

— И то верно, все вы такие. Либо ради этого, либо ради денег и положения.

На этих словах она откинулась на спинку стула, вытянула руки и завела их назад так, чтобы они поддерживали спину, и слегка вздернула подбородок.

— Давай делай заказ.

В ее словах чувствовалась какая-то особая форма пренебрежения: словно эта женщина свысока взирает на все прелести и соблазны этого мира. Даже эти три простых слова, что слетели с кончика ее языка, после того как она выплюнула их, прозвучали как императорский указ. Из-за этого Сюэ Мэн в какой-то момент почувствовал себя не только несколько подавленным, но также испытал чувство неловкости на грани физического дискомфорта.

Сюэ Мэн уставился на нее.

— Почему ты так на меня смотришь? — Хотя взгляд Лэн Гун был холоден, но в то же время в нем была некоторая доля соблазна. Скрестив ноги, она подняла длинный белый палец и нетерпеливо дернула за подол своей юбки, которая и без того была немного тесновата. — Ищешь, с кем сегодня потрахаться?

Сюэ Мэн был потрясен!

— Что… что… что… что сделать?

Но уже оступившаяся однажды молодая женщина, даже не изменившись в лице, хладнокровно предприняла вторую ментальную атаку на целомудрие хорошо воспитанного мальчика из добропорядочной семьи, коим являлся Сюэ Мэн:

— Я спросила, чего ты добиваешься, когда так смотришь на меня? Хочешь потрахаться?

Сюэ Мэн чуть не задохнулся.

Его лицо побелело, потом покраснело, потом посинело, потом снова покраснело. В конце концов он резко поднял голову:

— Ты-ты-ты… ты! Ни стыда ни совести! Ты-ты-ты… ты, дай мне сохранить хотя бы каплю достоинства!

Лэн Гун слегка приподняла бровь, поджала бледные влажные губы и слегка улыбнулась, отчего на ее щеках появились едва заметные ямочки. Ее пальцы небрежно забарабанили по столу:

— Разве ты не за этим пришел ко мне, используя Рассеивающий Печали Свиток: переспи с господином, чтобы утолить тысячи печалей?

— Ты-ты-ты несешь чушь! — От такой наглости Сюэ Мэн чуть не взлетел до потолка. При обычных обстоятельствах, если бы кто-то подобным образом заговорил с главой Сюэ, он бы уже достал Лунчэн и сразился бы с ним не на жизнь, а на смерть, но Сюэ Мэн знал, что Лэн Гун имела травмирующий опыт отношений, который оставил в ее сердце незаживающие раны, поэтому ее душевное равновесие было довольно хрупким. Преисполнившись решимости спасти эту сбившуюся с пути молодую женщину, Сюэ Мэн не стал обнажать меч и пытаться ее убить.

Но он все еще был так зол, что его лицо лишь чудом не перекосило.

— Как ты можешь такое говорить? Изначально, когда я решил встретиться с тобой, у меня даже в мыслях такого не было!

— О? Правда?

Лэн Гун казалась даже немного более заинтересованной, чем раньше. В конце концов она все-таки опустила свои длинные ноги и села прямо:

— Прекрасно. Великие умы мыслят одинаково. Сказать по правде, я совсем недавно в завязке и больше не мою руки в золотом тазу[3], так что, даже если бы ты захотел быть выебанным, тебе бы все равно ничего не обломилось из-за моего нежелания этим заниматься.

[3] 金盆洗手 jīn pén xǐ shǒu «мыть монеты в золотом тазу» — оставить преступную жизнь.

Сюэ Мэн заткнул уши и даже не понял, что Лэн Гун практически изобрела способ обойти некоторые ограничения Рассеивающего Печали Свитка и теперь могла почти свободно говорить и даже раскрыть свой пол:

— А-а-а! Ты можешь перестать говорить такие пошлости?!

— Мда, — Лэн Гун насмешливо прищелкнула языком, — ты выглядишь таким потерянным, невинным и глупым, что и правда напомнил мне одного моего давнего знакомого. Отлично. Раз уж ты такой разборчивый, если не хочешь об этом говорить, пойду навстречу. Но ты должен оказать мне услугу.

Сюэ Мэн поднял голову. Эта женщина была такой пугающей, что он невольно слегка занервничал:

— Что за услуга?

— Будь моим любовником.

— … — Сюэ Мэн чуть стол не перевернул. — Разве ты здесь не ради свидания вслепую?!

— Да куда ты так спешишь-то?! Можешь сначала дослушать, что я скажу? — Лэн Гун закатила глаза. — Просто притворись. Я хочу, чтобы ты притворился моим любовником.

— ...Зачем?

Внезапно в глазах Лэн Гун появился зловещий блеск. Хлопнув по столу, она наклонилась вперед и прошептала:

— Потому что я хочу кое-кого разозлить.

— Кого?

— Моего настоящего любовника.

Сюэ Мэн: — ...

Ах! В итоге оказалось, что после того, как эта женщина была покинута и оставлена в одиночестве годами стеречь опустевшее супружеское ложе, она настолько тронулась умом, что, охваченная безумной навязчивой идеей, погрузилась в пучину полного самоотрицания, тоски и уныния. Неужели после всего пережитого в прошлом она все еще желала оставаться безнадежно запутанной в отношениях с этим коварным изменником[4] мира совершенствования?

[4] 陈世美 chén shìměi — Чэнь Шимэй: персонаж китайского театра; обр. в знач.: вероломный муж; коварный изменник.

Вместо того, чтобы выпнуть этого бессердечного мужчину из своей жизни, она продолжает говорить лишь о нем и любой ценой пытается вернуть его обратно. Она даже потратила немало времени и сил на то, чтобы найти кого-нибудь, кто согласился бы притвориться соперником в любви, чтобы разозлить и подзадорить его. У этой барышни Лэн Гун и правда так плохо с головой?

— Согласен?

— …

— Честно говоря, за эти дни у меня было много свиданий с самыми разными людьми. Все они либо не были согласны с моим коварным планом, либо надеялись, что притворство может перерасти в настоящие отношения, либо, выслушав меня, просто отказывались мне помочь и убегали.

— ...

— Если ты не хочешь этого делать, просто забудь о моей просьбе. Не стоит больше говорить об этом, я попробую что-нибудь еще.

«Что-нибудь еще? Доведенная до крайности, может ли она причинить себе вред?»

У Сюэ Мэна разболелась голова. Он помассировал виски и одним взмахом руки открыл меню из бамбуковых дощечек:

— Ладно-ладно, как говорил мой отец: спасти одну жизнь лучше, чем построить семиуровневую пагоду. Обещания помочь тебе будет достаточно?

У Лэн Гун загорелись глаза:

— Ты серьезно?

— Человек чести всегда должен держать свое слово. Если обману тебя, значит, я — сукин сын. Хорошо, если это осчастливит тебя. Не стоит принимать все так близко к сердцу, — Сюэ Мэн вздохнул. — Почему бы нам не обсудить все за трапезой? Сначала взгляни на это меню. Что-то нравится?

Лэн Гун подняла руку:

— Не нужно ничего заказывать.

В тот момент, когда озадаченный Сюэ Мэн задумался, а не собирается ли эта девушка питаться северо-западным ветром, он увидел, что она подняла руку и щелкнула пальцами:

— Хозяин, принеси все самые дорогие блюда и подай их все этому… кхе, мне!

На этот раз лицо Сюэ Мэна и правда перекосило.

«Откуда взялась эта атаманша горных бандитов? Какая невоспитанная мужеподобная деревенщина!»

Сюэ Мэн, повысив голос, возразил:

— Ну ты даешь! Разве не знаешь, что постыдно так расточительно разбрасываться едой?

— Именно эту фразу мне часто говорит мой возлюбленный, — Лэн Гун прищурилась. — Но мое сердце опечалено, поэтому сегодня хочу сорить деньгами, и хватит пустой болтовни. Иначе я куплю все это заведение и зачищу его подчистую.

Потрясенный до глубины души этой барышней Лэн, Сюэ Мэн спросил: — Ты... из Горной усадьбы Таобао?

— Нет.

— Богатый купец из Линьи?

— Тоже нет.

— …-Г-гуюэе из Янчжоу?

На губах Лэн Гун появилась холодная усмешка:

— Что за хуйня эта школа Гуюэе? Они недостойны даже подносить мне обувь.

Сюэ Мэн: — ...

«Почему это звучит так знакомо?»

На приготовление горячих блюд и гудона требовалось время, но салаты и закуски появились на столе довольно быстро. Взглянув на белую фарфоровую тарелку рубленых потрохов в соевом соусе с острым перцем, Сюэ Мэн вдруг кое-что понял:

— Ты же из района Линьань, а значит, тебе не нравится острая пища, верно?

— Кто сказал, что не нравится? — спросила Лэн Гун. — Я очень даже люблю остренькое.

После этих слов она схватила свои палочки для еды и, запихнув в рот кусочек, даже не изменилась в лице.

— Хорошо-то как! Давно у меня во рту не было ничего настолько вкусного.

— Если тебе это так нравится, почему бы не есть такого побольше? — не без умысла спросил Сюэ Мэн.

— Потому что мой возлюбленный с этим просто не справится, — небрежно ответила Лэн Гун.

— А? Выходит, если он сам не может с чем-то справиться, то и тебе не даст получить удовольствие?

— Не совсем так. — Лэн Гун потерла подбородок, и по какой-то причине ее глаза затуманились. — На самом деле иногда чем больше он не может это выносить, тем я счастливее. Мне и правда очень нравится, как он выглядит, когда доходит до грани выносливости, особенно учитывая, что обычно он такой возвышенный и сдержанный. Но в конце концов мне всегда удается заставить его потерять рассудок, после чего он начинает жалобно стонать и льнуть ко мне, а я сразу...

Сюэ Мэн ничего не понимал, но видел выражение полного счастья на лице Лэн Гун.

В этот момент Лэн Гун внезапно осознала, что она слишком увлеклась, и, очнувшись от своих соблазнительных грез, прочистила горло и подвела итог:

— В любом случае именно из-за него я довольно давно не прикасаюсь к острой пище.

Хотя бы эту фразу Сюэ Мэн мог понять.

Такой ярый поклонник терпко-острого красного перца, как Сюэ Мэн, конечно, был вне себя от гнева:

— Это просто возмутительно! Принесите нам хого с двумя секциями[5]!

[5] 鸳鸯锅 yuānyangguō — букв.: кастрюля «утка-мандаринка» (обр. в знач.: неразлучная влюбленная пара; супруги): кастрюля для хого (гибрид самовара и кастрюли, в котором варят мясо и овощи) с секцией для острого бульона и с секцией для неострого бульона.

— Нет, дело не в том, что он не давал мне есть, а в наложенном мной самозапрете на такую еду.

Сюэ Мэн вытаращился на нее:

— Почему ты не позволяешь себе это есть?

Было видно, что Лэн Гун хотела бы объяснить, но, похоже, она чувствовала, что в нескольких словах изложить это не получится, поэтому лишь расстроенно поджала губы и мрачно сказала:

— Из-за моей болезни. Мой разум нестабилен.

Вот и проявились упомянутые в свитке самоотречение и неуверенность в себе.

— Забудь, не хочу об этом говорить, — сказала Лэн Гун. — Давай поговорим о том, как ты можешь притвориться моим любовником, чтобы разозлить моего настоящего возлюбленного.

— Но может… может быть... — замялся Сюэ Мэн. — С какой целью ты пытаешься вывести его из себя?

Лэн Гун фыркнула и со свирепым выражением на лице процедила сквозь зубы:

— Потому что он потерял подаренный мной парчовый мешочек!

Про себя Сюэ Мэн подумал: «Разве он не пренебрегал тобой в течение многих лет? Так что к тому, что он может потерять подаренный тобой парчовый мешочек или еще что-то типа того, ты вроде как должна уже привыкнуть…»

Но прежде, чем он успел что-то сказать, Лэн Гун добавила:

— Это был мой подарок на День влюбленных[6] в этом году!

[6] 七夕 qīxī — Цисицзе, День влюбленных — вечер 7-го числа 7-го месяца по лунному календарю; отмечаемый посиделками и соревнованиями в рукоделии: по поверью, божества звёзд «Пастух» и «Ткачиха», разделенные Млечным Путем, встречаются в этот день как супруги.

«На самом деле не так уж это и серьезно по сравнению с тем, чтобы на годы оставить тебя в пустой постели…»

По мере того, как Лэн Гун продолжала высказывать свою обиду, цвет ее лица становился все бледнее, а тон — свирепее:

— В прошлом кому-то другому от меня доставались подобные подарки? Золото, серебро и драгоценные камни его не радуют, и нет ничего нового в том, чтобы подарить ему иллюстрированный альманах брони и оружия, поэтому скрепя сердце пришлось своими руками сшить для него тот парчовый мешочек. Кто знал, что этот бесчувственный чурбан совсем не будет им дорожить!

«Ох… кажется, это и правда немного чересчур».

После этих слов Лэн Гун поджала губы. На ее лице читалось множество трудно объяснимых эмоций, над которыми преобладали злость и смущение. Прошло довольно много времени, и когда Сюэ Мэн уже решил, что она закончила жаловаться, Лэн Гун внезапно сердито хлопнула ладонью по столу и сказала:

— Можно было бы простить ему то, что он потерял подаренную мной вещь, но, черт возьми, как после этого он может носить то, что ему подарил кто-то другой? Что это значит?! Он намеренно пытается вывести меня из себя?!

Сюэ Мэн на мгновение замер, а потом в изумлении вытаращился на нее:

— Он принял в дар чужой парчовый мешочек? Неужели… неужели он влюбился в кого-то другого?

Казалось, Лэн Гун наконец достигла точки кипения:

— А иначе, думаешь, почему я так злюсь на него? Мне нужно напомнить ему, как много людей в этом мире восхищаются и страстно жаждут любви эт… кхе, меня. Если он не будет мной дорожить, всегда найдутся те, кто оторвет меня с руками и ногами, а на него мне вообще наплевать. Если после всего он не придет меня задабривать, я полностью исчезну из этого мира и позволю ему остаться здесь с этой его ханжеской шлюхой!

Глава 327 - Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой...

Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой замужней женщиной. Часть 2

Сюэ Мэн: — !!!

После этих слов Сюэ Мэн, обладавший таким же обостренным чувством справедливости, что и его учитель, тут же испытал сильный шок и гнев. Множество поэтических метафор, пословиц и поговорок захлестнули его разум и сердце: коварный соблазнитель уничтожил девичью честь, а потом безжалостно отбросил в сторону, ветки красного абрикоса перекинулись через стену[1], семь пятниц на неделе, ест на Востоке, а спит на Западе, и так далее и тому подобное...

[1] 红杏出墙 hóngxìng chūqiáng «ветки красного абрикоса перекинулись за стену» — обр. в знач.: супружеская измена.

— Это слишком возмутительно! — в гневе воскликнул он.

Стоило ему подумать о том, что только что в порыве злости Лэн Гун сказала, что готова «полностью исчезнуть из этого мира», и его сердце пропустило удар, ведь у этой девушки и правда была сильная склонность к саморазрушению. Он должен помешать ей причинить себе такой непоправимый вред!

Благородный гнев распирал его грудь, когда Сюэ Мэн сказал:

— Не волнуйся, больше всего мне не нравятся именно такие непостоянные и ветреные люди. Положись на меня, я поддержу тебя, и этот человек разозлится так, что выплюнет три литра крови. Мы заставим его пожалеть о том, что он сделал! — Помолчав, он взял себя в руки и серьезно, но все еще сердито, продолжил: — Но единственный способ стать непобедимым и одержать верх в этой битве — это познать врага, как самого себя. Поэтому в подробностях поведай мне свою историю, чтобы для начала я сам разобрался в этой ситуации.

Лэн Гун нахмурила брови:

— Нашу историю будет сложно изложить в двух словах. Быстро все разъяснить не получится.

— ...А-а! Раз так, давай я буду задавать тебе вопросы, а ты — на них отвечать? — Столкнувшись с настолько жалкой женщиной, Сюэ Мэн неожиданно проявил очень редкую для него чуткость и внимательность. — Если среди моих вопросов будет такой, на который ты не сможешь ответить, мы можем это пропустить. Ну, как тебе такой вариант?

Немного подумав, Лэн Гун кивнула:

— Ладно. Так тому и быть.

Вскоре одно за другим на столе появились заказанные ими жареные блюда и котелок с гудоном.

За трапезой они продолжили свой разговор. Сюэ Мэн предложил:

— Для начала расскажи мне о своем партнере по совершенствованию. Как давно вы знаете друг друга? Как познакомились?

Лэн Гун подцепила нежный хрустящий кусочек обжаренного чеснока, откусила несколько раз, после чего, отложив палочки для еды, подняла взгляд на Сюэ Мэна.

— Честно говоря, наша с ним история может шокировать, поэтому, прежде чем продолжить наш разговор, все же стоит спросить: ты точно не боишься это услышать?

— Нет ничего более шокирующего, чем мой собственный жизненный опыт, — ответил Сюэ Мэн. — Так что можешь смело продолжать.

Он не думал, что Лэн Гун окажется той еще сплетницей и тут же наклонится еще ближе, чтобы с нескрываемым любопытством спросить:

— О? В самом деле? А что за жизненный опыт?

— ...Ты все еще хочешь, чтобы я помог тебе вывести из себя того человека?

Лэн Гун подавила свое любопытство и, прочистив горло, сказала:

— Ладно, тогда давай просто поговорим обо мне.

А затем она заговорила… И первая фраза, которую она произнесла, была воистину ужасной.

— Мой возлюбленный когда-то был моим учителем.

— ... — Сюэ Мэн внезапно вспомнил об одном очень неприятном эпизоде из собственного жизненного опыта. Пытаясь справиться с шоком, он поднял свою чашку и молча сделал глоток.

Но вторая фраза оказалась еще ужаснее.

— Очень давно мы с ним связали себя узами брака, по всем традициям поклонившись небу и земле, родителям и друг другу.

Рука, которой Сюэ Мэн держал свою чашку, задрожала, но усилием воли ему все же удалось справиться с собой.

Ровно до тех пор, пока не прозвучала третья фраза…

— До брака мы занимались любовью каждый день, а уж после того, как поженились, пустились во все тяжкие и свободно предавались разврату, развлекаясь дни и ночи напролет.

Сюэ Мэн, который только сделал глоток из чашки, тут же выплюнул свой чай:

— Кхе-кхе!

Конечно, в Рассеивающем Печали Свитке говорилось, что Лэн Гун очень прямолинейна, но Сюэ Мэн и подумать не мог, что девушка может быть настолько откровенна!

Но и это был еще не конец. Не в силах угомониться, Лэн Гун продолжила:

— Он не очень хорош в постели, поэтому я единственный человек, который не гнушается его. Поскольку в разврате мне нет равных, постепенно и он вошел во вкус. Хотя его губы часто говорят «нет», каждую ночь он бурно кончает как минимум три-четыре раза, а иногда даже и семь-восемь раз. Мы занимались этим на кровати, во дворе, в павильоне для приема гостей и в горячем источнике...

— Остановись! — Сюэ Мэн наконец оправился от приступа кашля, из его ушей дым валил. Вытерев чай, который только что выплюнул, он, покраснев, сказал: — Вам не обязательно так подробно описывать все эти детали. Я уже понял, что ваша семейная жизнь была гармоничной.

— Верно! Наша супружеская жизнь была очень гармоничной. Каждую ночь мы занимались этим три-четыре, а иногда даже семь-восемь раз. Обычный человек не справился бы с этим, но мне это было по силам. Мы занимались этим на кровати, во дворе, в павильоне для приема гостей, в горячем источнике...

Сюэ Мэн: — ...

— Блять! — Лэн Гун внезапно разозлилась и хлопнула по столу, так что задребезжали стоявшие на нем чашки. — Если бы не наша неспособность зачать ребенка, у нас, вероятно, уже были бы дети! Как после всего этого можно было связаться с тем хуесосом[2]?

[2] 鸟人 niǎorén «любитель птичек» — вульг. лох, придурок, засранец. От переводчика: тут стоит напомнить, что 鸟 niǎ — это не только «птичка», но и метафора для полового члена.

Сюэ Мэн был поражен. Оказывается, из-за того, что барышня Лэн не могла родить ребенка, ее место заняла какая-то ушлая баба.

Если поразмышлять в этом ключе, из-за своего слабого тела его мать тоже не могла зачать второго ребенка, но Сюэ Чжэнъюн никогда не пренебрегал ею и до конца жизни любил лишь ее. К сожалению, в мире слишком мало мужчин, похожих на его отца, вот почему так много непонимания и вражды даже среди самых близких людей, которые могут однажды обнаружить, что прожили с человеком до седых волос, а так и не узнали его по-настоящему.

Эта мысль так разозлила Сюэ Мэна, что, не сдержавшись, он спросил:

— Ты пыталась излечиться, может, обращалась за помощью к целителям? Хотя Цзян Ечэнь из Гуюэе не слишком хороший человек, но его искусство врачевания вполне приемлемо. Ты могла бы...

— Хм, а кто сказал, что нет? Хотя другие думают, что это невозможно, но моя судьба зависит от меня, а не от воли Небес, и уж тем более не от других людей. Раз я хочу иметь от него ребенка, мне без разницы, возможно это или нет. Поэтому однажды мной было принято решение обратиться за советом к Цзян Ечэню, но этот маленький красавчик по фамилии Цзян оказался ужасным упрямцем: он сказал, что нужное мне средство очень вредно для организма и даже под угрозой смерти отказал мне в помощи. Этот человек и правда не может отличить хорошее от плохого!

Сюэ Мэн: — …

«То, что Цзян Си не умеет отличать добро от зла — чистая правда, но, прошу прощения, в каком месте он красавчик?! Как вообще можно было сплести в единое целое слова «маленький красавчик Цзян»?! Но если оставить в стороне упоминание «красавчика», почему эта история кажется такой знакомой…»

Сюэ Мэн попытался вспомнить, но не смог, поэтому он просто перестал думать об этом и предпринял еще одну попытку убеждения:

— Этот негодяй Цзян Ечэнь всегда был безжалостным и неблагодарным. Его не волнуют человеческие страдания, он просто черный торговец, наживающийся на людской беде. Даже не пытайся торговаться с ним. Но все же что случилось потом? И что с тем человеком, который встал между тобой и твоим учителем? Ты и твой учитель... э, раз ваши отношения были такими гармоничными, он должен был любить тебя, так как вышло, что он влюбился в кого-то другого?

Пока он не упомянул об этом, Лэн Гун была более-менее спокойна, но стоило этим словам слететь с его губ, она заскрежетала зубами и процедила:

— Все потому, что этот человек воспользовался моим отсутствием и, как только представилась такая возможность, использовал открывшуюся лазейку, чтобы проникнуть внутрь и нахаляву занять мое пустующее место!

Сюэ Мэн ахнул и широко раскрыл глаза:

— Неужели, пока твоя жизнь уходила на то, чтобы в одиночестве хранить для него вашу опустевшую супружескую постель, тебя обошли со спины?

Лэн Гун стиснула зубы:

— Верно.

«Как ужасно! Как можно радоваться улыбке новой любви, в то время как старая любовь плачет где-то в сторонке?!»

Сюэ Мэн был так зол, что, хлопнув по столу, вскочил на ноги:

— Он даже не второй после Цзян Ечэня, он просто идет с ним нога в ногу!

Лэн Гун снова заинтересованно наклонила голову и бессознательно забарабанила длинными пальцами по столу:

— Почему мне кажется, что ты хорошо знаешь Цзян Ечэня? Кто он тебе?

— … — у Сюэ Мэна даже во рту пересохло. Он сел и налил себе чашку чая. — Отец ребенка[3].

[3] 他爹 tādiē «его отец» — диал. мой муж (жена об отце своих детей). Женщины, не имеющие образования в сельской местности, после рождения детей называют своих мужей «его отцом» или «его старшим».

Лэн Гун: — ???

— Ох, я сказал это сгоряча. На самом деле у меня нет ничего общего с Цзян Ечэнем, я просто использовал его в качестве примера. Всем известно, что он главный подонок мира совершенствования и настоящий бич для всех заклинательниц, — закончив свою обличительную речь, Сюэ Мэн с отвращением сплюнул: — Фу!

Лэн Гун широко открыла свои фиолетово-черные глаза:

— Правда? Но почему до меня дошли слухи, что больше всего он ненавидит все, что связано с отношениями между мужчиной и женщиной? Говорят, многие женщины пытались передать ему любовные письма, но в итоге вернулись с рецептами от всевозможных заболеваний, среди которых весьма прямолинейно было указано, что они страдают от «угревой сыпи» или «ожирения». Разве так ведет себя мужчина, когда заигрывает с женщинами?

Сюэ Мэн открыл рот и обнаружил, что ему нечего ответить, поэтому оставалось только пожать плечами:

— Нет. Я просто хочу сказать, что он спекулянт и аморальный тип.

— Тут ты не ошибся.

Сюэ Мэн почувствовал, что больше не может продолжать эту тему. Его гнев по отношению к Цзян Си было слишком трудно унять, так что если он продолжит этот разговор, то может ненароком раскрыть себя. Поэтому он сказал:

— Тогда давай поговорим о твоем учителе. Что случилось после того, как он бросил тебя? Раз для тебя так невыносима мысль о расставании с ним, почему бы тебе не взять на себя инициативу, чтобы отбить его?

— С чего ты взял, что мне тяжело расстаться с ним? — Лэн Гун фыркнула. — Чушь! Плевать я на него хотела!

— …

Через какое-то время она покосилась на Сюэ Мэна и неохотно спросила:

— Кхе, а как ты понял, что мне тяжело расстаться с ним?

— ...Просто я знаю кое-кого. — Выражение лица Сюэ Мэна было довольно сложным: казалось, на нем одновременно читалось смущение, раздражение и беспомощность. Немного поколебавшись, он все же сухо продолжил: — Если честно, его симптомы очень похожи на твои.

— О, правда? А что с ним?

— Когда он был совсем молод, то каждый день избегал и ненавидел своего учителя. Он был уверен, что его учитель — очень холодный и бессердечный человек, который плохо с ним обращается, поэтому намеренно усложнял ему жизнь. А еще он постоянно говорил, что ничего к нему не испытывает и совсем его не любит.

Лэн Гун с удовольствием слушала его и даже между делом начала жевать арахис:

— Ну а дальше? Что случилось потом?

Сюэ Мэн сложил руки на груди и закатил глаза:

— Что еще могло случиться? В итоге он очень сожалел и раскаивался.

— …

— Он кричал, плакал и катался по земле, умоляя дать ему шанс вернуться. Он был готов взобраться на гору мечей и кинуться в огненное море, пытался вызвать жалость. Прикидываясь дурачком, он льстил, заискивал, действовал всеми правдами и неправдами, не брезгуя никакими средствами, — сказал Сюэ Мэн. — Вот почему я советую тебе никогда не рвать нить дружбы с людьми, чтобы в будущем у вас была возможность вновь наладить отношения. Так что не говори так категорично о подобных вещах.

Но Лэн Гун было все равно. Она откинулась назад, вздернула подбородок и с усмешкой сказала:

— Я не собираюсь плакать и умолять кого-то вернуться. Если я не хочу, чтобы он уходил, есть другие способы его удержать.

Сюэ Мэн увидел, что она не желает встать на путь просветления, хотя не может с этим справиться, поэтому ударил острым как нож словом в самое больное место:

— И что, тебе удалось его удержать?

Самодовольная улыбка Лэн Гун застыла на губах.

И еще один удар:

— Разве в итоге тебя не бросили?

Застывшая улыбка Лэн Гун медленно исчезла.

И завершающий выпад:

— Разве после того, как бросил тебя, он не воспользовался твоим отсутствием, чтобы построить отношения с кем-то другим?

Растаявшая улыбка Лэн Гун постепенно сменилась гневом.

Сюэ Мэн же продолжил:

— Послушай, если бы раньше ты и он поговорили по душам, если бы не твое упрямство и нежелание склонить голову, он, возможно, и не ушел бы.

Казалось, что-то в его словах все же тронуло сердце Лэн Гун и ее гнев внезапно угас. Несмотря на каменное выражение лица, в глазах ее все же можно было заметить след скрытой боли.

Через некоторое время она сказала:

— ...На самом деле он был вынужден уйти из-за меня.

— ...

— Но у меня не было желания, чтобы он уходил. Я всегда... Я всегда...

Она сделала паузу и отвернулась, но было заметно, что уголки ее глаз немного покраснели.

Сюэ Мэн вдруг немного занервничал: «Ох, она же не собирается плакать?»

Хотя Сюэ Мэн уже давно вырос, но до сих пор так и не научился утешать плачущих женщин!

Только он всерьез забеспокоился, как обнаружил, что все его страхи были совершенно беспочвенны. Глаза Лэн Гун покраснели из-за того, что она снова начала злиться:

— Если снова хочет уйти, пусть проваливает, — свирепо сказала она. — Подумаешь! Что в нем такого замечательного? Можно подумать, я не могу жить без него?!

Сюэ Мэн: — ...

— Давай закроем эту тему. Этот разговор расстраивает меня. — Лэн Гун снова налила себе чашку чая и, осушив ее залпом, предложила: — Ладно! Давай еще поговорим о той коварной, ханжеской твари… Вот дерьмо! — когда речь заходила об этом человеке, Лэн Гун вела себя так, словно до этого она копила обиду не менее десятка лет. В гневе вскинув руку, она ткнула пальцем и, казалось, хотела что-то сказать, но похоже ей не хватило словарного запаса, чтобы должным образом выплеснуть свой гнев, поэтому в итоге она лишь зло выдохнула:

— ...Я просто не понимаю, а чем тот человек лучше меня?

— ...Твой учитель считает этого человека лучше тебя? — спросил Сюэ Мэн.

— Он? — сердито переспросила Лэн Гун. — Если он посмеет подумать, что эта тварь лучше меня, я заставлю его в нашей постели познать горький вкус страданий!

Сюэ Мэн почувствовал легкую усталость. Помассировав виски, он сказал:

— Тогда объясни: если бы это был посторонний человек, вроде меня, как он мог бы решить, что тот человек лучше тебя?

После этого вопроса Лэн Гун все-таки пришлось начать думать.

После долгих раздумий она все же мрачно сказала:

— Он во всем хуже меня.

— ...

— Так же, как и я, он не может похвастаться происхождением, но этот человек и не стремился подняться выше. Он ведет праздную жизнь, тогда как мне своими силами удается заработать на жизнь и противостоять этому миру. Я могу дарить радость Учителю всю ночь напролет, могу подарить ему десять тонн золота, чтобы он мог сорить им и тратить в свое удовольствие. У них с Учителем было семь заходов за одну ночь, а когда все закончилось, он привел его в полуразрушенный придорожный трактир, где берут по пятьдесят монет за накрытый столик. Блять! Как же я зол! Скажи, как можно быть такой непробиваемой и наглой скотиной?!

— … — «Вот только не каждая барышня может сказать что-то подобное, так что и ты далеко не стыдливая недотрога».

Лэн Гун даже не заметила смущения Сюэ Мэна и все так же самоуверенно продолжила:

— Меня ждет блестящее будущее, я богата и могу его поддержать и обеспечить. Когда мой учитель был со мной, он жил в богатом доме, носил роскошную одежду, был обеспечен лучшей едой и вещами.

Поколебавшись, Сюэ Мэн с некоторым трудом заставил себя спросить:

— Значит, твой учитель жил на твои деньги?

— Почему ты говоришь так, словно это что-то постыдное? — недовольно одернула его Лэн Гун. — Нет таких денег, за которые можно было бы купить радость видеть его счастливым. Но с тех пор, как он решил быть с тем человеком, мой Учитель жил в убогой хижине, одевался в обычную одежду, выращивал себе еду и даже вынужден был сам себе готовить… От такой шокирующей нищеты просто волосы становятся дыбом. И вот скажи мне: в чем этот человек может сравниться со мной?

В своей жизни Сюэ Мэн встречал немало людей, которые не расстались бы с друг другом даже в самые плохие времена и были готовы остаться вместе в жизни и в смерти, в болезни и здравии, печали и радости, богатстве и бедности. Выслушав ее, он постарался мысленно поставить себя на место других людей, после чего высказался:

— Эм... на самом деле это не обязательно так. Возможно, твой учитель и не желал твоей поддержки. Давай я поясню на примере. Допустим, у тебя есть отец: он — хороший человек, который на протяжении многих лет воспитывал тебя и очень хорошо к тебе относился, но при этом он не самый состоятельный человек. Ты будешь его любить?

— Да, — не задумываясь ответила Лэн Гун.

— Тогда давай предположим, что у тебя есть другой отец...

— Почему ты используешь именно фигуру отца? — Лэн Гун не могла не задаться вопросом, почему Сюэ Мэн выбрал именно такой пример. — У тебя какие-то проблемы с отцом?

Сюэ Мэн уставился на нее широко открытыми глазами:

— Я… я… мне просто удобно использовать этот пример! — несмотря ни на что, он продолжил: — У тебя есть другой отец, и он не такой хороший человек, как твой первый отец. Этот человек даже не знал о твоем существовании, к тому же когда-то обманул доверие и с пренебрежением отнесся к твоей матери, но сейчас он невероятно богат. Он бы тебе понравился?

Лэн Гун пришла в ярость:

— Конечно нет, мне бы захотелось сварить его заживо!

— ...Не стоит впадать в крайности, — попытался успокоить ее Сюэ Мэн. — Я просто хочу сказать: ты думаешь, что деньги могут сделать его счастливым, но, возможно, на самом деле он хочет, чтобы вы вдвоем вместе что-то изучали, читали или что-то в этом роде...

Лэн Гун задумалась над его словами, и чем больше она думала, тем хуже становилось выражение ее лица. Хотя ей удалось сохранить свой величественный вид, в глазах ее все же читалась обида.

Наконец скрепя сердце она сказала:

— ...Даже если я не умею читать, даже если неуч и невежда, десять лет своей жизни я посвятила самообучению, но все равно не могу сравниться с тем, кто пять лет учился, путешествуя по всему миру. Все, что у меня есть, — это деньги и физическая сила. Если ему это не нравится, что я могу сделать?

Сюэ Мэн внезапно почувствовал, что она очень напоминает ему похожую на волка собаку[4], которую хозяин бросил под дождем. Эта псина была готова умереть от обиды, но продолжала сидеть прямо, притворяясь, что ей все равно.

[4] 狼犬 lángquǎn «собака-волк» — овчарка немецкая (восточноевропейская).

Сюэ Мэн вздохнул:

— Давай больше не будет об этом. Почему бы нам не поговорить о чем-нибудь другом?

Лэн Гун упрямо сказал:

— В других вещах этот человек тоже не так хорош, как я.

— ...Например?

— Не такой аристократически бледный.

Встретив подозрительный взгляд Сюэ Мэна, Лэн Гун угрюмо спросила:

— На что ты смотришь? Я имею в виду, что раньше моя кожа была бледнее. Причину очень сложно объяснить, поэтому я не буду тратить слова впустую.

— О, — сказал Сюэ Мэн, — я тоже не горю желанием это услышать. Еще что-нибудь?

— Этот человек не так красив, как я. И у него отвратительный вкус в одежде. Этот человек не так прямолинеен, как я. Вечно ходит вокруг да около со своими интригами и хитроумными замыслами. Этот человек не так велик, как я.

Почему-то Сюэ Мэну показалось, что, когда Лэн Гун произнесла последнюю фразу, она случайно сказала больше, чем хотела.

Не было смысла продолжать развивать эту тему, ведь, вероятно, все, что он может, — это посчитать, сколько вариантов «не так, как я» может придумать Лэн Гун. Сюэ Мэн уже понял, что отважной деве-воительнице Лэн Гун критично не хватает способности к самоанализу… Она не могла ответить на вопрос о сильных сторонах других людей и была не в силах назвать собственные недостатки.

Поэтому он должен был изменить подход.

Внезапно ему в голову пришла блестящая идея и он сказал Лэн Гун:

— Сама видишь, твои слова не вносят ясность, а лишь еще больше все запутывают. Почему бы нам не сыграть в одну игру?

— А? Что за игра?

— С этого момента притворись, что я твой учитель, пришел к тебе, чтобы предъявить некоторые требования. Чтобы я мог разобраться в этом вопросе, давай отследим твою реакцию, а потом сравним ее с тем, как отреагировал бы тот человек, который занял твое место. Как думаешь, это сработает?

— ...Вопреки ожиданиям, хотя ты выглядишь довольно молодо, но уже знаешь, как играть в такого рода игры, — сказала Лэн Гун и, немного поразмыслив, добавила: — Хорошо, но прежде мне нужно прояснить кое-что: великий человек развивается рано, так что не пускай слюни на мои рано развившиеся таланты, даже не думай о всякой романтической чепухе и не пытайся воспользоваться мной, притворившись моим учителем. Я не лягу с тобой в постель.

Ошеломленный Сюэ Мэн в конце концов взорвался:

— Блять, я просто помогаю тебе! О чем только думает твоя дурная голова?! Кто хочет воспользоваться тобой?! Возьми назад свои вульгарные слова! Никогда больше не произноси при мне слово «постель»!

Лэн Гун приподняла одну бровь и, скрестив руки на груди, сказала:

— ...О.

Сюэ Мэн же продолжал бушевать:

— Кроме того, «большой сосуд долго делается», а не «великий человек рано развивается»[4]! Не нужно злонамеренно путать идиомы!

[4] От переводчика: Мо Жань в очередной раз упражняется в остроумии, играя почти одинаковыми по звучанию омофонами. Он подменяет идиому 大器晚成 dà qì wǎn chéng «большой сосуд долго делается» — обр. в знач.: большой талант созревает долго (для пестования большого таланта нужны годы) на 大器早成 dàqì zǎochéng «великий человек рано развивается».

— Хм? — на лице Лэн Гун отразилось несогласие с его словами. — Правда? Такого рода вещи... если ты не расширишь горизонты возможного в юности, сможешь ли стать великим человеком позже?

Сюэ Мэн был поражен:

— ??? О чем ты говоришь? Я не понимаю ни слова. Хотя ладно, забудь. Я помню о твоих проблемах с обучением. Все в порядке. Давай закончим этот разговор и начнем уже. — Он прочистил горло и объявил: — Сейчас я начну задавать вопросы.

Заинтересованная, Лэн Гун села прямо:

— Давай сделаем это!

Глава 328 - Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой...

Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой замужней женщиной. Часть 3

И они начали свою игру.

Эти двое немедленно распрямили спины и, приняв соответствующие позы, отстранились друг от друга.

Сюэ Мэн сказал:

— Слушай внимательно. С этого момента я — твой учитель, ты же все еще остаешься собой. Перед нами только острые жареные блюда и острый гудон, и ничего другого мы заказать не можем. Что ты будешь делать?

Лэн Гун ответила очень лаконично:

— Разнесу это место.

— ...

— Буду крушить здесь все, пока они не согласятся приготовить и принести нам что-нибудь не острое.

— ...

Включившись в ролевую игру, она взглянула на Сюэ Мэна и сказала:

— Прямо сейчас ты притворяешься моим учителем, не так ли?

Сюэ Мэн: — ...Да.

— Хорошо. Что бы тебе хотелось бы съесть?

Человеком, который также не любил острую пищу и которого Сюэ Мэн знал лучше всех, был Чу Ваньнин, поэтому он небрежно выбрал несколько блюд, которые пришлись бы по вкусу Чу Ваньнину:

— Фаршированные мясом краба «львиные» головы, рыбу в кисло-сладком соусе, зеленые овощи с тофу и хрустящий песочный лотос.

Услышав его заказ, Лэн Гун была поражена:

— Как вышло, что у тебя такой вкус…

Сюэ Мэн: — Что?

— ...Неважно, — ответила Лэн Гун. — Сиди здесь, я ненадолго спущусь вниз.

Сюэ Мэн поспешно напутствовал:

— Трактир не разнеси!

— Ты и правда никогда не изменишь свою привычку всегда и везде просить меня о снисхождении. — Окончательно войдя в роль, Лэн Гун театрально прищурила глаза. — Ладно, я не буду ничего разносить, а просто найду здешнего повара.

— И что ты собираешься сделать с поваром?

— Предложу ему два варианта, — мрачно сказала Лэн Гун. — Приготовить все, что хочу, без перца...

— А какой другой вариант?

— Пусть перец свой туда положит он, и мозг его я порублю на фарш.

Уголки губ Сюэ Мэна невольно дрогнули:

— ...

Да этот человек — настоящий поэт.

Поэтесса Лэн Гун без особых сантиментов уведомила его:

— Я ухожу.

Когда Сюэ Мэн понял, что она и правда собралась уйти, он так разозлился, что от гнева у него закружилась голова:

— Это всего лишь игра! Что ты делаешь?! Ладно-ладно, перестань играть себя. Представь, что на твоем месте та тварь, что увела твоего возлюбленного. Как бы поступил тот человек? — После этих слов он поспешил поднять руку и добавил: — Если тоже будет громить трактир или пытаться снесть кому-нибудь голову, можешь не играть эту роль!

— Что такой человек может разнести? — Лэн Гун презрительно закатила глаза. — Эта псина беззубая дорожит своей хорошей репутацией, как птица дорожит своими перьями. Просто подожди немного, и я тебе все покажу.

В мгновение ока Лэн Гун изменилась в лице. То, что эта женщина не выступала в труппе прославленного «Грушевого Сада», было большой потерей для театра и всех истинных ценителей лицедейства на сцене.

За долю секунды изменилась даже ее аура. Необузданность и яркость, что были неотъемлемой частью ее натуры, никуда не делись, Лэн Гун оставалась тем же человеком, но теперь она казалась чрезвычайно спокойной, сдержанной, терпимой, великодушной и внимательной.

Эта Лэн Гун с нежностью взглянула на Сюэ Мэна. Когда она заговорила, от ее низкого, слегка хрипловатого голоса по спине Сюэ Мэна побежали мурашки:

— Учитель...

— … — застигнутый врасплох подобным резким изменением манеры речи и поведения, Сюэ Мэн на мгновение ошеломленно замер, а сразу потом закричал:

— Стой! Стой-стой! Дай мне сначала отойти от такого… мне… мне... мне нужно привыкнуть!

Лэн Гун улыбнулась, отчего на ее щеках появились глубокие ямочки, и промурлыкала:

— Слащаво до тошноты? Помнишь мое предупреждение о том, что этот человек никогда не выбирает прямые дороги? Ведь очевидно, что мысли у этой твари тоже крутятся вокруг желания отведать мясца, но вместо того, чтобы, как я, сказать прямо, ходит вокруг да около, давится слюной, тянет время и придумывает себе оправдания. Тебе нужно хорошенько приготовиться, ведь дальше будет еще хуже.

Сюэ Мэн: — ...

После того, как Сюэ Мэн немного пришел в себя, у него возник резонный вопрос:

— Подожди минутку, почему ханжа, что разлучила тебя с твоим учителем, тоже называет твоего любовника Учителем?

— А почему нет?

— Твой учитель и этого человека учил?

— Да.

Сюэ Мэн сначала растерялся, а потом склонил голову и начал считать на пальцах, бормоча себе под нос:

— Один, два, три, нет, это нельзя считать за двух человек...

Лэн Гун озадаченно посмотрела на него и в итоге через какое-то время не смогла удержаться от вопроса:

— Что ты делаешь?

Сюэ Мэн покачал головой:

— Даже как-то неудобно об этом говорить, но я тут задумался, стоит ли мне в будущем принимать учеников. Сейчас это кажется немного опасным, особенно учитывая мою привлекательность... — Он снова вздохнул. — Ой, я хотел сказать: эта змея подколодная как-то уж чересчур по-собачьи заискивает перед твоим учителем. Если бы кто-то так обратился ко мне, у меня бы, наверное, тут же пропал аппетит.

Лэн Гун зааплодировала ему:

— Хорошо сказано!

Сюэ Мэн с любопытством спросил:

— А как обычно ты к нему обращаешься? Ты тоже зовешь его Учителем? На самом деле когда ты говоришь: «Учитель», — у тебя нет этого приторно-жеманного тона.

Лэн Гун махнула рукой:

— Обычно я называю его иначе.

— Тогда как ты его называешь?

— Просто называю его имя.

— Если сравнивать, это как-то более нормально.

— Или зову его «Золотце».

—...Беру свои слова обратно. — У Сюэ Мэна так разболелась голова, что он подпер лоб рукой. — Ладно-ладно, давай продолжим нашу игру. Сейчас у твоего Учителя болит голова.

Лэн Гун удивленно моргнула, но очень быстро вновь вошла в роль. Увидев, что он держится за лоб, она тут же заботливо спросила:

— Ты в порядке?

Сюэ Мэн: — ...

— Почему ты вдруг захворал? Может быть, простудился на холодном ветру...

— ... Нет, я злюсь, — ответил Сюэ Мэн.

— Ах! — глаза Лэн Гун слегка расширились, но ее голос остался таким же мягким и приятным. — Что-то в моем поведении расстроило тебя?

Лицо Сюэ Мэна позеленело, он стойко терпел, но после этого не смог сдержаться и закричал во весь голос:

— Ах! Нет! Так дело не пойдет! Стоп-стоп-стоп!

Но Лэн Гун, эта атаманша разбойников, пристрастившаяся к актерскому мастерству, так вошла в роль, что, когда пьеса достигла своего апогея, просто не смогла остановиться и все тем же елейно-сладким голоском продолжила:

— Я постоянно веду себя глупо. Даже когда изо всех сил хочу угодить Учителю, в конце концов всегда делаю его несчастным. Учитель... пожалуйста, позаботься обо мне, не отворачивайся от меня.

Сюэ Мэн закатил глаза, выглядя так, словно вот-вот умрет от отвращения.

В этот момент он невольно почувствовал уважение к Мэй Ханьсюэ. Если подумать, он имел дело только с одной молодой женщиной, но к этому моменту, пытаясь справиться с ней, использовал все свои навыки и в итоге полностью исчерпал все свои запасы терпения. Прямо сейчас ему даже пришлось пойти на то, чтобы на деле проверить, есть ли у него какие-нибудь задатки для выступления на сцене… Какими непревзойденными способностями обладал младший Мэй Ханьсюэ, что столько лет развлекался со всеми этими развратными красавицами и при этом чувствовал себя все так же свободно и непринужденно?

Если бы они поменялись местами, у него бы уже через месяц поседели волосы на висках!

Вопреки ожиданиям, эта молодая девица продолжила с еще большим энтузиазмом:

— Может, Учитель расстроился из-за того, что не может привыкнуть к здешней еде? Не беда, если причина только в этом, то я сейчас же спущусь вниз и найду повара.

Хватая ртом воздух, словно умирающий карп, Сюэ Мэн вцепился в нее и завопил:

— Эй-эй-эй! Разве мы не договаривались, что ты не будешь громить это заведение? Услышь мои слова: я не позволю тебе творить зло в городе Учан!

— Э? — на мгновение прекрасные глаза Лэн Гун слегка расширились, после чего она с улыбкой сказала:

— О чем ты только думаешь? Даже если здешний повар не умеет готовить пищу без приправ, разве могу я поставить его в неловкое положение? У меня с собой немного серебра, и я собираюсь спуститься вниз, чтобы за несколько слитков одолжить у повара его маленькую кухню. Я лично приготовлю для тебя блюда, которые ты захочешь.

Изначально приятный голос девушки еще более замедлился, став таким же мягким и ласкающим слух, как журчание воды в ручье:

— Я помню, что сегодня Учитель хотел съесть фаршированные мясом краба «львиные» головы, рыбу в кисло-сладком соусе, зеленые овощи с тофу и хрустящий песочный лотос. Крабовое мясо нужно смешать с только что доставленной крабовой икрой, для придания аромата к кисло-сладкой рыбе нужен чжэньцзянский коричневый уксус, к тофу нужно подать самые свежие сезонные овощи, а в хрустящем песочном лотосе должна быть самая нежная и изысканная бобовая паста со вкусом розы. Вот только в этом трактире может не оказаться всех нужных ингредиентов, так что мне, возможно, придется отлучиться, чтобы посетить местный рынок. Это может занять немного больше времени.

После этих слов Лэн Гун подняла руку, чтобы нежно коснуться головы Сюэ Мэна… в итоге настоящего прикосновения так и не случилось, и фактически она лишь погладила воздух:

— Я добавлю еще тарелку шариков из лотосовой муки и клейкого риса со сладкой начинкой. Не сердись. Подожди меня, я скоро вернусь.

Сюэ Мэн тут же снова покрылся мурашками, но прежде, чем он успел открыть рот для ответа, бамбуковая решетчатая дверь маленькой гостевой комнаты с грохотом распахнулась.

Он повернул голову, но прежде, чем ему удалось разглядеть лицо нежданного гостя, ярко вспыхнувшая золотым светом ивовая лоза со скоростью молнии пролетела у него над головой и ударила прямо по руке Лэн Гун!

После звучного удара искры полетели во все стороны!

Проглотив крик боли, Лэн Гун тихо застонала. Она собралась нанести ответный удар, но, увидев ивовую лозу, вдруг замерла:

— Ты?..

Потрясенный до глубины души Сюэ Мэн также побледнел от испуга и не смог сдержать крик:

— Как так вышло?!.. Тянь… Тяньвэнь?!

В следующее мгновение в комнату вошел мужчина с очень холодным выражением лица. У него были похожие на мечи прямые брови, приподнятые к уголкам глаза феникса, прямой нос и тонкие губы. На нем была струящаяся серебристым светом одежда из белого шелка-сырца, черные волосы собраны в высокий хвост. Этот мужчина выглядел как небожитель, который был изгнан с Небес в этот бренный мир, но излучаемая им сила и эмоции были такими яростными и неудержимыми, что могли сравниться с раскатами грома. Кто это мог быть, как не хозяин Тяньвэнь, Чу Ваньнин?

Поскольку у Сюэ Мэна при себе было меняющее облик саше главы поместья Ма, Чу Ваньнин не узнал его. Скользнув по нему мрачным взглядом, он снова посмотрел на «Лэн Гун». В этот момент на исполненном холодной красоты и элегантности лице Бессмертного Бэйдоу отразилось нетерпение, а как только он открыл рот, искры гнева полетели во все стороны:

— Мо Вэйюй, до каких пор ты будешь создавать проблемы[1]?

[1] 胡闹 húnào — безобразничать; распутничать, скандалить; преднамеренно и безо всякой причины затевать ссору и устраивать неприятности.

Сюэ Мэн повернул голову и разинул рот:

— Мо-мо-мо... Ты — Мо-мо-мо...

Тасянь-Цзюнь нетерпеливо перебил его:

— Что за Мо-мо-мо? Мо — твоя задница! Какого хера ты заикаешься?! Я не образцовый наставник Мо! Блять! Не смей так меня называть!

«А есть ли разница?!»

В один миг Сюэ Мэну показалось, что небо затянуло черными тучами, поднялся ветер и загрохотал гром. Стоило ему вспомнить свой разговор с «Лэн Гун», и он почти физически ощутил, как с неба ударила молния, расколов его на кусочки и хорошенько прожарив снаружи и изнутри...

О, боги! Что они наговорили друг другу?!

Мало того, что он сказал, что Чу Ваньнин — зверь в человеческом обличье, так еще назвал его самым коварным изменником мира совершенствования! Он сказал, что Чу Ваньнин такой же безжалостный, неблагодарный и подлый, как Цзян Си!

Он… он… он как заботливый младший брат сочувственно выслушал излияния Мо Вэйюя, когда тот в мельчайших подробностях описывал все те вещи, которые сам он никогда не хотел бы узнать: о страстных свиданиях этих двоих на кровати, во дворе, в павильоне для приема гостей, в горячем источнике… А-а-а-а-а-а! Кто-нибудь, пожалуйста, спасите! Дайте ему таблетку, стирающую память! Даже если это будет Цзян Си, он готов принять ее из его рук и проглотить не моргнув и глазом!

Тяньвэнь продолжала хлестать Тасянь-Цзюня, но, судя по всему, Чу Ваньнин собирался лишь помешать ему и дальше безнаказанно дурачить «юную барышню». Было заметно, что он контролирует силу ударов, поэтому плеть лишь слегка царапала кожу…

Однако нет предела людской наглости. Тасянь-Цзюнь с трудом выдавил немного крови из одной из своих ран и показал Чу Ваньнину место, где у него выступила кровь, после чего преувеличенно эротично и напоказ поднес кровоточащую руку поближе к губам и, высунув кончик языка, с явно угрожающим подтекстом облизал:

— Очень хорошо, Чу Ваньнин. Ты действительно в край обнаглел и все берега попутал.

Чу Ваньнин: — ...

— То, что сегодня ты заставил этого достопочтенного истекать кровью, достопочтенный сохранит глубоко в своем сердце. В будущем и тебе придется испить из этой чаши страданий, ты будешь…

Тяньвэнь в руке Чу Ваньнина снова угрожающе зашипела и заискрилась. Он прищурился:

— Закончил? Хочешь повторить?

Тасянь-Цзюнь пришел в ярость:

— Чу Ваньнин! Не рассчитывай больше на то, что этот достопочтенный и дальше будет потакать тебе! Из-за любви и снисходительности своего господина ты стал слишком высокомерным! Если осмелишься еще раз использовать Тяньвэнь, этот достопочтенный будет... будет...

Глаза феникса опасно сузились, Чу Ваньнин хмыкнул и мрачно спросил:

— И что же будет?

Тасянь-Цзюнь хлопнул ладонью по столу:

— Этот достопочтенный просто обнимет тебя и будет держать в объятиях три года!

— ...

Этот ужасный диалог заставил Сюэ Мэна почувствовать себя совершенно беспомощным и страстно возжелать прямо сейчас отойти в мир иной.

Допустим, когда в далеком прошлом его двоюродный брат заявил, что собирается затрахать до смерти их Учителя, сконфуженный Сюэ Мэн просто стоял рядом, но неужели теперь, когда спустя столько лет его двоюродный брат вновь несет подобную чушь, он продолжит стоять тут столбом и ничего не делать? Владыка Небесный! Он ведь просто больше никогда не хочет слышать подобные разговоры!

В конце концов, Чу Ваньнин переоценил честность Тасянь-Цзюня и недооценил его бесстыжесть. Его лицо внезапно побледнело. Он растерянно взглянул на Сюэ Мэна, а затем, понизив голос, сердито сказал:

— ...Ты — шут бесстыжий! Немедленно возвращайся со мной!

— Вернуться? Пф! Почему этот достопочтенный должен вернуться? — холодно сказал Тасянь-Цзюнь. — Весь мир принадлежит этому достопочтенному, так что плохого в том, чтобы инкогнито осчастливить своим посещением какую-нибудь красавицу?

С этими словами он притянул к себе Сюэ Мэна и, похлопав его по плечу, сказал Чу Ваньнину:

— Давай достопочтенный вас познакомит. Моя новая любовь в мире людей известна как... кхе... известна как...

Он собирался придумать какое-нибудь красивое прозвище, вроде «Фея из Линьцзяна» или «Прелестница с прекрасным как нефрит лицом», используя для этого знания, почерпанные из книг, которые он читал в те годы, что вынужден был жить в одиночестве. Проблема была лишь в том, что с тех пор, как он уединился с Чу Ваньнином на горе Наньпин, жизнь бывшего императора била ключом.

Ему больше не нужно было жить в полном скорби холодном и пустом Дворце Ушань, и не было никакой необходимости в одиночестве коротать время за чтением и практикой боевых искусств. Он пребывал в отличном настроении, и у него было очень много неотложных дел. Это напрямую повлияло на то, что Тасянь-Цзюнь вновь опустился с уровня истинного ценителя высокой культуры и элитарной утонченности в стиле «Белый снег солнечной весной»[2] до простого деревенщины, исполняющего матерные частушки и народные песни. Ему не хотелось перечитывать «Книгу перемен» и «Книгу песен», которые он прочел в одиночестве, охраняя пустое ложе во Дворце Ушань. Так или иначе, Чу Ваньнин вернулся и теперь хотел видеть лишь, сколько раз этот человек может написать от руки: «Мое сердце не камень — его нельзя повернуть[3]». Ему больше не нужно искать в этих толстых свитках отражение мыслей потерянного супруга и, обнаружив какую-то фразу, что слышал когда-то от Чу Ваньнина, сходить с ума от восторга и задыхаться от сердечной боли.

[2] 阳春白雪 yáng chūn bái xuě «Белый снег солнечной весной» — название песни, распространенной в княжестве Чу эпохи Воюющих царств, отличавшейся высокой художественностью, трудностью исполнения и недоступной для понимания широких масс.

[3] 我心匪石, 不可转也 wǒ xīn fěi shí, bùkě zhuǎn yě из «Шицзина: Канона стихов» — метафора целомудрия, непоколебимости и решимости.

Сытый и довольный Тасянь-Цзюнь был готов вновь низко пасть и с головой погрузиться в разврат. Единственными книгами, которые он прочел в этом году, помимо «Бестолкового Списка», было коллекционное издание в десяти томах — «Цветущий хайтан: сборник эротики».

Поэтому, хорошенько покопавшись в своих мозгах, он наконец принял решение и, притянув к себе Сюэ Мэна, величественно развел руками и представил его:

— Это известная во всем мире непревзойденная распутная милашка — Лун Аотянь[4].

[4] 隆傲天 lóng ào tiān — что-то вроде «вершина высокомерия небес».

Чу Ваньнин: — ...

Лицо Сюэ Мэна за одно мгновение посинело, но ему было далеко до прекрасного зеленого оттенка лица его учителя. Вспылив, он закричал:

— Тьфу! Пасть закрой! Распутный твой дедушка! Ты! Ты — пес безродный, из пасти которого не то что слоновую кость, слова доброго не вытянешь! Я… я не… я не… — он был так взбешен, что начал заикаться и никак не мог высказать свое возмущение, поэтому решил сразу перейти от слов к делу и отвязать от пояса меняющее облик саше.

Кто мог подумать, что, выйдя сегодня утром из дома, он из-за своего невежества и желания помочь вляпается в то, от чего нужно держаться подальше, и в итоге насмерть завязнет в этом мертвом узле!

Тасянь-Цзюнь все еще не догадался, кем он был на самом деле, и искренне верил, что он все еще готов помочь ему разозлить Чу Ваньнина. Поэтому, наступив Сюэ Мэну на ногу, он склонился к его уху и шепотом предложил подкупить его деньгами:

— Давай сотрудничать. Он — тот самый неверный возлюбленный, который выбросил подаренный мной парчовый мешочек. После того, как мы доведем его до белого каления, я пришлю тебе большой красный конверт, в котором будет не меньше сотни золотых листов.

Сюэ Мэн в ярости выкрикнул заклинание, которое помогло ему наконец разорвать меняющее облик саше.

Вернувшись в свою первоначальную форму, он вытащил Лунчэн и, пинком отбросив стул, замахнулся саблей и бросился на Тасянь-Цзюня:

— Мо Вэйюй! Ты — не человек! Ты — сукин сын!!! — в гневе прокричал он. — Кого ты назвал непревзойденной распутницей?! Кого ты назвал Лун Аотянь?!! Как ты смеешь злить Учителя?! Даже не пытайся уклониться! Сегодня я… я… я… я точно заберу твою собачью жизнь!!!

Глава 329 - Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой...

Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой замужней женщиной. Часть 4

Кто-то однажды сказал ему, что самая горестная профессия — это не распорядитель на похоронах и даже не нищий, а трактирщик.

На протяжении веков мастера всех мастей, похоже, питали особую любовь к постоялым дворам и трактирам, используя их для тайных любовных свиданий, драк и сцен ревности… А еще были такие люди, как Тасянь-Цзюнь и глава Сюэ, которым явно давно было нужно выяснить свои внутрисемейные отношения, но они почему-то не могли сделать всего-то пару шагов, чтобы сразиться на территории Пика Сышэн. Однако оба были слишком упертыми, чтобы отказаться от этой идеи, поэтому петух клюнул собаку, а собака укусила петуха прямо в трактире.

Управляющая постоялым двором пожилая дама разозлилась не на шутку.

Опираясь на трость, она на дрожащих ногах с трудом доковыляла до их комнаты и по какой-то причине без всякой необходимости с порога объявила о себе так:

— Я — Ши Лунся, старая женщина.

Не поняв смысла этого странного вступления, трое мужчин в полном смятении переглянулись.

В конце концов Тасянь-Цзюнь махнул рукой и напыщенно произнес:

— Я — Мо Вэйюй, император.

После этого он указал на Чу Ваньнина:

— Это Чу Ваньнин, уважаемый бессмертный.

Затем он указал на Сюэ Мэна:

— А это... просто забудь, он не знаменит.

Сюэ Мэн: — ???

Тасянь-Цзюнь продолжил:

— Сразу спрошу: ты ведь нас не боишься?

Старая хозяйка Ши Лунся не боялась столкнуться с насилием и, если потребуется, была готова сразиться с любой нечистью. С тростью наперевес она оглядела устроенный ими беспорядок, после чего громко и четко выразила свое мнение в пяти словах:

— Ничего не знаете о морали!!!

Сюэ Мэн мучительно покраснел.

Чу Ваньнин тоже переменился в лице.

Возмущенный Тасянь-Цзюнь скрестил руки на груди и, не скрывая своего недовольства и неодобрения, ответил:

— Эй, старуха, ты почему так плохо соображаешь? Разве ты не слышала о героических деяниях этого достопочтенного? Весь мир принадлежит твоему императору! Если бы этот достопочтенный не положил все силы на то, чтобы остановить Великий Потоп, твой жалкий постоялый двор давно бы смыло и все, что от него бы осталось, — щепки и обломки кирпича. По сравнению с этим, что такое разгром нескольких столов и деревянных перегородок?

— Мо Вэйюй! — строго прикрикнул на него Чу Ваньнин. Тасянь-Цзюнь прочистил горло и продолжил:

— Ладно… Ладно, в худшем случае этот достопочтенный готов возместить ущерб деньгами. Просто скажи, сколько ты хочешь! Сто таэлей серебра должно хватить!

Но, вопреки ожиданиям, предложенные деньги не смягчили сердце хозяйки трактира Ши Лунся. Старушка продолжала сердито надувать щеки и свирепо таращиться на них, громко повторяя все те же пять слов:

— Ничего не знаете о морали!!!

— Эй, ты…

Сюэ Мэн оттолкнул Тасянь-Цзюня в сторону, сконфуженно сделал несколько шагов вперед и обратился к старой хозяйке:

— Почтенная, мне очень жаль. У меня слишком взрывной характер: в какой-то момент я не смог сдержаться и случайно разбил несколько столов, стульев и перегородок между комнатами, а также пробил несколько дыр в вашей крыше. Я искренне приношу свои извинения и компенсирую весь нанесенный ущерб. Как думаете, этого будет достаточно?

После этого он снова посмотрел на Чу Ваньнина:

— Учитель, как думаете, этого будет достаточно?

Прежде, чем Чу Ваньнин успел что-то ответить, маленькая старушка снова постучала по полу своей тростью и сердито повторила:

— Ничего не…

— Мы ничего не знаем о морали, — прервал ее Тасянь-Цзюнь. Потеряв терпение, он закатил глаза и сказал: — Ох, нет, так дело не пойдет! Старуха, ты чего добиваешься? Тебе уже и деньги предложили, и извинились честь по чести, а ты все еще твердишь: «Ничего не знаете о морали». Кроме того, даже если ты не смотришь в лицо монаху, разве откажешься заглянуть в лицо Будде? Ты говоришь, что у этого достопочтенного нет морали — спорить не буду, ты говоришь, что у Сюэ Мэна тоже нет морали — не буду тратить слова на его защиту. Но неужели ты не знаешь, кто он такой?

На этих словах он подтащил ближе стоявшего в стороне Чу Ваньнина.

— Ты слепая?

Желая освободиться от хватки Тасянь-Цзюня, Чу Ваньнин отряхнул рукава, после чего нахмурил свои мечеподобные брови и сердито сказал:

— Убирайся отсюда.

— Этот достопочтенный не собирается никуда убираться. — Тасянь-Цзюнь не только не отпустил его руку, но и, тихо фыркнув, с силой притянул Чу Ваньнина к своему телу, а потом и вовсе ущипнул за подбородок. Облизнув свои губы, он понизил голос и тихо сказал: — У тебя настоящий талант вести себя со мной как избалованный ребенок.

Сюэ Мэн: — ...

— ...Смерти ищешь?! — взвился Чу Ваньнин.

Но старушка, похоже, и не думала вестись на историю этого спасающего мир бессмертного господина и упрямо продолжала стучать тростью по полу, бормоча:

— Воистину, ничего не знаете о морали!

Все трое переглянулись, но на этот раз даже Чу Ваньнин не знал, как с ней разговаривать.

Три самых могущественных и прославленных заклинателя оказались загнаны в темный угол на втором этаже постоялого двора словами морщинистой старушки, которая своими руками не смогла бы и курицу связать. Вдруг с лестницы донесся скрип шагов и в комнату вбежала девочка-подросток. Обхватив ладошками руку престарелой хозяйки, она повернула голову и, взглянув на них, звонко сказала:

— Извините, неловко получилось! Моя бабушка плохо слышит и видит, поэтому на самом деле она не понимает, что происходит вокруг нее, не знает, кто вы, и не может никого узнать.

Сюэ Мэн изумленно охнул, а потом сказал:

— Это все объясняет. Оказывается, вот почему...

Тасянь-Цзюнь тоже сначала даже опешил, потом, неловко кашлянув, тихо сказал:

— Тогда почему она не сказала об этом раньше...

— Хм? — маленькая девочка растерянно заморгала. — Нет, каждый раз, когда бабушка с кем-то разговаривает, она сразу об этом рассказывает.

— Что именно она рассказывает?

— Я глухая и слепая старушка.

Чу Ваньнин: — ...

Сюэ Мэн: — ...

Тасянь-Цзюнь:

— И кто из нас ошибочно решил, что ее зовут Ши Лунся[1]?

[1] От переводчика: опять шутка с омофонами. Когда старушка вошла в комнату, она сказала: 我是聋瞎老太 wǒshì lóng xiā lǎotài «я являюсь слепой и глухой старой женщиной», — но наши герои услышали: 我释龙瑕老太 wǒ shì lóng xiá lǎotài «Я Ши Лунся, старая женщина».

Сюэ Мэн сердито парировал:

— Сукин сын, разве это был не ты?

Раз уж они разгромили трактир пожилой госпожи и не смогли быстро найти плотника, который взялся бы все починить, а на улице уже темнело и, похоже, скоро должен был начаться ливень, все втроем решили остаться, чтобы помочь хозяйке и произвести необходимый срочный ремонт здания до того, как нагрянет буря.

Из них троих один был великим мастером по созданию бронированных механических воинов, другой с детства привык к тяжелой работе, а Сюэ Мэн в прошлом часто помогал Сюэ Чжэнъюну. Вместе взявшись за дело, они быстро и легко починили стулья, столы, крышу и все остальное.

Когда была отремонтирована последняя сломанная балка, на улице пошел проливной дождь и весь город Учан погрузился в туманную дымку. Заметив, что дождь разгулялся не на шутку, юная внучка старой хозяйки предложила им остаться до утра и вернуться домой уже после того, как закончится ливень.

На самом деле Чу Ваньнину и тем двоим, что составили ему компанию, было совсем нетрудно просто накрыться барьером и вернуться на гору, но, с одной стороны, это все же было немного хлопотно, а с другой — прошло очень много времени с тех пор, как они втроем могли отложить свои мирские дела и обязанности, чтобы просто провести немного времени вместе.

Дождь не может запереть людей. Единственное, что может поймать человека — это его сердце.

Заметив, с какой надеждой и нетерпением смотрит на него Сюэ Мэн, Чу Ваньнин со вздохом сказал внучке хозяйки постоялого двора:

— Тогда нам придется вас побеспокоить.

— Пожалуйста, вы нас совсем не побеспокоите! — Уж эта маленькая девочка точно знала, кто перед ней. Покраснев от радости и воодушевления, она, подпрыгивая, отправилась готовить ужин и подготовить комнаты для гостей.

Атмосфера этого позднего ужина стала очень деликатной.

То, что Мо Жань сказал когда-то, было правдой: эти два ученика и их учитель были совершенно не готовы оставаться под одной крышей. Хотя Сюэ Мэн очень скучал по ним и хотел вернуться в то время, когда они были неразлучны, но если оконная бумага порвана, то целой она уже не станет, и даже если попробовать ее заклеить, это будет лишь обман и себя, и других. Для них было невозможно притвориться, что ничего не произошло, и жить вместе, как раньше.

Может ли Сюэ Мэн притвориться, что не знает, какие у них отношения? Конечно же нет.

Поэтому, несмотря на то, что он и раньше пытался прямо поговорить с Чу Ваньнином, каждый раз возникало какое-то странное чувство неловкости. Особенно после того, как его так грубо поставили в известность о том, что в тот момент, когда в Горной усадьбе Таобао он пытался поговорить с Чу Ваньнином по душам, отделенный лишь занавеской Мо Жань делал ему минет. Хотя это были дела давно минувших дней и он уже справился с тем чувством, что весь его мир рухнул, но даже теперь, сидя рядом с ними, Сюэ Мэн не мог не думать о том случае. В итоге он не смог совладать со своим разыгравшимся воображением и начал представлять...

Чу Ваньнин и Мо Жань...

Его учитель и его двоюродный брат...

Фу…

На самом деле он хотел знать, не подвергался ли тогда Чу Ваньнин слишком жестоким издевательствам. Было бы ужасно, если он просто терпел, не смея дать отпор. В конце концов, Мо Жань был слишком непредсказуемым и ненадежным человеком. Но Сюэ Мэн не осмеливался ни спросить его о чем-то, ни хоть что-то сказать, поэтому, не решаясь заговорить, только и мог, что несколько раз украдкой взглянуть на Чу Ваньнина…

— Учитель...

— Да?

— ...Съешьте побольше мяса.

— Учитель...

— Да?

— ...Съешьте побольше мяса.

— Учитель...

—...

— ...Вам все-таки следует есть побольше мяса.

Как боевый пыл, рожденный первым ударом в боевой барабан, ослабевает ко второму удару и сходит на нет к третьему, так и истощенный ожиданием Сюэ Мэн чувствовал себя все более уставшим.

Наблюдая, как уважаемый глава Сюэ стелется перед Бессмертным Бэйдоу, Тасянь-Цзюнь проявил нетипичное для него терпение и даже не подумал вмешаться и остановить его. Вместо этого он делал вид, что ему все равно, и с холодной усмешкой обгладывал косточку.

Три человека ели в полной тишине. В конце концов, не выдержав эту странную атмосферу за столом, Чу Ваньнин поднялся и сказал:

— Я пойду в свою комнату.

— Хорошо, извини, но провожать не буду, — ответил Тасянь-Цзюнь.

Помрачнев, Чу Ваньнин с досадой взмахнул рукавом и ушел.

Увидев это, Сюэ Мэн не смог сдержаться и с треском хлопнул по столу палочками для еды:

— Мо Жань!

Тасянь-Цзюнь неспешно обглодал косточку и только после этого спросил:

— В чем дело? Все еще ищешь, с кем потрахаться?

— Ты... — Сюэ Мэн стиснул зубы. — Ты — неблагодарная тварь!

— Чем этот достопочтенный снова спровоцировал тебя? Даосская подстилка?

— Что?..

— Непревзойденно распутная, хотя и очень миловидная, даосская подстилка.

Сюэ Мэн с трудом удержался от того, чтобы, вскочив на ноги, попытаться придушить Тасянь-Цзюня. Разделенные столом, эти двое подались вперед и, задыхаясь от гнева, смотрели друг на друга. В конце концов Сюэ Мэн стукнул кулаком по столу:

— Скажи мне! Почему ты предал Учителя?

— Эй, так дело не пойдет! Сюэ Мэн, ты, конечно, тот еще подхалим, но не надо делать вид, что ты уже не испачкал в дерьме свои собачьи лапы. Прежде, чем сбросить изменяющее облик заклинание, ты сам сказал, что тебе жаль этого достопочтенного, а он — самый коварный изменник мира самосовершенствования, почти наравне с Цзян Си. Ты сам это сказал.

— Это потому, что ты манипулировал мной, вырвав часть истории из контекста! — сердито прокричал Сюэ Мэн. — С чего вдруг он бросил тебя «в одиночестве хранить опустевшую супружескую постель», когда совершенно очевидно, что к тому моменту он уже... уже...

«Ради нас и этого бренного мира он уже превратился в унесенный ветром прах».

Даже если им удалось преодолеть недопонимание и вся подоплека этой истории стала известна, эта часть их прошлого так и осталась для Сюэ Мэна и Тасянь-Цзюня той самой «оборотной чешуей на шее дракона», к которой ни один из них не осмелился бы прикоснуться.

Тасянь-Цзюнь тут же бросил на него предостерегающий взгляд:

— Не говори этого.

— Я и не собирался еще что-то говорить.

После этого они какое-то время просто пристально смотрели друг на друга. Наконец Сюэ Мэн сказал:

— В любом случае хоть убей меня, но я никогда не поверю, что Учитель может предать чувства других людей. Человек, который, как ты утверждаешь, занял твое место, должно быть, был просто тобой выдуман!

— Этот достопочтенный ничего не выдумывал!

— Тогда скажи: кто же это?

— Это тот лицемерный святоша, образцовый наставник Мо!

— Ты… — Сюэ Мэн поперхнулся и даже немного смутился. Потребовалось время, чтобы ему удалось собраться с мыслями и справиться со сбившимся дыханием. Наконец он хлопнул ладонями по столу и, резко поднявшись, сердито сказал: — Ты сумасшедший!!! После того, как я потратил столько времени на тебя и твои истерики, оказалось, что я слушал, как ты сам себя бичуешь! Придурок, ты же пьешь уксус ревности к самому себе! Ты, ты, ты... тебе точно нужно пройти лечение в Гуюэе! Хочешь, я попрошу за тебя Цзян Си? Просто назови мое имя — и сэкономишь кучу денег!

— А? — Тасянь-Цзюнь всегда обладал особым чутьем на определенные аспекты человеческих отношений. Встрепенувшись, он тут же вскинул голову и, быстро обойдя все слепые зоны, ударил точно в цель: — Погоди-ка, а почему я могу сэкономить кучу денег, просто назвав твое имя?

— Я…

Тасянь-Цзюнь прищурился:

— С каких это пор у вас с Цзян Ечэнем такие хорошие отношения?

— Я… я...

Сюэ Мэн долго мялся, но так и не смог придумать продолжение для этого своего «я».

Если и было что-то, чего Тасянь-Цзюнь не мог знать, даже прожив две жизни, — так это тайна рождения Сюэ Мэна. На самом деле госпожа Ван всегда хранила в секрете тот факт, что Цзян Си был биологическим отцом Сюэ Мэна. После смерти госпожи Ван и Сюэ Чжэнъюна никто в мире , кроме отца и сына, не знал об этом.

Тасянь-Цзюнь, естественно, не мог понять, что на самом деле связывает Сюэ Мэна и Цзян Си. Он наблюдал за мордашкой Сюэ Мэна, которая меняла цвет с белого на красный, а потом с красного на зеленый, пока на ней не закрепилось совершенно несчастное выражение бесконечного страдания, и внезапно в его голове яркой вспышкой промелькнула мысль, которая была подобна дарованному свыше просветлению.

«…Ах! Неужели… Так вот оно что!»

Самому Тасянь-Цзюню нравился такой зрелый и холодный мужчина, как Чу Ваньнин, поэтому подспудно он считал, что и у других людей должны быть похожие вкусы. Поэтому после недолгого раздумья он совсем иначе взглянул на Сюэ Мэна. Глубоко тронутый тем, что «увидел», он мысленно вздохнул: «И правда, как я не заметил»...

— Не нужно ничего объяснять. — Неожиданно враждебность Тасянь-Цзюня как рукой сняло. Поднявшись на ноги, он с торжественным видом наполнил чарку вином, поднял ее и осушил залпом, после чего перевернул пустую чарку и с искренним восхищением сказал: — Сюэ Мэн, видимо, со временем люди меняются[2], так что... кхэ, сегодня я увидел тебя совсем в другом свете! А ты и правда весьма одаренный малый! Этот достопочтенный приносит свои поздравления!

[2] 士别三日 shìbié sānrì «мужи разлучились на три дня» — обр. в знач.: со временем люди меняются.

Сюэ Мэн: — ???

Надо сказать, что до сих пор Сюэ Мэн почти не имел опыта общения со второй личностью Мо Жаня, воплощенной в лице Тасянь-Цзюня. Он привык иметь дело со своим честным и прямолинейным двоюродным братом, образцовым наставником Мо, поэтому он не осознавал очень важного момента: в устах императора выражение «одаренный» часто имело не то значение, которое в него бы вложили нормальные люди.

Совершенно сбитый с толку Сюэ Мэн налил себе чарку вина, а потом и еще одну. В подпитии он в самом деле не понимал, за что его хвалил Тасянь-Цзюнь, что он имел в виду, когда сказал: «Брат, ты и правда весьма одаренный!», — и с чем именно его поздравил.

Он лишь смутно расслышал, что наклонившийся еще ближе Тасянь-Цзюнь спрашивает у него:

— Эй, и каково это на вкус? Приятно или сносно? Не слишком для тебя?

Сюэ Мэн подумал, что он говорит о вине, поэтому буркнул в ответ:

— Как же не слишком? Это даже чересчур... больше того, что я могу выдержать...

У него все сильнее кружилась голова, тошнота усиливалась. Этот сукин сын Мо Жань действительно как-то вынудил его залить в свою глотку гаоляновую водку, и теперь она встала поперек горла, словно раскаленный нож.

Ну уж нет, он прямо сейчас пойдет и пожалуется Учителю...

Пошатываясь, он хотел было направиться к комнате Чу Ваньнина, но его перехватил Тасянь-Цзюнь. Сюэ Мэн вытаращился на него, не понимая, с чего вдруг его двоюродный брат выказал такую прыть. Он невнятно промычал:

— Ты... ты что делаешь?

Крепко вцепившись в Сюэ Мэна, Тасянь-Цзюнь, приподняв брови, сказал:

— И тысячи чарок мало, чтобы отметить встречу старых друзей. У нас наконец появилась возможность поговорить по душам, так чего ты стесняешься? Достопочтенный всегда говорил, что с твоим характером ни одна девушка не сможет тебя вынести. Тебе и правда нелегко осознать все это, так что послушай своего старшего брата…

Сюэ Мэн с большим трудом держался ногах, его лицо позеленело:

— Отпусти, я... я хочу...

Тасянь-Цзюню было совершенно наплевать, чего он там хочет.

Он думал только о том, что даже такой тугодум, как Сюэ Мэн, прозрел. Его младший братишка наконец-то решил перенять его бесценный опыт и понял, как важно выбрать для постели влиятельного и уважаемого бессмертного.

Сначала старший брат оказал великую милость, выбрав Юйхэна Ночного Неба, уважаемого бессмертного Чу.

А теперь его младший брат захватил эту скрытую от чужих глаз сладко благоухающую поллию Цзян Ечэня.

Замечательно!

Он даже подумал, что было бы неплохо по возвращении написать историю великих похождений двух братьев, а потом, приставив нож к горлу издающего книги торгаша, заставить его выпустить десять миллионов экземпляров и распространить их по всему миру совершенствования.

Так он сможет снова разбогатеть!

Преисполненный радости и честолюбивых планов, Тасянь-Цзюнь сказал:

— Достопочтенный довольно много экспериментировал и в этой области накопил бесценный опыт. Поскольку ты младший брат этого достопочтенного, скрепя сердце я протяну тебе руку помощи...

— Отпусти… я хочу...

— Понятно, что ты хочешь этого, но физически ты не так силен, как этот достопочтенный, поэтому не можешь просить слишком много. В твоем случае главное для победы — это твои умения и навыки. Естественно, навыки этого достопочтенного исключительно…

— Оу!!! — звуки рвоты прервали непрерывный поток самопрезентации Наступающего на бессмертных Императора.

Когда-то Сюэ Цзымина уже вырвало на воплощение всех девичьих грез, непревзойденного Мэй Ханьсюэ-младшего, и вот теперь он побил собственное достижение, смачно и от души облевав самую выдающуюся прекрасную костяную бабочку, императора мира совершенствования.

— ...

Тасянь-Цзюнь потемнел лицом.

— Сюэ Мэн! Блять! Как ты смеешь блевать на одежду этого достопочтенного?! Этому достопочтенному пришлось целый день спускаться с горы и помогать колоть дрова, чтобы заработать на покупку этих тряпок. Ебать!

В ответ Сюэ Мэн лишь закатил глаза и снова бурно и неудержимо «перевернул вверх дном реки и моря[3]»:

[3] 翻江倒海 fānjiāng dǎohǎi «перевернуть вверх дном реки и моря» — обр. в знач.: совершить великий подвиг / что-то грандиозное; перевернуть все вверх дном; устроить беспорядок.

— Оу-у-у!

Глава 330 - Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой...

Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой замужней женщиной. Часть 5

Тасянь-Цзюнь почувствовал, что еще никогда в жизни не был так унижен. С этим не могло сравниться даже то, что ему приходилось спускаться с горы, чтобы помогать людям обрабатывать землю, колоть дрова, забивать свиней и нянчиться с детьми.

Поэтому, спускаясь к людям, чтобы заработать немного карманных денег, он всегда маскировался и делал это только под псевдонимом «образцовый наставник Гоу»[1]. А как иначе?!

[1] 苟 gǒu — кое-как, спустя рукава; любыми средствами, правдами и неправдами; пекинск. диал.: льстить; угождать. Омофоном является 狗 gǒu — собака, пес; сукин сын.

Он и сам не знал, радовало его это или печалило, но местные жители очень хорошо отзывались об образцовом наставнике Гоу, роль которого он исполнял. Они говорили, что «образцовый наставник Гоу» — сильный и талантливый человек. Дайте ему денег, и он их честно отработает, а когда закончит — просто уйдет без нытья и жалоб. Он был отличным чернорабочим.

Единственное, что их немного смущало: этот человек любил пускать пыль в глаза и часто говорил что-то вроде: «Вспоминая то время, когда у этого достопочтенного были тысячи слуг» или «Вспоминая то время, когда этот достопочтенный был невероятно богат», — ну и тому подобное.

И еще, когда образцовый наставник Гоу выходил из себя, он вечно угрожал отрубить людям головы. Как-то раз, пытаясь успокоить маленького ребенка, он пригрозил отрубить голову и ему. В итоге, когда его наниматель сказал, что за такие речи его зарплата будет урезана, он мог лишь с натянутой улыбкой высоко поднять и играючи подбросить и без того напуганного до слез ребенка.

Сквозь стиснутые зубы он приговаривал:

— Качаю, качаю, раскачаю до моста Найхэ. Бабушка Мэн назовет меня хорошим ребенком.

Когда ребенок расхохотался, а наниматель отвернулся, упустив его из поля своего зрения, он стиснул зубы еще сильнее и тихо процедил:

— Дождетесь вы у меня! Как только Чу Ваньнин забудет о вас, этот достопочтенный тут же приберет все ваши пожитки, коварные деревенщины! Плевал я на вас!

Но сейчас все было по-другому. На этот раз он не изменил ни лица, ни имени.

После того, как Сюэ Мэна вырвало прямо на великолепную верхнюю одежду Наступающего на бессмертных Императора, ее оставалось только выбросить. Теперь, одетый лишь в простую внутреннюю одежду из черной ткани, он выглядел как пахавший всю жизнь на чужих полях батрак.

Хуже того, теперь ему нужно было вымыть заблеванный пол. Как вышло, что все уснули и лишь он один продолжал бодрствовать?

С гримасой отвращения на лице Тасянь-Цзюнь помог мертвецки пьяному Сюэ Мэну добраться до комнаты для гостей, бросил его на кровать, затем небрежно накинул на него одеяло.

— Это все из-за тебя, чертов пьяница!

После этих слов он поднял руку и дважды шлепнул Сюэ Мэна по лицу. Ответом на пощечины стал стон и тихое ворчание Сюэ Мэна. Постояв над ним еще немного, Тасянь-Цзюнь решил, что все это крайне скучно, и вышел из комнаты.

Вместо того, чтобы пойти в свою комнату, он купил у хозяйки несколько кувшинов вина, после чего сел на лестнице и принялся в одиночестве топить в вине свою печаль.

Выпивая, Тасянь-Цзюнь то и дело украдкой поглядывал на дверь комнаты Чу Ваньнина.

Он намеренно производил как можно больше шума, надеясь, что Чу Ваньнин возьмет на себя инициативу и хоть как-то отреагирует.

К сожалению, все его потуги закончились тем, что случайный постоялец высунул голову из двери своей комнаты и крикнул ему:

— С ума сошел?!

Тасянь-Цзюнь поднял голову и свирепо взглянул на него:

— Смерти ищешь?

Случайный гость, никак не ожидавший увидеть за дверью императора, так испугался, что вжал голову в плечи и с испуганным вскриком скрылся обратно в своей комнате.

Тасянь-Цзюнь раздраженно закатил глаза и пробормотал:

— Если бы характер этого достопочтенного не улучшился, ты бы уже лишился своей головы! Наглец!

Он продолжил пить, и чем больше он пил, тем больше скучал и тем более обиженным себя чувствовал.

Допив кувшин, он с горечью взглянул на комнату для гостей в конце коридора… Свет в комнате уже погас, а Чу Ваньнин так и не пришел утешить его. Похоже, ему было наплевать, вернется он или нет. Как он смеет вот так просто пойти и сразу лечь спать!

Тасянь-Цзюнь до скрипа стиснул зубы. А если бы это был образцовый наставник Мо, Чу Ваньнин бы ведь уже давно пришел к нему, утешил и наговорил кучу приятных слов?

Он был так зол, что снова приложился к кувшину с вином.

Сюэ Мэн сказал, что он ничем не отличается от образцового наставника Мо, Чу Ваньнин сказал, что он и этот Мо — один и тот же человек, они просто на разных этапах развития личности.

Они неправы!

Зацикленный на своей навязчивой идее, Тасянь-Цзюнь в отчаянии думал: «Все не так! Достаточно посмотреть на отношение Чу Ваньнина! Почему он потерял парчовый мешочек, который я подарил ему, и сохранил только драную тряпку, сделанную этим лицемером?»

Они обманом заставили его вести себя как невежа! Обманом заставили его меньше учиться! Весь мир желал, чтобы он потерпел неудачу!

Даже Чу Ваньнин совсем не заботился о нем! Хотя он все-таки приехал в город Учан, чтобы найти его, но не нашел для него ни одного доброго слова и даже не извинился за потерю подарка, что он преподнес ему на День Влюбленных. Он перерыл множество книг, чтобы найти его любимые фразы и вышить их на том парчовом мешочке, а ему это все оказалось не нужно!

Неблагодарная тварь!

Императора так развезло от выпивки, что ему пришлось ухватиться за перила деревянной лестницы, чтобы не упасть. На его лице ясно читалось: «Этот достопочтенный так несчастен».

В полузабытьи он, казалось, смутно слышал, как где-то открылась дверь. Вдалеке послышался звук приближающихся шагов. Когда шаги затихли рядом с ним, Тасянь-Цзюнь поднял голову и в туманном свете свечей увидел то самое ясное, нежное и прекрасное лицо, которое по ошибке ненавидел полжизни, по которому так безнадежно тосковал десять лет, увидеть которое так страстно жаждал на протяжении двух жизней.

Какое-то время он, замерев, пристально смотрел на пришедшего за ним человека, а затем тихо пробормотал:

— Чу Ваньнин...

Достаточно было лишь один раз вслух произнести это имя, чтобы его сердце наполнилась приятной влагой. Независимо от того, контролировал его Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия или нет, жадная потребность в Чу Ваньнине никуда не делась. Казалось, его сердце насквозь пропиталось этим желанием, но помимо него там жили обида, нежность, скорбь и любовь. Разве он не любил его? На самом деле он испытывал по отношению к Чу Ваньнину не менее сильные чувства, чем другая часть его личности.

Но что он мог сделать? Более десяти лет он был марионеткой, живым мертвецом и ходячим трупом. Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия иссушил его плоть и кровь. Он был похож на дракона, который слишком долго заперт в кромешной тьме и привык к тому, что одиночество стало его попутчиком, а жестокость — верным соратником. Когда солнечный свет этого смертного мира безоговорочно принял его в свои объятия, он и правда пришел в ужас.

Злой дракон внутри него мог лишь яростно выть, показывая свои покрытые шрамами лапы со все еще очень острыми когтями, и изо всех сил делать вид, что этот достопочтенный брезгует чужим обществом.

Но на самом деле в глубине души он знал, как сильно завидует тому себе, который смог прожить в этом мире совсем другую жизнь.

Даже если бы перед ним разложили все доказательства, даже если бы весь мир твердил: «Образцовый наставник Мо — это ты, ты с ним — одно целое», — он все равно не смог бы это признать. Он бы закрыл разум и бросил вызов всему миру. Он бы сказал:

— Нет, этот достопочтенный не похож на того человека.

На самом деле он знал, что лжет. Хотя бы потому, что слишком часто, грезя во Дворце Ушань, он видел, как начинает новую жизнь и в охваченном пламенем мире он был рядом с ним. Но стоило ему проснуться, и все исчезало.

Тасянь-Цзюнь в одиночестве лежал на своей огромной кровати. Вокруг колыхались занавески, а он ненавидел себя за то, что проснулся, и бесился от того, что не может вернуться в тот сладкий сон и вновь погрузиться в ту реальность, которой не суждено стать былью.

Поэтому на самом деле каждый раз, когда он кричал: «Этот достопочтенный — не образцовый наставник Мо!» — он втайне надеялся, что кое-кто все же придет, чтобы утешить и уговорить его. Хотя куда лучше было бы снова захватить в плен несколько тысяч дворцовых слуг и заставить их кричать по сто раз на дню:

— Вы и есть образцовый наставник Мо! Вы и он — одно целое!

Вот тогда его душа вновь смогла бы обрести покой.

— Почему ты так много выпил?

Появившийся в поле его зрения Чу Ваньнин нахмурил брови и попытался помочь ему подняться, но в итоге сам был утянут вниз.

— Мо Жань, что опять случилось… а...

Он крепко обнял Чу Ваньнина и, не считаясь ни с чем, затянул его в исполненный яростной страсти глубокий поцелуй. Но когда поцелуй стал слишком жарким, Мо Жаню, казалось, что-то пришло в голову и, словно намеренно подражая кому-то, он внезапно снова стал более нежным.

— Этот достопочтенный тоже так может… — на миг прервав этот затяжной поцелуй, наполненный ароматом вина и Тасянь-Цзюня, невнятно пробормотал он, — это не трудно.

Не понимая, о чем он говорит, Чу Ваньнин немного напрягся. Место, где они сидели, было у всех на виду, им негде было укрыться, поэтому он опасался, что кто-нибудь выйдет и случайно увидит эту сцену. Он попытался высвободиться, но Тасянь-Цзюнь прижал его к деревянным перилам и поцеловал еще глубже. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы пойти на поводу у заигрывающего с ним в своей манере императора и бесстыдно заняться сексом прямо на лестничной клетке.

По мере того, как Чу Ваньнин сопротивлялся все сильнее, Тасянь-Цзюнь, вопреки обыкновению, неожиданно прервал поцелуй. Взгляд черно-фиолетовых глаз слегка опустился и замер на влажных губах Чу Ваньнина. Не насытившись, он наклонился ниже и поцеловал их снова. А потом, словно преданный пес, который изо всех сил пытается снискать расположение хозяина, он поцеловал Чу Ваньнина еще раз.

Чу Ваньнин: — ...

Поцеловав его три раза подряд, Тасянь-Цзюнь все-таки остановился. Хотя его глаза были влажными и горели от неудовлетворенной жажды, он сдержался и просто заключил Чу Ваньнина в крепкие объятия.

— Скажи мне, этот достопочтенный снова видит сны… — тяжело вздохнув, сказал он.

Этот человек всегда был заносчивым и неукротимым, редкий случай, когда он мог вот так уткнуться в плечо Чу Ваньнина и говорить с ним в таком тоне. В первый момент Чу Ваньнин ошеломленно замер, но затем все же понял, в чем дело.

В этом мире, независимо от того, какой из трех нитей души или осколком Мо Жаня он был, Чу Ваньнин знал его лучше, чем кто бы то ни было.

Чу Ваньнин поднял руку и ласково погладил его по плечу и спине, как делал это, когда он был подростком, и сказал:

— Это не сон. Давай вернемся в нашу комнату.

Хотя Тасянь-Цзюня клонило в сон, он все же не мог не заупрямиться и пробормотал:

— Не буду спать. Не собираюсь возвращаться.

Бессильный перед его упрямством, Чу Ваньнин беспомощно сказал:

— ...Из-за чего ты опять бузишь?

Тасянь-Цзюнь был недоволен, поэтому Тасянь-Цзюнь бузил, ворчал и брюзжал, всем видом демонстрируя, что он все еще очень обижен:

— Ты уже погасил свет в комнате и не пошел меня искать. Ты нарочно злишь этого достопочтенного...

Несомненно, в прошлой жизни этот человек был императором смертного мира, но сейчас, когда он был пьян и нежно терся о его шею, у Чу Ваньнина вдруг возникла странная и весьма обманчивая иллюзия, что Тасянь-Цзюнь борется за его благосклонность, как прекрасная, но очень ревнивая наложница.

От возникшего в его воображении образа Чу Ваньнин на несколько мгновений даже потерял дар речи. Когда ему удалось собраться с мыслями, он сказал:

— Разве я не у тебя этому научился? Это ведь ты говорил, что нужно погасить свет, чтобы те, кто не осмелился войти, могли воспользоваться темнотой и проскользнуть внутрь. Я просто пытался дать тебе возможность сохранить лицо.

— ?.. Ерунда! Кто тут хотел сохранить лицо? — Между сном и бодрствованием он опять вел себя как самонадеянный безумец. — Этот достопочтенный смог разрушить целый мир! Есть ли что-нибудь, что не осмелится сделать этот достопочтенный...

Голос медленно затих.

— Чу Ваньнин...

— Да?

— Ваньнин...

— ...

В конце концов его голос стал очень мягким и мало чем отличался от того, когда он был молод и незрел:

— Учитель...

Чу Ваньнин какое-то время молчал, затем поднял руку и погладил его по волосам.

— Да?

— Когда я завтра проснусь, ты все еще будешь здесь?

Чу Ваньнин закрыл глаза и повторил фразу, которую он часто повторял за эти два года их затворничества:

— Иди спать, я всегда буду рядом.

Только после этого Тасянь-Цзюнь успокоился. Через какое-то время Чу Ваньнин услышал его ровное дыхание. Оказалось, что после того, как захмелевший император успокоился, он наконец уснул. Осторожно поддерживая его, Чу Ваньнин вернулся в их комнату. У лежавшего на кушетке спящего мужчины было очень правильное и красивое лицо, без следа агрессии и враждебности. Сейчас он ничем не отличался от мальчика с зонтиком, спасающего дождевых червей, которого он взял в ученики много лет назад.

Паразитирующий на его сердце цветок увял, и этот кошмар больше никогда не повторится.

Только…

— Тогда почему ты потерял парчовый мешочек этого достопочтенного?! — во сне вскрикнул Тасянь-Цзюнь и пнул одеяло. — Этот достопочтенный пойдет на свидание вслепую! Этот достопочтенный хочет выиграть... выиграть... тот подарочный сундук Горной усадьбы Таобао... те пятьсот томов редких эротических рисунков.

К счастью вторую половину предложения он невнятно пробормотал себе под нос, поэтому Чу Ваньнин ее не расслышал.

Но несмотря на то, что Чу Ваньнин не знал, что конечной целью его свидания вслепую было раздобыть редкое собрание иллюстрированных эротических рассказов, столкнувшись с этим мужчиной, который даже во сне упорно продолжал нести чушь, он невольно поднес руку к виску, пытаясь справиться с приступом головной боли.

Даже под пытками и под угрозой смерти он никогда не скажет Сюэ Мэну, что «потерял» парчовый мешочек Мо Жаня из-за того, что Тасянь-Цзюнь бесстыдно вышил на нем отрывок из порнографического сборника рассказов «Восемнадцать касаний».

Если сравнить это с «Умиротворяющей сутрой», вышитой образцовым наставником Мо, разве удивительно, что он не захотел носить при себе эти «Восемнадцать касаний»...

Кроме того, хотя он не сказал бы это Мо Жаню даже под страхом мучительной смерти, но на самом деле он не потерял тот парчовый мешочек, так живо напоминающий ему о темпераменте Тасянь-Цзюня. На самом деле он спрятал его в деревянном ящике, который мог открыть только он сам.

Вместе со всем остальным, что когда-либо тот дарил ему.

…

На следующий день Сюэ Мэн поднялся рано.

Раз ему выпал редкий случай оказаться под одной крышей с Чу Ваньнином, он решил в знак своего уважения к учителю купить на завтрак что-нибудь из его любимых блюд. Но спустившись вниз, он обнаружил, что стол у окна гостиницы уже в изобилии заставлен вкусными сытными блюдами, а Мо Жань расставляет тарелки и раскладывает палочки для еды.

Услышав, что он спускается, Мо Жань поднял взгляд и с улыбкой сказал:

— Ты поднялся в такую рань?

— ...

Хотя ему уже давно было известно, что с интервалом в три дня у Мо Жаня полностью меняется личность, но столкнуться с этим лично оказалось действительно очень странно. Сюэ Мэн немного напрягся и какое-то время стоял на месте, прежде чем неохотно промычал что-то утвердительное.

— Вчера я выставил себя дураком. Иногда я таким бываю.

Сюэ Мэн снова почесал в затылке и неловко сказал:

— Забудь, это далеко не первый раз, когда ты дал мне повод посмеяться над тобой, — сказав это, он подошел к столу и, внимательно осмотрев его, не смог удержаться от вопроса: — Ты позаимствовал кухню у хозяйки этого заведения?

— Да. — Образцовый наставник Мо с улыбкой посмотрел на него и поставил перед ним тарелку с золотистыми и хрустящими булочками. — На жаровне в горшочке томится каша. Она почти готова. Не мог бы ты помочь мне принести три пиалы?

— О, — ответил Сюэ Мэн и проследовал за Мо Жанем на маленькую кухню.

Стоило ему приподнять крышку кастрюли, и оттуда вырвалось облако ароматного пара. В самой каше оказалось много очищенных креветок и нарезанного ломтиками рыбного филе. Мо Жань аккуратно наполнил три пиалы, а Сюэ Мэн помог найти дополнительные ингредиенты.

Два яйца всмятку были выложены прямо на дымящуюся жидкую кашу, посыпаны сверху зернами белого кунжута, нарезанным нежным зеленым луком и золотистой жареной лапшой. После сбрызгивания несколькими каплями кунжутного масла готовое блюдо приобрело идеальный цвет, вкус и аромат.

Сюэ Мэну стало любопытно, и он не смог удержаться от вопроса:

— Та... э, вчерашний ты тоже может так готовить?

— Да, и не хуже того, что я приготовил сейчас, — ответил Мо Жань. — Просто ему нравится капризничать и закатывать истерики, выводя людей из себя. На самом деле, занимая мое место, он придумал множество рецептов, но готовить не стал, оставив это мне.

Сюэ Мэн хмыкнул, что-то пробормотал себе под нос и снова спросил:

— Тогда почему Учитель потерял его парчовый мешочек и сохранил твой?

Рука, которой Мо Жань нарезал сваренные вкрутую яйца, замерла, когда он с улыбкой повернулся к Сюэ Мэну и сказал:

— Мы с ним — одно целое, и за это дело мне очень стыдно. Так что я не могу сказать тебе.

Сюэ Мэн уставился на него широко открытыми глазами:

— Разве ты уже много раз не ставил себя в неловкое положение передо мной? Если сейчас ты весь из себя такой сдержанный, почему вчера тебе не было стыдно, когда ты назвал меня этим непревзойденным сам знаешь кем? Кстати, раз уж коснулся разговор, этот счет еще не оплачен…

Образцовый наставник Мо и правда был человеком, который мог делать все, что ему заблагорассудится. Недолго думая, он тут же отказался от своих слов:

— О, ну тогда давай будем считать нас разными людьми. Ты сможешь договориться с Тасянь-Цзюнем, когда он вернется, а пока будь хорошим мальчиком.

Сюэ Мэн: — ???

— Да, кстати… — Закончив украшать последнюю тарелку каши с морепродуктами, Мо Жань, казалось, внезапно о чем-то вспомнил и, отбросив шутливый тон, очень серьезно сказал Сюэ Мэну: — Я должен напомнить тебе еще об одной вещи.

Удивленный сменой его тона, Сюэ Мэн невольно почувствовал необъяснимое напряжение:

— Ты… ты просто скажи мне это.

Мо Жань сказал:

— На самом деле тебе лучше знать, что между вами двоими происходит и с чего вдруг... а, ладно, в любом случае это ваше личное дело, и я не в том положении, чтобы вмешиваться и расспрашивать. Но поскольку я твой старший брат и мне об этом уже известно, обдумав все, я все-таки решил, что должен дать тебе несколько советов.

Сюэ Мэн: — А?

— Сюэ Мэн, ты еще молод и, конечно, волен экспериментировать со своими чувствами и отношениями, но его возраст, опыт и статус выше твоих, а поладить с тобой довольно сложно. У тебя сильный характер, но помни, что нужно быть сдержаннее и терпимее к другим. Я сохраню твой секрет, и, если в будущем у тебя появятся какие-то сомнения и вопросы, ты можешь прийти ко мне на гору Наньпин в отсутствие Учителя. — Мо Жань похлопал его по плечу: — Не стоит учиться у меня устраивать фальшивые свидания вслепую, чтобы позлить его.

— ...И у тебя еще хватает наглости так говорить? — сделав паузу, Сюэ Мэн несколько раз покачал головой: — Нет, погоди, а о чем ты вообще говоришь?

Мо Жань по-братски тепло и снисходительно посмотрел на него:

— Все в порядке, у твоего братца есть опыт и он понимает твои трудности. На самом деле, будь то Учитель или глава Цзян, достигнув недосягаемой высоты, они чувствуют себя очень одинокими и больше всего держатся за свое достоинство. В силу своего юного возраста, если у вас с ним возник спор, лучше сначала признать свою ошибку. Тогда все уладится и в семье воцарится полная гармония.

Сюэ Мэн в тот же миг смертельно побледнел:

— Ты… откуда ты знаешь? Как ты узнал? Я и он... я... я… нет!

— Я понял это еще вчера, поэтому и поздравляю тебя сейчас, — ответил Мо Жань.

Сюэ Мэн был потрясен до глубины души:

— Неужели это настолько очевидно?

Мо Жань улыбнулся и снова похлопал его по плечу:

— Все... не так уж плохо. Но ты мог бы быть чуточку сдержаннее.

Сюэ Мэн почувствовал себя совершенно разбитым.

Он думал, что достаточно хорошо сдерживал свои чувства. Как Мо Жань смог так быстро понять, что Цзян Си и он — отец и сын?!

К счастью, стремительно выскочив из кухни, он не услышал, как Мо Жань покачал головой и вздохнул:

— Странно. Что произошло за последние два года? Как вышло, что Сюэ Мэн сошелся с Цзян Ечэнем? Разве раньше ему не нравились девушки? Эх, сколько ни ломаю голову, все равно ничего не могу понять...

Когда Сюэ Мэн расставался с Мо Жанем и Чу Ваньнином, он не знал, что в глазах Мо Жаня его образ претерпел огромные изменения и теперь тот считал его подобным себе.

Прощаясь, Сюэ Мэн притянул к себе Мо Жаня и с нескрываемой тревогой предупредил его:

— Ты не должен никому рассказывать обо мне и Цзян Ечэне!

«Ты никому не можешь рассказать, что я сын этого мошенника!»

Мо Жань искренне поднял руку и поклялся:

— Я сохраню твой секрет.

«Я никому не расскажу, что ты подцепил главу Цзяна».

Так под озадаченным взглядом Чу Ваньнина два брата достигли молчаливого согласия и дружески ударили друг друга кулаками. Затем старший брат доставил Чу Ваньнина обратно на гору Наньпин, а младший под лучами утреннего солнца зашлепал по лужам, спеша вернуться на скрытый за туманом и облаками Пик Сышэн.

Глава 331 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой Часть1

Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой[1]. Часть 1

[1] 茶水小妹 cháshuǐ xiǎomèi «чайная сестричка» — девушка, отвечающая за подачу чая, развлечение посетителей, чистоту зоны отдыха; сленг: острая на язык девица, скрывающая ядовитый характер за красивой внешностью.

После этого Сюэ Мэн провел семь или восемь свиданий подряд, но каждый раз сталкивался с тем, что после снятия маскировки его собеседник оказывался уродливее, чем он себе представлял, или еще до снятия меняющего внешность саше они умудрялись рассориться до такой степени, что от ярости теряли разум и были готовы задушить друг друга.

Поэтому Сюэ Мэн начал сомневаться в этом магическом инструменте главы Ма, и со временем его подозрения лишь усиливались.

Наконец, во время одиннадцатой встречи с очередной заклинательницей его прелестная собеседница сказала:

— Мне очень нравится Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь. Хотела бы я стать его императрицей, но если это невозможно, то статус наложницы меня тоже вполне устроит. Я слышала, что Тасянь-Цзюнь очень любит детей, и мне они тоже очень нравятся. Мне кажется, мы предназначены друг другу самой судьбой. Если он захочет жениться на мне, я готова дарить ему по ребенку каждый год, пока он не будет удовлетворен…

Тут Сюэ Мэн наконец не выдержал. Он был настолько сражен этим заявлением, что взорвался от ярости.

— Что ты за женщина такая?! Ты… ты разве не знаешь, какие отношения между Мо Жанем и образцовым наставником Чу?!

— Ох, конечно знаю! — беззаботно подтвердила его слова наглая девица и с притворной стыдливостью прикрыла лицо руками. — Но я так добродетельна и великодушна, что не буду ревновать к образцовому наставнику Чу. Кроме того, я готова рожать детей и для образцового наставника Чу. Хи-хи-хи.

Охваченный гневом Сюэ Мэн опрокинул стол:

— Размечталась, бесстыжая шлюха!

Женщина уставилась на него широко раскрытыми глазами:

— Как ты смеешь меня оскорблять?

— Я собираюсь не просто оскорблять тебя! Еще раз скажешь, что жаждешь образцового наставника Чу, и я могу тебя еще и побить!

— Да как ты смеешь?!

— Как я смею что?! Кроме того, что у тебя вообще с головой? Если так нравится Тасянь-Цзюнь, то зачем ты играешь с «Рассеивающим Печали Свитком» и зря тратишь время других людей? Если считаешь себя такой способной, отправляйся на гору Наньпин и попробуй его закадрить!

Заклинательница пришла в ярость. Отбросив былое кокетство, она, засучив рукава, очень жестко парировала:

— Твою ж мать! Думаешь, я не пыталась его закадрить? Знаешь ли ты, что в мои преклонные годы я семь дней и семь ночей лежала в засаде на горе Наньпин!

— ...Ты совсем чокнутая!

— Это ты чокнутый придурок! Ты вообще не понимаешь, что такое сила любви?! — после этих слов у нее на глаза навернулись слезы. — Ах, ты даже представить не можешь… В тот вечер, когда я наконец дождалась его, он вышел из-за изгороди и посмотрел на меня… Наши глаза встретились, и в моей голове раздался такой грохот, словно взорвался фейерверк. За эти секунды я даже успела представить, в какой школе будет учиться наш ребенок!

Девушка со всей страстью и пылом описывала ему свой незабываемый опыт. Казалось, она была поймана в ловушку сладостных воспоминаний, из которой уже не могла выбраться:

— И тогда я в волнении бросилась к нему и сказала…

— Только не говори мне, что ты вот так в лоб сказала ему, что он тебе нравится? — недоверчиво спросил Сюэ Мэн.

— Как можно? С таким ужасным воображением неудивительно, что тебе приходится мучиться на этих свиданиях вслепую. — Взглянув на Сюэ Мэна, девушка презрительно закатила глаза. — Ты должен уметь потрясти его, спровоцировать и взволновать, сгустить краски и одной фразой привлечь его внимание и заинтересовать! Понял теперь? Поэтому я сказала ему… — Она сделала глубокий вздох и с чувством выпалила два слова: — Я беременна.

Сюэ Мэн: — ???

— А какое это имеет отношение к Мо Жаню?!

— Конечно, прямое. Это все его глаза. Под его пристальным взглядом я забеременела, — с полной уверенностью в своей правоте пояснила она свои чаяния.

— … — Потрясенный ее безумием, Сюэ Мэн еще долго не мог найти слов. Наконец он со страхом спросил:

— И что, тебе удалось привлечь внимание Мо Жаня?

— Конечно, когда, успешно использовав эти два слова, мне удалось привлечь внимание императора, он был очень воодушевлен и полон энтузиазма. Вопреки слухам о его холодности в отношениях, он даже по собственной инициативе предложил взять на себя ответственность!

Сюэ Мэн снова был шокирован до глубины души:

— Что-что? Он… он... что он сказал?

Девушка снова застенчиво прикрыла лицо руками и сказала:

— Он спросил меня: «Тебе нужна помощь с абортом? Десять серебряных монет за удар в живот и не говори Чу Ваньнину».

— …

Уголок рта Сюэ Мэна дважды дернулся. Наконец он больше не смог сдерживаться:

— Ха-ха-ха-ха-ха!

— Над чем ты смеешься?! Он был готов пнуть меня! Это судьба! Пока в моем сердце живет эта искренность, я не поверю, что не смогу найти способ быть с Тасянь-Цзюнем!

Все еще смеясь, Сюэ Мэн встал, чтобы размять мышцы, и, потянувшись, сказал:

— Ладно! Ну, давай, иди сюда, сейчас я снова пну тебя вместо Тасянь-Цзюня!

— А…

После этого Сюэ Мэн больше не мог выносить эти унылые свидания вслепую. Под псевдонимом «Горная усадьба Таобао разрушила мою молодость» он один за другим оставил сотню плохих отзывов о Рассеивающем Печали Свитке в «Рейтинге магических инструментов для совершенствования». Каждая плохая оценка этого созданного главой Ма магического инструмента сопровождалась отзывом в почти тысячу слов с примерами из личного опыта.

Однако чего Сюэ Мэн никак не ожидал, так это что его отзывы окажутся настолько искренними и страстными, что в итоге многие из заклинателей начнут наперегонки делиться ими с миром…

Конечно, изначально к этому относились скорее как к сатире.

Нашелся даже такой спекулянт, который скопировал все его плохие отзывы и собрал их в книгу. Поскольку она была официально опубликована и продана восемнадцатого августа, недобросовестные книготорговцы с черного рынка так ее и назвали: «818[2]».

[2] 818 八一八 bā yī bā — интернет-сленг: новости шоу-бизнеса, слитые и быстро распространившиеся в сети.

Оглавление книги выглядело следующим образом:

«818. Мой красивый папочка».

«818. Мой дикий двоюродный брат»… и так далее и тому подобное.

Житейские[3] трудности других людей всегда вызывают интерес у тех, кто живет рядом, поэтому в скором времени «818» стала самой популярной книгой на черном рынке. Дошло до того, что многие читатели призывали героя «Горная усадьба Таобао разрушила мою молодость» посетить еще больше свиданий вслепую, чтобы порадовать их продолжением.

[3] 不痛不痒 bùtòng bùyǎng «не болит и не чешется» — поверхностные, не затрагивающие существа дела, лишенные остроты, не приносящие ощутимого урона.

К счастью, вскоре эта книга была запрещена Цзян Си…

Цзян Си мрачно уставился на слова «красивый папочка»:

— Что за мерзкая херня? Сожгите это дерьмо.

— Повинуемся главе!

Люди из Гуюэе немедленно скупили все книги «818», что были на рынке, вырыли яму на окраине Янчжоу и сожгли в ней все это низкопробное чтиво.

Хотя весь первый выпуск «818» сгорел дотла, но Рассеивающий Печали Свиток продолжал активно распродаваться. Сюэ Мэн был так зол, что в итоге тайно написал письмо главе Горной усадьбы Таобао, подписав его собственным именем. В этом письме как минимум на десять тысяч слов он на все лады и последними словами распекал трудолюбивого, добросовестного, чистосердечного, порядочного и ни в чем не повинного главу Ма.

Но на самом деле в письмо была заложена лишь одна ключевая мысль…

«Зазывала Ма! Ты мошенник, вор собачий! Что это за магический инструмент такой?! Разве посредством него ты не причиняешь вред другим людям?! Сейчас я хочу сказать лишь одно: если не получу удовлетворяющий меня ответ на это письмо, я тут же разорву любые отношения между моей духовной школой и твоей Горной усадьбой Таобао! И после этого даже не пытайся получить от моего учителя чертежи на новых механических воинов! А-а-а!!!»

Получив письмо, трудолюбивый, добросовестный, чистосердечный, порядочный и ни в чем не повинный глава Ма на радостях тут же мысленно начал подсчитывать будущую прибыль, однако после ознакомления с его содержимым он был так потрясен, что чуть не испустил дух.

Как такое могло случиться?!

Разрыв деловых отношений — пустячное дело. И то, что отправителем письма был Сюэ Мэн — в общем-то также лишь досадная мелочь. Самая большая проблема заключалась в том, что нашелся заказчик, который был недоволен его шедевром!

О Небеса, разве этот сборник баек «818» не был подставой от школы Гуюэе, которая пыталась нечестными методами конкурировать с ним? Неужели в этом мире на самом деле есть кто-то, кто так сильно его ненавидит?!

Глава Ма был так опечален, что от подступивших слез у него перехватило дыхание. Кроме того, он чувствовал себя немного разочарованным и подавленным.

Он никогда не допустит, чтобы в этом мире остался хотя бы один клиент, недовольный его Рассеивающим Печали Свитком, в создание которого он вложил всю душу. Ни за что!!!

Поэтому глава горной усадьбы Ма решил действовать, используя свой последний козырь — Шоухоу.

Шоухоу[4] — это собирательное название группы учеников из воспитанников Горной усадьбы Таобао. Как правило, это были ученицы с нежными голосами, красивой внешностью и хорошим характером. Главной целью обучения, которую ставил перед ними глава Ма, было: «Одной беседой даровать клиенту долгую жизнь[4], одной улыбкой завязать глубокую дружбу[4]». Сокращенно — Шоухоу.

[4] 寿后 shòu hòu — «долгая жизнь потомству» или «вечной жизни государю/-рыне». В девизе главы Ма 寿 shòu — долголетие, но 厚 hòu (омофон 后 hòu) — сильный, крепкий, глубокий.

Учитывая, насколько разгневан был Сюэ Мэн, порядочный и серьезный глава горной усадьбы Ма не посмел пренебречь этим вопросом и решил уделить ему особое внимание. Поэтому он попросил старейшину Шоухоу, Бу Шенци[5] лично заняться этим делом и отправиться к главе школы Сюэ на Пик Сышэн, чтобы подавать ему чай и воду, разминать поясницу и массировать ноги. В общем, если совсем уж кратко, целью ее визита было сделать все возможное, чтобы удовлетворить уважаемого клиента и вернуть благосклонность Сюэ Мэна!

[5] 步深契 bù shēnxie «искать глубокой дружбы» или «шаг к полному взаимопониманию».

Тем не менее совсем недавно вступившая в должность старейшина Шоухоу Бу Шэньци не обладала таким глубоким пониманием ситуации, как глава Ма. Это была молодая, мягкая, робкая миловидная заклинательница, которой нравилось кокетничать с мужчинами. В глубине души она очень боялась Сюэ Мэна, который когда-то занимал второе место в рейтинге самых высокомерных заклинателей, и опасалась, что глава школы Сюэ побьет ее…

Барышня Бу сначала растерялась, затем загрустила, а потом рассказала эту историю заклинателю, с которым недавно познакомилась через Рассеивающий Печали Свиток.

Однако не стоит винить барышню Бу за то, что она выболтала все первому встречному. Просто этот заклинатель, скрывавшийся за псевдонимом Ванмэй Чжикэ[6], казался ей очень надежным и давал ей ощущение полной защиты и безопасности. Он был мягким, но уравновешенным, остроумным, но не легкомысленным. Если бы в его словах было чуть больше флирта и интимности — это было бы слишком грязно, чуть меньше — было бы слишком пресно. Он был похож на правильно заваренный чай: температура, крепость и вкус — все было идеально.

[6] 望梅止渴 wàngméi zhǐkě «утолять жажду, глядя на сливы» — обр. в знач.: тешиться пустыми мечтами и напрасными надеждами.

Кроме того, он был очень отзывчивым и стремился помочь.

После того, как Ванмэй Чжикэ услышал о проблеме, с которой столкнулась барышня Бу, после недолгого раздумья он отправил сообщение:

«Не беспокойся. Я могу уладить этот вопрос за тебя».

Бу Шэньци была очень взволнована и растрогана до глубины души:

«Правда?»

Голос бессмертного Ванмэя из нефритового свитка звучал как обычно заботливо и мягко:

«Конечно, настоящий мужчина должен держать свое слово. Расслабься и оставь главу Сюэ мне. Я обязательно сделаю его счастливым».

…

В тот день Сюэ Мэн сам очищал от пыли Павильон Алого Лотоса, когда внезапно пришел ученик, чтобы сообщить новость…

— Докладываю! Глава школы, кто-то из Горной усадьбы Таобао просит аудиенции!

С недавних пор стоило Сюэ Мэну услышать «Горная усадьба Таобао», и у него тут же начинала болеть голова. Он начисто вытер напильник, оставленный Чу Ваньнином, и, бросив его в бамбуковый тубус, сердито сказал:

— Скажи пусть проваливает!

— Да! Да, но это женщина!

— Ну и что с того, что это женщина? — Все эти свидания вслепую позволили Сюэ Мэну еще раз скрепя сердце подтвердить одну истину: неважно, мужчина или женщина — все отвратительные люди по природе своей совершенно одинаковы. — Женщина пусть тоже проваливает! Я больше не приму никаких магических орудий, рекомендованных Горной усадьбой Таобао. Для них же лучше как можно скорее отказаться от этой идеи! — на этих словах он начал протирать подставку под гуцинь Чу Ваньнина. — Кроме того, можешь сказать ей, чтобы она передала Ма Юню, что, даже если в будущем мне придется вести дела только с Цзян Ечэнем, впредь я больше не буду контактировать с его школой! Посмотрите, какие не заслуживающие доверия вещи они делают! Правда бесит!

Бедный маленький ученик, которому пришлось принять на себя гнев главы собственной школы, наконец обиженно произнес:

— Но она сказала, что в Горной усадьбе Таобао она была одной из учениц Шоухоу.

— Ученица Шоухоу? — Сюэ Мэн нахмурился. — А это что такое?

— Я слышал, что она пришла, чтобы извиниться… — маленький ученик сглотнул, после чего продолжил: — Она просила передать: можете скатать в шар и расплющить, ее улыбка будет цвести для вас. Дайте выход своему гневу, и только когда ваша злость уйдет, она покинет вас.

— …

Сюэ Мэн подумал: «Разве она деревянный манекен для отработки ударов?»

Но раз уж эта девица пришла с извинениями, несмотря на скрытое недовольство, Сюэ Мэн неохотно вышел ей навстречу. Перед уходом он приказал ученику в его отсутствие присмотреть за Павильоном Алого Лотоса:

— Эй, не смей трогать подставку под гуцинь. Я вытер лишь половину и продолжу, когда вернусь.

После того, как оставленный для охраны ученик в сотый раз заверил его, что не посмеет прикоснуться даже к пылинке в Павильоне Алого Лотоса, Сюэ Мэн со спокойным сердцем отложил тряпку и ушел.

Когда он прибыл в Зал Даньсинь, то увидел в центре зала незнакомую заклинательницу в платиново-белом платье. Длинные светло-каштановые волосы девушки естественно вились на концах и были скреплены заколкой из белого нефрита. Кожа незнакомки была белее снега и даже в полумраке зала, казалось, излучала мягкий свет.

В этот момент она сидела на корточках и дразнила рыжую кошку госпожи Ван по имени Цайбао. Удивительное дело, но, судя по всему, толстой кошке, которая обычно смотрела на людей свысока, эта девушка очень понравилась: она не только смело подставила ей свой живот, но и, прищурив глаза, довольно мурлыкала.

Услышав, что кто-то приближается, барышня Шоу Хоу повернула голову. Увидев Сюэ Мэна, она тут же поднялась на ноги и мягко и застенчиво улыбнулась ему.

— Ах, глава школы Сюэ, для меня большая честь наконец-то познакомиться с вами.

Сюэ Мэн: — …

«Хм? Почему это выглядит так знакомо?»

Сюэ Мэн оглядел барышню с ног до головы, чтобы убедиться, что на ней нет меняющего облик саше. Если чувство, что они знакомы, возникло не по причине магической маскировки, скорее всего, это было всего лишь совпадение.

У девушки была очень светлая кожа, довольно светлые глаза и волосы, черты лица очень приятные и правильные. Изначально ее внешность ослепляла холодной красотой, но стоило Сюэ Мэну увидеть эту пару сияющих любовью улыбчивых глаз, которые с искренним интересом смотрели на окружающий мир, и он был вынужден признать, что, при всем природном очаровании этой девы, в ней не было и следа противоестественной обольстительности прожженной кокетки.

Сюэ Мэн всегда был очень разборчивым человеком. С самого рождения и по сей день кроме его матери госпожи Ван не было женщины, внешность которой он счел бы достойной звания «писаная красавица». Но увидев Шоу Хоу, Сюэ Мэн был вынужден признать, что хотя эта девушка не так красива, как он, но внешне все-таки довольно хороша собой.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Когда барышня Шоу Хоу уже собралась открыть рот, чтобы представиться, Сюэ Мэн внезапно поднял руку и сказал:

— Минуточку.

Затем он отошел в сторону и сказал юному ученику:

— Иди сюда.

Как только юный ученик приблизился, Сюэ Мэн, понизив голос, спросил:

— Ты уверен, что эта Шоу Хоу в самом деле серьезно настроена принести извинения?

Ничего не понимая, юный ученик сбивчиво ответил:

— Д-да.

— А может ли быть так, что Ма Юнь решил подло использовать эту женщину как «медовую ловушку», чтобы заставить меня отказаться от защиты жертв Рассеивающего Печали Свитка? — на полном серьезе спросил у него Сюэ Мэн.

— …

Ученик подумал про себя: «Разве вы не единственная жертва Рассеивающего Печали Свитка? Кроме вас, все остальные благодаря ему отлично провели время. Кроме того, сборник «818» оказался очень интересным чтивом!»

Но, если подумать, он все-таки достаточно ценил свою жизнь.

Поэтому маленький ученик, сжав кулаки, поспешил поддержать Сюэ Мэна:

— Глава, правосудие может задержаться в пути, но оно обязательно придет. Даже если глава Ма использует против вас не только «медовую ловушку», но и все тридцать шесть стратагем[7], вы все равно останетесь нашим несгибаемым и принципиальным главой Сюэ! Верьте в себя, вы сможете сделать это!

[7] 三十六计 sānshíliù jì «тридцать шесть стратагем» — обр. в знач.: все возможные тактические приемы. «Тридцать шесть стратагем» — китайское сочинение, иллюстрирующее серию стратагем (планов, методов, способов), используемых для нанесения противнику поражения в политике, войне и гражданском взаимодействии.

Услышав это, Сюэ Мэн был очень вдохновлен и тронут. Он похлопал молодого ученика по плечу:

— Верно говоришь! Настоящее золото не боится огня, а настоящий мужчина не боится быть повязанным женщиной! Я позволю ей докучать мне, но никогда не изменю своей позиции! Я собираюсь оттолкнуть ее, быть холодным с ней и поставить ее в неловкое положение, чтобы она сама сдалась и как можно скорее покинула Пик Сышэн!

После этих слов он повернулся и грозно обратился к Шоу Хоу:

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Меня? — барышня Шоу Хоу с легкой улыбкой сказала: — Мое скромное имя не стоит того, чтобы осквернить ваш слух. Глава Сюэ может называть меня просто Шоу Хоу.

— ...Отлично! — Все еще сохраняя бдительность, Сюэ Мэн нетерпеливо махнул рукой. — Я не могу изменить свое мнение о Рассеивающем Печали Свитке. Если это и есть цель твоего прихода сюда, то лучше сразу уходи, не нужно тратить свое и мое время впустую.

Неожиданно Шоу Хоу и не подумала принимать всерьез его слова и со снисходительной улыбкой ответила:

— Извинения — лишь одна из причин. В Горной усадьбе Таобао так много подобных мне учеников Шоухоу, поэтому я проявила инициативу и сама попросила отправить меня на Пик Сышэн не только из-за Рассеивающего Печали Свитка, но и потому что…

Когда она уставилась на Сюэ Мэна своими светлыми глазами, у него вновь появилось это необъяснимое чувство узнавания. Это было похоже на то что чувствует мышь, на которую смотрит кот. Волосы встали дыбом, появилось ощущение надвигающейся опасности и чувство, что вскоре сам он станет игрушкой для развлечения опасного хищника.

В тот момент, когда его тревога почти вынудила его под каким-нибудь предлогом прогнать ее с горы, он увидел полную безграничного очарования улыбку Хоу Шоу.

С мягким очарованием она сказала ему:

— Потому что глава Сюэ — самый выдающийся, самый порядочный, самый великодушный, самый горячий человек в мире совершенствования…

— Что?..

— Ох, самый привлекательный заклинатель мира совершенствования, — поправилась она и, даже глазом не моргнув, все с той же обворожительной улыбкой продолжила: — Ваша покорная слуга так давно восхищалась вами, поэтому добровольно и с радостью вызвалась составить вам компанию.

Глава 332 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 2

Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 2

Честно говоря, с одной стороны, Сюэ Мэн чувствовал, что ему не нужна женская компания, а с другой стороны, он знал, что каждое сказанное Шоу Хоу слово было чистой правдой, поэтому ему было очень сложно испытывать неприязнь к такой честной женщине.

Не зря говорят, что «рука не поднимется ударить по улыбающемуся лицу», тем более, что его собеседница выглядела настолько искренней и воспитанной, что Сюэ Мэн смутился и постеснялся сразу прогнать ее. В итоге у него не осталось выбора, кроме как позволить ей на какое-то время остаться на Пике Сышэн, чтобы «лично выразить самые искренние извинения главе Сюэ от имени главы Горной усадьбы Таобао».

Прошло несколько дней, а Шоу Хоу все еще вела себя очень сдержанно и благоразумно: без разрешения Сюэ Мэна не мельтешила у него под носом, при этом, оставаясь на вторых ролях, очень ловко и мирно помогала ему с неотложными делами, касающимися жизни Пика Сышэн.

На самом деле в последнее время на Пике Сышэн происходило довольно много событий. Несмотря на то, что после Великой Битвы авторитет школы начал стремительно расти, она не отказалась от «старой любви» к приему заявок от населения, вроде: «Кот бабули Ван снова забрался на дерево и не может слезть».

Когда Сюэ Мэн был молод, этими задачами обычно занимался Ши Мэй, хотя иногда за дело мог взяться и заскучавший Мо Жань. Однако после того, как Сюэ Мэн лично возглавил школу, он надеялся, что каждый ученик сможет отправиться в сельскую местность, чтобы прийти к пониманию того, что все добрые дела, независимо от того, большие они или маленькие, имеют значение. Поэтому новый глава поручил всем двадцати старейшинам Пика Сышэн по очереди направлять своих учеников для выполнения таких мелких дополнительных задач.

В этом месяце настала очередь Таньлана.

За исключением Чу Ваньнина, у Таньлана было меньше всего учеников. Вероятно, он подбирал их руководствуясь собственным вкусом, поэтому все его подчиненные были довольно сварливыми и странными людьми.

Эти ученики совершенно точно не собирались помогать кошке бабули Ван спуститься с дерева, но и отказаться выполнять распоряжение главы школы тоже не могли. Поэтому обычно они шли туда, где кучковались воспитанники старейшины Сюаньцзи, чтобы найти каких-нибудь слабохарактерных учеников, которых можно было легко запугать, пригрозив побоями, или соблазнить деньгами. Пусть лучше ученики старейшины Сюаньцзи поплачут да попрыгают, выполняя за них эти пустяковые поручения.

По этой причине мягкому по характеру старейшине Сюаньцзи постоянно приходилось обращаться к Таньлану, чтобы предъявлять ему счет за действия его людей.

Но с Шоу Хоу все вышло совсем по-другому.

Неясно каким образом, но всего лишь парой слов ей удалось настолько очаровать учеников Таньлана, что они по своей воле спустились с горы, чтобы помочь, на самом деле ошибочно приняв это за какое-то развлечение.

Помимо разрешения споров, она помогала тетушкам из Зала Мэнпо готовить еду, протирала каменных львов на мосту Найхэ и составляла каталог книг в библиотеке… Она была готова взяться за любое поручение и выполняла их очень хорошо. В итоге любой, кто еще был способен дышать, от старейшин до собаки из Зала Мэнпо и кошки госпожи Ван, могли дать ей оценку одним словом…

— Мяу! — от кошки.

— Гав! — от собаки.

— Отлично! — от людей.

Было ясно, что Шоу Хоу обладает мудростью и спокойствием, подобающими образцовой сестре-наставнице.

На третий день Сюэ Мэн все-таки не смог усидеть на месте.

Он чувствовал, что у этой женщины большой опыт и много полезных навыков, поэтому он должен был попросить у нее совета. Вот только новый глава слишком заботился о своей репутации, чтобы поступиться гордостью и заговорить об этом с девушкой из другой духовной школы.

Так, переминаясь в нерешительности, он услышал как несколько идущих по смежной галерее юных учеников о чем-то болтают между собой.

Ученик А сказал:

— Барышня Шоу Хоу такая красивая. Увы, мы не знаем, как долго она может оставаться на Пике Сышэн. Если она задержится хотя бы на три-пять месяцев, я обязательно буду ухаживать за ней!

Ученик Б закатил глаза:

— Захотела жаба полакомиться мясом лебедушки! Разве ты не видишь, что барышня Шоу Хоу втайне жаждет внимания нашего главы?

Сюэ Мэн был потрясен! Как раз в этот момент они завернули за угол и стоявший в стороне Сюэ Мэн быстро поднял руку с руководством по владению мечом, чтобы прикрыть лицо, и продолжил прислушиваться к их разговору.

— Ого? Неужели?

— Ты что, дурак? Сам-то не видишь, что даже разговаривая с другими людьми, она обязательно скажет пару слов о главе Сюэ. Думаю, что помимо помощи нашей школе, она при каждой возможности делает еще два дела.

— Какие еще два дела?

Ученик Б поднял палец:

— Во-первых, хвалит главу школы Сюэ. Во-вторых, узнает от окружающих все о главе школы Сюэ. Разве не слепа она в своих восхвалениях, утверждая, что наш глава красивее образцового наставника Мо, умнее главы Горной усадьбы Ма, богаче главы школы целителей Цзян Ечэня и великодушнее образцового наставника Чу... И еще самое важное доказательство: она сказала, что у него не только хорошая фигура, но и рост отличный. Как думаешь, может, она слепая?!

— ??? — Сюэ Мэн разозлился не на шутку.

«Все, что она сказала, — чистая правда, это вы двое — слепцы!»

— Она расспрашивает обо всем: от любимых блюд главы, до его недавних симпатий и настроения. Вчера я видел, как она спрашивала главу о том, что он думает о Мэй Ханьсюэ.

— О? А почему она расспрашивала главу о Мэй Ханьсюэ?

— Естественно, это потому, что глава школы и старший брат Мэй — друзья детства. Чтобы завоевать мужчину, нужно завоевать расположение мужчин, которые его окружают. Я думаю, барышня Шоу настроена серьезно, так что даже не думай пытаться увести женщину у нашего главы. Хотя как бы ты это сделал?

Их тихое бормотание стало сложно различить, и вскоре они скрылись из вида.

Застывший на месте Сюэ Мэн медленно опустил руководство по владению мечом, что закрывало его лицо.

Хотя он думал, что Шоу Хоу не так хороша собой, как он, но она все же была очень привлекательной девушкой, а теперь, когда она чуть не захвалила его до смерти…

В общем, пригласить ее на ужин и расспросить про управление школой... в этом ведь нет ничего постыдного, верно?

В любом случае она довольно проницательна и способна оценить его хороший вкус.

С такой задумкой в голове Сюэ Мэн узнал у встреченных им людей о местонахождении барышни Хоу Шоу. Услышав, что она в библиотеке, он привел в порядок свою одежду и, прочистив горло, направился туда.

Тем временем в библиотеке…

Барышня Шоу Хоу из Горной усадьбы Таобао — герой Бу Шэньци, мастер маскировки по прозвищу Ванмэй Чжикэ, а на самом деле главный повеса мира совершенствования, старший брат-наставник из Куньлуньского Дворца Тасюэ Мэй Ханьсюэ-младший — сосредоточенно изучал древнюю книгу под названием «Каталог магических барьеров древности».

Изначально эта книга находилась в Павильоне Алого Лотоса, но после того, как Чу Ваньнин отошел от дел и уединился на горе Наньпин, Сюэ Мэн попросил перенести все его книги в библиотеку, чтобы их могли изучать все ученики школы. Вместе с «Каталогом магических барьеров древности» сюда были перенесены «Каталог деревьев и трав», «Путевые заметки странника по Сычуани», «Музыка для циня Духовной школы Жуфэн из Линьи» и так далее и тому подобное.

Как заклинатель, специализирующийся на музыкальной магии, Мэй Ханьсюэ не слишком интересовался барьерными техниками и по логике должен был уделить внимание «Музыке для циня Духовной школы Жуфэн из Линьи», но вместо этого он с самым живым интересом просматривал сложную для понимания и довольно запутанную по изложению книгу о барьерах. Время от времени он потирал подбородок, улыбался и кивал, словно соглашаясь с написанным.

И что же в этой книге смогло вызвать у него столь полное одобрение?

Дело в том, что оставленный Чу Ваньнином «Каталог магических барьеров древности», вопреки ожиданиям, содержал кучу эротических рисунков!

Конечно, Мэй Ханьсюэ был достаточно умен, чтобы понять, что эта порнография никак не связана с Чу Ваньнином. Немного подумав, он догадался, как именно они туда попали. Если поразмыслить, эти рукописные сокровища втайне создал решивший пошалить Мо Жань. Задумка была потрясающая, да и исполнение достойно всяких похвал.

Надо сказать, что Мо Жань проявил себя как очень изобретательный и вдумчивый молодой человек. После стольких лет срывания самых прекрасных цветов в самых роскошных борделях мира Мэй Ханьсюэ настолько пресытился, что заурядная красота уже не радовала его взор. Однако эти ранние работы Мо Вэйюя тронули его до глубины души.

Но что поразило его еще сильней, так это то, что после того, как этот человек осмелился разрисовать непристойным искусством книги Чу Ваньнина, он был все еще жив. Поистине необыкновенный человек.

Мэй Ханьсюэ снова посмотрел на творение юного художника и не смог удержаться от смеха.

Мо Вэйюй в самом деле был довольно интересным человеком. Но что еще интереснее: как вышло, что после стольких лет рядом с ним Сюэ Цзымин смог не запачкаться его грязью и сохранить свою первозданную чистоту?

Чтобы заинтересовать Мэй Ханьсюэ, человек должен был соответствовать ряду требований, одним из которых была как раз «интересность». После того, как ему встретился Сюэ Мэн, он так и не смог найти никого, с кем было бы интереснее играть, чем с ним. По мнению старшего из братьев Мэй Ханьсюэ, Сюэ Мэн был слишком импульсивным, несдержанным, простодушным и забывчивым. Он напоминал рыбу-фугу: если, сидя на берегу, ткнуть в нее пальцем, она тут же надувается от гнева, но очень скоро забудет о нанесенной обиде и с видом полного превосходства вновь будет плавать туда-сюда.

Столкнувшись с таким поведением, младший Мэй Ханьсюэ ничего не мог с собой поделать и вел себя словно пристрастившийся к кошачьей мяте кот. Он снова и снова тыкал в него пальцем, и чем больше Сюэ Мэн злился, тем шире была его улыбка.

Как-то, не в силах и дальше это терпеть, Сюэ Мэн спросил у него:

— Нет, так не пойдет! Мэй Ханьсюэ, просто скажи, между нами есть какая-то вражда?

Младший Мэй Ханьсюэ подумал про себя: «Ты сын моих благодетелей, и, конечно, никакой вражды нет и в помине. Есть, конечно, один старый должок, но вспомнить о нем ты точно не сможешь».

Да, Сюэ Мэн уж точно не помнит, что, когда они впервые встретились в детстве, он совершил что-то настолько аморальное, что злость Мэй Ханьсюэ тихо тлела до сих пор…

Он вынудил Мэй Ханьсюэ носить женскую одежду.

В то время Мэй Ханьсюэ был ребенком с пухлыми щечками и короткими ручками и ножками, который вместе со своим учителем Минъюэ Лоу и ее сопровождающими отправился с визитом на Пик Сышэн. Была зима, и на нем была пушистая белая меховая шапка и тяжелая утепленная мантия. Из-за того, что шапка была ему велика, она все время сползала вниз, закрывая не только его бледно-золотистые волосы, но и один из его сине-зеленых глаз, так что Сюэ Мэн даже не заметил маленького ученика с экзотической внешностью.

Это был первый раз, когда Мэй Ханьсюэ покинул Дворец Тасюэ и отправился в другую духовную школу. В то время он все еще говорил с сильным суябским акцентом. Не желая, чтобы из-за этого над ним смеялись, он предпочитал молчать. Стоя в уголке, этот мальчик со скромно опущенными бледно-золотыми ресницами был совершенно не похож на того блестящего молодого повесу, который привлекал представительниц женского пола, как манит пчел горшочек с медом.

Так как же завязался этот морской узел вражды между ним и Сюэ Мэном?

Все было бы неплохо, если бы не густой туман купальни Мяоинь.

Рядом с Куньлуньским Дворцом Тасюэ было много горячих источников, поэтому ученики этой духовной школы привыкли купаться в них, и Мэй Ханьсюэ не был исключением.

В тот вечер он хотел позвать с собой замаскированного под жителя Центральных равнин старшего Мэй Ханьсюэ и вместе искупаться в купальне Мяоинь. Он ждал его какое-то время и, так и не дождавшись, был вынужден пойти мыться в одиночку.

Сняв верхнюю одежду и оставшись только в нижнем белье из снежного шелка, Мэй Ханьсюэ понял, что не знает, куда деть свою одежду. В итоге он просто уложил все вещи поверх своих золотистых волос и зашагал по усыпанной опавшими лепестками дорожке из гальки. Пройдя немного вперед, он вдруг услышал очень бодрый детский голос.

— Ши Мэй, тебе следует больше бывать на солнце. Ты уже так давно на Пике Сышэн, но у тебя все еще такое маленькое тело! Вот, взгляни на меня: видишь, какой я крепкий?! Ох, я волнуюсь о том, что, когда вырастешь, ты будешь выглядеть так же, как... тот продавец кунжутного печенья из Учана, дядюшка У, который ниже даже собственной жены.

Затем раздался другой, очень нежный и мелодичный голос:

— Естественно, молодой хозяин[1] — самый красивый, как я могу с ним сравниться?

Мэй Ханьсюэ в то время еще не очень хорошо владел китайским языком. Если бы его знания были чуть обширнее, он бы понял, что «молодой хозяин» — это сын его благодетелей. К сожалению, поскольку ему было непонятно, что кроется за этими словами, он подумал, что имя этого человека — Шао Чжу[1].

[1] 少主 shàozhǔ — «малолетний (молодой) государь (хозяин)».

Удовлетворенный похвалой, счастливый Сюэ Мэн решил великодушно подбодрить своего собеседника:

— Мне по нраву твоя честность и искренность, но уверен, что и ты сможешь стать выше! Просто учись у меня! Каждый день, когда я греюсь на солнце, загорай рядом со мной! Когда я пью молоко, пей со мной! Не сдавайся!

— Но боюсь, что…

— Эй, чего ты боишься? Если я сказал, что все будет хорошо — значит, так и будет! Но даже если все безнадежно и в будущем ты будешь такого же роста, что и дядюшка У, я все равно буду защищать тебя. Как насчет того, чтобы спрятаться за моей спиной, если мы встретимся с плохими людьми?

Позабавленный его поддразниваем Ши Мэй рассмеялся в ответ:

— Тогда я должен заранее поблагодарить молодого хозяина.

— Нет, ты послушай, как ты это сказал! Мы ученики в одной школе, почему ты так вежлив со мной?

Слушая их разговор, Мэй Ханьсюэ подошел еще ближе и смог рассмотреть, что под парящими над водой лепестками в маленьком бассейне с горячей водой купаются двое детей примерно его возраста. Один ребенок был стройным и потрясающе красивым, с красными губами, белыми зубами и кожей того же цвета, что и лепестки грушевых цветов. Другой ребенок стоял к нему спиной, поэтому он не мог видеть его лица. Но что для Мэй Ханьсюэ было совсем уму непостижимо, так это то, что, даже купаясь, он не снял с головы скрепляющий волосы серебристый венец Пика Сышэн.

Он забыл его снять или оставил специально?

Неужели в Сычуани все люди такие странные?

Прежде чем он успел закончить свою мысль, бдительный Ши Мэй заметил его. Увидев незнакомца, он поспешил предостеречь второго мальчика:

— Молодой хозяин, оглянись назад…

— На что ты смотришь? — стоявший к нему спиной ребенок, следуя за взглядом Ши Мэя, повернул голову.

…Это был первый раз, когда младший Мэй Ханьсюэ увидел Сюэ Мэна.

Но эта встреча действительно была злой шуткой судьбы[2]. В тот момент, когда Сюэ Мэн обернулся, туман немного сгустился над маленьким бассейном купальни Мяоинь. Мэй Ханьсюэ успел увидеть лицо Сюэ Мэна, но Сюэ Мэн не успел его рассмотреть. Он только заметил, что кожа этого человека была очень белой, глаза — очень большими, а черты лица — довольно правильными.

[2] 造化弄人 zào huà nòng rén «судьба играет с человеком злые шутки» — обр. игра случая, ирония судьбы.

Исходя из этого, он решил, что это, должно быть, девушка.

Так уж вышло, что совсем недавно Чу Ваньнин поймал ученицу, которая подглядывала за ним во время купания в пруду Павильона Алого Лотоса. Сюэ Мэн сразу же вспомнил о том случае и, ахнув, громко закричал:

— Эй-эй-эй! Быстро-быстро-быстро! Кто-нибудь, скорее! Снова ты! Какая наглость! Скорее! Поймайте эту тварь! Ловите мразоту!!!

— Эй, приятель, я не тварь, я просто... просто… — в то время Мэй Ханьсюэ было сложно подбирать слова на китайском языке, а уж когда он нервничал и спешил, то совсем терялся.

Он хотел сказать, что ему стало жарко во время тренировки с мечом: он был весь в поту, и все тело горело, словно в огне.

Не в силах сразу вспомнить, как все это сказать, он опустил голову и напряженно задумался:

— Меч... меч... меч[3]…

Сюэ Мэн был потрясен:

— Блять, как ты смеешь называть меня смердом[3]! Ты подсматриваешь, как кто-то купается, и после этого у тебя хватает наглости называть смердом меня?!

[3] 剑 jiàn цзянь — меч; убить мечом. Омофоном является 贱 jiàn цзянь — дешевка, смерд, дрянь (именно что-то из этого и услышал Сюэ Мэн).

Мэй Ханьсюэ склонил голову и еще сильнее напряг память:

— Горячо… горячо… горячо[4]…

— Говно[4]?! — Сюэ Мэн специально свернул язык, подражая ему, и в итоге звучание вышло такое, словно его вот-вот стошнит. Это не только шокировало его еще больше, но и разозлило до крайности.

[4] 热 rè жэ — горячо; жар; лихорадка, пыл. Омофон 惹 rě жэ — бесить; вызывать (в данном случае — рвоту).

— Как ты смеешь называть меня чем-то таким омерзительным?! Я знаю, что хорошо выгляжу! Все хвалят меня! Ши Мэй, ты согласен?!

Используя самый мягкий тон, Ши Мэй поспешил его успокоить:

— Да, все так…

Однако Сюэ Мэна это не убедило, поэтому он решил продемонстрировать этой «мерзкой развратнице» мускулы, которые у него еще даже не развились:

— Посмотри на мои руки, мои ноги... Я такой же крепкий, как мой отец! Теперь тебе ясно, что мужчины из рода Сюэ очень красивы?!

Мэй Ханьсюэ ничего не понял, он все еще серьезно раздумывал о том, как сказать, что ему очень жарко, он весь в поту, все тело горит, словно в огне:

— Горячий[5]…

Мало того, что его китайский был не очень хорош, да еще и с тонами все было не слишком гладко.

Сюэ Мэн перестал демонстративно разрабатывать руку:

— ...Кого ты назвал вонючим развратником[5]?

[5] 烧 shāo жариться на огне; заливаться краской; страдать от жара; гореть в лихорадке. Но Сюэ Мэн услышал 骚 sāo беспокоиться, волноваться, издавать дурной запах; вонючий; распущенный, беспутный, развратный; циничный; секси, горячая штучка.

Мэй Ханьсюэ показалось, что наконец-то его поняли. Хлопнув в ладоши, он радостно воскликнул:

— Вонь[5]! Разврат[5]! Я весь горю!

На этот раз Сюэ Мэн надолго потерял дар речи: его лицо позеленело, рот открывался и закрывался, но он не мог вымолвить ни слова. Наконец он бросил в Мэй Ханьсюэ мыльным стручком гледичии и взорвался, словно вулкан:

— А-а-а! Стража!! Почему до сих пор никто не пришел?! Поймайте этого собачьего вора!!!

— Да!

Мэй Ханьсюэ все еще был немного сбит с толку, когда его повалили на землю и потащили прочь.

— ?..

Ему просто было очень жарко, и он всего лишь хотел искупаться. Почему он вдруг стал собачьим вором?

Подумав об этом, он вспомнил, что ребенка рядом с Шао Чжу, кажется, звали Ши Мэй. На китайском языке так вроде называют младшую ученицу.

Реакция Мэй Ханьсюэ на это была… неоднозначной.

Э... в Куньлуне мальчикам запрещено купаться с девочками. Неужели в Сычуани мальчикам нельзя купаться с другими мальчиками?

Глава 333 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 3

Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 3

В тот день, когда они впервые встретились в купальне Мяоинь, события развивались настолько быстро и хаотично, что Мэй Ханьсюэ уже не мог четко вспомнить все детали. Как бы там ни было, но из-за недостаточного знания языка, заикания и невнятной речи он не смог защитить себя и в итоге горящие праведным гневом старшие ученики Пика Сышэн ради восстановления справедливости забросили его в Зал Яньло для покаяния.

Во время борьбы в купальне Мяоинь Мэй Ханьсюэ также потерял всю свою верхнюю одежду.

В тонкой нижней одежде, с распущенными длинными волосами цвета бледного золота он беспомощно застыл посреди зала. Широко открыв свои похожие на яшму сине-зеленые глаза, он смотрел на висевшее на видном месте напутствие для тех, кто пришел сюда поразмыслить над своими ошибками: «Верность можно вернуть, жизнь и смерть нельзя изменить», — и чувствовал себя ужасно обиженным.

— Выпустите меня…

Но к маленькому негодяю отнеслись здесь очень сурово: никто и не подумал его выпускать, но через какое-то время старший ученик Пика Сышэн вошел в зал, чтобы отдать ему одежду со словами:

— Это передал Шао Чжу.

Также он зачем-то вручил ему книгу.

Развернув сверток с одеждой, Мэй Ханьсюэ увидел, что это была одежда ученицы женского пола.

Взглянув на книгу, он был поражен еще больше, поняв, что это не что иное, как «Женские добродетели».

— …

По правде говоря, Мэй Ханьсюэ всегда был очень терпимым человеком и его было нелегко разозлить, но на этот раз он чуть не задохнулся от гнева.

Он понимал, что в городе Суяб были свои собственные нравы, во Дворце Тасюэ были свои собственные правила и в Сычуани были свои обычаи. Например, он ненавидел есть свинину, но перед тем, как они покинули школу, учитель Минъюэ предупредила их, что мир очень разнообразен и то, что ты ненавидишь, может нравиться другим, поэтому нужно уважать мнение людей и не попирать чужие чувства из собственной сиюминутной прихоти. Мэй Ханьсюэ всегда уважал других людей… Например, он никогда бы не стал кривить лицо и кричать: «Фу, гадость!» — перед кем-то из жителей Центральных равнин, когда тот с удовольствием поедал жареную свиную ножку.

Даже испытывая отвращение, он бы все равно вежливо передал этим людям соль и перец. А потом пошел бы домой и сто раз вымыл руки.

Но этот «Шао Чжу» совершенно не уважает культурные различия: он не только не осознает, «как же радостно встретить друга, прибывшего издалека[1]», но даже прислал женскую одежду и «Женские добродетели», чтобы унизить его…

[1] 有朋自远方来，不亦乐乎 yǒu péng zì yuǎnfāng lái, bù yì lè hū «разве не радостно встретить друга, прибывшего издалека» (цитата из книги «Аналекты Конфуция»).

Разве он просто не ошибся купальней? Неужели они не могут нормально поговорить вместо того, чтобы решать вопрос такими грубыми методами?

Мэй Ханьсюэ, совсем еще юный иностранец, только ступивший на тропу познания этого мира, не мог этого понять. Он больше не хотел думать об этом неприятном случае, хотя в глубине души все еще испытывал сильную обиду и досаду.

Наступила ночь. Было ужасно холодно, а на нем была только испачканная грязью тонкая внутренняя одежда. Несмотря на пережитое унижение, он знал, что умный человек не будет тратить силы на борьбу, когда нет шансов на победу, поэтому в конце концов надел одежду, которую дал ему этот «Шао Чжу».

Что же касается книги «Женские добродетели», то он не колеблясь без всякой жалости бросил ее в огонь. Когда бумага вспыхнула, Мэй Ханьсюэ мрачно подумал про себя, что никогда не забудет сегодняшний позор и, если этот «Шао Чжу» когда-нибудь попадет к нему в руки, он обязательно убьет его своими руками!

Однако самый большой конфуз ждал его следующим утром.

Согласно правилу, установленному Минъюэ Лоу для двух близнецов, после того, как вчера он показал свое истинное лицо людям, сегодня настала очередь его брата сделать то же самое.

Услышав новость о его заключении, Мэй Ханьсюэ-старший сам пришел в Зал Яньло, чтобы обменяться с ним личностями. Он увидел, что его брат с распущенными светлыми волосами и в серебристо-синей форме ученицы Пика Сышэн сидит в самом темном углу.

— ... Что на тебе надето? — спросил старший Мэй Ханьсюэ.

На что младший ответил:

— Брат, разве это не то, что тебе следует надеть сегодня?

— …

— Да ладно тебе, я наслаждался этим всю ночь, и это платье очень даже приятно пахнет. Давай по-быстренькому поменяемся.

— Мэй Ханьсюэ! — сердито воскликнул его старший брат. — В какие неприятности ты снова втянул нас, пока меня не было рядом?

Младшему из близнецов Мэй Ханьсюэ иногда казалось, что жизнь его брата действительно слишком ужасна. Может быть, это было просто какое-то личное невезение, но каждый раз, когда судьба ставила ему подножку, именно старшему брату приходилось решать за него все проблемы и наводить порядок.

И этот раз не стал исключением.

Уже то, что сам он был вынужден переодеться в женскую одежду и в таком виде целую ночь сгорать от гнева в адском Зале, названном в честь Владыки Ада Яньло, само по себе было очень удручающе. Однако вышло так, что его старший брат был вынужден стерпеть еще большее унижение, потому что этот «Шао Чжу» приказал охранникам Зала Яньло отправить его брата в библиотеку, чтобы протирать там книги.

Когда старшему Мэй Ханьсюэ пришлось надеть сине-серебряную форму ученицы, младший Мэй Ханьсюэ подумал, что еще немного — и его брат сойдет с ума от злости.

Тогда младший брат решил про себя: «Если этот Шао Чжу когда-нибудь попадет ко мне в руки, нужно будет по-быстрому убить его».

Когда старший брат услышал всю историю целиком, он несколько подкорректировал мысль младшего брата, убрав из нее слово «если».

Мэй Ханьсюэ-старший холодно сказал:

— Просто подожди немного. После того, как закончу протирать книги, я сам его убью.

И засеменил на своих коротких ножках в направлении библиотеки Пика Сышэн.

В то время в Куньлуньском Дворце Тасюэ было несколько высокомерных и задиристых старших братьев, которые вместе с Минъюэ Лоу приехали с визитом на Пик Сышэн. Из-за того, что глава школы благоволила Мэй Ханьсюэ, эти люди имели на него зуб. Прослышав о том, что младший брат Мэй был наказан старшими Пика Сышэн, самый мелочный и завистливый из них тут же со всех ног бросился в библиотеку, чтобы увидеть все своими глазами.

Обнаружив, что младший брат Мэй на самом деле одет в одежду ученицы и, стоя на маленькой деревянной лесенке, с самым холодным и мрачным выражением лица протирает книги, он не смог удержаться от смеха. После этого он позвал своих гнилых дружков вместе поиздеваться над ним.

— Разве это не наш братишка Мэй... Ах, нет, это, должно быть, сестренка Мэй! Да ты настоящая красотка! Ха-ха-ха!

— Как тебе удалось так задеть кого-то с Пика Сышэн, что теперь над тобой так издеваются?

— Ну-ка, быстренько скажи старшему брату, кто это? Ха-ха-ха-ха! Старший брат собирается подарить этому человеку цветы!

Старший из братьев Мэй Ханьсюэ имел весьма спокойный характер, отличался серьезностью и не любил пустословие. Однако после подобной провокации он разозлился настолько, что тут же вступил в бой с оскорбившими его людьми. Вот только он был все еще слишком мал и пока изучил слишком мало боевых техник. Выступив в одиночку против группы не желающих слушать голос рассудка юных негодяев, в итоге он сам оказался прижат к земле.

Эти люди не знали, что Мэй Ханьсюэ на самом деле были парой братьев-близнецов, поэтому один из них сердито сказал:

— Да что с тобой не так?! Почему вчера ты был таким милым и вежливым, а сегодня дерешься и грозишься всех убить? Хочешь, чтобы брат-наставник вправил тебе мозги?

— Разденьте его. Неужели он сам не понимает, что люди Дворца Тасюэ не должны носить форму Пика Сышэн?

Отчаянно отбиваясь, Мэй Ханьсюэ вдруг услышал жужжание пролетевшего мимо лезвия. Брошенная чьей-то рукой длинная сабля глубоко вошла в деревянный пол!

— Что это вы тут делаете?!

Группа юных подонков из Куньлуньского Дворца Тасюэ испуганно расступилась. Они повернули головы и…

— Сюэ… Сюэ Мэн?!

Услышав это имя, Мэй Ханьсюэ тут же тряхнул головой, чтобы спутанные светлые волосы не закрывали его светлые глаза, поднял взгляд… и увидел подростка, который, скрестив руки на груди, стоял в дверях библиотеки. У него были красивые черты лица, но в облике сквозила надменность и своеволие. На нем был полный комплект серебристо-голубой легкой брони ученика Пика Сышэн, волосы были собраны в конский хвост. Пальцы в черных защитных полуперчатках нетерпеливо постукивали по скрещенным запястьям.

Сюэ Мэн сердито сказал:

— Вы получили разрешение моего отца, чтобы издеваться над людьми в пределах Пика Сышэн? Вы спросили разрешение у моего учителя? У меня спросили?

Ученики Куньлуньского Дворца Тасюэ расплылись в льстивых улыбках и угодливо захихикали:

— Ой... это… это просто урок нашему непослушному младшему брату... Хе-хе… хе-хе-хе…

— Ты называешь это уроком? — вытаращив глаза, Сюэ Мэн указал на Мэй Ханьсюэ. — Разве это не тот случай, когда сильные притесняют слабого, толпой нападая на одного?

— Да-да… правда ваша…

— Тогда почему вы еще здесь? Проваливайте! — сердито отрубил Сюэ Мэн.

Эти люди привыкли запугивать слабых и бояться сильных. Хотя Сюэ Мэн был лишь сыном главы школы, разве посмели бы они спровоцировать его? Почтительно поклонившись, они бросились врассыпную, словно потревоженные охотником лесные звери и птицы.

С невозмутимым выражением лица Сюэ Мэн сделал несколько шагов. Его подбитые сталью ботинки со скрипом ступали по деревянным доскам. Затем, подняв руку, он схватил воткнутый в пол Лунчэн и попытался с холодным и надменным выражением лица его вытащить, но тот даже не сдвинулся с места.

Смущенно кашлянув, Сюэ Мэн был вынужден использовать обе руки, чтобы, приложив все силы, вытащить саблю, с которой он был примерно одного роста.

Выдернув меч, он отступил на два шага.

Сюэ Мэн: — …

Мэй Ханьсюэ: — …

Сюэ Мэн снова смущенно кашлянул и повернулся, чтобы посмотреть на Мэй Ханьсюэ.

Он не понял, что это был вчерашний «развратник» из бассейна Мяоинь, и Мэй Ханьсюэ, естественно, тоже его не узнал. Мгновение они просто смотрели друг на друга. Сюэ Мэн увидел, что его золотистые волосы растрепаны, в уголках рта кровь, а одежда разорвана в клочья, так что было не понять, что это было раньше. На нем осталось только тонкое исподнее из особого шелка, что шили только в Куньлуньском Дворце Тасюэ. Сюэ Мэн невольно нахмурил брови.

— Это слишком возмутительно!

Сказав это, он снял свое верхнее одеяние и накинул его на плечи Мэй Ханьсюэ.

— Надень это.

Закутавшись в его одежду, Мэй Ханьсюэ поднял голову и внимательно вгляделся в лицо спасшего его ребенка. Вот только почему-то ему показалось, что он совсем не похож на его благодетеля Сюэ Чжэнъюна: у него было маленькое лицо с тонкими чертами, прямой и чуть заостренный нос и миндалевидные глаза с черной радужкой и ослепительно-белыми белками. Каждый взгляд и жест этого мальчика был преисполнен врожденного достоинства и высокомерия.

Чуть поколебавшись, он все же спросил:

— Ты ведь... Сюэ Мэн?

— Да, — с гордостью ответил Сюэ Мэн. — Ну и как тебе? Впечатлен моими навыками? Как думаешь, моя репутация вполне заслужена?

Выходит, этот ребенок в самом деле был сыном их благодетеля.

Но когда Мэй Ханьсюэ хотел поблагодарить его, то услышал, как Сюэ Мэн рассмеялся и произнес свою следующую фразу:

— С тех пор, как этот молодой хозяин сошел в мир, никто не смог превзойти меня!

— …Ты и есть молодой хозяин? Шао Чжу? — спросил он.

— А это не очевидно? — удивился Сюэ Мэн.

…

— Но разве Шао Чжу — это не имя человека? — удивленно спросил у Мэй Ханьсюэ его младший брат, когда ночью он вернулся в их комнату. — Как он стал сыном наших благодетелей?

Куда более сдержанный старший брат молча достал из их багажа книгу под названием «Общее руководство по толкованию языка гуаньхуа[2] на суябско-куньлуньский». Два брата сели рядом и при свете лампы вместе стали ее просматривать.

[2] 官话 guānhuà — уст. гуаньхуа: мандаринское наречие (старое название китайского общегосударственного языка).

— Шаочжу — молодой хозяин, — младший Мэй Ханьсюэ ткнул пальцем в нужное слово, после чего прочитал пояснение: — Обращение к юному сыну старшего господина. Также «шаочжу» может использоваться как обращение к взрослому человеку, если он назначен наследником старшего господина.

Братья Мэй Ханьсюэ потеряли дар речи.

Они погрузились в долгое молчание. Прошло довольно много времени, прежде чем младший Мэй Ханьсюэ спросил:

— Значит ли это, что мы не можем его убить?

Старший брат ненадолго задумался, бросил взгляд на наброшенное на его плечи верхнее одеяние, опустил свои длинные бледно-золотистые ресницы и холодно обронил:

— А сам-то как думаешь?

Младший Мэй Ханьсюэ тяжело вздохнул и печально взглянул на брата яшмовыми глазами, что походили на глаза экзотической кошки:

— Ладно-ладно, понял.

— …

— Но мне ведь можно поиздеваться над ним немного?

— Нет.

— Брат, ты же сам видел, как он издевался надо мной вчера.

— Нет.

— Он ведь и тебя заставил носить форму ученицы!

На этот раз старший Мэй Ханьсюэ надолго замолчал. Наконец он дал своему брату указание, которое уместилось в пять слов:

— ...Ладно. Не будь слишком жестоким.

Впоследствии младший Мэй Ханьсюэ часто проявлял инициативу, ища общества Сюэ Мэна. Постепенно двое детей стали товарищами по играм.

Вот только Мэй Ханьсюэ-младший считал, что Сюэ Мэн был слишком уж глупым. Совершенно очевидно, что сегодня с ним играл его брат, а вчера он сам, но Сюэ Мэн ни разу не заметил ничего странного и думал, что у него просто переменчивый характер. В отличие от молодого хозяина, маленький младший ученик Сюэ Я по прозвищу Ши Мэй, который постоянно крутился рядом с Сюэ Мэном, похоже, чувствовал, что что-то не так, и часто задумчиво смотрел на него.

Мэй Ханьсюэ не нравились такие проницательные и умные люди, как этот Ши Мэй. Куда больше ему по вкусу были высокомерные крабики, которые ходили боком и не отличались большим умом. Поэтому Мэй Ханьсюэ-младшему нравилось дружить с Сюэ Мэном, а еще ему было очень весело дразнить его.

Единственной проблемой было…

— Сегодня тебе запрещено спать со мной!

— А? — младший из братьев Мэй Ханьсюэ стоял в обнимку со своей бамбуковой подушкой. На нем была лишь нижняя одежда из снежного шелка, распущенные мягкие светлые волосы сияющим водопадом падали вниз, а широко открытые глаза были подобны морской лазури. — Почему?

Сюэ Мэн был в ярости:

— Потому что прошлой ночью ты выгнал меня из постели посреди ночи! Ты что, забыл?

Мэй Ханьсюэ: — …

«Разве старший брат не говорил, что не будет третировать Сюэ Мэна? Разве это правильно — выгонять кого-то из постели посреди ночи?»

Мэй Ханьсюэ улыбнулся. Хотя в то время он еще не вырос и не мог похвастаться той сногсшибательной красотой, что прославила его в более поздние годы, но в этой улыбке уже был след харизмы неотразимого молодого господина Мэй.

— Сегодня не буду. Я буду спать снаружи, но, если это тебя не потревожит, я могу поделзать[3] тебя, пока ты спишь.

Намерения Мэй Ханьсюэ были самыми благими: он собирался спать рядом с Сюэ Мэном, и если тот упадет, то он был готов упасть вместе с ним. Лучшие друзья ведь должны разделять все испытания и невзгоды.

Но, к сожалению, Мэй Ханьсюэ все еще слишком плохо говорил на китайском. Изначально он хотел сказать: «поддержать[3]», — а Сюэ Мэн услышал следующее…

«Если это тебя не потревожит, я могу полизать[3] тебя, пока ты спишь».

[3] Здесь опять игра со словами, имеющими похожее звучание: 舔 tiē — прижаться; придержать; 贴 tiǎn — лизать.

«Лизать… полизать?»

Сюэ Мэн на мгновение был сбит с толку. Представив себе эту картину, он не удержался и швырнул в Мэй Ханьсюэ своей тигриной подушкой[4]:

[4] 虎枕头 hǔ zhěntou «подушка-тигр» — подушка в виде головы тигра: талисман, используемый для того, чтобы отогнать злых духов и успокоить дух. По древней традиции, когда ребенку исполнялся один месяц, тетушки дарили ему туфли с головой тигра, шляпу с головой тигра, подушку с головой тигра и тигриный пояс, чтобы устранить бедствия для ребенка и благословить ребенка на долгую жизнь.

— А-а! Почему все куньлуньцы такие извращенцы?! Убирайся отсюда!!!

Именно потому, что юный Мэй Ханьсюэ столько раз страдал от того, что Сюэ Мэн не мог понять его ломаный китайский, он очень рано осознал, как важно освоить искусство красиво и правильно говорить. Поэтому позднее каждый раз, когда у него появлялась такая возможность, он брал на себя инициативу и сам заговаривал с девушками с Центральных равнин. Как правило, девушки были более терпеливы, чем мужчины, и были готовы учить его, но иногда они в слезах бросали ему в лицо:

— Мне кажется, что я тебе совсем не нравлюсь! Ты со мной только для того, чтобы выучить китайский!

Но все это дела давно минувших дней.

Сегодня, вспоминая о тех событиях из далекого прошлого, Мэй Ханьсюэ находил их даже весьма забавными. Прикрыв рот руками, чтобы скрыть смех, он услышал скрип двери. Повернув голову в поисках источника звука, он увидел входящего Сюэ Мэна. В игре света и тени он казался особенно надменным, но в то же время немного растерянным.

— Кхм... э, привет.

Нисколько не рассердившись, Мэй Ханьсюэ улыбнулся ему и, опустив ноги, которые до этого покоились на полке, сел прямо, после чего с улыбкой сказал:

— О, глава пожаловал.

Сюэ Мэн кашлянул:

— Да.

— У главы ко мне какое-то дело?

— Э…

— Да?

Сюэ Мэн ничего не сказал, просто, чуть поколебавшись, словно через силу взглянул на него, и его лицо медленно залилось краской.

— … — Улыбка Мэй Ханьсюэ несколько померкла. Он почувствовал некоторое сомнение. — ?..

На своем веку он встречал множество людей. Независимо, были то мужчины или женщины, заклинатели или заклинательницы, часто при взгляде на него у них алели щеки, и, естественно, он прекрасно понимал, что это означает.

Но он и подумать не мог, что когда-нибудь увидит, как Сюэ Мэн посмотрит так на переодетого в женщину мужчину.

Сюэ Цзымин, которого он знал, уж точно не был таким человеком.

Сюэ Цзымин был заносчивым и гордым, но при этом очень честным и откровенным. При всей его порядочности, у него напрочь отсутствовали мозги. Он совершенно не понимал, как можно снискать расположение девушки. Вероятнее всего, помимо занятий боевыми искусствами больше всего он любил любоваться собой в зеркале.

Может, он принял какое-то не то лекарство, иначе почему вдруг краснеет перед какой-то заклинательницей?

Несмотря на то, что эта конкретная «заклинательница» была лишь искусно созданной им маскировкой, Мэй Ханьсюэ все равно чувствовал себя странно. Это напомнило ему историю с его белоснежной персидской кошкой, которую он с детства растил во Дворце Тасюэ. Младший Мэй Ханьсюэ вырастил эту кошку из крошечного котенка и всегда считал ее глупой и милой. Он искренне верил, что она всегда останется такой же глупой и милой, пока однажды не увидел, как его персидская кошка спаривается с дикой кошкой, да еще и не с одной: поверх нее друг на друге сидели сразу два кота, а третий кот наблюдал за их удивительным совокуплением со стороны.

Мэй Ханьсюэ был потрясен и озадачен. Он никак не мог понять: что же происходит? Куда делся невинный, милый и глупый котенок, которого он вырастил?

Столкнувшись лицом к лицу с покрасневшим Сюэ Мэном, Мэй Ханьсюэ почувствовал, что его состояние сейчас почти совпадало с тем, что он испытывал тогда.

Видя, как смущение и неловкость на лице Сюэ Мэна становятся все более явными, как он снова и снова кусает губы, как будто не решаясь заговорить, Мэй Ханьсюэ невольно принялся обдумывать, как ему мягко и тактично отшить его, если Сюэ Мэн все-таки решится открыть свои чувства «Шоу Хоу».

Должен ли он сказать, что «ей» на самом деле нравятся женщины или что «она» неизлечимо больна и скончается в течение ближайших нескольких месяцев?

…Это были те слова, которые он часто произносил, когда бросал очередную заклинательницу. Он произносил их так много раз, что обычно эта проникновенная речь легко и привольно лилась из его уст дождем небесных цветов[5], но на этот раз почему-то он вдруг почувствовал легкую слабость.

[5] 天花乱坠 tiānhuā luànzhuì «небесные цветы падают на землю» — обр. в знач.: разглагольствовать, приукрашивать; превозносить до небес; краснобайство.

Пока он пытался распутать узел из чувств и мыслей, Мэй Ханьсюэ услышал, как покрасневший глава Сюэ сказал:

— Кхе... ну это…

— …

— Ну это… ты уже некоторое время находишься на Пике Сышэн, и есть кое-что, о чем я хотел бы спросить у тебя.

— ...Глава школы, говорите, я вас слушаю. — Лицо Мэй Ханьсюэ было очень спокойным и нежным, но в голове у него гудело:

«Что же мне делать? Как ответить? Мне нравятся женщины, или я неизлечимо болен? Я неизлечимо болен, или мне нравятся женщины?»

Сюэ Мэн неловко начал:

— Я… я просто хотел спросить…

— Да?

— Эх! — Сюэ Мэн стиснул зубы и топнул ногой. Решившись переступить через свою гордыню, он все-таки пошел напролом и, сжав кулаки, на одном дыхании выпалил:

— Позволь спросить! Как тебе удалось потрогать живот Цайбао и не получить ни царапинки???

*от переводчика: 虎枕头 hǔ zhěntou «подушка-тигр» — подушка в виде головы тигра

Глава 334 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 4

Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 4

Мэй Ханьсюэ: — …

Лицо Сюэ Мэна стало краснее закатных облаков.

Мэй Ханьсюэ, не сдержавшись, приподнял брови и спросил: — ...И это все?

— Э... — Сюэ Мэн на мгновение задумался и вспомнил еще об одном мучившем его вопросе. — И еще, как тебе удалось удержать учеников Таньлана и Сюаньцзи от драки?

Мэй Ханьсюэ: — …

Конечно, он сам виноват, что был слишком высокого мнения о Сюэ Мэне.

Хотя в своей жизни ему удалось прочитать как книгу сердца тысяч людей, он определенно никогда не видел никого с такой же оригинальной основой, как у Сюэ Мэна.

Глава Сюэ на самом деле целиком и полностью полагался лишь на физическую силу. Но даже если в глубине души Мэй Ханьсюэ думал именно так, все же, вооружившись терпением, он рассказал Сюэ Мэну, как можно стать посредником между учениками Таньлана и Сюаньцзи, а также поделился своим опытом приручения диких животных.

— Кошка — это животное, которое нуждается в дрессировке. Чем больше ты ей потакаешь, тем менее серьезно она к тебе относится.

Мэй Ханьсюэ слегка улыбнулся. Хотя на его лице было мягкое и нежное выражение, а тон был в меру доброжелательным и любезным, но почему-то от этого человека исходило смутное ощущение, что на самом деле он совершенно равнодушен ко всем живым существам, живущим в этом мире:

— Поэтому, глава, не нужно смотреть на животное как на что-то милое и слепо потворствовать его желаниям. Вы должны держать животное под полным своим контролем, давить на него авторитетом, помыкать и даже немного запугивать, чтобы дать ему понять, что оно не может играть вами. Только так этот пушистый малыш естественным образом станет послушным.

— ...Но разве тогда это животное не убежит?

Мэй Ханьсюэ со смехом парировал:

— А вы не сможете его догнать?

— Оно не сможет спрятаться?

— А вы не сможете его найти?

— Оно не сможет укусить?

— А вы не сможете ударить в ответ?

После такого обмена вопросами и ответами, взглянув на улыбающееся лицо своей собеседницы, Сюэ Мэн внезапно почувствовал, как все волосы на теле вдруг встали дыбом. Тяжело сглотнув вставший в горле комок, он все же спросил:

— ...Ты ведь никогда не била Цайбао?

— Пф! — Мэй Ханьсюэ свернул свиток и, поднеся его к губам, улыбнулся еще ослепительнее, чем прежде:

— Глава школы Сюэ — благородный человек. Я просто дразнила вас. Я всегда поощряю людей по своей воле заглатывать наживку и никогда никого ни к чему не принуждаю.

Сюэ Мэн облегченно выдохнул. Хорошо, что она это сказала, иначе он бы действительно почувствовал, что Шоу Хоу немного пугает.

После того, как Мэй Ханьсюэ перестал смеяться, он поднял свои светлые ресницы и, окинув Сюэ Мэна многозначительным взглядом, который не раз сбивал некоторых дурочек с пути истинного, забросил соблазнительную наживку:

— Но, глава школы, раз уж вы упомянули об этом… в Горной усадьбе Таобао есть уникальная техника приручения кошек. Не хотите узнать о ней побольше?

Будучи энтузиастом боевых искусств, Сюэ Мэн проявлял исключительное любопытство ко всему, что называлось «уникальной техникой». Однажды Мо Жань заподозрил, что, если бы ему захотелось, чтобы такой образец невинности и чистоты, как Сюэ Цзымин, прочитал порнографичесую книгу, достаточно было назвать ее «Уникальная техника любовных движений в рисунках» или «Уникальная техника сладострастия в очерках» — и этот дурень быстро и очень шумно проглотил бы эту наживку.

Мэй Ханьсюэ с улыбкой сказал:

— Как вам это предложение? Не желаете научиться?

— …

— Это уникальная и очень сложная для освоения техника. Если бы не мое восхищение вами, я бы никогда не рассказала о ней кому-то еще.

В конце концов Сюэ Мэн не смог устоять перед соблазном белоснежного кошачьего животика, словосочетанием «уникальная техника», а также собственным любопытством и, окончательно запутавшись в сплетенной для него паутине, влез в сомнительное предприятие, предложенное младшим Мэй Ханьсюэ. Пытаясь держать лицо, он, прочистив горло, сказал:

— Кхе, раз уж ты так искренне просишь меня... тогда… тогда учи… Давай просто изучим это, и дело с концом.

Так началось его обучение у Мэй Ханьсюэ.

— Прежде всего, у всех кошек есть определенные врожденные особенности. — Мэй Ханьсюэ пристально посмотрел на Сюэ Мэна и многозначительно продолжил: — Не зря в народе говорят: «Любопытство кошку сгубило». Слабое место всех кошек в том, что их сердце слишком жаждет знаний, но не знает страха.

Жаждущий знаний Сюэ Мэн широко открыл глаза:

— Правда?

— Да. — Мэй Ханьсюэ поднял длинный и изящный палец. — Вот видите, человеку достаточно показать палец, и эти маленькие сорванцы почти наверняка не смогут удержаться от того, чтобы подойти поближе и обнюхать его. Тогда, пользуясь этой возможностью, вам нужно схватить животное, прижать его к земле, приподнять лапки и, не обращая внимание на его тихое ворчание…

С самого начала Мэй Ханьсюэ намеренно так построил фразу, чтобы спровоцировать Сюэ Мэна на гневные вопли и буйство.

К сожалению, даже мудрые люди иногда совершают ошибки. Исключительно простодушный и невинный Сюэ Мэн даже не понял, что понимающий толк в грязных намеках Мэй Ханьсюэ дразнит его. Внимательно выслушав его наставления, Сюэ Мэн лишь спросил:

— Но ведь вряд ли кошке это понравится?

— … — Хотя шутка Мэй Ханьсюэ не удалась, он и не думал унывать и с улыбкой ответил: — Да.

— И как тогда поступить?

— Уговорите.

Сюэ Мэн махнул рукой:

— Это бесполезно. Животное не понимает человеческую речь.

Мэй Ханьсюэ сказал:

— Слова ничего не значат. Как только вы начнете двигаться, кошка сразу почувствует удовольствие и не будет сопротивляться. Вместо этого она будет бросать на вас неудовлетворенные взгляды, подстраивать под вас свое тело и от удовольствия издавать очень приятные звуки... Вы пробовали делать это раньше?

Сюэ Мэн ущипнул себя за подбородок и глубоко задумался:

— Урчать и мурлыкать?

При виде такого наивного невежества желание Мэй Ханьсюэ подразнить его лишь усилилось, и он не смог удержаться от смеха:

— Ну да, кошки ведь мурлыкают.

— Но каждый раз, когда я прикасаюсь к ее животу, она сопротивляется. Самое большее, что мне удается сделать — это дотронуться до ее подбородка.

— Это потому что вы использовали неправильную технику и не ублажили ее должным образом. — Мягкие ресницы Мэй Ханьсюэ едва заметно дрогнули. Через какое-то время он мягко сказал: — Глава, вы же не против, если я возьму на себя смелость шаг за шагом наставлять вас на этом пути?

— Э…

Хотя правила приличия гласят, что мужчины и женщины не должны касаться друг друга, но в порядке исключения было разрешено делать это в процессе обучения во время практических занятий для духовного обмена и разрешения сомнений. Кроме того, Сюэ Мэн видел, что барышня Шоу Хоу такая скромная, кроткая и достойная девушка, что у него не было причины усомниться в ее благородстве и серьезных намерениях. Поколебавшись лишь мгновение, он все-таки кивнул.

Тем не менее, когда Мэй Ханьсюэ начал поднимать руку, Сюэ Мэн все же в спешке воскликнул:

— Стой! Подожди!

— Что случилось?

— Я… позволь для начала прояснить один момент: я просто хочу научиться у тебя, как правильно гладить кошку, у меня нет корыстного интереса воспользоваться тобой!

— … — Мэй Ханьсюэ рассмеялся и с улыбкой ответил: — Хорошо.

— Также у меня нет никаких аморальных мыслей в отношении тебя!

Мэй Ханьсюэ изо всех сил давил рвущийся из горла хохот, пока у него чуть не сломались ребра и глаза до краев не наполнились слезами. Все, что он позволил себе, — лишь с улыбкой спросить:

— Почему вы так нервничаете? Так или иначе, я все еще ученица Горной усадьбы Таобао. Это серьезная школа, и я не собираюсь позорить ее имя, используя сексуальный шантаж[1]. Не говоря уже о том, что вряд ли вам придется брать на себя ответственность только из-за того, что я несколько раз к вам прикоснулась. Глава, зачем так бурно реагировать?

[1] 仙人跳 xiānréntiào «танец феи (небожителя)» — шанх. диал.: сексуальный шантаж, сексторсия.

Не зная, куда деться от смущения, Сюэ Мэн откашлялся:

— Кхе… л-ладно... тогда давай начинать.

Мэй Ханьсюэ отодвинулся в сторону, освобождая место для Сюэ Мэна, после чего сказал:

— Глава, сначала подойдите поближе.

Когда Сюэ Мэн приблизился, Мэй Ханьсюэ поднял руку и серьезно сказал:

— Вот, смотрите, когда вы видите кошку, вы должны сначала медленно приблизиться к ней и позволить ей удовлетворить любопытство, понюхав кончик вашего пальца, — на этих словах он кончиком пальца коснулся носа Сюэ Мэна, задержался на мгновение, а затем скользнул вниз и опустил на подбородок. — После этого можно слегка почесать с двух сторон.

Зная темперамент Сюэ Мэна, Мэй Ханьсюэ старался, чтобы телесный контакт не был слишком тесным, однако хватило легкого прикосновения, чтобы он довольно усмехнулся про себя: «Ох, ну надо же, вопреки ожиданиям, Сюэ Мэн даже не ударил в ответ».

Вероятно, из-за того, что Мэй Ханьсюэ слишком хорошо вжился в роль барышни Шоу Хоу, Сюэ Мэн не только не ударил его, но, даже не заподозрив неладное, скопировал его жест и несколько раз коснулся собственного подбородка.

— Вот так?

— Нужно приложить немного больше силы.

— Так?

— Нельзя всегда прилагать одинаковые усилия. Есть одна очень хорошая техника, которая называется «Девять Легких и Одно Сильное» . Освоив эту технику, вы уже не сможете от нее отказаться.

— ...Что это за техника такая? Почему я никогда о ней не слышал?

Сдерживая смех, Мэй Ханьсюэ ответил:

— Это углубленный навык, предполагающий высокий уровень владения боевыми искусствами, поэтому его не найти в обычных книгах с духовными наставлениями.

Сюэ Мэну не слишком понравился его ответ:

— Что за шутки? Я — глава Пика Сышэн. Думаешь, я до сих пор недостаточно глубоко изучил боевые искусства?

— ...Эту технику вы точно до сих пор не освоили.

Сюэ Мэна совершенно не удовлетворил этот ответ. Приподняв свои черные брови, он сказал:

— Откуда ты знаешь, что я ее не освоил? Покажи мне! Давай решим этот вопрос, обменявшись ударами!

Мэй Ханьсюэ ответил:

— Я действительно довольно хорошо владею этой техникой, но, боюсь, если я опрометчиво применю ее в отношении главы школы, это может быть расценено как дерзость.

После паузы он увидел, что Сюэ Мэн все еще агрессивно настроен и явно не желает сдаваться. Продолжая гнуть свою линию, он мог допустить промах и нарваться на неприятности, поэтому Мэй Ханьсюэ с улыбкой посоветовал:

— Вот только, глава, не стоит вам принимать это так близко к сердцу. «Девять Легких и Одно Сильное» — это довольно нетрадиционная техника, и далеко не каждый может ее освоить. Некоторые люди просто рождаются с таким телосложением, которое не позволяет ей обучиться. Мне кажется, даже если ваш учитель, образцовый наставник Чу, много раз изучал ее в теории, из-за своего темперамента он, возможно, просто не сможет использовать ее на практике.

После этих его слов Сюэ Мэн неохотно сдался, но все равно проворчал:

— Раз уж мой учитель не освоил эту технику, это, должно быть, не такая уж хорошая техника.

Мэй Ханьсюэ со смехом сказал:

— Образцовый наставник Чу и правда не смог бы, но вот образцовый наставник Мо почти наверняка весьма искусен в ее применении.

От удивления глаза Сюэ Мэна слегка расширились:

— Мо Жань? Почему я никогда не слышал, что он знает что-то подобное?

Боясь, что мир может погрязнуть в стабильности, Мэй Ханьсюэ решил внести в него немного хаоса и с улыбкой сказал:

— Тому, кто владеет сокровищем, нелегко решиться показать его другим. В следующий раз при встрече глава может спросить его, насколько приятно использование этой техники.

Сюэ Мэн засомневался, но все же запомнил этот вопрос и решил, когда в следующий раз появится такая возможность, обязательно узнать у Мо Жаня, что за загадочная хрень эта техника «Девять Легких и Одно Сильное».

Некоторое время они вместе практиковали технику расчесывания кошачьей шерсти. Сюэ Мэн несколько раз почесал себя и, более или менее нащупав правильный баланс приложения силы, с воодушевлением спросил:

— Отлично! Это я выучил, что дальше?

— А дальше, — кончик нефритово-белого пальца Мэй Ханьсюэ медленно скользнул вниз и наконец опустился на живот Сюэ Мэна, зависнув над поясом с серебряной пряжкой в виде головы льва, — дальше, когда вы смогли заставили кошку почувствовать себя хорошо, она ляжет на спину и покажет вам свой белый живот. Это значит, что она начинает вам доверять.

— Теперь я могу к нему прикоснуться?

— Нет, — с улыбкой ответил Мэй Ханьсюэ: — Потерпите еще немного. Нужно сделать то же, что я делаю сейчас: касаясь пальцем воображаемой точки над животиком, не касаться его по-настоящему.

Пока он говорил это, его палец плавно и нежно блуждал над талией Сюэ Мэна, иногда отдаляясь, а иногда приближаясь почти вплотную. Поначалу Сюэ Мэн немного нервничал, глядя на его руку и не зная, когда она на самом деле коснется его, но время шло, а Шоу Хоу продолжала сохранять дистанцию, так что постепенно его бдительность ослабла.

— Как-то вот так.

Сюэ Мэн кивнул:

— О…

Неожиданно в этот самый момент Мэй Ханьсюэ обхватил его за талию и, притянув к себе, со смехом сказал:

— А потом просто застать врасплох и взять…

Что взять, Мэй Ханьсюэ договорить не успел.

Из-за того, что Сюэ Мэн был поражен и застигнут врасплох, когда Мэй Ханьсюэ потянул его на себя, он не устоял на ногах и упал прямо на него.

— Ебать!

— … — Почувствовав на себе тяжелый груз, Мэй Ханьсюэ, привыкший проявлять благородство по отношению к представительницам слабого пола, инстинктивно обнял и прижал к себе Сюэ Мэна, пытаясь его защитить. В итоге они оба потеряли равновесие и вместе упали на пол.

Послышался приглушенный звук удара.

Тонкий слой пыли, лежавший на каждой полке библиотеки, поднялся вверх, забивая легкие Сюэ Мэна, заставив его зайтись в неудержимом кашле до слез на глазах. Старые деревянные половицы пола заскрипели и застонали под их весом. Сюэ Мэн выглядел как ошеломленный кот, который, ничего не понимая, в шоке уставился на устроенный им погром. Только когда спустя довольно длительное время ему все же удалось справиться с замешательством, он понял, что прижимает Мэй Ханьсюэ к полу.

Мэй Ханьсюэ: — …

Сюэ Мэн:

— Пф! Кхе-кхе!! Не… неловко вышло, извиняюсь!

Он помахал рукой, пытаясь разогнать облако пыли, и только тогда заметил, что волосы Мэй Ханьсюэ растрепались, а одежда в беспорядке. Пара светлых глаз со странным выражением смотрела на него из-под длинных изогнутых ресниц, но с губ так и не сорвалось ни слова.

Сюэ Мэн на мгновение растерялся. Внезапно осознав, насколько неподобающим было их положение, он попытался поскорее встать.

Однако чем больше человек нервничает, тем больше вероятность того, что он может совершить ошибку. В спешке Сюэ Мэн неуклюже попытался встать, но первые два раза из-за слабости в ступнях его подвели ноги и в итоге вышло, что он еще несколько раз потерся о Мэй Ханьсюэ.

Брови Мэй Ханьсюэ слегка приподнялись, а выражение лица стало еще более странным.

К тому моменту, когда Сюэ Мэну все же удалось подняться на ноги, он покраснел до корней волос и начал заикаться:

— Л-ладно, с-старшая с-сестра, в-виноват, п-п-п-п-прости.

— …

Из-за своего характера Сюэ Мэн с юных лет не пользовался успехом у юных прелестниц: ровесницам не нравилось иметь с ним дело, но при необходимости он умел поддержать разговор, чтобы угодить кому-то из старших сестер и тетушек. Из-за этого, общаясь с женщинами, он привык использовать лишь два обращения: «сестра» и «тетя», поэтому, перенервничав, неосторожно назвал прекрасную юную девицу, под которую был замаскирован Мэй Ханьсюэ, «старшая сестра».

Мэй Ханьсюэ в задумчивости несколько раз смерил его взглядом и мысленно тяжело вздохнул: «Ну и поделом ему! Стоит ли удивляться, что этот невежа до сих пор девушку даже за руку не держал! «Старшая сестрица»? Что за дурацкое обращение? Ко всем женщинам старше девяноста лет нужно обращаться не иначе, как «прекрасная небожительница» или «бессмертная фея», девочек младше пяти следует называть «сладкий сахарок» или «милая», а тех, кто находится между этими прекрасными возрастами, вне зависимости от того, толстые они или худые, нужно звать красавицами и никак иначе. Как вышло, что, дожив почти до тридцати лет, Сюэ Мэн так и не смог усвоить этой простой истины?»

Продолжая заикаться, Сюэ Мэн не переставал извиняться:

— С-с-страшая сестра, я ведь не причинил тебе вреда? Мне… мне кажется, я довольно легкий, а ты выглядишь достаточно крепкой…

— … — В этот момент Мэй Ханьсюэ подумал, что если бы сейчас перед Сюэ Мэном был не он, а настоящая девушка, глава Сюэ, возможно, уже получил бы звонкую оплеуху.

К счастью, Сюэ Мэн, казалось, наконец понял, насколько неуместно называть молодую девушку «крепкой» и, немного поколебавшись, поправился:

— Я… я не это имел в виду: я просто почувствовал, что ты, вероятно, не рассыпешься от одного надавливания, ведь у тебя даже есть неплохо развитые мускулы… э… наверное, мне лучше больше ничего не говорить. В общем, ты в порядке?

Мэй Ханьсюэ еще какое-то время лежал на полу, затем сел и со сложным выражением лица сказал:

— ...Ничего страшного. Я просто не ожидала, что ваша реакция будет такой бурной.

Какое-то время они неловко молчали, после чего Мэй Ханьсюэ спросил:

— Я напугала вас?

— Напугала? Меня невозможно напугать! — Сюэ Мэн все еще был красным как рак и не знал, что сказать. Он долго мялся, прежде чем спросил: — Кхэ... ты именно так приручила Цайбао?

— Да, — с легкой улыбкой ответил Мэй Ханьсюэ. — Пока что не было зверя, которого я не смогла бы приручить.

— О…

— Вот только смог ли глава школы освоить технику, что мы только что изучали?

— Более-менее… — ответил Сюэ Мэн.

— Тогда все хорошо. Это столкновение со мной — малая цена, лишь бы глава школы был доволен, — сказал Мэй Ханьсюэ.

Сюэ Мэн словно язык проглотил. После того, как такие слова с мягкой и нежной интонацией были произнесены устами красивой девушки, любой нормальный мужчина должен был успокоиться и почувствовать себя совершенно счастливым и удовлетворенным.

Из-за этого сердце Сюэ Мэна даже немного затрепетало. Хотя он все еще был невысокого мнения о самом Ма Юне, который придумал этот дурацкий Рассеивающий Печали Свиток, но его ученица Шоу Хоу была не так уж плоха: спокойная, с хорошим характером, неприхотливая, серьезная и добросовестная, а, главное, искренне заинтересованная в удовлетворении потребностей клиентов, что воспользовались услугами их школы.

Раньше Сюэ Мэн думал, что милые прелестницы словно созданы из стекла: они были слишком хрупкими и ранимыми, поэтому начинали плакать и кричать из-за любой мелочи. Если на таких случайно упадет[2] мужчина, они обязательно будут скрежетать зубами, топать ногами, громко плакать и истерично вопить:

[2] 扑倒 pū dǎo — упасть; придавить; инт.сленг: желание сблизиться с кем-то; флирт.

— Руки убрал! Вонючий извращенец!

Но эта барышня Шоу Хоу, чтобы заставить его изменить свое негативное мнение о Рассеивающем Печали Свитке, даже никак не отреагировала на то, что ей воспользовались… Нет, конечно, у него и в мыслях не было ею воспользоваться, но добросердечный Сюэ Мэн не мог не почувствовать некоторую жалость к этой бедной девушке, которой приходилось вот так, раболепствуя, зарабатывать на жизнь.

Поэтому, чуть поколебавшись, он все-таки спросил:

— ...Ну, после долгой и усердной работы пора бы и перекусить. Почему бы мне... не пригласить тебя на ужин?

Мэй Ханьсюэ с улыбкой сказал:

— Вы всего лишь столкнулись со мной. Не нужно чувствовать себя таким виноватым.

— Нет, это просто благодарность за то, что ты научила меня своим уникальным навыкам поглаживания кошек. — Румянец смущения все еще не покинул лицо Сюэ Мэна. — Что же касается изменения негативного отзыва на Рассеивающий Печали Свиток, то мы можем поговорить об этом... в общем, давай сначала поедим, а потом все обсудим.

С этими словами он протянул руку Шоу Хоу, в которой все еще видел лишь жалкую «чайную сестричку[3]», искренне желая помочь ей подняться.

[3] 茶水小妹 cháshuǐ xiǎomèi «чайная сестричка» — девушка, отвечающая за подачу чая, развлечение посетителей, чистоту зоны отдыха; сленг: острая на язык девица, скрывающая ядовитый характер за красивой внешностью.

Но Мэй Ханьсюэ не двинулся с места. Его взгляд переместился с ладони Сюэ Мэна на его лицо. Наконец он сказал:

— Глава школы, идите вперед. Мне нужно еще немного посидеть.

После ее слов сердце Сюэ Мэна невольно дрогнуло:

— ...Я в самом деле причинил тебе такую сильную боль?

Слегка приподняв брови, Мэй Ханьсюэ, помолчав немного, с улыбкой сказал:

— Ничего страшного, просто в одном месте припухло немного, но это не беда. Если вы больше не будете сталкиваться со мной, это довольно быстро пройдет.

Когда добросердечный Сюэ Мэн услышал эти слова, он понял, что в самом деле причинил боль этой хрупкой девушке, и не мог не почувствовать себя еще более виноватым.

— Тогда... — Сюэ Мэн смущенно прикусил губу. — Тогда давай я попрошу старейшину Таньлана прийти сюда и осмотреть тебя?

— ...Не нужно. Я не привыкла без особой причины беспокоить других людей.

Впечатление Сюэ Мэна о том, что, даже страдая от боли, эта девушка сохраняет трезвый ум и благоразумие, лишь усилилось.

— Тогда скажи: где у тебя припухло? У меня есть с собой лекарство от ран и ушибов — может, помочь тебе его нанести? Ты же не против, если я аккуратно вотру мазь в это место?

Чем больше Мэй Ханьсюэ смотрел на такого серьезного в своем желании помочь Сюэ Мэна, тем больше удивлялся: как этот человек может быть таким милым? Его способность сдерживать смех дала течь, поэтому он долго не отвечал, опасаясь, что, как только откроет рот, не сможет удержаться от того, чтобы, не обращая внимания на возможные последствия, расхохотаться в голос.

В глазах же Сюэ Мэна Мэй Ханьсюэ превратился в девушку, которая, поджав дрожащие губы, смотрела него полными слез глазами и никак не решалась заговорить. Чем сильнее эта девушка поджимала губы, тем более странным становилось выражение ее лица.

Наконец она склонила голову и, тихонько кашлянув, сказала:

— Если потрете его, это место может распухнуть еще больше.

Сюэ Мэн:

— ?.. Мои руки ядовиты?

— ...Нет.

— Тогда проблем быть не должно.

До этого Мэй Ханьсюэ как раз просматривал порнографические рисунки Мо Жаня, а уж после дополнительной стимуляции в виде растирания вряд ли стоило искать другое объяснение реакции его тела. Но при виде совершенно невинного выражения лица Сюэ Мэна зудящее желание подразнить его лишь усилилось. Дошло до того, что захотелось увидеть, как, узнав правду, он в ужасе убежит прочь или начнет яростно браниться и выкрикивать проклятия в его адрес.

Когда эта мысль пришла ему в голову, в глазах Мэй Ханьсюэ появился завораживающий блеск, манящий, словно сладкая глазурь на торте. Скривив губы, он с улыбкой сказал:

— Тогда… если уж вы так настаиваете на том, чтобы помочь мне… хотя это не невозможно, но все же мне нужно кое-что заранее прояснить…

Как раз в этот момент внезапно кто-то постучал в дверь библиотеки.

Брови Мэй Ханьсюэ поднялись, а рот захлопнулся.

Повернув голову, Сюэ Мэн увидел одетого в синее старейшину Сюаньцзи, который, стоя в дверях, барабанил пальцами по дверному косяку.

— Глава школы, — сказал Сюаньцзи, а потом, заметив Мэй Ханьсюэ за спиной Сюэ Мэна, с улыбкой добавил: — О, и барышня Шоу Хоу тоже здесь.

Мэй Ханьсюэ с легкой улыбкой кивнул.

— Э, я хотел с ней кое-что обсудить. — Даже не подозревая, в какой опасной ситуации он только что находился, Сюэ Мэн напыщенно спросил: — В чем дело?

Старейшина Сюаньцзи ответил:

— Тут вот какое дело. Мэй Ханьсюэ из Куньлуньского Дворца Тасюэ неожиданно нанес нам визит. Он сказал, что ему нужно срочно встретиться с вами. Он ждет вас в Зале Даньсинь.

Улыбка младшего Мэй Ханьсюэ тут же застыла.

Глава 335 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 5

Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 5

Сюэ Мэн и старший из братьев Мэй Ханьсюэ какое-то время не встречались друг с другом.

Мэй Ханьсюэ-старший был из тех людей, которые просто так в гости не ходят[1]. После того, как после Великой Битвы за сохранение целостности мира вскрылся тот факт, что он и его брат-близнец используют одну личность, и весь мир совершенствования узнал, что под небесами живет не один, а двое бессмертных по фамилии Мэй, те заклинательницы, чьи сердца были разбиты младшим братом, внезапно сосредоточились на старшем.

[1] 无事不登三宝殿 wúshì bùdēng sānbǎodiàn «без дела в Храм Трех Сокровищ не войдет» — обр. «просто так [без дела] не придет».

Они решили, что Мэй Ханьсюэ-старший красив и серьезен, к тому же не замечен в порочащих его связях и не имеет в прошлом ни одной любовной истории, поэтому может стать идеальной заменой Мэй Ханьсюэ-младшему. Все эти женщины твердили, что в этой жизни не будут искать мужа из другой семьи, но были бы не против переспать со старшим братом из семьи Мэй.

Столкнувшись с постоянными домогательствами и преследованием, Мэй Ханьсюэ-старший был настолько раздражен, что в течение последних двух лет почти не появлялся на людях.

В последний раз, когда они с Сюэ Мэном виделись, Минъюэ Лоу отправила его передать главе Сюэ коробку тяньшаньского снежного лотоса высшего сорта. По случайному совпадению, не иначе, тогда же в гости к Сюэ Мэну приехала новая глава Палаты Цзяндун.

Новую главу Палаты Цзяндун завали Хуа Жовэй.

Несмотря на то, что эта женщина была главой школы, она в корне отличалась от отважной Е Ванси, нежной и добродетельной госпожи Ван и величественной госпожи Жун. После смерти старого главы Хуан Сяоюэ этот полевой цветок умудрился подняться на вершину горы, переспав со всеми старейшинами школы.

Самым невероятным в этой особе было то, что, несмотря на то, что она переспала со всеми двенадцатью старейшинами Палаты Цзяндун и это было известно всем и каждому в мире совершенствования, все двенадцать рогоносцев оставались в неведении и каждый из них искренне верил, что является единственным мужчиной в ее жизни. Даже если какие-то слухи достигали их ушей, стоило Хуа Жовэй пустить слезу, и переполненные праведным негодованием мужчины начинали гневно вопить и возмущаться: — Вэйвэй чиста и невинна! Она не похожа на всех этих кокетливых сучек за воротами школы! Не смейте распространять эти грязные слухи о ней!

Мэй Ханьсюэ-старший невольно подумал, что эта женщина и правда своего рода удивительный феномен. Ей бы следовало устроить соревнование с его младшим братом за титул самого циничного распутника в мире.

К сожалению, хотя сам он прекрасно знал, что из себя представляет Хуа Жовэй, Сюэ Мэн понятия не имел, что это за женщина.

Сюэ Мэн не любил всякие сплетни и слухи. На самом деле в прошлом он был даже не против обсудить некоторые из них, но, выслушав подряд восемнадцать версий шутливых историй о том, чем занимаются Чу Ваньнин и Мо Вэйюй после того, как уединились в горах, Сюэ Мэн не выдержал и заявил, что впредь на Пике Сышэн запрещено распространять любые сплетни. Именно поэтому он слыхом не слыхивал о неотразимой соблазнительнице Хуа Жовэй и ее умении использовать мужчин в своих корыстных целях.

Поэтому, когда Мэй Ханьсюэ пришел на Пик Сышэн, чтобы подарить Сюэ Мэну снежный лотос, ему пришлось безучастно наблюдать за тем, как Хуа Жовэй делает все возможное, чтобы спровоцировать главу Сюэ на что-то большее и максимально двусмысленное.

— Братец Цзымин, я так восхищаюсь тобой! Братец Цзымин, можно потрогать твои стальные наплечники? Они такие блестящие! Братец Цзымин, Вэйвэй думает, что ты просто невероятно талантлив. В столь юном возрасте ты взял на себя ответственность за все Нижнее Царство! Должно быть, ты очень много работаешь!

Хотя Сюэ Мэн терпеть не мог слащавое сюсканье, но тысяча приятных слов смогли пробить его броню, тем более, что он и раньше очень любил слушать, как другие поют ему дифирамбы. После того, как Хуа Жовэй обрушила на него целый водопад приторно-сладкой лести, он все же немного поплыл и даже начал глупо хихикать.

— … — Мэй Ханьсюэ больше не мог на это смотреть и даже невольно задался вопросом, а нет ли у Сюэ Мэна неучтенной дырки в башке[2]. Поэтому он с грохотом поставил деревянную коробку со снежным лотосом на стол. Звук вышел настолько громким, что Хуа Жовэй даже подпрыгнула от неожиданности.

[2]脑子有坑 nǎozi yǒu kēng «вмятина в мозгах» — обр. в знач. глупый; дурак с пробитой башкой; безмозглый.

Первое, что сделала эта маленькая красавица после того, как пришла в себя, — погладила себя по налитой груди и, взглянув на Мэй Ханьсюэ влажными глазами, кокетливо подмигнула ему:

— Братец Ханьсюэ так силен, просто потрясающе!

Окинув ее ледяным взглядом, Мэй Ханьсюэ холодно сказал:

— У меня нет сестры.

Не ожидавшая такого безразличия со стороны мужчины Хуа Жовэй смущенно пробормотала:

— Я… я просто сказала не подумав.

— Да. Я вижу, что ты весьма бесцеремонная особа[3].

[3] 随便 suíbiàn — без стеснения, бесцеремонно; распутно; легкого поведения (обычно о женщине).

Хуа Жовэй: — …

Не выдержав повисшего напряжения, Сюэ Мэн вмешался:

— Ладно, хватит уже. Все-таки глава школы Хуа тоже мой гость. Только что она сказала мне, что после Великой Битвы на нее снизошло озарение и она поняла, что все то, что раньше совершила Палата Цзяндун, было неправильным. Она специально приехала сюда с личным визитом, чтобы загладить свою вину и наладить отношения с Пиком Сышэн. Я прав, глава Хуа?

Хуа Жовэй чувствовала себя легко и вольготно перед Сюэ Мэном, но, встретившись глазами со старшим Мэй Ханьсюэ, сразу почувствовала слабость, словно бессмертный Мэй с первого взгляда увидел все мелкие корыстные расчеты, что она таила в своем сердце. Втянув шею в плечи, женщина с трудом выдавила из себя натянутую улыбку и пробормотала:

— Да, все верно. Глава школы Сюэ — это тот глава, которым я восхищаюсь больше всего. Да я его просто боготворю, ха-ха-ха-ха.

Мэй Ханьсюэ усмехнулся:

— Но, кажется, в свое последнее посещение Гуюэе то же самое ты говорила о Цзян Си.

Хуа Жовэй в один миг переменилась в лице:

— Ты… ты говоришь ерунду!

— Помнится, после этих слов, ты потерлась о ногу Цзян Ечэня.

Сюэ Мэн был поражен:

— Что?!

Хуа Жовэй: — …

Мэй Ханьсюэ бесстрастно продолжил:

— В прошлом месяце глава школы Хуа использовала те же слова, чтобы прямо в Гуюэе попытаться соблазнить главу школы Цзяна и не иначе как смерти искала, раз решила потереться о его бедро. В ярости Цзян Ечэнь вывернул ей руки и вышвырнул из Гуюэе, а после приказал отправить кого-нибудь, чтобы «справиться о ее здоровье» и передать пару рецептов лекарственных средств на тысячу золотых для лечения венерических заболеваний.

Сюэ Мэн: — …

— Эта новость уже распространилась по всему Янчжоу. Два дня назад мне по делам пришлось остановиться в тех местах, где я об этом и услышал.

Хуа Жовэй никак не ожидала, что из двух братьев, носящих имя Мэй Ханьсюэ, старший окажется даже более жестоким, чем младший. Вопреки ожиданиям, этот человек не оставил ей даже шанса сохранить лицо! Она покраснела, однако в отчаянной надежде на то, что ей все-таки удастся переломить ситуацию, жалобно взмолилась:

— Братец Ханьсюэ, это все просто грязная клевета. Посмотри мне в глаза и скажи: разве похоже, что я вру?..

Мэй Ханьсюэ и правда повернулся и посмотрел на нее. Вне себя от счастья Хуа Жовэй бросила на него полный кокетства влажный взгляд.

— Перестань хлопать ресницами, — спокойно и равнодушно сказал Мэй Ханьсюэ. — Я абсолютно фригиден, особенно по отношению к тебе.

— …

Этот Мэй Ханьсюэ просто не знает, что такое флирт! Он недостоин даже носить ботинки[4] своего брата!!!

[4] 提鞋 tíxié «натянуть [чужие] ботинки» — обр. в знач.: быть никчемным, бездарным человеком; метафора: люди без таланта могут занимать только скромные должности.

Хуа Жовэй больше не хотела мериться силами с таким опасным противником. Она была так зла, что ее хорошенькое личико побагровело, став похожим на кусок свиной печени. Торопливо попрощавшись, она убежала, вытирая слезы.

После того, как эта женщина скрылась из вида, Мэй Ханьсюэ все так же спокойно повернулся к застывшему на месте потрясенному Сюэ Мэну и, указав на деревянную коробку, произнес ровно пять слов:

— Это для тебя. Пей больше.

Сюэ Мэн все еще не справился с замешательством. Его сердце переполнилось возмущением от мысли, что даже в своем возрасте Цзян Ечэнь по-прежнему умудряется провоцировать всех этих распутных бабочек и легкомысленных пчелок. Все еще страдая от кружащего голову гнева, он рассеянно взглянул на коробку со снежным лотосом и пробормотал:

— Спасибо.

— Не за что, — похожие на нефрит сине-зеленые глаза Мэй Ханьсюэ были полны недовольства и сарказма. Тонкие бледные губы приоткрылись, выдав:

— Это для восстановления твоего мозга.

Сюэ Мэн: — ???

Он был настолько потрясен, что далеко не сразу понял, что Мэй Ханьсюэ уже ушел, поэтому главе Сюэ пришлось кричать ему в спину:

— Мэй Ханьсюэ! Смерти ищешь! Как ты смеешь оскорблять меня?!

Честно говоря, старший из братьев Мэй Ханьсюэ был куда более надежным человеком, чем его младший брат. На самом деле с тех пор, как Сюэ Мэн занял кресло главы, он всегда следовал этикету и строго соблюдал правила приличия. Сюэ Мэн не знал, что за муха его укусила, но сегодня он вдруг начал совсем как раньше насмехаться над ним, а высмеяв, просто ушел, не оглядываясь. После того, как они так плохо разошлись, Сюэ Мэн еще какое-то время мысленно проклинал бесстыжего старшего Мэй Ханьсюэ! Он даже невольно задался вопросом, может, в прошлой жизни он тоже был отравлен каким-нибудь ядовитым цветком и из-за этого был обречен вечно оставаться неразлучным с этой парочкой блядских цветочков семейства сливовых.

Разве может нормальный человек так долго оставаться рядом с этими двумя?! Да даже один день?!

Позже Мэй Ханьсюэ-старший так и не вернулся на Пик Сышэн. Сюэ Мэн почти поверил, что тот решил совсем отказаться от общения с ним, поэтому, когда сегодня он внезапно выразил желание срочно встретиться, Сюэ Мэн даже немного удивился.

— Почему он здесь? Снова заявился восстанавливать мой мозг?

Сюаньцзи на мгновение ошеломленно замер:

— Что?

Растерянный взгляд старейшины немного образумил Сюэ Мэна. Он тихонько кашлянул, а про себя подумал: «Забудь об этом». Все-таки он — глава школы, а Мэй Ханьсюэ — все еще лишь старший наставник и даже официально не объявлен наследником Минъюэ Лоу. Учитывая, что по статусу он выше, то не должен опускаться до споров с ним.

«Пф!»

Поэтому Сюэ Мэн прочистил горло и, приняв достойный вид, торжественно произнес:

— Ладно, что за срочное дело у него ко мне?

— Я слышал, что... в Горной усадьбе Таобао случился большой переполох, — сказал Сюаньцзи.

— А? — глаза Сюэ Мэна расширились от удивления. Взглянув на стоявшую рядом барышню Шоу Хоу из Горной усадьбы Таобао, он, нахмурившись, спросил:

— Говори прямо, что именно произошло?

Сюаньцзи покачал головой:

— Господин бессмертный Мэй не уточнил, но, по его словам, причиной этого переполоха является его младший брат…

Стоявший в сторонке Мэй Ханьсюэ в замешательстве приподнял брови:

— …

Не заметив ничего странного в поведении «девушки», немного поколебавшись, Сюаньцзи все же продолжил:

— …А также вы, глава школы.

Сюэ Мэн: — ???

Старший Мэй Ханьсюэ не был посторонним, поэтому ему не пришлось ждать в прихожей Зала Даньсинь. Вместо этого его пригласили отдохнуть на садовой веранде в задней части зала. Когда Сюэ Мэн подошел к веранде, Мэй Ханьсюэ стоял прислонившись к колонне и смотрел на цветы на не так давно посаженной яблоне.

На нем была специально изготовленная Куньлуньским Дворцом Тасюэ одежда из снежного шелка с развевающимися на ветру широкими рукавами. Украшавшая ее вышивка была очень простой, но элегантной, за исключением разве что бледно-голубой отделки по краю рукавов и подолу. Возможно, из-за того, что его сияющие на солнце светлые волосы сами по себе бросались в глаза, эта одежда не сделала его облик скучным и унылым, скорее уж подчеркнула его натуру, и теперь он производил впечатление заснеженной горной вершины или спящего под ледником вулкана, где под возвышенной отстраненностью и снежной холодностью скрывается опасная и обжигающая бурлящая лава страстей, что в любой момент может вырваться наружу. Было совершенно невозможно предсказать, когда этот вулкан извергнется и весь его жар выплеснется наружу, сжигая любого, кто окажется слишком близко.

Сюэ Мэн тихонько кашлянул и Мэй Ханьсюэ повернул голову.

— Ты…

Они так давно не виделись и сейчас оба чувствовали себя крайне неловко. Сюэ Мэн не хотел тратить время на тривиальную чепуху, поэтому обозначил себя и свои чувства, просто прочистив горло.

Кашлянув первый раз, он попросил Мэй Ханьсюэ обернуться.

Кашлянув второй раз, он его поприветствовал.

Кашлянув в третий раз, он предложил оставить старые обиды в прошлом.

Кашлянув в четвертый раз…

Взглянув на него своими морозными, похожими на нефрит сине-зелеными глазами, Мэй Ханьсюэ холодно спросил:

— Учишься кукарекать, как петух?

Сюэ Мэн: — …

— Вышло хорошо, только техника слишком уж уникальная.

Сюэ Мэн не ожидал, что его собеседник не только не поймет глубокого смысла его четырех покашливаний, но еще и высмеет его! Широко раскрыв глаза, он возмущенно завопил:

— Мэй Ханьсюэ! Ты!!!..

— Давай сначала не о нас с тобой. — Мэй Ханьсюэ стоял надменно заложив руки за спину, драгоценный камень в виде капли воды на его лбу ярко и насмешливо сиял. — Сюэ Цзымин, ты знаешь, что умудрился создать большие проблемы?

— Что?

Будучи хорошим мальчиком, который с детства во всем слушался свою мать и учителя, Сюэ Мэн, естественно, настороженно относился такому сочетанию слов, как «создавать проблемы». Он никогда и подумать не мог, что может стать источником каких-то неприятностей, тем более что истинным императором по созданию проблем на Пике Сышэн всегда был именно Мо Вэйюй. Поэтому он сразу же нервно переспросил:

— Какие проблемы я мог создать?

— Было ли такое, что под псевдонимом «Горная усадьба Таобао разрушила мою молодость» ты оставил более сотни негативных отзывов под Рассеивающим Печали Свитком?

— ...И что с того? — уперев руки в боки, сердито ответил Сюэ Мэн. — Неужели этот ваш умелец Ма так разозлился, что покончил с собой, прыгнув в озеро Сиху?

Мэй Ханьсюэ холодно взглянул на него.

Столкнувшись с этим пристальным взглядом, Сюэ Мэн был потрясен и, невольно почувствовав себя виноватым, нерешительно переспросил:

— Да ладно, не может быть? Правда что ли сиганул в озеро?

— Что еще за «сиганул»? — Взгляд Мэй Ханьсюэ, от которого кто угодно мог почувствовать себя очень неуютно, беззастенчиво скользнул на лежащие на бедрах руки Сюэ Мэна. — Кроме того, ты — глава духовной школы, — не особо церемонясь, продолжил он. — Следи за своей осанкой и внешним видом. Не уподобляйся сварливой бабе.

— ??? — Сюэ Мэн был задет за живое. — Нет, стоп! Мэй Ханьсюэ, так или иначе, я — глава духовной школы, как ты смеешь так со мной разговаривать?

Мэй Ханьсюэ окинул его спокойным взглядом:

— Здесь нет никого, кроме нас с тобой, поэтому я говорю без обиняков. Если не готов это принять, хорошо, можешь продолжать закрываться от реальности, скрестив руки на груди. Даже ешь так, только не забудь найти ученика, который тебе лапшу с ушей снимет и в рот засунет.

— Ты… ты…

Сюэ Мэн был так взбешен, что от гнева чуть не потерял сознание.

Он и правда не знал, кто из двух Мэй Ханьсюэ его бесит больше. Мэй Ханьсюэ-младший постоянно дразнил его: на людях и в личном общении он вел себя как романтический герой, но иногда заставлял Сюэ Мэна чувствовать себя крайне неловко.

Мэй Ханьсюэ-старший вел себя иначе: хотя на людях он также позволял Сюэ Мэну сохранять лицо, но когда они оставались одни или когда он был просто не в духе, его слова злили и обижали даже больше, чем поддразнивания младшего брата.

Поскольку при всем своем сучьем поведении в обычной жизни старший из братьев Мэй Ханьсюэ вел себя более чем примерно, к тому же редко выходил в люди, в мире самосовершенствования о нем сложилось весьма поверхностное и весьма хорошее впечатление, из-за чего его идеальная репутация оставалась ничем не запятнанной. Поэтому, сколько бы Сюэ Мэн в гневе ни топал ногами, осуждая ядовитый язык Мэй Ханьсюэ, люди с жалостью смотрели на главу школы Сюэ и советовали ему:

— Ох, глава, освободившись от дел, уж не забудьте выпить немного отвара из белых древесных грибов и семян лотоса, чтобы унять огонь гнева в вашем сердце. Не стоит вам так горячиться.

Вот так вот! И все!

И неважно, как Мэй Ханьсюэ издевался над ним наедине: например, говорил про его уникально распухшее лицо, про то, что он был так глуп, что занял первое место в Линьи, и что ему нужно восстанавливать мозг при помощи лекарств и кормить с палочек для еды, — когда он рассказывал об этом кому-то, ему просто никто не верил!

Сюэ Мэн чувствовал себя немым, которого заставили есть горечавку, а он даже пожаловаться не может на свои невыносимые страдания!

Сюэ Мэн был так зол, что не мог подобрать слов для достойного ответа. Он все еще пытался что-то придумать, когда услышал, как Мэй Ханьсюэ сказал:

— Перейдем к делу. Проблема заключается в более чем сотне негативных комментариев, которые ты оставил. — После паузы он вновь нахмурил свои бледно-золотистые брови. — Конечно, мой младший брат также внес свой вклад.

— Да что, в конце концов, случилось?

— Материнский футляр Рассеивающего Печали Свитка обрел духовную форму, — пояснил Мэй Ханьсюэ.

Сюэ Мэн был потрясен:

— Что?!

— Благодаря твоей любезности и милости моего младшего брата, — закончил Мэй Ханьсюэ.

Шокированный Сюэ Мэн открыл рот, потом закрыл, потом все-таки еще раз открыл, чтобы спросить:

— Тогда… тогда во что это превратилось сейчас?

— Человек.

— Он в самом деле обрел человеческий облик?!

— Да.

Сюэ Мэн трижды нервно и звучно открыл и закрыл рот. Характер у него был вспыльчивый и нетерпеливый, поэтому ему было невыносимо терпеть эту пытку, когда из Мэй Ханьсюэ приходилось клещами вытягивать каждое слово:

— Пожалуйста, расскажи больше, в конце концов, как складывается ситуация? — с тревогой спросил он.

— Проще говоря…

— Не надо «проще»! — Его манера излагать почти довела Сюэ Мэна до слез. От волнения вскочив на ноги, он потребовал: — Ты и сам не простой, так что переходи уже на более сложный уровень!

Бросив на него холодный взгляд, Мэй Ханьсюэ с ленцой протянул:

— Ладно. Усложненный вариант. Когда умелец Ма создавал Рассеивающий Печали Свиток, чтобы сделать его более разумным, он поместил в материнский футляр очень редкий духовный камень мудрости, который мог бы сымитировать поведение живого человека. Так как это просто тупой камень, он не мог достаточно хорошо обучиться, выполнив это действие один-два раза. Но однажды мой младший брат, Ханьсюэ, тоже купил этот свиток.

— ...И что потом?

— Он создал сотню личностей и от их имени болтал с пятью сотнями девушек одновременно. Это повторялось более сотни раз, что позволило материнскому футляру Рассеивающего Печали Свитка досконально изучить его поведение и личность.

— … — «Ладно, допустим, это очень даже в духе младшего из братьев Мэй Ханьсюэ».

Увидев говорящее лучше всяких слов выражение на лице безмолвного Сюэ Мэна, Мэй Ханьсюэ-старший чуть приподнял брови:

— Вот только не нужно думать, что он один стал источником этой проблемы. Из-за одного Ханьсюэ ничего бы не произошло. Но как раз в это время ты оставил более сотни негативных комментариев к Рассеивающему Печали Свитку. Твоя резкая критика больно ударила по самооценке только сформировавшегося разумного начала Духа Свитка, так что в итоге он пришел в ярость и совсем слетел с катушек.

— Неужели такое возможно?! — воскликнул пораженный до глубины души Сюэ Мэн.

— И это еще не все, — бесстрастно продолжил Мэй Ханьсюэ. — В гневе материнский футляр Рассеивающего Печали Свитка начал вбирать в себя все духовные потоки пользователей и подражать тебе и Ханьсюэ. Не так давно он смог сломать ограничивающую печать умельца Ма и с помощью небесного грома принял человеческий облик, превратившись в нечисть. Эта нечисть обладает выдающимися духовными силами и страдает от двух неизлечимых недугов.

— Что за недуги?

— Во-первых, это крайняя ветреность.

— Похоже, это он перенял у Мэй Ханьсюэ, — сказал Сюэ Мэн, после чего уточнил: — А что насчет второго?

Мэй Ханьсюэ сделал паузу и, взглянув на Сюэ Мэна из-под полуопущенных бледно-золотистых ресниц, приоткрыл свои бледные и тонкие губы, чтобы с явным намеком произнести:

— Во-вторых, это совершенно ненормальный нарциссизм.

Совершенно не соотнеся это с собой, Сюэ Мэн кивнул и очень серьезно подтвердил:

— Да, Мэй Ханьсюэ и правда очень самовлюбленный нарцисс.

Старший Мэй Ханьсюэ: — …

Между тем не знающий, что такое самокритика, Сюэ Мэн продолжил:

— Похоже, несмотря на то, что я сотню раз оставлял плохие отзывы, он не усвоил ни одной из моих привычек, — на этом месте он облегченно вздохнул. — Ладно, а какова ситуация на текущий момент? Неужели зазывала Ма не может сам поймать эту нечисть?

Мэй Ханьсюэ на мгновение лишился дара речи. Он уже собирался открыть рот, как вдруг услышал подозрительный шелест травы за горкой из декоративного камня и тут же закричал:

— Кто?!

Тени цветов и трав задрожали, и вскоре из-за горки показалась прелестная барышня Шоу Хоу, в светлых волосах которой застрял сухой листочек. Не смея взглянуть на Мэй Ханьсюэ, она с улыбкой помахала Сюэ Мэну:

— Глава школы, я просто мимо проходила и прямо сейчас уйду…

Прежде чем она успела сделать хоть пару шагов, помрачневший Мэй Ханьсюэ строго окликнул ее:

— Стой где стоишь!

Сюэ Мэн нахмурился:

— Это гостья нашей школы, ученица Горной усадьбы Таобао Шоу Хоу. Она хороший человек. Не обязательно быть таким грубым с каждой встречной девушкой.

Мэй Ханьсюэ прищурился:

— Это девушка?

— Да.

— Из Горной усадьбы Таобао?

— Верно.

— Шоу Хоу?

— Именно.

С холодным как лед выражением лица Мэй Ханьсюэ-старший спустился по ступенькам и подошел к барышне Шоу Хоу:

— Мэй Ханьсюэ.

Сюэ Мэн: — ???

— Ты опять играешь с ним?

Сюэ Мэн: — !!!

Глава 336 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 6

Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 6

Как же это трагично!

В ту ночь младший из братьев Мэй Ханьсюэ сидел перед бронзовым зеркалом и вздыхал, глядя на свое пострадавшее лицо.

Он даже и не знал, как ему удалось средь бела дня ускользнуть из рук жаждущего мести Сюэ Мэна.

По взгляду Сюэ Мэна было похоже, что он хочет сорвать с Мэй Ханьсюэ всю одежду, а затем казнить, последовательно сварив в кипятке, поджарив на костре, а потом еще и кастрировать! К счастью, храбрая Цайбао осталась верна ему: увидев, что человек, в последние дни скормивший ей столько сушеной рыбы, попал в беду, она смело выпрыгнула из кустов и начала громко вопить, не давая Сюэ Цзымину съесть его живьем.

Это было просто ужасно.

— На самом деле он уж слишком жесток, — дотронувшись до синяка в уголке губ, Мэй Ханьсюэ нахмурился и зашипел от боли. — Что с того, что я переоделся женщиной и немного подразнил его? У него и правда не было причин так безрассудно бросаться на меня.

— И поделом. Будешь знать, как постоянно издеваться над ним, — холодно сказал Мэй Ханьсюэ-старший, который в этот момент находился в той же комнате для гостей.

Отражение Мэй Ханьсюэ уставилось на старшего брата из бронзового зеркала:

— Можно подумать, ты над ним не издеваешься? Кто пользуется любой возможностью, чтобы оскорбить его до смерти? Не говоря уже о том, что я не только дразню его, но и по возможности разделяю его заботы!

— И что за заботы ты с ним разделил? — холодно парировал Мэй Ханьсюэ. — Совершенно очевидно, что только что от гнева он чуть с ума не сошел. Ты не заметил?

— Да заметил я. — Мэй Ханьсюэ сделал паузу, затем внезапно снова улыбнулся. — Но, по правде говоря, он такой забавный, когда злится. Хотя изначально я просто хотел сделать его жизнь чуточку счастливее, в итоге мне не удалось устоять перед этим соблазном.

Говоря об этом, он поднялся на ноги и, пошатнувшись, прислонился к деревянному столу, наткнувшись на старшего брата:

— Хотя я развлекался и играл с ним, это было не всерьез. В любом случае я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить его и уберечь от беды.

— …

— Ты бы видел, как счастлив он был последние несколько дней с тех пор, как я появился на Пике Сышэн. Сегодня он в первый раз вышел из себя и так разозлился. Если бы этот день не перечеркнул те три, то я бы сказал, что весьма неплохо справлялся с ролью Шоу Хоу. — Мэй Ханьсюэ пару раз моргнул своими изумрудно-зелеными кошачьими глазами и, приподняв брови, закончил: — Так что тебе не стоит расстраиваться.

Но по выражению лица Мэй Ханьсюэ было видно, что он все еще насторожен:

— В следующий раз тебе запрещено так его обманывать.

— Пф! Ладно, в следующий раз я попробую что-нибудь другое.

— Ты!..

— Возьму тебя с собой.

— …

— Все эти проблемы возникли по твоей вине, — возмущенно сказал Мэй Ханьсюэ. — И лучше тебе уже сейчас начинать думать, как завтра объяснить все главе Ма. Я ложусь спать.

— Разве мы не устроим еще розыгрыш, чтобы подразнить Сюэ Мэна?

— Тебе все еще кажется, что на твоем лице сегодня маловато кровоподтеков?

Дважды открыв и закрыв рот, Мэй Ханьсюэ разочарованно растянулся на кровати своего старшего брата и вздохнул:

— Увы, есть ли смысл в этой жизни, если ты не можешь подшучивать над другими людьми?

Мэй Ханьсюэ потемнел лицом:

— Кто позволил тебе лежать на моей кровати в ботинках?!

Из-за того, что, намеренно или непреднамеренно, Сюэ Мэн и Мэй Ханьсюэ уже выпустили джина из бутылки, Горная усадьба Таобао оказалась в бедственном положении и зачинщики должны были помочь главе Ма решить проблему и разобраться с последствиями.

Ранним утром следующего дня, несмотря на недовольство Сюэ Мэна, ему пришлось вместе с двумя братьями Мэй встать на мечи и, оседлав ветер, отправиться к озеру Сиху.

Как только их мечи коснулись земли около огромного тотема в виде ночного кота, что был установлен у входа в Горную усадьбу Таобао, Сюэ Мэн столкнулся с новым потрясением.

Он увидел, что у ворот блистательной Горной Усадьбы Таобао собралась группа простолюдинов. Держа в руках выкрашенные красным лаком деревянные таблички, они гневно вопили, но из-за того, что, пусть и очень громко, но каждый выкрикивал что-то свое, какое-то время Сюэ Мэн не мог разобрать, что именно они кричат. На несколько мгновений ошеломленный Сюэ Мэн замер, а потом увидел, как из-за угла улицы вышла группа сильно накрашенных женщин в красных юбках и зеленых блузках, в которых без труда можно было опознать хозяек всех увеселительных заведений и борделей Линьаня.

Эти старые сутенерши, которые обычно при встрече рвались драть друг другу волосы, неожиданно объединились для одного дела и теперь в один голос кричали:

— Верните мой номер Один[1]!

[1] 头牌 tóupái «верхняя табличка» — ведущая актриса /актер. В былые времена имена актеров писали на табличках, которые вывешивались перед представлением. Табличка, висящая спереди, называлась верхней табличкой/биркой.

— Верните мой лучший цветок!

— Верните моих девочек!

— Верните мою чайную сестричку!

Сюэ Мэн повидал немало битв и думал, что нет ничего в этом мире, что может его напугать, но сегодня обнаружил, что немного опасается этих женщин. Заметив, что он на грани того, чтобы запаниковать и пуститься в бега, младший Мэй Ханьсюэ с улыбкой похлопал его по плечу:

— Все в порядке. Все женщины — очень мягкие создания и мужчин не едят.

Как только он закончил говорить, одна из мамок внезапно ударила себя по огромной груди, да с такой силой, что запросто можно было бы разбить камень. Удар был такой мощный, что у потрясенного Сюэ Мэна глаза вылезли из орбит.

Тем временем эта мамка сердито закричала:

— Горная усадьба Таобао должна покончить с этим злым колдовством!

— Верно! — поддержали ее некоторые из столпившихся неподалеку простолюдинов. — Верните моей дочери самоуважение!

— Он назвал мою жену лепешкой! Он даже довел мою старуху до слез!

— ...Это что за бардак? Что здесь происходит? — пробормотал Сюэ Мэн.

Мэй Ханьсюэ похлопал его по плечу своим мечом по имени Шофэн и сказал ему:

— Следуй за мной, зайдем через заднюю дверь.

Все еще злой Сюэ Мэн не хотел общаться с братьями, но, увидев, что парадный вход и правда в осаде, а охраняющие его ученики Горной усадьбы Таобао с натянутыми улыбками на губах изо всех сил пытались продлить свое жалкое существование, был вынужден, презрительно закатив глаза, окольными путями последовать за братьями Мэй к черному ходу.

— Глава Пика Сышэн Сюэ Мэн и ученики Куньлуньского Дворца Тасюэ братья Мэй Ханьсюэ просят главу усадьбы Ма о личной встрече.

— Ох! — Глаза охранявшего заднюю дверь ученика наполнились слезами. — Глава школы Сюэ! Бессмертные господа Мэй! Наконец-то вы все здесь!

— Где глава Ма? — спросил Сюэ Мэн. — Снаружи такой переполох. Он должен хотя бы выйти к людям, чтобы попытаться успокоить толпу. Разве можно сейчас отсиживаться за закрытыми дверями?

Лучше бы он не открывал рот, потому что стоило ему заговорить об этом, и привратник тут же начал рыдать в три ручья. В итоге дошло до того, что он чуть было не начал вытирать свои слезы и сопли об одежду Сюэ Мэна:

— Глава, глава усадьбы, он… он…

Сюэ Мэн всегда смотрел свысока на склад ума зазывалы Ма и считал, что глава Горной усадьбы Таобао был человеком, который с большим энтузиазмом сам ищет себе погибель, поэтому еще раз нервно спросил:

— Он же не прыгнул в озеро Сиху?

Охранявший задний вход ученик громко всхлипнул:

— Нет-нет! Все не так! Прошлой ночью… глава Ма превратился в благословенную порхулью[2] и улетел!

Сюэ Мэн тут же насторожился:

— Эта благословенная порхулья, о которой ты только что сказал… что это такое?

— Благословенная порхулья! Ну, это такая штука, которая может летать и всем нравится! — Взволнованный привратник попытался изобразить руками в воздухе: — Такая толстая порхулья!

Сюэ Мэн все еще не мог понять, о чем он, но тут неожиданно вмешался старший из братьев Мэй Ханьсюэ:

— Ты из провинции Фуцзянь?

— Угу-угу-угу! — привратник несколько раз кивнул.

Мэй Ханьсюэ повернул голову и бесстрастно перевел для Сюэ Мэна:

— Он говорит о бабочках[2].

[2] От переводчика: звучит похоже, особенно с учетом фуцзянского диалекта (характеризуется отсутствием четкого различения звуков «h» и «f»): 福蝶 fúdié «благословенная крылатка» 蝴蝶 húdié «бабочка».

Сюэ Мэн: — …

Однако когда они подошли к служившему приемной Горной усадьбы Таобао Цветочному павильону и своими глазами узрели бедственное положение главы Ма, Сюэ Мэн не смог удержаться от вопроса, что невольно родился в его сознании:

— Ох, бля, и это ты называешь бабочкой?

Маленькая жужжащая пчелка стремительно носилась в воздухе туда-сюда, влево-вправо, вверх-вниз.

Она летала так быстро, что Сюэ Мэн невольно поднял руку, чтобы прихлопнуть ее, но был тут же остановлен старейшиной Горной усадьбы Таобао:

— Ни в коем случае! Если вы ударите ее, глава нашей усадьбы умрет!

Превратившийся в трудолюбивую пчелку зазывала Ма сделал еще один оборот вокруг и уселся в центре стола из красного сандалового дерева. Пара пчелиных глаз уставилась на Сюэ Мэна, словно желая без слов поведать главе другой духовной школы о своем бедственном положении.

— … — Сюэ Мэн подумал, что это же просто уму непостижимо, и, указав на пчелу, сказал: — Нет! Эта херня — действительно зазывала Ма? Вы уверены, что он не выдумал всю эту историю, чтобы одурачить вас и скрыться от гнева людей, что толпятся снаружи?

— Это оригинал, мы даем гарантию подлинности с возвратом, — со скорбным видом сказал старейшина: — Прошлой ночью я своими глазами видел, как глава усадьбы превратился в благословенную порхунью!

— Вы тоже из провинции Фуцзянь? — уточнил Сюэ Мэн.

— Я с уезда Фунань, южнее провинции Фуцзянь!

— … — у Сюэ Мэна даже разболелась голова. — Ладно, продолжайте.

— После того, как глава усадьбы превратился в благословенную порхунью, он продолжил порхать над Горной усадьбой Таобао, опыляя цветы и делая все, что в его силах.

Сюэ Мэн процедил сквозь зубы:

— …Это пчела.

— Глава Сюэ, не нужно сомневаться в нашей честности. Вы когда-нибудь видели такую прилежную и незаурядно умную благословенную порхунью?

Сюэ Мэн даже поперхнулся:

— Я повторю еще раз! Это, блять, чертова пчела!!!

— Глава усадьбы превратился в бабочку и теперь свободно порхает, поэтому боюсь, что сегодня он не сможет лично принять наших гостей. Поэтому ваш покорный слуга Чэнь Сюйюань[3], как старейшина школы, принял на себя обязанности временного представителя Горной усадьбы Таобао, — после этих слов старейшина Чэнь вежливо склонил голову. — К вашим услугам.

[3] 陈旭缘 chén xùyuán «возвестить о судьбе восходящего солнца» или «старый утра край».

Сюэ Мэн: — …

Пока все, что ему приходило в голову: наверное, этот Чэнь Сюйюань не понимает человеческую речь.

Ученики Горной усадьбы Таобао быстро принесли им чай и сладости. Пока они втроем и старейшина Чэнь вели застольную беседу, обращенный в милую маленькую пчелку глава Ма послушно сидел на крышке чайника.

Выяснилось, что после того, как Рассеивающий Печали Свиток впитал в себя эмоции отверженных мужчин и отчаявшихся женщин мира совершенствования, у него возникла мысль найти идеального партнера, способного удовлетворить любые мечты и чаяния. После того, как он обрел человеческий облик, эта мысль превратилась в навязчивую идею.

Изначально это не казалось чем-то недостижимым: достаточно было найти какого-нибудь другого маленького духа, который также желал обрести пару, и предложить это ему. Было бы просто замечательно, если бы они нашли друг друга и стали компаньонами. Но проблема была в том, что в своем поведении он полностью копировал Сюэ Мэна и Мэй Ханьсюэ, из-за чего Демон Свитка стал чрезвычайно придирчивым. Неважно, была это воспитанная девушка из знати или красавица из бедной семьи, лучший цветок из дома удовольствий или прелестница, торгующая тофу, — по мнению свитка, не было никого, кто был бы его достоин.

Самую завидную невесту в Линьане он назвал «слишком толстой».

Самой красивой барышне из бедной семьи сказал, что от нее «воняет похотью».

Самому прекрасному цветку из дома удовольствий заявил, что у нее «волосатые ноги».

А торгующей тофу прелестнице сказал, что у нее «слишком большие и вонючие ступни».

Логично предположить, что за такой ядовитый язык обиженные женщины давным-давно должны были втоптать его в землю и превратить в отбивную котлету, но ему каждый раз удавалось использовать очарование Мэй Ханьсюэ, чтобы превратить его в магию, благодаря которой, независимо от того, насколько сильно он издевался над девушкой, впоследствии она неизбежно начинала тосковать по нему. Если же у девушки, с которой он флиртовал, уже был милый сердцу человек, он запросто мог принять его облик и злыми словами довести ее до слез.

Когда Сюэ Мэн услышал об этом, он преисполнился праведного негодования и в гневе воскликнул:

— Это слишком возмутительно! — после этих слов он повернулся к младшему из братьев Мэй Ханьсюэ: — Вот, видишь, сколько бед из-за тебя!

— … — младший Мэй Ханьсюэ потерял дар речи.

А Сюэ Мэн тем временем поинтересовался:

— Но, старейшина Чэнь, почему глава Ма обратился пчелой?

Чэнь Сюйюань вздохнул:

— Тут вот какое дело. Демон из свитка задел слишком многих простых людей, живущих в Линьане. Проникая повсюду, от уличных лавок до борделей, и даже в семьи чиновников, везде он сеял раздор и смуту. По-видимому, на женщин эта нечисть оказывает особое воздействие: у всех спровоцированных им девушек внезапно произошло изменение личности. Например, лучший цветок из дома удовольствий «Весенний чай» изначально была известна как очень умная и обворожительная девица, знающая, как устроиться в этой жизни при помощи своего хорошо подвешенного языка. Эта барышня могла своими сладкими речами угодить любому гостю, но с тех пор, как она столкнулась с духом свитка, ее личность полностью изменилась и она превратилась в крайне честную и прямолинейную стерву с ядовитым языком.

— Что это значит?

— Раньше, приветствуя гостей, она говорила что-то вроде: «Уважаемый господин чиновник, выглядите прекрасно, какой здоровый румянец я вижу на ваших щеках, должно быть, это признак грядущей удачи, повышения по службе и богатства», — или же: «Господин, с возрастом вы лишь сильнее телом и бодрее духом. Думается мне, восемнадцать наложниц в доме для вас не предел, ведь вы с легкостью можете справиться и с восемьюдесятью!»

— С лестью тут явный перебор, — прокомментировал младший Мэй Ханьсюэ.

— Увы, но ведь гостям нравится это слышать, — сказал Чэнь Сюйюань. — Но теперь все по-другому. Тому же уважаемому господину чиновнику она теперь скажет что-то вроде: «Ты, собака служивая, у тебя черная дырка вместо третьего глаза, а на лице дурное поветрие. Лучше бы тебе пореже выходить на улицу. Что-то я уже даже боюсь заразиться твоим невезением». Или: «Старик, другие могут делать это семь раз за ночь, а из тебя даже семь толчков не выжмешь. Взгляни на себя: у тебя столько морщин, что ты похож на старую черепаху. И не стыдно тебе в свои преклонные годы шастать по домам удовольствий?»

Сюэ Мэн: — …

Старший Мэй Ханьсюэ: — …

Только младший Мэй Ханьсюэ громко рассмеялся и с улыбкой спросил:

— Тот публичный дом все еще открыт?

— Полностью уничтожен. Думаете, почему они теперь доставляют проблемы Горной усадьбе Таобао?

Чэнь Сюйюань со вздохом продолжил:

— Глава нашей усадьбы провел расследование и обнаружил, что со всеми девушками случилось одно и то же: их личности изменились. Те, кто был так застенчив, что боялся даже выйти из дома, теперь с улицы не вылазит. Тем, кто был одарен невиданной красотой и прежде всегда был в центре внимания, теперь нравится из духа противоречия, глядя в зеркало, рисовать себе кистью волосы на груди. Те, кто раньше сказал бы: «Если кролики такие милые, почему нужно их есть?», — теперь за один присест могут съесть пять кроличьих голов, пять утиных голов и пять куриных голов[4].

[4] От переводчика: возможно, тут намек не только на кулинарные пристрастия, так как «кролики», «утки» и «куры» — это сленговое обозначение проституток и любовников мужского и женского пола.

Чем больше Чэнь Сюйюань говорил, тем сильнее становилось его отчаяние. Закрыв лицо руками, он сказал:

— Мы не могли позволить, чтобы это продолжалось, поэтому наш глава Ма взял на себя ответственность и первым вступил в бой. Он…

— Он попытался укротить эту нечисть?

— Нет, пока что Демона Свитка нельзя подчинить насильственным путем. Во-первых, на самом деле это не злой дух, просто у него помутился разум, кроме того, до сих пор он никому не причинил физического вреда. Во-вторых, наш глава обнаружил, что если дух свитка жестоко подавить, то он самоуничтожится и тогда вся содержащаяся в нем информация распространится по всему миру совершенствования. Это большая утечка конфиденциальных данных пользователей. Наша Горная усадьба Таобао всегда отличалась порядочностью и серьезным подходом к делу. Если произойдет что-то подобное, репутация нашей Горной усадьбы Таобао будет разрушена.

Младший из Мэй Ханьсюэ покачал головой и сказал:

— И не только это. Боюсь, что это может стать причиной смуты и породить нездоровую атмосферу в обществе. Только Небеса знают, кто из женатых мужчин или женщин творил что-нибудь постыдное за спиной своих супругов.

От такого у Сюэ Мэна даже разболелась голова:

— Так что же тогда решил предпринять зазывала Ма?

— Глава договорился о личной встрече с духом свитка, а затем переоделся в женщину. Он сказал, что намерен соблазнить его и заставить влюбиться в себя, после чего убедит Демона Свитка покинуть это безбрежное море мирских страданий, раскаяться и встать на праведный путь.

— ...Зазывала Ма захотел использовать себя в качестве медовой ловушки? — Уголок рта Сюэ Мэна дважды дернулся. — Неужели в Горной усадьбе Таобао совсем нет зеркал? Пик Сышэн без проблем может пожертвовать вам такую малость.

Услышав это, маленькая пчелка сердито взмыла ввысь и, осуждающе жужжа, вновь начала кружить над головой Сюэ Мэна.

Взглянув на пчелу, Чэнь Сюйюань с явной неловкостью пояснил:

— Это... хм, хотя глава Ма обладает множеством талантов и обликом истинного героя, он прекрасно понимал, что у духа свитка нереально завышенные требования, поэтому он не только переоделся в женскую одежду, но и купил у Цзян Ечэня одурманивающее благовоние с очень извращенным действием. Человеку достаточно остаться на чашку чая в одной комнате с использовавшим этот аромат, чтобы его разум был одурманен настолько, что даже в свиноматке он увидел бы прекрасную фею, — упомянув об этом, он поспешно добавил: — Конечно, я не имел в виду, что глава нашей усадьбы — свинья!

Маленькая пчелка возмущенно зажужжала: — Бзжу-жу-жу!!!

— И что же случилось дальше? — спросил Сюэ Мэн. — Одурманивающее благовоние не подействовало? Неужели этот сукин сын Цзян Си снова продал поддельный товар?

— Нет, что вы! — смутившись еще больше, Чэнь Сюйюань даже начал заикаться: — Это… когда Демон Свитка увидел одетого в женское платье главу Ма, он издал лишь один рвотный звук… после чего поспешно удалился, не пробыв в комнате даже половину нужного времени…

Это звучало даже слишком жалко.

Сюэ Мэну очень хотелось рассмеяться в голос, так что ему пришлось приложить огромные усилия, чтобы сдержаться. Когда младший из Мэй Ханьсюэ не смог сдержать смешок, Сюэ Мэн оглянулся и строго взглянул на него:

— Не смейся! Будь серьезнее!

— У отвергнутых духом свитка женщин резко меняется личность и темперамент, а вот мужчины, которые пришлись ему не по нраву, сразу же превращаются в животных. — Чэнь Сюйюань с печалью взглянул на обращенного в пчелу главу Ма. — Старейшины нашей школы провели целую ночь, пробуя всевозможные магические техники, но так и не смогли снять заклинание. У нас не оставалось выбора, кроме как обратиться с просьбой о помощи.

— Просьбой о помощи? — Сюэ Мэн на мгновение ошеломленно замер. В его сердце зародилось дурное предчувствие: — И к кому?

Стоило ему озвучить этот вопрос, как ученик, стоявший на страже у приемной, громко и нараспев объявил:

— Хозяин школы целителей Гуюэе… глава Цзян пожаловал!

Глава 337 - Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Вперед, Цзян Си!

Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Вперед, Цзян Си!

Цзян Си во главе свиты из двух рядов одетых в бледно-зеленое учеников вошел в приемную.

Сегодня, как и всегда, он смотрел на все вокруг свысока, как будто утверждая: «Весь мир болен, и лишь я один в здравом уме и горжусь своей безупречностью». На нем была расшитая серебром бледно-зеленая одежда с таким длинным подолом, что он волочился по полу. Вышивка по краям была выполнена серебряной шелковой нитью, а насыщенный зеленый цвет ткани придавал экстракт, полученный из перьев зимородка. Сверху основное одеяние было прикрыто полупрозрачным халатом из золотистой облачной пряжи, предрассветное мерцание которой ослепляло своим незабываемым великолепием.

Манера этого человека одеваться подобным образом часто наводила людей на мысль, что этим он хочет сказать: «Я неприлично богат, можете попробовать это оспорить», — но, конечно, никто не мог бросить ему вызов.

Казалось, что на его прекрасном лице было написано: «Хочешь переспать со мной? Знаю, что хочешь», — но, конечно, никто не мог с ним переспать.

Все, что могли позволить себе люди, — это склонить голову в уважительном поклоне и с почтением приветствовать его:

— Добро пожаловать, глава Цзян!

Братья Мэй Ханьсюэ тоже поспешили отдать долг вежливости:

— Это честь — видеть главу Цзяна…

Единственным исключением был Сюэ Мэн. Скрестив руки на груди, он отвернул голову и фыркнул, полностью игнорируя Цзян Си.

Многие из тех, кто стал свидетелем подобного поведения, побледнели от испуга… Всем было известно, насколько ужасен характер Цзян Си. Неужели, чтобы набраться храбрости, Сюэ Мэн съел сердце медведя и желчный пузырь леопарда? Как смеет младший так высокомерно бросать вызов старшему?!

Были и те, кого из-за поведения главы Сюэ пробил холодный пот, ведь было неясно, наградит ли его глава Цзян «тремя метрами красного[1]» или просто одарит «красной короной журавля[2]».

[1] 一丈红 yīzhànghóng «один чжан (3,33 метра) красного» — наказание, применявшееся в гареме, когда провинившуюся наложницу избивали длинной доской ниже пояса до появления крови.

[2] 鹤顶红 hèdǐnghóng «красная макушка головы журавля»; марь (вид лебеды) — триоксид мышьяка, используемый в качестве яда, когда император желал даровать кому-то «чистую» смерть.

Но, удивительное дело, Цзян Си лишь на мгновение взглянул на Сюэ Мэна, после чего в повисшей тишине отвел его в сторону.

— ???

Люди были шокированы, а Сюэ Мэн даже ничего не заметил. Он давно привык спорить с Цзян Си и теперь уже просто инстинктивно провоцировал его. Однако сейчас, столкнувшись с тем, что его самого проигнорировали, он невольно вытаращил глаза, снова демонстративно прочистил горло, потом поменял позу и опять заносчиво хмыкнул.

Цзян Си не только не обратил на него внимания, но даже слова лишнего не сказал. Какое-то время его взгляд блуждал по залу и наконец остановился на старейшине Чэне:

— Где умелец Ма? — спросил он.

Прежде чем старейшина Чэнь успел ответить, Сюэ Мэн снова сердито хмыкнул.

Старейшина Чэнь: — …

На этот раз Цзян Си все же холодно взглянул на него своими красивыми, словно подернутыми туманной дымкой, миндалевидными глазами:

— У тебя насморк?

Сюэ Мэн поперхнулся и сердито ответил:

— Я… я…

— Если у тебя в самом деле насморк, просто хмыкни еще раз — и я подберу для тебя лекарство.

Сюэ Мэн взвился:

— Т-ты… ты…

Цзян Си спокойно продолжил:

— Еще есть лекарство от заикания. Примешь — и все как рукой снимет, гарантирую.

Ученики Горной усадьбы Таобао были потрясены!

Как вышло, что после того, как кто-то трижды хмыкнул в сторону Цзян Си, его не только не забили до смерти, но еще и сам целитель Цзян окружил его самой трепетной заботой и вниманием? Чем он заслужил это теплое отношение и покровительство? В чем причина этого искреннего интереса к самочувствию грубияна?

Даже старший из братьев Мэй задумчиво перевел взгляд с Сюэ Мэна на Цзян Си. Его бледно-золотистые брови едва заметно сошлись, и постепенно морщинка между ними становилась все глубже.

Увлеченно следившие за этим переполохом[3] за пределами зала приемов ученицы Шоухоу не смогли удержаться от возбужденного щебетания:

[3] 有看热闹不嫌事大 yǒu kàn rè nào bù xián shì dà — устойчивое выражение: подливать масла в огонь, не понимая серьезности дела.

— А-а-а-а-а! Посмотрите, как глава Цзян балует его! Значит, слухи правдивы! «Бессмертный тиран почитает молодую красавицу-жену»!

Другая девушка из Шоухоу:

— Вздор! Очевидно, что это «Те годы, когда мы делили постель с уважаемым бессмертным»!

Третья девица из Шоухоу:

— Вы все слепые! Неужели вы не видите выражение лица бессмертного Мэя?! Посмотрите, какой он несчастный! Руку даю на отсечение, что и вы все поймете, если возьмете в книжной лавке «Чайный гриб» с восточного рынка «Забавы с поросенком двух слив Мэй»!

Первая и вторая девица из Шоухоу тут же сердито возопили:

— Не смей называть главу Сюэ свиньей!

К счастью, люди, о которых шла речь, не услышали эту болтовню. Когда кипящий от злости Сюэ Мэн и взбешенный Цзян Си, у которого от гнева помутился разум, были готовы перейти к активным действиям, между ними встал младший из Мэй Ханьсюэ.

Пораженный Сюэ Мэн вытаращил глаза:

— Что ты делаешь? Почему ему помогаешь?!

Мэй Ханьсюэ с улыбкой обхватил ладонями щеки Сюэ Мэна:

— У тебя лицо позеленело. Скорее присядь и выпей немного красного чая, чтобы вернуть ему нормальный цвет…

— Отпусти меня!

Цзян Си окинул их равнодушным взглядом.

В глазах посторонних Цзян Ечэнь был главой ведущей духовной школы, поэтому обладал высшей властью и самым большим влиянием в мире самосовершенствования. Какой бы многообещающей восходящей звездой ни был Сюэ Мэн и его школа, они не могли соперничать даже с мизинцем главы Гуюэе и его школы целителей. Любой разбирающийся в жизни человек ясно видел, что мужчина по фамилии Мэй пытается помочь Сюэ Цзымину и делает все, чтобы он из-за ерунды не пострадал из-за вражды с Гуюэе.

Как назло, в этом вопросе Сюэ Мэн демонстрировал потрясающую слепоту и упорно не замечал благие намерения Мэй Ханьсюэ. Цзян Си мысленно покачал головой и отвел взгляд от этих двух шумных юнцов.

С суровым и далеко не таким любезным видом он спросил Чэнь Сюйюаня:

— Я здесь уже довольно давно. Почему умелец Ма до сих пор не вышел встречать гостей?

Старейшина Чэнь был так напуган взглядом Цзян Си, что ему вдруг показалось, будто его придавило горой из золотых слитков. Он поспешил пояснить:

— Нет-нет-нет, все совсем не так! У главы нашей усадьбы нет намерения быть неучтивым с вами! Он правда очень болен…

Все еще недовольный, Цзян Си демонстративно отряхнул свои длинные рукава:

— О? И какого рода эта болезнь? Неужели даже встать не может?

— Н-нет, дело не в этом... наш глава попал под темное заклинание. Он… он превратился в благословенную бабочку и улетел!

— …

Цзян Си и сопровождавшие его ученики Гуюэе потеряли дар речи.

Через пару мгновений ярость Цзян Си стала почти осязаемой. Он прищурил глаза, искривившиеся тонкие губы уже почти не могли сдержать его гнев:

— Старейшина Чэнь, похоже, вы перечитали «Легенду о благоухающей наложнице Сянфэй[4]»? — с нескрываемым сарказмом процедил он.

[4] 香妃 xiāngfēi «благоухающая наложница» — Сянфэй, Ипархан: легендарная уйгурская наложница китайского императора Цяньлуна, которая была не только чрезвычайно красива, но и так приятно пахла, что бабочки порхали вокруг нее всякий раз, когда она появлялась в саду.

Чэнь Сюйюань был так напуган взглядом Цзян Си, что его голова почти втянулась в шею. Он чувствовал, что в порыве ярости глава Цзян запросто может бросить его в алхимическую печь и растереть в лекарственный порошок. Поэтому в этот момент его мозг лихорадочно работал в поисках слов, которые могли бы их сблизить настолько, что глава Цзян смилостивился бы над ним и сохранил ему жизнь.

Возможно, из-за крайнего напряжения и ужаса его вдруг осенило и он завопил:

— Глава Цзян, не убивайте меня! Примите во внимание те чувства, что мы оба переживали, когда читали «Легенду о благоухающей наложнице Сянфэй»! Пощадите меня!

Весь зал погрузился в молчание. Поскольку всех разом все равно не накажешь, те заклинатели, которые раньше делали вид, что не заметили «слепое пятно» в словах Цзян Си, когда угроза возмездия миновала, тут же сделали вид, будто их буквально только что настигло просветление.

А ведь точно: если бы Цзян Си не прочитал эту книгу, откуда бы он знал, что по сюжету там кто-то превращается в бабочку и улетает?

В этот момент некоторые представили себе главу Цзяна, который с самым серьезным видом изучает книгу, на обложке которой крупным шрифтом было выведено: «Легенда о благоухающей наложнице Сянфэй».

...Никто не мог заставить себя снова посмотреть ему в лицо.

Кто-то даже начал перешептываться:

— Кто бы мог подумать, что глава Цзян предпочитает такие книги…

— Никогда бы не подумал. Правильно говорят, что нельзя судить о книге по обложке…

Лицо Цзян Си от стыда совсем потемнело. Схватив Чэнь Сюйюаня за воротник, он какое-то время пристально смотрел на него, затем внезапно оттолкнул старейшину, и с его тонких губ сорвалось несколько леденящих душу слов:

— Вырвите ему язык. Немедленно.

Прихвостни из Гуюэе:

— Есть!

— А-а-а! — завопил Чэнь Сюйюань. — Глава! Спасите! Помогите! На помощь! Скорее спасите меня!

В этот самый критический момент сидевшая на чайнике маленькая пчелка героически взмыла в воздух и, яростно жужжа, начала описывать круги справа и слева от Цзян Ечэня, пытаясь помешать ему совершить безжалостную расправу.

Потеряв терпение, Цзян Си нахмурил брови и распорядился:

— И эту муху для меня тоже убейте.

Прихвостни из Гуюэе:

— Есть!

Не в силах и дальше терпеть самодурство этого «старика», Сюэ Мэн отмахнулся от преграждавшего ему дорогу Мэй Ханьсюэ и заорал на Цзян Си:

— Цзян Ечэнь! Хватит угрожать людям убийством!

После этого он указал на маленькую пчелку и сказал:

— Это и есть зазывала Ма, с которым ты так жаждешь встретиться! Если мне не веришь, просто попроси его станцевать для тебя!

Цзян Си взмахнул рукавами, отчего серебристо-зеленая ткань замерцала, словно рябь на воде под светом полной луны. Подавив свой гнев, он сказал Сюэ Мэну:

— Что за чушь ты несешь?

— Кто тут чушь-то несет? — Сюэ Мэн повернулся и, взглянув на зазывалу Ма, потребовал: — Давай, танцуй скорее. Если не станцуешь[5], умрешь.

[5] 跳 tiào — прыгать, скакать; танцевать; бежать; покрывать, случать (животных), топтать (птицу).

— Бз… — Чтобы выжить, маленькая пчелка с треском приземлилась на стол и начала махать крыльями сначала влево, потом вправо, затем закружилась и поднялась вверх.

Цзян Си: — …

— Теперь веришь? — Сюэ Мэн раздраженно хмыкнул. — Тебя позвали сюда, чтобы помочь спасти жизни, а ты пришел убивать. Лучше поскорее придумай решение!

Цзян Си какое-то время молча смотрел на пчелу, а затем повернулся к Чэнь Сюйюаню:

— Вы же сказали, что это бабочка?

Прикрыв рукой только что освободившееся горло, Чэнь Сюйюань закашлялся, а потом дрожащим голосом ответил:

— Д-да.

—...Эй, кто-нибудь, вылечите ему глаза.

Чэнь Сюйюань:

— А?

Цзян Си раздраженно взмахнул рукавами и мрачно сказал своей свите:

— А затем осмотрите главу Ма.

Прихвостни Гуюэе:

— Есть!

После долгой и усердной работы ученики Гуюэе поставили диагноз главе Ма: он действительно пострадал от воздействия особой магии Демона Свитка, вследствие чего превратился в трудолюбивую и отважную карликовую медоносную пчелу[6]. Однако действие оборотного заклятья продержится недолго: через пять дней он вернет себе человеческий облик и снова сможет заниматься любимым счетным делом.

[6] 小蜜蜂 xiǎo mìfēng — малая индийская пчела (Apis florea): самые мелкие представители пчелиного рода.

— Ах… — Услышав это, старейшина Чэнь Сюйюань с уважением принял лекарство для лечения глаз, после чего нервно спросил: — А нам обязательно ждать пять дней? А нельзя прямо сейчас прописать главе нашей усадьбы нужное лекарство?

— Я мог бы выписать лекарство, но в этом нет никакого смысла.

— Почему?

— На его изготовление уйдет шесть дней, — ответил Цзян Си.

— …

В такой безвыходной ситуации главе Ма оставалось смириться и прожить в форме карликовой медоносной пчелы еще пять дней. После постановки диагноза дело, ради которого вызвали Цзян Си, было завершено, но он не спешил уходить.

— Говорил же я тебе не прикасаться с духовному инструменту, созданному умельцем Ма, но ты меня не послушал, — сказал он Сюэ Мэну. —  Теперь вон сколько проблем из-за тебя.

Скрестив руки на груди, Сюэ Мэн зло уставился на него:

— Почему бы тебе не заняться своим делом?

— На самом деле это уже стало моим делом, — холодно ответил Цзян Си.

— Ты! — в гневе воскликнул Сюэ Мэн. — Цзян Ечэнь! Ты что, сам ищешь неприятности?! Если я сказал, что тебе не нужно беспокоиться о моих делах, значит, не лезь! Давай, поскорее уходи, не мешай планам этого главы!

С почти нескрываемой насмешкой Цзян Си взглянул на него из-под полуопущенных ресниц:

— Кто хочет заниматься твоими делами? Я сказал, что теперь это и моя проблема, лишь потому, что Демон Свитка гоняется за красавицами по всему Линьаню, а вчера прорвался через защитный барьер Гуюэе и вломился и в мою школу. Это нарушило мой покой. Иначе, сам-то как думаешь, с чего бы я вдруг пришел сюда?

Один из прихвостней Цзян Си тут же поспешил поддержать утверждение своего вожака:

— Да, так и есть! Глава Цзян и правда вынужден принять участие в решении этого вопроса. Разве вы не знаете… прошлой ночью этот демон, приняв облик главы Цзяна, посетил самые лучшие дома удовольствий в Янчжоу, где переспал с восемью самыми знаменитыми куртизанками подряд. Кроме того, он самовольно пообещал сделать их первой, второй, третьей, и так вплоть до восьмой, наложницей главы Гуюэе!

Сюэ Мэн: — …

А прихвостень продолжил:

— Когда сегодня утром наш глава покинул школу, он неожиданно столкнулся с этими женщинами. Окружив его, они принялись кокетничать и жеманничать, называя его «муженьком» перед всеми жителями Янчжоу. Ух, видели бы вы, глава Сюэ, как разозлился наш глава Цзян, его лицо даже…

— Закончил? — грубо прервал их помрачневший Цзян Си.

Услышав этот односложный нагоняй, разговорившийся прихвостень испуганно втянул голову в плечи.

Младший из Мэй Ханьсюэ не смог удержаться от того, чтобы не улыбнуться, предварительно спрятав глаза за наполовину опущенными ресницами. Но Цзян Си все равно заметил это, и его взгляд тут же стал острым и холодным, как нож на морозе. Всего мгновение он смотрел на Мэй Ханьсюэ, после чего снова уставился на Сюэ Мэна:

— В общем, я улажу этот вопрос, тебе же лучше не вмешиваться.

Услышав, что Цзян Си решил самостоятельно уничтожить демона, Чэнь Сюйюань невольно побледнел от испуга и поспешил напомнить:

— Глава! Глава Цзян! Ни в коем случае нельзя применять к нему грубую силу! Если вы сделаете это, вся частная информация и интимные тайны людей мира самосовершенствования тут же попадут в общий доступ!

На самом деле, согласно первоначальному плану, Цзян Си намеревался уже сегодня вечером отправить Демону Свитка приглашение на свидание, потом дождаться его прибытия, одурманить и отключить его специальным порошком, а затем разорвать на куски. Однако услышав предупреждение старейшины Чэня, он невольно нахмурил брови:

— Какие еще интимные тайны? Разве это не просто записи пустых разговоров?

— Ах, если бы только это! — ответил Чэнь Сюйюань. — При первом использовании Рассеивающего Печали Свитка каждый заклинатель должен был ответить на ряд вопросов. Как только свиток будет сломан, все эти ответы станут известны всему миру. — После паузы он осторожно напомнил Цзян Си: — Если глава Цзян тоже когда-то использовал наш Рассеивающий Печали Свиток, то также должен был пройти этот опрос.

Чем выше положение человека, тем чаще он что-то забывает. Склонив голову, Цзян Си какое-то время размышлял, прежде чем все-таки вспомнил, что такое в самом деле было.

Тогда свиток в самом деле задал ему слишком много очень личных и извращенных вопросов…

«Есть ли у вас любимый человек?»

«Почему нет?»

«У вас есть дети?»

«Почему есть?»

«Позвольте спросить, это была нежелательная беременность?»

«Если вы не любите детей, почему настояли на рождении этого ребенка?»

«Ваш супруг бросил вас?»

«Госпожа бессмертная, прошу вас, не надо браниться, этот свиток просто выражает свою симпатию и заботу о вас. Кроме того, принимая во внимание ваше положение, рекомендую приобрести в Горной усадьбе Таобао дополнительную опцию в виде магического артефакта «Алый Закат»[8], и тогда каждую неделю вам, как матери-одиночке, будет представлено от трех до пяти кандидатур самых выдающихся одиноких заклинателей. Желаем вам поскорее обрести счастье во втором законном браке!»

[8] 夕阳红 xīyáng hóng «алый закат солнца», также можно перевести как «счастливая старость».

…

Просто потрясающе, что он в таких подробностях вспомнил тот негативный опыт.

Хотя Цзян Си удалось сохранить невозмутимое выражение лица, мысленно он решил, что даже под страхом смерти не позволит, чтобы его ответы на те вопросы стали достоянием общественности.

В то время, когда Цзян Си, подперев щеку рукой, в самом мрачном настроении обдумывал другой способ подчинить себе эту нечисть, он услышал, как младший из Мэй Ханьсюэ очень вежливо обратился к нему:

— Уважаемый глава Цзян, эта проблема возникла по нашей с главой Сюэ вине, так что позвольте нам двоим деликатно все решить. Вы занимаете очень высокое положение и принадлежите к старшему поколению, поэтому для этого не подходите.

Цзян Си не совсем понял, что тот имел в виду под «деликатным решением», но услышав, что он «не подходит», не смог удержаться от того, чтобы, подняв свои миндалевидные глаза, все же обратить взгляд на Мэй Ханьсюэ:

— Какой у вас план?

Мэй Ханьсюэ с улыбкой ответил:

— Точно такой же, как у главы Ма: переодеться женщиной, чтобы соблазнить его и заставить проглотить наживку.

— …

Хотя Цзян Си не совсем понимал, почему молодое поколение столь ветрено и легкомысленно в отношениях, так как его это не касалось, он бы предпочел не обращать на это внимания. Осмотрев Мэй Ханьсюэ с ног до головы, он уже приготовился сказать: «Хорошо, тогда сделайте все, что в ваших силах», — и уйти, но тут Мэй Ханьсюэ с улыбкой добавил:

— Не так уж и сложно накрасить и приодеть главу Сюэ.

Цзян Си в шоке уставился на него.

Выражение лица Сюэ Мэна было точно таким же, как у Цзян Си. Широко открыв глаза, он спросил:

— Что?! Ты хочешь, чтобы я притворился женщиной и соблазнил эту нечисть из свитка?

— Именно, — с милой улыбкой признался Мэй Ханьсюэ.

— А почему не ты?! — в гневе взревел Сюэ Мэн.

— Из нас троих должен быть кто-то, кто ему точно подойдет, к тому же…

Прежде чем он договорил, его прервал еще сильнее помрачневший Цзян Си:

— Хватит галдеть. У меня от вас голова начинает болеть.

Братья Мэй и Сюэ Мэн вместе повернули головы и посмотрели на него.

Цзян Си выглядел таким пугающим и леденяще морозным, что это даже пугало. Его лицо казалось высеченным из куска льда, когда, мельком взглянув на Сюэ Мэна, он повернул голову и холодно сказал Мэй Ханьсюэ:

— ...Он не может. Я сам это сделаю.

Глава 338 - Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Цзян Си падает в грязь лицом

Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Цзян Си падает в грязь лицом

Хотя Цзян Си добровольно вызвался выполнить эту работу, на самом деле никто не верил, что он обладает навыками переодевания из мужчины в женщину.

У кого-то даже возникло подозрение, что, возможно, Цзян Си имеет лишь очень поверхностное представление о том, что из себя представляют «женщины». Однако когда старейшина Чэнь подбежал к нему и осторожно спросил:

— Глава Цзян, вы... вы ведь понимаете, в чем разница между вами и заклинательницами? — Цзян Си равнодушно ответил:

— Знаю.

— А… — Старейшина Чэнь был очень удивлен. — А я-то думал, что вы никогда не соприкасались ни с одной женщиной…

— Кто это сказал? — все так же холодно обронил Цзян Си.

Стоявший неподалеку Сюэ Мэн был шокирован его ответом. Он даже подумал, что Цзян Си может использовать госпожу Ван в качестве примера, поэтому хотел вскочить на ноги и остановить его, но тут Цзян Си добавил:

— «Ибо ежели доблестный муж теряет свои сто восемьдесят четыре сантиметра[2], он состоит из кожи и мяса. Его все еще можно измерить изнутри, полностью постигнув его устройство при вскрытии»[1].

[1] Цитата из «灵枢·经水» (Лин Шу Цзин Шуй), больше известного как «Хуанди нэй цзин: Трактат Желтого императора о внутреннем»: представляет собой классический трактат по древне-китайской медицине.

[2] От переводчика: оригинале 8 чи (принято считать, что 1 尺 chǐ чи равен 33,33 см), но в разные династии фактическое значение менялось, и в то время, когда, как предполагается, был создан приведенный выше трактат (1 век н.э., то есть времена династии Хань) 1 чи равнялся 23 сантиметрам.

На лице старейшины Чэня отразилось недоумение и замешательство:

— …Что это значит?

— Ох! Да ровно то, что сказал наш глава, — ответил за него один из прихвостней Гуюэе. — Он препарировал женские трупы.

— …

Вы уж простите, конечно, но эта школа целителей и правда просто ужасна.

Старейшина Чэнь несколько раз запинался, прежде чем смог выговорить дрожащим голосом:

— Т-тогда, д-должно быть, глава Цзян хорошо знаком с особенностями женской физиологии?

Цзян Си безразлично взглянул на него, прежде чем в полной мере продемонстрировать свое глубокое понимание объекта, в который ему предстояло перевоплотиться:

— Тонкая кость, голос высокий и нежный, тело с большим процентом жировой ткани и плавными изгибами, снаружи особые женские отверстия, внутри матка и другие специфические репродуктивные органы.

Мертвая тишина.

С высоты своего роста Цзян Си самоуверенно и холодно взглянул на старейшину сверху вниз и, выдержав паузу, изрек:

— Я написал книгу «Бесценные рецепты Гуюэе для замужних женщин». Помимо прочего, книга содержит анатомические схемы. Если интересно, можете взглянуть.

Мэй Ханьсюэ-младший: — Пф!

Сюэ Мэн: — …

Мэй Ханьсюэ-старший: — …

Спустя время старейшина Чэнь хлопнул себя по лбу. Мысленно содрогнувшись при мысли о том, что мог придумать этот арктический дивный цветок, чтобы, замаскировавшись под очаровательную красавицу, соблазнить Демона Свитка, он не смог удержаться от приглушенного горестного стенания:

— Все кончено, твою ж мать, это конец…

Позвольте узнать, как с таким уровнем понимания Цзян Ечэнь сможет убедительно сыграть роль заклинательницы?

Он что, собрался препарировать себя?!

Наступил вечер.

Зажженные фонари залили ярким светом Горную усадьбу Таобао, а ветряные колокольчики наполнили ее мелодичным звоном.

Цзян Ечэнь уже закончил приготовления и теперь сидел во флигеле и ждал. В соответствии с разработанным Ма Юнем планом поимки нечисти, глаза Цзян также зажег одурманивающее благовоние. Переодетый женщиной мужчина ждал, пока явится Демон Свитка, и, если ему удастся задержать его на время, достаточное для того, чтобы выпить чашку чая, дело будет сделано и их план увенчается успехом. Одурманенный демон неизбежно утратит волю и воспылает любовью к кому угодно, даже к свинье. Воспользовавшись этой возможностью, они смогут мягко подчинить и подавить его.

Конечно, приглашение было написано кем-то другим, потому что глава Цзян понятия не имел, как его написать. После долгих раздумий он резко и бескомпромиссно написал лишь одно слово: «Приходи». Подобный устрашающий призыв скорее пугал, чем мотивировал на встречу, но, к счастью, ученицы из Шоухоу Горной усадьбы Таобао были очень хороши в использовании мягкой силы и нежных слов. Они спасли ситуацию, быстро написав для главы Цзяна новое письмо, полное бесконечной тоски и сердечной жажды вечной любви и привязанности.

В этот момент все ученики усадьбы прятались в темноте. Наблюдавший за ситуацией из зарослей травы Сюэ Мэн немного неуверенно тихо спросил у старшего Мэй Ханьсюэ:

— Все пройдет хорошо? Цзян Си может отличить румяна от пудры? Он в самом деле знает, как замаскироваться под женщину?

— Время покажет, — даже не попытавшись его успокоить, ответил Мэй Ханьсюэ.

— ...

Еще более обеспокоенный, Сюэ Мэн сглотнул слюну и с трудом выдавил:

— Может, я все-таки схожу проверю, как он там…

Он уже собрался подняться с травы, но Мэй Ханьсюэ схватил его и прижал к земле:

— Тише.

Затем жестами показал Сюэ Мэну, что ему нужно посмотреть на опоясывающую дом крытую галерею, и прошептал:

— Уже на подходе.

Под светом луны они увидели скрытого под плащом с капюшоном Демона Свитка. Вероятно, намеренно подражая людям из Дворца Тасюэ, он окружил себя непрерывным круговоротом порхающих бабочек и опадающих цветочных лепестков. Эта наглая нечисть неспешно прогуливалась по притихшему внутреннему двору, и, хотя лицо демона было скрыто капюшоном, оценивая его походку, можно было сказать, что он не казался таким уж умным и сообразительным.

Из флигеля Цзян Си послышалось тихое пение бамбуковой флейты. Демон какое-то время прислушивался. Видимо, решив, что если уж эта девица так хорошо играет на флейте из нефрита, то и на кожаной флейте[3] сыграет не хуже, он с удовлетворением поспешил к двери и тихонько дважды постучал:

[3] 吹箫 chuīxiāo — играть на сяо (флейте), также на жаргоне «делать минет».

— Барышня, ваш покорный слуга получил приглашение и пришел навестить вас. Можно ли войти и поблагодарить вас за радушный прием?

Он постучался еще два раза, но Цзян Си проигнорировал его. Заметив, что дверь приоткрыта, Демон Свитка отбросил церемонии и сказал:

— Если барышня не возражает, ваш покорный слуга войдет.

Цзян Си по-прежнему не отвечал, но Сюэ Мэн вдруг тихо выдохнул:

— Почему этот голос кажется таким знакомым?

После того, как Демон Свитка открыл дверь и вошел в комнату, флейта наконец смолкла. Хотя Сюэ Мэн чувствовал себя неловко, он все же подумал: «Ах, было бы хорошо, если бы Цзян Ечэнь смог удержать его внутри на время, за которое можно выпить чашку чая. Под воздействием одурманивающих благовоний демон по уши влюбится в любого, кто находится с ним в комнате, и тогда его можно будет уничтожить одним махом…»

Но прежде, чем он успел закончить свою мысль, послышался громкий хлопок!

— Что случилось? — спросил шокированный Сюэ Мэн. — Еще и минуты не прошло! Не могло же его стошнить при виде переодетого Цзян Ечэня!

Под ошеломленными взглядами всех свидетелей случившегося Демон Свитка вылетел наружу вместе с выбитой деревянной дверью и перевернутым столом. Вся эта картина была освещена ярким светом от призванного владельцем непревзойденного божественного оружия. Однако на этот раз демон не обблевался, а истошно заверещал, после чего у всех на глазах с грохотом свалился на землю.

Все: — …

— Ой! Эй… — Демон Свитка жалобно вскрикнул: — Больно! Больно-больно-больно… Больно же!..

В тот же момент с мечом наперевес наружу вышел обуреваемый жаждой крови Цзян Ечэнь. Младший Мэй Ханьсюэ, широко открыв глаза, в шоке уставился на него, дважды моргнул, а затем, повернув голову к старшему брату, спросил:

— Я слепой? В каком месте он переоделся в женщину?

— Ты не слепой, — старший Мэй Ханьсюэ издали бесстрастно оценил внешний вид Цзян Ечэня и подвел итог. — Он не переодевался.

Тут вмешался Сюэ Мэн:

— Он переодевался!

Мэй Ханьсюэ-старший: — …

Мэй Ханьсюэ-младший: — ???

— ...Во что он переоделся?

Сюэ Мэн указал на запястье Цзян Си:

— Видите, на нем тонкий браслет из белого нефрита. Такое носят только женщины.

Братья Мэй потеряли дар речи. Через какое-то время старший Мэй Ханьсюэ холодно сказал:

— Думается мне, ты не так уж сильно отличаешься от Цзян Ечэня, считая, что вся разница между накрашенными людьми и ненакрашенными – всего лишь чуть более алые губы.

Услышав эти слова, Сюэ Мэн на миг ошеломленно замер, а затем растерянно спросил:

— ...А разве это не так?

Мэй Ханьсюэ-старший: — …

Пока они тут разговаривали, события развивались стремительно. Хотя никто не знал, что случилось между Цзян Си и Демоном Свитка, но было очевидно, что сейчас он в безумном гневе: его брови сошлись в вертикальную линию, а непревзойденное божественное оружие Сюэхуан сияло в его руке струящимся серебристым светом и яростно гудело. Когда Цзян Си одной рукой поднял лежавшего на земле демона, эта нечисть тут же заголосила:

— Ах! Какая потрясающая красота! Просто потрясающая красота! Как ты можешь быть таким жестоким?! Как у тебя духу хватило поднять руку на такое же хорошенькое личико?!

— Смерти ищешь! — прорычал Цзян Си.

— Оу-оу-оу, убивают! Какая неразумная дикость!

В схватке между человеком и нечистью капюшон плаща демона соскользнул, обнажив его лицо…

Все, кто видел это, в тот же миг потеряли дар речи.

Этот Демон Свитка действительно заслужил быть забитым до смерти, ведь у него… у него хватило наглости присвоить лицо Цзян Си!

Если подумать, вероятно, после того, как прошлой ночью он превратился в Цзян Си и в этом обличье посетил лучших проституток Янчжоу, демон получил столь сердечный прием, что это ударило глубокоуважаемой нечисти в голову. Очевидно, именно поэтому сегодня вечером он вновь надел лицо главы Цзяна, чтобы дальше обманывать людей, выдавая себя за известного и уважаемого человека.

Вот только на этот раз он столкнулся с самим Цзян Си.

Однако, поскольку Демон Свитка был не очень умен, до него не сразу дошло, что человек, с которым он заигрывает, — это и есть Цзян Ечэнь. Так что было не сложно представить, что только что в этом флигеле пережил Цзян Си…

Своими глазами он увидел другого «себя», который после того, как, искрясь улыбкой, вошел в комнату, используя множество очаровательных уловок и обольстительных слов, флиртовал с ним, пускал пыль в глаза, слащаво и фривольно называл его «деточкой». Он даже получил от «самого себя» несколько обворожительно-кокетливых взглядов.

...Неудивительно, что Цзян Си был так зол. А кто бы на его месте не пришел в ярость?

Увидев, что Цзян Си так разгневан, что готов прикончить этого демона прямо здесь и сейчас, сидевшие в засаде ученики Горной усадьбы Таобао выскочили из кустов и наперебой принялись его отговаривать.

— Глава Цзян! Не действуйте импульсивно!

— Как только ударите его, все секреты выйдут наружу!

— Успокойтесь, глава Цзян!!!

Хотя демон выглядел глупым, но он был очень ловок и быстро бегал. Сообразив, что дело приняло плохой оборот, он поспешил воспользоваться неразберихой, чтобы отползти в сторону, а потом, поднявшись на ноги, стремительно скрылся в ночи.

Убегая, он вновь вошел в роль и громко крикнул:

— Я, Цзян Ечэнь из Гуюэе, еще вернусь! Муха-ха-ха-ха!!!

— … — Идеально прямой нос Цзян Си, казалось, вот-вот искривится от ярости.

— Наглое мерзкое отродье!!! — в ярости закричал он.

Цзян Си и подумать не мог, что когда-нибудь своими глазами сможет увидеть, как «сам» будет выглядеть, удирая сломя голову, словно трусливая крыса! Он даже представить такое не мог!

Вероятно, решив, что его крик звучал недостаточно эффектно, Демон Свитка решил пойти еще дальше и, имитируя эхо, прокричал издалека:

— Я, Цзян Ечэнь из Гуюэе, еще вернусь-вернусь-нусь…

— Смерти ищешь!

— Глава Цзян, глава Цзян… — загалдели ученики.

— Попробуй только снова надеть мое лицо! — крикнул вслед демону Цзян Си.

— Глава Цзян, глава Цзян… — причитали ученики.

Цзян Си в гневе взревел:

— Я заставлю тебя страдать от эпилепсии, гонореи, истерии, носовых кровотечений, трепанации черепа, гангрены мошонки, инсульта, поноса, сифилиса, дурного поветрия, туберкулеза, вздутия диафрагмы... — он продолжил, но мало кто из тех, кто слышал эту тираду, мог понять медицинскую терминологию школы целителей.

Все пытались уговорить его успокоиться, и только Сюэ Мэн со всей серьезностью спросил:

— ...А что такое «дурногоповетриятуберкулезавздутиядиафрагмы»?

Стоявший рядом младший Мэй Ханьсюэ сказал:

— Похоже, это четыре неизлечимые болезни, описанные в медицинских трактатах.

Заметив, что по виду Сюэ Мэна нельзя сказать, что он что-то понял, стоявший с другой стороны старший Мэй Ханьсюэ бесстрастно пояснил:

— Проще говоря, он желает ему на себе испробовать самые разнообразные болезни и сдохнуть в муках.

Лицо Сюэ Мэна слегка сморщилось. Отвернувшись, он продолжил наблюдать за этой эпичной битвой.

Разъяренного Цзян Си плотным кольцом окружили люди из Шоухоу Горной усадьбы Таобао и изо всех сил пытались его успокоить:

— Ох, просто забудьте о нем, выкиньте из головы!

— Глава, умерьте свой гнев, успокойтесь, остыньте немного!

Однако было ясно, что пламя гнева Цзян Си не так легко погасить. Главу Цзяна и раньше было сложно назвать человеком широкой души и взглядов, а после того, как совсем недавно из-за болезни он на несколько месяцев оказался прикован к постели, его дурной нрав стал лишь еще более отвратительным. Вдобавок, приняв его облик, эта нечисть принялась совершать самые постыдные поступки, что заставило его просто вскипеть от ярости и на какое-то время совершенно утратить всякое представление о приличиях и манерах. Свирепо выдернув свой рукав из руки пытавшегося его удержать совсем еще юного ученика, он рявкнул:

— Отпусти меня!

— Хорошо-хорошо, отпускаю. Как скажете, так и будет, глава.

— Я убью этого…

Только что облегченно вздохнувшие ученики снова поспешили преградить ему путь:

— Вы не можете! Ни в коем случае!

— Скорее, усадите главу и налейте ему чая: нужно сбить огонь его ярости.

И тут посреди всей этой неразберихи вдруг вспыхнул изумрудно-зеленый свет. Испуганные ученики закричали и, пытаясь избежать его, бросились врассыпную. В этот момент Цзян Ечэнь вдруг зашатался, сделал еще несколько неуверенных шагов и рухнул на колени.

Люди мгновенно умолкли. В повисшей тишине они бросали друг на друга обвиняющие взгляды…

«О Небеса, почему ты не поддержал главу Цзяна!»

«Очевидно, что ты была к нему ближе всех, так с чего обвиняешь меня?!»

«Но что за зеленую вспышку мы видели?..»

В это время к ним подлетела маленькая пчелка, в которую обратился глава усадьбы Ма. Старейшина Чэнь Сюйюань на мгновение замер, а потом внезапно переменился в лице и, хлопнув себя по лысине, закричал:

— Все кончено! Это конец! Конец! Уважаемый глава Цзян также не смог удержать Демона Свитка! Он тоже проклят! Теперь он также превратится в животное!

Услышав это, Сюэ Мэн тут же поднялся из зарослей сухой травы и удивленно воскликнул:

— Что?!

Глава 339 - Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Вперед, Ваньнин!

Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Вперед, Ваньнин!

В свете луны люди выстроились в несколько рядов и с величайшим почтением смотрели на ступени крыльца перед ними.

Помимо лежащей на ступеньке крошечной пчелки, там сидела сказочная птица с мерцающим серебристо-белым телом и нефритово-зеленым хвостом… Она была немного похожа на журавля, немного — на феникса и немного — на павлина. В общем, это было не существующее в человеческом мире божественно прекрасное существо.

По правде говоря, в природе такой птицы просто не было.

Это была новая форма обращенного в животное главы Цзяна.

Сказочная птица, в которую был преобразован Цзян Си, имела длинную красивую шею, глаза, похожие на стекло, но сияющие, словно отразившаяся в озере луна, и яркие, как холодное лезвие меча в ножнах. Мягкие перья сияли серебром, переливаясь на свету, словно иней в октябре. Все тело дивной птицы казалось сотканным из холодного света и серебра, и только самые кончики хвостовых перьев были окрашены в цвета бледного индиго с легким налетом молодой зелени, прорвавшейся по ранней весне сквозь снег и лед.

— Похоже на одежду, которую носил глава Цзян, — тихо сказал кто-то в толпе.

Одна из заклинательниц прошептала:

— Какие красивые перья. Так и хочется выдернуть одно, чтобы оставить себе на память.

И только Сюэ Мэн, как честный и ответственный ребенок, с самым серьезным видом изучил новую форму Цзян Ечэня и после долгого раздумья задал созревший в его голове ключевой вопрос:

— И какой породы ты петух[1]?

[1] 鸡 jī — курица; петух; жарг. проститутка.

— …

Ответом ему стал лишь злой и холодный взгляд.

— Или ты селезень[2]?

[2] 鸭 yā — утка (домашняя); селезень; жарг.: мужчина, оказывающий сексуальные услуги за деньги, жиголо; бран.: негодяй, подонок, мерзавец.

Если бы кто-то другой осмелился задать подобный вопрос, он бы совершенно точно тут же был убит. Но так как это был Сюэ Мэн, Цзян Си ничего не мог поделать и ему оставалось только окинуть его ледяным взглядом. Не желая иметь дело с этими глупыми смертными, он расправил свои сияющие крылья и, не сказав ни слова, улетел, покинув Горную усадьбу Таобао.

Похоже, возвращаться он не планировал.

Вполне возможно, что после этого происшествия Цзян Си никогда не захочет вернуться в Горную усадьбу Таобао.

Все с благоговейным трепетом смотрели на Сюэ Цзымина, словно тот был великим героем. Даже не поняв, в чем дело, Сюэ Мэн спросил:

— Он что, собрался вот так лететь обратно в Гуюэе?

Заклинательница, которая мечтала ощипать Цзян Си, посмотрела ему вслед горящими одержимостью глазами:

— А-а-а, глава Цзян такой красивый! Там, где он пролетает, остается след из серебристо-зеленых огоньков!

Ее сестры поспешили напомнить ей:

— Возможно, это из-за его одежды. Разве ты не заметила, что у главы Цзяна такая длинная мантия, что она волочится за ним... Ой, ты же ведь сама говорила, что удивительно, как он не спотыкается об нее при ходьбе?

Услышав эти перешептывания, два самых верных прихвостня из Гуюэе, хорошо знакомые с характером своего главы, поспешили со всей строгостью предупредить собравшихся во дворе людей:

— О том, что случилось здесь сегодня вечером, говорить запрещено. В ином случае, господа, не взыщите, и ежели вас вдруг постигнет какая-то странная болезнь, не нужно приходить в Гуюэе — просто ложитесь и ждите смерти!

После этого громкого заявления они возглавили оставшуюся без вожака свиту Гуюэе и со звуком, похожим на хлопанье крыльями, вслед за Цзян Ечэнем покинули Горную усадьбу Таобао, намереваясь как можно быстрее вернуться в вотчину Гуюэе в Янчжоу.

Кто бы мог подумать, что глава самой влиятельной духовной школы в мире совершенствования окажется повержен Демоном Свитка? Хотя эта нечисть и не могла серьезно навредить Цзян Си, но кто еще в этом мире посмел бы так опозорить и унизить его?

Это не могло не вызвать волнение среди людей. Выступившие против Демона Свитка Ма Юнь и Цзян Си, двое из девяти лидеров самых больших духовных школ, потерпели сокрушительное поражение. Каждый из них имел свои сильные стороны, и хотя они были представителями старшего поколения, ни одного из них нельзя было назвать слабым или никчемным. Тогда впоследствии… смогут ли представители молодого поколения в лице Сюэ Мэна и братьев Мэй достигнуть успеха и подчинить эту нечисть?

Напряжение повисло в воздухе…

Над Горной усадьбой Таобао нависли тяжелые тучи сомнения и туман уныния. Даже маленькая пчелка, в которую обратился глава Ма, опустила крылья и совсем пала духом, не в силах снова подняться в воздух.

В этот момент осматривающий вещи, оставленные Цзян Си во флигеле, младший Мэй Ханьсюэ вдруг засмеялся в голос.

Повернувшись к нему, Сюэ Мэн спросил:

— После всего случившегося ты все еще можешь смеяться? Что тут смешного?

— Подойди и посмотри.

Хотя после всего, что случилось раньше, Сюэ Мэну не хотелось хоть в чем-то потакать младшему из братьев Мэй, но его любопытство оказалось сильнее и он все-таки подошел.

Мэй Ханьсюэ улыбнулся так ярко, что его нефритово-зеленые глаза заискрились, словно морские волны на солнце. Подняв лист бумаги, он сказал Сюэ Мэну:

— Никогда не видел, чтобы мужчина таким способом маскировался под женщину. Уважаемый глава Цзян действительно удивительный человек.

— Как... опираясь на лист бумаги, мужчина может переодеться в женщину? — сбитый с толку Сюэ Мэн выхватил из рук Мэй Ханьсюэ загадочный бумажный лист, посмотрел, что на нем написано, и потерял дар речи.

Что это такое?!

Цзян Си и правда взял один из бланков для рецептов Гуюэе и своим исключительно красивым каллиграфическим почерком, напоминающим о полете дракона и танце феникса, написал на нем лишь две строчки…

«Настоящим подтверждаю: этот человек — женщина.

Удостоверено: Цзян Си, глава школы целителей Гуюэе».

А внизу еще и ярко-красный оттиск печати главы школы.

Сюэ Мэн: — …

Мэй Ханьсюэ выглядел так, словно изо всех сил пытается сдержать рвущийся наружу смех и от этого его ребра вот-вот треснут.

— Пиздец! — взорвался Сюэ Мэн и зло скомкал бланк. — Цзян Ечэнь, ты просто тупая свинья?!

Мэй Ханьсюэ ухмыльнулся и, подняв длинный указательный палец, поднес его к губам, показывая, что ему следует говорить потише и быть чуточку сдержаннее, после чего с улыбкой сказал:

— Он — сказочная птица! Не курица, не селезень и уж точно не свинья. Да ты и сам только что видел. К тому же… — Когда он замолк, улыбка его немного померкла, а взгляд, обращенный на Сюэ Мэна, стал задумчивым. — Почему мне вдруг показалось… что ты немного похож на него?

— !!!

Сюэ Мэн подпрыгнул, словно кот, которому наступили хвост, и затряс головой, как погремушкой:

— Т-т-ты! Ты мелешь чушь!!! Мы совершенно разные люди, и нет у нас ничего общего!!!

— Правда? — сине-зеленые глаза Мэй Ханьсюэ стали еще темнее. Он замолчал и больше не возвращался к этому вопросу, лишь в глубине его бездонных глаз притаилась улыбка:

— Интересно, а в какую птицу обратился бы ты, если бы проиграл Демону Свитка?

— …

Только этого взгляда было достаточно, чтобы Сюэ Мэн почувствовал, что ему лучше умереть, чем потерпеть неудачу в этом деле. Он чувствовал, что Мэй Ханьсюэ запросто может выщипать все его прекрасные перышки, лишь бы порадовать какую-нибудь барышню! Точно! Уж кто-кто, а младшенький Мэй Ханьсюэ точно на такое способен!

Он, Сюэ Цзымин, ни за что не проиграет!

В то, что Сюэ Цзымин просто не может проиграть и обратиться в животное, истово верил не только он сам, но и все ученики и старейшины Горной усадьбы Таобао.

Но все-таки Сюэ Мэн был их последним козырем, поэтому нельзя было бездумно бросать его на игровой стол.

Старейшина Чэнь Сюйюань сказал:

— Трем господам бессмертным все-таки пока не следует действовать опрометчиво. Этот Демон Свитка был создан на основе предпочтений главы Сюэ и господина Мэй Ханьсюэ. Если мы хотим привлечь его внимание, боюсь, вам обоим нужно подумать, какая девушка лучше всего вам подходит, чтобы заставить Демона Свитка влюбиться в нее с первого взгляда.

Младший Мэй Ханьсюэ сказал:

— Я думаю, что каждая девушка по-своему прекрасна. Если эта нечисть такая придирчивая, то определенно не по моей вине, — после этих слов он повернулся к Сюэ Мэну. — Давайте лучше попросим мудрого совета у главы Сюэ.

Чуть подумав, Сюэ Мэн ответил:

— ...Самая лучшая женщина в этом мире — моя мать.

Когда Мэй Ханьсюэ услышал эти слова, он сразу перестал улыбаться. Похожими на лазурные озера яшмовыми глазами он исподлобья взглянул на лицо стоявшего рядом Сюэ Мэна и мысленно тихо вздохнул.

По правде говоря, в этот раз он притворился Шоу Хоу, чтобы немного побыть рядом с Сюэ Мэном, именно потому, что узнал, что в последнее время он постоянно не в настроении. Он прекрасно понимал, что, даже если иногда глава Сюэ, совсем как в старые добрые времена, кричал и препирался, ту часть его сердца, что была разбита, трудно склеить в исходную форму.

Изначально он просто хотел сделать его счастливым, раздразнить до смеха, подлатать и исцелить все, что можно, просто по старой дружбе и ради их сердечной привязанности.

Но, похоже, шрамы Сюэ Мэна все еще не затянулись и слишком плохо поддаются лечению.

Мэй Ханьсюэ мысленно покачал головой и поднял руку:

— Полностью поддерживаю.

Несколько смущенный их ответом старейшина Чэнь Сюйюань неловко сказал:

— Но ведь госпожа Ван, она…

Чем больше говоришь о покойном, тем больнее его родным, поэтому Мэй Ханьсюэ оборвал его и, обернувшись к Сюэ Мэну, спросил:

— Назови кого-нибудь еще.

— ...Кого-нибудь еще? Больше никого нет. Все они хуже, чем я.

— Подумай хорошенько. Люди, которых не существует, тоже подойдут, — сказал Мэй Ханьсюэ. — Расскажи о своих требованиях, чтобы мы могли им соответствовать, когда будем менять внешний облик.

Сээ Мэну пришлось всерьез задуматься над этим вопросом.

После долгих размышлений он наконец начал излагать свои требования:

— Во-первых, белоснежная кожа.

— Так.

— Во-вторых, большие глаза.

— Хорошо.

— В-третьих, она должна выглядеть лучше... хм, ну, по крайней мере, не хуже его. — С заметной неохотой он все же продолжил: — …лучше, чем Ши Мэй… Она должна быть красивее Ши Мэя.

Поначалу, выслушивая требования, которые Сюэ Мэн выдвигал к спутнице жизни, старейшины пытались запомнить их, чтобы в дальнейшем на их основе подобрать подходящую девушку, но на втором десятке бросили это глупое дело, потому что посчитали, что, возможно, Сюэ Мэну и не нужна женщина.

То, что он хотел, могло быть только Буддой-Бодхисаттвой.

Пожалуй, только она обладала достаточно широким сердцем, чтобы вместить в себя снисхождение к юношеским требованиям Сюэ Цзымина. Неужели все это мог сказать молодой человек, который уже перешагнул двадцатилетний рубеж?

Неужели у него в самом деле сложилось настолько в корне неправильное представление о женщинах?

И когда же это уже закончится?

— В-двадцатых, с искренним почтением и восхищением смотреть на меня.

— В-двадцать-первых, трудолюбие и бережливость: не тратить слишком много мыльного корня на стирку одежды.

— В-двадцать-вторых, простота и бережливость — высшая добродетель. Надеюсь, что она мало ест и за один прием пищи съедает не больше двух тарелок.

— В-двадцать-третьих, мне не очень нравятся накрашенные девушки, поэтому лучше ей не пользоваться косметикой.

— В-двадцать-четвертых, при этом она должна быть очень красивой: с естественно розовыми губами, от природы белой кожей и естественным румянцем на щеках.

— В-двадцать-пятых, ноги должны быть очень длинными.

— В-двадцать-шестых, но она точно не должна быть выше меня.

Наконец в толпе людей, которые изо всех сил боролись с желанием закатить глаза и зевнуть, одна особо вспыльчивая ученица не выдержала:

— О Небеса, да хватит уже! Почему бы тебе не взять в жены журавля с красной короной и не отчалить на нем в Обитель Бессмертных[3]?!

[3] 丹顶鹤回家 dāndǐnghè huíjiā «на журавле (журавль с красной короной или маньчжурский журавль; лат. Grus japonensis) отправиться домой» — именно на таком журавле по легенде бессмертные отправляются в Небеса. Так как 鹤顶红 hèdǐnghóng «красная макушка головы журавля» используется для обозначения триоксида мышьяка, используемого в Древнем Китае в качестве яда. От переводчика: скорее всего, девушка пожелала Сюэ Мэну выпить яду и побыстрее вознестись.

Скрестив руки на груди, Сюэ Мэн надменно повернул голову и презрительно уставился на нее:

— …

Но времена изменились, и если раньше заклинательницы еще могли бросить вызов Сюэ Мэну, то теперь, когда он стал главой духовной школы, чтобы сохранить свою жизнь, вспыльчивой ученице пришлось пойти на попятную. Нервно облизнув губы и втянув голову в плечи, она пробормотала:

— Глава Сюэ, я ошиблась, просто задремала и какую-то чушь сказала!

После этого Сюэ Мэн отвернулся и добавил пункт к списку:

— В-двадцать-седьмых, она не может нести чушь даже во сне.

Заклинательница: — …

Когда Сюэ Мэн озвучил триста семидесятое требование, старший Мэй Ханьсюэ наконец прервал его и люди вздохнули с облегчением, подумав про себя, что, если бы его никто не остановил, глава Сюэ, вероятно, продолжил бы выдвигать требования всю ночь и до самого рассвета. Очевидно, что от всего услышанного у старшего из братьев Мэй тоже разболелась голова. Несмотря на то, что ему удалось сохранить обычную холодность и отстраненность, на его лице можно было заметить признаки нарастающего раздражения.

— Остановись, Сюэ Цзымин.

— Я еще не закончил.

Не заботясь о том, закончил он или нет, Мэй Ханьсюэ холодно спросил:

— Знаешь Нюйву[4]?

Сюэ Мэн был ошеломлен:

— Что ты имеешь в виду?

— Это не ты ее до смерти довел[5]?

[4] 女娲 nǚwā Нюйва — одна из великих богинь китайского (даосского) пантеона, создательница человечества, избавительница мира от потопа, богиня сватовства и брака.

[5] От переводчиков: на самом деле Нюйва умерла после того, как исчерпала свою духовную силу после создания людей. То есть в данном случае старший Мэй намекает, что один Сюэ Мэн истощил ее силы больше, чем создание всех людей.

— …

Увидев, что эти двое вот-вот снова начнут ругаться, младший Мэй Ханьсюэ беспомощно улыбнулся и поднял руки:

— Ладно вам, не надо так злиться. Можно я задам всего один вопрос? Сюэ Цзымин, скажи, есть ли такой человек, который не вызывает у тебя неприязни, с которым ты никогда не поссоришься и, случайно встретив, не поспешишь сразу же уйти? — в этом месте он сделал паузу и с улыбкой пояснил для всех: — Думаю, легче найти такого человека, чем жену для главы Сюэ.

Все, кого Сюэ Мэн мучил в течение последних двух часов, закивали, признавая правдивость его слов.

Сюэ Мэн неохотно взглянул на него:

— В любом случае кто-то вроде тебя точно не подойдет.

И не думая сердиться, Мэй Ханьсюэ с улыбкой ответил:

— Знаю.

Немного подумав, Сюэ Мэн внезапно выпрямился и широко открыл глаза… он и правда вспомнил о человеке, на которого никогда не будет смотреть свысока…

— Да! Точно! Есть! Есть такой человек! Это мой наставник, Чу Ваньнин!

Почти уснувшая заклинательница, которая на протяжении оглашения Сюэ Мэном его списка требований сидела обхватив руками колени, услышав его крик, вздрогнула и, поспешно вытерев слюну, что пустила во сне, переспросила:

— А?! Что там есть? У кого есть? У образцового наставника Чу есть???

Толпа учеников: — …

Подняв голову, она столкнулась со свирепым взглядом Сюэ Мэна, который смотрел на нее так, словно она была отвратительным демоном. Заклинательница испуганно пискнула и, задыхаясь от ужаса, молча сжалась в клубок, обхватила колени и забилась в самый дальний угол.

Глава 340 - Экстра 4.4. Сюэ Мэн, на свидании вслепую. Ваньнин просто великолепен!

Экстра 4.4. Сюэ Мэн, на свидании вслепую. Ваньнин просто великолепен!

Чу Ваньнин. Мо Жань. Горная усадьба Таобао.

Когда эти два имени и одно название всплыли в сознании Сюэ Мэна одновременно, он сразу вспомнил о некоторых невыносимо неприятных событиях… Некогда Тасянь-Цзюнь сказал ему, что в Горной усадьбе Таобао Мо Жань занимался непотребством в койке с Чу Ваньнином прямо у него на глазах, когда он сам был отделен от них только занавеской.

Полученная им тогда душевная травма была слишком сильна.

Если бы можно было повернуть время вспять, как только Тасянь-Цзюнь успел открыть рот, чтобы произнести первое слово, он бы тут же прервал его излияния громким криком…

— Ничего не говори! Я могу это представить!!!

Однако человек не может вернуться в прошлое и нужно уметь смотреть в лицо настоящему.

Чтобы подчинить Демона Свитка, Сюэ Мэну пришлось довериться старейшине Чэнь Сюйюаню и написать послание своему учителю и двоюродному брату с почтительной просьбой к уважаемому наставнику Чу спуститься с горы, чтобы помочь им решить эту проблему.

После того, как письмо было отправлено, им оставалось только ждать.

Гора Наньпин находилась на берегу озера Сиху, что было очень близко к Горной усадьбе Таобао. Даже если не лететь на мече, а просто прогулочным шагом спуститься со скрытой за барьером белых облаков горной вершины и дойти до усадьбы, потребовалось бы от силы часа четыре. Но, непонятно почему, после отправки сообщения до самого рассвета от Чу Ваньнина так и не пришло ответа.

Как самый проницательный и умудренный определенным опытом, младший Мэй Ханьсюэ, конечно, догадался о причине такой задержки. Взглянув на восходящее солнце, он поднялся на ноги и объявил:

— Нам всем лучше пойти отдохнуть. Боюсь, до полудня новостей ждать не стоит.

Ученики Горной усадьбы Таобао, которые тоже стояли на страже всю ночь, услышав его слова, даже не стали вникать в скрытый за ними смысл. Тупо кивнув в ответ, они, зевая, разбрелись кто куда, рассчитывая немного вздремнуть.

Только Сюэ Мэн нахмурился и, раздраженно взглянув на него, спросил:

— Почему не стоит ждать? Мой учитель скоро придет, он никогда не залеживается в постели.

— Ты все еще слишком мало знаешь о своем учителе, — с легкой улыбкой возразил Мэй Ханьсюэ.

— Чушь собачья! Думаешь, что знаешь его лучше меня? Если не веришь мне, почему бы нам с тобой не заключить пари?

— О? — Увидев в его взгляде упрямое нежелание смириться, Мэй Ханьсюэ в один миг почувствовал небывалый прилив энергии и, словно поддразнивая птичку, защебетал:

— И на что же ты спорить будешь? Не припомню, чтобы, покидая дом, ты взял с собой серебро. Что на кон поставишь?

— Кто сказал, что я ничего не взял? Подожди… — Стиснув зубы, Сюэ Мэн начал рыться в своем карманном мешочке.

Конечно, Сюэ Мэн не сидел совсем без денег, но из-за того, что он совсем недавно стал главой школы и перед другими часто пускал пыль в глаза, ему все еще не хватало опыта. Старейшина Сюаньцзи беспокоился, что он может начать проматывать деньги или будет обманут женщиной с корыстными побуждениями вроде Хуа Жовэй, поэтому старейшины уделяли особое внимание управлению финансами школы. Хотя Сюэ Мэн был главой школы, ежемесячно он мог получить от Сюаньцзи лишь очень скромную сумму денег на карманные расходы.

И в этом месяце, к стыду своему, большую часть своих сбережений он потратил на свидание с Цзян Си.

Вдобавок Цзян Си еще и смотрел на него свысока! По выражению глаз Цзян Си, когда он был скрыт личиной «Жо Ин», было очевидно, что он считал его нищебродом!

Что уж говорить о последующем свидании с Тасянь-Цзюнем и всеми этими странными мужчинами и женщинами, что были после него… Все эти обольстительные дешевки так материально выжали лучшего представителя молодого поколения, гениального Сюэ Цзымина, что дошло до того, что ему приходилось считать, хватит ли ему денег на туалетную бумагу[1] при посещении отхожего места.

[1] 草纸 cǎozhǐ «соломенная бумага» — низкосортная (грубая) бумага, которая изготавливалась из тростника, соломы и сорняков, использовалась для черновиков, уборки, а также как туалетная бумага.

Но, чтобы защитить репутацию Чу Ваньнина, как бы беден и измотан он ни был, глава Сюэ должен сделать эту ставку!

В худшем случае он сократит расход туалетной бумаги вдвое!

Именно поэтому сейчас Мэй Ханьсюэ, широко открыв глаза, наблюдал, как Сюэ Мэн, перерыв все карманы, отыскал кучу мелочи, которая, если все сосчитать, и на пятьдесят медяков не потянет, и с таким видом, словно это пятьсот миллиардов, вывалил на стол, так, что парочка монет покатились и упали на землю.

Мэй Ханьсюэ: — …

— Ставлю на то, что мой учитель придет в течение двух часов после завтрака! — решительно рубанул Сюэ Мэн.

— …А что, если он не придет?

— Тогда это все твое!

Мэй Ханьсюэ посмотрел на эту кучку потертых медных монет и, обернувшись, с улыбкой сказал:

— Я слышал, что когда-то образцовый наставник Чу сказал: если хочешь играть, играй по-крупному. Давай забудем о деньгах и попробуем поставить на кон что-то еще?

— Что-то еще?

— Выбежать голым на улицу, выступить в борделе.

Сюэ Мэн: — ??!!

Старший Мэй Ханьсюэ нахмурил брови:

— Что за пошлые шутки?

Мэй Ханьсюэ прикрыл рот, потом развел руками и, не выдержав, рассмеялся:

— Не стоит принимать все всерьез, я просто дразнил его. Дайте-ка мне еще немного подумать… — Младший Мэй Ханьсюэ скрестил руки на груди и, изогнув бровь, предложил: — Как насчет такого… Почему бы проигравшему не нарядиться девушкой в соответствии с пожеланиями победителя?

— … — Сюэ Мэн болезненно скривился и нахмурил брови. — Нет, Мэй Ханьсюэ, скажи, что не так? Это ведь не из-за того, что раньше я заставлял тебя носить женскую одежду? Могу я спросить, почему ты не можешь это преодолеть?

На этот раз оба брата Мэй Ханьсюэ уставились на него с таким непостижимым выражением лиц, что Сюэ Мэн почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. Заикаясь, он спросил:

— Что? Я же просто пошутил, на самом деле я ведь никогда этого не делал. Я… я всегда был честным и праведным человеком и никогда не издевался над людьми и не задирал слабых…

— Конечно, — с улыбкой сказал младший Мэй Ханьсюэ. — Ты — самый лучший.

Сюэ Мэн: — …

Почему это прозвучало так зловеще?..

…

Как показало будущее, у Сюэ Мэна была потрясающая интуиция.

В своем ожидании наставника он скатился от надежды к отчаянию, а потом и к полному упадку духа. Наконец после полудня, когда он совсем впал в уныние, ученики Горной усадьбы Таобао принесли ему добрую весть:

— Образцовый наставник Чу и образцовый наставник Мо прибыли!

Волосы Чу Ваньнина были собраны под нефритовый венец, белоснежные одежды развевались на ветру. Его образ оставался все таким же кристально-чистым и ясным, но отчужденным и холодным, словно у истинного небожителя, но почему-то уголки его глаз покраснели и, хотя лицо наставника Чу оставалось спокойным, в морщинке между бровей можно было заметить намек на подавляемый гнев. На фоне такого Чу Ваньнина следовавший на шаг позади него Мо Жань, лицо которого выражало безграничное сожаление и беспомощность, выглядел даже немного смешно.

Оказалось, что вчера вечером Чу Ваньнин услышал щебетание духовной птицы, посланной Горной усадьбой Таобао. Решив, что, возможно, дело срочное, он хотел пойти взглянуть, но прошлой ночью была очередь Тасянь-Цзюня, который по натуре своей не был склонен интересоваться делами других людей, а уж если страсть захлестнула его с головой, просто не мог прерваться. Несколько раз Чу Ваньнин порывался остановить его, но сначала Тасянь-Цзюнь уговаривал его, используя выражения «по-быстренькому» и «посмотришь, как только закончим».

В результате рот Мо Жаня оказался лживее, чем у самой распоясавшейся нечисти. Что значило его «по-быстренькому»? Что значило его «посмотришь, как только закончим»? Он и не думал что-то заканчивать, и это длилось просто бесконечно! Птичка Ма Юня снаружи уже сорвала голос и чуть не сдохла, тогда как «птичка» Тасянь-Цзюня даже не выказала признаков усталости.

В конце концов Чу Ваньнин настоял на том, чтобы выйти и посмотреть, в чем дело. В припадке ярости Тасянь-Цзюнь привязал его прямо к столбу и, чтобы сломить волю Чу Ваньнина, заставил его принять несколько средств, купленных заранее на черном рынке. Благодаря этой выходке весенняя ночь стала бесконечно восхитительной и яркой, и даже когда посреди ночи его личность снова изменилась, пришедший на смену императору образцовый наставник Мо, увидев Чу Ваньнина в таком состоянии, уже не смог остановиться.

По итогу на следующий день Чу Ваньнин очнулся ото сна только после полудня и наконец смог получить письмо из Горной усадьбы Таобао о том, что Демон Свитка стал большой бедой.

Совершенно очевидно, что эта задержка была вызвана Наступающим на бессмертных Императором, но и образцовый наставник Мо недалеко от него ушел. Кроме того, если добраться до самого истока проблемы, образцовый наставник Мо и Тасянь-Цзюнь по сути являлись одним, а значит, можно сказать, что все случилось по вине самого Мо Жаня. Именно поэтому Чу Ваньнин отказывался разговаривать с Мо Вэйюем на протяжении всего спуска с горы, обращаясь с ним так, словно он был статуей из глины или деревянным чурбаном.

— Образцовый наставник Чу, образцовый наставник Мо!

— Добро пожаловать, образцовый наставник Чу, образцовый наставник Мо!

Чу Ваньнин уже знал истоки и последствия бед, вызванных Демоном Свитка, поэтому, когда он вошел в зал и увидел Сюэ Мэна, ему захотелось отчитать его за глупое поведение, но из-за того, что статус Сюэ Мэна был уже не тот, что раньше, ему пришлось сдержать свои эмоции.

В конце концов Чу Ваньнин просто слегка нахмурил брови и сказал:

— Как можно было попасть в такую переделку?

Изначально Сюэ Мэн был недоволен, но стоило ему увидеть Чу Ваньнина, и все его недовольство растаяло без следа. Он тут же ответил:

— Учитель, этот свиток изучил и копирует меня, я не специально…

Мо Жань вытаращился на него:

— Сюэ Мэн, после того, как мы расстались в Учане, ты... почему ты так долго продолжал играть с Рассеивающим Печали Свитком?

— А что, нельзя?

Мо Жаню захотелось закатить глаза, но, так как это был «секрет» между двумя братьями, он одними губами сказал Сюэ Мэну за спиной Чу Ваньнина:

— Ты совсем тупой! Разве можно публично бегать за бабами[2]? После такого достоин ли ты главы Цзяна?

[2] 沾花惹草 zhānhuā rěcǎo «ласкать цветы и топтать траву» — бегать за женщинами, распутничать.

Сюэ Мэн ничего не понял:

— Ты не можешь говорить погромче? Ты голос сорвал?

Мо Жань: — …

Черт с ним, с этим тупицей!!!

Несмотря на отвратительное поведение Сюэ Мэна, он не может остаться в стороне. Если не вмешаться, устроенный им хаос может выйти из-под контроля, поэтому нужно приложить все силы, чтобы закрыть этот вопрос. Вот только…

— Что?! Ты хочешь, чтобы Учитель нарядился женщиной!?

Смущенный Сюэ Мэн неловко ответил:

— Я тоже этого не хочу. Или можно попросить Гуюэе выписать рецепт, в котором будет указано: Этот человек — жен… жен… жен…

Он украдкой взглянул на профиль Чу Ваньнина, от которого исходил леденящий холод и спокойствие. «Этот человек — женщина», — он просто не мог сказать такое даже под страхом смерти.

Мо Жань выглядел так, словно еще немного — и на него обрушатся небеса. Разве мог он позволить Чу Ваньнину показаться перед кем-то в платье? Это же безумие!

Но нужно было найти способ как-то переломить текущую ситуацию. Он посмотрел на Сюэ Мэна, который так и не смог собраться с духом, чтобы выразить свою мысль, и после затянувшегося молчания беспомощно выдавил:

— Может, переоденем меня?

Сюэ Мэн в замешательстве вскинул голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

Мо Жань продолжил:

— Я встречусь с Демоном Свитка вместо него.

— Ты? Ты хочешь нарядиться женщиной?

— Почему нет?

Сюэ Мэн:

— ...Брат, у тебя какие-то проблемы с восприятием себя?

Мо Жань замер, почувствовав себя немного огорченным. Повернувшись к Чу Ваньнину, он спросил:

— Учитель, Сюэ Мэн сказал, что я недостаточно красивый.

В его тоне можно было уловить намек на стыд и презрение к себе.

Прекрасно понимая, что это просто не требующее ответа кокетство, Чу Ваньнин полностью проигнорировал его. Неспешно выпив чашку только что заваренного чая «Зелень листьев бамбука», он поднял голову и посмотрел на него:

— Зачем переодеваться? Разве нет готового решения?

Никто не понял, что он имел в виду.

Слегка повернув лицо, Чу Ваньнин холодно сказал Мо Жаню:

— Дай мне свой мешочек цянькунь.

Это был первый раз, когда Чу Ваньнин заговорил с ним с тех пор, как они спустились с горы, так что Мо Жань не мог не обрадоваться. Но Чу Ваньнин был слишком спокоен и в его тоне не было даже намека на то, что он смягчился, и это его немного разочаровало. На мгновение он почувствовал себя хозяином усадьбы, которого отчитывает его очаровательная наложница в то время, пока опустошает его поясной кошель. Так что теперь он и сам не знал, радоваться ему или грустить.

Мешочек цянькунь был главным достоянием любого заклинателя, и теперь, когда, даже слова хорошего ему не сказав, Чу Ваньнин хотел заполучить сокровищницу Мо Вэйюя, он не мог даже возразить. Даже если на душе кошки скребли, Мо Жаню оставалось лишь покорно отдать Чу Ваньнину то, что он хотел.

Кто же виноват, что прошлой ночью он позволил себе это скотское поведение?

Люди пристально наблюдали, как Чу Ваньнин роется в мешочке цянькунь Мо Жаня. Всем не терпелось увидеть, что за «готовое решение» там сокрыто.

Они уже начали подозревать, что все эти образцовые наставники и великие мастера немного не в себе. После идеи Цзян Си замаскироваться под женщину, выписав рецепт, кто мог сказать, какой сюрприз преподнесет Чу Ваньнин… Может, он вытащит десяток Ночных Стражей, которые за его спиной натянут большое полотно с надписью: «На сцену выходит Юйхэн Ночного Неба, Бессмертная Бэйдоу Чу Ваньнин[3]»?

[3] Имя Чу Ваньнина пишется как 楚晚宁, но здесь оно написано 楚婉凝, что можно перевести как «прелестный» и «холодный».

Пока эти люди предавались пустым фантазиям и мечтаниям, Чу Ваньнин начал терять терпение. Нахмурив брови, он с некоторым раздражением спросил:

— Почему в твоем мешочке цянькунь такой бардак и целая куча хлама?

— …

Мо Жань смущенно потер переносицу. Раньше он был очень чистоплотным и опрятным, кроме того, когда он в последний раз складывал вещи в мешок, все было очень аккуратно уложено. Однако с тех пор, как все души вернулись в тело, его личность менялась каждые три дня и тайная борьба между двумя личностями отразилась и на мешке цянькунь. Например, будучи Тасянь-Цзюнем, он тайком закинул в мешочек семена острого перца, намереваясь посадить их на горе Наньпин, но вновь став образцовым наставником Мо, он поспешил выбросить все эти семена.

Когда личность Тасянь-Цзюня вернулась, император, естественно, пришел в ярость. Чувствуя, что сам он несчастлив и жизнь к нему слишком несправедлива, Тасянь-Цзюнь решил, что ни за что не позволит своему второму «я» жить счастливо и радоваться жизни. Поэтому теперь он то и дело устраивал беспорядок в его мешочке цянькунь, разбивал все собранные образцовым наставником Мо безделушки или спускался с горы, чтобы заложить его вещи у ростовщика и на вырученные деньги купить себе красивую одежду.

При таком положении вещей мог ли он сохранить порядок в своем мешочке цянькунь?

Все вещи перемешались, и в такой неразберихе было трудно хоть что-то найти. Чу Ваньнин бросил на стол несколько попавших под руку вещей. Сюэ Мэн с любопытством вытянул голову.

— «Заметки о богах и демонах».

Мо Жань пояснил:

— Это моя книга. Я хотел узнать больше об истории древних богов и демонов.

— О... недурно. «Ночные Огни. Сборник[4]», — продолжил Сюэ Мэн.

[4] От переводчика: мне кажется, что 照夜集 zhào yè jí также можно перевести как «огни ночного рынка» и «рыночный маджонг (игра в кости)», т.е., скорее всего, это книга по азартным играм.

— В этой книге собраны истории многих известных заклинателей прошлого. Эти старшие имели разную репутацию и на своем жизненном пути прошли через славу и осуждение, но у каждого из них были свои стремления и идеи, которые они изо всех сил стремились воплотить в жизнь. Все собранные здесь люди подобны звездам на ночном небе, и, независимо от того, насколько ярок их свет, каждый из них имеет особый блеск. Очень интересная книга для чтения.

— …Чем дальше, тем лучше. Поверить не могу, что ты так продвинулся. — Сюэ Мэн и правда был приятно удивлен. — Так складно излагаешь.

Мо Жань с улыбкой ответил:

— Учитель хорошо меня учил.

Сюэ Мэн перешел к следующей книге.

— «Послеродовой уход за свиноматками».

Улыбка застыла на лице Мо Жаня.

Но, как говорится, укушенный змеей смелый муж сам отрубает себе руку, поэтому он решительно рубанул:

— ...Это купил Тасянь-Цзюнь. Ко мне она не имеет никакого отношения.

Сюэ Мэн: — …

Чу Ваньнин, который сначала не проявлял интереса к их разговору, услышав эти слова, поднял глаза и спросил:

— Для чего он это купил? У нас дома нет таких животных.

Мо Жань замялся:

— Я… он... дело вот как было… Как-то, переодевшись, Тасянь-Цзюнь спустился с горы и увидел, что в деревне проходит соревнование по разведению домашнего скота. В какой-то момент он почувствовал совершенно непостижимую уверенность в своих силах и тут же решил поучаствовать. В этой неравной битве он был наголову разбит ветеринаром Ваном, поэтому так разозлился, что со злости купил эту книгу… с такой мотивацией, что нужно хорошенько ее изучить и в следующем году одним махом занять первое место и отомстить за прошлое унижение…

Чем больше он говорил об этом, тем более неловко себя чувствовал. Услышав, как какой-то совсем юный ученик Горной усадьбы Таобао не смог сдержаться и тайком хихикнул, Мо Жань смущенно закрыл рот и робко покосился на Чу Ваньнина.

— И с какой стати тебе участвовать в... соревновании по разведению домашнего скота? — недоверчиво спросил Чу Ваньнин.

— Там... там призы были. — Мо Жань слегка покраснел и, низко опустив голову, пробормотал: — Я думал… если выиграю… то смогу купить тебе лучший фэйюньчжайский наряд.

Чу Ваньнин на миг даже дар речи потерял:

— Но ведь Фэйюньчжай находится недалеко от Палаты Цзяндун и Хуа Жовэй не так давно отправила нам целых восемь сундуков с одеждой и украшениями. Тогда ты, и двух слов не сказав, все это сжег, а теперь сам готов бежать туда, чтобы купить то же самое?

— Это другое, — тут же недовольно возразил Мо Жань. — Та девица не так на тебя смотрит. Не надо думать, что я не понял, какие у нее планы. Посмотри, какие вещи она прислала: халаты, украшения для волос, нательное белье… — чем больше он говорил, тем мрачнее становилось его лицо. — Пусть даже не мечтает, что Учитель будет носить подаренную ей одежду! Только через мой труп!

— …

Когда Чу Ваньнин выслушал эту пламенную речь, в его глазах отразились очень противоречивые эмоции. Сложно сказать, была это беспомощность или же смущение, но эти два бездонных темных омута наконец смягчились. В конце концов он поджал губы и внезапно спросил:

— Мо Жань, сегодня ты тот, кем был в прошлом воплощении, или тот, кем стал в этой жизни?

— Конечно, я — это я из этой жизни, — Мо Жань оторопел. — Учитель, а почему ты спрашиваешь?

— Посмотри на себя сейчас. — В глазах Чу Ваньнина наконец появился проблеск улыбки. — Чем ты отличаешься от себя из прошлой жизни?

Из-за его ледяной красоты, снежной натуры[5] и лишенного эмоций выражения лица больше никто не смог разглядеть скрытую за этими словами легкую улыбку. Но Мо Жань даже в маленькой морщинке между его бровей мог почувствовать, что погода переменилась и на смену ветру и дождю пришло ясное небо и яркое солнце. Видя, что он больше не сердится, Мо Жань не смог удержаться: скромно опустив свои длинные ресницы, он потупил взгляд и улыбнулся так широко, что на его щеках появились похожие на медовые озера глубокие ямочки.

[5] 冰姿雪骨，神情寡淡 «ледяные и снежные кости» — ледяная внешность и снежная натура. Из стихотворения поэта Синь Цицзи (1140-1207).

Он хотел сказать что-то еще, но Чу Ваньнин подумал, что слишком неловко много болтать о личном перед другими людьми, поэтому опять отвернулся, не желая с ним разговаривать.

Но такое игнорирование в корне отличалось от того, с чем ему пришлось иметь дело, пока они шли сюда, поэтому Мо Жань лишь усмехнулся и без единого слова послушно встал рядом с ним.

Чу Ваньнин наконец раскопал то, что искал в его мешочке цянькунь…

— Саше Смены Облика[6].

[6] 幻形 huànxíng — призрачный облик; бренная плоть; измененный облик.

Сжимая красивыми длинными пальцами шнурок саше, Чу Ваньнин сказал:

— Он продается в комплекте с Рассеивающими Печали Свитками и позволяет без переодевания и маскировки менять свой изначальный внешний вид в глазах других людей.

Все люди Горной усадьбы Таобао: — …

Чу Ваньнин сделал паузу и, почти не веря, спросил:

— ...Никто не подумал об этом?

Создатели Рассеивающего Печали Свитка и Саше Смены Облика в унисон покачали головами. Можно еще понять, когда человек едет на осле в поисках хорошей лошади[7], но ехать на осле в поисках осла, вероятно, было новым изобретением мастеров Горной усадьбы Таобао.

[7] 骑驴找马 qí lǘ zhǎo mǎ — посл.: ехать на осле пока не найдешь лошадь; обр. в знач.: смириться с тем что есть, пока не найдешь что-то лучшее для замены.

Таким образом вопрос с переодеванием был окончательно решен, и все вздохнули с облегчением. Подошло время ужина, и все планировали пойти в столовую, чтобы набить желудки, а уж затем дожидаться следующего ночного появления Демона Свитка.

Когда один за другим люди потянулись в направлении столовой, младший Мэй Ханьсюэ внезапно наклонился к уху Сюэ Мэна и прошептал:

— Сюэ Цзымин.

Сюэ Мэн тут же насторожился:

— Что?!

Мэй Ханьсюэ с примирительной улыбкой ответил:

— Я открою тебе секрет.

Интуиция подсказывала Сюэ Мэну, что обычно секреты младшего Мэй Ханьсюэ лучше не слушать, но любопытство все же заставило его открыть свой рот:

— Что? Что за секрет?

Мэй Ханьсюэ очень мягко продолжил:

— Это просто… тот способ, о котором говорил образцовый наставник Чу... на самом деле я тоже уже давно об этом думал.

Сюэ Мэн в изумлении обернулся, чтобы взглянуть на него:

— Так почему ты не сказал об этом раньше?!

— Может, потому что Цзян Ечэнь собрался переодеться женщиной? — с улыбкой ответил Мэй Ханьсюэ. — Я не сказал ему, потому что хотел усложнить ему жизнь и немного порадовать тебя.

— … — Сначала Сюэ Мэн хотел разразиться бранью, но после этих слов дважды открыл и закрыл внезапно пересохший рот и в результате так и не смог ничего сказать.

Мэй Ханьсюэ с усмешкой спросил:

— Почему все еще не поблагодарил меня?

— С каких хуев благодарить-то?! А что помешало тебе после ухода Цзян Си? Почему ты и потом ничего не сказал?

— О, а потом… — Мэй Ханьсюэ на секунду замолчал. Его похожие на лазурную глазурь светлые глаза наполнились очень сильными и горячими эмоциями. Прикоснувшись кончиком пальца к своим губам, он с улыбкой сказал: — Позже я ничего не сказал, потому что хотел немного усложнить жизнь тебе и порадовать себя.

Сюэ Мэн: — ???

— Кстати, заодно напоминаю тебе, что ты проиграл пари. Помни о своем обещании. Я буду ждать.

— Размечтался!!! — Сюэ Мэн больше не мог сдерживать рвущийся из горла рев: — Черта с два ты дождешься! Хочешь, чтобы я переоделся для тебя женщиной?! В твоей следующей жизни! Лучше сдохни и переродись, но откажись от этой идеи!!!

Он так громко орал, что люди начали удивленно коситься в их сторону. Все, кто до этого ни о чем не догадывался, теперь узнали и начали перешептываться:

— Ой-ой, глава Сюэ хочет переодеться в женщину?

— Похоже, что глава Сюэ совсем этого не хочет и собрался нарушить обещание.

— Бедный молодой господин Мэй. Хотя именно он выиграл пари, ему еще и приходится выслушивать, как его ругают.

— Ах, это так ужасно…

От этих перешептываний лицо Сюэ Мэна становилось все зеленее и зеленее. Немного помолчав, Мэй Ханьсюэ с улыбкой спросил:

— Так сильно не хочешь?

— Вздор!

— Какой упрямый, — с улыбкой сказал Мэй Ханьсюэ и, скрестив руки на груди, толкнул старшего брата локтем: — Брат, посмотри на него. Забавно же?

Старший Мэй Ханьсюэ взглянул на Сюэ Мэна, который от злости раздулся, как рыба фугу, и холодно сказал:

— Это не забавно. И не заставляй его одеваться женщиной.

— Ну почему? Он же такой горячий[8]!

[8] 辣 là — острый; жгучий; яростный, язвительный; разг. задорная, сексуальная (о девушке).

— Ты!.. Ты!.. — взвился Сюэ Мэн.

— Такой горячий, что у меня глаза жжет, — с каменным лицом сказал старший Мэй Ханьсюэ.

— ??? — Сюэ Мэн был на грани того, чтобы взорваться!

Старший брат был даже безжалостнее младшего! Младший Мэй Ханьсюэ просто сказал, что он горячий, а старший Мэй Ханьсюэ на самом деле сказал, что от него жжет глаза!!!

Сюэ Мэн не смог удержаться и заорал, не заботясь о последствиях:

— Мэй Ханьсюэ! Немедленно прекрати! Ну-ка вернись! Объяснись сейчас же! С чего вдруг я такой страшный, что у тебя глаза жжет? Ты вообще видел, какой я, когда загримируюсь! Думаешь, я в самом деле не посмею переодеться! Ну что ж, тогда давай устроим соревнование и посмотрим, кто из нас красивее!

Младший Мэй Ханьсюэ тут же с улыбкой сказал:

— Ах, так ты и правда хочешь…

Прежде чем он успел закончить, его старший брат потянул его за руку, чтобы прервать поток глупой болтовни. Затем он повернулся к Сюэ Мэну и сказал:

— Нет. Судя по тому, что ты только что сказал, в твоей следующей жизни тебе все-таки придется переодеться женщиной.

— Охуеть! — придя в себя, Сюэ Мэн указал на старшего Мэй Ханьсюэ и, приподняв брови, строго спросил: — Когда это я говорил, что готов сделать это в своей следующей жизни?

Мэй Ханьсюэ тоже приподнял брови:

— Ты только что сам это сказал. И еще, пожалуйста, в этой жизни будь хорошим главой, а не очаровательной кокеткой.

От такого Сюэ Мэн даже начал заикаться:

— Ты... ты смеешь... как ты смеешь... как ты смеешь так говорить мне…

— Да. Я смею, — после этих слов он бесстрастно подмигнул ему своим бирюзовым глазом, и насмешливо, словно поддразнивая, продолжил: — Тогда на том и порешим. Ты задолжал нам.

— Будем ждать тебя в наших следующих жизнях, барышня Сюэ.

Потрясенный Сюэ Мэн долго молчал и, лишь когда старший Мэй Ханьсюэ на миг обернулся, заорал:

— Кто это тебе свидание задолжал?! Как ты меня назвал?! Мэй Ханьсюэ! Стой! Я, бля, убью тебя!!! А! Я сказал тебе остановиться!!!

Глава 341 - Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Ваньнин падает в грязь лицом...

Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Ваньнин падает в грязь лицом (Мирный вечер чуть не сдох от стыда)

В целях предосторожности и для полноты картины перед встречей с Демоном Свитка старейшина Горной усадьбы Таобао Чэнь попросил Сюэ Мэна взглянуть на Чу Ваньнина, который был замаскирован при помощи изменяющего облик саше. Нужно было убедиться, нет ли в его облике чего-то, что не соответствует эстетическому вкусу Сюэ Мэна.

Но Сюэ Мэн был все еще так зол на старшего Мэй Ханьсюэ, что от распирающего его гнева у него даже заболела грудь. Когда Чэнь Сюйюань обратился к нему с этой просьбой, Сюэ Мэн потер грудь и сердито сказал:

— Чушь! Что там может не соответствовать! Мой Учитель всегда и во всем самый лучший!

— Ох, глава Сюэ, но он ведь ваш наставник, а не наставник Демона Свитка, — возразил глава Чэнь, а потом добавил: — Вам следует отодвинуть в сторону свое сложившееся отношение и еще раз по-новому взглянуть на образцового наставника Чу. Вы должны помнить, что Демон Свитка не испытывает в отношении него никаких личных чувств, поэтому, пожалуйста, взгляните на образцового наставника Чу еще раз как на незнакомца, чтобы увидеть, соответствует ли он вашим требованиям.

— Чушь! Разве возможно, что я считаю своего учителя лучшим во всем только из-за каких-то личных чувств? — Сюэ Мэн уставился на него в упор. — Говорю же, что, даже если бы я раньше использовал Рассеивающий Печали Свиток, чтобы встретиться с моим учителем, и не знал, кто он такой, я бы совершенно точно решил, что он самый выдающийся человек в мире! И тут не может быть никакой ошибки!

Хотя Сюэ Мэн высказался достаточно категорично, Чэнь Сюйюань продолжил настаивать:

— Нет, так не годится! Давайте проверим? Посмотрите на него всего один раз, — после этих слов он подтолкнул Сюэ Мэна к комнате, где находился Чу Ваньнин.

Однако когда Сюэ Мэн оказался у нужной комнаты и, подняв голову, посмотрел на закрытую дверь, то тут же застыл на месте.

Разве это не та же самая комната, в которой спал Чу Ваньнин, когда они все вместе в первый раз останавливались в Горной усадьбе Таобао?!

Тогда Сюэ Мэн не знал, чем Мо Жань и Чу Ваньнин занимались за закрытыми дверями, поэтому уверенно и без малейших колебаний ворвался в комнату своего наставника, а Мо Жаню оставалось только спрятаться за пологом кровати. Только позже Сюэ Мэн понял, что глаза Чу Ваньнина затуманились и покраснели не от болезненного жара, а потому что…

Так, нужно прекратить думать об этом! Выкинуть из памяти эти ужасные воспоминания!

Чтобы не совершить ту же ошибку, Сюэ Мэн решил сразу сообщить, что он пришел. Особенно Мо Жаню! Ни за что на свете он не мог допустить, чтобы Мо Жань вновь совершил столь невероятно безрассудный и постыдный поступок! Ни при каких обстоятельствах!

Поэтому он начал расхаживать у двери взад-вперед, намеренно громко кашляя. Опасаясь, что и этого недостаточно, он громко топал, ступая по плитке из серо-голубого камня, затем пару раз подпрыгнул, крутанулся на месте, еще раз с силой потопал…

Дверь со скрипом отворилась.

Аккуратно одетый, высокий и красивый Мо Жань стоял в дверях и смотрел на Сюэ Мэна так, словно увидел призрак:

— ...Что ты делаешь?

Сюэ Мэн был похож на сбитого гуся, упавшего спиной на песчаную косу. Услышав шум, он повернул голову и разинул рот, но прежде чем ему удалось ответить, из комнаты донесся холодный голос Чу Ваньнина:

— Мо Жань, там какая-то бесстыдница куролесит во дворе?

— А, нет, это Сюэ Мэн, — с улыбкой ответил Мо Жань.

После этих слов он понизил голос и насмешливо сказал:

— Раз пришел, мог просто подойти к двери и постучать. Пока ты ходил, топал, кашлял и прыгал, мы подумали, что во дворе, должно быть, завелась нечисть.

Сюэ Мэн уже приготовился распустить свой шикарный павлиний хвост и высокомерно плюнуть в красивое лицо своего двоюродного брата, но тут услышал, как скрытый в глубине комнаты Чу Ваньнин сказал:

— Раз уж уважаемый глава здесь, зачем ты его в дверях держишь? Пригласи гостя войти.

— … — Хотя после того, как Сюэ Мэн стал преемником главы, Чу Ваньнин, как старейшина Юйхэн с Пика Сышэн, был обязан обращаться к нему «уважаемый глава», это обращение причиняло мучительную боль сердцу Сюэ Мэна.

Мо Жань улыбнулся и, развернув свое высокое и стройное тело, освободил ему дорогу:

— Входи.

Сюэ Мэн сердито сказал:

— Я хочу поговорить со своим учителем о личном деле, выйди.

— Ах... так ты здесь, чтобы подготовиться к борьбе с Демоном Свитка? — Великодушный Мо Жань не стал вступать в перепалку с Сюэ Мэном и с улыбкой сказал: — Старейшина Чэнь уже предупредил нас, что в самом деле нужно все отрепетировать, чтобы избежать ошибок и быть готовыми к неприятным неожиданностям.

— Да что такого неприятного может случиться? — Сюэ Мэн скрестил руки на груди и закатил глаза. — Раз уж этот демон всему научился у меня, он должен думать, что Учитель безупречен!

— Может, оно и так, а может, и не совсем так, — похоже, что в этом вопросе Мо Жань был согласен со старейшиной Чэнем. Похлопав Сюэ Мэна по плечу, он пояснил: — По-моему, ты считаешь его безупречным, потому что он твой учитель. Если бы на свидании вслепую ты встретил не «Лэн Гун», а Учителя, то, не зная наверняка, что это он, скорее всего, тоже разругался бы с ним в пух и прах.

— Ты чушь несешь!

Мо Жань не стал вступать с ним в спор, лишь с улыбкой наклонил голову и, уступив ему место, спокойно вышел на улицу, чтобы ждать там.

Сюэ Мэн вошел в комнату. Не успев что-то сказать, он невольно, широко открыв глаза, уставился на…

Чу Ваньнин уже прицепил к поясу Саше Смены Облика, поэтому в этот момент Сюэ Мэн увидел стоящую у окна высокую, стройную, утонченную, необыкновенно прекрасную небожительницу в белом одеянии.

Сияющая и почти прозрачная кожа красавицы была подобна белой облачной дымке в непроглядном мраке ночи, но ее ледяная бледность не имела ничего общего с пышным цветением весны смертного мира. Длинная изящная шея выглядывала из белоснежного воротника ее платья. Пламя свечей отбрасывало туманную тень на ее тонкую кожу, которая, казалось, светилась изнутри. Рассеянный свет выхватил из полумрака красивый лоб и длинные, чуть опущенные ресницы, очертания тонкой переносицы с мягким изгибом и губы, тонкие и бледные, как ароматные лепестки борнеола. Наконец, тускло мерцая и искрясь, пламя свечей нежно коснулось своим теплым светом ее изящного подбородка.

Оказывается, вот какой была бы внешность Чу Ваньнина, если бы он стал женщиной.

— Уч… учитель.. — заикаясь, пробормотал Сюэ Мэн.

— А? – отозвался Чу Ваньнин, опустив серебряный свечной гасильник, который вертел в руках.

Обычно обладатели такой необычайно красивой внешности привлекают людей, но облик прекрасной небожительницы, в котором предстал Чу Ваньнин, излучал особую возвышенную величественность и холодную гордость, что невольно внушали простым смертным благоговейный трепет.

Особенно примечательными в облике этой неземной красавицы были глаза: несмотря на природное очарование, пленительный разрез и чуть покрасневшие уголки, напоминающие окропленные росой лепестки цветущей яблони, взгляд был очень ясным и сдержанным.

Эта женщина и правда была невероятно красива, но это была холодная, даже можно сказать, пугающая красота.

Чу Ваньнин взглянул на застывшего Сюэ Мэна:

— Немного уродливо.

— … — Сюэ Мэн даже опешил. — ...А?

— Боюсь, что отпугну Демона Свитка, — совершенно серьезно сказал Чу Ваньнин.

Только после этих слов Сюэ Мэн наконец пришел в себя и поспешил его успокоить:

— Что?! Нет-нет-нет! С чего вы это взяли? Красиво! Учитель очень хорошо выглядит!

Чу Ваньнин всегда был не уверен в своей внешней привлекательности. За две своих жизни он повидал немало красавиц. Не говоря уж о самом Мо Жане, Ши Минцзина и Сун Цютун можно было назвать несравненными образцами внешней красоты смертного мира. В глубине души такой самокритичный человек, как Чу Ваньнин, прекрасно понимал, что он слишком вспыльчивый, свирепый и нелюдимый и его трудно полюбить. Чтобы еще раз подтвердить это, было достаточно посмотреть в полные замешательства и паники глаза Сюэ Мэна.

Лишь Мо Жань не отвергал его.

Чу Ваньнин покачал головой и сказал Сюэ Мэну:

— Садись.

Все еще напряженный Сюэ Мэн осторожно и очень послушно сел за стол.

Чу Ваньнин тоже сел напротив него, отряхнул рукава, налил две чашки чая и, подняв глаза, сказал:

— Недостаток внешности можно компенсировать характером. Скажи мне, какие у тебя требования к девушке?

Ранее на глазах у всех обитателей Горной усадьбы Таобао Сюэ Мэн перечислил список из более чем трех сотен требований, но теперь, когда Чу Ваньнин задал ему тот же вопрос, он потерял дар речи.

Больше всего его волновало то, насколько разумным человеком он выглядит в глазах Чу Ваньнина. А теперь он должен был сначала одно за другим выставить требования к своему учителю, а после этого Чу Ваньнин будет вынужден заигрывать с Демоном Свитка, основываясь на выставленных им условиях. Разве хватило бы ему наглости на такое бесстыдство?

Поэтому, немного помявшись, он наконец виновато сказал:

— Я… у меня нет никаких требований. Просто… все обычно, как в жизни. Женщина, и все.

Чу Ваньнин убрал от губ чашку и пристально посмотрел на него сквозь пар, поднимающийся над горячим чаем:

— Правда?

— Д-да, просто живите как живете, вот и все, больше никаких требований.

— Но почему я слышал другое? — Чу Ваньнин слегка приподнял ресницы, чтобы взглянуть на него. — У тебя ведь было довольно много требований?

Сюэ Мэн поспешно поднял руки и замахал ими перед собой:

— Нет-нет-нет, ничего подобного не было! Они… они просто не поняли, что я имел в виду! Все это полная ерунда!

— Значит, мне не нужно усердно убираться в доме?

— Как я могу требовать, чтобы вы убирались в доме? Мне нравится даже то, что вы одежду стирать не умеете! — тут же возразил Сюэ Мэн.

— И не нужно вставать, чтобы проводить тебя, и встречать стоя на коленях?

— Ой, но я же не японец.

— Нет нужды в покорности и скромности? Разве ты не отвечаешь ударом на удар и не бранишься в ответ, когда ругают тебя?

— Нет! Мне нравятся люди с горячим темпераментом.

— ...И готовить уметь не нужно?

— Вы должны вести праздную жизнь[1]! — сказал Сюэ Мэн: — Я бы запереживал, если бы вы прикоснулись к моей кухонной лопатке!

[1] 十指不沾阳春水 shí zhǐ bù zhān yáng chūn shuǐ «не прикасаясь к родниковой воде десятью пальцами» — метафора для человека, которому не нужно стирать белье в холодной воде или заниматься домашним хозяйством (обычно относится к изнеженной женщине из богатой семьи).

Чу Ваньнин слегка приподнял брови:

— Помнится мне, ты не любишь готовить.

— Это… это мое новое увлечение, — запинаясь, пояснил Сюэ Мэн. — Совсем недавнее.

Чу Ваньнин чуть помолчал, а потом спросил:

— ...Значит, и старейшинам школы мне не нужно нравиться?

— Конечно нет, я сам могу решить, кто мне нравится!

На проведение столь подробного опроса потребовался почти час. Когда этот разговор был успешно завершен и обеспокоенный Сюэ Мэн ушел, вошедший в комнату Мо Жань с интересом спросил:

— Ваньнин, а Ваньнин, ну и как прошел допрос? Не слишком много у него требований?

Чу Ваньнин покачал головой и ответил:

— Не такой уж он и требовательный. Похоже, его просто неправильно поняли. За последние два года Сюэ Мэн и правда взялся за ум. Теперь мое сердце спокойно.

Мо Жань: — …

Как плохой ученик, который в прежние времена часто морочил голову своему наставнику и бессовестно врал, чтобы избежать наказания, Мо Жань инстинктивно почуял… что-то здесь не так. Он сразу понял, что все это выглядит слишком подозрительно и, скорее всего, дело тут вовсе не в том, что Сюэ Мэн вдруг взялся за ум, а в том, что такой честный и искренний человек, как Чу Ваньнин, был просто обманут…

Ночь.

Ученик из Горной усадьбы Таобао пришел сообщить, что Демон Свитка объявился в одном публичном доме[2] в южной части города и перевернул там все карты[3], желая отыскать лучшую артистку этого заведения. Однако, зная, что у всех женщин, что встречались с Демоном Свитка, произошло полное изменение личности, а кто-то даже отрастил себе волосы на груди и превратился в сварливую мегеру, разве могла содержательница борделя позволить ему увидеться с примой своего заведения?

[2] 一家楚馆 yījiā chǔguǎn «семейный публичный дом» — подворье с театром, где живут не только проститутки, но и актеры.

[3] 翻牌儿 fānpáir «перевернуть карты» — выбор женщины на ночь путем переворачивания карты наугад (обычно так император выбирал наложницу на ночь).

К счастью, люди из Горной усадьбы Таобао прибыли вовремя и попросили ее послать кого-нибудь из своих людей, чтобы задержать Демона Свитка, а сами поспешили обратно, чтобы попросить образцового наставника Чу помочь.

— Ту лучшую артистку мы уже тайно забрали и спрятали. Образцовый наставник Чу, простите за беспокойство, но необходимо растянуть время хотя бы минут на десять, чтобы дурман успел подействовать!

Чу Ваньнин подумал про себя, что, раз уж дух этого свитка воплотился в демона в соответствии с предпочтениями Сюэ Мэна, беспокоиться не о чем. Хотя у него довольно переменчивый нрав, Сюэ Мэн все-таки хороший и разумный парень, так что никаких сложностей быть не должно.

Но на деле оказалось, что Чу Ваньнин глубоко заблуждался.

Из трех его учеников Мо Жань не раз демонстрировал двуличие и кривил душой. Опасаясь, что не сможет удержаться от того, чтобы снова залезть в койку своего учителя, он притворялся, что тот ему просто не нравится.

Ши Мэй всегда вынашивал в своем сердце коварные планы. Опасаясь, что будет разоблачен, он также притворялся, что не любит его.

Но на самом деле как раз эту парочку гениев совершенно не волновало, умеет ли Чу Ваньнин готовить, стирать и тому подобные житейские мелочи.

Вот Сюэ Мэн в корне отличался от этих двоих, потому что Сюэ Мэн притворялся, что он ему нравится.

Конечно, речь идет не о чувствах как таковых. Дело в том, что, хотя Сюэ Мэн искренне любил своего учителя, из трех его учеников именно Сюэ Мэн был самым нетерпимым к привычкам Чу Ваньнина. Однако, чтобы добиться похвалы наставника, Сюэ Мэн был готов наступить на горло своей совести и, стиснув зубы, говорить: «Учитель потрясающий!», «Одежда Учителя так чисто постирана!», «Зеленые овощи с тофу Учителя такие вкусные!».

Но Демон Свитка был другим: он был похож на Сюэ Мэна, который полностью избавился от своей привязанности к Чу Ваньнину.

Итак, когда той ночью Чу Ваньнин встретился с Демоном Свитка, между ними произошел такой диалог:

Демон Свитка спросил:

— Ты здесь самая несравненная актриса?

Чу Ваньнин ответил:

— Да.

Демон прищелкнул языком:

— Ты не так красива, как я.

Чу Ваньнин: — …

Конечно же, Сюэ Мэн именно так и думал.

…Ладно, Чу Ваньнин и до этого знал, что не может похвастаться красивой внешностью. Но это не имеет значения, ведь недостаток внешности можно дополнить другими качествами. Так как он уже все отрепетировал с Сюэ Мэном, проблем быть не должно.

Поэтому он спокойно спросил:

— Не желаешь послушать какую-нибудь музыку?

— Не желаю. Больше всего я ненавижу слушать музыку, особенно эти пошлые отрыжки Куньлуньского Дворца Тасюэ. От них у меня сразу начинает болеть голова. — Демон бесцеремонно забросил себе в рот засахаренный фрукт. Видимо, он был немного напуган тем, что его перед этим избил Цзян Си. Хотя убегая он и кричал, что еще вернется, однако этим вечером все же побоялся нарваться на неприятности и не стал принимать облик Цзян Ечэня.

Сегодня вечером он использовал лицо Сюэ Мэна.

Итак, Чу Ваньнин смог своими глазами увидеть, как его самый воспитанный ученик бессовестно болтает ногой, нагло поедает засахаренные фрукты и заносчиво обращается к нему:

— Эй, давай поговорим о жизни.

— Давай.

— Что ты обычно готовишь?

— Единственное, что у меня хорошо получается — это пельмени.

— ...Издеваешься? Какой никчемный.

Чу Ваньнин невольно широко открыл глаза.

...Неужели он ослышался? Сюэ Мэн считает его никчемным?

Должно быть, возникло какое-то недопонимание. Может, он просто не смог правильно донести свою мысль.

Поэтому Чу Ваньнин попытался пояснить:

— Не то чтобы я больше ничего не умею готовить, но все это у меня не очень хорошо получается. По слухам, ты любишь готовить? Разве не переживаешь, когда кто-то прикасается к твоей кухонной лопатке?

— Кто такое сказал? Чушь! — возмутился Демон Свитка. — Благородный муж держится подальше от кухни[4]! Я настоящий мужчина и не умею готовить!

[4] 君子远庖厨 jūnzǐ yuàn páochú «благородный муж держится подальше от [бойни и] кухни» — обр. знач.: обладает состраданием и добротой сердца (цитата из «Мэн-цзы»).

— ...Разве это не твое новое увлечение?

— Конечно нет!

Чу Ваньнин: — …

...Ладно, уж теперь-то Чу Ваньнин все понял. Оказывается, Сюэ Мэн был отъявленным лжецом!

Чу Ваньнин на мгновение замолчал. Его брови слегка приподнялись, а в глазах постепенно появился холодный блеск. Отлично, теперь он и правда хотел знать, сколько правды скрыл от него Сюэ Мэн.

Таким образом их дальнейший разговор с демоном становился все более запутанным, а в воздухе все сильнее пахло огнем и порохом.

Демон Свитка:

— Ты умеешь стирать?

— Могу замочить одежду в воде и дать ей высохнуть на солнце.

— Ух ты! Собака чистоплотнее тебя!

— …

— Будешь вставать, чтобы проводить меня, и встречать стоя на коленях?

— Ты же не японец.

— Ух ты! Собака нежнее тебя!

— …

— Сможешь ли ты угодить моим родителям и учителю?

— О наших отношениях я поговорю с тобой, а не с твоим учителем.

— Ух ты! Собака умнее тебя!

— …

— Не будешь возражать, если я буду заниматься боевыми искусствами двадцать четыре часа в день и у меня не будет времени даже поговорить с тобой?

С каждым новым сравнением с собакой лицо Чу Ваньнина становилось все бледнее и угрюмее.

Сюэ Цзымин… Сюэ Цзымин! Изначально он искренне верил, что уж этот ученик никогда его не обманет. Он думал, что такой прямолинейный ребенок, если что-то не понравится, честно ему об этом скажет, и даже предположить не мог, что на самом деле Сюэ Мэн думает именно так!

Стиснув зубы, он возмущенно процедил:

— В сутках всего двадцать четыре часа. Разве тебе не нужно спать?

Кто мог подумать, что после этого вопроса «Сюэ Мэн» взбеленится больше него:

— Спать! Спать?! Только и думаешь, как побыстрее залезть в чужую кровать! Можешь не вгонять меня в тоску?! Тебе силы девать некуда?! Стань чуть более жизнерадостной и красивой! Больше думай о своем муже и детях, а не о том, чтобы залезть к мужчине в койку, родить сына, укрепить положение в семье и тому подобных пошлостях! Меньше любовных романов, больше кулинарных книг! Будь честной женой с чистым сердцем!

— …

В этой тираде была такая мешанина из странных, но весьма ярких утверждений, что Чу Ваньнин на какое-то время лишился дара речи. Мало того, что он не мог вымолвить ни слова, так от подкатившей к горлу ярости его чуть не вырвало кровью. Подавив свой гнев, он обратил свирепый взгляд глаз феникса на Демона Свитка с лицом Сюэ Мэна.

Через какое-то время его тонкие губы слегка дрогнули, когда он в гневе выдавил:

— Ты…

— А что со мной не так? Все мои слова — чистая правда. Чтобы стать моей женой, ты должна быть честной и целомудренной. Ты не можешь все время думать о таких непристойных вещах. Э, чувствую, что для такой, как ты, это просто невозможно… Просто посмотри на себя. Ты лентяйка со скверным характером, невыносимо скучная пустышка, озабоченная только удовлетворением своих низменных желаний, — после этой обличительной речи Демон Свитка с гримасой отвращения на лице поднялся на ноги. — Все ясно, просто забудь. Я слышал, что лучшая актриса этого дома мудра и добродетельна, но оказалось, что все это ложь.

— … — Чу Ваньнин от гнева чуть не потерял сознание. Он был учителем трех учеников. Мо Жань мог довести его до белого каления, Ши Мэй мог вывести его из себя, но раньше он считал, что о Сюэ Мэне ему волноваться не стоит и уж он никогда не вызовет его гнев.

Неожиданно Демон Свитка уничтожил всю его веру в искренность любых слов Сюэ Мэна… Выходит, все трое его учеников оказались полными мерзавцами!

— Наш разговор закончен, — Демон Свитка в обличье Сюэ Мэна развернулся и пошел прочь. — Прощай!

В это время настоящий Сюэ Мэн, Мо Жань и множество других заклинателей прятались в соседней комнате, чутко прислушиваясь к каждому звуку. Старейшина Чэнь поднял песочные часы и сказал:

— Ох, уже почти время, совсем скоро. Все-таки образцовый наставник Чу достоин своей репутации великого мастера на все руки. Еще немного, и демон будет одурманен, хе-хе…

Прежде чем третье «хе» успело сорваться с его губ, в соседней комнате раздался взрыв, похожий на удар от вонзившихся в землю молний, сопровождаемый истошным воплем Демона Свитка:

— Ударить мужчину?! Смерти ищешь?!!!

А затем сердитый голос Чу Ваньнина:

— Это я тебя убью!

— Ух ты! А-а-а-а! Помогите!!!

Побледнев от испуга, люди всей толпой бросились туда. Толкнув дверь, они увидели сияющую золотым светом Тяньвэнь в руке Чу Ваньнина. Ивовая плеть обвилась вокруг шеи Демона Свитка, язык нечисти вывалился, глаза закатились. Было похоже, что еще немного — и демону придет конец. Чэнь Сюйюань бросился вперед:

— Ох, образцовый наставник Чу, пожалуйста, успокойтесь! Не убивайте его! Как только он будет уничтожен, все личные данные и секреты пользователей будут раскрыты!

Черные брови Чу Ваньнина сердито сошлись и он зло рявкнул:

— И что?! Какие постыдные вещи он знает?!

Сюэ Мэн поспешил вмешаться:

— Учитель…

Кто бы мог предположить, что Чу Ваньнин и к нему не проявит милосердия:

— Замолкни, Сюэ Цзымин! Как только разберусь с ним, сразу возьмусь за тебя!

Сюэ Мэн: — ???

Уч-ч-читель, да что тут происходит?! Он не только не назвал его главой, но и собрался разобраться еще и с ним?

Сюэ Мэна захлестнули самые разные эмоции. Он и сам не знал, счастлив он или в панике… Счастлив, потому что прошло так много времени с тех пор, как его Учитель показывал при нем свой взрывной темперамент, а ему, оказывается, этого очень не хватало… А запаниковал потому… Да что такого сказал Чу Ваньнину этот треклятый Демон Свитка, что сейчас его учитель решил сказать ему такие жестокие слова?!

Видя, что Демон Свитка вот-вот испустит последний вздох, Мо Жань поспешно подошел к Чу Ваньнину и обнял его за плечи:

— Ваньнин, сначала отпусти его.

Глаза Чу Ваньнина резали безжалостнее ножей:

— Сначала я убью его, а потом отпущу!

Мо Жань и сам не знал, смеяться ему теперь или плакать:

— Тогда будет слишком поздно. Все тайны будут раскрыты.

Чу Ваньнин сердито ответил:

— У меня нет никаких постыдных тайн. А у тебя, значит, есть?

Мо Жань с улыбкой попытался его успокоить:

— Конечно. Просто некоторые вещи нужно держать в тайне не потому, что в чем-то виноват, а потому, что нельзя, чтобы другие о них узнали.

Чу Ваньнин нахмурился:

— О чем ты?

— Ну... например… — Мо Жань опустил голову, спрятал глаза за ресницами и прошептал несколько слов на ухо Чу Ваньнину.

Сюэ Мэн сразу заметил, что длинные ресницы Мо Жаня не двигались, в черных глазах читалась беспомощная улыбка и самая глубокая привязанность, губы чуть приоткрывались. Когда он закончил говорить, Тяньвэнь тут же вернулась в руку Чу Ваньнина.

— Ну что ты за человек… — сердито сказал Чу Ваньнин.

Словно слегка смутившись, Мо Жань застенчиво улыбнулся и опустил глаза. Несмотря на зрелую красоту, ямочки на щеках придавали ему вид совсем еще невинного и неопытного юноши.

Чу Ваньнин, похоже, все еще раздумывал, не устроить ли взбучку и ему, но Мо Жань взял его за руку и с улыбкой сказал:

— Извини, я просто спросил у свитка, правду говорю.

— …

Затем он снова опустил голову, повернул лицо в сторону, сжал пальцы Чу Ваньнина и его теплое дыхание почти коснулось его уха. Проникновенно, но так тихо, что его голос могли услышать только они двое, он сказал:

— Но я не хочу, чтобы кто-то еще знал, в какой позе мне больше всего нравится заниматься любовью с моим Ваньнином.

Хотя изначально эта фраза должна была донести всю силу его страсти и глубину чувств, но, к сожалению, Мо Жань понятия не имел о том, что только что сказал Чу Ваньнину Демон Свитка. Поэтому, когда Чу Ваньнин услышал его последние слова, он взвился так, словно ему на хвост наступили. Стукнув Мо Жаня рукой по голове, он с дикой яростью набросился на него:

— Спать! Спать?! Только и думаешь, как побыстрее залезть в чужую кровать! Можешь не вгонять меня в тоску?! Тебе силы девать некуда?! Стань чуть более жизнерадостным и красивым! Больше думай о своем муже и детях, а не о том, чтобы залезть к мужчине в койку, родить сына, укрепить положение в семье и тому подобных пошлостях! Меньше любовных романов, больше кулинарных книг! Будь честной женой с чистым сердцем!

Все люди Горной усадьбы Таобао: — …

Сюэ Мэн: — …

Мо Жань: — ???

Никто ничего не понял, только Демон Свитка тут же воспользовался ситуацией. Словно выскользнувший из рук карп, он вскочил на ноги и заорал:

— Да-да-да! Хорошо сказано! Ты познал суть моего учения! Поздравляю! — после чего, используя цингун, вылетел из окна и помчался прочь, злорадно крича во все горло:

— Я, Сюэ Мэн, еще вернусь! Муха-ха-ха-ха!!!

...В этот момент Сюэ Мэн понял, что за убийственная ярость обуяла вчера Цзян Си.

Этот демон на самом деле подлейшая из тварей.

Настоящая мразь.

Глава 342 - Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Великая победа Сюэ Мэна

Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Великая победа Сюэ Мэна

Так как Чу Ваньнин потерпел поражение в безнадежном противостоянии с Демоном Свитка, неудивительно, что он также попал под действие проклятья и временно превратился в белого кота, тело которого от кончиков ушей до кончика хвоста было белее снега.

Когда рассеялось серебристое сияние, все увидели величественно восседающего на полу флигеля белого кота, свирепо взирающего своими красивыми, приподнятыми к уголкам, глазами на собравшихся вокруг людей.

Хотя все уже давно знали, что расплатой за неудачу будет подобное превращение сроком на пять дней, обступившие его люди по-прежнему испуганно молчали.

Медоносная пчела – умелец Ма.

Сказочная птица – Цзян Ечэнь.

Белый кот – Чу Ваньнин.

И что теперь делать? Если так дальше пойдет, смогут ли они собрать всех образцовых наставников и превратить их в семь божественных зверей Шэньнуна?

Взгляд Чу Ваньнина был еще более пугающим, чем у Цзян Ечэня, вероятно, потому, что один был котом, а другой — птицей, а у птиц не слишком богатая мимика, зато кошки могут выглядеть очень рассерженными. У Мо Жаня от любви и жалости сжалось сердце. Он наклонился, чтобы взять кота на руки, но, заметив это, кот прижал уши, вздыбил белую шерсть и, обнажив по-тигриному острые белые клыки, издал возмущенный, яростный рев:

— Пф! Мя-я-а-а-у-у!

В толпе какая-то ученица не удержалась от полного умиления возгласа:

— Какая прелесть!

— Думается мне, что образцовый наставник Мо нарочно попросил его проиграть, чтобы он превратился в котика…

Когда Чу Ваньнин услышал эти слова, его глаза широко распахнулись. Свирепо уставившись на Мо Жаня, он издал угрожающе низкое рычание.

Мо Жань поспешно поднял руку в клятвенно пообещал:

— Нет! Я этого не делал!

Чу Ваньнин, прищурившись, в нерешительности поднял лапу, словно собираясь призвать Тяньвэнь, чтобы допросить его. Однако на грозный призыв пушистая белая лапка лишь засветилась мягким золотистым светом. Вкупе с его прелестным розовым носиком все эти пассы пушистыми лапками создавали обманчивое впечатление, что очаровательный белый котик просто показывает трюки и заигрывает с Мо Жанем.

Мо Жаню показалось, будто его ударили в грудь. Не сдержавшись, он опустился на колени и, не сводя с белого кота восторженно горящих глаз, погладил этот ощетинившийся снежный шар:

— Учитель….

— Мяу!!!

В результате он был без всякой жалости поцарапан белой когтистой лапой. Когда Мо Жань в испуге отпрянул, Чу Ваньнин с негодованием перепрыгнул через его протянутую руку… Все же и он, и Цзян Ечэнь были не из тех, кто может с легкостью позволить себе утратить достоинство на глазах у других людей.

Цзян Ечэнь улетел сразу после того, как превратился в сказочную птицу, а теперь и обратившийся в белого кота Чу Ваньнин тоже собирался побыстрее покинуть это место.

Сюэ Мэн чувствовал себя очень виноватым и беспокоился о том, что Чу Ваньнин не умеет летать, а если сейчас убежит в этом виде, то не сможет безопасно добраться до горы Наньпин. Поэтому он поспешил преградить ему путь.

— Учитель, пожалуйста, успокойтесь сначала. Почему бы сперва не найти кого-то, кто отвезет вас, а также… ай!

Белый кот, словно свирепый тигр, без всякой жалости оттолкнул протянутую руку Сюэ Мэна, а заметив, что Сюэ Мэн хотел взять его на руки, бесцеремонно укусил его за палец.

— Учитель! — вскрикнул Сюэ Мэн.

— Учитель! — вторил ему Мо Жань.

Что ж, теперь оба его ученика получили от него в подарок боевые раны[1], что можно было считать высшей справедливостью.

[1] 挂了彩 挂了彩 guàlecǎi «вывешивать приз» — вывесить яркое украшение, носить разноцветный шелк; обр. в знач.: демонстрировать полученные в бою раны как доказательство храбрости. Из «Четырех путешествий: Нэчжа идет на захват Хуагуана».

Завершив атаку, Чу Ваньнин бежал без оглядки. Напоследок взмахнув своим белоснежным пушистым хвостом, он исчез за углом публичного дома, скромно унося с собой всю свою боевую славу и заслуги. Тряся укушенной рукой, Сюэ Мэн собирался что-то сказать, но Мо Жань уже умчался следом за котом…

— Не возвращайся домой один! Вдруг кто-то поймает тебя и решит сварить суп «Битва дракона с тигром»[2]! Что тогда будешь делать?!

[2] 龙虎斗 lónghǔdòu «битва дракона с тигром» — блюдо из кошачьего и змеиного мяса: традиционное блюдо кантонской кухни (популярно в провинции Гуандун), которое готовится из мяса дикой кошки и ядовитых змей.

Сюэ Мэн тоже собирался броситься в погоню, но дорогу ему преградил старший из братьев Мэй Ханьсюэ.

— Ты что делаешь?! — вытаращился на него Сюэ Мэн.

— Ты разве не видишь, что он злится на тебя? — сказал Мэй Ханьсюэ. — Дай образцовому наставнику Мо самому позаботиться о нем. Когда через пять дней он восстановится, сможешь попробовать снова встретиться с ним на горе Наньпин.

— Что за чушь! Учитель любит меня, как он может на меня злиться?!

Старший Мэй Ханьсюэ одарил Сюэ Мэна загадочным взглядом:

— Ты уверен, что ты честно озвучил ему свои требования к спутнице жизни, а не солгал только для того, чтобы заслужить его похвалу?

— … — Нечистая совесть Сюэ Мэна тут же дала о себе знать.

Тут к ним подошел младший Мэй Ханьсюэ и, облокотившись на старшего брата, с улыбкой спросил:

— Тебя разве не учили не лицемерить и говорить правду, а не нарываться на неприятности?

Сюэ Мэн хотел поспорить, но в глубине души понимал, что был неправ, поэтому долго шевелил губами, прежде чем попытаться неуклюже оправдаться:

— Я… я же не нарочно. В тот момент я и правда был уверен, что Учитель в любом случае лучший…

— Можно понять и даже посочувствовать. — Мэй Ханьсюэ с улыбкой похлопал его по плечу. — Однако теперь, когда образцовый наставник Чу и уважаемый глава Цзян потерпели поражение[3], больше никто не может протянуть нам руку помощи.

[3] 折戟沉沙 zhé jǐ chén shā «сломанная алебарда утонула в песках» — метафора неудачи, поражения.

Предчувствуя приближение беды, Сюэ Мэн нервно вскинул голову и встретился взглядом со сверкающими, как глазурь, сине-зелеными глазами Мэй Ханьсюэ, который с многозначительной улыбкой продолжил:

— Единственный, кто еще может что-то сделать — это ты, глава Сюэ.

— Почему это должен быть я? — изумился Сюэ Мэн. — Почему не ты?!

Младший Мэй Ханьсюэ потер нос и со смехом сказал:

— Потому что эстетические предпочтения Демона Свитка зависят от того, что нравится тебе. Ты же видел, как я маскируюсь под женщину, и не похоже, что тебе понравилось.

Сюэ Мэн совсем растерялся:

— Но мне…

— Или хочешь сказать, что тебе все-таки понравился тот мой образ, а теперь ты просто стыдишься признаться в том, что на самом деле давно уже им очарован?

Лицо Сюэ Мэна мгновенно позеленело:

— Ты несешь чушь!

Младший Мэй Ханьсюэ чуть со смеху не лопнул:

— Если признаешься, что тебе понравился мой женский образ, я сам разберусь с Демоном Свитка. Если такой я тебе не по нраву, тогда ты должен сам взяться за это дело… И что же ты в итоге выберешь: похвалишь меня или сам будешь ловить эту нечисть?

Для Сюэ Мэна это было очень тяжелое решение, но в конце концов соблазнение Демона Свитка не было чем-то недопустимым, а уж после того, как Цзян Си, Ма Юнь и Чу Ваньнин прошли через это, было совсем не зазорно стать четвертым.

Но что, если он тоже потерпит поражение и превратится в птицу, как две капли воды похожую на Цзян Си? Мало того, что это может вызвать подозрения, разве младший Мэй Ханьсюэ не воспользуется случаем исполнить свою угрозу поймать его и выщипать ему все перья?

Мэй Ханьсюэ, который, казалось, насквозь видел все его душевные терзания, с деланым сочувствием осклабился:

— Может, все-таки лучше похвалить меня? Просто скажи: «Молодой господин[4] Мэй очень красивый», и я сразу возьмусь тебе помочь.

[4] 郎 láng лан — молодой человек (также в обращении); вежл. сударь, господин (напр. слуга к хозяину); муженек (жена ласково о муже); любимый, ненаглядный (мой).

Сюэ Мэн на мгновение засомневался, но, взглянув на ухмыляющееся лицо младшего Мэй Ханьсюэ, стиснул зубы и, сжав кулаки, смело отрезал:

— Очень красивый? По-моему, куда больше подойдет «импотент»! Молодой господин Мэй — полный импотент[5]!!!

[5] От переводчиков. Здесь опять игра слов: Мэй Ханьсюэ просит назвать себя 甚美 shénměi шэнь мэй — очень красивый, а Сюэ Мэн называет его 肾虚 shènxū шэнь сюй — импотент (половое бессилие).

— … — Мэй Ханьсюэ тяжело вздохнул. — Совершенно очевидно, что это клевета с целью опорочить мое доброе имя.

Отвергнув его предложение о похвале, Сюэ Мэн жестко добавил:

— Укротить нечисть — это просто укротить нечисть, что тут такого страшного?! Ни за что не поверю, что не смогу справиться с самим собой! Вот и посмотрим!

После этого он решительно оттолкнул стоявших перед ним братьев Мэй и, в гневе громко топая сапогами по доскам лестницы, спустился вниз и ушел.

Сюэ Мэну до смерти не хотелось наряжаться женщиной, поэтому он последовал примеру своего учителя и надел изменяющее облик саше. Глубоко вздохнув, он смежил веки и подошел к бронзовому зеркалу, сжал кулаки и медленно открыл глаза.

В отражении он увидел ту же женскую версию себя, которую когда-то уже видел в Пьяной Тыкве.

Пытаясь справиться с неловкостью, Сюэ Мэн дважды повернулся вправо и влево. Честно говоря, он считал, что отражающийся в зеркале человек очень красивый, но когда он начал двигаться, все его жесты выглядели как-то глупо… конечно, сам он назвал бы это властной аурой повелителя мира. Но из-за этого, когда он встретится с Демоном Свитка, у него, вероятно, не будет иного выбора, кроме как закрыть рот и прикинуться статуей.

Иначе, следуя его собственной эстетике, будет достаточно одного слова или движения, чтобы такая девушка ему тут же и навсегда разонравилась.

Когда он повернул голову, чтобы посмотреть, как выглядит его ухо, в зеркале появилось отражение еще одного человека.

Сюэ Мэн тут же обернулся:

— Зачем ты пришел?

Скрестив на груди руки, старший Мэй Ханьсюэ стоял опираясь своим длинным телом о дверной косяк:

— Пришел, чтобы дать тебе несколько дельных советов, — самым безразличным тоном ответил он. — Ведь если и ты потерпишь неудачу, победить эту нечисть будет крайне сложно.

В том, что он сказал, был смысл, и хотя Сюэ Мэну было неприятно это слышать, прогнать его было бы неправильным шагом. В конце концов ему оставалось лишь нахмурить брови:

— А ты знаешь как?

Мэй Ханьсюэ слегка приподнял брови:

— А?

— Ты же никогда не касался даже руки девушки?

— …Не тебе мне такое говорить.

— Мне просто это не нравится! — сердито отрезал Сюэ Мэн.

— Я думаю, это слишком хлопотно, — безэмоционально сказал Мэй Ханьсюэ.

Помолчав немного, старший Мэй Ханьсюэ продолжил тем же холодным тоном:

— Было дело, что вместо Ханьсюэ я за один день отверг чувства семидесяти трех заклинательниц.

— … — Сюэ Мэн потерял дар речи. «Сколько? Сколько?!»

— Может, поменяемся? — спросил старший Мэй Ханьсюэ.

Сюэ Мэн почувствовал, что переборщил, и упрямо поджал губы. По какой-то неизвестной причине ему вдруг почудилось, что Мэй Ханьсюэ очень несчастен. Этот мужчина в расцвете сил был вынужден целыми днями разбираться с проблемами своего брата-близнеца, к возникновению которых он даже не имел никакого отношения. Так можно и умом тронуться.

Видя, что он молчит, Мэй Ханьсюэ вошел в спальню и закрыл за собой дверь.

— Подойди.

Сюэ Мэн насторожился:

— А? Зачем?

Раз уж Сюэ Мэн не подошел, Мэй Ханьсюэ в пару шагов своих длинных ног сам подошел к нему и остановился на расстоянии, которое у порядочного человека могло вызвать ощущение чрезмерного давления на его добродетель. Похожие на холодные омуты сине-зеленые глаза взирали на Сюэ Мэна сверху из-под неподвижных бледно-золотистых ресниц.

— …

— Буду учить, как себя вести, чтобы мужчина не отверг тебя. — Зрачки Мэй Ханьсюэ сузились, на фоне естественного для него показного безразличия в глазах читался намек на провокацию с оттенком язвительной насмешки.

Сюэ Мэн и правда ненавидел это выражение на лице старшего Мэй Ханьсюэ, поэтому немедленно поднял руку, намереваясь его ударить. Однако Мэй Ханьсюэ не глядя перехватил его запястье на полпути.

Сюэ Мэн широко открыл глаза и сердито сказал:

— Ты что творишь? Отвали!

— Вот так делать точно нельзя, — сказал Мэй Ханьсюэ и усилил захват. Его сила и скорость не позволили Сюэ Мэну вовремя среагировать, и в следующий момент, переброшенный через плечо, он растянулся на полу.

— Я… бля!

— Подобные вульгарные высказывания также совершенно неприемлемы. — Мэй Ханьсюэ подошел ближе и сверху вниз взглянул на лежавшего на полу, красного как рак, совершенно потрясенного Сюэ Мэна. — Вставай, если, конечно, не намерен уже завтра вечером превратиться в птицу, которую ощиплет мой брат…

Помолчав немного, он ослабил плотно прилегающий ворот своей одежды и, демонстрируя полную готовность приступить к делу, холодно добавил:

— У тебя есть только эта ночь, чтобы я как следует обучил тебя.

Опозоренный и униженный Сюэ Мэн уставился на него налившимися кровью глазами.

Не придав этому никакого значения, словно не замечая ярость Сюэ Мэна, Мэй Ханьсюэ протянул ему свою изящную руку с красивыми длинными пальцами:

— Сделай милость, глава Сюэ.

На следующий день.

Чэнь Сюйюань из Горной усадьбы Таобао снова договорился о встрече с Демоном Свитка. Эта нечисть не отличалась особым умом: раз попав в ловушку на званом пиру[6], демон уже напрочь забыл об этом и с радостью согласился прийти снова.

[6] 鸿门宴 hóngményàn «хунмэньский пир» — обр. в знач.: пир со злым умыслом; пир-ловушка (с целью убить приглашенного гостя). Идиома из «Исторических записок Сян Юя» Сыма Цянь: в 206 г. до н.э. полководец царства Чу — Сян Юй по совету своего советника Фань Цзэна в местечке Хунмэнь устроил в честь Лю Бана пир, во время которого предполагалось убить Лю Бана и занять циньскую столицу Сяньян.

По этому поводу Сюэ Мэн с пренебрежением сказал:

— Ум он точно унаследовал не от меня.

Увидев, что он готовится отправиться в «Цветочный Терем[7]» на восточном рынке, где и была назначена встреча, младший Мэй Ханьсюэ с улыбкой подошел к Сюэ Мэну. Когда он склонился над ним, желая сказать ему несколько напутственных слов, Сюэ Мэн вдруг сердито заорал:

[7] 花楼 huā lóu — «цветочный/великолепный терем/дом».

— Не подходи! Как вижу твое лицо, так сразу зло берет!

С этими словами он в сопровождении людей из Горной усадьбы Таобао величественно покинул школу, оставив остолбеневшего младшего Мэй Ханьсюэ стоять и недоумевать, чем же он навлек на себя такую немилость?

Сидевший в одиночестве в пышно украшенной комнате в ожидании появления Демона Свитка Сюэ Мэн был все еще очень раздражен. Всю ночь старший Мэй Ханьсюэ придирался к нему по любому поводу, иногда поясняя, что его реакция неуместна, а иногда и предъявляя претензии к его поведению.

И после всех этих мучений старший Мэй Ханьсюэ в итоге заявил, что ему не хватает мозгов и нет никакой надежды, что он сможет освоить навык беседы и понять, «как не быть отвергнутым мужчиной».

Когда почти рассвело, Мэй Ханьсюэ так прямо ему и сказал:

— Ладно, забудь, тебя не научить. Если совсем ничего не выйдет, сразу начинай на все лады расхваливать эту нечисть и продержись хотя бы минут десять.

Совсем без сил, бездумно растянувшийся на кровати Сюэ Мэн на последнем издыхании выдавил:

— Почему ты не сказал этого раньше? Зачем мучил меня всю ночь?

Мэй Ханьсюэ взглянул на лежащего на кровати совершенно обессиленного главу Сюэ и, так ничего и не сказав, спокойно отвел взгляд.

Пока он вспоминал все это, мысленно проклиная чокнутого Мэй Ханьсюэ, дверь со скрипом отворилась.

Сюэ Мэн тут же напрягся…

Он понял, что явился Демон Свитка.

Как и следовало ожидать, из тени покрытой резьбой по лаку красной двери появилась знакомая и в то же время незнакомая фигура. В мерцающем свете Сюэ Мэн увидел смело входящего в комнатку «Сюэ Мэна». Приняв крайне вызывающую позу, его копия весьма фривольно помахала ему рукой:

— Милая барышня, рад нашей встрече! Ваш покорный слуга Сюэ Мэн, Сюэ Цзымин, прошу любить и жаловать!

— …

Сюэ Мэн чувствовал, что это просто чудо, что он прямо с порога его не прикончил.

Далее ему нужно было вести беседу с Демоном Свитка. До того, как начался диалог, Сюэ Мэн был уверен, что он полностью готов и сможет легко ответить на любой вопрос, удовлетворив все запросы «самого себя».

Однако очень скоро он понял, как сильно ошибался и насколько нереальны «его» требования.

Демон Свитка:

— Ты регулярно стираешь свою одежду?

Пытаясь подладиться, Сюэ Мэн ответил:

— Регулярно.

— Но по по твоим рукам не скажешь, что ты сама стираешь свою одежду.

Сюэ Мэн: — …

Демон Свитка:

— Ты обучалась техникам[8]?

— Да… немного. Конечно, девушке не подобает драться и убивать, но и совсем беспомощной быть тоже нельзя.

— Я говорю о танцах[8]! Техника танца! О чем ты только думаешь, девица? Ты не нежная и не скромная!

[8] Игра слов 习武 xíwǔ (си у) — «обучение боевым техникам», 习舞 xíwǔ (си у) — «заниматься танцами» (звучит так же и с теми же тонами, но второй иероглиф пишется по-другому).

Сюэ Мэн: — …

— Будешь вставать, чтобы проводить, и встречать меня на коленях?

Через стол Сюэ Мэн взглянул на сидевшего напротив демона с его собственным лицом. Обычно когда он сам говорил подобное, то ничего по этому поводу не чувствовал. Теперь, когда Сюэ Мэн сам оказался на месте тех, кто это слышал, оценив свои ощущения, он неожиданно понял, что и правда заслуживает хорошую трепку… Вставать, чтобы проводить, и встречать его на коленях? Он что, выше небес? Он что, и правда возомнил себя сошедшим в бренный мир божественным Фуси или земным воплощением Шэньнуна?

Но чтобы порадовать нечисть, Сюэ Мэн скрепя сердце ответил:

— Ничего плохого в этом нет.

— Как-то нехотя ты ответила. В твоих словах недостаточно искренности и энтузиазма.

— …

— Как скажешь, конечно, я готова!

Время еще не вышло, но после таких ответов на его вопрос Демон Свитка встал и сказал Сюэ Мэну:

— Прости, но я не думаю, что хочу и дальше с тобой говорить.

Сюэ Мэн был потрясен!

Он ответил на все вопросы в полном соответствии с собственными запросами к спутнику жизни и теми хитрыми приемами по уклонению от прямых ответов, которым вчера обучил его Мэй Ханьсюэ, — так почему демон больше не хочет говорить с ним и уходит? В порыве отчаяния в голову ему пришло последнее напутствие старшего Мэй Ханьсюэ: «Если совсем ничего не выйдет, начинай хвалить»:

— Стой! — поспешил крикнуть он.

Демон в изумлении обернулся:

— Ты чего это?

Сюэ Мэн поспешил выбрать подходящий тон и, скрыв свое недовольство, с трудом выдавил улыбку:

— Я это о том… глава Сюэ такой величественный, привлекательный и элегантный мужчина, известный всему миру владелец несметных богатств. Достигнув столь непревзойденных высот, как-то неправильно в одиночестве наслаждаться своей самодостаточностью, так почему бы не позволить мне воздать им достойную хвалу…

Слишком грубо.

Чтобы красиво подхалимничать, тоже надо иметь природный дар.

Как и следовало ожидать, уголок рта Демона Свитка слегка дернулся и после краткой паузы он ответил:

— Не стоит. Признаю, выглядишь ты очень достойно, но не так хороша, чтобы я с первого взгляда проникся к тебе симпатией. К тому же я заметил, что ты вознамерилась использовать меня как ветку, чтобы оттолкнуться и взлететь повыше, поэтому постоянно угождаешь мне. Барышня, в будущем живи по чести и будь искренней с людьми. Я не желаю, чтобы такая, как ты, девица, пытаясь продать себя подороже, сближалась со мной только из-за того, что страстно жаждет богатства и почестей, что положены супруге главы школы.

Сюэ Мэн: — ???

— Надеюсь, ты как можно скорее поймешь, что стоит верить только в настоящую любовь. Не следует быть такой поверхностной, алчной и меркантильной, благоговеющей пред дутой славой и незаслуженными почестями. До свидания!

В тот же миг у Сюэ Мэна от злости дыхание перехватило! Это что такое?! Да кто это такой?! Как смеет он так с ним говорить?! Какая неслыханная наглость!

Он и правда был учеником Чу Ваньнина и кровным сыном Цзян Ечэня: так же, как его учитель и биологический отец, он не мог контролировать свой гнев, а когда он был зол, то очень быстро терял здравомыслие. С громким криком Сюэ Мэн разорвал висевшее у него на поясе меняющее облик саше и, вытащив из ножен Лунчэн, ринулся на Демона Свитка.

— Ох! — демон побелел от ужаса. — Снова тут людей убивают!!!

— Убивают тут только тебя! Откуда только у тебя столько притязаний?!

В панике пытаясь отбиться, демон не забывал орать во все горло:

— Бешеная баба! Как ты можешь угрожать мне и пытаться убить меня только потому, что не смогла меня добиться! Ты… ты… ты… — Демон уклонился от удара сабли, огонь в масляной лампе затрепетал.

С трудом увернувшись, демон повернулся и собрался снова выругаться, как вдруг увидел лицо Сюэ Мэна без меняющего облик саше и потерял дар речи.

Заметив что-то странное в его взгляде, Сюэ Мэн инстинктивно насторожился. Опасаясь обманного маневра, он отступил, держа саблю наперевес перед грудью:

— Ты чего это?! — приподняв брови, строго спросил он.

Потрясенный Демон Свитка несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем наконец смог сказать:

— Ты… ты на самом деле мужчина?

— Хватит болтать!

Сюэ Мэн собрался снова атаковать, как вдруг услышал изумленное восклицание:

— Так вот какое ловкое и красивое у меня тело! Какой же я незаурядный, искренний и прямолинейный мужчина!!!

Сюэ Мэн: — ???

Глаза демона засияли. Запрокинул голову, он закричал:

— Ах! Наконец-то! Я все-таки нашел настоящую любовь!!!

Сюэ Мэн: — …

*

— Таким образом, поскольку Сюэ Цзымин — самый настоящий нарцисс, Сюэ Мэну не нужно было тратить время и силы, наряжаясь женщиной. Ему достаточно было показаться демону свитка в собственном обличьи и станцевать перед ним танец с мечом, чтобы эта нечисть сразу же поняла, что этот человек прекраснее нефрита и лучше него нет во всем мире… — закончил старейшина Чэнь Сюйюань.

Теперь, когда проблема была решена, он стоял посреди открытого павильона для приемов Горной усадьбы Таобао и наблюдал за тем, как очень сердитый Сюэ Мэн разговаривал о чем-то с полностью восстановившим свой прежний облик главой Ма.

Поскольку глава Ма избежал участия в решении этого щекотливого вопроса, он заискивающе улыбался, выслушивая брань Сюэ Мэна, которого, похоже, совсем не смущало, что он сам и был главным источником всех этих проблем.

— И впредь не смейте продавать этот приносящий вред сломанный свиток! — этой фразой Сюэ Мэн завершил свою гневную тираду.

— Да! Да, конечно! — снова и снова с улыбкой повторил глава Ма. — Я тоже не хочу вновь превратиться в маленькую пчелку. Честно говоря, когда я увидел, что глава Цзян превратился в птицу, а образцовый наставник Чу стал котом, я очень боялся, что они могут меня просто съесть. Больше никаких игр и больше никаких развлечений.

Сюэ Мэн раздраженно закатил глаза, после чего с большой неохотой согласился закрыть эту тему и больше к ней не возвращаться.

Что касается укрощенного Демона Свитка, наложив на него усовершенствованное заклинание, Ма Юнь запечатал его в маленькой, размером с ладошку, деревянной кукле и вручил ее Сюэ Мэну как подарок за усмирение этой нечисти.

Сначала Сюэ Мэн не хотел принимать эту мелкую никчемную вещицу, но потом маленькая кукла открыла рот и произнесла:

— Глава Сюэ не имеет себе равных по красоте и обаянию!

В прошлом эта лесть могла бы поразить Сюэ Мэна в самое сердце, но, использовав этот прием на Демоне Свитка, он все еще не мог справиться с негативными эмоциями. Поэтому, услышав, что кукла хвалит его, он неожиданно не почувствовал радости.

— Ладно-ладно, — нахмурясь, сказал он, — и так сойдет. Когда это мне нравилось слушать приятные слова? Не надо, хватит, в этой дешевке нет ни капли искренности.

Едва услышав это, кукла обеспокоенно затараторила:

— Господин Сюэ такой красивый! Господин Сюэ такой прекрасный! Госпожа Ван — самая прекрасная женщина! Образцовый наставник Чу — самый выдающийся человек!

— …

— Не бросайте меня… хнык-хнык… добросердечный глава Сюэ… у-у-у-у…

Ну да ладно, легче сдвинуть реки и горы, чем изменить сущность человека. В любом случае эти слова услаждали слух Сюэ Мэна, поэтому в итоге он все-таки принял маленькую деревянную куклу, положил ее в футляр и забрал с собой на Пик Сышэн.

Перед тем, как уйти, младший Мэй Ханьсюэ с улыбкой сказал:

— Глава Сюэ, я вдруг подумал, что все-таки должен спросить… Ты остался доволен тем, как я сыграл роль Шоу Хоу? Если да, то прошу оставить хороший отзыв…

— Отзыв!? Ах ты чертов ублюдок! — сердито прервал его Сюэ Мэн и, злобно вытаращившись на него, продолжил: — Вы оба мне задолжали! Позже я попрошу Минъюэ Лоу призвать вас к ответу!

Младший Мэй Ханьсюэ поперхнулся от смеха и очень мягко сказал:

— Я так напуган.

А старший Мэй Ханьсюэ холодно добавил:

— На днях наша наставница ушла в затвор, поэтому я временно взял на себя управление всеми делами Дворца Тасюэ. В любое время примем главу Сюэ с жалобой в Куньлуне. С великой радостью и почтением встретим столь высокого гостя.

На миг остолбеневший от неожиданности Сюэ Мэн громко заорал:

— Мэй Ханьсюэ!.. Ты! Ты бесстыжий!.. В вашем Куньлуньском Дворце Тасюэ еще остался хоть один человек, который может судить по справедливости?!

Этим ранним утром солнечные лучи ниспадали с небес на землю, словно тысячи золотых нитей на ткацком станке. Отражаясь от выбеленных стен и иссиня-черной черепицы, они струились по украшенному черным тотемом Полуночника магическому барьеру Горной усадьбы Таобао, лицам устроивших свару шумных молодых людей и пытавшегося их примирить бедного главы Ма, который просто не знал, смеяться ему или рыдать.

Вот с такими мелкими невзгодами столкнулись они на этом спокойном и мирном отрезке их жизни.

Через месяц хозяин усадьбы Ма огласил, кому по результатам розыгрыша, устроенного среди активных пользователей Рассеивающего Печали Свитка, достался главный приз — подарочный сундук с сокровищами. Под давлением совсем потерявшего стыд и совесть Сюэ Мэна зазывала Ма тайно подтасовал результаты и скрепя сердце вручил главный приз лучшему из десяти активных пользователей, скрывающемуся под ником «Ван Сяосюэ». Золото, серебро, чертежи механизмов и магические артефакты… все это было доставлено на Пик Сышэн.

Что же касается серии из пятисот иллюстрированных эротических романов, то, естественно, они были перехвачены Тасянь-Цзюнем на полпути от горы Наньпин.

«...Учитель сказал, что, если ты согласишься уступить ему все эти книги, он простит тебя за то, что ты ему солгал», — именно такое известие отправил Сюэ Мэну бесстыжий Тасянь-Цзюнь.

Когда занимавшийся рассмотрением внутренних вопросов Пика Сышэн Сюэ Мэн увидел в Зале Даньсинь этого бумажного журавлика с посланием, он в гневе сплющил его кулаком.

— До чего же бесстыжий наглец! Разве может Учитель захотеть увидеть такое непотребство?! К тому же Учитель уже давно меня простил! Он написал мне письмо более десяти дней назад! Мо Жань, бессовестный ты сукин сын, опять сеешь раздор между нами!

Все еще не в силах успокоиться, он крикнул стоящему на страже зала молодому ученику:

— Ты! Возглавишь людей в походе на гору Наньпин! Верните мне эти пятьсот книг! Все сожгу!

— Это… — На лице юного ученика отразился ужас, сердце его сжалось от страха.

«Глава, но это же Наступающий на бессмертных Император! Силой отобрать порнографические книги у Тасянь-Цзюня — это все равно, что пытаться вырвать зуб из пасти тигра! Поручить такое — все равно что отправить на верную гибель!»

Сюэ Мэн уставился на него:

— Что застыл?! Нельзя допустить, чтобы при помощи этой пошлятины Мо Жань поставил старейшину Юйхэна в трудное положение! Бегом!

— …

Юному ученику оставалось лишь с болью в сердце отправиться в путь, в глубине души уповая застать образцового наставника Мо и в итоге, возможно, получить шанс на выживание…

Когда он одним толчком распахнул ворота, ослепительно яркий солнечный свет отразился на воссозданной нефритовой табличке над воротами Зала Даньсинь. На табличке был новый девиз школы, совсем недавно нанесенный лично Сюэ Мэном: «Верность можно отразить[9]». Каждый штрих, подобно алым прожилкам на драгоценном нефрите, был по-особому гениален и светел, и хотя исходящий от этих слов блеск не слепил глаза, он обладал особой кристальной чистотой и мягкостью.

[9] 丹心可鉴 dānxīn kějiàn «верность можно отразить» — верности можно научиться.

Прежние раны от разлук медленно заживают. С Великой Битвы пройдет год, другой… Оставшиеся в этом мире старые друзья заново научатся смеяться, ссориться, ладить, притираться, а также молча вспоминать прошлое и тосковать друг по другу. Молодость постепенно сменится старостью, бодрость — грустью, свет — тьмой, стабильность — неопределенностью.

Видите, как бы долго ни длился мрак, даже полярная ночь когда-нибудь закончится.

Веселье и смех вернутся и расцветут буйным цветом.

Точно так же, как и сегодня.

Конец экстры 4 «Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую»

Глава 343 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 1

Экстра 5. Снискание благосклонности[1]. Часть 1

[1] 争宠 zhēngchǒng — домогаться благосклонности, соперничать, бороться за внимание; использовать всю свою изобретательность, чтобы завоевать чье-то расположение.

Это был второй день рождения Чу Ваньнина после того, как они затворились от мира на горе Наньпин.

Его первый день рождения в прошлом году оставил неприятный осадок из-за своей нелепости и абсурдности.

И все потому, что в прошлом году в этот день тело Мо Жаня занимала личность Тасянь-Цзюня. Хотя образцовый наставник Мо не мог вспомнить, чем он занимался будучи Тасянь-Цзюнем, однако время от времени кое-какие фрагменты воспоминаний все же всплывали в его голове.

Близкий к грубым идеалам простонародья Тасянь-Цзюнь искренне полагал, что «только золото может отразить искренние чувства». Как прямолинейный и честный муж, которому чужда любая романтика, он признавал лишь два способа для выражения своей любви к Чу Ваньнину…

Во-первых, постоянно спать с ним.

Во-вторых, тратить на него деньги.

Изначально императору казалось, что в этой концепции нет изъяна. Постоянно занимаясь с Чу Ваньнином любовью, Тасянь-Цзюнь показывал, что в этом мире только он может разжечь его страсть. Тратя на него деньги, он показывал, что в этом мире только Чу Ваньнин может прикоснуться к его кошельку. Несмотря на то, что это было немного простовато и грубо, император не мог придумать чего-то более оригинального и изысканного, поэтому обходился тем, что было в наличии.

Проблема возникла сразу после того, как Тасянь-Цзюнь решил подарить золото. Всю ночь накануне дня рождения Чу Ваньнина он крутился как белка в колесе, а утром пафосно расставил перед домом девять больших корзин с золотыми слитками. Величественно взмахнув рукой, он радостно воскликнул:

— Чу Ваньнин! Это все тебе в благодарность от этого достопочтенного! Доволен ли ты тем, что видишь? Если доволен, то скажи сразу…

Неизвестно, что Тасянь-Цзюнь хотел сказать дальше, потому что в следующую секунду он оказался опрокинут на землю и связан вместе со всем своим золотом призванной Чу Ваньнином Тяньвэнь.

Бедный император никак не мог понять, почему после того, как после страстной ночи он одарил своего возлюбленного золотом, его так жестоко избили. Он ведь и правда не имел в виду ничего другого: просто хотел доказать свои чувства. Что плохого в том, чтобы одарить золотом после жаркой ночи любви? Неужели нужно одаривать до того, как они переспали? Или правильнее давать прямо во время перепиха?

Может, надо считать толчки и платить за каждый раз? Маленькие — по пятьдесят, большие — по восемьдесят?

Восемьдесят, восемьдесят, восемьдесят…

В оцепенении он молча сидел на пне, обдумывая про себя: а что бы на его месте сделала его вторая личность? Потратив на это полдня, император пришел к выводу, что в такой ситуации тот не стал бы передавать золото напрямую, а, скорее всего, обменял бы его на мягкую и удобную одежду, изысканные яства, редкие образцы магического оружия и инструменты… Или, возможно, в день рождения Чу Ваньнина он демонстративно оказывал бы беднякам посильную помощь, получив за это любовь и похвалу Чу Ваньнина.

«Это слишком дурно пахнет!» — мысленно возмутился Тасянь-Цзюнь и тайком злобно ударил себя по ноге: «Какой коварный! Какой подлый! Каков подхалим!».

А ведь Чу Ваньнин верил, что образцовый наставник Мо — воплощение скромности и честности.

…Тьфу!

В этом мире только ему известно, что на самом деле он сам из себя представляет!

Хотя образцовый наставник Мо действовал так, чтобы казаться благородным мужем и человеком чести, на самом деле он коварный и бессовестный интриган… и за душой у него было множество постыдных поступков, которые его совершенно не красили! Что плохого в том, чтобы дарить золото? Разве дарить деньги плохо? Куда честнее! Намного искреннее! Почему люди не видят, что это золото так же дорого как его любящее сердце!

Повернувшись спиной к их маленькой хижине, он, скрестив ноги на пне и подперев рукой подбородок, еще очень долго тайно предавался тоске и унынию, прежде чем Чу Ваньнин наконец решил выйти и поговорить с ним. Все шло к примирению, как вдруг на горе появился глава Горной усадьбы Таобао Ма Юнь. Рыдая от страха и обиды, он с большим трудом взобрался на их гору и, преодолев защитный магический барьер, бросился в колени Чу Ваньнину, причитая:

— Образцовый наставник Чу, вы уж не обессудьте! Без всякой на то причины бессмертный государь Мо спустился с горы и опустошил два склада в нашей усадьбе, заявив, что улыбка любимой наложницы на вес золота[2]…

[2] 褒姒一笑值千金 bāo sì yīxiào zhí qiānjīn «улыбка Бао Сы стоит тысячу золотых»: Бао Сы — любимая наложница императора династии Чжоу, ради удовлетворения прихотей которой император Чжоу Ли опустошил казну, что в конечном итоге привело к гибели династии Чжоу.

Только слегка смягчившееся лицо Чу Ваньнина позеленело.

В тот день, пока Мо Жань не сменил свою личность на образцового наставника Мо, Чу Ваньнин не позволял ему войти в дом. После этого Мо Жаню пришлось три тысячи раз переписать фразу: «Я больше не буду спускаться с горы, чтобы воровать, бесчинствовать и брать в долг», чтобы этот вопрос наконец был закрыт.

Получив такой суровый урок в прошлом году, в этом Мо Жань не посмел вести себя легкомысленно.

К счастью, на этот день рождения Учителя, судя по его подсчетам, тело будет контролировать относительно нормальная личность, так что проблем быть не должно.

Хотя в воспоминаниях Тасянь-Цзюня, которые волею судеб он разделил, Мо Жань увидел, что тот все равно решил заранее подготовить подарки на день рождения Учителя, однако, так как личность Тасянь-Цзюня в тот день появиться не могла, вряд ли он был в состоянии поднять бурю. Вероятно, император задумал все это лишь потому, что, столкнувшись с холодным отношением к его инициативе в прошлом году, очень боялся, что в этом образцовый наставник Мо сможет его превзойти, и хотел побороться с ним за благосклонность возлюбленного.

Борьба — значит, борьба.

Сохраняя спокойствие, образцовый наставник Мо подумал, что несмотря на то, что любому человеку труднее всего победить в битве с самим собой, сам он не из трусливых.

К тому же, если честно, Мо Жаню и самому хотелось увидеть, удастся ли ему подготовить такие подарки, которые смогут порадовать Учителя и завоевать его одобрение.

— Подарок на день рождения?

В спальне главы Пика Сышэн Сюэ Мэн с удивлением уставился на втайне заглянувшего в гости Мо Жаня. Сам гость в это время сидел за квадратным столом из ароматного палисандра, украшенного по краям резными цветами сливы. Вертя стоящую перед ним чайную чашку, он с улыбкой сказал:

— Да. Как думаешь, какие подарки больше всего радует людей?

— А кого ты хочешь одарить?

— …Одного близкого человека.

По причине своей отчужденной и холодной натуры Чу Ваньнин никогда не праздновал свой день рождения на Пике Сышэн и даже не упоминал перед своими учениками дату, на которую тот приходился. Впоследствии, когда они уединились на горе Наньпин, Мо Жань упорно просил сказать ему точную дату, пока Чу Ваньнин наконец не исполнил это его сердечное желание и не признался. Однако Учитель настойчиво просил Мо Жаня больше никому об этом не рассказывать, особенно Сюэ Мэну и прочим представителям молодого поколения.

Поэтому, естественно, Сюэ Мэну эта дата была неизвестна.

Однако, поразмыслив, он и правда мог отыскать кого-то достойного получить подарок от Мо Жаня. Пока Сюэ Мэн размышлял на эту тему, ему вдруг пришло в голову, что приближается его собственный день рождения. Ах, неужели…

Сначала Сюэ Мэн был поражен, а затем теплая волна добрых чувств затопила его сердце. Взгляд, обращенный на Мо Жаня, заметно потеплел.

Мо Жань: — ???

Сюэ Мэн прочистил горло, ведь, несмотря на захлестнувшую его радость, ему, как главе школы, все же нужно было сохранять достойный и сдержанный вид:

— Когда дело касается подарка на день рождения, правила приличия и этикет не так уж и важны, главное — само благое намерение, — с показным безразличием сказал он.

— И все-таки хотелось бы сделать приятный подарок, — ответил Мо Жань. — У нас с этим человеком особые отношения. Хочу не просто подарить что-то, а подарить самое лучшее.

— Это немного неловко. У меня всего хватает…

— Что? — немного растерялся Мо Жань.

— Кхэ, я хотел сказать, что бывает и так, что человек ни в чем не испытывает нужды.

— Есть у него в чем-то нужда или нет — это одно, а подарю я ему что-то или нет — совсем другое.

В сердце Сюэ Мэна воспарили иволги и расцвели цветы. Мысленно он решил, что Мо Жань и правда встал на правильный путь и наконец усвоил, что такое «Старший брат должен быть добр, а младший — почтителен». Это так приятно и трогательно. Приложив немало сил, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица, он притворился, что это его не касается, и с задумчивым видом сказал:

— …Ну, если это так, то… дай мне немного подумать…

— Хорошо.

— Как насчет комплекта легкой брони, украшенной золотым и серебряным шитьем и вышитым бирюзовыми перьями зимородка, что совсем недавно был выпущен Палатой Цзяндун?

— …

Этот переливающейся всеми цветами дорогой наряд поражал своим богатством и элегантностью. Одетый в него человек напоминал павлина, распустившегося свой великолепный хвост. Мо Жань даже не осмеливался вообразить эту вещь на теле Чу Ваньнина. Помолчав немного и все еще раз взвесив, он тактично ответил Сюэ Мэну:

— Тебе пойдет.

Мысленно добавив: «Но ему точно нет».

— Тогда решено, — радостно ответил Сюэ Мэн. — Значит, это.

— …Подумай еще. — Изо всех сил пытаясь избежать нападок на его вкус, Мо Жань решил зайти с другого конца. — Хотя одежда и украшения Палаты Цзяндун хороши, но не такая уж редкость. Помоги мне придумать что-то еще более ценное.

Сюэ Мэн от неожиданности распахнул глаза еще шире и, запинаясь, пробормотал:

— Это… как же это неловко!

— ?

— Кхэ… я хотел сказать, что и этого вполне хватит, не стоит так тратиться.

— День рождения бывает лишь раз в год, так что не дело на нем экономить.

Сюэ Мэна захлестнула волна самых сильных добрых чувств. Пытаясь сдержаться, он опустил голову, но в итоге не выдержал и, подняв руку, похлопал Мо Жаня по плечу:

— Не говори ничего больше. Брат, я запомню то, что ты сказал сегодня.

Мо Жань: — ???

В конце концов Мо Жань надел плащ и покинул Пик Сышэн, так и не получив от Сюэ Мэна ни одной вдохновляющей идеи.

Наоборот, он думал, что сегодня Сюэ Мэн был очень странным, даже немного ненормальным: без всякого повода очень радовался и взволнованно вздыхал. Хотя он изо всех сил сдерживался, получалось у него это очень плохо.

Неужели быть главой школы так утомительно?…

Нужно ли в письме напомнить старейшине Тяньлану вовремя проверить пульс Сюэ Мэна, чтобы не упустить развитие болезни? Увы, Сюэ Мэну и правда нелегко приходится.

Впоследствии Мо Жань тайно посетил все знаменитые торговые дома и магазины мира совершенствования, изучив все самые редкие ценности и сокровища. Не сказать, что эти вещи были плохими, просто он считал их слишком вульгарными, слишком яркими или слишком обычными. Ни одна из них не могла сравниться с его любящим сердцем. Он стремился воплотить свою любовь во что-то осязаемое и преподнести Чу Ваньнину, однако не знал, во что облечь столь глубокую привязанность. В его сердце необъятный океан любви, но в этом бренном мире есть только один небольшой черпачок.

Почему в смертном мире не нашлось ничего такого, во что можно упаковать все то, что он так хотел подарить Чу Ваньнину?

От всех этих волнений и душевных переживаний он даже немного растерялся.

Ему удалось раздобыть на черном рынке экземпляр «Списка подарков от знаменитых заклинателей». Коротышка, продавший ему эту книгу, хвалился, что в ней содержится полный список тех подарков, которые самые выдающиеся люди мира совершенствования дарили друг другу за последние тридцать лет.

Несмотря на то, что это могло быть просто пустым бахвальством книготорговца, Мо Жань поверил и очень долго изучал эту книгу.

«Однажды Наньгун Сы подарил Е Ванси носовой платок с вышитым в уголке словом «Сы»…»

«Однажды Жун Янь подарила Наньгун Сы сделанный своими руками колчан для стрел».

— …

Неожиданно натолкнувшись на записи, связанные со старыми друзьями, Мо Жань не смог сдержать вздох, и взгляд его немного потемнел.

Все эти годы Е Ванси в одиночку странствовала по миру. После своего путешествия она планировала скопить немного денег, а затем вновь открыть маленькую школу в Линьи, где раньше находилась Духовная школа Жуфэн.

Говорят, много лет назад, еще до того как Наньгун Чанъин основал собственную школу, один знатный господин открыл в Линьи учебное заведение, где преподавал ученикам шесть добродетелей: честность, верность, разумность, гармонию, совершенную мудрость и гуманность, — шесть норм человеческих отношений: сыновнюю почтительность, товарищество и братскую любовь, миролюбие, брак, ответственность и сострадание, — и шесть главных искусств: этикет, музыку, стрельбу из лука, верховую езду, каллиграфию, математику. Уважаемый глава Чанъин был последним учеником именно этой школы. Впоследствии по каким-то причинам это учебное заведение пришло в упадок и в совершенстве постигший ее учение Наньгун Чанъин, взяв за основу учение, усвоенное от своих учителей, создал собственную концепцию «Семь запретов благородного человека», а затем основал Духовную школу Жуфэн, положив начало многовековой славе и процветанию Линьи.

И вот круг замкнулся: Духовная школа Жуфэн стерта с лица земли, и от ее былой славы не осталось и следа, но Е Ванси сохранила в себе искру благородного человека Жуфэн и планирует передать ее другим людям в созданном по образу и подобию прародителя новом учебном заведении.

Возможно, через тысячи лет колесо сансары пойдет на новый круг.

Мо Жань покачал головой и продолжил читать…

«Однажды Наньгун Лю подарил Ци Лянцзи семь нагрудных поясов из небесного шелка, расшитых фениксами, пронзающими пионы. По уголкам отгоняющей нечисть заговоренной золотой нитью было вышито: «Ты такая страстная», «Почему эта одежда вмещает такую прелесть[3]», — и прочие непристойности…

[3] От переводчика: по-другому можно перевести: «Почему ты носишь одежду Жун Янь», где 容嫣 róng yān «вмещать прелесть» — имя жены Наньгун Лю.

— …

Прочитав это, Мо Жань сначала замер, а затем на него накатил приступ тошноты. Выказав свое отвращение соответствующим звуком, он поспешил перевернуть все страницы раздела «Список подарков Духовной школы Жуфэн».

Раздел «Подарки школы Гуюэе».

«Ученица Чжао Тяньтянь подарила Цзянь Ечэню пару пряжек из жадеита».

«Ученица Чжоу Яньянь подарила Цзянь Ечэню складной веер из павлиньих перьев».

«Ученица Чжан Чуньчунь подарила Цзянь Ечэню печь-треножник с золотыми ручками».

И все это на сорок страниц.

Все эти записи относились к тому времени, когда Цзян Си еще не стал главой школы. Судя по всему, перечисленные вещи дарили в основном ученицы школы целителей, хотя в этот перечень затесалось и несколько излишне находчивых и продуманных старших и младших учеников других школ.

Мо Жань даже невольно задумался… Цзян Си ведь не воспользовался своей красотой, чтобы сколотить состояние?

Посмотрим, что там ниже по списку.

«От всех подарков, перечень которых занимает сорок страниц, Цзян Ечэнь отказался».

Отлично!

…Он просто его неправильно понял.

На самом деле Цзян Ечэнь не только красавчик, но и замечательный человек.

Потратив так много времени на чтение, Мо Жань так и не нашел ни одной вдохновляющей идеи для выбора подарка. Наоборот, он был еще больше сбит с толку и озадачен, узнав, что, оказывается, старший Мэй Ханьсюэ совсем недавно подарил Сюэ Мэну лучший тяньшанский снежный лотос, который был известен как чудодейственное средство для улучшения работы мозга.

Снежный лотос — хорошая вещь, вот только Учитель и так очень умный, так есть ли смысл в дополнительной поддержке? Но если бы его удалось собрать, чтобы потом разводить в своем пруду, пожалуй, это было бы вполне уместно.

К сожалению, после того, как они ушли в затворничество, Чу Ваньнину больше нравилось вести такой образ жизни, что был описан в строках: «Пес во тьме залаял, слышу, под калиткою плетневой... человек пришел обратно ночью в дом под снежной вьюгой[4]». Иными словами, ему не нравилась роскошь и расточительство. Будь иначе, волею Тасянь-Цзюня на горе Наньпин уже возвышалось бы несколько дворцов, что вряд ли позволило бы сохранять спокойствие и неспешный ритм их совместной жизни в маленькой двухкомнатной хижине с небольшим двориком.

[4] Строчки из стихотворения поэта династии Тан Лю Чанцина «В снег ночую у хозяина дома на горе Фужуншань» (перевод отрывка Щуцкий Ю.К.), в котором отражено сочувствие поэта к жизни бедных людей.

Мо Жань вздохнул и закрыл книгу.

Солнце уже садилось на западе, и его мягкий оранжевый свет пробивался сквозь затянутое шелковой бумагой окно. Сегодня Учитель внезапно вдохновился приготовить его любимые пельмени, и к этому времени они уже сварились. С маленькой кухоньки донесся знакомый с малолетства приятный голос, напоминающий о столкновении яшмы и фарфора:

— Мо Жань, иди помоги.

— Сейчас, уже иду, — отозвался Мо Жань. Запах его любимой еды уже разлился по двору и достиг самых глубин бамбуковой рощи горы Наньпин. Не такой густой и сильный, как запах раскаленного масла от горячего горшка-хого, но каждый раз именно этот аромат заставлял его ощутить душевный покой и ласковое тепло, похожее на погружение в прозрачные воды горячего источника.

Из кухни выбежала маленькая рыже-белая дворняжка, которую они приютили в прошлом году. Словно желая помочь Чу Ваньнину поторопить Мо Жаня, она несколько раз обежала вокруг него в одну сторону, затем, высунув язык, сделала пару кругов в другую сторону, а потом всю дорогу до дома бежала впереди Мо Жаня, указывая ему путь.

— Перенеси во двор обеденный стол, вытри и достань небольшой кувшин вина.

Чу Ваньнин стоял у кухонной плиты. Деревянная крышка на кастрюле была снята, а внутри уже бурлила вода с пухлыми, округлыми императорскими пельмешками, скрывающими под полупрозрачным тестом нежную мясную начинку. Эти пельмешки только и ждали, когда их разложат по пиалам и польют ароматным красным соусом. Окутанный облаком пара Чу Ваньнин небрежно спросил:

— Что за книгу ты так увлеченно читал снаружи?

— Легкое чтиво, — со смехом ответил Мо Жань и, засучив рукава, поднял деревянный стол.

От напряжения стали четко видны мышцы и вены на его руках.

Чу Ваньнин нахмурился:

— Читай больше полезных книг. Слышал, в последнее время вышло слишком много каких-то низкопробных книжонок с совершенно абсурдными рассказами. Не надо носить их на гору Наньпин. Сюда наведывается множество древесных духов и всякой мелкой нечисти. Некоторые из них еще очень юны и неопытны, а подобные книги для них не только бесполезны, но и могут их развратить и научить плохому.

— Слушаюсь, — с улыбкой сказал Мо Жань.

Держа стол, он вышел во двор под радостный заливистый собачий лай.

Во время еды Мо Жань в задумчивости грыз палочки.

Дворняжка сидела возле стола между ними двоими и с удовольствием грызла сваренную без соли мясную косточку.

Взглянув сначала на Мо Жаня, а потом на собаку, Чу Ваньнин подумал про себя, что этот человек и пес очень похожи: один грызет палочки, другой — кость.

— О чем задумался? — спросил Чу Ваньнин.

Мо Жань пришел в себя:

— Э… Учитель… я вот подумал…

— Ну?

Мо Жань хотел что-то сказать, но в последний момент замолк.

Конечно, он не мог прямо спросить Чу Ваньнина, чего ему хочется. Во-первых, Учитель ему точно этого не скажет, а во-вторых, даже если скажет, сюрприза уже не выйдет, и в итоге эффект может быть не таким сногсшибательным, как от девяти корзин с золотом Тасянь-Цзюня.

Поэтому Мо Жань решил зайти издалека и осторожно спросил:

— Мне вот интересно… может, в нашем доме чего-то не хватает? Учитель, как думаешь, нужно еще чего-то добавить?

— Не стоит. У нас все есть, — ответил Чу Ваньнин. — А с тех пор, как мы взяли Гоутоу[5], мне даже кажется, что здесь стало как-то слишком шумно и даже немного тесно, так что больше не надо ничего добавлять.

[5] 狗头 gǒutóu — бран.: собачья морда.

Гоутоу, эта местная дворняжка, закончив грызть косточку, теперь с довольным видом принялась жевать полу одежды Чу Ваньнина.

По характеру она была озорной и непослушной. Когда они нашли ее щенком, она была на последнем издыхании, но Чу Ваньнин спас ее, и теперь она жила с ними под одной крышей. Прошло совсем немного времени, и эта мелкая псина полюбила отдирать черепицу и скакать повсюду в поисках неприятностей. Сначала Чу Ваньнин относился к малышке с пренебрежением и некоторой неприязнью, но в конце концов все-таки привязался и теперь даже несмотря на то, что пола его одежды была изрядно погрызена, он всего лишь отругал ее за баловство и даже не попытался вытащить испорченную ткань из ее рта.

Гоутоу с воодушевлением виляла хвостом.

— Тогда как насчет расширения дома? — спросил Мо Жань.

— Это потребует много сил, лишние хлопоты.

— …Давай я все один сделаю?

— Здесь и без того слишком шумно, а ты только добавишь беспорядка, — Чу Ваньнин поднял взгляд, глаза феникса уставились на Мо Жаня в упор. — Если у тебя есть лишние деньги, лучше спустись с горы и помоги бедным построить хоть какое-нибудь жилье. Как ты это представляешь: у собаки своя комната, у меня своя комната и у тебя своя?

— Может, Учитель со мной в одной комнате, а Гоутоу пусть живет одна.

— Тогда она будет носиться туда-сюда, пока не забудет, где живет.

— Пф! — Мо Жань опустил голову и с улыбкой спросил: — Гоутоу, видишь, как я хорошо к тебе отношусь? Мы с Учителем будем жить в одной комнате, а для тебе я пристрою отдельную комнату. Где еще ты найдешь такого доброго хозяина?

Гоутоу склонила свою рыже-белую голову и покосилась на него с выражением, слишком напоминающим человеческое. Казалось, она хотела сказать: «Почему это ты хочешь тесниться в одной комнате с Чу Ваньнином? Думаешь, самый умный, а у меня совсем мозгов нет? Постыдился бы!»

— …

В итоге и тут ничего не вышло.

День рождения Чу Ваньнина неминуемо приближался, и когда до него осталось всего пару дней, Мо Жань совсем потерял сон. Той ночью, дождавшись, пока Чу Ваньнин уснет, он заложил руки за голову и долго тупо смотрел на потолочную балку.

Было бы неплохо, воспользовавшись днем рождения Учителя, отремонтировать маленькую хижину на горе Наньпин, чтобы она стала более красивой и удобной. Вот только для этого нужно больше земли и больше комнат. А еще нужно будет собрать всякие редкости, иллюстрированные чертежи доспехов, построить библиотеку, мастерскую и павильон для хранения сокровищ…

Ох, лучше сразу забыть об этом, он ведь знает, что Учитель будет недоволен: сочтет, что Мо Жань неправильно распоряжается деньгами, да еще и будет досадовать на лишние хлопоты и суету.

Он почти погрузился в уныние, как внезапно снаружи раздался слабый шорох. Мо Жань тут же настороженно прислушался.

Гоутоу?

Не похоже. Оглядев комнату, он увидел рыжую собаку, которая, свернувшись клубочком, крепко спала в дальнем углу, и тут же отмел эту мысль.

…Неужели и правда воришка?

Но место, где они затворились от мира, было огорожено магическим барьером и за исключением Сюэ Мэна и Ма Юня, обладающих специальными пропускными жетонами, больше никто из смертных не мог сюда свободно войти. Если только незваный гость и не человек вовсе.

Хотя поступь этого существа была очень легкой, от острого слуха Мо Жаня было не так просто укрыться. Казалось, нечто почти бесшумно приближается к их дому. Мо Жань затаил дыхание и уже собрался тихонько встать и выглянуть в щель на затянутом бумагой окне, как существо подошло к их хижине и три раза тихонького постучалось в закрытую дверь.

— ?

В конце концов, кто мог посреди ночи пробраться на гору Наньпин и постучать в дверь их дома?

Глава 344 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 2

Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 2

Мо Жань тихонько встал с кровати. Одним толчком открыв скрипучую дверь, он увидел приоткрытую деревянную калитку. Деревянные створки слегка качнулась, когда мимо пронеслось нечто белое, толстое, мягкое и вязкое на вид, с задранным вверх хвостом, на котором горел синий огонек.

На мгновение он подумал, что ему просто померещилось, ведь, прожив так долго на горе Наньпин, он никогда не видал ничего подобного.

Что за нечисть такая?

Мо Жань хотел было догнать странную тварь, чтобы разглядеть ее поближе, однако прежде, чем успел сделать шаг, прямо на пороге дома он заметил нежно-зеленый лист лотоса, на котором лежала деревянная коробочка размером с ладонь.

— Это…

Пораженный, он поднял лист лотоса, который почему-то источал слабый аромат османтуса, и увидел, что на нем округлым детским почерком довольно криво написано несколько предложений:

«Подарок в день рождения бессмертному государю Шэньму.

Вперед, глава, все, что я могу — это помочь тебе здесь.

Всего лишь скромный дух, выражающий чаяния всей деревни духов Новогоднего Рисового Пирога — Няньгао» .

Мо Жань вытаращил глаза и чуть не упал, где стоял:

— Что? В этом мире действительно существует нечисть, называющая себя «Няньгао»?!

Разве когда-то очень давно не он придумал этого духа лишь для того, чтобы обмануть Сюэ Мэна?! Так они действительно существуют?!

Мо Жань в изумлении коснулся своих губ. Неужели Владыка Демонов забыл ему сказать, что у особенных костяных бабочек есть еще один скрытый талант, вроде пророческого дара[1]? Иначе как мог существовать этот пухлый маленький монстр, тащивший за собой хвост с синим огоньком?!

[1] 嘴开过光 zuǐ kāiguò guāng «рот, при открытии излучающий свет» — буддийский термин «открытый рот» близок нашему «накаркал», только в более хорошем смысле.

Мо Жань какое-то время стоял в оцепенении. Хотя дух няньгао убежал очень быстро и ему не удалось разглядеть его тело целиком, интуитивно он чувствовал, что тот выглядел именно так, как он описал его когда-то: круглый пухляш, вылепленный из мягкого и вязкого риса, с большим листом лотоса на макушке…

Наконец придя в себя, он взял деревянную коробочку и вернулся в комнату.

В доме было очень тихо, Чу Ваньнин и Гоутоу все еще спали. Похоже, нежданный гость не смог потревожить их сон. Мо Жань подошел к свернувшемуся калачиком Чу Ваньнину и аккуратно накрыл его одеялом, потом подошел к лежащей на своей лежанке Гоутоу и успокаивающе погладил ее, после чего сел за стол и принялся внимательно изучать маленькую деревянную шкатулку.

Никакого злого колдовства или отпечатка темной силы он на ней не обнаружил.

Исходящая от шкатулки аура нечисти была довольно сильна, но и она была скорее дружественной.

Он попытался открыть шкатулку, но, к сожалению, не нашел никакой замочной скважины, а дух няньгао не оставил никакой подсказки, что нужно делать.

Мо Жань невольно нахмурился, размышляя: «Для чего же используется эта коробка? Неужели всего лишь безделушка для украшения дома?»

Неувязка в том, что вещица выглядела довольно потрепанной. Разве ж такой прилично украшать дом?

Словно в ответ на его внутренние сомнения, как только эта мысль сформировалась в его голове, на крышке маленькой деревянной шкатулки появилось две строки сияющих золотом букв, написанных древним стилем и мелким почерком:

«Образцовый наставник, большая честь встретить вас. Я магический артефакт демонического царства, известный как Шкатулка Исполнения Всех Желаний».

Мо Жань так испугался, что чуть со стула не упал.

«Что за демоническая дрянь! Откуда у нее эта способность читать человеческие мысли?!»

«Я не демоническая дрянь, я очень полезная вещь», — на крышке продолжали появляться новые мерцающие золотистым светом слова, которые медленно перекрывали старые надписи. — «Кроме того, я могу читать сердце и помыслы лишь своего хозяина, мысли прочих мне недоступны».

Это слишком… слишком пугающе.

Мо Жань надул щеки и медленно выдохнул. С трудом взяв себя в руки, он оглянулся на Чу Ваньнина, который спал закрыв лицо одеялом, потом на спящую накрыв лапами голову Гоутоу. Взвесив все еще раз, он, понизив голос, осторожно спросил:

— Значит, выходит, я… я твой хозяин?

«Да, хозяин, меня же вам подарили».

Чуть помедлив, Мо Жань немного смущенно переспросил:

— А разве ты не церемониальный подарок маленького оборотня Учителю?

«Конечно, но это должно быть преобразовано вами», — на маленькой деревянной шкатулке старые надписи гасли и на их месте тут же появлялись новые. — «Мы почувствовали ваше огромное желание приятно удивить бессмертного государя Шэньму в день его рождения, а также увидели, что ваши возможности ограничены, поэтому вы не можете по-настоящему проявить себя. Однако теперь вам не о чем беспокоиться: пока эта вещь в ваших руках, все ваши желания и мечты сбудутся».

Мо Жань неспешно обдумывал услышанное, пока очень медленно его не настигло осознание…

Неужели… неужели его искренность так тронула горных духов, что они решили помочь ему осуществить его самое заветное желание?!

«Да, все так и есть», — не теряя времени даром, шкатулка тут же вставила свои пять сияющих слов. — «Не волнуйтесь, образцовый наставник, со мной день рождения в этом году уж точно пройдет лучше, чем в прошлом. Начнем!»

Мо Жань вспомнил про те девять корзин с золотом в прошлом году и несколько подрастерялся.

— …Звучит многообещающе, но лучше не сравнивай с прошлым годом.

После того, как его сомнения развеялись, Мо Жань тут же решил воспользоваться этой Шкатулкой Исполнения Всех Желаний. Согласно требованиям шкатулки, дабы предотватить ее случайную активацию Чу Ваньнином или кем-то еще до даты дня рождения, Мо Жань должен был установить пароль, чтобы она отвечала только тогда, когда пароль будет назван правильно, а в остальное время была похожа на самую обычную коробку и не привлекала к себе излишнего внимания.

— В таком случае пусть будет «Учитель».

— Нет, это слишком просто, можно случайно назвать. — После паузы шкатулка предложила: — Предлагаю установить пароль длиной от пяти до десяти слов.

— Тогда… — Мо Жань немного подумал и предложил: — В таком случае пусть будет: «Дарить золото действительно слишком глупо».

— Хорошо, — ответила маленькая деревянная шкатулка. — Запомнила: «Дарить золото действительно слишком глупо» — пароль, позволяющий открыть Шкатулку Исполнения Всех Желаний. Образцовый наставник Мо желает опробовать его прямо сейчас?

Естественно, Мо Жань с нетерпением энергично закивал головой.

Как только он согласился, перед его глазами вспыхнул ослепительный белый свет, заставивший его на мгновение смежить веки. Когда он снова открыл глаза, то увидел, что оказался в огромном новом мире.

Это место было похоже на райскую обитель за пределами обыденности и мирской суеты смертного мира.

В уединенной горной долине из скалы бил родник, превращаясь в широкий ручей. Мо Жань стоял рядом с кучей дров посреди большого открытого пространства. Кроме того, в этом мире были полупрозрачные, пышные розовые облака и алая туманная дымка из лепестков пышно цветущих яблонь, что, опадая, летели вдогонку за стремительно несущим свои воды горным ручьем. Удивительно лиричная и живописная картина.

Вокруг не было ни души, и лишь круглобокий дух няньгао сидел верхом на деревянном столбе и, помахивая хвостом с синим огоньком, играючи прикладывал свои мягкие липкие лапки друг к другу. Он так увлекся этой игрой, что неожиданно по неосторожности склеил между собой обе лапы и не смог их разделить. Маленький дух сильно испугался и в ужасе попытался их разлепить, с силой потянув в разные стороны, но клейкий рис не разделялся, а лишь все сильнее растягивался.

Подошедший Мо Жань произнес заклинание, и лапки Няньгао с чмокающим звуком наконец освободились.

Он опрокинулся на свой пухлый нежный животик и облегченно выдохнул. Затем запрокинул голову так, что из-под лотосового листа показались похожие на зеленые фасолины маленькие глазки:

— Фух… я спасен! Спасибо-спасибо!

— Не за что. Так это и есть внутренняя часть Шкатулки Исполнения Всех Желаний? Ты — ответственный за ее сохранность… эээ... — он хотел сказать «оборотень» или «нечисть», но, чуть подумав, решил, что это не очень вежливо, поэтому с улыбкой закончил, — управляющий?

— Я не управляющий хама[2], — несмотря на то, что голос духа няньгао был мягким и вязким, как переваренный рис, говорил он весьма дерзко и властно, что совершенно не соответствовало его внешности и голосу. — Я — хозяин хама, а ты… это сплетня… сплетница тупорылая[3]!

[2] 四 sì сы — четыре (несчастливое число из-за того, что имеет омофон 死 sǐ сы — смерть; умереть, подохнуть); тут, возможно, омофон слова 笥 sì — бамбуковый короб, но этот дух няньгао — сильно шепелявый с непонятной дикцией рисовый пирожок, поэтому не всегда понятно, что он на самом деле хочет сказать. В  дальнейшем этот пирожок часто употребляет 死 sǐ сы  и 四 sì сы, когда, скорее всего, хочет сказать 是 shì ши — «да».

[3] 瓜 guā — дыня, тыква, арбуз; диал.: тупой, придурковатый, излишне наивный; инт. сленг: сплетня, слух.

Мо Жань был так ошеломлен, что на миг даже дар речи потерял:

— Почему ты ругаешься? — удивился он.

— Я… да сдохни[2], самый расписдятый в нашей деревне, самый едомый… коварный… одуенный[4] няньгао! Хочу ругаца и буду ругаца, буду-буду-буду тебя поучать!

[4] 叼 diāo — держать во рту, а также на кантонском — проклятье, омофон 刁 diāo может означать «привередливый (в еде)», «хитрый», а омофон 鸟 diǎo переводится как птица, а вульг., бран.: половой член. В общем, пирог шепелявый, вариантов очень много.

— …

Этот прямо просящийся в рот[4] новогодний рисовый пирог не только бранился как сапожник, но еще и нещадно шепелявил.

Мелкий рисовый гопник не имел ничего общего с тем милым застенчивым рисовым пирожком, который до этого тайно доставил подарок. Похоже, этот пирог в самом деле был тираном местной деревни, так что неудивительно, что его соплеменники запечатали его в шкатулке и не хотели с ним играть.

Одинокий Пирожковый Тиран[5] Гао Батянь строптиво задрал голову и, подбоченившись, гневно уставился на Мо Жаня, видимо, готовясь стремительно парировать его ответный удар.

[5] 糕霸天  gāo bàtiān «пирожок [сладкая выпечка] небесный деспот».

Собственно говоря, этой позой он хотел его напугать и взять на понт, однако, глядя на маленькие ручки и ножки и мягкое, нежное белое тельце, Мо Жань не выдержал и после паузы фыркнул и рассмеялся в голос.

— Ха-ха-ха! — Мо Жань протянул руку, чтобы погладить его по маленькой головке. — Ты такой милый, ха-ха-ха-ха!

Пирожковый Тиран гордо поправил сбившийся после рукоприкладства Мо Жаня лист лотоса и, распалившись еще сильнее, в гневе завопил:

— Запрещаю смех! Будь чуточку серьезней! Ты сейчас увеличиваешь свой грех!

— Что ты сказал? Прости, ха-ха-ха…

— Ты… не смейся опять… нельзя смеяца! Я предупреждаю тебя! Твоя судьба… сейчас дареная грязь в моих руках!

— … — Мо Жань.

Он и правда не знал, что за судьба на самом деле дареная грязь в лапах новогоднего рисового пирога. Ему потребовалось все его самообладание, чтобы не засмеяться опять.

— Ладно-ладно… кхэ-кхэ… пф…

— Не смейся!

После трудных переговоров Пирожковый Тиран и Мо Жань наконец пришли к консенсусу.

Мо Жань обязался больше не смеялся над ним, а он должен был по-доброму обговорить с Мо Жанем все условия.

Во время беседы Гао Батянь особо подчеркнул, что в их деревне няньгао очень много духов новогодних рисовых пирогов, которые отличаются по характеру и темпераменту, но он был заперт в шкатулке вовсе не из-за своей чрезмерной заносчивости и наглости, а потому что…

— Я в нашей деревне лучше всех говорю с целовеками, у меня цеткая дикция, цленараздельна... цленораздельная и понятная речь! Поэтому все избрали меня поконником[6] для цлененораздельного общения с целовеками!

[6] 死者 sǐzhě сычже — покойник , 使者 shǐzhě шичжэ — посланник.

— …Так ты посланник?

— Да! Точно! Ты прав! Именно, я — поконник!

Глядя на его самоуверенный, крайне гордый вид, Мо Жань чувствовал, что его буквально распирает от смеха. В итоге он опять не смог сдержаться и его сдавленное “ха-ха-ха” все-таки вылезло наружу.

— А-а-а! — Пирожковый Тиран сердито затопал своими маленькими ножками. — Почему снова смех?! Не смейся надо мной!! Я изучаю слова целовеков целый один… целый век! Запрещаю смех! Снова засмеешься — и я тебя опусю!

Чтобы не дать повод Пирожковому Тирану казнить себя, Мо Жань с той же твердостью и решимостью, как некогда при допросе Тяньвэнь, усилием воли вновь подавил зарождающуюся улыбку.

— Хорошо-хорошо, я больше не смеюсь. Уважаемый посланник, не могли бы вы рассказать мне, как пользоваться этой Шкатулкой Исполнения Всех Желаний?

Гао Батянь раздраженно сжал рот, скрестил лапы и, прищурив свои фасолевые глазки, подозрительно посмотрел на Мо Жаня. Убедившись, что тот и правда не смеется, он наконец заговорил:

— Простой сосок[7]. Пространство в этой шкатулке не похоже на внешний мир. Разве ты не хотел построить для государя Шэньму дом побольше с красивыми цветами и приятными вещами для жизни?

[7] 嗦 suō — сосать и 锁 suǒ — замок.

Мо Жань кивнул:

— Да, но мой Учитель считает, что это слишком расточительно, к тому же шумно, поэтому он категорически против.

— Неважно, — Гао Батянь махнул маленькой белой лапкой. — В этой шкатулке ты не будешь занимать место снаружи и ебать[8] своему учителю…

[8] 操 cāo — трахать, также орудовать, но в основном это грубое трахать. Няньгао хотел сказать 吵 chǎo — греметь, шуметь; здесь: «мешать [создавая шум]».

Мо Жань тут же перебил его, строго наказав:

— Не важно, если ты не можешь правильно выговорить другие слова, но слово «мешать» нужно говорить правильно.

Гао Батянь выпучил свои поросячьи глазки и очень громко и старательно повторил:

— Ебать…

— Мешать.

— Ебать…

— Сверни язык и медленно произнеси — мешать.

Пирожковый Тиран так напрягся, что стал совсем белым. Задрав голову, он изо всех сил постарался выговорить правильно:

— Блять[9].

[9] 草 cǎo — трава, солома; бран.: блять.

Мо Жань прикрыл ладонью лицо:

— Ладно, забудь, пойдем дальше.

— Куда мне идти? — спросил Гао Батянь.

— Мы остановились на том, что если я буду все делать в этой деревянной шкатулке, это не займет много места и не побеспокоит Учителя, — сказал Мо Жань. — Но если я втайне захочу подготовить праздничное пиршество на день рождения Учителя, привести в порядок хижину и разбить сад, мне потребуются ценные семена, цветы, продукты, инструменты, утварь. — Он печально усмехнулся и закончил: — Если Учитель узнает об этом, боюсь, что он снова скажет, что я транжира.

— Не волнуйся, — успокоил его Гао Батянь. — Здесь все иначе, чем снаружи: ты строишь дом — хорошо, копаешь пруд — тоже хорошо, сажай цветы из семян, готовь еду из продуктов — все бесплатно, не нужно денег, все обменяй у меня!

Удивленный Мо Жань уставился на него широко открытыми глазами:

— Обменять?

— Ну да! — Гао Батянь указал на свой живот. Только теперь Мо Жань увидел на его белом животе мешок, который был совершенно незаметен из-за того, что и живот, и мешок были абсолютно белыми.

— Все цветы в ваших целовечьих домах выглядят плохо… некрасиво! Бессмертный государь Шэньму мироточит божественным духом[10], артефакты мира духов ему больше подходят. Ты будешь приносить вещи из внешнего мира — ткани, цветочки, глиняные фигурки… а я буду менять их на нужные тебе вещи.

[10] 仙气飘飘 xiān qì piāo piāo «натура богини, легко порхающая по ветру» — воплощение неземного изящества и грациозности.

— Но откуда мне знать, что я получу взамен?

— Тут зависит от твоей удачи, — ответил Гао Батянь, — но я очень, очень щедрый, обычно тебя не обижу. Если не доверяешь мне, то пожуем — увидим[11].

[11] 死死看 sǐsǐkān cыcыкань «крепко посмотрим», это шепелявый омофон 走着看 zǒuzhekàn цзоучжэкань «поживем — увидим».

И правда, попытка не пытка, как говорится, поживем и увидим, что из этого выйдет.

Вот только Мо Жань не был готов к обмену: когда он вошел в шкатулку в час ночи, на нем не было ничего, кроме нательного белья. Подумав немного, он снял рубашку и протянул ее пирожку.

— Это все, что у меня сейчас есть при себе, на что это можно обменять?

Гао Батянь взял одежду, повертел в своих пухлых лапах, внимательно осмотрел и вынес вердикт:

— Это ведь очень старая одежда с историей, она много пережила.

После этих слов он с явно недобрыми намерениями уставился на обнаженную верхнюю часть тела Мо Жаня, а потом несколько раз прошелся по ней алчным взглядом. Несомненно, у Мо Жаня от природы была отличная фигура: прямая спина, мощный торс, тонкая талия и крепкая широкая грудь, и хотя ее пересекал длинный старый шрам, который никогда уже не исчезнет, в каждой линии стальных мышц таилось дикое необузданное напряжение, которое поднималось и спадало вместе с дыханием, словно подавляя готовую излиться раскаленную лаву.

— А у тебя хорошее лесосложение[12], — сказал Гао Батянь.

[12] 森材 sēn cái — лесные материалы, омофон 身材 shēncái — фигура, телосложение.

После этих слов он еще раз поднял рубашку и внимательно ее осмотрел:

— Лесосложение неплохое, одежду образцового наставника Мо, я думаю, можно обменять… — он что-то невнятно забормотал себе под нос. Голос его становился все тише, пока не затих совсем. Наконец, скомкав рубаху, он впихнул ее в свой белый мешок и, покопавшись в нем еще какое-то время, что-то из него вытащил: — А! Нашел! Вот же оно!

Мо Жань наклонился и увидел, что в маленькой мягкой лапке лежат мерцающие бледно-золотым светом зернышки.

— Что это?

— Поздравительные цветы клана духов, — ответил Гао Батянь. — Я считаю, что могу обменять твою одежду на эти семена Цветка Гармонии мира духов. Бери, засдохнись[13], пожуй и увидишь.

[13] 去死 qùsǐ цюйсы — сдохни, подразумевая омофон 趋耜 qūsì цюйсы — поспеши вскопать [землю].

— …

Хотя этот Пирожковый Тиран чуть что желал ему сдохнуть, пожевать и увидеть, Мо Жань больше не хотел его высмеивать. С огромным интересом он двумя руками принял эти семена и сразу выбрал пустующий участок земли для их посадки. Шлепая своими маленькими ножками, Гао Батянь последовал за ним.

— Как их сажать?

— Без разницы, просто посыпь ими землю!

Мо Жань последовал его совету. Все-таки посеянные на территории нечисти цветы духов природы не могли быть обычными. Рассыпав по земле семена, не успел он и глазом моргнуть, как на пустыре тут же раскинулось целое море золотистых и серебристых цветов. Золотистые цветы были похожи на пионы, а серебристые — на гвоздику. Роскошные и пышные, изысканные и нежные, они перемешались, превратившись в переливающиеся в ночи волны, внутри которых сияли похожие на звезды крохотные искры света.

Но что еще более удивительно, в середине каждого цветка пиона сидела крохотная призрачная девочка с золотой пипой в руках, а в каждом цветке гвоздики между тычинками сидел мальчик, играющий на серебряной флейте. Росточком не больше ногтя, все эти цветочные духи имели изысканные и блестящие, как жемчуг, крылышки, и когда они играли на своих музыкальных инструментах, их крылышки слегка покачивались, насыщая это наполненное мелодичными трелями цветочное поле сказочными красками и неземным светом.

— Одну… всего одну вещь можно поменять на вот это вот все? — изумился Мо Жань.

— Ну так да, я же сосун[14], я очень щедрый. — Гао Батянь самодовольно поправил лотосовый лист на голове, лихо надвинув его на лоб. — В нашей деревне духов няньгао я самый красивый, прекрасный, распрекрасный насяльник[15]!

[14] 嗦 suō — сосать; подразумевается омофон 缩 suō — оказаться правым.

[15] 崽 zǎi — диал. сын; детеныш, молодняк (животного), подразумевается омофон 宰 zǎi — — распорядитель, начальник, домоправитель.

Почувствовав, что луч надежды осветил его сердце, Мо Жань тут же взволнованно воскликнул:

— Тогда просто подожди! В ближайшие дни я буду часто сюда приходить. Сейчас выйду и хорошо подумаю, что я еще могу у тебя обменять.

Ему уже не терпелось вернуться назад, но в этот момент он вдруг понял, что не знает, как выйти.

Гао Батянь закатил глаза и, указав пухлой лапой на тропинку, по которой они пришли, сказал:

— Беги туда, быстро беги, не останавливайся, как уйдешь, так сразу и придешь, но помни….

Мо Жань не дослушал.

Его и правда переполняло счастье и все мысли были лишь о том, чтобы побыстрее вернуться и спокойно обдумать, что можно предложить на обмен Гао Батяню. Пирожковый Тиран же был из тех, кто чем больше волнуется, тем больше заикается. В итоге он так и застрял на своем «но помни», не в силах произнести фразу до конца. Взяв себя в руки, он задержал дыхание и наконец выговорил вторую половину фразы:

— Но помни! Не каждый обмен будет таким выгодным… Ты… ты выбирай хорошие вещи! В нашей деревне духов няньгао особенно ценяца вещи, которыми пользовался бессмертный государь Шэньму. В этот раз я дал тебе с пользой потратить нажитое. В следующий раз так дешево не будет! Снова нет, не допущу!

Отдышавшись после того, как за раз произнес так много слов, он поднял голову и увидел… что Мо Жаня давно и след простыл.

— … — Гао Батянь еще долго стоял посреди пустого поля. Наконец, почесав затылок, он крикнул: — Чего убегать, да еще так быстро убегать! Непонятно, что он в следующий раз принесет, что он вообще может принести?! Чего несет-несется[16]!

[16] 撒 sā — выпускать, распускать, выбрасывать, но подразумевается 馺 sà — бежать , мчаться.

Когда Мо Жань вновь открыл глаза, то обнаружил себя сидящим за столом.

Из-за неустойчивого положения и избытка чувств и мыслей он тут же свалился на пол.

— Ай!..

Этот шум разбудил спящую у печки Гоутоу. Она вскочила и, ничего не понимая, сразу же задрала голову и принялась заливисто лаять:

— Гав-гав-гав!

— Тсс! Гоутоу, хватит шуметь! — Мо Жань тотчас же подполз к лающей собаке и, прижав ее к полу, погладил по голове. — Не шуми, если будешь опять шуметь, разбудишь Ваньнина.

— У-у… гав-гав!

— …

Мо Жань изо всех сил старался закрыть собачью пасть, но услышал за спиной легкий шорох, а потом тишину ночи разбил сонный и слегка нетерпеливый голос.

Лежащий в гнезде из подушек и одеял Чу Ваньнин, хмурясь, взирал на него из-под полуприкрытых век. С хрипотцой в голосе, свойственной только что проснувшемуся человеку, он спросил:

— …Ночь глухая, а ты еще не спишь. Чего расшумелся?

Мо Жань поспешно повернул голову:

— Ваньнин…

Сонный Чу Ваньнин смотрел на него из-под упавших на лоб волос и молчал. Судя по всему, он еще не до конца проснулся.

Но вдруг этот затуманенный дремой взгляд вспыхнул осознанием. Вздрогнув, Чу Ваньнин широко распахнул глаза и строго спросил:

— Почему на тебе нет одежды?

Глава 345 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 3

Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 3

Вздрогнув, Чу Ваньнин уставился на него широко открытыми глазами и строго спросил:

— Почему на тебе нет одежды?

— А?.. — Мо Жань в замешательстве опустил голову и оглядел свою обнаженную верхнюю часть тела, затем поднял руку и ощупал себя. Он совершенно не представлял, как это можно объяснить: — Э…

Увидев его смущение и виноватое лицо, Чу Ваньнин почувствовал, что дело нечисто, и строго сказал:

— Мо Жань.

— Да! — Мо Жань поднял руки.

— …Гоутоу еще совсем маленькая, возможно, в будущем она даже станет духовным зверем, разве я не говорил тебе, что ты должен служить ей примером, а не учить плохому?

— Д-да. Да!

Чу Ваньнин угрожающе прищурился:

— Тогда что ты делаешь?

— …

— Эм… так-то оно так, — пробормотал Мо Жань, мысленно добавив: «Эта толстая псина и правда может стать духовным зверем? Даже если она каждый день будет повторять имя Будды, пользы все равно не будет. К тому же что может понять собака? Даже если Гоутоу каждый день спит с Чу Ваньнином, ей все равно не дано постичь высший смысл собачьей жизни».

Но не дело возражать Учителю, поэтому Мо Жаню оставалось лишь очень тактично ответить:

— Ваньнин, выслушай меня: все не так, как ты думаешь. Я не хотел делать что-то втайне…

В этот момент нежданно-негаданно Гоутоу решила устроить переполох и, подняв голову, начала громко лаять в крепких объятиях Мо Жаня.

Приложив руку ко лбу, Чу Ваньнин процедил сквозь зубы:

— Отпусти собаку.

— Ладно-ладно. — Мо Жань отпустил Гоутоу. — На самом деле я…

— Голый, в чем мать родила. Что за вид? Сначала оденься, а потом объяснишь все!

Мо Жань замер.

В этот момент Чу Ваньнин заметил еще одну странность: присмотревшись, он понял, что Мо Жань не просто разделся: его рубаха попросту исчезла. Он даже невольно оторопел:

— …А куда делась твоя одежда?

В этот неловкий момент желто-белая псина Гоутоу снова с уничижительным прищуром уставилась на Мо Жаня. Выражение ее морды было похоже на злобную ухмылку, словно она хотела сказать: «Хе-хе, ты что, тупица? Интересно посмотреть, как ты все это объяснишь!»

Мо Жань потер нос, тяжело сглотнул и, чуть помешкав, промямлил:

— Вань… Ваньнин, если бы… если бы я сказал, что моя одежда превратилась в море цветов, ты… ты бы мне поверил?

Чу Ваньнин: — …

Из маленькой хибарки на горе Наньпин донесся возмущенный голос разгневанного образцового наставника Чу:

— Мо Вэйюй, ты в самом деле думаешь, что из-за того, что твой наставник слишком долго не спускался с горы, он совсем отупел?!

— Н-н-нет, Учитель, нет, не это вот[1]! Учитель самый умный, как он мог вот это вот[1]!

[1] 撒 sā — распускать; давать волю; пускать в дело (в ход). От переводчиков: здесь, скорее всего, слово-паразит со множеством омофонов, как слова-паразиты в речи Пирожкового Тирана.

— Ты мне зубы не заговаривай! Ты что, забыл, как правильно звучат человеческие слова, да еще и заикаешься теперь!

Мо Жань и правда был зол на Гоутоу, по-настоящему зол.

Он подозревал, что у этой псины всегда были какие-то странные мысли, которых у нормальной собаки быть не должно. Особенно это становилось явным, когда Гоутоу смотрела на него с прищуром или искоса, словно пытаясь продемонстрировать ему свою власть.

Увы, когда они подобрали эту мелкую псину в стоге сена, выглядела она совсем иначе.

Теперь-то она отъелась, конечно. Чу Ваньнину так нравилась эта пятимесячная дворняжка, что он даже сказал, что, так как эта сучонка несовершеннолетняя, в течение месяца Мо Жаню запрещено в ее присутствии делать что-то аморальное и опасное для щенячьей психики.

Критично оценив себя, Мо Жань решил, что личность образцового наставника Мо и так хорошо с этим справляется. Прошло уже больше двух недель с тех пор, как они «удочерили» Гоутоу и за это время не только он сам был невероятно терпимым, но даже Тасянь-Цзюнь в свои дни проявлял чудеса сдержанности. По крайней мере после того, как однажды он потерял контроль и Чу Ваньнин преподал ему суровый урок, он перестал вести себя как дурак и пытаться втихомолку утащить Гоутоу на кухню, чтобы сварить из нее суп с собачатиной.

Но теперь ему кажется, что он сделал очень неудачный выбор.

…С самого начала нужно было задушить эту суку!

Как он ни злился, а вопрос подарка на день рождения Чу Ваньнина нельзя было откладывать, поэтому на следующий день с самого утра Мо Жань решил по-быстрому собрать кое-какие вещи, чтобы отнести их в Шкатулку Исполнения Всех Желаний.

— Свежая рыба, просо, сахарница… бамбуковая стрекоза, бумажная бабочка, шелковый носовой платок…

Пока Чу Ваньнин собирал свежие фрукты на горе Наньпин, Мо Жань перерыл весь дом в поисках лишних кусочков еды и ненужных тряпок, чтобы упаковать их в мешок цянькунь для дальнейшего обмена.

Гоутоу с испуганной мордой наблюдала за ним: похоже, она начала сомневаться, а ее ли это хозяин или вор, принявший облик хозяина. Если бы в данную минуту она могла говорить, то непременно бы закричала: «Эй, братан, так не пойдет, неужели ты даже мою собачью миску не пропустишь? А-а! Нет! Собачья миска! Как можно отнимать у собаки миску?!»

Гоутоу внезапно среагировала и, бросившись вперед, оскалила зубы и вцепилась в край своей миски, вступив в неравный бой с бессовестным захватчиком чужой собственности вороватым Мо.

«Не смей отнимать мою миску! Гав-гав-гав!»

Мо Жань и не думал отпускать! Шутка ли, ведь эта миска была сделана из лучшего куньлунского бирюзового стекла, так что пролежавшая в ней три дня еда сохраняла первозданный вид и вкус, словно ее только что сняли с плиты. Перед тем, как встретиться с Гоутоу, Мо Жань вообще хотел завести кошку: ласковую, спокойную и умную белую кошку. Кошка ведь много не ест, поэтому он и рассудил, что, раз уж они с Чу Ваньнином время от времени пускаются в странствия на мечах и иногда несколько суток не бывают дома, нужно, чтобы у их питомца всегда была свежая еда, потому и поручил старшему Мэй Ханьсюэ разыскать для них такую миску.

Нежданно-негаданно, прежде чем они успели завести кошку, все ее вещи на халяву получил этот глупый щенок.

И какая польза Гоутоу от того, что в этой стеклянной миске еда остается свежей три дня? Стоит положить в нее хоть что-то съестное, не то что три дня — и три секунды не пройдет, как она уже будет пуста! Эта собака не успевает даже вкуса еды почувствовать!

— Отпусти, это я купил эту чашку!

— Гав-гав-гав! — «Но ты отдал ее мне!»

— Я дал ее тебе на время! А теперь срок истек и мне нужно ее вернуть!

— Гав-гав-гав! — «Ты вонючий лгун!»

— Отпусти!

— Гав-гав! — «Не отпущу!»

— Пусти!

— Гав! — «Отвали!»

Человек и собака изо всех сил тянули каждый на себя, когда скрипнула дворовая калитка.

Держа в руках корзину со сладкими и свежими фруктами, Чу Ваньнин стоял в воротах. Придерживая створку, он сверху вниз смотрел, как стоящий на коленях посреди двора образцовый наставник Мо борется за миску с Гоутоу.

— … — После долгого молчания Чу Ваньнин поставил корзину на стоявший во дворе каменный стол, взял из нее один мандарин, потом, поразмыслив, достал еще несколько.

Бессмертный господин в белых одеждах опустил взгляд и серьезно сказал Мо Жаню:

— Просто сиди здесь, не двигайся, я помою тебе два мандарина.

В тот момент, когда Мо Жань повернулся и увидел, как он идет на кухню, до его ушей донесся тихий вздох и бормотание:

— Ох... неужели каша, что я сварил ему утром, была такой невкусной… что он теперь от голода дерется с Гоутоу за еду?

Мо Жань: — …

— Учитель! Подожди! Это не то, что ты подумал, ох!

Воспользовавшись тем, что он пытался оправдаться, Гоутоу с рычанием вцепилась в тыльную сторону его ладони. Мо Жань истошно завопил и тут же отдернул руку, а желто-белая дворняга схватила миску в зубы и выбежала за ворота, исчезнув из вида быстрее струйки дыма.

Мо Жань накрыл прокушенную руку второй ладонью и сквозь зубы выругался:

— Эта тупая псина…

В середине этого суматошного дня, пообедав, Мо Жань наконец отложил палочки для еды. Под предлогом того, что ему нужно купить лекарство от укуса в ближайшем городке Линьане, он сунул за пазуху Шкатулку Исполнения Всех Желаний и вышел за ворота.

Отыскав безлюдное место, Мо Жань произнес вслух секретный пароль «Дарить золото действительно слишком глупо» и снова вошел в мир шкатулки.

Пирожковый Тиран Гао Батянь грелся на солнышке посреди посеянного вчера цветочного луга. Увидев Мо Жаня, он прощебетал:

— Принес? Принес, принес… принес?

— Заждался?

Гао Батянь махнул рукой, всем видом демонстрируя свое безразличие, но искоса бросил взгляд на мешок цянькунь в руках Мо Жаня:

— Что ты принес? Много притащил?

Мо Жань не торопился и сначала с улыбкой вручил ему свежий медово-сладкий персик:

— Это тебе. Ваньнин сам собирал.

Похожие на фасолинки глаза Гао Батяня засияли, но он замахал лапами и, отвернувшись, попытался вежливо отказаться:

— Нет, ни в коем случае! Ни за что! — но коготком лапы открыл карман на животе пошире.

Мо Жань с улыбкой сказал:

— Почему нет, это всего лишь свежий персик, — с этими словами он сунул персик в приоткрытый карман.

Получив взятку в виде персика, Гао Батянь прочистил горло и, заметно смягчившись, сказал:

— Эй, посмотри на себя: принес — и сразу дела делать. Ай, зачем такие церемонии?!

Сказав это, он опять прочистил горло и, пристроив на пенек свою маленькую рисовую задницу, уселся, выпрямив спину.

— Раз принес, дай взглянуть, что за вещи ты притащил.

Находчивый и сообразительный образцовый наставник Мо с улыбкой ответил:

— Ладно, прошу господина Гао хорошо оценить эти материалы для обмена.

— Не вопрос, без проблем!

Мо Жань сразу же передал в его когтистые лапки мешок с мелочевкой, что собрал за день. Сгорая от нетерпения, Гао Батянь раскрыл парчовый мешочек, порылся в нем и грустно вздохнул.

У Мо Жаня сжалось сердце:

— В чем дело?

Гао Батянь поднял взгляд:

— Молодой целовек, а ты правда очень беден.

Мо Жань опустил ресницы и беспомощно ответил:

— …Я ведь не знаю, что ты хочешь получить. Хотя есть вещи получше, но это то, чем мы пользуемся каждый день… Если ты считаешь, что это не подходит, тогда я…

— Забудь, просто забудь, — перебил его Гао Батянь. — Знаю, что обычно тратите все средства, чтобы помочь миру, так что давай для начала попробуем обойтись этим.

Про себя же он подумал: «Принимая во внимание, что ты дал мне персик, для начала обойдемся этим!»

— Я дам тебе кое-что, но эти вещи не самые лучшие, потому что и ты можешь дать мне очень мало. Вот только все артефакты нашего клана духов волшебные-плеволшебные! Даже если они немного поломанные и поношенные, достаточно наплодить фантазию и упорно потрупиться, чтобы добиться вполне желанного результата!

Печаль Мо Жаня вмиг обернулась радостью:

— Правда? Тогда большое тебе спасибо, — с улыбкой сказал он.

Гао Батянь снова отмахнулся от его благодарности, после чего начал одну за другой менять вещи Мо Жаня на вещи своего клана.

— Свежую рыбу можно обменять на это!

Гао Батянь достал из нагрудного кармана рулон мягкого войлока.

— А что это?

— Это… это… как его… матерня из кошачьей шерсти!

Мо Жань от изумления вытаращил глаза. Взяв в руки рулон мягкой ткани, он спросил:

— Из кошачьей шерсти можно сделать ткань?

— Из шерсти девятихвостого кота-оборотня, — пояснил Гао Батянь, а затем вытащил из кармана еще одну вещь. — Бамбуковую стрекозу можно поменять так!

Мо Жань посмотрел на кучку ничем не примечательных деревянных палочек.

— А это что?

— Возьми один корень, воткни в похоронную землю, разок плюнь от души — и он сразу превратится в хорошее дерево для сроительства, не самое лучшее, но добротное.

После этого Пирожковый Тиран обменял его вещи на кучу непонятных вещей, среди которых были ракушки больше человеческого роста, ветряные колокольчики, из которых при каждом дуновении ветра сыпался снег, стая ласточек, которые искусно вили гнезда и могли выложить дорогу из синего кирпича, понимающий человеческую речь огонь… и все в этом духе.

Среди всего, что Мо Жань принес, вопреки ожиданиям, самым ценным оказался мешочек с углем, что остался после готовки Чу Ваньнина. Гао Батянь был не в силах выпустить его из своих лап и даже сказал, что с малых лет это самая любимая еда всех рисовых пирожков. Это признание удивило и позабавило Мо Жаня. Про себя же он подумал, что, раз уж этот пирожок питается углем, если бы Ваньнин целыми днями так готовил еду, он мог бы принести ему целый мешок.

Вслух же Мо Жань спросил:

— А что можно поменять на уголь?

— Пожуем — увидим. — Похрустывая угольком, Гао Батянь взмахнул лапкой.

Вскоре Мо Жань увидел, что неподалеку от цветочного поля появился ослепительно сверкающий лотосовый пруд. Воды этого пруда были подобны расплавленному золоту, и из них один за другим выглядывали сияющие цветы снежного лотоса[2].

[2] 雪莲花 xuěliánhuā соссюрея обернутая (лат. Saussurea involucrata) — очень редкое растение, внешне напоминающее лотос, растет в горах, используется в народной медицине.

— Пруд Исполнения Всех Желаний. — Не в силах наесться, Гао Батянь откусил еще кусок угля и продолжил с набитым ртом: — Если захочешь сесть рыбу, подойди и дважды помысли о рыбе. Если хочешь, к тебе приплывут еще и листья лотоса, шелковица, свежие клубни лотоса, водяной орех. Все что пожелаешь! Хватит… этого хватит, чтобы подготовить праздничный пир на день рождения…. Очень круто, непакли[3]!

[3] Подразумевается 是不是 shìbushì — шибуши — не так ли, а говорит 四不四 sìbùsì сыбусы — «четыре табу четыре».

Мо Жань какое-то время молча смотрел на пруд, затем обернулся к Гао Батяню и пообещал:

— В следующий раз принесу тебе целый мешок угля!

— Да… да ладно?! — Гао Батянь начал заикаться от волнения. — Да ты нереально крут!

Мо Жань от всего сердца ответил ему:

— Нет, это ты самый крутой!

Имея на руках материалы, которые ему дал Гао Батянь, Мо Жань засучил рукава и приступил к работе.

День рождения Учителя уже послезавтра, а завтра очередь личности Тасянь Цзюня занять его тело. Поэтому нужно работать быстрее, ведь в этой шкатулке у него есть лишь день сегодня и дневное время через день, чтобы послезавтра же вечером, как только они съедят лапшу долголетия, можно было привести Учителя сюда и устроить ему приятный сюрприз.

Размышляя об этом, он быстро разложил материю мира призраков, десяток безделушек и древесину… чтобы приступить к созданию райской обители для Учителя за пределами смертного мира. Без всяких излишеств и без надзора праздных зевак Мо Жань шустро соорудил беседку из деревянных стропил и остался вполне доволен результатом:

«Тяжелый и усердный труд всегда окупается! В этом году празднование дня рождения обязательно порадует Учителя больше, чем в прошлом!»

Однако образцовый наставник Мо все еще был слишком наивен.

Может, он и не собирался соперничать с самим собой за благосклонность Чу Ваньнина, но Тасянь-Цзюнь — совсем другое дело. Учитывая, что Наступающий на бессмертных Император был готов биться сам с собой насмерть, разве мог он позволить издеваться над собой?

Не грех напомнить, что с тех пор, как они затворились на горе Наньпин, Тасянь-Цзюнь везде и всюду пытался доказать своему второму «я» свою правоту и все время враждовал с самим собой.

Повседневная память этих двух личностей не была полностью общей: лишь иногда под влиянием внешних воздействий некоторые воспоминания становились общим достоянием. На самом деле подобное положение было даже хуже, чем полное забвение или полное разделение воспоминаний. Образы из памяти каждого из них были словно скрыты за полупрозрачной кисеей, что, царапая сердце, лишь провоцировала их на всякие выходки.

Например, на днях Тасянь-Цзюнь увидел, что Чу Ваньнин варит жидкую кашу. Он долго смотрел на него и вдруг сказал:

— Этот достопочтенный помнит, что вчера ты варил не кашу.

— Да, — равнодушно отозвался Чу Ваньнин. — А что?

— Но достопочтенный не помнит, что ты вчера готовил.

— Я не готовил, поэтому сходил в деревню и купил несколько паровых булочек.

Тасянь-Цзюнь никак не унимался. Не сводя с него своих черных с фиолетовым отливом глаз, он рявкнул:

— Этот достопочтенный хочет есть паровые булочки!

— …Разве ты не говорил, что с утра, как встанешь, хочешь поесть каши?

— Так не пойдет! — Тасянь-Цзюнь не собирался считаться ни с какими разумными доводами. — Достопочтенный тоже хочет есть паровые булочки. Ты не можешь купить их ему и не купить этому достопочтенному.

— …Лучше уж иди прими лекарство.

— Хочу паровые булочки!

— Есть только каша.

— Кашу и паровые булочки — все хочу!

Чу Ваньнину было просто лень с ним спорить:

— Хочешь — ешь, не хочешь — не ешь.

Тасянь-Цзюнь от злости чуть сознание не потерял. Схватив Чу Ваньнина за запястье, он прижал его к столу рядом с плитой и, из-под густых ресниц взглянув на него сверху вниз, спросил:

— Вот, значит, какое у тебя отношение? Почему он может есть большие и пышные паровые булочки, а этот достопочтенный может лишь пить жидкую рисовую кашу? Скажи прямо: ты считаешь, что он лучше этого достопочтенного?

— …Я лишь считаю, что вчера ты болел, а сегодня тебе уже лучше.

Тасянь-Цзюнь какое-то время молчал. Похоже, он хотел накрутить себя и разозлиться, но в итоге лишь с печалью и скорбью сказал:

— Хорошо… очень хорошо. Чу Ваньнин, выходит, все что ты говорил раньше — ложь. Для тебя я всегда был одним и тем же человеком?.. Раз так, почему ты не относишься одинаково к одному и тому же человеку? Ты даже не можешь приготовить для нас одинаковые блюда. Как вышло, что ты особо благоволишь именно ему!

Чу Ваньнин просто не мог найти слов для ответа:

— Один и тот же человек не будет есть одно и то же каждое утро. Хватит скандалить, каша скоро остынет.

— Не буду есть! — сердито ответил Тасянь-Цзюнь.

— Точно не будешь?

— Не буду!

Чу Ваньнин кивнул:

— Ладно, тогда отдам Гоутоу. Жаль только, что я добавил туда лучший юньнаньский окорок, который в прошлый раз тебе так понравился.

— …

Вот так Тасянь-Цзюнь вечно соперничал сам с собой, искал благосклонности и пытался присвоить себе чужие заслуги.

Проживший две жизни и чудом выживший спокойный и невозмутимый образцовый наставник Мо совершенно не мог понять такого глупого поведения.

В данный момент усердно работающий Мо Жань понятия не имел, что всего через несколько часов, когда личность Тасянь-Цзюня сменит его «я», тот снова примется совершать совершенно безумные поступки…

Глава 346 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 4

Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 4

Утром следующего дня.

Сидя под мушмулой[1] во дворе, Тасянь-Цзюнь в глубокой задумчивости чистил плод и, щурясь, смотрел вдаль.

[1] 枇杷树 pípashù — эриоботрия японская, мушмула, локва, шесек (лат. Eriobotrya japonica): небольшое вечнозелёное дерево подсемейства Яблоневые. Мушмула является единственным фруктовым растением субтропиков, которое цветет осенью и вызревает в зимне-весенний период.

После переключения между личностями он почти ничего не помнил из того, что происходило с ним последние три дня. В памяти смутно всплыло воспоминание о том, что он получил деревянную коробку, присланную каким-то новогодним рисовым пирогом… Да, точно, ее прислал странный рисовый пирог, и, похоже, это было как-то связано с подарком на день рождения Чу Ваньнина.

Однако вспомнить еще что-нибудь он так и не смог.

Тасянь-Цзюнь не мог позволить себе отнестись к этому легкомысленно: в конце концов, он считал, что образцовый наставник Мо, этот хитрый «птицелов[2]», только кажется честным и искренним, а на самом деле лицемерный ханжа и коварный интриган.

[2] 鸟人 niǎorén — дрессировщик | любитель птиц; вульг.: лох, придурок, засранец; также 鸟 niǎo вульг.: половой член, так что тут еще и намек на определенные способности и предпочтения в постели.

Он совсем не похож на него самого, такого красивого, честного, уверенного в себе, могучего, искреннего и верного.

Хороший человек вроде него на самом деле всегда находится в более проигрышном положении.

Тасянь-Цзюнь вздохнул, в глубине фиолетово-черных зрачков появился странный огонек. Сок мушмулы был очень липким. Он поднял руку, чтобы облизать пальцы и впитать эту свежую сладость, и подумал про себя: «Нельзя проиграть! Как император, этот достопочтенный знает о борьбе за благосклонность в гареме куда больше, чем то другое «я»! Как говорится, чтобы стать непобедимым, познай противника как самого себя. Так что нужно лишь заранее узнать, какой подарок готовит образцовый наставник Мо, чтобы нанести контрудар и сокрушить его!»

Но одно дело — хотеть узнать о подарке образцового наставника Мо, и совсем другое — найти способ, как это сделать.

У него даже мысли не было, что он сможет поговорить по душам с самим собой. Этот образцовый наставник Мо был всего лишь совладельцем большей части их общей разумной души.

Тогда… может, попытаться прощупать почву со стороны Чу Ваньнина?

Нет, тоже не годится!

Эта идея без рассмотрения была тут же отброшена самим Тасянь-Цзюнем.

Если припомнить прошлую жизнь, на каждый праздник Сун Цютун наряжалась в самое красивое платье. Ослепляя людей своей невероятной красотой, она приходила к нему, пытаясь снискать его благосклонность. Тогда эта красавица частенько долго ходила вокруг да около, пытаясь разузнать, какие подарки на праздник приготовила для него «младшая сестрица наложница Чу».

В это время он с трудом сдерживал злой огонь, что горел в его сердце. Глядя на Сун Цютун, которая мнила себя такой хитрой, а на самом деле была безмозглой дурой, он проявлял невероятную выдержку, чтобы не сорваться на отборную брань: «Что ты делаешь?! Что за тупые вопросы?! На этот праздник Чу Ваньнин опять ничего не подарил этому достопочтенному! Ты довольна?!»

Но всякий раз он сдерживал этот гневный рык, усилием воли подавляя пылающий в груди огонь ярости.

— Неожиданно императрицу так заботит наложница Чу, что даже в выборе подарка она пытается равняться на нее, — со зловещей ухмылкой цедил он.

На красивом лице Сун Цютун в такие моменты можно было прочесть ее страх. Из-за этого она пыталась выглядеть еще более очаровательной и покорной, надеясь таким образом заслужить снисхождение государя.

В тот раз она поспешила уверить его:

— Эта ничтожная служанка просто никак не может сделать выбор, поэтому хотела узнать о намерениях младшей сестрицы наложницы Чу…

— О… хочешь узнать о намерениях наложницы Чу… — Тасянь-Цзюнь неспешно пропустил эти слова сквозь зубы и внезапно одарил ее холодной усмешкой. Его глаза вспыхнули, словно вытащенный из ножен ледяной меч. — Стало быть, хочешь сказать, что у тебя, моей императрицы, нет своего мнения? Может, хочешь стать императорской наложницей[3] или сразу опуститься до наложницы третьего ранга[4]?

[3] 妃子 fēizi фэйцзы — императорская наложница: наложница, считавшаяся второй женой императора, уступая по статусу только императрице.

[4] 寒 hán хань — стар. императорская жена 3-го ранга: по статусу ниже 后 хоу императрицы и трех 夫人 фужэнь; таких наложниц низшего ранга при дворе было девять.

Испуганная Сун Цютун упала на колени и несколько раз поклонилась до земли.

Тогда он всего лишь почувствовал, как брезгливость и гнев одновременно грызут и рвут его сердце. Ставшие свидетелями этого разговора дворцовые служанки посчитали, что у государя просто слишком переменчивый нрав, но никто, даже сама Сун Цютун, не знал, что те ее слова ударили его в самое больное место… Он уже так долго удерживал Чу Ваньнина в своем дворце, но в итоге получил только человека, так и не завоевав его сердце.

Что же касается послушания, покорности, восхищения и привязанности, которые он так страстно желал получить, — все это было так же недостижимо, как холодная луна на Девятом Небе.

Вплоть до того, что за все эти годы он так ни разу и не получил от Чу Ваньнина подарка на праздник… Даже когда в канун лунного Нового года выпал глубокий снег, простое: «С Новым годом!», — что он так жаждал услышать, так и осталось несбыточной мечтой.

Сун Цютун задела его самолюбие, ткнув в то, что давно тревожило его сердце. Посмеялась, что у него ничего нет, что он ничего не достигший изгой, что, несмотря на свое стремление добиться цели любой ценой, на самом деле он лишь глубоко обиженный на весь мир жалкий призрак…

Да как она посмела… как посмела?!

Император позеленел от злости, а Сун Цютун побелела от страха. Он мрачно уставился на нее, не в силах сказать правду об истинной причине своего гнева, а она понятия не имела, что за ошибку совершила.

В то время ни император, ни императрица не осознавали, что фактически с самого начала проиграли в своей борьбе за благосклонность.

Да. Чу Ваньнина спрашивать нельзя.

Отбросив это воспоминание, Тасянь-Цзюнь еще больше утвердился в этой мысли.

Добиваясь благосклонности нужно уметь быть спокойным и легким, как ветерок и облака, создавать видимость отсутствия заинтересованности, но на самом деле, оставаясь в тени, разработать хитрый план. Худший вариант — сразу разоблачить себя, показав насколько важна для тебя благосклонность и внимание человека.

Однако как, не демонстрируя свой интерес и сохраняя спокойствие и легкость ветра и облаков, разузнать о том, что задумал образцовый наставник Мо?

У него осталось не так много времени: день рождения Чу Ваньнина уже завтра, осталось всего несколько часов, чтобы одержать верх на этом поле боя, обратив поражение в победу.

В глубокой задумчивости Тасянь-Цзюнь вдруг заметил Гоутоу, что преследовала пролетающую мимо него бабочку. Почувствовав его взгляд, собака резко остановилась и, склонив голову набок, с привычно настороженным видом покосилась на попавшего в затруднительное положение бывшего владыку мира. Собачьи глаза были полны мудрости и заботы.

И тут Наступающего на бессмертных Императора осенила блестящая идея…

А это мысль!

— Хорошая моя Гоутоу, послушная моя Гоутоу, иди сюда. — Воспользовавшись тем, что Чу Ваньнин отправился исследовать духов трав и деревьев горы Наньпин, Тасянь-Цзюнь обнял голову Гоутоу, положил ее к себе на колени, после чего с улыбкой, которая ему самому казалось очень доброй, а на самом деле выглядела слишком пугающей, теребя собаку за лапу, сказал: — Достопочтенный знает, что ты очень умна и должна понять все слова.

— …

— Достопочтенный хочет спросить: знаешь ли ты о деревянной шкатулке, что получил этот достопочтенный несколько дней назад?

— У-у… — ответила Гоутоу.

— Может, будешь паинькой и принесешь достопочтенному эту шкатулку в зубах?

— У-у-у-у-у-у… — «Не могу».

Лицо Тасянь-Цзюня немного помрачнело, но он все же с улыбкой продолжил:

— Как насчет того, чтобы наградить тебя за это мясной косточкой?

— Гав-гав! — «Двумя косточками!»

— Ладно, две, целыми двумя косточками.

По жизни слишком похожий на собаку, этот сукин сын Тасянь-Цзюнь, как и следовало ожидать, общался с себе подобными куда лучше, чем человекоподобный образцовый наставник Мо. Хотя человек и собака не говорили на одном языке, они очень быстро пришли к взаимопониманию и начали работать вместе.

— Гав!

Гоутоу, виляя хвостом, тут же спрыгнула с коленей Тасянь-Цзюня и неспешно потрусила к невзрачным зарослям травы. Через пару минут эта предательница доверия образцового наставника Мо выкопала закопанную им Шкатулку Исполнения Всех Желаний и, с ног до головы перемазамавшись в глине, радостно принесла этот грязный клад Тасянь-Цзюню.

— Так быстро?

— Гав-гав-гав! — «Само собой разумеется. Ты что, меня не знаешь?»

Довольный Тасянь-Цзюнь с улыбкой потрепал собаку по голове:

— Дорогуша[5], ты и правда хорошая собака. Достопочтенный сейчас же пожалует тебе…

[5] 爱卿 àiqīng — мой(я) дорогой(ая): обращение влюбленных друг к другу; дорогой вельможа/сановник: фамильярное обращение государя к придворному.

Прежде, чем император придумал, что пожалует собаке, за воротами послышался хорошо знакомый звук шагов. Тасянь-Цзюнь тут же переменился в лице и молниеносно спрятал шкатулку за пазуху.

После этого он с самым невозмутимым видом обернулся:

— Ваньнин, ты вернулся?

Гоутоу тоже как ни в чем не бывало завиляла хвостом и, высунув язык, побежала к Чу Ваньнину с явным намерением подольститься.

Вернувшийся после обхода горы Чу Ваньнин, взглянув на этих двоих, сразу же почувствовал, что между ними есть какой-то загадочный сговор:

— …Чем вы тут заняты?

Тасянь-Цзюнь тут же поспешил сменить тему:

— Как там поживает гарем этого достопочтенного?

— Твои Сяо Цуй и Сяо Хун[6] скончались, — ответил Чу Ваньнин.

[6] 小翠 xiǎo cuì «маленький зеленый» и 小红 xiǎo gōng «маленький алый».

— Что?!! — Тасянь-Цзюнь был потрясен.

— Прошлой ночью была буря и посаженные тобой на южном склоне пятнистый бамбук сянфэй[7] и крабовую яблоню снесло ветром. Я же говорил тебе не сажать растения на наветренной стороне каменного склона, а ты меня не послушал. Будет тебе уроком на будущее.

[7] 湘妃竹 xiāngfēizhú — поэт. бамбук Сян-фэй (пятнистый бамбук): по преданию — бамбук со следами слез тоскующих жен императора Шуня.

Тасянь-Цзюнь так опечалился, что у него руки опустились.

Когда они только затворились на горе Наньпин, преисполненный воодушевления, он потащил Чу Ваньнина вместе сажать растения! Хотя Тасянь-Цзюнь дразнил Чу Ваньнина, называя этот сад своим гаремом, на самом деле растения в его гареме были не наложницами: посаженные вместе с любимым цветы и деревья император мысленно называл маленькими принцами и принцессами.

Как вышло, что их дети так рано ушли из жизни?

— Не может быть! Этот достопочтенный должен сам это увидеть!

— На что там смотреть? — Хотя изначально Чу Ваньнин хотел подразнить его, но, заметив эту искреннюю печаль, тут же серьезно добавил: — Я использовал заклинание, чтобы восстановить все сломанные деревья и цветы.

— Все срослось?

— Все срослось.

Тасянь-Цзюнь уставился на него, а потом, прежде чем Чу Ваньнин успел среагировать, внезапно раскинул руки и заключил его в крепкие объятия.

— … — Сердце Чу Ваньнина, которого вот так вдруг обняли за талию, от избытка чувств пропустило удар. Беспомощно рассмеявшись, он сказал: — Ну что ты делаешь?..

Тасянь-Цзюнь сидел, а Чу Ваньнин стоял, так что голова Тасянь-Цзюня прислонилась к животу Чу Ваньнина в районе нижних ребер. Император хотел потереться об него головой, но, не в силах отпустить, еще сильнее уткнулся лицом и в конце концов глухо сказал:

— Достопочтенный… достопочтенный так счастлив.

Таким было сердце его Чу Ваньнина: зная, с какой любовью и надеждой он посадил эти растения, когда ветер и дождь все переломал, его возлюбленный без лишних слов воскресил их для него. Весной мертвое дерево снова зацвело, а его когда-то уставшее и увядшее сердце рядом с Чу Ваньнином постепенно вновь приобрело ярко-красный цвет, наполнившись кровью, теплом и любовью.

Наконец, очень осторожно, он все-таки смог открыто выйти на свет.

Чтобы этот свет светил только ему и меньше падал на образцового наставника Мо, Тасянь-Цзюнь преисполнился еще большей решимости разгадать загадку подарка конкурента. В отличие от трезвомыслящего образцового наставника Мо, из-за своей дурной головы он отказывался признавать, что они с ним были одним целым. Поэтому, хотя образцовый наставник Мо не испытывал враждебности к другой части своей личности, сам Тасянь-Цзюнь, краснея от гнева и досады, ежедневно соперничал сам с собой.

Под предлогом «У этого достопочтенного сегодня хорошее настроение, поэтому лично приготовлю что-нибудь для тебя» Тасянь-Цзюнь втихую закрылся на кухне, чтобы как следует изучить эту Шкатулку Исполнения Всех Желаний.

Личный опыт владыки смертного мира подсказывал ему, что нужно лишь открыть эту шкатулку — и все тайны образцового наставника Мо окажутся как на ладони.

Но проблема была в том, что крышка была очень хорошо подогнана. И как же ее открыть?

…

— Шкатулка, откройся!

Ничего.

— Ты слишком долго думаешь!

Все еще закрыта.

— Давай, взгляни в прекрасное лицо этого достопочтенного!

Шкатулка даже не шелохнулась.

Тасянь-Цзюнь перепробовал множество аргументов и версий, но так ничего и не добился. В итоге он настолько разозлился, что собрал в ладони алое пламя, намереваясь пойти на крайние меры и просто расколоть шкатулку пополам!

После безжалостного удара ладонью он услышал громкий треск!

Лавка, на которой стояла шкатулка, оказалась разломана, но сама шкатулка совершенно не пострадала.

— Это нелепо, достопочтенный просто поверить не может, что творится такая хуйня… — возмутился Тасянь-Цзюнь. Он призвал свой меч и нанес по шкатулке не менее двадцати ударов вдоль и поперек. Проблема в том, что на кухне он не мог в полной мере использовать свою духовную силу. Без риска взорвать весь дом ему удалось приложить всего лишь одну десятитысячную от своего потенциала. В итоге, сколько он ни наносил удары, шкатулка по-прежнему была цела и невредима.

Хуже того, Чу Ваньнин постучался в дверь снаружи:

— Мо Жань? Что ты там делаешь? Почему внутри так шумно?

— …Фарш рублю! — небрежно ответил Тасянь-Цзюнь, на ходу придумав оправдание. — Хочу сделать лепешки с начинкой!

Чуть помолчав, Чу Ваньнин сказал:

— В ледяном коробе с позавчера еще остались пельмени, что я приготовил.

— Хорошо, понял.

Тасянь-Цзюнь сначала сказал и только потом с опозданием понял… Это ведь неправильно! Чу Ваньнин снова готовил пельмешки для образцового наставника Мо?!

Почему не для него?!

Эта мысль еще больше разозлила его. Он чувствовал, что совершенно точно не может смириться с успехом образцового наставника Мо, а значит, нельзя позволить ему на дне рождения Чу Ваньнина прибрать к рукам все заслуги и достижения! Ох уж этот лицемер, эта подлая крыса!

Как он смеет соперничать с ним за благосклонность? Какое же раздутое самомнение у этого подонка!

Глаза Тасянь-Цзюня потемнели от гнева. Разглядывая шкатулку, он обводил длинным пальцем вырезанные на крышке узоры, пока его сердце медленно наполнялось самыми дурными намерениями. Он подумал: а может… просто сбросить эту шкатулку с отвесных скал?

Это ведь всего лишь подарок на день рождения? Он совершенно точно еще до заката солнца сможет найти лучший вариант подарка на день рождения Чу Ваньнина.

Он ведь Наступающий на бессмертных Император! Кто, если не он, может хоть с небес, хоть из-под земли достать любую самую уникальную вещицу?

Хотя Тасянь-Цзюнь очень устал и пресытился властью в те дни, когда был владыкой всего сущего, теперь он очень полюбил тепло этого вновь обретенного бренного мира, поэтому ему и правда нравилось переодеваться и спускаться к подножью горы, чтобы ощущать запах дыма от очагов и огней человеческой цивилизации. Он даже чувствовал, что все это время, когда он, тайно выдавая себя за мастера на все руки образцового наставника Гоу, выполнял разную случайную работу за несколько монет, для него куда более драгоценно и значимо по сравнению с теми годами в холодных внутренних покоях императорского дворца, когда он наслаждался редчайшими сокровищами, что преподносили ему дрожащие от страха подданные.

Но как бы ни была приятна на вкус эта мирская сладость, он не хотел показывать, насколько она ему нравится.

Тасянь-Цзюнь любой ценой хотел сохранить императорское достоинство, особенно чтобы еще больше подчеркнуть то, как сильно он отличается от этого нищеброда — образцового наставника Мо. Даже если втайне ему очень нравилась вареная капуста с тофу по-деревенски, он продолжал брюзжать и ворчать, притворяясь, что по-прежнему любит изысканные яства и деликатесы.

Такая мания пускать пыль в глаза и напускать на себя важный вид[8] иногда даже приносила пользу.

[8] 打肿脸充胖子 dǎ zhǒng liǎn chōng pàngzi «набить себе морду, чтобы выглядеть толстяком» — пыжиться, разыгрывать из себя богача.

Например, Тасянь-Цзюнь был твердо уверен: если он, рискуя быть забитым до смерти Чу Ваньнином, вновь дерзко объявится в этом мире и займется розыском сокровищ, то очень быстро сможет найти тот самый роскошный, изысканный, оригинальный, уникальный и наполненный особым смыслом подарок на день рождения!

Непременно!

После того, как эта мысль укоренилась у него в голове, Тасянь-Цзюнь решил пока убрать деревянную шкатулку, а после обеда найти возможность сбросить ее со скалы.

Однако, когда он еще раз подумал о том, что хочет сделать, проснувшаяся совесть все-таки начала немного тревожить его сердце.

«…А что… что если Чу Ваньнину будет немного не хватать этого подарка. И что делать, если достопочтенный не успеет найти ничего лучшего?

Если по чистой случайности Чу Ваньнину в самом деле понравится эта шкатулка, а достопочтенный ее уничтожит, разве это не будет… э… разве он не закатит скандал этому достопочтенному? Теперь, когда достопочтенный дозволил Чу Ваньнину стать его единственным фаворитом, если он вдруг захочет поругаться, что с этим делать? Как оправдаться? Неужели все уговоры будут бесполезны?»

Размышляя в этом ключе, Тасянь-Цзюнь даже немного затосковал.

Всегда такой беспощадный и бесчувственный, император, влюбившись, в одночасье вдруг стал таким чувствительным и сентиментальным, что в этой игре в семью был готов согласиться на роль покладистого муженька.

Даже при решении такого пустячного вопроса одной мысли о том, что Чу Ваньнин может быть недоволен, оказалось достаточно, чтобы он не смог ожесточить свое сердце и сделать по-своему.

«Этот достопочтенный — ни на что не годная размазня!»

Тасянь-Цзюнь мысленно тяжело вздохнул.

В этот момент он вдруг заметил, как мимо маленького окна пронеслась какая-то белая тень. Он сразу понял, что что-то тут не так, и попытался схватить это существо, но, к сожалению, странная тварь очень быстро бегала. Он успел рассмотреть синий огонек на кончике белого хвоста, но прежде чем ему удалось составить более полную картину, нечисть скрылась в зарослях травы.

Лишь в щели деревянной решетки окна остался подсунутый кем-то скрученный изумрудно-зеленый лист лотоса.

«…Странный демон-оборотень в виде новогоднего рисового пирога!»

Вспыхнувшая в его голове мысль неожиданно пробудила воспоминание о том, что случилось с его другой личностью два дня назад.

Он тут же вытащил оставленный духом новогоднего рисового пирога лотосовый лист и, воспользовавшись солнечным светом, проникающим в окно, рассмотрел повнимательнее. Сначала он очень обрадовался, но тут же его радость сменилась гневом.

Кипя от злости, император мысленно разразился бранью:

«Мо Вэйюй, а ты и правда очень смелый, раз посмел насмехаться над этим достопочтенным!»

А все потому, что он увидел на листе лотоса накорябанные кривым почерком несколько строчек:

«Приветствую владыку! Я лишь жертвосочувствующий[9] вашему величеству дух новогоднего рисового пирога, который тайно ускользнул из своей деревни, чтобы известить императора. Это Шкатулка Исполнения Всех Желаний, внутри которой находится изолированная от мира райская обитель. Она отпирается заклинанием, которое изначально определила личность образцового наставника Мо: «Дарить золото действительно слишком глупо». Это все, чем пока я могу помочь вашему величеству! Вперед! Вы сможете!»

[9] 拼客 pīnkè — вместе эти 2 иероглифа означают людей, занимающихся совместной деятельностью, а по отдельности — «жертвующий собой прохожий».

Тасянь-Цзюнь не понял, что значит «жертвосочувствующий», но у него сложилось ощущение, что этот дух был не силен в человеческой речи. В этом письме человеческие слова смешались со словами из лексикона нечисти, но благодаря своему гениальному уму он понял контекст и то, что написавший, должно быть, восхваляет его самого.

А этот новогодний рисовый пирог весьма хорош! Отлично осведомлен и держит нос по ветру! После успешного завершения дела нужно пожаловать ему должность высшего сановника горы Наньпин!

После этого на Тасянь-Цзюня снизошло озарение, которое ненадолго повергло его в ступор. Но, дабы вершить великие дела, ему пришлось подавить в себе обиду на презрение, демонстрируемое в его адрес второй личностью, и сквозь зубы обратиться к деревянной шкатулке…

— Дарить золото действительно слишком глупо.

Вспыхнул золотой свет, и Тасянь-Цзюнь в один миг исчез из кухни.

Он тоже смог войти в Шкатулку Исполнения Всех Желаний.

*от переводчика: pípashù — эриоботрия японская, мушмула, локва, шесек (лат. Eriobotrya japonica)

Глава 347 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 5

Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 5

Когда Тасянь-Цзюнь вошел в шкатулку, Гао Батянь гонялся за бабочками, громко топая своими маленькими ножками по созданным руками Мо Жаня райским кущам.

Услышав звук, он сразу повернул голову и, слишком быстро притормозив, чуть не упал на землю. С большим трудом вновь обретя равновесие, Гао Батянь поднял свои когтистые лапки и, поправив листок лотоса на голове, крикнул:

— Эй! Эй-эй-эй! Парнишка, наконец-то ты снова здесь! Я уже не могу, просто помираю от скуки!

Оглядев его с ног до головы, Тасянь-Цзюнь довольно быстро пришел к выводу: этот глупый рисовый пирожок всего лишь привратник.

Он отвел глаза.

После чего тщательно окинул своим острым взглядом всю раскинувшуюся перед ним резиденцию.

Хотя обустройство этого райского уголка еще не было завершено, оставалось совсем немного, так что Тасянь-Цзюнь мог в полной мере оценить его нестандартную и изысканную красоту: сияющие потусторонним светом цветочные поля,, играющих на цитрах и флейтах маленьких фей, сидящих среди пестиков и тычинок, золотой пруд с лотосами, обвитый вековой лозой домик на дереве и украшенную ракушками летнюю плетеную кушетку во дворе…

Чем больше Тасянь-Цзюнь смотрел на все это, тем мрачнее становилось его лицо.

Он знал Чу Ваньнина: несмотря на то, что он производил впечатление очень серьезного и ответственного человека, на самом деле он был очень любопытен, так что такое диковинное, не принадлежащее людскому миру жилище должно было ему безусловно понравиться.

Единственное, что могло бы не понравиться Чу Ваньнину…

Повернув голову, он пристально посмотрел на Гао Батяня.

Его бледные губы чуть приоткрылись, когда он мрачно спросил:

— Это дорогое место?

Гао Батянь до сих пор не понял, что темперамент стоящего перед ним человека сильно изменился, и, немного растерявшись, ответил:

— Тупой-тупой-тупой…

Тасянь-Цзюнь нахмурил брови и внезапно схватил и поднял его, сжав в руке.

— Йи…

— Кого ты обозвал тупым?

Сачок для ловли бабочек выпал из лапки Гао Батяня. Придушенный Тасянь-Цзюнем рисовый пирожок закатил глазки, ножки его задрожали. Убитым голоском, еле сдерживая рвущийся наружу матерный мандаринский, он пролепетал:

— Че-че за ху… че тут тварица?

Тасянь-Цзюнь: — …

Похоже, случилось недоразумение. Тасянь-Цзюнь, холодно фыркнув, разжал пальцы и швырнул маленького демона на землю. Гао Батянь, тяжело дыша, потрогал свою шею. Взглянув на мрачное лицо этого человека, он внезапно кое-что понял.

О?! Так это же не образцовый наставник Мо!

Все в деревне Няньгао знали, что личность Мо Жаня меняется каждые трое суток, но Гао Батань так давно был в ссылке, что совсем позабыл об этом факте. В отличие от любезного и доброго образцового наставника Мо, с которым он общался последние два дня, стоящий перед ним жестокий и своевольный человек обладал аурой демона во плоти, так что очевидно…

— А-а-а! – истошно завопил Гао Батянь и, вскочив на ноги, приготовился бежать. — Спасите! Караул! Он пришел! Бугуй с ним!

Он так испугался, что даже перестал заикаться и путать слова.

Закрыв глаза, Гао Батянь изо всех сил переставлял толстые ножки из клейкого риса, пытаясь убежать как можно дальше. Он бежал очень долго, но когда чуть приоткрыл глаза, чтобы через щелочку подсмотреть, что творится снаружи, то обнаружил, что все еще находится на прежнем месте.

— …

Оказывается, в какой-то момент Тасянь-Цзюнь успел при помощи заклинания создать духовную клетку, похожую на колесо водяной мельницы. В итоге Гао Батянь, словно загнанный в колесо хомяк, очень долго бежал, но так никуда и не убежал.

Смущенный и испуганный, Гао Батянь сглотнул слюну и, дрожа, обернулся.

— Б-брат… братишка…

— Смерти ищешь! — взвился Тасянь-Цзюнь. — Кто тебе «братишка[1]»?!

[1] 弟弟 dìdi диди — младший брат; разг., шутл. половой член.

— Б-бр… брожественный импидатор!

Тасянь-Цзюнь снова: — …

Чтобы продолжить влачить свое жалкое существование, Гао Батянь очень быстро склонил голову перед тиранией Наступающего на бессмертных Императора. В мельчайших подробностях он поведал императору все тайны Шкатулки Исполнения Всех Желаний и дал ему ответ, который тот меньше всего хотел услышать…

— Здесь нет трат, не дорого, дешево!

Тасянь-Цзюнь погрузился в молчание.

Не дорого, не расточительно, хорошо продуманно.

Если противник сделает такой подарок, как сможет он с ним сравниться?

...Пиздец! К счастью, он узнал об этом заранее, а то ведь день рождения Ваньнина не за горами и, если бы образцовый наставник Мо на самом деле разыграл эту карту, он бы точно проиграл.

Про себя Тасянь-Цзюнь подумал, что эту возможность нельзя упускать: пока не поздно, нужно все снести и построить заново!

Смутные тени то и дело омрачали его красивое лицо, пока, слушая болтовню Гао Батаня, он осматривал созданный образцовым наставником Мо райский уголок.

Гао Батянь тем временем разливался соловьем:

— Для обмена со мной можно использовать любые материалы снаружи. Хотя все здесь внутри выглядит очень красиво, для строительства были использованы не самые лучшие материалы. В прошлые два дня вы приносили на обмен относительно дешевые вещи.

— О... правда? – перебил Тасянь-Цзюнь. — Но это море цветов выглядит очень дорого.

— Это да, это подарок, бесплатный подарок.

Тасянь-Цзюнь показал на пруд:

— Этот пруд тоже не выглядит дешевым.

— Это да, он обменян на лучшую вещь из тех, что вы принесли.

Тасянь-Цзюнь навострил уши:

— Лучшую вещь?

— Это да.

— Что за вещь? То, что он может дать тебе, достопочтенный тоже может себе позволить. Не стесняйся, говори.

От этих слов глазки Гао Батяня жадно заблестели:

— Подаришь, да?.. Это… это, это, это… нам нравится уголь, сделанный бессмертным Чу!

— …

Он ошибся.

В этом мире была одна вещь, которой император был почти одержим и которую он не мог себе позволить кому-то отдать.

Это еда, приготовленная Чу Ваньнином.

В этом отношении он в корне отличался от образцового наставника Мо: та личность не имела опыта предыдущей жизни, когда, как живой мертвец, он в полном одиночестве влачил жалкое существование в опустевшем Дворце Ушань. Тогда он просто сходил с ума, безумно тоскуя по блюдам, приготовленным Чу Ваньнином, которые, может, были не очень-то и вкусны, но источали по-настоящему живое человеческое тепло. Именно поэтому образцовый наставник Мо никогда не испытывал такой же, как у него, почти патологически болезненной привязанности к еде, приготовленной руками Чу Ваньнина.

Напротив, образцовый наставник Мо всегда хотел, чтобы кулинарные способности Чу Ваньнина были признаны как можно большим количеством людей и горных духов. Так он хотел порадовать Чу Ваньнина, ведь если Чу Ваньнин будет счастлив, то и его сердце возрадуется ничуть не меньше.

Поэтому, услышав, что Гао Батяню нравится уголь, приготовленный Чу Ваньнином, он с большой радостью поделился им с ним.

Но Тасянь-Цзюнь был другим.

Тасянь-Цзюнь был похож на десять лет прожившего в нищете постоянно голодающего человека, желающего взять реванш и узурпировать все чувства, мысли и еду, приготовленную Чу Ваньнином. Какой бы невкусной ни была стряпня Чу Ваньнина, он жадно проглатывал все, и даже если после этого у него болел желудок, он не желал с кем-то делиться своим любимым угощением. Апофеозом был один случай, когда Чу Ваньнин в свободное время налепил про запас сразу пять бамбуковых досок пельмешек, рассчитывая, что этого им хватит на полмесяца.

В итоге, помня, что приближается время, когда его сменит другая личность, Тасянь-Цзюнь не пожелал уступать и делиться и незадолго до назначенного часа съел все пельмешки, приготовленные на полмесяца.

После этого образцовый наставник Мо на трое суток оказался прикован к постели.

Поэтому, услышав, что Гао Батянь позарился на то, что может принадлежать только ему, Тасянь-Цзюнь тут же пришел в ярость:

— Даже не думай! Только достопочтенный может есть уголь, приготовленный Чу Ваньнином!

Гао Батянь сквозь слезы жалобно посмотрел на него.

— И слезы не помогут!

Убитый горем Гао Батянь потер лапками заплаканные глаза:

— У-у-у-у…

Этот император и правда плохой человек, настоящий подлец!

Раз уж обменять уголь невозможно, Тасянь-Цзюнь стал искать другое решение.

— Скажи достопочтенному, кроме угля, что еще можно предложить в обмен на более изысканные и ценные демонические артефакты?

Гао Батянь жалко всхлипывал, не желая отвечать, но ответить ему все равно пришлось:

— Бр… брожественный импидатор может попробовать предложить что-то наугад, делать как раньше. Да, можно попробовать менять и каждый раз смотреть…

Тасянь-Цзюнь нахмурился:

— Образцовый наставник Мо тоже так пробовал?

— Да. — Гао Батянь обиженно кивнул. — Два дня назад свою одежду обменял на сад.

— Выходит… оказывается, он даже снял одежду, — пробормотал Тасянь-Цзюнь, в задумчивости обхватив свой подбородок. Поразмыслив, он понял, что просто не может проиграть самому себе.

После этого он тоже снял свое верхнее одеяние и передал Гао Батяню.

— Это одежда достопочтенного, внимательно осмотри, оцени по достоинству и скажи, на что ее можно обменять?

Пирожковый Тиран поднял одежду и молча долго вертел ее, изучая сверху донизу. В тот момент, когда Тасянь-Цзюня уже начал терять терпение, он в нерешительности высунул из-за одежды половину увенчанной лотосовым листом головы:

— Импидатор, менять… менять на что — это не только мое решение, да, есть правила. Если вещь взамен не понравится, пожалуйста, не надо снова меня душить…

— Меньше болтай! Все-таки на что это можно обменять?!

Голос Гао Батяня стал похож на комариный писк:

— …Берегите… берегите природу… от грязи, не грязьнить… баночки для рог[2]…

[2] От переводчиков: 洗吊水 xǐ diào shuǐ — мыть капельницу, вместо 洗脚水 xǐ jiǎo shuǐ — вода для мытья ног, ванночки для ног.

Тасянь-Цзюнь решил, что ослышался:

— Ванночки для ног?

— Да… Да, баночки для рог. — Гао Батянь выглядел так, словно вот-вот расплачется: — Мыть раз в три дня в течение трех месяцев, чтобы питать кожу натуральными травяными эссенциями и тогда вы… вы будете еще минетнее[3], быстрее, тверже и внушительнее, чем сейчас…

[3] 叼 diāo — держать (нести) в зубах; омофон 鸟 diǎo — птица; половой член.

Тасянь-Цзюнь на мгновение замер, лицо его стало чернее дна котла:

— …Сдохнуть хочешь?! — в гневе заорал он.

— Хнык-хнык! У-у-у! Я не хотел! – Гао Батянь затряс головой и громко заплакал.

— Почему его тряпье можно обменять на море цветов, а мое — на баночки для рог! Похоже, будто мне это нужно?!

— Хнык-хнык-хнык, вам это не нужно!

— Придумай что-нибудь еще! Можно же обменять на что-то другое?!

— Нельзя…

Натолкнувшись на убийственный взгляд Тасянь-Цзюня, Гао Батянь в слезах завопил:

— Не да! Не могу я решать! У нечисти моего клана тоже есть свои правила!

— Что за правила нельзя изменить? Ты так безрассуден, что, хочешь верь, хочешь нет, этот достопочтенный тебя убьет!

— Можешь меня опустить, ничего не изменится, и еще да сдохни, чтобы вернуться домой, я показываю дорогу!

— Ты!..

Тасянь-Цзюнь задохнулся от злости. С большим трудом ему удалось взять под контроль свой рвущийся наружу гнев.

— Ладно-ладно, забудь! — Великие свершения требуют безграничного, как море, и необъятного, как небо, терпения.

Он все еще рассчитывал с помощью этого новогоднего рисового пирога победить своего соперника, образцового наставника Мо.

Поэтому, проглотив много матерных слов, император заставил себя успокоиться и сквозь зубы процедил:

— Тогда скажи сразу, что, в конце концов, мне нужно принести для обмена, чтобы получить… — он указал на почти достроенный райский уголок… — материалы лучше этих?

Задыхаясь от слез, Гао Батянь выдавил:

— Я… я не могу сосать…

Вены на лбу Тасянь-Цзюня чуть не лопнули от гнева:

— Если не скажешь, этот достопочтенный и правда порежет тебя на куски! — рявкнул он.

— Хнык-хнык-хнык!

Но ничего не поделаешь: чтобы не превратиться в отбитый рисовый новогодний пирог с османтусом, Гао Батяню оставалось только плюхнуться на пенек и, давясь рыданиями, раскрыть Тасянь-Цзюню все секреты обмена.

Своей маленькой пухлой белой лапкой он долго рылся в нагрудном кармане, прежде чем достал потрепанную маленькую книжку из древесной коры и обиженно передал ее императору. Куда только делись хвастовство и воинственность, которые он демонстрировал перед образцовым наставником Мо. Тасянь-Цзюнь бесцеремонно взял книгу и пролистнул пару страниц.

— Цветочная фея-певица… не годится, наверняка будет строить глазки Чу Ваньнину. Непревзойденная кухарка… тоже не интересно. Кулинарные навыки этого достопочтенного гораздо лучше, чем у любого повара, так что помощь посторонних без надобности.

Мрачный Тасянь-Цзюнь довольно долго с явным отвращением просматривал содержимое книги, пока его внимание не привлек один из параграфов.

— Застилающий Небо Цветочный Дождь[4]… после приобретения над полями и садами появится облако и прольется на землю лепестками цветов.

[4] 漫天花雨 màntiān huā yǔ — фраза также переводится как «спасайся, кто может».

Обладающий весьма уникальным вкусом Тасянь-Цзюнь тут же выразил свое восхищение:

— Отлично, очень хорошо, что мне обменять на это?

Гао Батянь вытянул свою хилую лапку и перевернул для него страницу.

На обратной стороне страницы было написано: «Условие обмена — живой человек».

Тасянь-Цзюнь от неожиданности вытаращил глаза:

— Живой человек? Живая жертва?

— …Не надо так думать, хватит так кровожадно мыслить, — затарахтел Гао Батянь. — Просто поймать, схватить, принести и закрыть в шкатулку…. Посадишь сюда — и сразу пойдет цветочный дождь, отпустишь — цветочный дождь закончится. Все литературно и цивилизованно!

— Тогда зачем запирать здесь человека?

Гао Батянь смущенно сложил свои пухлые лапки, покрутил коготками и, переминаясь с лапки на лапку, сказал:

— Потому что в шкатулке нет других людей, а пироги из нашей деревни Няньгао, это… могут только выйти наружу и, спрятавшись, из-за двери подсмотреть. А если поймать, схватить и привести людей сюда, все смогут посмотреть.

— Вы, нечисть, ходите с экскурсиями, чтобы посмотреть на людей?

Продолжая неловко потирать лапки, Гао Батянь ответил:

— Ну да, да..

— Воистину, какой только дури не встретишь на свете! Разве может этот достопочтенный взяться за такое недостойное дело?!

— Вам не обязательно обменивать именно на эту вещь. На живых людей обменивают вещи высшего сорта, но при желании вы можете выменять их на те, что уровнем ниже…

— Погоди.

Как только Тасянь-Цзюнь услышал про вещи высшего сорта, он тут же поднял руку, чтобы перебить его:

— На живого человека меняется все самое лучшее?

— Да, верно!

Тасянь-Цзюнь захлопнул книжку из коры и скрестил руки. В один миг забыв об абсурдности этого дела, он весьма убедительно и обоснованно предложил:

— Договаривай: кого нужно схватить?

Чу Ваньнин чувствовал, что в последнее время с Мо Жанем творится что-то странное.

Сначала в состоянии образцового наставника Мо Жань посреди ночи голым лежал на полу, прижимая к себе Гоутоу.

А потом в состоянии императора Мо Жань с загадочным видом закрылся в кухне и полдня не выходил. Он сказал, что собирается приготовить пирожки с начинкой, однако, когда пришло время обеда, оказалось, что он даже тесто не замесил, а на вопрос, чем он там так долго занимался, ответил, что размышлял о жизни.

Особенно странным было поведение Тасянь-Цзюня. Из-за того, что император мог появиться только раз в три дня, обычно он больше всего любил повсеместно приставать к Чу Ваньнину. Хотя иногда Тасянь-Цзюнь спускался с горы днем, чтобы заниматься какими-то своими секретными делами, но к ужину обязательно возвращался домой. Обычно с собой он приносил кувшин хорошего вина или коробку со сладостями и без всякой неловкости и смущения вручал их Чу Ваньнину.

Однако сегодня все было по-другому. Так как к обеду пирожков с начинкой так и не появилось, они поели наспех приготовленную лапшу, после чего Тасянь-Цзюнь вытер губы и сказал, что ему нужно кое-куда сходить по делам.

Чу Ваньнин спросил:

— Что ты хочешь на ужин? Я приготовлю.

Тасянь-Цзюнь замялся. Выглядело все так, словно мысленно он вел ожесточенную борьбу с самим собой, и в итоге неожиданно дал совсем нехарактерный для него ответ:

— Нет, достопочтенный вернется поздно, тебе не надо ждать, ложись спать пораньше.

Изумленный Чу Ваньнин невольно широко распахнул глаза.

Это тот самый… брачный кризис семи лет?

Но ведь вроде семь лет еще не прошли — или уже прошли?

…За всеми этими мыслями он напрочь забыл о том, что приближается его день рождения.

Вот только на деле для Чу Ваньнина в прошлом дни рождения не были каким-то особенно прекрасным днем. Когда он был ребенком и жил в храме Убэй, в первые годы Хуайцзуй специально дарил ему в этот день мелкие безделушки и сладости. Каждый раз, держа в руке деревянный меч или набив полный рот ароматными сладкими пирожными, он был очень счастлив. Глядя на монаха сияющими глазами, он с улыбкой говорил: «Спасибо, учитель! Мой учитель так хорошо ко мне относится!»

Выражение глаз Хуайцзуя в эти моменты было таким, словно его укололи в самое больное место. Но в то время Чу Ваньнин еще ничего не знал и не понимал, отчего Хуайцзую так больно.

Позже в какой-то из годов Хуайцзуй вдруг перестал праздновать его день рождения. Конечно, сладости и радующие сердце ребенка безделушки продолжали как по волшебству появляться из широких рукавов монашеской ризы, но теперь эти подарки не были ограничены какой-то конкретной датой.

Чу Ваньнин тогда подумал, что, наверное, это из-за того, что он уже вырос, а взрослые люди не должны каждый год праздновать свой день рождения.

Он спросил Хуайцзуя, так ли это. Хуайцзуй ошеломленно замер. Он долго смотрел на вечнозеленые кипарисы, что росли во дворе храма, после чего погладил Чу Ваньнина по голове и ответил: «Да, Ваньнин уже очень большой, скоро он станет совсем взрослым и, отпраздновав свое совершеннолетие, соберет волосы под венец…»

В этот момент Хуайцзуй не смотрел ему в глаза, устремив взор на последние лучи заходящего солнца.

Ярко-алая полоска затухающего заката отражалась в глазах монаха.

Словно кровь.

У Чу Ваньнина не было причин думать, что реакция Хуайцзуя была странной. Тогда он был наивен и совсем не знал жизни, многие вещи ему были известны лишь по напыщенным описаниям и цветистым фразам, почерпнутым из книг, но в обыденности их внешних проявлений он так и не встретил. В тот момент он почувствовал, что эмоции, отразившиеся на лице Хуайцзуя, отчасти были похожи на «безжалостность» и отчасти напоминали «скорбь», про которые он читал в книгах.

Чу Ваньнин не понимал, почему при упоминании о том, что, отпраздновав свое совершеннолетие, он соберет волосы под венец, на лице его учителя появилось такое выражение, просто в этот момент он почувствовал тяжесть на сердце и грусть из-за переживаний Хуайцзуя.

Чу Ваньнин поднялся на ноги, но Хуайцзуй остался сидеть рядом, поэтому он набрался смелости, чтобы коснуться бритой головы монаха и неловко пошутить:

— Учитель, не грусти, когда я стану взрослым, я отпраздную твой день рождения.

Хуайцзуй на миг одеревенел, а потом резко опустил голову.

Тогда Чу Ваньнин не смог ясно рассмотреть скрытое в тени выражение его лица.

После затянувшегося молчания Хуайцзуй с улыбкой хрипло сказал:

— Для взрослого человека это не более чем дата… ее отмечают только дети. — Он снова замолк и прежде, чем Чу Ваньнин успел что-то сказать, быстро поднялся на ноги.

Свободные монашеские одежды развевались на вечернем ветру, и в тот момент тень монаха казалась такой огромной, что когда он встал, то полностью закрыл Чу Ваньнина от кроваво-красных лучей заходящего солнца.

— Поздно уже. Твоему наставнику нужно кое-куда сходить по делам, а ты… ты хорошо позанимайся сегодня вечером.

После этих слов он сразу пошел прочь и ни разу не оглянулся.

С тех пор в течение долгих двадцати с лишним лет Чу Ваньнина больше никогда не поздравляли с днем рождения, никто не поздравлял его с еще одним прожитым годом и никто не желал ему долгих лет, мира и благоденствия на всю оставшуюся жизнь.

Пока он не затворился на горе Наньпин.

Только теперь у него наконец началась безмятежная спокойная жизнь с Мо Жанем, который искренне беспокоился о праздновании его дня рождения, стараясь наверстать упущенное за все прошедшие годы. Жаль только, что его забота сильно запоздала: Чу Ваньнин слишком долго был одинок и уже привык, что люди забывают о его празднике.

Он и сам привык забывать о нем.

Так, совершенно позабыв о таком событии, как день рождения, старейшина Юйхэн в глубокой задумчивости сидел во дворе, размышляя… что же случилось с Мо Жанем?

Возможно ли, что он сам недавно сделал что-то такое, что расстроило его?

Или снаружи что-то важное приключилось?

Иначе с чего вдруг оба, Мо Жань — образцовый наставник и Мо Жань — император, в последние дни ведут себя так странно…

Глава 348 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 6

Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 6

Время перевалило за полдень[1].

[1] 未时 wèishí — час вэй [овцы]: время с 13 00 до 15 00.

До дня рождения Чу Ваньнина оставалось еще около восьми часов.

Приземлившись на конек крыши кабинета главы Гуюэе, Тасянь-Цзюнь не удержался от мысленного торжествующего вопля. Времени было в обрез, но в этом мире только он был способен так свободно перемещаться между небом и землей. Все-таки даже меч имел ограничение по скорости и не давал возможности за короткое время побывать в разных частях света, но с ним все было совсем иначе: только он мог мгновенно переместиться в пространстве на любое расстояние.

Конечно, Тасянь-Цзюнь был очень горд собой.

«Для Застилающего Небо Цветочного Дождя требуется поймать супрацеловека[2] особого ранга — Цзян… Цзян-Цзян-Цзян Еченя. Склад школы[3] Цзян, только на него это можно обменять», — слова Гао Батяня все еще звучали в его ушах.

[2] Имеется в виду герой из манги 艾斯奥特曼 «Ультрачеловек Эйс» (сериал 1972 года производства японской компании Tsuburaya Co., Ltd.)

[3] 藏门 cáng mén «школьный склад», коверкает слова, возможно, на самом деле имеется в виду «глава школы».

Тогда он настороженно спросил:

— Что значит «супрацеловек особого ранга»?

— Это, да сдохни, на наречии нечистой силы, — ответил Гао Батянь. — Сложно обсосать. Склад школы трудно изловить, такой редкий целовек, особо отмеченный нашим кланом.

Трудно изловить?

Тасянь-Цзюнь мысленно фыркнул.

Это смотря кто берется за дело. Для него поймать Цзян Ечэня — вообще не проблема.

С расписанной золотом по красному лаку балки он посмотрел, что творится внизу. Цзян Ечэнь любил тишину и ненавидел необходимость контактировать со слишком большим количеством людей, поэтому в его комнате не было слуг. В одиночестве он сидел у окна и читал книгу.

В последней битве Цзян Си был сильно ранен, что сказалось на его здоровье, так что выглядел он не очень хорошо. Изначально этот человек был высоким и энергичным заклинателем с властной аурой, но после стольких месяцев приковавшей его к постели тяжелой болезни тело его сильно исхудало. Теперь, хотя дух главы Цзяна был все так же силен, внешний вид его был слишком бледен. Ему явно не хватало былой мощи и внушительности, но на смену им пришло какое-то особое болезненное очарование угасающей красоты.

Все-таки такую красоту сложно чем-то испортить, и хотя эстетическое восприятие Тасянь-Цзюня было не без изъянов, он понимал, что Цзян Ечэнь — редкий красавец. Вот только что с того? Хотя в своей жизни император повидал немало красивых людей, это не научило его наслаждаться ароматом цветов и лелеять прекрасный нефрит. Он совершенно не ценил и не берег красоту представителей рода человеческого.

Не понимающий аромата цветов и ценности нефрита Тасянь-Цзюнь какое-то время оценивающе изучал Цзян Ечэня. Наконец найдя подходящий ракурс, он вытащил из-за пазухи деревянную шкатулку и со щелчком открыл ее…

— Давай, Шкатулка Исполнения Всех Желаний!

С этими словами он с внушительной силой бросил ее в голову Цзян Си, целясь прямо в затылок.

В его представлении все выглядело так: как только шкатулка соприкоснется с башкой Цзян Си, тот вспыхнет серебристым светом и со свистящим звуком в один миг будет втянут внутрь. После этого крышка мгновенно захлопнется, из-за сопротивления пленника шкатулка еще немного потрясется и, наконец, успокоится.

А потом он доставит рисовым пирогам их «супрацеловека высшего ранга» Цзян Ечэня и получит свои облака.

К сожалению, все пошло не так. В то мгновение, когда ящик должен был коснуться Цзян Си, на вид изнуренный болезнью глава Цзян вдруг исчез. В следующее мгновение фигура главы в сияющих мягким атласным светом свободных зелено-золотых одеждах в мгновение ока метнулась в центр кабинета.

Просто идеально уклонился!

Шкатулка Исполнения Всех Желаний с глухим стуком упала на пол, Цзян Си глянул на нее и, подняв голову, мрачно сказал:

— Кто т…

Прежде чем слово «ты» слетело с его губ, Тасянь-Цзюнь уже спрыгнул с балки и одним взмахом руки призвал алые оковы духовной силы, которые устремились прямо к Цзян Си.

Цзян Си переменился в лице, но успел взмахом рукава блокировать удар и отступил назад, чтобы избежать второй атаки.

Тасянь-Цзюнь усмехнулся:

— Допустим, раз и даже два, но точно не больше трех. Вряд ли ты сможешь уклониться от третьего удара?

Это его «раз и даже два, но не больше трех» на самом деле было просто издевательством над главой Цзяном, который еще не оправился от тяжелой болезни. В прошлой жизни Цзян Си уже вступал с ним в схватку и тогда также имел в запасе немало хитрых приемов, но в итоге все-таки был повержен его грубой силой. Однако на этот раз, во-первых, ему удалось застигнуть главу Цзяна врасплох, во-вторых, никакого намерения его убивать у него не было и в помине, и в-третьих, Цзян Си был все еще слишком слаб.

Учитывая все эти обстоятельства, у него и правда не было возможности отразить третью атаку Наступающего на бессмертных Императора.

И все-таки, когда багряно-алые цепи атаковали снова, Цзян Си все еще мог бы увернуться, но тут к горлу подкатила предательская сладость: оказалось, что до этого он двигался так быстро, что болезнетворная энергия поднялась вверх, из-за чего он невольно опустил голову и закашлялся.

В сражении мастеров одна ошибка оборачивается поражением.

Цзян Ечэнь в одно мгновение оказался крепко скован цепью и, потеряв устойчивость, упал на пол.

Задыхаясь, он поднял большие миндалевидные глаза, устремив свирепый взгляд на своего пленителя, но, увидев лицо Тасянь-Цзюня, пораженно замер:

— …Это ты?

Тасянь-Цзюнь, хлопнув в ладоши, со смехом сказал:

— Успокойся, этот достопочтенный не убьет…

Не успел он закончить, как Цзян Си сердито перебил его:

— Кто послал тебя меня позорить?

Тасянь-Цзюнь удивленно переспросил:

— Как этот достопочтенный опозорил тебя?

Безуспешно пытавшийся освободиться Цзян Си посинел от злости:

— Тебя прислал Сюэ Мэн?

Тасянь-Цзюнь изумился еще больше:

— Что за отношения у тебя с Сюэ Мэном? У вас какие-то старые счеты? Зачем ему тебя позорить?

Но Цзян Си лишь закусил свои тонкие губы и ничего не ответил. Несколько прядей слегка спутанных волос упали на его похожее на ледяной нефрит бледное лицо. Пара миндалевидных глаз с яростью смотрели на императора из плохо освещенного угла кабинета.

Тасянь-Цзюнь прищелкнул языком:

— …Погоди-ка, — между его бровями пролегла морщинка, когда он понял, что в этом деле все не так просто. — Почему твои глаза кажутся этому достопочтенному знакомыми? Такое чувство, что есть человек, который немного похож на тебя…

Сначала Цзян Си напрягся, но сразу отвернулся, закрыл глаза и больше не проронил ни слова.

Тасянь-Цзюнь по привычке протянул руку, чтобы вернуть его лицо в прежнее положение, но прежде, чем его пальцы коснулись подбородка Цзян Си, ему вдруг пришло в голову, что это неуместно и его действие может выглядеть несколько двусмысленно. Хотя, конечно, у него не было никакого иного умысла, кроме как еще раз посмотреть на глаза Цзян Ечэня, если бы Чу Ваньнин узнал об этом, скорее всего, он был бы недоволен.

Поэтому Тасянь-Цзюнь быстро убрал руку и, дабы доказать свою невиновность, очень демонстративно вытер кончики пальцев о свою одежду.

Ну и ладно, какая разница, на кого похож Цзян Си, так или иначе лично его дела Цзян Ечэня не интересуют.

Схватил, он его схватил! Теперь осталось только засунуть Цзян Си в «мешок» и обменять на разноцветные облака!

Мысли об этом обратили сомнения Тасянь-Цзюня в радость. Подняв палец, он приказал духовным путам тащить Цзян Си к Шкатулке Исполнения Всех Желаний.

Страдал ли Цзян Си когда-либо прежде от подобного обращения? В гневе он сердито крикнул:

— Отпусти меня!

Тасянь-Цзюнь и не думал его слушать. Отдав команду духовным путам, он, скрестив на груди руки, с улыбкой наблюдал за отличным представлением по затаскиванию Цзян Си в шкатулку:

— Как только войдешь туда, я тебя сразу отпущу. Внутри очень много места. Не волнуйся, этот достопочтенный не заинтересован в тебе. Если завтра хорошо справишься, послезавтра достопочтенный выпустит тебя на свободу.

— Смерти ищешь!!!

Цзян Си был так зол, что его даже скривило. Он хотел выругаться еще раз, но путы уже подтащили его к деревянному ящику, после чего, облетев его сзади, толкнули в спину, направляя в нужную сторону.

— Залезь сам.

— Ты… — Цзян Си был уже на полпути к тому, чтобы грязно выругаться, как вдруг его тело превратилось в луч света, который в один миг оказался втянут мощной демонической силой в Шкатулку Исполнения Всех Желаний.

Весьма довольный собой, Тасянь-Цзюнь наклонился, чтобы поднять деревянную шкатулку, и надменно фыркнул:

— Противиться достопочтенному? Не лучше ли быть послушным мальчиком и сразу сдаться.

Стоило ему это сказать, как снаружи послышался звук шагов. Тасянь-Цзюнь замер.

Кто это?

Пришедший остановился у двери, дважды постучал и мягко сказал:

— Названый отец, лекарство готово, пора его принять.

О… это тот никчемный приемыш Цзян Ечэня? Улыбка сползла с лица Тасянь-Цзюня. А это уже немного хлопотно. Если этот приемыш увидит, что он похитил его батю, разве не захочет с ним сразиться?

Хотя ему очень нравилось драться, день рождения Чу Ваньнина вот-вот наступит и куда важнее заранее приготовить подарки. Все-таки когда не до драки, бегство — лучшая стратегия.

Пока противник еще не вошел, Тасянь-Цзюнь с помощью заклинания открыл портал в пространстве и переместился в порт Янчжоу.

Тем временем стоявший перед кабинетом главы Гуюэе названый сын Цзян Си еще долго стучал в дверь, но так и не получил ответа. Он нахмурился и, чуть поколебавшись, кашлянул и сказал:

— Младший просит прощения за дерзость. — Подняв руку, он одним резким толчком открыл дверь.

Войдя в комнату, юноша изумленно распахнул свои чуть влажные и блестящие, невероятно прекрасные глаза и удивленно позвал:

— Отец?

Но увидел лишь пустую комнату. Возле окна лежала книга с еще не засохшей тушью на кисти для заметок, но сам Цзян Си неизвестно куда исчез…

Время после обеда[4].

[4] 申时 shēnshí — час шэнь [обезьяны]: время c 15:00 до 17:00.

До дня рождения Чу Ваньнина оставалось шесть часов.

Решив, что на улицах слишком многолюдно, император в развевающихся на ветру одеждах мчался по крышам Янчжоу. Используя цингун, он легко запрыгнул на ослепляющую золотым сиянием вершину пагоды Вэньфэн и уселся рядом с величественным шпилем, чтобы немного передохнуть.

Отсюда можно было увидеть вдалеке шумный городской рынок. Близился вечер, дорога была полна людей, но на возвышавшейся над городом вершине пагоды было тихо и спокойно.

Зевнув, он заложил руки под голову и лег на черепичную крышу, наблюдая, как в пламени заката медленно сгорают облака… Хорошо-то как. Цзян Си уже пойман, а значит, в шкатулке идет цветочный дождь. Когда Чу Ваньнин это увидит, ему наверняка понравится.

Время еще есть, и он успеет поймать еще несколько так называемых «высокоуровневых супрацеловеков».

Подумав об этом, Тасянь-Цзюнь нащупал за пазухой старую брошюру из коры дерева, на титульном листе которой было криво написано: «Подробный план наблюдения за людьми». Раскрыв ее, он, прищурившись, стал изучать несколько портретов изображенных там представителей рода человеческого.

— А супрацеловеков еще довольно много, — пробормотал Тасянь-Цзюнь, потирая подбородок. — Вот только описание неполное: здесь только список бессмертных, за которыми эти новогодние рисовые пироги мечтают понаблюдать, но не написано, на что их можно выменять.

Но потом он подумал, что в общем-то это не имеет особого значения: в любом случае Гао Батянь обещал обменять этих «особых супрацеловеков» на хорошие вещи. У него самого сил хоть отбавляй, так что нужно просто переловить всех этих людей и запереть их в курятнике. Хорошая сделка.

— Цзян Си, Ма Юнь, старейшина Сюаньцзи… — просматривая список, он вдруг заметил среди других имен себя и Чу Ваньнина.

Сначала Тасянь-Цзюнь рассердился: кто бы мог подумать, что эти мятежные подданные посмеют мечтать о наблюдении за императором человеческого мира и уважаемым Бессмертным Бэйдоу. Эти храбрецы совсем страх потеряли! Однако, если поразмыслить хорошенько, не будь их двоих в этом списке самых уважаемых людей мира совершенствования, не означало бы это, что их и в грош не ставят?!

Все обдумав, Тасянь-Цзюнь сменил гнев на милость.

Он еще раз просмотрел весь список бессмертных «супрацеловеков» и подумал: «Ближе всего Горная усадьба Таобао, так почему бы сначала не схватить Ма Юня и посмотреть, на что его можно обменять».

Сказано — сделано: Тасянь-Цзюнь немедля слетел с крыши пагоды, намереваясь направиться в Горную усадьбу Таобао, чтобы пленить еще одного редкого представителя человеческой расы.

Однако прежде, чем он успел открыть портал для перемещения в пространстве, за его спиной вдруг послышался хорошо знакомый голос:

— О! Разве это не наш уважаемый друг Мо?

Тасянь-Цзюнь был поражен. Он ведь был в своем походном плаще с капюшоном — кто тут такой зоркий, чтобы опознать его только по размытому очертанию спины?

Он резко обернулся и увидел у покрытой ярко-желтым лаком стены храма Вэньфэн[5] красивого мужчину со светлыми волосами и похожими на яшму сине-зелеными глазами. Его сияющая кожа цвета слоновой кости была белее, чем цветы магнолии на деревьях, выглядывающих из-за стены.

[5] 文峰寺院 wénfēng sìyuàn — Храм Вэньфэн: древний буддийский храм, построенный на 10-м году правления Ваньли династии Мин (1582 г. н.э.), расположен на берегу древнего канала на юге города Янчжоу.

Белокурый мужчина с ярко выраженными чертами, поджав губы и сложив руки за спиной, стоял, опираясь на стену храма, и с улыбкой смотрел на него.

— Как удачно, что нежданно-негаданно я повстречал уважаемого друга Мо в Янчжоу.

— Мэй Ханьсюэ?

— Да, давненько не виделись, — с легкой улыбкой ответил Мэй Ханьсюэ.

Тасянь-Цзюнь не испытывал особой симпатии к Мэй Ханьсюэ. Хотя в прошлой жизни его чуть не зарезал Сюэ Мэн, ему он еще мог это спустить, а вот в адрес этих Мэй Ханьсюэ, которые вместе с Сюэ Мэном объединились из ненависти к общему врагу, у него накопилось куда больше претензий и недовольства.

Однако так как, за исключением Чу Ваньнина, он не слишком часто вспоминал о других людях, с братьями Мэй Ханьсюэ Тасянь-Цзюнь был не особо знаком, так что не мог различить близнецов ни по мимике, ни по манерам.

Поэтому, нахмурившись, император пошарил взглядом вокруг и, увидев, что других светловолосых красавцев поблизости нет, уточнил:

— Ты старший или мелкий?

— … — В отличие от Тасянь-Цзюня, младший Мэй Ханьсюэ был довольно проницательным молодым человеком. Хватило одной фразы и общей манеры поведения, чтобы он понял, что перепутал личности и, к сожалению, перед ним сейчас император Тасянь-Цзюнь из прошлой жизни, а не хорошо знакомый ему образцовый наставник Мо.

Если бы он понял это раньше, то и здороваться бы не стал.

Но слово не воробей и, раз уж оно вылетело, у Мэй Ханьсюэ не было иного выбора, кроме как продолжать вежливо улыбаться, но энтузиазм и теплота в его взгляде заметно угасли:

— Я же не спрашиваю уважаемого Мо молодой он или старый, так почему он спрашивает меня, старший я или младший? — ответил Мэй Ханьсюэ.

— Кто тут старый? — возмутился Тасянь-Цзюнь. — Сам ты старпер!

Мэй Ханьсюэ покачал головой и улыбнулся:

— Почему ты один в Янчжоу? Образцовый наставник Чу не с тобой?

Тасянь-Цзюнь замер. А ведь этот хлыщ напомнил ему кое о чем.

Он ведь прибыл в Янчжоу, чтобы схватить Цзян Си.

Цзян Си — «супрацеловек», которого можно обменять на облака.

Но… погодите-ка, ведь и Мэй Ханьсюэ тоже «супрацеловек»!

Глаза Тасянь-Цзюня загорелись. Кажется, до того, как отправиться за Ма Юнем, ему представилась возможность поймать еще одного редкого представителя рода людского!

— … — Младший Мэй Ханьсюэ прекрасно умел считывать настроение людей по малейшему изменению мимики и тона. Заметив странное выражение его лица, он невольно отступил на шаг назад и бдительно схватился за оружие. Однако Тасянь-Цзюнь был намного быстрее: в следующий миг перед Мэй Ханьсюэ словно пронеслась черная молния.

— Друг Мо, ты..!

Прежде чем Мэй Ханьсюэ успел сказать что-то еще, он увидел, как Тасянь-Цзюнь достал уродливую деревянную шкатулку и прижал к его лбу.

— Что за хуйня?!

— Натянул на тебя мешок[6]! — ответил Тасянь-Цзюнь.

[6] 套你麻袋 tào nǐ mádài — обр. в знач.: натянуть на голову мешок и избить; устроить «темную».

— Друг Мо!..

Вспыхнул золотой свет, и Мэй Ханьсюэ исчез.

Тасянь-Цзюнь быстро захлопнул шкатулку. На его красивом лице расцвела зловещая ухмылка, фиолетово-черные глаза сияли решимостью любой ценой завершить задуманное.

— Поймал еще одного, — самодовольно сказал он.

Уже два.

Как мелкие деревяшки, ракушки и цветочки образцового наставника Мо могут сравниться с его «супрацеловеками»? На этот раз в борьбе за благосклонность образцовому наставнику Мо поможет победить лишь чудо!

Довольный собой, он потряс шкатулку, после чего открыл портал в пространстве, намереваясь отправиться в Горную усадьбу Таобао за третьим «супрацеловеком» для обмена — Ма Юнем.

Тем временем внутри Шкатулки Исполнения Всех Желаний.

Так внезапно пойманный в ловушку Мэй Ханьсюэ, не устояв на ногах, упал на колени. Поднявшись с земли, он откашлялся, смахнул пыль с одежды и, распахнув свои сине-зеленые глаза, с удивлением осмотрелся.

Куда ни кинь взгляд, его окружали горы и ручьи, сады и поля. Это был какой-то совершенно необыкновенный райский уголок, где каждая травинка и деревце отличались от травы и деревьев смертного мира. С неба падали цветы, в лотосовом пруду плескалось золото, рядом с удивительно изысканным домиком раскинулось цветочное поле, наполненное музыкой в исполнении прекрасных фей.

Это место… это… где это?

Обуреваемый вопросами и сомнениями, он вдруг заметил вдалеке лежащего на земле человека. С ног до головы опутанный цепями, этот несчастный в самой унизительной позе валялся в грязи и был не в силах даже пошевелиться. В своей жизни младший Мэй Ханьсюэ повидал немало самых разных людей и был крайне чувствителен к человеческой красоте. Несмотря на расстояние и очень жалкое положение, просто оценив очертания тела, он мог сказать, что перед ним человек несравненной красоты.

А?

Эта красавица... это… кто это?

Глава 349 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 7

Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 7

Перед красавицами Мэй Ханьсюэ всегда очень заботился о своем внешнем виде. Он старательно отряхнул пыль с одежды, собрал в аккуратный хвост свои немного растрепанные светлые волосы. Убедившись, что теперь сам не выглядит жалко, он осторожно пошел к несчастному человеку, лежащему прямо на земле.

Не то, чтобы Мэй Ханьсюэ сохранял полное спокойствие и твердость духа, раз после того, как его внезапно отправили в такое странное место, с таким равнодушием озаботился лишь тем, не помята ли его одежда, не растрепаны ли волосы и достаточно ли красив другой человек. Просто он знал, что сейчас Мо Жань находится под контролем Чу Ваньнина, а значит, не сможет безнаказанно и бессовестно попирать моральные устои и законы смертного мира. Кроме того, в этом месте не ощущалось присутствие зла или нарушение гармонии бытия… за исключением лежащей поодаль печальной красавицы.

Однако, когда он подошел поближе и рассмотрел лицо «красавицы», его светлые глаза невольно округлились.

Несмотря на невозмутимость младшего Мэй Ханьсюэ, он все же был немного удивлен:

— Цзян… уважаемый глава?

Крепко связанный цепями Цзян Си нахмурился и отвел глаза. Этот Тасянь-Цзюнь и правда настоящая императорская свинья! Мало того, что ради забавы схватил человека и забросил невесть куда, так еще и забыл произнести заклинание, чтобы развязать его.

Мэй Ханьсюэ на мгновение потерял дар речи, а затем быстро подошел к Цзян Си и, опустившись на колено, проверил его состояние.

Оковы Тасянь-Цзюня имели свойство сжиматься еще сильнее, если противник пытался оказать сопротивление. Поэтому такой уважаемый человек, как Цзян Си, естественно, никогда не подвергавшийся подобному унижению, снова и снова предпринимал попытки освободиться и в результате оказался почти задушен. Мэй Ханьсюэ заметил, что кожа на связанных за спиной запястьях стерта до крови, так что на них теперь было множество глубоких кровоточащих рубцов.

— …Уважаемый глава Цзян?

Что даже более тревожно, так это то, что Цзян Си еще не оправился от болезни и, возможно, не успел вовремя принять лекарство, поэтому к этому моменту уже потерял сознание и, как бы громко ни звал его Мэй Ханьсюэ, он не подавал признаков жизни.

В глубине души Мэй Ханьсюэ совсем приуныл: увы, сегодня, выходя из дома, он не посмотрел в астрономический календарь. Как он мог вляпаться в такое хлопотное дело?

По правде говоря, Мэй Ханьсюэ испытывал в отношении Цзян Си небольшую неприязнь. В прошлом он довольно язвительно разговаривал с Цзян Си у подножия пика Сышэн, потому что не мог смириться с тем, что Цзян Си пришел с теми людьми, которые хотели заклеймить позором и уничтожить Пик Сышэн. Мэй Ханьсюэ всегда был безмятежен и спокоен, как легкие облака и ветерок, он никогда не понимал одержимости Цзян Си властью, не говоря уже о том, что, став главой альянса десяти великих школ, Цзян Си стал вести себя слишком скованно и отстраненно.

Более того, хотя Сюэ Мэн и Цзян Си никогда не ладили, чувствовалось, что есть в отношениях этих двоих какая-то загадка.

Естественно, Мэй Ханьсюэ был ближе Сюэ Мэн, поэтому в душе он недолюбливал Цзян Си, иначе как такой сметливый и ясно мыслящий человек мог позволить себе одарить таким холодным взглядом самого богатого и влиятельного главу мира совершенствования?

У Мэй Ханьсюэ невольно разболелась голова.

Как его угораздило натолкнуться на бессознательного Цзян Си?

Поскольку поблизости никого не было, ему оставалось только позаботиться о нем самому.

Мэй Ханьсюэ протянул руку, чтобы дотронуться до скрытой за высоким воротником шеи главы Цзяна, и сразу почувствовал очень хаотичный пульс. Кроме того, когда он дотронулся до кожи Цзян Си, она оказалась невероятно горячей.

Сообразив, что дело плохо, Мэй Ханьсюэ убрал руку и снова позвал:

— Очнитесь.

— …

— Глава Цзян, скорее очнитесь!

Ничего, даже не шевельнулся.

Учитывая не слишком оптимистичное положение дел, Мэй Ханьсюэ оставалось только опуститься на колени, нащупать пульс на запястье Цзян Си и замедлить его с помощью целительской техники «Ступая по снегу Куньлуня». Но стоило ему войти в контакт с духовной силой главы Цзяна, он сразу почувствовал, как внутри него хаотично пульсирует внутренний жар янского начала, вокруг которого циркулирует какая-то неистовая демоническая энергия.

В миру ходили слухи, что во время Великой Битвы уважаемый глава Цзян получил тяжелое ранение. Хотя с большим трудом ему удалось вернуться к жизни, впоследствии в его теле постепенно начали проявляться странные аномалии.

Если подумать, похоже, это они и есть.

К счастью, Мэй Ханьсюэ владел водной техникой исцеления, поэтому смог на какое-то время подавить этот сухой жар и вскоре Цзян Си наконец-то начал приходить в себя.

Его брови чуть сошлись, ресницы задрожали, и он медленно открыл свои большие и круглые миндалевидные глаза.

Взгляд был очень рассеянным, в глазах отражался хаос, словно он изо всех сил пытается что-то подавить. Цзян Си чуть приоткрыл глаза, но вскоре снова закрыл и надменным тоном, которым он привык командовать другими, устало потребовал:

— …Лекарство.

Мэй Ханьсюэ беспомощно ответил:

— Нет лекарства.

Услышав его голос, все еще не до конца пришедший в себя Цзян Си отреагировал не сразу, но спустя какое-то время до него все-таки что-то дошло и он мгновенно очнулся, широко распахнул глаза и от испуга зашелся в кашле.

— Ты… почему это ты?

— А кто, по-вашему, это должен быть?

Мэй Ханьсюэ задал этот вопрос и тут же сам сообразил, что, судя по виду только что очнувшегося Цзян Си и его приказному тону, скорее всего, от жара у него помутился разум и он принял его за человека из Гуюэ.

— Я принял тебя за… — сухие и бледные губы Цзян Си дрогнули, он хотел сказать что-то еще, но новый приступ злого жара заставил его задрожать. Нижняя рубашка Цзян Си вмиг стала мокрой от пробившего его холодного пота. Он внезапно закрыл глаза и закусил нижнюю губу, словно изо всех сил пытался что-то сдержать.

Мэй Ханьсюэ знал, что для этого человека всегда было важно всеобщее уважение и статус, поэтому он не мог позволить себе потерять лицо и выглядеть жалким.

Этому человеку, должно быть, было очень неудобно оказаться в таком положении перед лицом представителя младшего поколения.

Пусть Мэй Ханьсюэ терпеть его не мог, но все-таки ненависти к нему не испытывал. Кроме того, младший из братьев всегда был очень добросердечным и не любил наблюдать за страданиями людей, а особенно за страданиями людей красивых.

Честно говоря, хотя сам Цзян Си вызывал у него стойкую неприязнь, он был красивым. Даже слишком красивым.

Мэй Ханьсюэ со вздохом спросил:

— Уважаемый глава Цзян, вы можете приподняться и сесть? Я передам вам холодную энергию, тогда вам будет немного легче, — сказав это, Мэй Ханьсюэ хотел ему помочь, но, удивительное дело, не успел он дотронуться до его плеча, как Цзян Си тут же свирепо оттолкнул его.

Задыхаясь, глава Цзян резко поднял взгляд. Его большие круглые глаза были влажными и ярко горели, совсем как у запертого в клетке дикого зверя. Болезненно и настороженно он хрипло сказал:

— …Не трогай меня.

— …

— Отойди от меня на десять метров… нет, на тридцать… чем дальше, тем лучше.

Изумленный Мэй Ханьсюэ не мог подобрать слова:

— Но вы же больны…

Растрепанные волосы Цзян Си были мокрыми от пота, было видно, как быстро и сильно пульсирует сонная артерия на его шее.

— А у тебя есть лекарство? — сердито спросил он.

— …Нет.

— Тогда почему бы тебе не катиться отсюда?!

— …

Мэй Ханьсюэ потерял дар речи. Он подумал, что все-таки Цзян Си и правда слишком странный. Иногда он даже слишком рассудительный, а иногда наоборот. Совсем как Сюэ Мэн: иногда он слишком свиреп и нетерпим, а иногда вполне сносен. Этот человек действительно… непостижим…

Между Мэй Ханьсюэ и Цзян Си повисло сильнейшее напряжение. А между тем на крыше неподалеку, спрятавшись среди цветов дерева колы[1], из-под листика лотоса на голове за ними подглядывал Гао Батянь.

[1] Кола (лат. Cola) — вечнозеленые деревянистые растения (до 20 м. в высоту) семейства Мальвовые (Malvaceae).

«Вай-вай-вай, как хорошо! Теперь можно полюбоваться на целых двух супрацеловеков! Нужно потихоньку за ними понаблюдать, может, они начнут биться и драть друг другу морду! Точно! Надо тайно наблюдать! Если притаиться, никто и не заметит, ха-ха-ха!»

Время перевалило за пять часов вечера[2]. До дня рождения Чу Ваньнина оставалось еще четыре часа.

[2] 酉时 yǒushí «час петуха» — уст. время с 5 до 7 часов вечера.

Сюэ Мэн сидел в кресле главы в Зале Даньсинь и смотрел на незваного гостя — Мо Вэйюя.

— Что ты хочешь сказать, я не понимаю.

Тасянь-Цзюнь все еще вертел в руках ивовую лозу, которую только что сорвал в Горной усадьбе Таобао, куда он завернул по пути, надеясь прихватить и зазывалу Ма. Однако все впустую: глава Ма отправился в путешествие, и в усадьбе его не оказалось.

Поразмыслив немного об оставшихся «супрацеловеках», Тасянь-Цзюнь решил, что из тех, что еще гуляли на свободе, лучше всего поймать именно Сюэ Мэна. Его ведь даже ловить не нужно, можно просто заманить обманом.

Поэтому он сразу развернулся и отправился на Пик Сышэн.

Сюэ Мэн уставился на Тасянь-Цзюня:

— Что ты имеешь в виду, когда предлагаешь мне войти в эту шкатулку, чтобы поразвлечься? Ты не попутал? Понимаешь, что у меня дел полно, мне некогда гулять с тобой?

Тасянь-Цзюнь напустил на себя загадочный вид:

— Достопочтенный ручается, что, попав туда, ты будешь приятно удивлен.

Расстроенный количеством дел на рассмотрении, Сюэ Мэн, не отрываясь от работы, раздраженно буркнул:

— Мо Жань, ты что…

Прежде чем Сюэ Мэн закончил фразу словом «больной», его вдруг озарило: «Ой, не может быть!».

У него же день рождения на носу, а Мо Жань уже приходил, чтобы заранее расспросить, какой подарок он хочет.

Так неужели эта невзрачная шкатулка и есть…

Подарок?!

Опустив взгляд, Сюэ Мэн посмотрел на деревянную шкатулку, стоящую на столе между ними, и в один миг его раздражение сменилось изумлением.

Раз Мо Жань сказал, что после того, как он войдет туда, его ждет приятный сюрприз, значит, это и есть его подарок! А он мало того, что не сразу среагировал, так еще и показал Мо Жаню свой скверный нрав. Все-таки он такое не заслужил, так что не следовало ему так себя вести.

Подумав об этом, Сюэ Мэн почувствовал себя немного сконфуженным и неловко поднялся на ноги.

— ..Кхэ… — немного прочистив горло, он смущенно сказал: — Ты это как-то слишком… слишком рано.

— Рано? – на мгновение Тасянь-Цзюнь впал в ступор: он не понимал, о чем идет речь, но, быстро подстроившись, тут же отозвался: — Ничего не рано. Потом будет поздно. Входи быстрее.

Сюэ Мэн дважды открывал рот: украдкой бросая взгляды на шкатулку, он никак не мог придумать, как вежливо отказаться во второй раз. Кроме того, все-таки ему было очень интересно, что там, поэтому, поколебавшись, он все же решил пойти на поводу у собственного любопытства.

Сдавшись, Сюэ Мэн вдруг широко улыбнулся:

— Спасибо, старший брат. Тогда я войду.

— ?

Тасянь-Цзюнь не понимал причины подобной реакции, но решил, что раз Сюэ Мэн сам решился войти, то все просто отлично.

Он тут же бесстыже ответил:

— Пожалуйста, не стоит благодарности! Прошу, прошу!

Когда Сюэ Мэн превратился в луч золотого света и исчез, Тасянь-Цзюнь захлопнул крышку шкатулки, чувствуя себя очень счастливым:

— Третий!

За такой короткий промежуток времени он смог изловить таких редких представителей человеческого вида, как Цзян Си, Мэй Ханьсюэ, Сюэ Мэн. Все-таки Тасянь-Цзюнь — драгоценный клинок, над которым не властно время[3].

[3] 宝刀未老 bǎo dāo wèi lǎo «драгоценный клинок не старится» — метафора: о человеке, который с возрастом не теряет молодой задор и мастерство; аналог: старый конь борозды не испортит.

Осталось четыре часа, так что можно попробовать еще кого-нибудь поймать!

Сюаньцзи и Таньлан с Пика Сышэн входили в список «супрацеловеков», так что этих двоих точно нельзя упускать!

Преисполненный высоких амбиций и устремлений, Тасянь-Цзюнь снова засунул шкатулку за ворот верхней одежды и, набросив на плечи плащ, направился к месту жительства старейшин.

Тем временем внутри Шкатулки Исполнения Всех Желаний.

Сюэ Мэн, широко открыв глаза, осматривал раскинувшуюся перед ним живописную картину: золотистые воды пруда, музыкальные поля, застилающий небеса цветочный дождь, да еще водяная мельница из горного хрусталя…

Однако даже этот удивительный пейзаж не возымел такого ошеломляющего эффекта, как два человека во дворе…

Старший брат-наставник Куньлунского Дворца Тасюэ Мэй Ханьсюэ преклонил колени перед главой Гуюэе Цзян Ечэнем и, нахмурившись, что-то ему говорил, а Цзян Си…

Сюэ Мэн даже поперхнулся.

Мэй Ханьсюэ в самом деле пленил Цзян Си, сковав его железной цепью!

Казалось, Цзян Си был подвергнут жестоким пыткам! Его красивое лицо исказила некрасивая гримаса, волосы были растрепаны, щеки стали влажными от пота, глаза налились кровью, это-это-это… это же просто…

Сюэ Мэн тут же сердито закричал:

— Мэй Ханьсюэ! Ты что творишь?!

Сбитый с толку Мэй Ханьсюэ обернулся и увидел идущего к нему Сюэ Мэна. Он почесал нос, но прежде, чем ему удалось выразить удивление или поздороваться с Сюэ Мэном, тот одной рукой схватил его за грудки, заставляя подняться с земли.

Другой рукой указав на Цзян Си, совсем попутавший берега Сюэ Мэн заорал на Мэй Ханьсюэ:

— Кто тебе разрешил такое вытворять?! Отпусти его!!!

Мэй Ханьсюэ: — ???

— Нет, глава Сюэ, не надо так бурно реагировать…

— Пусть Цзянь Ечэнь и тот еще выродок, но сейчас не твой черед сводить с ним счеты! Зачем ты связал его?!

Мэй Ханьсюэ на миг испуганно замер, но, сообразив, в чем дело, не удержавшись от смеха, потянул его за рукав:

— Сюэ Цзымин… ты правда… пф… ты о чем подумал? Зачем мне его связывать?

В ответ на эти слова Сюэ Мэн взбесился еще больше и, сердито ударив его кулаком, заорал:

— Откуда мне знать, зачем ты его связал?! Я же не такой извращенец, как ты! Почему ты его не отпускаешь?!

— … — Мэй Ханьсюэ без всякого повода обозвали извращенцем — он почувствовал себя очень обиженным.

«Братан, да я бы и рад его отпустить. Проблема в том, что эти оковы созданы сами Наступающим на бессмертных Императором Тасянь-Цзюнем. Кто сможет их разорвать?»

Во время этой ссоры, точнее, односторонней ругани Сюэ Мэна на Мэй Ханьсюэ, Цзян Си сидел с закрытыми глазами, не желая ни вмешиваться, ни даже смотреть на них. Но тут за пределами двора опять послышалось два странных свистящих звука.

Сюэ Мэн обернулся и снова был поражен:

— Старейшина Сюаньцзи, старейшина Таньлан?

В Шкатулке Исполнения Всех Желаний появились растерянный Сюаньцзи и разгневанный Таньлан.

— Почему вы тоже здесь?

Таньлан сердито выругался:

— Кто, как не этот тип, Мо Жань, не сказав и пары слов, прижал к нашим лбам какой-то сломанный ящик? Он смерти ищет!

— А потом мы оказались тут, — вздохнул Сюаньцзи.

Сюэ Мэн: — …

Сюаньцзи осмотрелся и спросил:

— Что это за место? И почему уважаемый глава тоже здесь? Еще и господин бессмертный Мэй и Цзян…. – разглядев железные цепи, опутывающие Цзян Си, Сюаньцзи переменился в лице и в изумлении вскрикнул: — Ах, уважаемый глава Цзян?!

Где это видано, чтобы главу самой влиятельной в мире школы таким унизительным образом связали и бросили в деревенской глуши, да еще в окружении людей с Пика Сышэн. Кто за это ответит?

Мэй Ханьсюэ, единственный человек не с Пика Сышэн, потирая переносицу, сказал:

— Меня тоже отправил сюда уважаемый друг Мо. Хотя уважаемый глава Цзян игнорирует меня, должно быть, он также был похищен и перемещен сюда уважаемым другом Мо… Точно! — он вдруг взглянул на старейшину Таньлана. — Вы же тот старейшина, который на Пике Сышэн отвечает за целительство.

— В чем дело? – раздраженно спросил Таньлан.

— Кажется, уважаемый глава Цзян нездоров, — ответил Мэй Ханьсюэ. — Я простой мирянин и в этом деле не сведущ. Мне удалось лишь немного облегчить его болезненное состояние, прошу, помогите ему с исцелением.

Однако неожиданно Цзян Си побледнел и поспешил остановить его:

— Не нужно.

— Но вы…

— Еще полчаса. — Цзян Си закрыл глаза, сглотнул и медленно и влажно выдохнул. — Я сам справлюсь… не надо утруждать себя и беспокоиться.

Раз уж Цзян Си так настаивал на том, чтобы никто его не касался, им оставалось лишь довериться ему и оставить в покое.

Когда Мэй Ханьсюэ с Сюэ Мэном прогуливались по миру, построенному внутри Шкатулки Исполнения Всех Желаний, Мэй Ханьсюэ спросил:

— А ты как сюда попал?

— Просто это подарок Мо Жаня на мой день рождения, — сухо ответил Сюэ Мэн.

— Подарок на день рождения? — изумился Мэй Ханьсюэ. — …Но ведь твой день рождения еще не сегодня?

— Подарил пораньше, только и всего, — ответил Сюэ Мэн окидывая взглядом пасторальный пейзаж.

После того, как появились Сюаньцзи и Таньлан[4], на небе вдруг засияли бесчисленные звезды и несмотря на то, что только наступали сумерки, сгустившаяся энергия нечистой силы образовала ярко сияющий Млечный Путь. Аромат цветов с полей тоже усилился и стал восхитительно медово-сладким, совершенно не похожим на любой из ароматов человеческого мира.

[4] Отсылка к именам старейшин: 璇玑 xuánjī — кит.астр. Сюань и Цзи — «Самоцвет» и «Жемчужина» (β и γ Большой Медведицы; иногда — корпус «Ковша», без «Рукоятки», α–δ Б.Медведицы); 贪狼 tānláng — «Жадный волк» (древнее название звезды Дубхе — альфы Б. Медведицы).

— Это хорошее место, — сказал Сюэ Мэн. — Не пойму только, зачем он вас всех сюда насильно затащил.

— Может, он хотел отметить твой день рождения более шумно и празднично? — чуть поразмыслив, предположил Мэй Ханьсюэ.

Устав от ходьбы, Сюэ Мэн присел на межу средь поля и засмотрелся на перекатывающиеся золотистые волны пшеницы, летящий по ветру ивовый пух и бескрайнее звездное небо.

С раннего детства Сюэ Мэн купался в родительской любви. Он был совсем маленьким, когда Сюэ Чжэнъюн поднимался в мире совершенствования с самых низов, а Пик Сышэн был совсем небогат, но даже тогда его дни рождения никогда не отмечались кое-как.

Почти каждый год в этот день молодой хозяин Пика Сышэн купался в похвале, обожании и подарках. Сюэ Чжэнъюн всегда старался подарить ему лучшее из того, что они могли себе позволить, а госпожа Ван своими руками готовила для него миску лапши долголетия с насыщенным цветом, ароматом и вкусом.

Бесконечно счастливый, он прожил так больше двадцати лет.

Вплоть до того момента, как его родителей не стало.

Сюэ Чжэнъюн и Ван Чуцин, словно две высокие горы, защищали жизненный путь Сюэ Мэна, не позволяя ему увидеть ужасы смерти и старения, позволяя ему ярко сиять, до конца сохраняя его бесстрашие, чистоту и невинность.

После их ухода сердце Сюэ Мэна потеряло прибежище. Скорбь и жестокость капля за каплей отравили его плоть и кровь, и он вдруг понял, что из себя представляет одно из восьми страданий бытия — невозможность достичь желанной цели — а также что такое беспомощность и что такое смерть.

Однако благодаря их безграничной любви, несмотря на излишнюю самоуверенность и высокомерие, золотое сердце Сюэ Мэна не переменилось и осталось прежним. В этом топающем ногами и вопящем Маленьком Фениксе навсегда остались доброта, нежность и сострадание Ван Чуцин, а также честность, твердость духа и великодушие Сюэ Чжэнъюна.

Они оставили на землях Сычуани эту искру, что ярко сияла, освещая путь к Пику Сышэн.

Мэй Ханьсюэ подошел к Сюэ Мэну и присел рядом. Легкий ветерок растрепал его длинные светлые волосы. Он убрал выбившуюся прядь за ухо и, повернув голову, сказал Сюэ Мэну:

— Раз так… тогда я тоже хочу заранее поздравить тебя с днем рождения.

— …

Бездумно ковыряя землю носком ноги, Сюэ Мэн пробормотал:

— Не бери в голову.

— Кстати, похоже, уважаемый друг Мо очень внимателен: видно, что он душу вложил, создавая для тебя такой прекрасный мир. — Мэй Ханьсюэ, оперевшись на руки, откинулся назад, наблюдая, как по небу пролетела вереница диких гусей. Он улыбнулся и продолжил: — Если бы он не был твоим старшим братом, я бы решил, что ты его возлюбленный, раз он приложил столько усилий, чтобы подготовить тебе такой подарок и устроить такой приятный сюрприз.

Сюэ Мэн фыркнул:

— То, что он и тебя захватил на мой день рождения, по-моему, скорее пугающий сюрприз[5].

[5] От переводчика: тут игра с омофонами: сюрприз — это 惊喜 jīngxǐ цзин си, а испуг — это 惊吓 jīngxià цзин ся, так что Сюэ Мэн играет словами, сказав: по-моему, еще больше испуг, чем сюрприз.

Мэй Ханьсюэ возражать не стал и с улыбкой ответил:

— Но он настолько хорошо подготовился, что это можно даже сравнить с подарком, что подготовил мой старший брат…

После этих слов он сразу понял, что проговорился, и поспешил закрыть рот.

Но одержимый подарками Сюэ Мэн тут же навострил уши:

— Твой брат тоже приготовил для меня подарок?

— …Да. — Вот беда, все-таки проболтался.

— А что он подготовил для меня?

— …Не скажу.

Сюэ Мэн какое-то время сверлил его пристальным взглядом, но почувствовав, что вряд ли ему удастся вырвать изо рта Мэй Ханьсюэ еще хотя бы слово, сдался и сердито отвернулся. Притворившись, что ему все это ни капельки не интересно, он, подперев рукой подбородок, какое-то время рассматривал красивый пейзаж.

— Но опять же... почему уважаемый друг Мо схватил и затащил в шкатулку Цзян Ечэня? — спросил Мэй Ханьсюэ. — Ты и глава Цзян хорошо знакомы?

Сюэ Мэн на мгновение замер, потом презрительно скривился и ответил:

— Нет. Совсем не знакомы.

«Кто такой Цзян Си? Бездушный и бессердечный негодяй. Он в подметки не годится моему любимому отцу Сюэ Чжэнъюну и уж тем более не достоин и мизинца моей матери».

В этот момент Сюаньцзи позвал их вернуться во двор. Похоже, Мо Жань поймал и забросил сюда кого-то еще, и, как только этот человек зашел, в Шкатулке Исполнения Всех Желаний поплыл сказочный туман.

Сюэ Мэн не хотел обсуждать с Мэй Ханьсюэ свои отношения с Цзян Си, так что ему это было только на руку. Поднявшись на ноги, он отряхнулся от пыли и широким шагом пошел в направлении небольшого двора.

Весенний ветерок гнал ему навстречу волны пшеницы. Он замедлил шаг и неожиданно ощутил, как из глубины его сердца поднялась необъяснимая горечь.

Он почувствовал, что этот легкий ветерок похож на руки госпожи Ван и Сюэ Чжэнъюна, что ласково гладят его глаза и лоб.

В будущем они больше никогда не поздравят его с днем рождения.

Сюэ Мэн невольно опустил взгляд, скрыв за густыми ресницами беспросветную тьму в глазах.

Мэй Ханьсюэ догнал его и с беспокойством спросил:

— Что случилось?

— …Ничего, — прошептал Сюэ Мэн.

Однако про себя он подумал, что у него, по крайней мере, когда-то был такой теплый дом и заботливые родители, которые болели за него всем сердцем и душой. Более двадцати лет каждый день, каждую минуту они защищали его от жизненных невзгод, любили и берегли, уважали и поддерживали. Вместе они провели так много незабываемых дней рождения.

По сравнению с теми людьми, которые с рождения не знали такой любви и обожания, ему все-таки невероятно повезло.

Глава 350 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 8

Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 8

Пока Сюэ Мэн размышлял в таком ключе, на горе Наньпин Чу Ваньнин смачно чихнул.

Время перевалило за семь вечера[1].

[1] 戌时 xūshí «час собаки» — время от 7 до 9 часов вечера.

До его дня рождения оставалось всего два часа.

Но Чу Ваньнин этого никак не ощущал. Прошло всего два года с тех пор, как вместе с Мо Жанем он затворился на горе Наньпин, а до этого две прожитые жизни, все эти бесконечные дни и года, его жизнь была слишком тяжела. Внезапно вкусив сладость, привыкший к горечи страданий человек не может быстро успокоиться и привыкнуть к новому вкусу жизни.

…Он как раз и был тем самым человеком, которого, в глазах Сюэ Мэна, никогда не любили и не баловали.

По крайней мере так было раньше.

Вечерело, ночь была на пороге, а Мо Жань все еще не вернулся.

Набросив на плечи легкую накидку, Чу Ваньнин стоял перед воротами из зеленого бамбука. Держа Гоутоу на руках, он какое-то время вглядывался вдаль, высматривая силуэт Мо Жаня. Когда солнце село, он пару раз тихонько кашлянул и нахмурился. Гоутоу подняла голову и, лизнув его в лицо, заискивающе заскулила.

Опустив глаза, Чу Ваньнин спросил:

— Ты устала?

— Гав!

Опустив ее на землю, Чу Ваньнин сказал:

— Возвращайся в дом и ложись спать, а я еще подожду.

— У-у-у-гав!

Сплетенный из бамбуковой щепы и оклеенный шелковой бумагой фонарь-пагода слегка покачивался под карнизом дворовых ворот. Исходящий от него желтый свет освещал и сглаживал изысканно холодное лицо Чу Ваньнина. В этом рассеянном свете его черты и линия плеч выглядели более мягкими и уже не казались такими резкими и острыми. Гоутоу боднула головой полу его одежды и с лаем принялась нарезать круги вокруг него.

— Не хочешь возвращаться в дом?

— Гав!

Чу Ваньнин снова обнял Гоутоу и кончиком носа коснулся влажного черного собачьего носа:

— Ладно, тогда можешь продолжать ждать вместе со мной.

— У-у-гав!

Но Гоутоу опять заупрямилась, а Чу Ваньнину было не так легко найти с этой собакой общий язык. Непонятно почему, но Мо Жань всегда быстро находил общий язык с Гоутоу, а вот у него это хоть и получалось, но не сразу.

Чу Ваньнин какое-то время напряженно думал, прежде чем до него наконец дошло:

— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой спать, а не стоял тут?

— Ау-ау, гав!

Гоутоу обрадовалась тому, что наконец хозяин понял, чего она хочет, и, завиляв хвостом, запрыгала на месте.

— Просто подожду еще немного.

— Гав! Гав! Гав! — «Давно уже ждем!»

— Не хочешь вернуться без меня и лечь спать?

— Гав! Гав!

Видя, как собака качает головой и машет хвостом, Чу Ваньнин невольно вспомнил, что днем перед уходом Мо Жань сам сказал ему: «Тебе не надо ждать, ложись спать пораньше».

— …Раз ночевать домой не приходит, значит, и правда крылья достаточно окрепли, — со вздохом сказал Чу Ваньнин, при этом счастливым он точно не выглядел. Видя искреннюю мольбу собаки, он последний раз оглянулся на уходящую в гору тропинку, после чего закрыл ворота во двор и, взяв Гоутоу на руки, вернулся в дом.

Кто бы мог подумать, что несмотря на то, что ему хотелось спать, заснуть окажется не так уж и просто.

Чу Ваньнин оставил для Мо Жаня одну горящую лампу и в ее колышущемся свете свернулся калачиком на кровати, закрыл глаза и погрузился в наполненную неясными образами тяжелую дрему. Несмотря на то, что в будние дни он выглядел спокойным и умиротворенным, из-за того, что в его теле сохранились воспоминания двух прожитых жизней, ему все-таки было тревожно и немного не по себе.

Первые месяцы после того, как они затворились на горе Наньпин, он просыпался почти каждую ночь.

Сначала ему снился Дворец Ушань: на фоне грома и бушующего за пределами здания ливня он увидел бледное лицо похожего на призрака Тасянь-Цзюня после того, как его пытался убить Сюэ Мэн.

Потом ему снова приснилась Цитадель Тяньинь: стоящий на коленях Мо Жань, из груди которого хлещет кровь, задыхаясь от рыданий, спрашивал у него: «Учитель, я ведь за все расплатился? Теперь я уже чист?»

Ему снились поражение Пика Сышэн и смерть Хуайцзуя.

Во сне Тасянь-Цзюнь мрачно и твердо говорил ему: «Чу Ваньнин, этот достопочтенный так ненавидит тебя…»

Была в этом сне и та снежная ночь на горе Наньпин, когда Мо Жань сказал: «Ваньнин, я всегда буду любить тебя…»

Но стоило Мо Жаню произнести эти слова, его сердцебиение медленно затихло и все, что осталась Чу Ваньнину — это бесконечная ночь и мрак скорби и отчаяния. Он так и не смог забыть те неописуемые чувства, что испытал тогда. Каждый раз, когда та ночь вновь снилась ему, он просыпался от душераздирающей боли и даже не мог понять, где и в каком времени сейчас находится. Не в силах сдержаться, он снова и снова проверял, дышит ли спящий рядом человек, бьется ли его сердце. Только после этого та невыносимая боль постепенно отступала.

Но и после, всю вторую половину ночи, он уже не мог спокойно спать: время от времени ему хотелось открыть глаза и взглянуть на юное лицо мирно спящего рядом Мо Жаня.

Со временем эту странность заметил и сам Мо Жань.

В тот день была очередь личности Тасянь-Цзюня: человек, много лет в одиночестве бродивший по опустевшему и безмолвному Дворцу Ушань, с первого взгляда понял, что так тяготит Чу Ваньнина и почему он не может спокойно спать. Поэтому Тасянь-Цзюнь ничего не сказал, а просто раскрыл ему свои объятия, обнял и крепко прижал к себе.

Через время, через плоть и кровь сильное и ровное биение сердца передавалось человеку в его объятьях.

Тень кошмара рассеялась.

Тасянь-Цзюнь коснулся губами его макушки и тихим голосом произнес слова утешения:

— …Все хорошо. Ваньнин, это все уже в прошлом.

Чу Ваньнин молчал, возможно, потому что до смерти боялся потерять достоинство и опозориться.

Но Тасянь-Цзюнь чувствовал, что ворот его исподнего промок и теплые слезы пропитали его сердце. Эта влага не была обжигающе горячей, но из-за нее его сердце вспыхнуло и невыносимо затрепетало.

Он так бесконечно любил и так болел всей душой за Чу Ваньнина, но не понимал, что нужно сделать.

Раньше он мог просто грубо овладеть им, утешить его было куда сложнее.

Он неуклюже похлопывал Чу Ваньнина по плечу и спине, терся губами о макушку, целовал ушные раковины, спускаясь все ниже, пока не добрался до немного холодных губ.

— Ваньнин, я всегда буду любить тебя.

Между поцелуями он невнятно пробормотал ему эти слова. Почувствовав, как этот непокорный упрямец так явно дрожит под его ладонями, он больше не мог сдерживать себя и, поддавшись остаточному очарованию прошлого, вновь вместе с ним утонул в этой губительной страсти.

После этого, какой бы ни была личность Мо Жаня, засыпая, он всегда обнимал Чу Ваньнина и каждый раз перед сном повторял: «Я всегда буду любить тебя».

Сладость сегодняшнего дня постепенно смывает горечь прошлого.

Непрестанно повторяемая Мо Жанем, эта фраза превратилась из слов прощания перед вечной разлукой в обещание всегда любить и оберегать друг друга.

Последние два года, независимо от того, по какой причине Мо Жань в одиночестве уходил из дома, он всегда возвращался до наступления темноты, потому что знал: хотя Чу Ваньнин никогда этого не говорил, ему не нравится ночной холод горы Наньпин и его братцу-благодетелю нужно, чтобы он был рядом. Сегодня это случилось впервые.

Мо Жань в первый раз не вернулся домой до заката солнца.

Чу Ваньнин сохранял спокойствие и серьезно относился к своей репутации и мнению других людей, поэтому никогда не стал бы устраивать кому-то допрос с пристрастием, однако то, что он не задает вопросы вслух и старается выглядеть сильным, не означает, что у него на душе все спокойно и благостно.

Поэтому, когда спустя долгое время ему наконец удалось заснуть, Чу Ваньнин опять погрузился в старый кошмар.

Он опять вернулся на гору Наньпин в день смерти Мо Жаня.

Ему снилось, что сколько бы он ни звал Мо Жаня, тот не просыпался. Шрамы, оставленные Цитаделью Тяньинь на груди его возлюбленного, были такими ужасными. Чу Ваньнин был рядом, охраняя его сон и задыхаясь от слез… Он постоянно повторял имя своего любимого:

— Мо Жань…

Мо Жань.

Но, к счастью, в этом пронизывающем до костей ледяном сне, казалось, кто-то взял его руку, поднес к теплым губам и нежно поцеловал.

Этот человек с любовью произнес:

— Учитель, уже все в порядке, это все в прошлом.

Это все в прошлом…

Чу Ваньнин почувствовал, что его ресницы намокли от слез. На границе между сном и явью, он тихо вздохнул, и его сердце немного успокоилось. Он собирался снова погрузиться в сон, как вдруг осознал, что снова заключен в объятия и прижимается к хорошо знакомой теплой груди.

От неожиданности Чу Ваньнин вздрогнул. Всю его сонливость в один миг как рукой сняло. Приподняв скрывающие глаза феникса влажные ресницы, он встретился взглядом с пурпурно-черными глазами.

— Мо… Мо Жань?..

Неизвестно, когда Мо Жань вернулся, но на лежащем рядом с ним теле все еще ощущалась ночная прохлада. Чтобы не потревожить его, Мо Жань не стал крепко сжимать спящего, а лишь, прижавшись к нему, осторожно держал его за руку.

Увидев, что Чу Ваньнин проснулся, он слегка приподнял брови:

— А? Достопочтенный все-таки разбудил тебя?

Чу Ваньнин уж подумал, что он будет извиняться, но Тасянь-Цзюнь неожиданно сгреб его в объятия и изо всех сил крепко прижал к себе:

— Проснулся — вот и отлично! Значит, этот достопочтенный хорошенько обнимет тебя.

— …Катись.

Тасянь-Цзюнь помнил, что сегодня у него почти не осталось времени. В другое время он бы обязательно вступил в словесную перепалку и все-таки напросился на брань, но на этот раз император не стал ходить вокруг да около: не выпуская Чу Ваньнина из своих объятий, склонился к его уху и с хриплым смешком сказал:

— Куда катиться? Достопочтенный приготовил для тебя сюрприз. Боюсь, как увидишь, будешь растроган до глубины души, а я даже не успею этим воспользоваться.

— …

Все-таки кожа на лице этого бесстыдника с каждым днем лишь толще.

После пробуждения от кошмара Чу Ваньнин все еще плохо себя чувствовал и пребывал не в лучшем настроении, а теперь, оказавшись прижатым тяжелым и горячим телом, он недовольно и раздраженно приподнял брови. В глазах феникса все еще была влага и печаль кошмарного сна, но также там были сонливость и проснувшийся гнев:

— Ночь глухая, а ты не спишь?

— Не сплю.

Чу Ваньнин разозлился еще больше:

— И почему не спишь?

Тасянь-Цзюнь приподнял его лицо за подбородок и ласково погладил, скользнув взглядом от бровей до чуть приоткрытых губ.

Этот человек в его объятьях явно выглядел свирепым. Подобные недостатки с годами никуда не делись, однако на протяжении двух жизней каждый раз, когда Тасянь-Цзюнь видел, что Чу Ваньнин все еще находится рядом, его сердце переполняло тепло и втайне он чувствовал себя очень счастливым. Раньше Тасянь-Цзюнь скорее умер бы, чем признал это, но в глубине души он всегда знал, что только этот человек может заставить его страсть вспыхнуть и в один миг захватить его, подобно огню в степи, при этом сделав его мысли и желания такими податливыми и мягкими, что их можно легко обвить вокруг пальца.

Он хотел обнимать Чу Ваньнина, хотел целовать, он просто хотел его. Он хотел мучить его, пока ему не станет нестерпимо больно, а потом изо всех сил горячо любить, жалеть и утешать.

Сегодня, хотя он и знал, что в мире множество людей могут поспорить красотой с розовыми облаками на заре, но все эти люди и облака и вполовину не так прекрасны, как тихое вечернее сияние его Ваньнина. Он прекрасен в своей свирепой ярости, прекрасен в своем праведном гневе, он прекрасен всегда.

Поэтому Тасянь-Цзюнь с улыбкой ответил:

— Если не ложиться спать, глубокой ночью можно много чего интересного сделать. Разве достопочтенный тебя этому не научил?

Чу Ваньнин: — …

Увидев, что он полностью проснулся, снова зол и совершенно беспомощен перед ним, Тасянь-Цзюнь так растрогался, что, не сдержавшись, опустил голову и поцеловал.

— Мо Жань!

— Просто дразню тебя. — После поцелуя Тасянь-Цзюнь интимно потерся носом о его кончик носа. — Время достопочтенного на исходе. Сегодня ты задолжал этому достопочтенному, но через трое суток я вернусь и попрошу отдать долг.

— …

— Этой ночью все, что хочет сказать этот достопочтенный… — Тасянь-Цзюнь сделал паузу и вдруг улыбнулся так широко, что на его щеках появились глубокие ямочки, в которых было на три части порока и на семь частей трепетной любви:

— Ваньнин, с днем рождения.

Чу Ваньнин на мгновение ошеломленно замер.

В этот же момент из отдаленного буддийского монастыря послышался звон колокола, возвещавший о наступлении нового дня. Зашелестели бамбуковые листья и заросли полыни.

Последний час старого дня[2] остался в прошлом. Настало время первого большого часа нового дня[3].

[2] 亥时 hàishí «час свиньи» — время от 21 до 23 часов вечера.

[3] 子时 zǐshí «час мыши» — первый большой час суток: от 23 ч. вечера до 1 ч. ночи.

Во взгляде Мо Жаня все еще была надменность Тасянь-Цзюня, но не успел он и слова сказать, как она сменилась мягкостью образцового наставника Мо. Едва появившись, душа образцового наставника Мо некоторое время плыла по течению, адаптируясь к вчерашним воспоминаниям, которыми с ним небрежно поделились перед уходом. Он ощущал растерянность от обрушившихся на него странных и разрозненных фрагментов чужой памяти, какое-то время не в силах понять, чем он занимался, пока его тело находилось под контролем Тасянь-Цзюня.

Однако, увидев перед собой любимого, Мо Жань сначала даже чуть опешил, но затем сердце его наполнилось бесконечной радостью, из-за чего он прислонился лбом ко лбу Чу Ваньнина и прошептал:

— Ваньнин.

— А?

— С днем рождения, — подумав немного, он добавил: — Я подготовил для тебя подарок.

Изначально он планировал завтра днем еще кое-что доделать, а уж потом пригласить Чу Ваньнина в Шкатулку Исполнения Всех Желаний. Однако он не ожидал, что в момент его возвращения в сознание Чу Ваньнин еще не ляжет спать и эти слова так естественно и охотно слетят с его уст.

Он в самом деле хотел быть медово-сладким с Чу Ваньнином и, казалось, теперь не сможет выдержать и секунды. Он вообще не мог больше терпеть.

Очевидно, что они прожили вместе две жизни, были дважды женаты, были вместе день и ночь все восемь лет в прошлой жизни и два года жизни настоящей, но сейчас он был похож на безрассудного юнца, который, желая выразить свои искренние чувства, впервые преподносит подарок любимому человеку. Он сгорал от нетерпения, и даже кончики его едва заметно дрожащих пальцев стали влажными от пота.

— Я… все еще не закончил, но… все равно отведу тебя пораньше, чтобы посмотреть, ладно?

В этот момент до Чу Ваньнина наконец дошло, что сегодня у него и правда день рождения.

На самом деле Мо Жань весь день усердно трудился, чтобы подготовить ему подарок, поэтому и не вернулся домой вовремя.

После того, как его замешательство рассеялось, Чу Ваньнин почувствовал радость и одновременно вину. Не сдержавшись, он нежно обхватил ладонями лицо Мо Жаня.

— Тебя так долго не было, потому что ты был занят этим.

Мо Жань улыбнулся.

— Учитель, хочешь пойти посмотреть прямо сейчас?

Чу Ваньнин сел на кровати, собрал в хвост свои черные как тушь длинные волосы и только после этого наконец ответил на его предложение:

— Ладно, что ты приготовил?

— Экстраординарный сюрприз, — сказал Мо Жань и повел Чу Ваньнина во двор, где, прикрыв лапами морду, крепко спала Гоутоу. Стараясь не разбудить ее, Мо Жань залез в заросли травы, намереваясь выкопать спрятанную там Шкатулку Исполнения Всех Желаний.

Вот только…

Вопль ужаса разрезал ночную тишину горы Наньпин:

— Бля! Где моя шкатулка?!

Гоутоу продолжала безмятежно спать.

«Ничего не случилось, — подумала Гоутоу. — Ты никогда не сможешь разбудить собаку, которая притворяется спящей, бе-бе-бе, ха-ха-ха-ха!»

Мо Жаню понадобилось довольно много времени, чтобы, закрыв глаза, постараться припомнить, что произошло за время, пока он был Тасянь-Цзюнем. С большим трудом ему все-таки удалось извлечь из памяти несколько фрагментов воспоминаний…

Схватил Цзян Си.

Схватил Сюэ Мэна.

Схватил Мэй Хансюэ…

Все кончено! Кончено, конец, это конец!!!

Слегка нахмурившись, Чу Ваньнин спросил:

— Что случилось?

Схватившись руками за голову, Мо Жань пробормотал:

— Я… я, кажется, вчера совершил несколько совершенно абсурдных поступков…

Он метался по комнате и рылся в их вещах, пока не нашел шкатулку в собственном мешочке цянькунь.

— Ты хотел мне ее подарить?

— Сначала… сначала так и было…

— А теперь?

Теперь… теперь он и представить боялся, какой ужас творится внутри.

Мо Жань судорожно сглотнул. Он хотел оставить Чу Ваньнина снаружи и первым войти и осмотреться. Однако сказанные слова не вернуть назад и сейчас бросить Учителя, чтобы самому войти, было бы слишком неподобающе. Оставалось лишь мысленно молиться всем богам о том, чтобы вчера он не перевернул все вверх дном в этой шкатулке. Скрепя сердце, Мо Жань сказал:

— Сейчас я не смогу все ясно и быстро объяснить… В любом случае давай сначала вместе войдем и посмотрим.

Когда Мо Жань с Чу Ваньнином вошли в Шкатулку Исполнения Всех Желаний, они были потрясены развернувшейся перед ними сценой. Особенно Мо Жань: когда он уходил отсюда вчера, здесь был вполне нормальный мир, но сейчас его дом оказался заново переделан, к тому же было добавлено множество сияющих золотом роскошных украшений и вычурных декоративных элементов.

Кроме того, небо было наполнено падающими лепестками, полупрозрачными облаками, сияющими звездными туманностями, ветер гнал волны по колосящейся пшеничной ниве… Его первоначальная идея среди пустынных земель создать приятный взору пасторальный пейзаж вдруг переполнилась кричащими красками и изобилием деталей, от которых кружилась голова и рябило в глазах.

Какой же это уединенный домик на берегу реки[4]?

[4] 枕水人家 zhěn shuǐ rénjiā — из стихотворения Ду Сюньхэ: метафора для описания тихого и спокойного места, где «можно стирать одежду и мыть овощи прямо на каменных ступенях у реки, сидеть на каменных перилах, пить чай и болтать или наблюдать за неторопливо проплывающими мимо лодками».

Это же стиль местечкового богача — прожигателя жизни!!!

Но что еще хуже, посреди раскинувшегося во внутреннем дворике поля были установлены пять деревянных крестовин, к каждой из которых, словно пять соломенных чучел, были привязаны Цзян Си, Мэй Ханьсюэ, Сюэ Мэн, Таньлан, Сюаньцзи.

Увидев эти пять жертвенных даров, Чу Ваньнин напрягся:

— …Это… ты хотел преподнести мне… в подарок?

Потрясенный Мо Жань оглянулся, чтобы взглянуть в лицо Чу Ваньнину, и от того, что он увидел, его сердце забилось словно боевой барабан:

— Учитель, нет, это не то, что ты видишь! — поспешил уверить его он. — Это не имеет ко мне отношения!

Но не успел он закончить, как с самой верхушки крыши на землю с грохотом спрыгнул дух новогоднего рисового пирога.

Виляя маленьким хвостиком с сияющим голубым огоньком на кончике, Гао Батянь с благоговейным видом задрал голову и, не сводя с Чу Ваньнина сияющих, словно звезды, глаз, побежал к нему, вытянув свои когтистые лапки:

— Божество! Бессмертный Шэньму, божественный владыка, божественный владыка!

Однако прежде, чем он успел обнять Чу Ваньнина, его перехватил Мо Жань. На грани срыва он поднял его двумя руками и сильно тряхнул:

— Гао Батянь! Что здесь происходит?!

— А? — Гао Батянь не заметил, что личность Мо Жаня опять сменилась, и беспечно ответил: — Разве… разве не ты, да сдохни, вашество изловил этих супра-пупра-целовеков самого высшего-перевысшего уровня? Сам же принес и сам обменял на капельки идеального пасторального пейзажа!

— …

У Мо Жаня застучало в висках. После долгого молчания до него наконец дошло.

Он закрыл глаза, страстно желая прямо сейчас придушить самого себя.

…Что он вчера творил в течение всего дня?!

Тасянь-Цзюнь опять решил посоперничать сам с собой за благосклонность!

Он просто потерял дар речи, а в это время привязанный к крестовине Сюэ Мэн, ярость которого достигла точки кипения, заорал во все горло:

— Мо Жань! Сукин ты сын! Что ты творишь?! Быстро освободил меня!

Гао Батянь повернул голову и захлопал своими маленькими глазками. Какое-то время он смотрел на Сюэ Мэна и остальных жертв, а потом с безмятежным видом сказал Мо Жаню:

— Это то, что вы сделали час назад. Вы изловили пять супрацеловеков, но побоялись, что они здесь устроят тарарам, поэтому после поимки просто связали их всех.

Мо Жань: — …

Сюэ Мэн продолжал вопить во все горло:

— Учитель! Учитель, спаси меня!

Чу Ваньнин с досадой взмахнул рукавом:

— …Посмотри, что ты наделал, «благодетель»!

И пошел вперед, чтобы одного за другим освободить Сюэ Мэна и всех остальных от пут Тасянь-Цзюня.

После того, как все оказались на свободе, Сюэ Мэн потер ярко-красные следы от пут на запястьях и с сильнейшей обидой и недоумением спросил:

— Мо Жань! Ты-ты-ты… в конце-то концов, чего ты добивался?!

— Вот именно, — Старейшина Таньлан тоже все еще злился на него. — Зачем ты хотел поймать и запереть нас в этой шкатулке? — сказав это, он взглянул на дух новогоднего рисового пирога. — И, демон тебя побери, что это за кусок тофу?

Подбоченясь, Гао Батянь сердито ответил:

— Да сдохни, я дыбапух! Я — дух пирога, да, ежегодный новогодний рисовый пирог — я! А не какой-то, да сдохни, тофу!

Мэй Ханьсюэ с Сюаньцзи ничего не сказали, но и в их глазах ясно читался вопрос к образцовым наставникам Чу и Мо об их истинных намерениях.

С крайне мрачным выражением лица Цзян Си медленно и тщательно, складка за складкой, расправил рукава своего дорогого одеяния и только после этого поднял глаза и очень холодно произнес:

— Вам двоим следовало бы объясниться перед этим Цзяном.

Мо Жань хотел схитрить и прикинуться дурачком: подняв руку, он с глупым смехом сказал:

— Э… это всего лишь недоразумение, прошу прощения…

— Просишь прощения, — Цзян Си холодно усмехнулся. — Это твое «прошу прощения» слишком дорого стоит.

— …

Сощурив свои миндалевидные глаза, он, не церемонясь, продолжил:

— Образцовый наставник Мо знает, что сегодня у меня была назначена деловая встреча с человеком из Дворца Хохуан?

— Я… я все возмещу…

— Все девяносто миллионов золотом возместишь?

Мо Жань: — …

Взбешенный Сюэ Мэн тоже поспешил прикрыть смущение вспышкой гнева:

— Разве не ты говорил, что хочешь сделать мне сюрприз? А я-то подумал, что… что.. — «Что ты и правда подготовил мне подарок ко дню рождения». Ему было крайне неловко вслух озвучить свои мысли, сейчас даже вспоминать об этом было очень стыдно, поэтому в итоге Сюэ Мэн сердито спросил другое: — В конце-то концов, чего ты хотел добиться?!

Со всех сторон окруженный людьми, призывающими его к ответу, Мо Жань был вынужден сдаться и непрестанно приносить извинения. Однако из-за того, что в прошлом с этими людьми он был в хороших отношениях, а потом они вдруг столкнулись с ничем не мотивированной агрессией с его стороны, они вполне логично требовали объяснений этому странному происшествию. Так как прямой ответ он дать не мог, естественно, что это могло продолжаться бесконечно. Пребывавший в полном замешательстве Мо Жань никак не мог придумать, что ему теперь делать, но тут он услышал рядом голос Чу Ваньнина:

— Прошу прощения, это я не смог справиться с норовом его другой личности.

На пасторальный пейзаж внезапно вновь снизошли тишина и покой.

И только Гао Батянь, быстро перебирая своими маленькими ножками, продолжал нарезать круги вокруг Чу Ваньнина.

— Учитель… — обернувшись, сказал Мо Жань.

— Я найду способ компенсировать задержку в делах и возмещу ущерб. Господа, надеюсь на ваше понимание.

Сюэ Мэн поспешно замахал руками:

— Учит… Учитель, я не в этом смысле… я просто чувствую, что это странно…

После этих слов он обернулся и посмотрел на Цзян Си:

— Эй! Эти… эти твои девяносто миллионов золотом нельзя перекладывать на моего наставника. Ни у меня, ни у Учителя нет таких денег…

Цзян Си: — …

Самый богатый и могущественный человек в мире, похоже, просто проигнорировал слова Сюэ Мэна. Какое-то время он смотрел на Мо Жаня, а затем его острый взгляд переместился на Чу Ваньнина.

Он как раз собирался открыть рот, чтобы что-то добавить, но в этот момент Мо Жань встал перед Чу Ваньнином и с тревогой сказал:

— Уважаемый глава Цзян, я смогу найти способ все компенсировать. Прошу вас, сегодня не ставьте моего учителя в затруднительное положение. Потому что… потому что… — Мо Жань замялся в нерешительности, его голос постепенно становился все тише, а под конец он и вовсе почти шептал: — Потому что сегодня... сегодня... на самом деле сегодня день рождения Учителя…

Цзян Си: — …

— У него никогда не было хорошего дня рождения, поэтому… уважаемый глава Цзян, я обязательно придумаю, как возместить вам ущерб, лично принесу извинения Дворцу Хохуан и сделаю все, что смогу, чтобы это уладить.

Стоя между Чу Ваньнином и Цзян Си, он самым жалким образом пытался все решить уговорами:

— Только на этот вечер, прошу, уважаемый глава Цзян, не могли бы вы проявить снисхождение?

У Чу Ваньнина сегодня день рождения?!

Эта причина ошеломила всех присутствующих. Сюэ Мэн был особенно потрясен: его лицо пожелтело, приобретя оттенок золотой бумаги, он несколько раз открывал и закрывал рот, но так и не смог хоть что-то сказать. Чу Ваньнин также не ожидал, что Мо Жань все-таки расскажет об этом, и в растерянности какое-то время не мог придумать, что теперь делать.

В итоге молчание нарушил не слишком ладивший с Чу Ваньнином Таньлан. Скрестив руки на груди, он спросил:

— Юйхэн, ведь не для того, чтобы вместе отметить твой день рождения, ты послал своего ученика схватить всех нас?

— Нет, не так все! — тут же вклинился Гао Батянь и, указав лапкой на Мо Жаня, пояснил: — Он отхватил… схватил вас, да сдохни, сдохни да, потому что вы — супра-пупра-целовеки мира людей и вас можно обменять на очень хорошие магические вещи для того, чтобы украсить ими эту пасторальную горную резиденцию!

Сюэ Мэн изумленно переспросил:

— Использовать нас для обмена на магические вещи?

Потерев подбородок, Мэй Ханьсюэ прокомментировал услышанное:

— …Тогда неудивительно, что каждый раз, когда сюда попадал кто-то еще, обстановка здесь становилась еще эффектнее. Оказывается, вот оно что.

И только лишь Цзян Си счел это совершенно возмутительным и недопустимым. Гневно тряхнув рукавами, он произнес:

— …Любовь — это и правда болезнь, а все эти любовные ухаживания — ее осложнения! — Снова взглянув на Мо Жаня он бесцеремонно поставил диагноз: — Образцовый наставник Мо, твоя болезнь зашла слишком далеко и, боюсь, уже неизлечима!

Мо Жань лишь улыбнулся и подошел, чтобы взять Чу Ваньнина за руку:

— Уже давно неизлечима.

Не в силах это вынести, Цзян Си с досадой отвернулся и, заложив руки за спину, какое-то время стоял к ним спиной, храня молчание. Краем глаза он заметил обращенный на Чу Ваньнина пристальный, очень смущенный и виноватый взгляд Сюэ Мэна. Похоже, ему было очень неловко от того, что, являясь личным учеником, он не только чуть не пропустил день рождения своего наставника, но и не подготовил для него достойный подарок.

Терпение старика Цзян Си окончательно лопнуло. Он чувствовал, что, так осрамившись перед посторонними, Сюэ Мэн и правда очень сконфужен. Снова устраивать скандал было как-то неудобно, тем более, что он ничего не мог сделать с Сюэ Мэном. Помолчав немного, Цзян Си все еще довольно сердито сказал:

— Ладно, забудем. Это всего лишь девяносто миллионов золотом.

Мо Жань: — ???

Сюэ Мэн: — ???

— Платить не надо, все равно этого не хватит даже обувь почистить[5].

[5] 擦鞋 cā xié «чистить обувь» — обр. в знач.: подлизываться, подхалимничать, угождать.

Мэй Ханьсюэ: — …

Чу Ваньнин: — …

Сюэ Мэн не выдержал:

— Насколько грязной должна быть твоя обувь?

Цзян Си резко обернулся. Его глаза метали молнии, когда с ледяным сарказмом он ответил:

— Если глава Сюэ не заговорит, никто не сочтет его немым[6].

[6] 哑巴 yǎba — немой; тупой: об умственно неполноценном, который не может говорить.

— Ты!..

В разгар этой суеты выяснилась предыстория всего этого фарса, а также немногим попавшим в эту переделку стала известна дата дня рождения Чу Ваньнина. И хотя в конечном итоге все пообещали, что больше никому не расскажут о том, в какой день у уважаемого Бессмертного Бэйдоу день рождения, однако, раз уж сегодня все здесь собрались, естественно, было решено, что они останутся вместе отпраздновать это знаменательное событие.

Как заметил Сюаньцзи: похоже, эта встреча была предопределена судьбой.

Увидев воцарившуюся среди людей гармонию, Гао Батянь решил, что блестяще справился с заданием, порученным ему жителями деревни Няньгао, и радостно двинулся к ним, чтобы присоединиться к общему веселью. Но неожиданно Сюэ Мэн оглянулся и уставился на него в упор:

— Мо Жань, это и есть тот мелкий демон, которого, как ты рассказывал раньше, вы ловилили на заднем склоне горы Хоу?

— Да, — с улыбкой ответил Мо Жань.

Коснувшись подбородка, Сюэ Мэн, хорошенько все взвесив, осторожно продолжил:

— Это на самом деле сладкий новогодний рисовый пирог с глазированным османтусом?

Гао Батянь гордо помахал хвостиком с голубовато-синим огоньком на кончике:

— Я! Я-я, да сдохни, в нашей деревне самый красивый мудец[7]!

— Как удачно, а я — самый красивый молодец[7] мира совершенствования.

[7] От переводчиков: Гао Батянь говорит 崽 cài — сын, детеныш какого то животного, но подразумевает: 才 cái — талантливый человек; мудрец; Сюэ Мэн же имеет в виду только первое.

— Тогда давай будем дружить, — предложил Гао Батянь.

— Тогда давай я испеку тебя и съем, — предложил Сюэ Мэн.

Человек и нечисть произнесли эти слова одновременно. Гао Батянь на миг замер, маленькие лапки быстро отступили на пару шагов назад. После секундной заминки маленький демон развернулся и бросился наутек:

— Сюэ Мэн не-да-сдохни-целовек! Спасите! Этот заклинатель хуже нечисти! Ой! Ой!! А-а-а-а-а!!!

Сюэ Мэн рассмеялся, в целом вполне довольный своей местью за то, что его поймали и привязали к крестовине, словно огородное пугало.

Этой тихой ночью в Шкатулке Исполнения Всех Желаний собралось не так уж и много, но и совсем не мало старых знакомых. Нельзя сказать, что все они были задушевными друзьями Чу Ваньнина, однако, как и сказал Сюаньцзи, вероятно, это было своего рода судьбой.

Если уж на то пошло, все, кто пришел, после всей этой суеты даже не чувствовали усталости. В скрытом от мира райском уголке они могут приготовить легкий ночной ужин, зажечь огонь в камине и сесть за круглый стол, чтобы вместе весело отпраздновать и распить вино под прекрасною луной[8].

[8] Отсылка к стихотворению Лу Ю (У Гуань или Фан Вэн)(1125-1210), поэта династии Южная Сун.

Рыба была выловлена из золотого пруда. Над рисовым полем эоловый ветер рассеивал вечернюю дымку. Похожая на жемчуг промытая кукуруза томилась в котле. Сладкий аромат еды плыл над полями.

Мо Жань разжег пылающий огонь на кухне и принялся за готовку, аккуратно и быстро обжаривая ингредиенты на раскаленной сковороде. Когда он приподнял сковороду, чтобы встряхнуть ее содержимое, пламя взвилось над очагом, выхватив из тьмы его красивое лицо.

Обернувшись, он заметил, что снаружи Ваньнин разговаривает о чем-то с Сюэ Мэном, Сюаньцзи и Таньлан помогают нечисти собирать свежие фрукты, Цзян Си прогуливается по полям в ожидании трапезы, а Мэй Ханьсюэ развлекается с маленькими демонами, играющими на цитрах среди цветов, обучая их мелодиям Куньлуня.

Настроение Мо Жаня сразу улучшилось.

Несмотря на то, что он хотел владеть всем Чу Ваньнином и тем, что связано с ним, единолично и без остатка, его Учитель был таким хорошим, что он хотел дать ему возможность почувствовать немного больше внимания со стороны других людей, а также был не против, если несколько друзей составят им компанию. Вчера, можно сказать, по ошибке, это его сокровенное желание исполнилось.

В Шкатулке Исполнения Всех Желаний, где окунь жирный и сочный, а цветы персика падают в вешние воды, Мо Жань перебирал и раскладывал на столе белые и нежные молодые побеги бамбука, тонко нарезал их и вместе с папоротником-орляком бросал в кипящий на медленном огне котелок с кипятком. Когда он терпеливо чистил свежих креветок и рыбу, за его спиной поднялась и опустилась бамбуковая занавеска, впуская Чу Ваньнина.

— Учитель, подожди еще немного, скоро все будет готово.

— Не спеши, я пока отнесу во двор арбуз и фрукты.

— Хорошо, — с улыбкой ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин пошел в угол кухни, чтобы наполнить большую бамбуковую корзину свежими и сладкими фруктами. Именно там он и обнаружил запечатанный фарфоровый горшок. Сверху на печать была наклеена бумажка, на которой размашисто, но достаточно компактно было выведено «С Днем Рождения».

Он снял этикетку, посмотрел на мазки кисти, которые, очевидно, были оставлены личностью Тасянь-Цзюня.

Чу Ваньнин легко снял печать с фарфорового кувшина, но не смог определить, что внутри, и с любопытством спросил:

— А что это?..

Мо Жань подошел поближе и, ахнув, рассмеялся в голос:

— Румяная гусиная грудка в вине из грушевых цветов и правда удалась?

— И что это такое?

— Это блюдо я придумал, когда был в состоянии той другой личности. Приготовление довольно трудоемко и требует времени: сначала гусиное мясо нужно замариновать в солевом растворе, затем, завернув в листья лотоса, томить на пару без приправ, после этого охладить и заморозить, например, в ледяной воде из колодца. Замерзшее мясо положить в горшок, залить вином «Белые Цветы Груши», чтобы дать пропитаться его вкусом и ароматом, — в процессе своего рассказа Мо Жань достал из фарфорового горшка гусиное мясо, и, правда, в нос тут же ударил освежающий и пьянящий аромат вина. — Похоже, он приготовил это сразу, как только попал в Шкатулку Исполнения Всех Желаний. — Мо Жань прикинул на глаз степень промариновоности гусятины и резюмировал: — Все не так уж и плохо.

Пока он говорил, Мо Жань положил жирную и сочную гусиную грудку на разделочную доску из дерева гинкго и, придерживая ее кончиками пальцев, тонко нарезал ножом. Теперь можно было увидеть, что пропитанное грушевым вином и солью жирное и нежное гусиное мясо имеет цвет карминово-алых румян.

Чуть подумав, Мо Жань обратился к Чу Ваньнину:

— Учитель, поищи в шкафчике соус: там должен быть маленький кувшинчик.

Чу Ваньнин посмотрел и действительно обнаружил покрытый желтой глазурью простой глиняный кувшин с наклеенной сверху бумажкой, на которой так же беззастенчиво, и неуклюже было написано несколько слов: «С тобой до конца жизни этот достопочтенный».

Чу Ваньнин покачал головой, но сердце его наполнилось бесконечным умиротворением и нежностью.

Отдав кувшинчик Мо Жаню, он наблюдал, как тот маленькой бамбуковой ложечкой зачерпывает заботливо приготовленный вчера Тасянь-Цзюнем соус к холодным закускам и осторожно выливает его на тонко нарезанные румяные мясные ломтики. Соус растекался по гусятине и, смешиваясь с перебродившим вином, создавал новый, очень густой и удивительно приятный аромат.

— Как ты придумал такое блюдо? — спросил Чу Ваньнин.

— В августе, когда тебя особенно тяготила летняя жара, я наготовил много блюд, но ты не попробовал ни одного кусочка… Помнишь?

Теперь, когда он это сказал, Чу Ваньнин вспомнил, как однажды, в особо хорошем настроении, Тасянь-Цзюню пришло в голову самому приготовить для него еду. В итоге он наварил и нажарил целый стол разных деликатесов, но в тот день Чу Ваньнин особенно страдал от летнего зноя и почти ничего не съел. Хотя тогда Тасянь-Цзюнь ничего не сказал, однако, если припомнить, выглядел он немного расстроенным и разочарованным.

— Наверное, в то время я почувствовал, что не могу даже позаботиться о том, чтобы удовлетворить вкусам своего любимого человека, и это очень опечалило меня. — Мо Жань с улыбкой оглянулся и, подвернув рукава до локтей, продолжил: — Поэтому я думал об этом день и ночь, даже снова устроился работать в ресторан, чтобы украсть пару рецептов мастерства, и в конце концов придумал это блюдо.

Он взглянул на тарелку с румяной гусиной грудинкой в грушевом вине и немного робко, словно предлагая ценный подарок, а также с надеждой на признание, слегка омраченной опасением присвоить себе чужую заслугу, очень осторожно спросил:

— Ваньнину это может понравиться?

Помолчав немного, Чу Ваньнин улыбнулся.

Он спрятал обе записки от вчерашнего Мо Жаня, взял блюдо румяной гусятины с политым густым и насыщенным соусом прозрачным, словно хрусталь, жирком и сочным мясом и направился к дверям из кухни. Перед тем, как выйти, чтобы подать блюдо на стол, он повернул голову к стоящему у кухонной плиты молодому человеку и сказал:

— …Спасибо тебе, Мо Жань.

«Неважно, прошлое это или настоящее, неважно, какая личность и какая часть души — спасибо, что ты все еще жив и рядом.

Спасибо, что подарил мне лучший день рождения в моей жизни.

Прежде у меня был учитель, однако в то время празднование не было искренним. Прежде у тебя была мама, но такая бедная и тяжелая жизнь, что ты не мог поесть досыта.

Теперь все это в прошлом, и я тоже всегда буду помнить день твоего рождения. В этот день того года я еще жил в храме и не знал, что такое мирская жизнь и что в этом мире уже появился человек, который будет любить и оберегать меня и останется со мной до конца жизни.

Но теперь каждый год я буду рядом с тобой.

Отныне и впредь ты и я — вместе».

Пир начался. Нельзя сказать, что он был роскошным, однако вкусить блюда, приготовленные таким мастером, как Мо Жань, — редкая возможность, доступная немногим. Мо Вэйюй и раньше был невероятно талантлив в приготовлении пищи, а уж банкет, приготовленный в честь дня рождения Чу Ваньнина, обещал стать настоящим праздником для гурмана. Даже миндалевидные глаза привыкшего к изысканным яствам Цзян Си немного округлились, когда, попробовав некоторые блюда, он изумленно посмотрел на Мо Жаня, сидевшего на другой стороне стола.

Похоже, глава Цзян всерьез задумался о том, чтобы спросить Мо Жаня, не хочет ли он вернуться в Гуюэе, чтобы работать его личным поваром за пугающе огромную зарплату.

Но все-таки Цзян Си был умным человеком: посмотрев на молодого человека, который не сводил влюбленного взгляда с Чу Ваньнина, он проглотил свое невысказанное предложение. Его даже немного затошнило от отвращения, и про себя он подумал, что остаток своей жизни ему стоит посвятить созданию лекарства, которое сможет полностью вырвать корни человеческой любви в смертном мире.

Любовная привязанность и правда по сути своей слишком нездоровое чувство. Достаточно взглянуть на случай Мо Жаня, и сразу станет понятно, что блестящая карьера этого превосходного повара была отложена на неопределенный срок из-за большой любви.

Лучше не думать об этом. Надо съесть еще несколько кусочков этого невероятно вкусного мяса, ведь в будущем такого случая может и не представиться.

Цзян Си невозмутимо опустил взгляд и изящно, но достаточно стремительно потянулся к гусятине палочками для еды.

В разгар праздничного банкета Сюэ Мэн заметил тускло мерцающие маленькие белые тени, мелькающие в траве. Сначала он подумал, что у него зарябило в глазах, поэтому даже протер их, потом вновь присмотрелся и невольно ахнул…

— Сколько здесь духов новогоднего рисового пирога!

Эта мелкая нечисть двигалась очень быстро: прячась в густой траве за валунами и камнями у межи рисовых полей, они с большим интересом вели «наблюдение за людьми». Однако сами духи не желали, чтобы их как следует рассмотрели, поэтому в сумерках виднелись лишь синие огоньки на кончиках хвостов да слышался тихий скрипящий писк. Только «самый красивый молодец» Гао Батянь, подбоченясь, стоял на ветке высокого дерева, откуда даже Сюэ Мэну его было довольно непросто достать, собираясь переводить деревенский язык нечисти на человеческую речь.

Хотя с человеческим языком у него как раз все было очень печально.

— Бессмертный государь Шэньму, с днем бро-бро-боржения[9]!

[9] От переводчиков: он шепелявит и говорит: сэн сэн сэн цэнь жи то есть «мрачный, мрачный холодный день», а правильно — шэн чэнь жи «день рождения».

Сюэ Мэн вытаращился на него:

— Это ты про «день рождения»?

— Хочу-хочу-хочуть тебя подвязать и жертвенно поправить? Я… я… я отлично постриг целовеческий язык! Говорю много чушьственно и очень удушевно!

Мэй Ханьсюэ засмеялся и потянул за рукав Сюэ Мэна, который все рвался бросить вызов Гао Батяню:

— Ты не понимаешь. Обучиться китайскому языку на самом деле не так уж и просто, не смейся над ним. Он всего лишь миленький новогодний пирожочек.

Сюэ Мэн обернулся и вытаращился на него:

— Есть что сказать — говори, а рукам воли не давай!

В разгар веселья на вершине горы духи из деревни Наньгао запустили фейерверки клана нечисти и усыпанное звездами ночное небо расцвело огненным цветами, медленно опадающими на раскинувшиеся вокруг горы и долины.

В этот момент Сюаньцзи решил, что атмосфера подходящая, и, подняв двумя руками чарку вина, с улыбкой обратился к Чу Ваньнину:

— Юйхэн, с днем рождения!

В первый раз в своей жизни Чу Ваньнин столкнулся с таким вызовом. Не зная что ответить, он замер, а затем неожиданно ответил:

— Взаимно.

Пораженный Сюаньцзи широко распахнул глаза. Ему хотелось рассмеяться, но он заставил себя сдержаться.

— С днем рождения, — следом за ним буркнул Таньлан.

— …Спасибо.

Следом за ними Мэй Ханьсюэ вознамерился рассыпаться в поздравлениях, но Сюэ Мэн тут же оттащил его назад со словами:

— Я — первый, сначала я! Учитель! Желаю счастья, долгих лет жизни и крепкого здоровья, мира, благополучия и радости, а еще желаю… желаю почаще приходить на Пик Сышэн, чтобы увидеться со мной!

— Естественно, я приду. Мо Жань уже давно позаботился о твоем дне рождения, еще за месяц начал к нему готовить…

Прежде чем он успел сказать «подарок», его прервал кашель Мо Жаня.

— …Ничего не готовить, — поправился Чу Ваньнин.

Мо Жань прикрыл лицо ладонью, подумав про себя, что раз уж Учитель совершенно не умеет лгать, то лучше бы вообще ничего не говорил.

Сложив руки в приветственном жесте, Цзян Си также спокойно произнес:

— Образцовый наставник Чу, желаю вечно наслаждаться ниспосланным свыше благословением. Поздравляю.

Сюэ Мэн скривился и, скрестив руки на груди, сказал:

— К чему эти тухлые поздравления? Просто дай денег.

Пока все по очереди произносили вслух свои пожелания и благословения, Чу Ваньнин чувствовал себя немного неловко: он в самом деле не привык к такому и не знал, что говорить и как себя вести, когда тебя поздравляют с днем рождения.

Все-таки никогда раньше он с таким не сталкивался.

В это время под столом Мо Жань незаметно крепко сжал его немного вспотевшую от волнения руку и мысленно улыбнулся: хотя внешне Учитель выглядел очень спокойным и холодным, но на самом деле кончики его пальцев слегка дрожали.

Мо Жань сильнее сжал руку Чу Ваньнина и переплел их десять пальцев, передавая через это прикосновение всю свою нежность и постепенно успокаивая волнение Чу Ваньнина.

Посреди колышущегося на ветру пшеничного поля под мириадами звезд, дождем из парящих в воздухе лепестков и потрясающе прекрасными огненными цветами фейерверка Мо Жань посмотрел на него и очень серьезно сказал:

— Ваньнин…

— …

Мо Жань улыбнулся, в его фиолетово-черных глазах отражалась глубокая любовь, что, словно вино, созревала на протяжении двух жизней, и вот в сиянии Млечного Пути она показалась с утренней росой.

— Я желаю тебе… счастья в день рождения и благополучия на всю оставшуюся жизнь.

Тридцать тяжелых лет и два смертных мира переплелись.

В слепящем море огней ярко сияющие глаза Мо Жаня немного увлажнились. На его лице были сердечность образцового наставника Мо и одержимость Тасянь-Цзюня, а также мягкая покорность того юноши, что в самом начале их общего пути стоял перед Пагодой Тунтянь.

Они прошли две жизни и наконец пришли в эту пасторальную сказочную страну, чтобы преклонить голову на подушку у вод Цзяннани[10].

[10] 枕水江南 zhěn shuǐ jiāngnán «положить голову на подушку у вод Цзяннани» — метафора для описания прекрасных водных пейзажей и культурного наследия водных городов на юге от реки Янцзы, впервые использованная поэтом Лу Синем.

В сумерках на горе Наньпин был слышен вечерний звон храмовых колоколов. Две жизни сплелись и вместе прошли через все бедствия и невзгоды, но их судьбы по-прежнему глубоко связаны и неразлучны.

Вместе они наконец обрели мир.

«К сожалению, государь моего сердца, я встретил тебя слишком поздно, но я буду охранять твой покой до конца жизни».

Мо Жань знал, что эти слова: «Счастья в день рождения и благополучия на всю оставшуюся жизнь», — он будет говорить Чу Ваньнину до конца их дней.

Пока волосы не станут белыми как снег и брови не покроются морозным инеем.

И он будет поддерживать свой живой огонь. Будет следить за ним и будет охранять его.

Возможно, они не самые лучшие, не самые красивые, не самые богатые, не самые выдающиеся, могущественные и широко мыслящие люди в этом мире, но для Мо Жаня Чу Ваньнин не имеет себе равных.

То же самое относится и к Чу Ваньнину. Независимо от того, какая часть Мо Жаня, какая личность или жизнь, нет смысла спорить: эти души прошли с ним взлеты и падения двух жизней, и это его возлюбленный, который был изранен и разбит, защищая его. Он всегда будет глубоко любить его, освещать его путь, болеть за него душой и баловать его.

Всю жизнь.

«Я отдал все, что у меня есть, и я отдам все, что у меня будет… чтобы любить тебя».

Конец 5 экстры «Снискание благосклонности»

перевод: Feniks_Zadira, Lapsa1

Страница книги Хаски и его Учитель Белый Кот в интернете

Table of Contents

Книга 1 - Разные пути

Глава 1 - Этот достопочтенный умер

Глава 2 - Этот достопочтенный жив

Глава 3 - Шигэ этого достопочтенного

Глава 4 - Кузен этого достопочтенного

Глава 5 - Этот достопочтенный не воровал

Глава 6 – Шисюн этого достопочтенного

Глава 7 - Этот ученик любит вонтоны

Глава 8 - Этот достопочтенный получил наказание

Глава 9 - Этот достопочтенный не драматург

Глава 10 - Этот достопочтенный - юнец

Глава 11 - Этот достопочтенный хочет, чтобы его семья была счастлива

Глава 12 - Этот достопочтенный поцеловал не того человека… Охренеть!..

Глава 13 - Невеста этого достопочтенного

Глава 14 - Этот достопочтенный женился

Глава 15 - Этот достопочтенный впервые видит такую брачную ночь

Глава 16 - Этот достопочтенный в шоке

Глава 17 - Учитель этого достопочтенного был ранен

Глава 18 - Однажды этот достопочтенный умолял тебя

Глава 19 - Этот достопочтенный расскажет вам историю

Глава 20 - Этот достопочтенный расскажет вам продолжение истории

Глава 21 - Этот достопочтенный расскажет вам завершение истории

Глава 22 - Учитель этого достопочтенного в ярости

Глава 23 - Этот достопочтенный не в силах его удержать

Глава 24 - Этот достопочтенный объявляет холодную войну

Глава 25 - Этот достопочтенный ненавидит его!

Глава 26 - Когда этот достопочтенный впервые увидел Вас

Глава 27 - Этот достопочтенный сделает миску лапши для тебя

Глава 28 - Сердце этого достопочтенного в некотором смятении

Глава 29 - Этот достопочтенный не желает твоей смерти 18+

Глава 30 - Этот достопочтенный не хочет есть тофу

Глава 31 - Дядя этого достопочтенного

Глава 32 - Это же ничего, если этот достопочтенный позаботится о тебе?

Глава 33 - Этот достопочтенный собирается найти оружие 18+

Глава 34 - Этот достопочтенный впал в немилость

Глава 35 - Этот достопочтенный поскользнулся 18+

Глава 36 - Этот достопочтенный, вероятно, сошел с ума 18+

Глава 37 - Этот достопочтенный увидел Великого Бога

Глава 38 - Этот достопочтенный на двадцать тысяч лье под водой

Глава 39 - Новое оружие этого достопочтенного

Глава 40 - «Какого Черта» этого достопочтенного

Глава 41 - Этот достопочтенный снова поцеловал не того… 18+

Глава 42 - Этот достопочтенный в некотором замешательстве

Глава 43 - Этот достопочтенный чуть не стал жертвой?

Глава 44 - Этот достопочтенный не хочет быть у тебя в долгу

Глава 45 - Этот достопочтенный знал, что Ты придешь

Глава 46 - Этот достопочтенный проснулся

Глава 47 - Этот достопочтенный чувствует, что что-то не так

Глава 48 - Старый дракон этого достопочтенного

Глава 49 - Учитель этого достопочтенного всегда немного безумен 18+

Глава 50 - Ты нравишься этому достопочтенному

Глава 51 - Учитель этого достопочтенного… Бац! Хахаха

Глава 52 - Этот достопочтенный даже не появился на сцене

Глава 53 - Двоюродный брат этого достопочтенного, похоже, дебил

Глава 54 - Этот достопочтенный пытается отвоевать десерт

Глава 55 - Этот достопочтенный чувствует беспокойство

Глава 56 - Этот достопочтенный лепит пельмени

Глава 57 - Этот достопочтенный снова слушает, как вы играете на гуцине 18+

Глава 58 - Этот достопочтенный, кажется, немного запутался

Глава 59 - Этот достопочтенный был вынужден немного повзрослеть

Глава 60 - Этот достопочтенный откроет вам тайну

Глава 61 - Неужели этот достопочтенный хороший человек?

Глава 62 - Этот достопочтенный отправляется в древний город Линьань

Глава 63 - Кого же увидел этот достопочтенный?!

Глава 64 - Этот достопочтенный хочет рассказать сказку младшему брату

Глава 65 - Этот достопочтенный рассказывает неприятную историю о жареной курице

Глава 66 - Этот достопочтенный впервые видит раскол неба

Глава 67 - Сердце этого достопочтенного скорбит 18+

Глава 68 - Этот достопочтенный исполнен сожалений 18+

Глава 69 - Этот достопочтенный следует твоим наставлениям… Ничего себе!

Глава 70 - Возвращение этого достопочтенного

Глава 71 - Этот достопочтенный несправедливо обвинен

Глава 72 - Куриный суп этого достопочтенного

Глава 73 - Этот достопочтенный смущен (сбит с толку и все)

Глава 74 - Этот достопочтенный виноват

Глава 75 - Этот достопочтенный невежественный и непослушный

Глава 76 - Этот достопочтенный снова узрел этого мерзавца

Глава 77 - Этот достопочтенный очень смущен

Глава 78 - Учителю этого достопочтенного приснился кошмар

Глава 79 - Учитель этого достопочтенного настоящий король драмы!

Глава 80 - Бывшая супруга этого достопочтенного… пожаловала

Глава 81 - Бугуй этого достопочтенного!

Глава 82 - Этот достопочтенный не может поверить!

Глава 83 - Этот достопочтенный хочет тебя

Глава 84 - Этот достопочтенный тайком поцеловал тебя, но ты не узнаешь об этом

Глава 85 - Разве этого достопочтенного можно прогнать всего за полторы тысячи золотых?

Глава 86 - Бывшая жена этого достопочтенного непростая мишень

Глава 87 - Этот достопочтенный не хочет, чтобы ты брал новых учеников

Глава 88 - Этот достопочтенный столкнулся со вторым перерожденным

Глава 89 - Чем занимался этот достопочтенный в его лучшие годы 18+

Глава 90 - Этот достопочтенный безупречен в толковании идиом

Глава 91 - Учитель этого достопочтенного божественно гениален

Глава 92 - Этот достопочтенный снова возвращается в Цайде

Глава 93 - Кто посмеет тронуть учителя этого достопочтенного?! 18+

Глава 94 - Этот достопочтенный вновь увидел трещину в небесах

Глава 95 - Бедствие из прошлой жизни этого достопочтенного

Глава 96 - Этот достопочтенный возненавидел в этой жизни

Глава 97 - Этот достопочтенный…

Глава 97.5 - Введение от автора

Глава 98 - Учитель, пожалуйста, позаботься обо мне

Глава 99 - Третье оружие Учителя

Глава 100 - Последнее слово Учителя

Глава 101 - Учитель — последний в мире огонь в моих руках

Глава 102 - Учитель Учителя

Глава 103 - Учитель, я иду искать тебя

Глава 104 - Пельмешки Учителя

Глава 105 - Телесная душа Учителя

Глава 106 - С чего начать поиски Учителя?

Глава 107 - Портрет Учителя

Глава 108 - Земная душа Учителя

Глава 109 - Вторая земная душа учителя

Глава 110 - Прошлое щенка, о котором не знал Учитель этого достопочтенного

Глава 111 - Учитель подобен мечу, Государь подобен воде 18+

Глава 112 - Оскорбление Учителя недопустимо

Глава 113 - Учитель в заточении

Глава 114 - Соглашайтесь, Учитель

Глава 115 - Учитель уже женат

Глава 116 - Учитель встречает Жун Цзю

Глава 117 - Учитель велел мне выметаться

Глава 118 - Иногда Учитель тоже может быть обманут

Глава 119 - Четыре души Учителя собираются вместе

Глава 120 - Учитель в уединении

Глава 121 - Учитель действительно образцовый наставник

Глава 122 - Отражение Учителя

Глава 123 - Учитель появляется в моих снах, светлый облик его я храню в своей памяти

Глава 124 - Учитель вернулся к жизни

Глава 125 - Учителю не нужно искать спутника жизни

Глава 126 - Учитель, подожди меня еще одну главу!

Глава 127 - Учитель, осторожно, здесь скользкий пол!

Глава 128 - Учитель, не перепутайте одежду

Глава 129 - Учитель, вы довольны тем, что видите?

Глава 130 - Учитель, прошло пять лет, прежде чем я снова увидел вас

Глава 131 - Учитель читает 18+

Глава 132 - Учитель и Ши Мэй 18+

Глава 133 - Учитель лучший в укрощении порочных желаний 18+

Глава 134 - Учитель сможет все это съесть

Глава 135 - Учитель украдкой учится

Глава 136 - Учитель, расслабьтесь немного 18+

Глава 137 - Учитель и я остановились на ночлег вдали от дома 18+

Глава 138 - Боюсь, Учитель хочет задразнить меня до смерти

Глава 139 - Учитель, сладких снов

Глава 140 - Учитель, поверни 18+

Глава 141 - Учитель, не надо раздеваться!

Глава 142 - Учитель, это просто пытка

Глава 143 - Оказывается, Учитель недосягаемый лунный свет, что со мной от новолуния до полнолуния, киноварная родинка и кровь моего сердца, мой рок и моя судьба[1]

Глава 144 - Учитель, я люблю вас

Глава 145 - Учитель получил сотрапезника

Глава 146 - Учитель, то, что она хочет замуж, на самом деле не имеет ко мне никакого отношения!

Глава 147 - Учитель, мне есть, что сказать

Глава 148 - Учитель прирожденный провокатор

Глава 149 - Учитель, я не могу встать

Глава 150 - Учитель и я меняемся комнатами

Глава 151 - Учитель, я просто хочу тебя 18+

Глава 152 - Учитель, смотрите! Это же Мэй Ханьсюэ!

Глава 153 - Больше всех Учитель ненавидит этого главу

Глава 154 - Учитель, я схожу навестить Е Ванси

Глава 155 - Учитель дрожит не от страха

Глава 156 - Учитель хорош в верховой езде

Глава 157 - Учитель, в ту первую брачную ночь на самом деле я...

Глава 158 - Учитель пьет свадебное вино

Глава 159 - Учитель, больше всего я боюсь Тяньвэнь

Глава 160 - Учитель, вы еще помните ту технику по изменению голоса, с которой мы столкнулись когда-то на постоялом дворе?

Глава 161 - Учитель, давайте вместе полетим

Глава 162 - Я буду сражаться вместе с Учителем

Глава 163 - Учитель и Бугуй

Глава 164 - Учитель убил своего ученика 18+

Глава 165 - Учитель, это он!

Глава 166 - Уважаемая Учителем госпожа Жун

Глава 167 - Учитель, я не хочу, чтобы вас снова бранили 18+

Глава 168 - Учитель, этот некто — оживший покойник

Глава 169 - Учитель, это первая запретная техника

Глава 170 - Учитель, не нужно смотреть, это слишком грязно 18+

Глава 171 - Учитель, Духовная школа Жуфэн уничтожена

Глава 172 - Учитель не ест детей

Глава 173 - Учитель, кто-то хочет прогнать нас

Глава 174 - Парчовый мешочек Учителя

Глава 175 - Учитель, я тебе нравлюсь?

Глава 176 - Учитель, купите меня!

Глава 177 - Учитель притворяется спящим

Глава 178 - Учитель продает цветы

Глава 179 - Ваньнин

Глава 180 - Учитель, почему я подвел тебя?

Глава 181 - Воспоминания Учителя

Глава 182 - Маленький Светоносный дракон Учителя

Глава 183 - Учитель, я бросил есть острое

Глава 184 - Учитель, я заставил тебя слишком долго ждать

Глава 185 - Учитель пойман с поличным на тайном свидании 18+

Глава 186 - Учитель, мы смогли одурачить Сюэ Мэна! Ха-ха-ха!

Глава 187 - Учитель, ты мой фонарь

Глава 188 - Учитель, я на самом деле очень люблю тебя 18+

Глава 189 - Учитель, ты правда очень милый 18+

Глава 190 - Учитель снова в уединении

Глава 191 - Учитель, я и Сюэ Мэн…

Глава 192 - Учитель дал мне жизнь

Глава 193 - Учитель, ты женился на мне?

Глава 194 - Учитель, разве я не твоя любимая зажигательная сестричка Жань

Глава 195 - Учитель самый крутой

Глава 196 - Учитель, ты хочешь искупаться 18+

Глава 197 - Учитель не лис-искуситель

Глава 198 - Учитель отправляется на гору Хуан

Глава 199 - Первый ученик Учителя

Глава 200 - Учитель, гора Хуан открыта

Глава 201 - Учитель, как я могу унизить тебя?

Глава 202 - Учитель впервые встретился с демоном

Глава 203 - Учитель по ошибке отпустил демона

Глава 204 - Учитель защитил меня

Глава 205 - Учитель, надвигается страшное бедствие

Глава 206 - Учитель, в конце концов, кто я такой?

Глава 207 - Учитель, я хочу тебе кое-что рассказать

Глава 208 - Учитель, ты уверен, что хочешь, чтобы я спрятался под кроватью? 18+

Глава 209 - Учитель возбужден? 18+

Глава 210 - Учитель может подарить платок только мне

Глава 211 - Учитель поднимается на гору Цзяо

Глава 212 - Гора Цзяо. Первый глава

Глава 213 - Гора Цзяо. Битва не на жизнь, а на смерть

Глава 214 - Гора Цзяо. Раздробленное духовное ядро

Глава 215 - Гора Цзяо. Оскверненное бренное тело предано огню

Глава 216 - Гора Цзяо. Падение до положения слуги

Глава 217 - Гора Цзяо. Внутри кошмара

Глава 218 - Гора Цзяо. Возвращение государя

Глава 219 - Гора Цзяо. Не покидай меня

Глава 220 - Гора Цзяо. Встанем плечом к плечу

Глава 221 - Гора Цзяо. Переплетенные пальцы

Глава 222 - Гора Цзяо. Бунт встревоженной души

Глава 223 - Гора Цзяо. «Свободное скитание»

Глава 224 - Гора Цзяо. Слово человека чести

Глава 225 - Гора Цзяо. Смех безумца

Глава 226 - Гора Цзяо. Навечно незабвенный

Глава 227 - Гора Цзяо. Поговорим о прежних временах

Глава 228 - Гора Цзяо. Все пошло прахом

Глава 229 - Гора Цзяо. Отныне все запутанно и грязно

Глава 230 - Гора Цзяо. Юношеские годы

Глава 231 - Гора Цзяо. Противостояние в ордене целителей 18+

Глава 232 - Гора Цзяо. Ослепление

Глава 233 - Этот достопочтенный намеревается сейчас же сменить название главы! Самодур!

Глава 234 - Гора Цзяо. Возвращение Императора

Глава 235 - Гора Цзяо. Безвыходное положение

Глава 236 - Гора Лунсюэ. Уход из жизни старого монаха

Глава 237 - Гора Лунсюэ. Священное дерево Шэньму

Глава 238 - Гора Лунсюэ. Без души

Глава 239 - Гора Лунсюэ. Обретение души

Глава 240 - Гора Лунсюэ. Стать человеком

Глава 241 - Гора Лунсюэ. Правда 18+

Глава 242 - Гора Лунсюэ. Императорская наложница Чу 18+

Глава 243 - Гора Лунсюэ. В-третьих 18+

Глава 244 - Гора Лунсюэ. Сброшенная змеиная шкура

Глава 245 - Гора Лунсюэ. Соперник в любви

Глава 246 - Гора Лунсюэ. Связанный

Глава 247 - Гора Лунсюэ. Письма

Глава 248 - Гора Лунсюэ. Предано забвению

Глава 249 - Гора Лунсюэ. Истина

Глава 250 - Гора Лунсюэ. Одержимость 18+

Глава 251 - Гора Лунсюэ. Возвращение

Глава 252 - Гора Лунсюэ. Расколотая душа

Глава 253 - Гора Лунсюэ. Мерзавец

Глава 254 - Гора Лунсюэ. Скучал по тебе

Глава 255 - Гора Лунсюэ. Признание вины

Глава 256 - Цитадель Тяньинь. По волнам прошлого

Глава 257 - Цитадель Тяньинь. Две феи из Линьцзяна

Глава 258 - Цитадель Тяньинь. Мягкость с железным характером

Глава 259 - Цитадель Тяньинь. Одна одежда на двоих

Глава 260 - Цитадель Тяньинь. Рожденные в горниле

Глава 261 - Цитадель Тяньинь. Грязное клеймо преступника

Глава 262 - Цитадель Тяньинь. Последний акт этой драмы 18+

Глава 263 - Цитадель Тяньинь. Повторение былого

Глава 264 - Цитадель Тяньинь. Божество подобное ему

Глава 265 - Цитадель Тяньинь. Пара Ши Мэев

Глава 266 - Цитадель Тяньинь. Чтобы согреть тебя

Глава 267 - Цитадель Тяньинь. Золотой дракон обвивает колонну

Глава 268 - Цитадель Тяньинь. Возвращение в Ушань 18+

Глава 269 - Цитадель Тяньинь. Нам не следует расставаться

Глава 270 - Цитадель Тяньинь. Заслуженная кара и приговор

Глава 271 - Цитадель Тяньинь. Финальный допрос

Глава 272 - Цитадель Тяньинь. Страшна людская молва

Глава 273 - Цитадель Тяньинь. Разными дорогами

Глава 274 - Цитадель Тяньинь. На волоске 18+

Глава 275 - Цитадель Тяньинь. Верность разбитая вдребезги

Глава 276 - Цитадель Тяньинь. Я пожертвую собой ради тебя

Глава 277 - Цитадель Тяньинь. Всеми покинутый этот достопочтенный

Глава 278 - Пик Сышэн. Никогда не подводил Вас

Глава 279 - Пик Сышэн. Остаток жизни вверяю снежной ночи

Глава 280 - Пик Сышэн. Пересуды о добре и зле

Глава 281 - Пик Сышэн. Я хочу сделать больше добра

Глава 282 - Пик Сышэн. Волк-одиночка в безвыходном положении

Глава 283 - Пик Сышэн. Пламя войны наконец-то вспыхнуло

Глава 284 - Пик Сышэн. Мой сын — самое дорогое

Глава 285 - Пик Сышэн. Феникс спалил небо и солнце

Глава 286 - Пик Сышэн. Мужчина эмоционально холодный и мужчина глубоко чувствующий

Глава 287 - Пик Сышэн. Трудно сбежать от судьбы

Глава 288 - Пик Сышэн. Образцовый наставник и Император

Глава 289 - Пик Сышэн. Словно призрак навещаю старых друзей

Глава 290 - Пик Сышэн. Рождение двух цветков зимней сливы на одном стебле

Глава 291 - Пик Сышэн. Два мира наконец сплелись

Глава 292 - Пик Сышэн. Ваше сердце глубоко, как море

Глава 293 - Пик Сышэн. Глубокая обида Императора

Глава 294 - Пик Сышэн. Cвязаны ночной бурей

Глава 295 - Пик Сышэн. Трудное возвращение на родину дорогой мученичества

Глава 296 - Пик Сышэн. Совсем как в тех снах о прошлом

Глава 297 - Пик Сышэн. Прекрасные костяные бабочки

Глава 298 - Пик Сышэн. Человек предполагает, а Небеса ведут счет

Глава 299 - Пик Сышэн. Всю жизнь, не останавливаясь

Глава 300 - Пик Сышэн. Ваше сердце подобно моему

Глава 301 - Пик Сышэн. История повторяется вновь

Глава 302 - Пик Сышэн. Разбитая душа Дворца Ушань

Глава 303 - Пик Сышэн. Сюэ Мэн из прошлой жизни

Глава 304 - Пик Сышэн. Их прошлая жизнь

Глава 305 - Пик Сышэн. Божественное тело жертвует собой ради темного пути

Глава 306 - Пик Сышэн. К сожалению, я полукровка

Глава 307 - Пик Сышэн. Сумерки летучей мыши

Глава 308 - Пик Сышэн. Совместными усилиями бороться с Великим Потопом

Глава 309 - Пик Сышэн. Мо Жань не уходил

Глава 310 - Пик Сышэн. Финальная фишка маджонга

Глава 311 - Большой финал

Глава 312 - Экстра 1. Возвращаясь домой к садам и полям

Глава 313 - Экстра 2. Единственная возможность (теперь превратилась в пародию). Часть 1

Глава 314 - Экстра 2. Единственная возможность (теперь превратилась в пародию). Часть 2

Глава 315 - Экстра 2. Единственная возможность. Часть 3

Глава 316 - Экстра 2. Единственная возможность. Часть 4

Глава 317 - Экстра 2. Единственная возможность. Часть 5

Глава 318 - Экстра 2. Единственная возможность. Часть 6

Глава 319 - Экстра 3. Кто трогал сладости Сюэ Мэнмэна (формат: сообщения на форуме). Часть 1

Глава 320 - Экстра 3. Кто трогал сладости Сюэ Мэнмэна. Часть 2

Глава 321 - Экстра 3. Кто трогал сладости Сюэ Мэнмэна. Часть 3

Глава 322 - Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной средних

Глава 323 - Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной...

Глава 324 - Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной...

Глава 325 - Экстра 4.1. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с загадочной состоятельной женщиной...

Глава 326 - Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой...

Глава 327 - Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой...

Глава 328 - Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой...

Глава 329 - Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой...

Глава 330 - Экстра 4.2. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с оступившейся в жизни молодой...

Глава 331 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой Часть1

Глава 332 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 2

Глава 333 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 3

Глава 334 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 4

Глава 335 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 5

Глава 336 - Экстра 4.3. Как Сюэ Мэн ходил на свидание вслепую с прелестной чайной сестричкой. Часть 6

Глава 337 - Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Вперед, Цзян Си!

Глава 338 - Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Цзян Си падает в грязь лицом

Глава 339 - Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Вперед, Ваньнин!

Глава 340 - Экстра 4.4. Сюэ Мэн, на свидании вслепую. Ваньнин просто великолепен!

Глава 341 - Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Ваньнин падает в грязь лицом...

Глава 342 - Экстра 4.4. Как Сюэ Мэн ходил на свидания вслепую. Великая победа Сюэ Мэна

Глава 343 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 1

Глава 344 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 2

Глава 345 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 3

Глава 346 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 4

Глава 347 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 5

Глава 348 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 6

Глава 349 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 7

Глава 350 - Экстра 5. Снискание благосклонности. Часть 8

О книге